Book: Рождественская надежда



Рождественская надежда

Донна Ванлир

Рождественская надежда

(сборник)

Рождественская надежда

Для Кейт, чья улыбка – доказательство того, что Надежда есть всегда


Благодарности

Хочу выразить глубокую благодарность и признательность…

Трою, за то, что ты всегда выслушиваешь мои идеи и поддерживаешь меня в работе над книгой. Кстати, я по-прежнему уверена: то, что ты вставил в рукопись одно слово, еще не делает тебя соавтором.

Кейт, за то, что ты наполняешь дом своим звонким смехом. Спасибо за солнечную улыбку, за поцелуи, за твою радость, когда ты просыпаешься утром и видишь маму с папой. Без тебя наш дом был бы совсем пустым.

Грейси, заботливой старшей сестренке Кейт. Спасибо за все вечера, когда мы вместе читали, смеялись, пели и валялись в кровати, и за то, что помогаешь мне по хозяйству. Ты моя умница!

Дженнифер Гейтс. Спасибо за готовность выслушать, за мудрые советы и забавные истории о сыне. Джеку невероятно повезло, что ты его мама! Надеюсь, однажды я все-таки напишу все книги, о которых мы говорили.

Эсмонду Хармсуорту. Я очень ценю, что ты находишь время, чтобы прочитать каждую рукопись, поделиться впечатлениями и своими идеями. Спасибо за чудесные истории из твоего детства. Из них выйдет отличная книга!

Дженнифер Эндерлин. Я благодарна за то, что ты в меня веришь, что поддерживаешь меня в издательстве «Сент-Мартин Пресс». Николас и все остальные сотрудники отдела продаж, большое спасибо за вашу работу!

Крису и Тоне Картер (привет, Эли и Коннор!), Чаду и Шерри Картер, Тони и Кэти Дюпре, Дэвиду и Мэрилин Найт и всем прихожанам церкви Орчард за вашу поддержку, дружбу и преданность.

Бет Гроссбард. Вы говорили, что по книге «Рождественское благословение» можно снять отличный фильм, и прилагали усилия, чтобы все получилось. Спасибо! Поскорее бы его увидеть! Вы очень меня поддерживаете! Крейг Андерсон, спасибо за веру в меня и поддержку. Для меня большая честь работать с вами и Бет.

Доктору Энн Кавана-Макхью (из отделения кардиологии детской больницы Вандербилт) за то, что снова поделилась со мной своими знаниями. Вы очень любезны!

Моим племянникам, Патрику и Тайлеру Пейнам, Джошуа Ричмонду, Алисе и Дезмонду Ванлир, которые растут замечательными, добрыми ребятами.

Тоне Картер, Ханне Феннелл и Лорен Уилкокс за то, что вы с такой любовью присматривали за нашими девочками, и Нэнси Таунсенд за помощь в поездках к доктору. Ханна, мы по тебе скучаем. Успехов в колледже!

«Мисс» Роу Клоэт, «мисс» Мэнди Келли и «мисс» Элле Горинг (из частного детского сада в Грассленде) за ваши добрые сердца!

И Бейли, моему верному соратнику, на которого я всегда могу положиться.

Пролог

Канун Рождества, наши дни

Дети – это апостолы Бога, присланные сюда для того, чтобы день за днем проповедовать любовь, надежду и мир.

Джеймс Расселл Лоуэлл

Идет снег. В прогнозе сообщалось, что в канун Рождества осадков не ожидается. Синоптики ошиблись: сегодня с самого утра кружатся мягкие белые хлопья. Похоже, у нас все-таки будет снег на Рождество. Подгребая снежные кучи к обочине дороги, по центру города ползет снегоуборочная машина. Помахав рукой водителю, я выруливаю перед ней на шоссе. Бросаю взгляд в зеркало и вижу, как двухлетняя Мия на заднем сиденье увлеченно играет с куклой Элмо из «Улицы Сезам». Включаю радио, слушаю, как Мел Торме поет «Рождественскую песню». Мия что-то щебечет, обращаясь к Элмо. Она еще не знает, что завтра праздник и уже утром родители возьмут ее на руки и покажут рождественскую елку с горой подарков, приготовленных для нее и сестренки. Я улыбаюсь и делаю звук громче. Пересекая городскую площадь, мы едем мимо трех удивительно красивых елей с большущими разноцветными шарами – зелеными, красными, золотыми – и пышной пурпурной гирляндой. На верхушке каждой елки, переливаясь на солнце, сияет огромная звезда. Я сбрасываю скорость.

Каждый год перед Рождеством эти елки украшала Норма Холт. Ей было чуть за двадцать, когда она взяла на себя эту заботу, еще до того, как стали созываться собрания муниципального совета, так что никто не препятствовал ее инициативе. Годы шли, Норма продолжала привносить сказку в юго-западный уголок городской площади. Я никогда толком с ней не разговаривала. Норма мало с кем общалась, была довольно замкнутой и предпочитала обходиться без помощников. Всякий раз, проезжая мимо, я сигналила ей, и она махала рукой в ответ. Стоило Норме приступить к своей работе – и у меня сразу появлялось ощущение праздника.

В детстве мне казалось, что время перед Рождеством ползет как улитка. Предпраздничные недели тянулись бесконечно, и я все ждала, когда же наступит пора наряжать елку, печь с мамой рождественское печенье и составлять для Санта-Клауса подробный список подарков. Но вот в гостиной ставили елку, снаружи дом украшали разноцветными фонариками, и я сгорала от нетерпения: Рождество уже совсем близко! Примерно за две-три недели до праздника мы с моим братом Ричардом старались не баловаться и переставали капризничать. Очень уж не хотелось угодить в черный список Санта-Клауса – слишком много подарков было на кону. Перед Рождеством весь дом наполнялся радостью и весельем. Вот бы праздник никогда не кончался, думала я. Тогда мне и в голову не приходило, что со временем эти чувства потускнеют, что дни будут лететь так стремительно – оглянуться не успеешь, и что сама я все чаще со вздохом стану приговаривать: «Неужели Рождество? Даже не верится». Я повзрослела, и сказка ушла безвозвратно.

Мия мурлычет песенку, и я выключаю радио, чтобы лучше ее слышать. Она поет «Колокольчики звенят», но кроме самих слов «колокольчики» и «звенят» ничего не разобрать. Мия смешно хватает себя за пяточку, поднимает вверх крохотную ножку и начинает повторять припев. Какая она забавная! Заметив мой взгляд, девочка спрашивает: «Куда мы едем?» Она пытается привстать, чтобы рассмотреть, куда я ее везу. За год малышка успела сменить две приемных семьи. Даже не знаю, сколько раз за семнадцать лет работы в Департаменте по делам семьи и детей тоненькие голоса задавали мне с заднего сиденья подобные вопросы. Сколько раз я отвозила детишек в приемные семьи незадолго до Рождества, потому что их родители попадали в тюрьму или лечились от алкоголизма. И сколько раз везла их обратно к родителям, потому что либо отец выполнил все условия государства и нашел дом и работу, либо мать наконец прошла четырехмесячную программу реабилитации для наркозависимых. Как часто возила я крошечных пассажиров, и они спрашивали, куда мы едем.

Я проезжаю под рекламной растяжкой с надписью «Мир на земле». Не так давно у меня не было мира в собственной душе – что уж обо всей земле говорить. Тогда, казалось, радость ушла навсегда, о счастье сохранились лишь воспоминания, и Рождество не поднимало настроение, а скорее тяготило, потому что надежда меня покинула. Но так было не всегда. Несмотря на все, что на нас обрушилось, мое детство можно назвать счастливым.

Когда мне исполнилось семь, а моему брату Ричарду четыре, от нас ушел отец. Я видела, как мама теряет надежду. Одна с двумя детьми, без жилья и без денег. Она часто сидела за кухонным столом над просроченными счетами, которые не могла оплатить. Ее глаза были полны слез. Бог, если он есть, вероятно, понятия не имел, в каком положении она находилась. А возможно, вообще не подозревал о ее существовании. «Мы будем хранить веру», – твердила мама, повторяя фразу, услышанную в старом фильме. Но увы, в то время я не знала, что такое вера. А как хранить то, о чем не имеешь представления?

В Рождество после ухода отца мама привела нас с Ричардом в церковь. Мы сидели в последнем ряду. «Господь даровал нам Надежду в обличии младенца, – говорил проповедник. – И такая Надежда – величайший дар во всем мире».

Я привставала, пытаясь разглядеть ясли с ребенком. Как младенец может быть в обличии Надежды?

«Дитя научило нас любить и прощать».

Я изо всех сил старалась увидеть того малыша. Разве может ребенок хоть кого-нибудь научить любить и прощать?!

«Кто угодно и что угодно может стать орудием в руках Божьих, – продолжал священник. – Нельзя недооценивать того, кого Он ниспослал нам, кто бы это ни был. Но верить ли в это – решать вам».

Тогда я не понимала, что он имеет в виду, но со временем смысл его слов открылся мне, а позже и моему сыну. Однако годы спустя, когда сын уже вырос, я потеряла веру: мне было слишком больно. И я отошла от Бога.

Я считала, что, когда Господь хочет говорить с нами, Он совершает чудо, которое заставляет нас прозреть и вернуться к Нему. Но я ошибалась: Бог говорит с нами всегда. Просто порой мы Его не слышим. Господь терпелив, Он ждет, когда же мы поверим. А мы не хотим ждать. Требуем, чтобы нас убедили. Чтобы предъявили доказательства, которые можно увидеть и потрогать. Небо, океаны, горы – всего этого недостаточно. Недостаточно нам и того, что наши дети улыбаются и смеются, и тянут к нам ручки. Мы желаем большего. А ведь у нас есть все. Вокруг нас, каждый день. Если бы хоть ненадолго мы остановились, пригляделись и прислушались, то сами пришли бы к Богу и не колебались в своей вере. По крайней мере, некоторые из нас. Такие, как я.

Все, что произошло со мной, может быть близко и вам. Я еще только в начале пути. Возможно, у меня никогда не получится пройти его до конца. Но на нем мне повстречалось немало тех, кто помог все принять, вновь поверить и обрести Надежду. Когда-то я говорила, что надежды не осталось, но теперь знаю: Надежда жива.

Просто мне понадобилось несколько лет, чтобы в этом убедиться.

Глава 1

Годом ранее

Если ты теряешь надежду, ты теряешь и жизненную силу, и мужество – то, что помогает нам продолжать свой путь вопреки всему. И сегодня у меня все еще есть мечта.

Мартин Лютер Кинг

Я проснулась внезапно, как от толчка. Меня разбудил долетевший из окна шум от проезжающей мимо снегоуборочной машины. Семнадцатого декабря повалил снег. Прошло уже четыре дня, а снегопад все не кончался. Дворники сбивались с ног, расчищая дороги. Я посмотрела на часы: половина четвертого. Вряд ли мне удастся опять уснуть. Раньше я спокойно спала всю ночь, но четыре года назад все изменилось. С тех пор я часто просыпаюсь в три или четыре утра и больше уже не сплю.

Я закинула руку за голову и постаралась задремать. Услышала, как Марк, мой муж, прошел по коридору в ванную и включил душ. В половине пятого он уедет. Наша собака Лапа уткнулась носом в щелку под дверью. Ей не терпелось выбежать из комнаты к Марку, но я чувствовала себя слишком уставшей, чтобы встать и выпустить ее. Лапа еще несколько минут постояла перед дверью, а потом вернулась на свою подстилку в углу. В четыре часа Марк спустился на кухню. Достал бейгл, налил кофе в термокружку и уехал. Не заглянул в спальню, чтобы посмотреть, проснулась ли я, не оставил мне записки. Как всегда. Я знала его график: муж вернется только завтра утром, после полета. Уже давно он уходит в один и тот же ночной рейс.

В половине шестого, когда я встала, кухня сияла чистотой. Ни крошек от бейгла, ни испачканного в плавленом сыре ножа. Мне это нравится. Если бы не мокрое полотенце в ванной, я бы даже не заметила, что Марк ночевал дома.

Я зашла в душ и подставила лицо под струи воды. До Рождества всего четыре дня. Я закрыла лицо ладонями, и вода потекла по рукам. Ну почему праздники тянутся так медленно? Я покачала головой и начала мыть волосы. Сегодня я работаю, а потом – целых десять выходных. Что мне делать все это время? Я побрызгала на стены душевой кабинки чистящим средством, смахнула со стеклянной двери капли воды и стала вытираться.

В половине седьмого была уже одета и готова к выходу. Зазвонил телефон, и я вздохнула, прекрасно понимая, кто это.

– Алло.

– Доброе утро, – откликнулась мама.

– Мам, почему ты звонишь так рано?

– Ты ведь уже встала.

– А вдруг я еще сплю?

– Правда спишь?

– Нет.

– Вот видишь.

Бесполезно. Мама звонит ни свет ни заря по крайней мере три-четыре раза в неделю. Много лет я пыталась отучить ее от этого. Тщетно.

– Мы с Мириам едем сегодня за подарками на Рождество. Что купить тебе и Марку?

Слушая маму вполуха, я просматривала почту на компьютере.

– Что-то для дома?

– Мам, ничего не надо.

– Ничего? Но, может, чего-то хочется! Что-нибудь для души?

Каждый год она старалась угадать с подарком!

– Спасибо, у нас все есть.

Секунду помолчав, мама снова защебетала:

– Ну хорошо, если что-то надумаешь, звони. Я и завтра буду ходить по магазинам, и в другие дни, так что мне несложно. Ты просто скажи и…

Прервав ее, я пообещала, что позвоню после работы, и положила трубку.

Когда отец уходил, он сказал маме, что сбегает за газетой, но так и не вернулся. Мама даже не подозревала о его пристрастии к азартным играм. Он ушел в самый последний момент, перед тем, как всплыла вся правда. Полиция объявилась у нас прежде, чем мама успела заявить об исчезновении мужа. Выяснилось, что отец присвоил несколько тысяч долларов, принадлежавших компании, где он работал. Полицейские намеревались изъять деньги и посадить его в тюрьму. А если его не окажется дома – задержать и допросить жену, или, как выразилась мама, всю душу из нее вытрясти. Вряд ли в полиции поверили, что она действительно не знает, где отец, но все ее же отпустили.

Нас выселили из дома, забрали все вещи и машину, купленную в кредит. Три дня мы прожили в мотеле, потом деньги совсем закончились. Раньше мы редко ходили в церковь. Когда же нас выгнали из мотеля, мама собрала одежду в пакет, зажала его под мышкой и, велев мне и Ричарду взяться за руки, повела нас по улице. Через какое-то время Ричард захныкал, что устал. Мама подхватила его и притянула меня к себе.

– Не отставай, – попросила она, стараясь удержать и Ричарда, и пакет.

Брат все время спрашивал:

– Куда мы идем?

А я молчала. Что-то мне подсказывало: сейчас не нужно ничего говорить.

– Идем к хорошим людям, – объяснила мама.

Мы шли по городу. В отдалении показалась церковь. Мама перехватила Ричарда другой рукой, вручив мне пакет.

– Слишком тяжелый, – сказала я и немедленно пожалела о своих словах: мама отобрала у меня пакет и взвалила на себя.

Когда мы ступили на дорожку, ведущую к входу в церковь, она поставила Ричарда на ноги и оправила на нем одежду.

– Мамочка, зачем нам в церковь? – канючил мой брат. – Сегодня же не воскресенье.

Она открыла дверь и огляделась.

– Мамочка, что ты ищешь?

Я закатила глаза, мечтая, чтобы он наконец замолчал.

– Ты ищешь церковь?

– Мы уже в церкви, – шикнула я.

Из-за двери выглянула девушка в бледно-розовом платье.

– Добрый день, – поздоровалась она, подходя к нам. – Я услышала, кто-то пришел. Вам помочь?

Девушка смотрела на маму, но та не могла вымолвить ни слова, стараясь сдержать душившие ее слезы. Девушка это заметила и наклонилась к нам с Ричардом.

– Я испекла на обед целое блюдо арахисового печенья. – И, придвинувшись ближе, прошептала: – Хотите? С большой кружкой молока?

Мы кивнули, и она взяла нас за руки.

– Ваша мама пока побудет тут, а вы идите, поешьте печенья и поиграйте, у нас есть игрушки.

В кабинете за столом сидела женщина в очках. Она посмотрела на нас и улыбнулась.

– Миссис Берк, – обратилась к ней девушка, – эти ребятишки хотят печенья. Может, вы и пастор Берк пока поговорите с их мамой?

Миссис Берк вышла из-за стола.

– Не торопитесь, – сказала она девушке в розовом. – В холодильнике еще оставался куриный салат.

Перспектива завтракать куриным салатом не вызвала у меня восторга. Ричард, наоборот, чуть не запрыгал от радости.

Не знаю, сколько печенья мы успели съесть, но к тому времени, как мама вошла в кухню, блюдо почти опустело.

– Спасибо, – поблагодарила она девушку в розовом. – Спасибо вам огромное!

Мы вышли из церкви. У входа стоял фургон. Сидевшая за рулем женщина помахала нам рукой.

– Я Джеральдина Кулберсон. Залезайте сюда!

Мы все трое забрались в машину, и Джеральдина отвезла нас к себе домой.

– Тут есть кровать и диван, – сообщила она, провожая нас в подвальное помещение. – Вещи можете оставить здесь. – Она указала на небольшой комод. – Ванная наверху, сразу как поднимитесь по лестнице. Обед подам примерно через час, вы пока устраивайтесь и приходите, как будете готовы.

И она ушла.

Мама присела на краешек кровати, молча прижала к себе меня и Ричарда и расплакалась.

Мы жили в подвале Джеральдины и Джорджа полгода, пока у кого-то еще из церкви не освободилась комната, которую мы могли снять. Прихожане быстро насобирали для нас кто что мог: одежду, игрушки, кровати, диван, холодильник и маленький черно-белый телевизор. Мама нашла работу на неполный день. Она вела бухгалтерию в маленьком магазине одежды и отвечала на звонки, а Джеральдина приглядывала за Ричардом. После школы я шла к Кулберсонам, а когда мама заканчивала работу, мы все вместе отправлялись домой. Я видела, как ночами мама просматривала счета, которые оставил отец, и на лице у нее застывало выражение отчаяния. Положение казалось безвыходным.



После того как отец нас бросил, мама совсем перестала улыбаться. Я была слишком маленькой, чтобы осознать случившееся, но догадывалась: произошедшие перемены как-то связаны с отцом. Кредиторы осаждали маму со всех сторон, угрожали ей, но с нас больше нечего было взять. Мама выписывала чеки на пять или десять долларов, раскладывала их по конвертам и отсылала кредиторам, надеясь, что те оценят ее усилия погасить долги. Некоторые действительно начинали относиться к ней с сочувствием, но на большинство это не производило никакого впечатления. За несколько недель до Рождества мама совсем пала духом. Она рыдала за кухонным столом, сжимая в руках какие-то письма. Я побежала за миссис Кулберсон. Джеральдина прочитала одно из них и погладила маму по плечу. «Никто не отберет у тебя детей, Шарлотта, – пообещала она. – Не переживай».

Спустя несколько дней к нам постучались пастор Берк с женой. Мама пригласила их войти и поставила на огонь кофейник. Когда кофе был выпит, миссис Берк передала ей какой-то конверт. Мама заглянула внутрь и ахнула.

– Я не могу это принять.

– Можешь, – возразил пастор. – Бери и расплатись со всеми долгами.

– Здесь больше, чем мы должны! – Мама попыталась вернуть конверт, но миссис Берк остановила ее.

– Обратно не возьму. – Она настойчиво отстранила мамину руку. – Не могу же я прийти ко всем этим людям и сказать, что Господь совершил ошибку, вложив в их сердца желание помочь тебе? Бог пожелал этого, и они выполнили Его волю.

Мама сидела, сжимая в руках пухлый конверт.

– Но ведь я не знаю, кто эти люди, – прошептала она. – Я даже не могу их поблагодарить.

– Они помогают не ради благодарности, Шарлотта, – мягко произнесла миссис Берк. – Господь знает, кто они. Он их отблагодарит.

Мама покачала головой и вытерла слезы кухонным полотенцем. Миссис Берк наклонилась и сжала ее ладонь.

– Иногда тот, кто исполняет Божий промысел, должен остаться в тени. А нам нужно лишь с благодарностью принять милость Господа.

Мама со слезами обняла миссис Берк. Пастор с женой ушли, а я наблюдала из прихожей, как она всхлипывает, прижимая к себе конверт. Время писем, кредиторов и угроз закончилось. И мама вновь начала улыбаться.

Мы так и не узнали, кто собрал для нас деньги. Я прислушивалась к разговорам в церкви, надеясь уловить что-нибудь, что помогло бы распознать наших спасителей. Однако все вели себя так, будто им ничего не известно.

До этих событий, в течение нескольких лет, перед Рождеством я шарила под маминой кроватью или в шкафу под предлогом уборки, пытаясь найти хотя бы малюсенький подарок.

– Патриция, в Рождество нельзя думать только о себе, – сказала однажды мама, выгоняя меня из комнаты. – Важно не то, что тебе подарят, а то, что ты сама можешь дать.

В то время ее слова показались мне несуразными. Но когда мама получила набитый деньгами конверт от незнакомых нам прихожан, я поняла, что она имела в виду.


Я вылила остатки кофе в раковину, вымыла кофейник и, убрав его, направилась в гараж. Чтобы избежать пробок, выехала на час раньше. Дорога заняла сорок минут.

И дом Лайманов, и деревья рядом с ним были украшены рождественскими фонариками. На крыше, рядом с трубой, восседал Санта-Клаус в санях. У крыльца гостей встречал Фрости из мультфильма. А может, другой снеговик, похожий на него. В ожидании моего подопечного я открыла багажник. Дверь отворилась, и я увидела Джастина и Клэр Лайман. Клэр помахала мне в знак приветствия, положила руку мальчику на плечо, и они начали спускаться по ступеням.

– Как дела, Патриция? – поинтересовалась Клэр.

– Прекрасно, – улыбнулась я. – А как поживает твое семейство?

Клэр в ответ показала большой палец. Я подняла чемодан.

– Джастин, как ты?

Он пожал плечами и, отобрав у меня чемодан, сунул его в багажник.

– Дом выглядит очень красиво.

Клэр приобняла мальчика.

– Это Джастин помог. Без него мы бы не справились.

– Ух ты, Джастин! Потрясающе получилось!

Он уставился в землю. Клэр посмотрела на меня и, обхватив Джастина за хрупкие плечи, поцеловала его.

– Спасибо, что был с нами.

Мальчик кивнул, не поднимая глаз. Ему не хотелось уезжать.

– Можно мне потом вернуться? – прошептал он.

Мы с Клэр переглянулись. Слегка отстранив от себя Джастина, она посмотрела ему в глаза.

– Вы с мамой всегда можете прийти к нам в гости.

Однако он надеялся услышать совсем другое.

– Можно мне вернуться и остаться здесь жить?

– Джастин, мы тебя очень любим, но и твоя мама тоже тебя любит. Ты ей нужен.

Она открыла дверцу машины, и Джастин молча скользнул внутрь. Вдруг Клэр вспомнила о чем-то.

– Подождите!

Она убежала в дом и вскоре вернулась со свертком в яркой подарочной бумаге.

– До Рождества не открывай, – напутствовала Клэр, укладывая подарок мальчику на колени. – Это тебе и маме.

Она улыбнулась мне. Мы тепло попрощались. С Лайманами я работала уже несколько лет. Прекрасные приемные родители, готовые открыть двери своего дома для любого ребенка. На таких всегда можно положиться. Выруливая на дорогу, я заметила, что Клэр машет Джастину вслед. Он сидел, уставившись в пол.

– Джастин, смотри: Клэр тебе машет.

Я остановилась на минуту, ожидая, что он помашет в ответ. Джастин не шевельнулся. Клэр продолжала махать.

Я выехала на шоссе.

– Джастин, Клэр машет.

Мальчик сложил руки на коленях. Когда мы проезжали мимо почтового ящика напротив дома Лайманов, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Клэр, и, повинуясь порыву, высунулся из окна и начал махать. Мы свернули за угол, и Джастин, крепко сжимая подарок, откинулся на сиденье. С восьми лет он успел сменить много приемных семей. Сейчас ему было двенадцать. Всегда трудно уезжать от людей, которые тебя любят. За последние девять месяцев Джастин побывал в двух приемных семьях, пока его мать лечилась от наркозависимости.

– Твоя мама будет очень рада тебя видеть. – Я на минуту отвлеклась от дороги, чтобы взглянуть на мальчика.

Он смотрел в окно и ничего не отвечал. Ему явно не хотелось возвращаться к матери.

– Она сказала, что ждет тебя, и в выходные вы сможете выбрать елку вместе.

Джастин продолжал смотреть в окно. Я понимала, о чем он думает, однако мне очень хотелось верить, что мальчик ошибается.

Я остановила машину на стоянке у продуктового магазина и повернулась к Джастину. Я повидала многих родителей, прошедших реабилитацию. Часто было очевидно – им не хватит сил избавиться от зависимости. Но иногда среди них встречались и такие, кто полностью излечился и хотел наладить свою жизнь. Они разговаривали со мной искренне, от чистого сердца, а не просто говорили, что пологается. Я знала, что мама Джастина мечтает вернуть сына, исправить свою жизнь.

– Она выполнила все требования государства, и теперь здорова, Джастин. Твоя мама больше не сорвется.

– Ну да, как же, – пробурчал мальчик, снова отворачиваясь к окну.

– Джастин, она сильно изменилась.

Он молча наблюдал за каким-то мужчиной, который грузил продукты в багажник внедорожника.

Я постаралась поймать взгляд Джастина.

– Твоя мама уже не такая, какой ты ее помнишь.

Его глаза наполнились слезами.

– Она постоянно говорит, что изменится, а сама и не думает меняться. – Смутившись, Джастин смахнул слезы. – Все время обещает, но никогда не держит слово. Она просто врет, неужели не понятно!

Он вытер нос рукавом куртки. Достав из бардачка носовой платок, я протянула его мальчику.

– Она изменилась, – повторила я. – Знаю, тебе трудно в это поверить, но я видела ее, разговаривала с ней. Она стала другим человеком.

Джастин покачал головой. Я его не убедила.

– А еще твоя мама нашла работу.

– И скоро ее потеряет.

Я прижала мальчика к себе.

– Она снова стала парикмахером и любит эту профессию. До этого твоя мама работала на заводе, и там ей совсем не нравилось.

– Раньше ее из всех салонов увольняли.

Я посмотрела ему в глаза.

– Я понимаю, как тебе тяжело. – Одинокая слезинка скатилась по его щеке. – Но мама тебя очень любит. Она так старалась вылечиться, Джастин, а теперь хочет, чтобы ты вернулся к ней. Знаю, ты сердишься, но все-таки помоги ей.

Он кивнул.

– Я работаю уже много лет, встречала разных людей, и я уверена – мама тебя действительно любит.

Джастин теребил в руках подарок.

– Вы будете нас навещать?

– Да, это моя работа.

– А если не по работе?

Я улыбнулась.

– А ты угостишь меня какими-нибудь прохладительными напитками? Газированной водой или чаем со льдом, например?

– Да.

– А как насчет кондитерских изделий?

– Наверное, только я не знаю, что такое «кондитерские».

Я засмеялась и пристегнула ремень безопасности.

– Ты уж это выясни, а то вдруг я захочу что-нибудь кондитерское. Шоколад, например.

Мы подъехали к многоэтажному дому, где жила мама Джастина. Я обняла мальчика за плечи, и мы поднялись по лестнице. Не успела я постучаться, как Рита Рамирез, распахнув дверь, кинулась к сыну и прижалась щекой к его макушке. Ей было всего тридцать, но выглядела она лет на десять старше. Она затараторила что-то на испанском, и я остановила ее движением руки.

– Так нечестно! Говорите по-английски. Откуда мне знать, вдруг вы сейчас критикуете мой костюм или прическу. Так вы мне до конца дня настроение испортите.

Рита отступила на шаг, любуясь сыном.

– Какой ты красивый, – прошептала она, дотронувшись до его щеки. – Хочешь кушать?

Он покачал головой.

– Мисс Патриция, а вы? – Она взяла сына за руку и повела нас в маленькую кухню. – Может, кофе?

Рита протянула мне чашку, и мы сели за стол. Я уже осматривала ее квартиру и убедилась, что все в ней соответствует требованиям Департамента. Мне только и оставалось, что пожелать им с Джастином удачи.

Допив кофе, я собралась уходить.

– Дам вам знать, когда приду в следующий раз, – пообещала я, открывая дверь.

– Но вы всегда можете зайти и выпить прохладительный напиток с кондитерским изделием, – напомнил мне Джастин.

– Договорились, – кивнула я.

В глазах мальчика читалось сомнение.

Рита схватила меня за руку.

– Спасибо, мисс Патриция! Спасибо, что вернули мне Джастина!

Я улыбнулась им. Вот и еще одна чуть было не распавшаяся семья пытается начать все сначала.

Женщина обняла меня.

– Желаю вам чудесного Рождества!

Я не смогла вымолвить в ответ ни слова. Вместо этого помахала им рукой и начала спускаться по лестнице, молясь о том, чтобы на этот раз у Риты все получилось.

Накануне я отправила ей по почте два подарочных сертификата. Один – на покупку рождественских украшений, другой – в ближайший продуктовый магазин. Рита и Джастин получат их самое позднее завтра. Конечно, это не так много по сравнению с тем, что передали когда-то моей маме. Но я надеялась – сертификаты помогут Рите и Джастину весело отпраздновать Рождество.

Перед тем как отправиться в офис, я заглянула на автомойку. Не люблю, когда в машине скапливаются дорожные реагенты, а с ботинок Джастина натекло много грязи. Я попросила мойщиков вытащить сиденья и прочистить под ними – на прошлой неделе они об этом забыли.

В офисе я включила компьютер и просмотрела папку с документами Рамирез, желая удостовериться, что с ними все в порядке.

Несколько недель назад наши сотрудники целых два часа наряжали на работе елку, украшали стены побегами плюща. Я тогда специально назначила на это время встречу вне офиса, чтобы не мешать всеобщему веселью. Рождество давно перестало меня радовать, и мне не хотелось никому портить праздник.

Я со стуком закрыла ящик, и от громкого звука на столе Роя Брейдена включилась игрушечная рыбка. Она весело задвигалась под заигравшую песенку «Переехал бабулю олень». Я поморщилась. Эта рыба каждый раз выводила меня из себя! Хорошо хоть, игрушечный Санта-Клаус сломался в прошлом году, однако Рой все равно ежедневно вытаскивал его и упорно пытался починить. Рой работал в Департаменте дольше, чем я. Его первая жена, с которой они двадцать восемь лет прожили душа в душу, умерла. Он тогда горевал и чувствовал себя очень одиноко. Через год после ее похорон Рою показалось, что он влюбился в Эллу. Они поженились, но их брак был ошибкой. Рой осознал, что не любил ее, а просто слишком страдал от одиночества. Они не прожили вместе и двух лет – расстались. Теперь он уже четыре года встречается с Барбарой, но не отваживается сделать ей предложение, хотя я не раз его предупреждала, что так он может ее потерять. «Вы прекрасная пара», – часто повторяю я. У Роя четверо детей, пятеро внуков и шестой на подходе. А еще Рой – замечательный друг. Я заметила на его столе пончик и, подкатившись в кресле, взяла и откусила кусок. Это, конечно, не кража. Наоборот, я проявила о Рое заботу: с таким холестерином ему вредно есть жирное. Заслышав голос друга, я поспешно запихнула остатки пончика в рот. Рой подошел к своему столу и остановился.

– Патти, ты не видела тут пончик?

Я наклонилась, усердно разглядывая стол.

– Тут ничего нет.

Он открыл ящик и заглянул внутрь.

– Но я точно помню, что оставил его здесь! Ладно, возьму еще. – Рой направился в комнату отдыха.

– Там уже кончились. – Я сделала вид, что сосредоточенно печатаю на компьютере.

Он воздел руки.

– Все, о чем человек просит, – какой-то несчастный пончик, который помог бы продержаться до конца рабочего дня. Разве это так много?

– А по-моему, человек за полвека уже переел пончиков.

Он остановился и с укором посмотрел на меня.

– Я-то думал, ты пошла в социальные работники, чтобы помогать людям и поддерживать их.

Я рассмеялась. В этот момент мой телефон зазвонил.

– Думаешь, я толстый? – Рой натянул рубашку у себя на животе.

Я сделала ему знак, чтобы он помолчал, и подняла трубку. Звонил Линн Максвейн, наш начальник.

– Может, я и чересчур большой, но это же неплохо, – пробормотал Рой. – Большой – не значит толстый!

Я отвернулась от него и плотнее прижала трубку к уху.

– Хорошо. Сейчас буду. – Я отключилась и, вытаскивая из шкафчика папку, пояснила: – Бриджет Слоун несколько минут назад арестовали.

– За что?

– Продала наркотики полицейскому под прикрытием. Мне нужно пристроить Мию. – Я сокрушенно покачала головой, засовывая бумаги в портфель. – Вчера в семь вечера Бриджет ушла и не вернулась. А ребенок все это время оставался совсем один.

Рой посмотрел на часы, и я помогла ему подсчитать.

– Пятнадцать с половиной часов. Сейчас у них дома полиция.

Бриджет Слоун было восемнадцать лет, и она одна растила дочь – симпатичную десятимесячную малышку, которая, по мнению Бриджет, мешала ей жить. Два года назад девушка сбежала из дома и с тех пор постоянно бродяжничала. Если бы она знала, кто отец ребенка, обязательно бы подала на алименты, чтобы покупать наркотики. Но пока Бриджет поняла, что беременна, прошло три месяца, а к тому времени она уже успела напрочь забыть, где была, с кем спала и что курила. Бриджет посадили в тюрьму за подделку банковского чека, и когда она родила, нам пришлось на три месяца поместить ребенка в приемную семью. Я позвонила бывшим приемным родителям Мии, чтобы узнать, смогут ли они вновь принять ее, но автоответчик сообщил, что их нет в городе. Тогда я набрала Сандру и Гая Майкл. С ними я работала не так долго, но они мне нравились.

– Конечно, – заверила меня Сандра, – привозите ее в любое время!

Я положила трубку и взяла сумочку.

– Ты едешь?

Рой молча снял с крючка куртку и последовал за мной к лифту.


Дома у Бриджет мы застали полицейского. Тот пытался успокоить рыдающую Мию.

– Мы из Департамента по делам семьи и детей. – Я протянула полицейскому удостоверение и приняла из его рук окоченевшую малышку. – Как холодно! Здесь что, нет электричества?

– Нет, – ответил тот. – Видимо, отключили за неуплату.

Я тщательно укутала Мию одеялом, в которое та была завернута, и прижала к себе. Ладошки девочки были ледяными.

– Она плачет с момента нашего приезда, – пожаловался полицейский. – Так заходится, что ее даже вырвало. Мы не нашли подгузников, пришлось приспособить бумажное полотенце.

Я опустила руку на попку малышки и нащупала огромный импровизированный подгузник.

– Тише, тише, – зашептала я девочке. – Все будет хорошо, Мия. Все будет хорошо.

Она напрягла ножки и заплакала еще громче. Я стала шарить по кухонным шкафчикам в поисках детского питания.

– Тут ничего нет, – махнул рукой полицейский. – Мы уже искали.

– Пойду уложу ее вещи. – Рой направился в детскую.

Полицейский протянул ему пакет с одеждой Мии.

– Я знал: это вам понадобится. Тут все, что я смог найти.

Рой взял пакет и, заглянув в комнату Мии, уставился на то, во что превратилась ее кроватка. Прижимая к себе малышку, я подошла к нему.

– Кажется, подгузники у Бриджет давно закончились, – заметил Рой.



Я покачала головой и вновь попыталась утешить девочку. Она очень хотела есть, и нужно было срочно найти, чем ее покормить. Я развернулась к выходу.

– Что с ней теперь будет? – спросил полицейский.

– Попадет в приемную семью.

– Ее когда-нибудь вернут матери?

– Не знаю.

– Ни один ребенок не должен проходить через такое.

– Согласна, – вздохнула я, укачивая Мию.

Рой открыл входную дверь, и мы вышли на лестничную площадку.

Из соседней квартиры выглянула женщина.

– Мэм! – позвала она. – Мэм!

Я обернулась. Женщина подходила ко мне с детской бутылочкой в руках.

– Я слышала ваш разговор с полицейским. – Она протянула мне бутылку. – Это теплое молоко. Конечно, не детское питание, но, может, тоже сгодится.

– Спасибо, – поблагодарила я. – А подгузников у вас не найдется?

Соседка убежала к себе и, вернувшись, вручила мне несколько штук.

– Они ей великоваты, но все лучше, чем ничего.

С этими словами она скрылась за дверью своей квартиры. Щелкнула задвижка. Я передала подгузники Рою и поднесла бутылочку к губам Мии. Девочка не переставала плакать, и мне пришлось самой сунуть ей в ротик соску.

– Кушай, малышка, – приговаривала я. – Вот так, моя умница.

Мия принялась жадно сосать. Я утерла ей слезы и, поцеловав в макушку, теснее прижала девочку к груди, чтобы она чувствовала себя защищенной.

– Мия, ты не против проехаться на машине и поискать тебе чего-нибудь перекусить?

Рой открыл перед нами заднюю дверцу автомобиля. Я положила девочку на сиденье и сняла с нее бумажное полотенце.

– Все сухо, – сообщила я Рою.

Я боялась, как бы у Мии не началось обезвоживание после пятнадцати с лишним часов без еды и питья. Надев на малышку подгузник и пристегнув ее ремнем безопасности, я принялась было укрывать ее ножки одеялом, однако, почувствовав запах, отложила его в сторону: оно все пропиталось сигаретным дымом.

– Достань, пожалуйста, одеяло из багажника, – попросила я Роя.

Он открыл багажник и протянул мне одеяло. Я укутала им Мию и сверху положила бутылочку с молоком, так, чтобы ей было удобно пить.

– Сейчас покушаем, – пообещала я, заметив, что бутылка почти опустела.

Как только молоко кончится, малышка снова заплачет. Я уселась на заднее сиденье рядом с Мией, и Рой повез нас в ближайшее кафе.

Я передала бутылочку официантке с просьбой как можно скорее наполнить ее теплым молоком. Мия снова зашлась плачем, и я начала утешать девочку, уверяя, что скоро ей принесут еще молочка.

– Никогда мне этого не понять. – Рой кивнул. Как и все наши сотрудники, он прекрасно знал, о чем я. – Очень многие с удовольствием позаботились бы о малышке.

– Обязательно найдутся такие люди, – заверил меня Рой.

Я знала, что он имеет в виду. На сей раз за продажу наркотиков Бриджет надолго сядет в тюрьму. Сначала Мия попадет в приемную семью, а потом ее, вероятно, удочерят.

Официантка вернулась с молоком, и я снова вложила соску девочке в ротик. Она сразу же перестала плакать.

– Шуму от нее много, но она такая миленькая, – улыбнулась официантка и, обращаясь к малышке, добавила: – Твоя мамочка не даст тебе умереть с голоду!

Я промолчала. Да и зачем кому-либо что-то объяснять?

Официантка ушла за нашим заказом. Рой проводил ее взглядом.

– Почему она решила, что ты мама Мии, а то, что я могу быть ее папой, ей даже в голову не пришло?

– Рой, да ты только посмотри на нас! Совершенно ясно, что юная красотка вроде меня ни за что не выйдет замуж за такого старого увальня, как ты, – подшутила я над ним, поглаживая Мию по спинке.

Рой обиженно уставился на меня.

– Ты просто идеальный соцработник! Такая добрая и вежливая! Умеешь сделать комплимент!

Я засмеялась. Всегда знала, что сказать, чтобы поддразнить Роя.

Официантка принесла картофельное пюре. Я усадила Мию к себе на колени и принялась кормить ее с ложечки.

– Мия, мне очень жаль, что тебе довелось такое испытать, – прошептала я.

Малышка меня не понимала, она просто радовалась возможности наконец поесть и весело подпрыгивала у меня на коленях каждый раз, как я подносила ей ложку ко рту. Несколько минут мы с Роем молча наблюдали за девочкой.

– Я не устаю удивляться, какие они милые, – вздохнул Рой. – Им вроде бы должно быть грустно, а они все равно улыбаются. – Он пощекотал ножку девочки, и та со смехом отдернула ее.

– Я столько лет жду, когда что-то изменится, но все остается по-прежнему.

Рой всплеснул руками.

– Что, по-твоему, может измениться? Люди? Думаешь, в один прекрасный день все исправятся? Начнут вдруг заботиться о своих детях? Перестанут продавать наркотики? Да ничего не изменится, пока род людской существует!

Я снова начала поить Мию из бутылочки.

– Ну что, нашей крошке лучше? – Я усадила ее на стол. – Лучше нашей маленькой, да?

Не помню точно, что я болтала, но Мия заливисто смеялась.

– Тебе смешно?

Девочка хлопала себя по коленкам и восторженно попискивала.

– Смешно, да? Посмотрела бы ты на меня, когда я в ударе. – Я взяла ее на руки. – Тогда я и не так могу всех повеселить!

Она опять засмеялась. Я подала знак официантке, и та принесла еще молока. Рой перелил его в бутылочку, и я начала поить Мию. Вскоре малышка сонно обмякла у меня на руках. Кажется, она была не прочь провести так остаток дня.

Когда мы собрались уходить, официантка погладила Мию по ножке.

– Видишь, я же говорила – мамочка не даст тебе умереть с голоду!

Поблагодарив ее, я укутала Мию одеялом и вышла на улицу.

Мы отвезли девочку к Гаю и Сандре Майкл. Потом я вернулась в офис, чтобы составить отчет. К концу дня все вокруг только и говорили, что о планах на Рождество. Я углубилась в бумаги, надеясь, что так смогу избежать разговоров вроде «а ты на праздники остаешься или уезжаешь?». Моя уловка сработала. Впрочем, все сотрудники и так давно знали, что меня лучше не трогать. Все, кроме Роя.

– Марк работает в Рождество, Патти?

Я вздохнула. Так и знала, что избежать этой темы не удастся. Уже три года Рой приглашал меня отметить Рождество вместе с ним и его семьей, и я всегда отказывалась.

– Не знаю.

Он понимал, что я вру. Последние два года Марк работал в праздники. И нынешнее Рождество – не исключение.

– Когда узнаешь, скажи. Барбара собирается отмечать Рождество у меня, и дети с внуками тоже. Все будут очень рады тебя видеть! Барбара зажарит индейку и вообще наготовит разной вкуснятины.

Я собрала вещи и вручила Рою небольшой красиво упакованный еженедельник с его именем на кожаной обложке.

– А я для тебя ничего не приготовил. – Он был скорее расстроен, чем рад моему подарку.

– А мне ничего и не нужно. – Я натянула куртку и обняла Роя на прощание. – Счастливого тебе Рождества!

И еще до того, как он успел снять оберточную бумагу, я направилась к лифту. Оставшись одна, я вздохнула свободно. Приехала к себе, зашла в пустой дом и захлопнула дверь. Я не понимала, как люди могут с таким нетерпением ждать Рождества.

Глава 2

Надежда никогда тебя не покидает. Ты сам оставляешь ее.

Джордж Вайнберг

Всего полчаса как я приехала домой. Только успела переодеться и проверить почту, когда зазвонил телефон. Часы показывали ровно шесть, минута в минуту. Еще ни разу мне не удалось опередить маму: она всегда умудрялась позвонить прежде, чем я доберусь до телефона.

– Алло.

– Как прошел день, Патти?

– Прекрасно! – Я всегда так отвечала.

– Что у тебя на ужин?

– Не знаю, еще не заглядывала в холодильник.

– Тогда приезжай к нам. У меня курица в духовке, на двоих многовато.

Мама вышла замуж за Лестера Аллена, когда мне исполнилось четырнадцать. Он был прихожанином церкви, где нам помогли, вел холостяцкую жизнь и работал прорабом. Сначала они с мамой стали рядом садиться в церкви. В то время я еще ни о чем таком не подозревала, но когда Лестер начал у нас обедать по воскресеньям, я начала догадываться и пришла в замешательство. Он был коренастым и круглолицым, носил очки, а его брюки смотрелись на дюйм короче, чем следует. Никогда бы не подумала, что такой мужчина заинтересует мою маму. Однако после того, как они начали встречаться, я заметила, что маме он нравится. Лестер относился к ней по-доброму, помогал и всегда мог поднять настроение. Он уважал маму, а заодно и нас с Ричардом. Непонятно, как вообще он решился жениться на матери двух подростков. Думаю, большинство мужчин на такое ни за что бы не отважились. Лестер оказался другим. Он никогда не торопил события, не строил из себя папашу. Прекрасно осознавал, что он нам не отец. И все же стал им, заменив родного папу. Мой брат его сразу полюбил. В отличие от мамы я тогда не понимала, насколько он нуждается в отце. Лестер усыновил нас вскоре после свадьбы. Ричард почти сразу же начал звать его папой, а я долго не могла. Когда мне исполнилось шестнадцать, наконец решилась. Это оказалось совсем просто. Так Лестер стал для нас настоящим отцом.

Я все же приехала к родителям, несмотря на усталость, – они давно меня не видели и, конечно, беспокоились.

После ужина я вызвалась убрать со стола.

– Марк сегодня ночует дома? – как бы между прочим спросила мама.

Она прекрасно знала, что нет. Просто ей хотелось завести о нем разговор, узнать, как у него дела.

– Нет, утром вернется.

– Бедняга. Наверное, так устает после ночных рейсов.

Я пожала плечами.

– Он уже привык.

Мама счистила с тарелок остатки еды в измельчитель для пищевых отходов и включила его.

– Я купила ему на Рождество массажер для спины, – сказала она, перекрикивая гудение измельчителя, – с длинной ручкой, чтобы доставать до поясницы. – Она закинула за плечо руку с зажатой кухонной лопаткой, показывая, как именно это делается. – Как думаешь, ему понравится?

Я положила тарелки в посудомоечную машину.

– Очень.

Совершенно бесполезно объяснять, что нам не нужно ничего дарить. Так было бы проще. Несмотря на то, что случилось, мама продолжала относиться к Марку как к сыну и не соглашалась оставлять его без подарка на Рождество. Он понравился ей с самой первой встречи, когда мы приехали к нам домой из колледжа на День благодарения.

Мама не высказывала своего мнения о мальчиках, с которыми я встречалась до Марка, однако умела дать понять, если кто-то из них ей не нравился.

Один мой парень как-то развалился на диване и хрустел кукурузными хлопьями, которые утащил с кухни.

– Он что, мультики смотрит? – спросила меня мама, заглядывая в гостиную.

– Ну да. – Мне не хотелось продолжать этот неприятный разговор.

– Не знала, что в восемнадцать лет молодые люди интересуются мультфильмами.

В другой раз, когда у нас гостил очередной мой приятель, мама заметила:

– Уже половина девятого. Я бы поставила блинчики, но не знаю, сколько он еще будет спать.

Когда в пятнадцать минут десятого парень наконец вошел в кухню, лохматый, в замызганной футболке и семейных трусах, я увидела выражение маминого лица. И очень понадеялась, что она ничего не скажет. Мама промолчала.

«Целеустремленность никому не вредит, – не уставала она мне твердить. – А бездельники ни к чему не стремятся».

В те времена, когда я бегала на свидания, это было мамино излюбленное словечко – «бездельник».

«Только не выходи замуж за бездельника», – наставляла она.

Я понимала, что мама и моего родного отца считает бездельником, хотя она никогда не произносила этого вслух, по крайней мере, при мне.

«Бездельников пруд пруди. Они встречаются на каждом шагу. Но есть и хорошие парни. Их найти труднее, но они есть».

Марк и был таким. Не бездельником. Целеустремленным. Мама обожала это качество в молодых людях. Он называл моих родителей «мистер и миссис Аллен», рано просыпался, убирал постель и не выносил еду с кухни. Когда Марк открывал передо мной дверцу машины, я видела, как озаряется улыбкой мамино лицо. Марк знал, чего хочет. И мама не сомневалась, что он собирается сделать меня своей спутницей жизни. Она точно знала, что этот молодой человек меня любит.

Мы познакомились с Марком, когда я училась на втором курсе. Я стояла за ним в очереди в столовой. В какой-то момент он повернулся, чтобы взять стакан, и случайно столкнул мой поднос с тарелкой спагетти. В нас обоих полетели брызги соуса.

– Прости, пожалуйста, – засуетился Марк, смахивая липкие, измазанные в соусе макаронины с моей коричневой замшевой сумочки.

Я посмотрела на него и покраснела. Я и раньше обращала внимания на этого парня: он играл в нашей футбольной команде. Но мы еще ни разу не разговаривали.

– Ничего страшного, – пробормотала я, прижимая к юбке стопку салфеток.

Марк тем временем вытирал с пола ярко-красные пятна соуса. Вот он выпрямился, чтобы выкинуть комок перепачканных салфеток, взглянул на меня и замер. У него были русые волосы, карие глаза и обаятельная улыбка. Он не отрывал от меня взгляда, и я потупилась, жалея, что не очень нарядно одета.

– Я идиот. Мне правда неловко. – Марк взял еще один поднос для меня. – Давай помогу.

– Что ты, не надо. Я лучше пойду переоденусь. Зайду попозже, когда будет… безопаснее. – С трепетом в душе я надеялась, что он захочет подождать меня и пообедать вместе.

– Можно я тебя подожду? – спросил Марк.

Он не выглядел высокомерным или самонадеянным, не был уверен, что я сразу соглашусь. Просто ждал ответа.

Мое сердце бешено забилось. Я кивнула.

Марк получил лицензию пилота, когда ему исполнилось семнадцать. Подрабатывал каждое лето в небольшой авиакомпании, занимающейся грузовыми перевозками. Сначала – на складе, потом в офисе. Пока наконец не стал летчиком. После колледжа планировал переехать в другой штат и найти работу в коммерческой авиакомпании. Учился он курсом старше, чем я. Нам обоим не хотелось расставаться на целый год, поэтому, как только Марк окончил колледж, мы поженились. Мама настаивала, чтобы я получила высшее образование, и я заверила ее, что так и сделаю, как только мы с мужем обустроимся на новом месте. Забеременела я раньше, чем мы планировали. Когда на свет появился Шон, со свадьбы прошло всего одиннадцать месяцев, еще через месяц я получила диплом. Внешне Шон был похож на меня, характером пошел в Марка. Я всюду брала его с собой, и он никогда не капризничал. Я не такая, не могу усидеть на месте. А после рождения сына оказалось, что на месте сидеть и вовсе невозможно. Забавно: как только узнаешь, что у тебя будет ребенок, радуешься, а потом начинаешь бояться. Бояться того дня, когда он сделает первые шаги, потому что не сможешь больше прижимать его к себе так часто. Или когда он захочет одеваться самостоятельно, потому что уже «совсем большой». Когда перестанет называть Красную Шапочку «Классной Шапочкой». Когда в первый раз отправится в детский сад. Когда обнаружит, что на свете есть звук «р», и уже не будет говорить «я налисовал» вместо «нарисовал». Когда снимет с дверцы холодильника перепачканные краской бумажные листы, по которым когда-то старательно малевал ладошками в уверенности, что это радуга, или львенок, или портрет мамы с папой, а вовсе не кляксы. Родители наблюдают, как их малыш растет, и радуются за него, но порой у них сжимается сердце. Однажды кто-то сказал мне, что после рождения ребенка у матери еще восемнадцать лет болит за него душа. «Глупость какая, – возразила мама, когда я рассказала ей об этом. – Не восемнадцать лет, а всю жизнь».

Когда Шону исполнилось год и два месяца, Марку предложили работу в другой авиакомпании, ближе к моим родителям. Мама чуть с ума не сошла от радости, узнав, что мы будем жить, как она выразилась, «в двадцати минутах от ее дома». Когда сыну было два годика, мы хотели родить второго ребенка, но через пару лет безуспешных попыток поняли: что-то не так. К тому времени, как Шон подрос и мы готовились отдать его в садик, стало ясно – нам не суждено больше иметь детей. Шон пошел в школу, и я начала работать. Я так и не смогла забеременнеть, хотя мы не теряли надежды. «Ничего, – утешал меня Марк. – У нас прекрасная семья. Я счастлив».

Долгие годы мы действительно были счастливы, однако не обходилось и без проблем. Авиакомпания, в которой трудился Марк, обанкротилась, и тысячи сотрудников потеряли работу. У его мамы обнаружили рак молочной железы, и ей пришлось много лет лечиться. Мы с мужем часто ссорились из-за семейного бюджета: он любил делать необдуманные покупки, а я считала, что нужно все взвесить, прежде чем тратить деньги на новый автомобиль или дорогой магнитофон. Однажды мы все вместе ехали в машине. Шон сидел на заднем сиденье и слушал, как родители пререкаются, обсуждая финансы. «Мам, пап, не ссорьтесь», – попросил он, пытаясь дотянуться до нас. Он был таким мудрым в свои два с половиной!

Вернувшись домой после первого дня в садике, Шон заявил мне:

– Мамочка, я от тебя никогда не уйду! Всегда буду с тобой.

– А что же ты станешь делать, когда женишься?

– Жить здесь!

– Но твоя жена захочет, чтобы ты помогал ей по дому и жил с ней. Она ведь будет тебя очень любить.

– А я буду любить тебя, – горячо заверил меня Шон. – Всегда, всегда, всегда!

Много лет я хранила на видном месте в спальне прадедушкины карманные часы. Они висели на потускневшей латунной подставке, которую прадед вместе с часами передал сыну – моему дедушке. Стоило мне чуть отвлечься, как Шон выдвигал ящики комода, карабкался по ним, доставал часы и клал себе в кармашек. «Это не простые часики, – объясняла я, отбирая их у сына. – Нужно очень бережно с ними обращаться». Шон кивал и делал вид, что внимательно слушает, но через несколько дней, войдя к нему в комнату, я опять заставала его за игрой с часами. «Я отдам тебе часики, когда ты подрастешь, – говорила я. – Моя прабабушка подарила их прадедушке, когда они были еще совсем юными. Дедушка подрос, и его папа передал их ему, тот – своей дочке – твоей бабушке, а бабушка – мне. А потом настанет и твой черед их беречь». Однако Шон был слишком мал, чтобы заинтересоваться семейной историей, так что в конце концов я просто унесла часы в кабинет и положила высоко на книжную полку, откуда он не мог их достать.

Когда сын подрос, он нередко приводил домой приятелей. Мы с Марком предпочитали, чтобы Шон и его друзья общались под нашим присмотром, а не в гостях у кого-нибудь, чьих родителей мы совсем не знали. Как и все подростки, ребята были шумными и озорными. Однажды они носились по кабинету, и Шон налетел на книжную полку. Прадедушкины часы свалились на пол, а Шон упал сверху, всмятку раздавив их коленом. Я еле сдерживала слезы. Как можно быть таким неосторожным, с таким пренебрежением относиться к старине?

– Мама, прости, – извинился Шон. – Я куплю тебе другие.

– Не говори глупостей, Шон! – оборвала я его на глазах у приятелей. – Невозможно заменить семейную реликвию. Нельзя купить воспоминания.

Я собрала осколки часов и обернулась через плечо.

– Твоим друзьям пора домой. И мы не будем приглашать их в гости по крайней мере месяц.

Сейчас я понимаю, что перегнула палку, однако в тот момент я была слишком расстроена и сердита, чтобы сдержать гнев. Еще долго я хранила в коробочке разбитые часы, надеясь, что опытный мастер сумеет их починить, но мои опасения подтвердились: часы ремонту не подлежали. В конце концов пришлось их выбросить. Шон вновь пообещал подарить мне другие.

– Не нужно, – махнула я рукой, целуя его. – Подумаешь, часы.

Прошли годы. Шон со своей девушкой собирался на выпускной бал. Мы с Марком фотографировали их на заднем дворе. Сын так красиво смотрелся в смокинге, и ей необыкновенно шло мерцающее платье цвета морской волны. Мы проводили их к машине. Шон распахнул перед девушкой дверцу, затем подошел к нам и обнял меня. «Всегда», – прошептал он, и на моих глазах выступили слезы.

Теперь кажется, что все это происходило очень давно. Мы были молодыми и счастливыми и жили в ярком и радостном мире. Но жизнь идет, обстоятельства меняются, и счастье уходит, как бы мы ни старались его удержать.


Я вымыла последнюю сковородку и отправила ее на сушилку.

– Спасибо за ужин, мам. Мне пора.

Мама взяла сковородку, вытерла ее и сунула в шкафчик под плитой.

– На ферме Лонгворт готовится праздничное представление. А еще будут рождественские гимны, угощения и даже катание на санях.

– Кажется, я что-то об этом читала, – кивнула я, натягивая куртку.

– Мы с Лестером собираемся туда пойти. Хотите с нами?

– Может, у меня и получится. Но насчет Марка не уверена.

Мама принялась выкручивать мокрое полотенце.

– Было бы неплохо, если бы вы пришли вдвоем, – подал голос папа.

Я промолчала. Не хотелось снова заводить этот разговор. Я потянулась за сумочкой.

– Патти, вы бы обратились к семейному психологу, – посоветовала мама.

Я жестом остановила ее:

– Мы уже пробовали. Они ничем не могут помочь.

Я открыла входную дверь.

– Патти, Марк любит тебя, а ты его. Постарайся сохранить семью. Пожалуйста. Сделай все возможное, прежде чем…

С досадой я прервала ее:

– Я уже сделала все, что могла. Мы оба сделали.

Несколько дней назад Марк начал укладывать свои вещи в коробки и чемоданы. Мама видела это и не понимала, почему я его не останавливаю. А я просто не могла. Не знала, как. За четыре года я не предприняла ничего, чтобы ему захотелось остаться. Удивительно, что он вообще выдержал так долго. Родители были не в курсе, что я уже говорила с Марком, когда он начал собираться.

– Ты уходишь?

Он сунул руки в карманы и уставился в пол.

– У меня больше нет сил, Патриция. – Да, он действительно уходил. – Я не могу так жить.

Я вышла из комнаты. Расставание, безусловно, не сделает нас счастливее, однако мы оба еще год назад поняли, что оно неизбежно. Скоро наша семья совсем развалится.

– Ты говоришь так, будто уже ничего нельзя исправить, – сокрушенно покачала головой мама. – Но надежда есть всегда, Патти. Нужно просто…

Я не выдержала:

– Хватит, мама. Пожалуйста, перестань.

Перед тем как захлопнуть за собой дверь, я успела перехватить ее взгляд. Конечно, она обиделась. Вся дрожа, я села в машину. И когда я успела стать такой бессердечной? Надо было поговорить с ними, но сил уже не осталось.

Я приехала домой и легла в постель, молясь, чтобы хоть на один день в моей душе воцарился мир.

Глава 3

Пережить горе и преодолеть отчаяние возможно, только помогая другим.

Эли Визель

Мне что-то снилось. Не знаю, как долго звонил телефон, пока я наконец не проснулась и не осознала, что происходит. Была почти полночь.

– Патриция, это Карен Делфи. Простите, что звоню так поздно, но дело срочное.

– Что стряслось?

– Мы только что получили сообщение от мамы Эрика. Его папе стало хуже. – Я была в курсе, что отец Эрика страдает от эмфиземы. – Врачи предупредили – если мы хотим с ним проститься, надо ехать прямо сейчас.

– Поняла. Уже выезжаю за Эмили.

Пятилетняя Эмили Уэйст жила с Карен и Эриком последние пять месяцев. По дороге к дому Делфи я пыталась договориться с другой приемной семьей, чтобы девочку приютили.

Впервые я встретила Эмили чуть меньше полугода назад, в июле. Поговорив с ней и ее соседкой, Гретой Ларсон, я получила примерно представление о случившемся.


В тот день Эмили сидела на краю ванны и наблюдала за тем, как ее мама собирается на работу.

– Сейчас позвоню миссис Ларсон, спрошу, сможет ли она посидеть с тобой, – сказала мама.

Грете Ларсон было шестьдесят один год. Жила она на той же улице, где Трейси и Эмили снимали крохотный домик, и всегда их выручала. Готовила для них что-нибудь вкусное, дарила Эмили то зимнюю курточку, то пару туфелек, и приглядывала за ней, когда Трейси неожиданно вызывали на работу в ресторан.

В дверь позвонили, и Эмили спрыгнула с края ванны.

– Я открою!

Она распахнула дверь и увидела Грету с тарелкой, накрытой листом фольги.

– Миссис Грета! – Эмили кинулась обнимать гостью.

– Ты уже поела? – поинтересовалась соседка.

– Не-а.

– Будешь куриный пирог?

– Буду! – Девочка приняла тарелку из ее рук и поставила на стол с красно-сине-белой клеенкой.

– Пирог вчерашний, но все еще вкусный. Я ела его на обед.

Трейси вышла из ванной, расчесывая волосы.

– Грета, здравствуйте, я как раз хотела вам звонить. – Тут она заметила, что миссис Ларсон одета в нарядную блузку и брючки, и осеклась. – Ух ты! Отлично выглядите.

– Сегодня у нас годовщина свадьбы. Хэл пригласил меня в ресторан.

Эмили подняла голову и посмотрела соседке в лицо.

– Так, значит, вы не сможете …

Трейси торопливо приблизилась к Эмили, показывая, что лучше помолчать.

Заметив недоуменный взгляд девочки, Грета заподозрила неладное.

– Трейси, ты что, работаешь сегодня? Нужно приглядеть за Эмили?

– Нет-нет. Идите с Хэлом, хорошо вам отметить годовщину!

– Мы можем и в другой день пойти. Ничего страшного. Больше сорока годовщин уже отметили.

– Не стоит, я найду кого-нибудь.

– Точно? – усомнилась Грета.

– Конечно!

Миссис Ларсон не могла припомнить случая, чтобы за Эмили присматривал кто-то еще.

– Может, тогда мы с Хэлом возьмем Эмили с собой?

– Да! – обрадовалась девочка.

– Нет, – решительно отказалась Трейси, провожая соседку к выходу. – Отдыхайте. И спасибо за пирог! Я сейчас позвоню кому-нибудь и попрошу посидеть с Эмили.

– Если никто не сможет, сразу дай мне знать, – произнесла Грета, выходя на улицу.

Трейси взяла телефон. По первому номеру никого не оказалось дома. Следующий был недоступен. Прошло двадцать минут. К тому времени Трейси обзвонила всех знакомых и уже опаздывала. Она накинула рабочую форму, присела за стол рядом с Эмили, доедающей пирог, и задумалась.

– Мама, что с тобой? – забеспокоилась девочка.

Трейси со стоном обхватила голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом подняла взгляд на дочь.

– Слушай меня внимательно, – велела она, застегивая форму, и сняла со стены часы. – Я должна быть на работе, когда длинная стрелочка подойдет к двенадцати, а короткая – к шести. – Она указала пальцем на двенадцать и на шесть. – Моя смена начнется, когда стрелки примут вот такое положение. А когда короткая стрелочка будет между восемью и девятью, а длинная – на шести, ложись спать. – Трейси развернула часы к Эмили и показала, в каком положении будут находиться стрелки. – Поняла?

Девочка кивнула.

– Я поеду домой, когда короткая стрелочка укажет на десять, а длинная – на двенадцать, но ты в это время уже будешь спать. – Трейси вытащила из часов батарейки. – Сейчас я поставлю стрелки так, чтобы часы показывали половину девятого. А ты следи за часами в гостиной. Когда стрелочки примут такое же положение, ложись и засыпай.

Эмили перестала жевать и посмотрела на маму.

– А с кем я останусь?

Трейси вздохнула: девочка так ничего и не поняла.

– Ты сегодня побудешь одна. Совсем немножко.

Эмили наморщила лоб.

– Но ты ведь не разрешаешь мне оставаться одной. Даже в машине.

– Верно, но сегодня особый случай. Никто не может с тобой посидеть, а я должна ехать на работу.

Девочка бросила взгляд в окно на дом Греты.

– Эмили, посмотри на меня. – Дочь перевела взгляд на маму. – Ты справишься? Сможешь посидеть одна и лечь спать, когда часы будут выглядеть вот так?

Эмили молча ковыряла остатки пирога в тарелке.

– А купаться?

– Не сегодня. – Трейси убедилась, что до Эмили наконец-то дошел смысл сказанного. – Можешь поиграть в своей комнате или посмотреть «Красавицу и Чудовище». Кассета уже вставлена. Но главное – не открывай никому дверь. Если кто-то постучит, выключи телевизор. Пусть думают, что никого нет дома. Ладно?

Эмили кивнула.

– Я постараюсь звонить как можно чаще. Но если позвонит кто-то посторонний, скажи, что я в ванной и перезвоню попозже.

– Но ты же будешь не в ванной, а на работе.

– Да, но я не хочу, чтобы об этом знали. Чтобы кому-то еще стало известно, что ты дома одна. – Трейси щелкнула зажигалкой и долго курила, пока от сигареты почти ничего не осталось. – Напомни, во сколько ты ложишься спать?

Эмили указала на часы.

– Правильно. А когда кто-то стучит в дверь, откликаешься?

Девочка помотала головой.

– Если кто-нибудь позвонит по телефону, ты скажешь…

– Что ты в ванной.

– Умница.

Трейси снова затянулась сигаретой и вздохнула. Конечно, оставлять пятилетнего ребенка одного – чистой воды безумие. Но что еще ей делать? За жилье накапливается долг, а на машине нужно менять две покрышки.

Трейси взяла сумку и присела на корточки перед дочерью.

– А давай через пару дней устроим себе праздник? Сплаваем вниз по реке, посмотрим фейерверки и съедим торт «Муравейник».

У Эмили загорелись глаза.

Трейси сунула окурок в пепельницу.

– Договорились. Я запру за собой дверь. Ни в коем случае не открывай ее. Не выходи из дома и ложись спать. Поняла?

Эмили кивнула, потягивая молоко через трубочку в форме сердечка.

Трейси прижала дочь к себе и поцеловала ее.

– Я тебя очень люблю.

– И я тебя, – ответила девочка, зажав трубочку зубами.

Трейси наклонилась к ней.

– А поцелуйчик?

Выплюнув трубочку, Эмили чмокнула маму в щеку. Трейси расцеловала дочь и направилась к выходу.

– Никому не открывай. И вообще не подходи к двери. Даже не смотри в ее сторону. Пусть она остается запертой, а ты ложись спать в половине девятого. Люблю тебя!

Эмили помахала маме вслед и стала наблюдать за тем, как молоко поднимается по трубочке.


В тот июльский вечер я уже собиралась спать. Едва успела подняться на второй этаж, как зазвонил телефон. Часы показывали четверть двенадцатого, и я догадалась – звонок с работы.

– Алло.

– Патриция, вас из диспетчерской беспокоят. – Говорил сотрудник Департамента. – Дело не терпит отлагательств: ребенку срочно нужна помощь.

Я записала все сведения и указания по поводу маршрута и стала одеваться.

До места добралась около полуночи. У дома стояли две полицейские машины. Я показала удостоверение, и меня пропустили. Эмили сидела на кровати рядом с полицейским и рассеянно листала какую-то книжку.

– С ней был кто-нибудь? – спросила я.

– Она говорит, кто-то держал ее за руку, но когда мы приехали, никого, кроме девочки, не встретили.

– Она уже знает?..

– Мы ей толком ничего не объясняли. – Полицейский вздохнул. – Может, позвать священника?

Я покачала головой.

– Не нужно.

Я приблизилась к девочке и улыбнулась ей. Она взяла на руки лежавшего рядом игрушечного мишку. Полицейский вышел из комнаты, а я присела на кровать.

– Привет, Эмили. Меня зовут Патриция.

– Вы мамина подруга?

– Нет, я социальный работник. Помогаю детишкам и их родителям.

– И вы поможете нам с мамой? – Она крепко обняла мишку в ожидании моего ответа.

Сердце у меня разрывалось, но я обязана была сказать девочке правду.

– Эмили, твоя мама попала в аварию.

Малышка безучастно посмотрела на меня.

– Она получила тяжелые травмы и умерла. Скорая даже не успела довезти ее до больницы.

Эмили уставилась в пол.

– Понимаешь?

Девочка кивнула. Она явно не осознавала происходящего.

– Со мной будет что-то плохое?

– Нет, что ты. Все будет хорошо. Мы для того и приехали, чтобы тебе помочь. Твоя мама успела сказать полицейскому, что ты здесь. Она просила позаботиться о тебе.

Эмили отрешенно смотрела на меня.

– Твоей маме помогал полицейский. Она в первую очередь подумала о тебе. Объяснила ему, где ты находишься.

Эмили уткнулась лбом в мишку и стала покачиваться из стороны в сторону. Потом потянулась ко мне. Я посадила ее к себе на колени. Не выпуская игрушку, девочка прильнула к моей груди и обхватила меня за шею. Она не плакала, просто молча прижималась ко мне. Я стала укачивать ее, поглаживая по спинке. Диплом психолога, полученный мною семь лет назад, ничем не помогал в таких ситуациях.

– А когда мама вернется? – спросила наконец девочка.

У меня сжалось сердце. Я посмотрела ей в глаза.

– Она больше не вернется, солнышко.

Эмили замерла, положив голову мне на плечо. От таких слов всегда перехватывает дыхание и сковывает оцепенение. И неважно, сколько тебе лет. Я понимала: подобное очень трудно осознать.

– Можно я останусь тут?

– Я должна отвезти тебя в другое место, где тебе окажут помощь.

– Но мне не нужно помогать! – Эмили подняла часы, лежащие рядом с кроватью. – Когда стрелочки встанут вот так, я буду выключать мультик и ложиться спать. Буду делать все, как сказала мама.

Именно в тот момент я поняла, что с Эмили никого не было. Почему мама оставила ее одну, выяснилось позже, но уже тогда я видела, что она любила свою дочь.

Я взяла девочку за руку.

– Знаю, ты уже совсем большая и очень храбрая, но все-таки лучше поехать туда, где тебя накормят и уложат спать и не надо будет смотреть на часы.

Эмили взяла на руки игрушечного крольчонка.

– Можно мне пойти к миссис Грете?

– Полицейский сказал, ее сейчас нет дома, но утром мы с ней обязательно свяжемся.

Девочка не понимала, что происходит.

– Я возьму с собой игрушки?

Я подняла мишку и протянула ей.

– Конечно. А я соберу твою одежду. Хорошо?

– Вы поедете со мной?

– Я тебя туда отвезу.

Эмили покачала головой: я не ответила на ее вопрос.

– Но вы поедете со мной?

Я погладила девочку по руке.

– Я не смогу с тобой остаться, но обязательно сделаю так, чтобы у тебя было все, что нужно.

Эмили молчала. Я уложила ее вещи. Их было совсем немного. На комоде я заметила небольшой каталог, раскрытый на странице с фотографией девочки в летящем розовато-сиреневом платье, похожем на наряд принцессы. Словно наяву я увидела, как Эмили находит нужную страницу и ставит каталог на комод, так, чтобы мама обратила на него внимание. Девочка была уверена: мама увидит его и обязательно купит ей платье на день рождения или поможет написать Санта-Клаусу письмо с просьбой о таком подарке. Я сунула каталог к себе в сумку и протянула руку Эмили. Однако девочке хотелось, чтобы я понесла ее на руках. Я подняла ее, а один из полицейских помог мне с чемоданом.

Малышка обвела взглядом комнату.

– Я сюда еще вернусь? – спросила она.

Все ее воспоминания о матери были связаны с этим домом, и я чувствовала, что должна дать ей возможность с ним попрощаться.

Я кивнула.

– Обязательно. Я тебя привезу.

Открыв дверцу машины, я посадила Эмили и пристегнула ее ремнем безопасности. Девочка выглядела потерянной. Поблагодарив полицейских и пообещав им оставаться на связи, я поехала к дому Делфи.

Следующим утром я проснулась, выпустила Лапу погулять и, просмотрев свои записи, набрала номер матери Трейси, но ее телефон был отключен. Тогда я позвонила ее отцу. Он не сразу взял трубку. Полиция уже рассказала ему о смерти дочери, но он не мог приехать на похороны – слег с васкулитом. Я спросила, видел ли он когда-нибудь свою внучку, Эмили. Он ответил, что видел очень давно, когда та родилась. Продиктовал новый номер телефона бывшей жены. Не теряя надежды, я позвонила ей. Она уже знала о смерти Трейси и собирала сумку для похорон. Я выразила соболезнования.

– Мне пришлось отпроситься с работы, – посетовала мама Трейси, тяжело дыша: слишком быстро бежала к телефону. – А начальство не любит, когда отпрашиваются в последний момент.

Я была потрясена: она совсем не думала ни о дочери, ни о внучке!

– Эмили поместили в приемную семью, – сообщила я.

– Меня за такое могут уволить, – продолжала она. – Надеюсь, не уволят, но могут.

– Вы хотите повидаться с внучкой?

Женщина шумно выдохнула в трубку. Я мысленно представила, как она возмущенно отмахивается от меня.

– Если будет время. А его, может, и не будет! Хватит только на то, чтобы по-быстрому съездить туда-сюда. Меня надолго с работы не отпустят.

– Вы знаете отца Эмили? – перебила я.

– Если б знала, он бы сейчас не разгуливал где попало и не плодил детей от разных девчонок.

На этом и наш разговор завершился. Я позвонила брату Трейси. Он посочувствовал племяннице, но сразу дал понять, что не сможет взять ее к себе. Объяснил, что работает на складе в ночную смену, а семьи у него нет. Я положила трубку и вычеркнула всех троих. Ненавижу эту составляющую своей работы – видеть, что близкие ребенка ему вовсе никакие не близкие и не могут, а то и не желают заботиться о нем. Кажется, единственной, кто переживал за Эмили и Трейси, была Грета Ларсон. Я набрала ее номер. Ответил пожилой мужчина. Сомневаться не приходилось: он плохо слышит. Когда мне в третий раз пришлось просить Грету к телефону, мое терпение почти иссякло. Наконец он передал ей трубку.

– Огромное спасибо, что позвонили. – Голос Греты дрожал. – Я так волновалась. Никто из соседей не знает, что с Эмили.

Я заверила миссис Ларсон, что девочку поместили в хорошую приемную семью, и спросила:

– Вы что-нибудь знаете о семье ее матери?

– Родители разведены. Отец болеет, а мать у нее какая-то странная. Трейси довольно часто общалась с братом, особенно в первый год после рождения Эмили, но я ни разу его не видела. Он живет в паре часов езды отсюда.

– А об отце Эмили вам что-нибудь известно?

– Честно говоря, я думаю, даже самой Трейси о нем мало что известно. Они были подростками, когда она забеременела. Скорее всего, он закончил колледж, нашел работу. Возможно, женился и завел детей. Кто знает? Уверена, судьба Эмили ему безразлична. Трейси не стала писать его имя в свидетельстве о рождении. Не знаю, почему. Мог бы, по крайней мере, алименты платить. Государство бы заставило. Но, видимо, Трейси не хотела сражаться с ним за выплаты. Бедняжка. – Голос Греты сорвался, и она кашлянула, прочищая горло. – Трейси была слишком юной, чтобы растить ребенка. Ей вечно не хватало денег, но она была хорошим человеком. И дочурка ее – чудесная девочка.

Грета замолчала. За эти несколько лет она стала Трейси ближе, чем родная мать.

– Вы вчера оставались с Эмили? – уточнила я.

– Нет, мы с мужем отмечали годовщину свадьбы. Что-то подсказывало мне, что Трейси не сможет найти никого, кто посидел бы с девочкой. Но она уверяла меня, что все будет в порядке. Зачем же я ее оставила…

– Вы думаете, вчера вечером Эмили была одна?

– Думаю, да. Даже представить страшно, как малышка испугалась, когда в доме появилась полиция.

Я поняла: Грету бесполезно расспрашивать. Она ничего не знает. Но кто же держал Эмили за руку? Этот вопрос не давал мне покоя. Может, кто-нибудь из соседей, знавший, что Трейси нет дома? Что, если у него имелись какие-то неблаговидные намерения? Отогнав от себя эту мысль, я пообещала Грете связаться с ней позже и повесила трубку.


Грета и Хэл понимали: хозяин дома, где жила Трейси, постарается как можно быстрее сдать его. Им не хотелось, чтобы в вещах Эмили и ее мамы рылись чужие. Поэтому они поехали туда, загрузив в машину побольше пустых коробок. Хэл вытаскивал продукты из холодильника, а Грета укладывала альбомы с фотографиями, семейные видео, одежду Трейси, которая в будущем могла пригодиться Эмили, малочисленные недорогие украшения и все игрушки. Когда Грета доставала из шкафа простыни и полотенца, на пол вывалилась небольшая коробочка. Открыв ее, Грета обнаружила маленький серебряный крестик с розовыми камушками. На обратной стороне была надпись: «Эмили с любовью от мамы». Внизу выгравировано: «Рождество», и указан год. «Она была хорошей матерью», – прошептала Грета. Убедившись, что все вещи, которые могли когда-нибудь понадобиться Эмили, собраны, супруги подошли к выходу и остановились. Грета окинула взглядом гостиную и кухню, где бывала так часто за последние четыре года, и вытерла слезы. Хэл достал из кармана платок и высморкался. Оба переживали, что ничем больше не могут помочь Эмили, не понимая, что сделали самое главное – подарили тем, кого любят, свое время и заботу.


Десять дней спустя я работала в офисе, когда позвонила Грета. Хозяин дома просил забрать оставшиеся вещи Трейси, чтобы можно было сделать в нем ремонт и снова сдать. Я помнила о своем обещании привезти туда Эмили, чтобы она попрощалась с прошлым, и поехала за девочкой к Делфи.

Когда мы заходили в дом, я взяла Эмили за руку. Стены казались голыми. В кухне и комнатах валялись коробки. Воздух был спертым, пахло моющими средствами.

– Где все вещи? – спросила девочка.

– Грета и Хэл их упаковали. Они собрали для тебя несколько коробок. Оглядись, может, тебе еще что-то понадобится.

Не отпуская моей руки, девочка направилась в свою комнату. Шкаф и комод опустели, на кровати больше не было белья, все игрушки исчезли. Я посмотрела на Эмили, пытаясь понять, что происходит в ее душе.

– Можно мне забрать кроватку?

– Да, – кивнула я. – Попрошу Хэла, чтобы он заехал за ней.

Мы зашли в комнату Трейси. Эмили села на краешек постели. Наморщила лоб, но не заплакала. Наверное, они с мамой частенько уютно устраивались здесь по вечерам, читали или просто над чем-нибудь смеялись. Девочка заглянула под кровать.

– Тут раньше были мои книжки.

– Они у Греты.

Эмили открыла коробку, лежащую рядом с комодом, и начала перебирать одежду Трейси. Почти в самом низу она обнаружила розовый свитер с Микки и Минни Маусами и, сняв куртку, натянула его.

– Можно?

– Конечно. Бери, что хочешь. Это все твое.

Она вытащила толстовку, серую, с потрепанными рукавами, и прижала к себе. Вероятно, Трейси любила ее больше всех. Потом мы нашли коробку с надписью «Рождество». Эмили открыла ее. В ней лежало несколько шариков, гирлянда и фарфоровая рождественская композиция: Иосиф, Мария и младенец. Я наблюдала, как Эмили ходит среди коробок, проводя по ним ладошкой. Мы с девочкой выглядывали из окон, копались в коробках, перебирали вещи. Когда мы закончили, я направилась к выходу и взялась за ручку двери, но Эмили удержала меня, прижавшись к моей ноге: ей не хотелось уходить. Всхлипнув, девочка скользнула на пол, и я поняла: именно в этот момент она осознала, что никогда больше сюда не вернется. Не увидит, как мама в любимой серой толстовке делает макияж в ванной перед зеркалом. Не будет больше смотреть мультики, сидя у нее на коленях, или уютно устраиваться в ее постели с любимой книжкой. Эмили рыдала у меня на руках. Вдвоем мы сидели у порога и смотрели на заваленный коробками дом, о котором у этой малышки останутся лишь воспоминания. Всей душой я желала, чтобы девочка запомнила, как выглядело это место раньше, запомнила его запах, и любовь, которой оно было наполнено. Я молилась, чтобы она никогда не забыла его, ведь здесь Эмили провела первые годы своей жизни. Ничто не может заставить пятилетнего ребенка принять утрату и навеки попрощаться с мамой. Но Эмили справилась. Не знаю, сколько времени мы там пробыли. Неважно. Мы ушли, когда она была готова покинуть дом. Девочка взяла меня за руку и закрыла за собой дверь.


Я надела перчатки, села в машину и включила обогрев. Такого холода в декабре не случалось по меньшей мере несколько лет. По дороге к Делфи я успела позвонить двум другим приемным семьям, но одна из них уехала из штата на праздники, а во второй никто не взял трубку. Я подъехала к дому. Карен встречала меня у порога.

– Карен, мне так жаль, – проговорила я, закрывая за собой дверь. – Как Эрик?

– Наверху, разговаривает с мамой по телефону. Это не было неожиданностью, они пытались подготовиться, но…

– К такому подготовиться невозможно, – кивнула я.

– Невозможно. – Карен переминалась с ноги на ногу, и я поняла: она что-то недоговаривает.

– В чем дело, Карен?

– Мы с мужем собираемся какое-то время пожить у его мамы, чтобы уладить все дела. Эрик – не старший сын, но сейчас только он может о ней позаботиться. Мы должны помочь ей перебраться в пансионат для пожилых людей, и не знаем, сколько времени займет переезд. Может понадобиться несколько недель.

Я поняла: им сейчас не до Эмили.

– Я просто не знаю, можно ли…

– Все в порядке. Не волнуйтесь за нее.

– Она чудесная девочка, – вздохнула Карен. – Но похороны и все прочее могут плохо сказаться на ребенке. Патриция, мне крайне неловко. Мы обязательно снова заберем ее, как только вернемся домой.

– Спасибо, Карен. Я устрою Эмили туда, где за ней присмотрят, пока вы в отъезде.

Эмили вышла в коридор с чемоданом в руках. Присев на корточки, Карен застегнула ей куртку. Девочка смотрела в пол. Карен поцеловала ее в лоб и открыла дверь.

– Передайте мистеру Эрику, мне очень жаль, что ему так грустно, – попросила Эмили.

Карен улыбнулась и поцеловала ее еще раз.

Я помогла девочке устроиться на заднем сиденье, потом села за руль. Нужно найти для нее другую приемную семью как можно скорее. Я решила отвезти Эмили в Дом Уэсли – его построили члены методистской церкви во время Гражданской войны для оказания помощи вдовам и сиротам. В последние годы там жили дети старше шести лет, которых не успели поместить в семью. Эмили могла бы провести в Доме Уэсли несколько дней, пока я не найду ей других приемных родителей. Я взглянула на девочку в зеркало заднего вида. Эмили отвернулась к окну, прижимая к себе игрушечного мишку. Она почти не изменилась за те пять месяцев, что мы не виделись. Все такая же тихая. В глазах – растерянность, которую я заметила еще в июле. Я свернула на дорогу, ведущую к Дому Уэсли. Ехала очень медленно и вскоре поняла, что совсем не жму на газ: машина продолжала двигаться по инерции. Эмили отрешенно смотрела в окно. Я остановилась перед знаком «уступи дорогу» у въезда на территорию Дома Уэсли и долго не трогалась с места, наблюдая за девочкой в зеркало. Она почувствовала, что машина остановилась, и перевела взгляд на меня. Я повернулась к ней и попыталась улыбнуться, но не смогла. Я видела, что ей страшно. Эмили продолжала смотреть мне в глаза, и у меня защемило сердце. На свете слишком много горя. Пятилетние малышки, потерявшие матерей, не должны в одиночку преодолевать тяготы жизни, особенно накануне Рождества. Мама всегда говорила мне, что нам приходится постоянно делать выбор. «Иногда какое-то решение может повлечь за собой трудности, с которыми тебе придется справляться, – не уставала повторять она. – А иногда может перевернуть всю твою жизнь, и с этим тебе тоже не раз придется столкнуться». То, что я задумала, нарушало правила поведения социальных работников. Возможно, мне сделают выговор или даже уволят, но меня это не беспокоило. Я развернулась и поехала прочь от Дома Уэсли, совершенно не представляя, чем принятое решение для меня обернется в дальнейшем.


Я заехала в гараж.

– Вот мы и на месте.

Эмили отстегнула ремень безопасности. Я открыла заднюю дверцу, и девочка выбралась наружу. Я достала из багажника ее чемодан.

– Думаю, будет лучше, если ты переночуешь у меня. Согласна?

Она кивнула.

Лапа выбежала навстречу и принялась вылизывать нам лица и руки. Эмили отвернулась.

– Ну-ка, хватит! Лежать!

Лапа легла перед гостьей, стуча хвостом по полу.

– Это Лапа.

Собака так рьяно размахивала хвостом, что вся подергивалась от радости.

– Странное имя, – заметила Эмили.

– Не особо оригинальное, но, чтобы его придумать, нам все-таки понадобилась пара секунд.

Эмили протянула руку к собаке, как мне показалось, с некоторой опаской.

– Осторожно, она может зализать тебя до смерти!

Эмили боязливо прикоснулась к Лапе. Та резко вскинула морду, чтобы лизнуть ее руку. Девочка отскочила.

– Лапа, перестань, – строго велела я.

Собака опять улеглась у ног Эмили и заскулила.

Я перевела взгляд на девочку.

– Хочешь есть?

Она покачала головой.

– А пить? Молоко, сок?

– Мама не разрешает мне много пить на ночь, потому что я могу промочить кровать.

Навещая Эмили у Делфи, я уже обращала внимание, что она говорит о маме в настоящем времени.

– Тогда давай я уберу твою курточку и покажу тебе, где ты будешь спать.

Я помогла девочке снять куртку и, повесив ее в шкаф, обернулась.

– Уверена, что не хочешь есть?

Малышка снова отказалась.

– Хорошо, тогда пойдем наверх.

Мы поднялись в спальню для гостей. Лапа бежала впереди. Девочка встала на пороге комнаты. Я поставила ее чемодан на пол и села на кровать.

– Заходи, Эмили, не стесняйся.

Она вошла и остановилась напротив меня. Я помогла ей раздеться.

– Тебе нужно в туалет?

Эмили помотала головой.

– Если вдруг ночью понадобится, то он прямо тут. – Я указала в коридор. – Ну что, ты ложишься?

Девочка кивнула. Откинув одеяло, я помогла ей забраться в постель. Лапа сразу же последовала примеру гостьи.

– Ну-ка слезь! – нахмурилась я.

Не люблю, когда в кровать попадает шерсть.

Эмили погладила собаку.

– Можно она поспит здесь?

Заметив довольный взгляд Лапы, я поняла – придется уступить. Подоткнула Эмили одеяло, так, что ее мишка оказался накрыт с головой. Девочка высвободила мордочку медвежонка.

– Он так не может дышать.

Я улыбнулась и поправила на мишке одеяло.

– Как его зовут?

– Эрни.

– Хорошее имя, очень ему подходит. Давно он у тебя?

– Давно, с тех пор как я была маленькой.

– Ну, значит, он очень преданный друг. Прямо как Лапа.

Эмили кивнула.

– Хочешь, я не буду выключать свет в коридоре? Вдруг тебе нужно будет встать.

Она снова кивнула.

Я убрала прядку волос у нее со лба и сжала ее ладошку. Потом погасила свет и, чуть прикрыв за собой дверь, заглянула в спальню.

– Если что, я в соседней комнате.

Эмили приподняла голову с подушки.

– Откройте, пожалуйста, дверь пошире.

Я оставила дверь распахнутой и направилась к себе в комнату.

– А вы можете посидеть со мной?

Я вернулась.

– Пожалуйста, побудьте со мной, пока я не засну.

Я снова поправила ей одеяло и опустилась на стул рядом с кроватью. Эмили указала на край постели.

– Лучше сядьте здесь, хорошо?

Я пересела и взяла ее за руку. Девочка закрыла глаза и попыталась заснуть.

– А можно вы со мной ляжете? – попросила она, не открывая глаз.

Несколько секунд я медлила: не люблю лежать в одежде, она сильно мнется.

Эмили посмотрела на меня. Я мешкала чересчур долго для такой простой просьбы. Ничего не поделать: малышке страшно. Я сняла обувь и легла рядом, не отпуская ее руки.

– Если хочешь, я останусь тут на всю ночь, – предложила я.

Эмили кивнула. Я увидела, как по ее щеке сползла слезинка, но промолчала. Разве мои слова могут вернуть ей маму или помочь понять, почему так произошло? Смахнув слезу со щеки девочки, я помолилась, чтобы Господь послал ей любящую семью. Когда дыхание Эмили стало ровным, я уснула.


Натан Эндрюс показался из люка, ведущего на чердак гаража, и прочел надпись на коробке:

– Фонарики.

Его жена, Меган, принялась взбираться по лестнице, чтобы взять коробку.

– Не лезь сюда, – заволновался Натан.

– А иначе я до нее не доберусь, – возразила Меган.

– Я сам слезу.

Натан стал спускаться, держа коробку на плече. На середине лестницы он протянул ее Меган, предупредив:

– Осторожно, тяжелая.

Меган приняла ношу у него из рук и, закатив глаза, опустила на пол.

– Да всего-то фунтов пять![1] – Она положила руку на свой выпирающий живот.

– Все хорошо? Ты не устала? – забеспокоился Натан, возвращаясь на чердак.

– С чего вдруг? Просто стою тут, жду тебя, – пожала плечами Меган.

– С малышом все в порядке?

– Конечно. Крошка всего лишь заскучала: у нас совсем мало рождественских украшений, а ты так долго возишься.

– Не говори о моем мальчике, как о девчонке. Ты его обижаешь!

Меган улыбнулась.

– А что, если это вовсе не мальчик?

Натан выглянул из чердачного люка.

– Ты же сама сказала: когда мы смотрели футбол, он подпрыгивал!

– Да, но…

– Никаких «но»! Скоро ты родишь фаната футбольной команды «Питтсбург Стилерз»!

Меган покачала головой.

– А вот и рождественские венки! – прокричал Натан, скидывая коробку. Она приземлилась у ног Меган. – Ленточки и гирлянды. – Еще одна коробка упала рядом с первой. – Осторожно, хрупкий груз. – Натан высунулся с очередной коробкой, следя за реакцией жены. – Скульптуры с рождением младенца!

– Не швыряй! – испуганно охнула Меган.

Натан засмеялся и, закрыв крышку люка, спустился на пол. Наклонившись, взял несколько коробок и начал выносить их на лужайку перед домом.

– Не поднимай тяжелого! – предупредил он жену, оглядываясь через плечо.

Меган вновь закатила глаза и взяла коробку с надписью «фонарики». Они хотели украсить фасад дома пораньше, однако Натану все никак не удавалось выкроить для этого время. Третий год в детской кардиологии оказался более загруженным, чем он рассчитывал. Меган не возражала против такого графика. Она работала учителем, тренировала школьную команду по легкой атлетике, а еще готовила комнату для их будущего ребенка. Малыш должен был родиться в первую неделю января. Меган не терпелось стать мамой. Они с Натаном поженились три года назад, в канун Рождества. Собирались подождать еще лет пять, прежде чем заводить детей. Но когда Меган начало постоянно тошнить по утрам, стало ясно: обстоятельства изменились.

Супруги принципиально не пытались узнать до родов пол ребенка.

– Сейчас в жизни все так предсказуемо, – объяснял Натан друзьям и родственникам, удивленным таким решением. – Хочется устроить себе сюрприз. А, впрочем, я уверен, что будет мальчик.

Натан вешал фонарики на кустарник, растущий перед их небольшим домом, а Меган доставала из коробок разноцветных деревянных ангелочков, викторианские звезды ручной работы и рождественские венки. Когда она вытащила несколько гирлянд и начала распутывать их, на землю вдруг выпал маленький сверток. Меган покрутила его в руках, разглядывая.

– Что это? – спросила она у мужа, который в это время, забравшись под куст, выискивал, куда бы повесить очередной фонарик.

Натан раздвинул ветки и посмотрел на сверток.

– Не знаю. Может, ключи от «Харли-Дэвидсона», который ты мне купила на Рождество?

– Мечтать не вредно, – засмеялась Меган. Присмотрелась к свертку и ахнула: – Это же подарок, который мы нашли в прошлом году! Тот самый, без надписи.

Когда в то Рождество Меган обнаружила сверток, Натан взял его и задумчиво покачал головой.

– Ты что? – удивилась Меган.

– Просто понял, каким был дураком, – вздохнул Натан, откладывая подарок в сторону.

– Почему? Что там?

– Точно не знаю. Четыре-пять лет назад, когда я проходил практику в реанимации, какой-то пациент обронил этот сверток. Я наткнулся на него после смены и решил найти того, кто его потерял, чтобы вернуть владельцу. Но совсем позабыл.

В тот день Натан обещал Меган отнести сверток в больницу и отыскать собственника подарка, но так и не осуществил своих намерений. Он даже думал, что выбросил сверток. Как выяснилось, ошибся.

Меган присела рядом с мужем и указала на находку.

– Почему он до сих пор у нас? Разве ты не собирался его отдать еще в том году?

– Кому же я его отдам?

– А ты разверни и посмотри, чей он.

– Ага. А там, конечно же, лежит визитка с именем и адресом владельца, – пошутил Натан, развешивая фонарики на кустах.

Меган положила руку на живот.

– Надеюсь, малыш не услышал.

– Что не услышал?

– Твой сарказм накануне Рождества. – Она положила сверток ему в карман.

– Ты что делаешь?

– Не хочу, чтобы он у нас лежал.

– Почему?

– Я чувствую себя виноватой. А виноват на самом деле ты! И мы с малышом не должны из-за тебя страдать.

Натан засмеялся и тотчас забыл о свертке. Опять.


У раскрытого окна громко зачирикала птица, и я проснулась. Осторожно, чтобы не разбудить Эмили, сползла с кровати. Больше восьми утра – уже много лет я не вставала так поздно. Я тихо прошла в ванную. Лапа последовала за мной. Сняв мятую одежду, в которой вчера уснула, я бросила ее в корзину для грязного белья и встала под душ. Как быть с девочкой, я еще не решила, но понимала: раз сегодня не нужно ехать в офис, я успею связаться с несколькими приемными семьями. Нанеся на лицо увлажняющий крем, я помассировала кожу вокруг глаз, чтобы избавиться от морщин, из-за них я выглядела старше своих сорока трех. Впрочем, это не помогало. Одевшись и кое-как накрасившись, я на цыпочках спустилась на первый этаж, в кухню. Открыла дверь, чтобы выпустить Лапу погулять, и заглянула в шкафчики. Крупы нет. Я направилась к холодильнику, надеясь, что там найдутся яйца. Чем еще кормить Эмили на завтрак? К счастью, яйца были – целых две штуки. И немного апельсинового сока, как раз на один стакан. Отлично. Значит, с походом в магазин можно повременить. Послышалось царапанье: видимо, Лапа просилась обратно. Я открыла дверь и увидела на пороге елку. Из-за веток раздался голос:

– Может, пригласишь войти?

– Незнакомых деревьев не приглашаю! – в тон другу ответила я.

Голова Роя высунулась из-за елки.

– Поберегись!

Он втащил дерево и бросил на пол. Перескочив через елку, Лапа вбежала следом.

– Что ты делаешь? – удивилась я.

Рой снял шапку и вытер вспотевшие лоб и шею.

– Уф! Либо я не в форме, либо в форме не я – одно из двух.

Улыбнувшись, я продолжала смотреть на него, ожидая разъяснений.

– Сегодня с утра пришлось снова везти Джейми Крамера в Дом Уэсли.

Я кивнула, не отрывая от него взгляда, догадываясь, что он уже все знает.

– Зашел туда, а там спрашивают, что у тебя случилось и где же девочка, которую ты должна была вчера привезти. Я ответил, что по дороге ты получила звонок от приемной семьи, и они согласились взять ребенка. Мол, ты просто забыла об этом сообщить.

Я прислонилась к стене.

– Значит, ты соврал?

– Я решил, так лучше. – Рой поднял брови. – Или я ошибаюсь?

– Она первый раз в жизни проведет Рождество без мамы. Да, это против правил, но я просто не могла ее там оставить. Ведь уже почти Рождество.

– Согласен.

Рой понимал, что я рисковала, однако не стал ничего говорить. Задолго до того, как я устроилась на работу, один сотрудник на время взял к себе ребенка, а тот упал с лестницы в подвал и сломал ногу. С тех пор нам ни при каких обстоятельствах не разрешалось забирать детей к себе домой. Слишком большая ответственность. Правило мы это соблюдали, но время от времени могли тайком привести к себе ребенка, чтобы накормить, искупать или оставить на ночь. Бывают случаи, когда это необходимо.

Я перевела взгляд на елку.

– А это еще что?

Рой подхватил ее и потащил в гостиную.

– Елка. Ее, знаешь ли, наряжают на Рождество, а снизу кладут подарки.

Я улыбнулась: Рой хотел устроить для Эмили праздник. Он пытался казаться грубоватым, хотя все коллеги знали, что у него доброе сердце и нежная душа.

– У нас есть семейная традиция: ставить елку сразу после Дня благодарения[2]. В этом году внуки помогали мне ее наряжать. – Он помолчал, глядя на еловые ветки. – У всех детей должна быть елка в Рождество.

– Ты очень хороший человек, Рой Брейден. Знаешь об этом?

Он отмахнулся.

– Ладно, ладно, мне пора. Обещал сегодня посидеть с внуками. У тебя есть елочные игрушки?

Подумав, я скорчила гримасу: мол, нет.

Он с укоризной покачал головой и, распахнув дверь, взял с крыльца несколько коробок и сумок. Похоже, он принес с собой все, что нужно.

– Ого, сколько ты накупил!

– Накупил, но уже давно. Я ведь дважды был женат!

Я засмеялась и помогла ему внести в дом коробки.

– Может, она и не захочет, – предположила я.

– Захочет-захочет! – возразил Рой. – Дети любят Рождество, какими бы грустными ни были обстоятельства. – Он поставил елку в угол комнаты и убедился, что она не падает. – Ну почему, почему смерть не оставляет людей в покое даже в Рождество? – Он посмотрел на меня.

– У смерти не бывает каникул, – вздохнула я, открывая коробку с шариками.

Рой достал большого игрушечного оленя и поставил у камина.

– Конечно, он уже старенький, но дети все равно его любят. У него раньше светился нос, но несколько лет назад мои внуки сделали ему ринопластику. С тех пор мы называем его Сэр, потому что его нос стал серым.

Потом он вытащил из сумки маленькую шкатулку для украшений и протянул мне.

– У моей внучки есть такая же, и ей очень нравится. Упакуй покрасивее и отдай девочке. Пусть откроет подарок, когда захочет: можно уже сейчас, а можно подождать до Рождества. Там всякие бусики, колечки, а еще танцующая балеринка. Оберточная бумага у тебя найдется?

Я покачала головой. Рой со вздохом полез в еще одну сумку и вручил мне целый рулон.

– Здесь еще много, так что вы с Марком можете упаковать подарки друг для друга. Я слышал, многие мужья и жены так делают.

Я проводила Роя к выходу и на прощание поцеловала в щеку.

– Ты настоящий чернокожий Санта-Клаус!

Он притворно нахмурился.

– Почему Санта-Клаус? Намекаешь, что я такой же толстый?

Я засмеялась.

– И потом, ты когда-нибудь видела чернокожих Санта-Клаусов? Нет, они всегда бледненькие, с тощими бородками. Один такой шастает по торговому центру. А вид у него жалкий-прежалкий.

– Прости, ляпнула, не подумав. – Я открыла перед Роем дверь.

После его ухода я начала доставать елочные игрушки из сумок. Когда Шон был маленьким, он в один миг вываливал на пол все игрушки, быстро-быстро работая крохотными ручонками. Приближение Рождества вызывало у него восторг. В день праздника, проснувшись чуть свет, он летел к елке, на бегу подзывая нас с Марком. Мы с трудом уговаривали его не разворачивать сразу все подарки, чтобы бабушка и дедушка тоже могли полюбоваться на то, как он их открывает. Каждый год мы дарили ему пару кроссовок. Шон натягивал их и начинал носиться по дому. «Вот как я умею!» – кричал он, подпрыгивая и касаясь руками потолка. «Смотрите, как я могу!» – И он с радостными воплями мчался через всю гостиную в кухню.

В половине десятого Эмили все еще спала. К десяти часам, когда из ее комнаты донесся шорох, я успела разобрать елочные игрушки. Я поднялась на второй этаж. Лапа побежала за мной и толкнула носом дверь. Та открылась. Я увидела Эмили, которая что-то искала у себя в чемодане.

– Доброе утро, – поздоровалась я. – Хорошо спалось?

Кивнув, она села на кровать. Лапа запрыгнула туда же. Я догадывалась: проснувшись, Эмили взмолилась, чтобы последние пять месяцев ее жизни оказались кошмарным сном. Реальность часто бывает гораздо более жестокой, чем мы ожидаем.

Девочка оглянулась на фотографии, стоящие на комоде.

– Кто это?

– Мой сын, Шон.

Она внимательно рассматривала снимки.

– А это ваш муж?

– Да.

– Значит, вы замужем?

– Замужем.

– А это что? – Она указала на запечатленное на фото здание.

– Общежитие. Шон там жил, когда учился в колледже.

Эмили положила голову мне на плечо и долго разглядывала фотографии.

– А мама знает, что я сейчас у вас, а не у Делфи?

Последние несколько месяцев с Эмили работал детский психолог, помогал ей пережить горе. Я же совсем не знала, как об этом разговаривать, несмотря на диплом по психологии.

– Она на меня оттуда смотрит?

– Думаю, на небесах у людей очень много других занятий.

– Они там играют? У них есть игрушки?

– Да. У них есть все, что душе угодно. Но хотя люди там и заняты, мне кажется, время от времени Бог раздвигает облачка. Например, когда в жизни их близких происходит что-то важное. И тогда они нас видят. – Я замолчала, пытаясь проглотить комок в горле.

– Мне часто снится, что мы с мамой играем. А потом я просыпаюсь, а ее нет.

Я погладила девочку. Какое-то время мы сидели молча.

– Она не вернется, да?

Карен Делфи говорила, что Эмили часто спрашивает об этом. Мои глаза наполнились слезами, и я запрокинула голову, чтобы они не скатились по щекам.

– Не вернется.

– А она хочет обратно?

Хотят ли люди, оказавшись на небесах, вернуться к земной жизни? Вопрос поставил меня в тупик. Я задумалась.

– Как вам кажется? – поторопила Эмили. – Она хочет?

– Наверное, нет, – прошептала я. – Вряд ли у кого-то появится желание уйти из рая. Но я уверена, она бы очень хотела быть рядом с тобой. – У меня бешено колотилось сердце. Нужно сменить тему разговора: – Пойдем завтракать? Думаю, ты очень голодная.

Девочка кивнула. Я протянула ей полотенце и отправила в ванную умываться, а сама достала из чемодана хлопковые штанишки и красный свитер с нарисованной собачкой. Помогая Эмили одеться, я вспоминала, как переодевала по утрам Шона. Стоило мне снять с него пижаму, как он вырывался и с хохотом несся по коридору в надежде, что я буду его догонять. Расчесав светлые волосы девочки и забрав их в хвостик, я полюбовалась на нее. Настоящая красавица: смуглая, с темно-карими глазами. Я протянула Эмили руку.

– Идем.

Мы спустились по лестнице, и девочка увидела елку. На ее лице отразились изумление и восторг.

– Сюда что, Санта приходил?

– Один из его помощников, – ответила я, имея в виду Роя. – Он сказал, что принес елку и украшения специально для тебя.

Эмили стояла, озираясь по сторонам.

– А где же ангел? – вдруг спросила она, заглядывая в коробку с елочными игрушками. – Где он?

Мы вместе принялись искать ангела и вскоре обнаружили его в одной из сумок, под гирляндами. Девочка взяла его и высоко подняла, разглядывая струящееся белое одеяние с золотой окантовкой и длинные локоны.

– Он совсем не так выглядит, – разочарованно прошептала Эмили и отложила ангела в сторону.

– Купим другого.

Девочка посмотрела на меня и ничего не ответила. Я так давно не жила с детьми, что теперь не знала, как себя вести, и боялась, что она это почувствует.

– Давай сперва позавтракаем, а потом украсим елку. Ладно?

Мы прошли в кухню. Я налила Эмили полстакана апельсинового сока и разбила два яйца в сковородку. Не помню, когда в последний раз я готовила яичницу, но получилась она весьма неплохой, хотя и слегка пережаренной. Положив ее на тарелку перед Эмили вместе с тостом, я села напротив. Девочка потянулась за соком и опрокинула стакан. По столу разлилась лужа, струйки потекли на пол. Подскочив, я схватилась за тряпку, торопливо вытерла пол и прижала стопку салфеток к столешнице. Эмили замерла, и я поняла, что напугала ее. В самом деле, чего это я так всполошилась? Ну, пролилось немножко сока, подумаешь. Выкинув салфетки, я улыбнулась девочке.

– Все в порядке. Ничего страшного.

Она явно мне не поверила.

– Хочешь еще сока?

Эмили кивнула. Я вылила остатки ей в стакан.

– А где ваш муж? – спросила девочка, не отрывая взгляда от кусочка яичницы, который вилкой возила по тарелке.

С тех пор, как я забрала ее от Делфи, она только раз посмотрела мне в глаза.

– Скорее всего, едет с работы, – ответила я и вдруг поняла, что забыла предупредить Марка об Эмили.

– Кем он работает?

– Летчиком.

– Мой друг Алекс тоже летчик.

– Правда? Ну, тогда им с Марком надо подружиться.

Кивнув, она съела кусок яичницы. Обвела взглядом кухню и увидела еще одну фотографию Шона.

– Он сейчас в колледже?

– Нет.

Эмили откусила от тоста. В доме было так тихо, что я слышала, как она жует.

– Он живет здесь?

– Нет.

Девочка опять повозила кусочек яичницы по тарелке, прежде чем положить его в рот. На меня она по-прежнему не смотрела.

– Он будет наряжать с нами елку?

– Не будет.

– А на Рождество приедет?

– Нет.

– Он не собирается домой?

– Не собирается.

– Но почему?

– Потому что он на небесах.

Глава 4

Надежда – это не убежденность в том, что все будет хорошо, а уверенность: то, что ты делаешь, имеет смысл – вне зависимости от того, чем кончится дело.

Вацлав Гавел

Шон умер, когда учился на втором курсе. Двадцать третьего декабря, в последний учебный день, он собирался приехать на три недели домой. Но потом узнал, что Марку придется поработать еще два дня, чтобы заменить попавшего в больницу коллегу, и передумал.

– Раз уж папа все равно будет на работе, я лучше приеду двадцать четвертого. Если я помогу установить новое оборудование в медийной лаборатории, профессор Тэмблин заплатит мне столько же, сколько профессионалу. Он выбрал в помощники только меня и моего однокурсника, потому что считает нас своими лучшими студентами.

Я предпочла бы, чтобы Шон не задерживался, но он был так воодушевлен.

– А оборудование не может подождать до конца праздников?

– Нет, мам. Нужно закончить до того, как все вернутся с каникул. За два дня мы как раз успеем.

Я вздохнула. Мне очень хотелось, чтобы сын приехал двадцать третьего, но, в общем, чуть раньше, чуть позже – какая разница?

– Во сколько тебя ждать?

– Самое позднее – в девять.

Марк заканчивал работу в десять, значит, в канун Рождества я буду совсем одна.

– Хорошо. Держи меня в курсе.

За эти два дня я перемыла весь дом, купила продукты и начала готовить праздничный ужин. Мы впервые решили отметить Рождество у нас, вместе с родителями и всей семьей Ричарда. Обычно мы собирались у мамы с папой или у родителей Марка. Я испекла шоколадный торт и ореховый пирог и только потом вспомнила, что папа и Ричард оба не любят орехи, и приготовила еще арахисовые конфеты. Теперь сладостей точно хватит всем. На всякий случай я взялась за сахарное печенье, но тут Лапа попросилась на улицу. Всего на пару минут я выскочила с ней наружу, отойдя от телефона. Вернувшись в дом и наливая воду в собачью миску, я заметила, что на автоответчике появилось сообщение от Шона.

«Привет, мам. Я в дороге. Выехал где-то час назад, поэтому часа через два уже буду. Тут связь прерывается, но ты звони, если что. Скоро увидимся. Люблю тебя».

Я набрала его номер, но сын был недоступен. Значит, находится на том участке пути, где мобильная связь не работает. Ладно, позвоню позже. Я доделала тесто для сахарного печенья и положила его в холодильник, чтобы легче было потом раскатывать. Навела в кухне порядок и посмотрела на часы. Шон приедет меньше чем через час. Я вытерла руки и собралась уже набрать его номер, как зазвонил телефон.

– Миссис Эддисон? – послышалось в трубке.

– Да. – И как у этих рекламщиков хватает наглости звонить в канун Рождества?

– Ваш сын Шон попал в аварию.

У меня участился пульс, по телу разлилась слабость. Повторите. В какой он больнице? Где это? Что с ним? Женщина на том конце провода ничего не знала. Я повесила трубку. У меня кружилась голова, я задыхалась. Где Марк? Ах да, в рейсе. Надо позвонить в авиакомпанию, пусть ему передадут сообщение. Я стала набирать номер. Ошиблась. Скинула, набрала снова. Опять ошибка. Где моя телефонная книга? Трясущимися руками открыла ее, но не смогла вспомнить название авиакомпании. Кажется, номер записан у меня в мобильном. Позвоню по дороге. Сначала нужно все рассказать маме и папе, может, они поедут со мной. Нажала кнопку быстрого набора. Родителей не оказалось дома, а мобильного у них не было. Я заторопилась к машине. Выехала на дорогу. Гараж закрыла?.. А дом заперла?.. Не важно. Я промчалась по улицам и вылетела на трассу. «Господи, пусть с Шоном будет все в порядке, – молилась я. – Пожалуйста, помоги ему. Пожалуйста». Я без конца твердила одно и то же. Мои мысли путались. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Я попыталась позвонить в авиакомпанию, но услышала быстрые короткие гудки. Наверное, что-то со связью. Опять позвонила – те же странные гудки. Из моей груди вырвался стон. «Господи, пусть он будет жив и здоров», – шептала я, снова и снова пытаясь дозвониться. Неизменные гудки. Телефон выпал у меня из рук. Что же делать?.. Кажется, я проскочила въезд в больницу. Схватила бумажку, на которой нацарапала адрес. Нужен въезд двести восемнадцать. Проехала я его или нет? По телефону сказали, что дорога займет минут сорок пять, а я понятия не имела, сколько прошло времени. Вот еще один въезд, двести семнадцатый. Значит, нужно назад. Я развернулась и помчалась обратно, игнорируя красный свет и знаки «стоп». Большое белое здание впереди. Влетев на парковку, я заглушила мотор и побежала ко входу.

За стойкой администратора сидели люди. Почему они двигаются как в замедленной съемке? Или со мной что-то не так? Надо подойти к ним. Ноги не слушались. Я с трудом ими передвигала. «Здравствуйте, я ищу сына». Никто не обратил на меня внимания. Или, может, мне просто не успели ответить. Я побежала по коридору навстречу молодому человеку в белом халате. Бросила взгляд на бейджик, машинально отметила – знакомое имя, мы когда-то чуть не выбрали его для Шона – и тут же забыла, как зовут доктора.

– Скажите, где мой сын, – вцепилась я в него. – Он тут, в больнице. Где он?

Меня колотило как в лихорадке. Молодой человек подошел к стойке, где мне ничего не ответили.

– Как зовут вашего сына?

– Шон Эддисон. Мне позвонили, сказали, он попал в аварию…

Услышав имя, врач помрачнел.

– Я схожу за доктором.

Я заметила перемену в его голосе и выражении лица и догадалась: случилось что-то ужасное. Мне стало очень холодно. Я дрожала. Силы покидали меня, ноги подгибались. И все-таки я побежала за молодым человеком.

– Отведите меня к сыну, – умоляла я, догоняя его.

Тот кивнул, глядя в сторону.

– Сейчас приведу врача. – И скрылся за дверью.

У меня стучало в висках. Я металась по коридору, заглядывая в каждую дверь, но Шона нигде не было.

Молодой человек вернулся.

Я кинулась к нему.

– Доктор сейчас на операции, он выйдет к вам, когда закончит.

Я видела, что он избегает разговора и хочет уйти.

Я схватила его за руку.

– Скажите!

Молодой человек посмотрел мне в лицо.

– Скажите, что с моим сыном!

– Лучше все-таки подождать доктора.

– Что с моим сыном?! – закричала я.

Я понимала, что ставлю его в неудобное положение, но не отступала. Мне нужно было знать правду.

– Он уснул за рулем и въехал в фуру, которая стояла на обочине.

У меня сжалось сердце.

– Когда его привезли, он был в сознании, разговаривал с нами.

Я кивнула.

– Но мы сразу поняли, что он сильно пострадал, – медленно продолжал врач. – Мне очень жаль, миссис Эддисон. Его травмы оказались слишком тяжелыми. Он умер на операционном столе. Мы не успели ему помочь.

Не могу описать, что я почувствовала тогда. С тех пор, как мне позвонили из клиники, мое сердце не переставало бешено колотиться, а теперь будто оборвалось. В глазах потемнело, я зашаталась. Молодой человек помог мне сесть. Где Марк? Где мама и папа? Почему я сижу тут одна с чужим человеком, когда дома нужно доделывать сахарное печенье? Шон звонил, сказал, что скоро будет. Надо успеть все подготовить. До меня долетел смех медсестер, болтавших у стойки. Он показался мне оглушительным.

– Может, воды?

Что? Кто это говорит? Какое-то время я молча смотрела на молодого человека. Потом покачала головой.

– Что он сказал?

Во взгляде доктора читалось непонимание.

– Шон говорил с вами. Что он сказал?

Молодой врач помедлил, стряхивая с брюк несуществующие пылинки.

– Как его зовут, где живет. Еще сказал, что вы дома одна, ждете его.

Я чувствовала, что по щекам у меня льются слезы.

– А еще, что очень любит вас и папу. И будет любить. Всегда.

Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Мне хотелось умереть вместе с сыном. Умереть прямо сейчас, на этом месте, потому что я не представляла, как выйду отсюда и вернусь в опустевший дом. В дом, куда Шон больше никогда не приедет.

– Это все? – прошептала я.

– Ничего. Только просил передать вам, чтобы вы не переставали любить детей.

Я застонала, обхватив голову руками.

– Знаете, он не боялся. Говорил спокойно. И отошел с миром.

Я подняла взгляд на врача.

– Я хочу его увидеть.

Молодой человек кивнул и повел меня к какой-то двери. Мои колени подгибались.

Мы вошли внутрь.

– Я могу позвонить в погребальную контору, – сочувственно предложил доктор, пододвигая мне стул. – Его привезут в морг, который находится в вашем городе.

Я приблизилась к Шону.

– Вы можете подождать в отдельном кабинете.

– Нет, я останусь с сыном.

– Я прослежу, чтобы вас никто не беспокоил.

С этими словами молодой человек вышел. Больше я его не видела. После я даже не смогла описать маме этого доктора. Все произошло слишком быстро. Да, я разговаривала с ним несколько минут, но из-за состояния, в котором находилась, не запомнила ничего, кроме его доброты.

Впервые за девятнадцать лет брака мы с Марком перестали понимать друг друга. До этого, встречая кого-нибудь в первый раз, я смотрела на нового знакомого не только своими глазами, но и глазами мужа. В ресторане я судила о еде, опираясь не только на свой, но и на его вкус. Так всегда бывает, когда люди женятся. Мы любим, ненавидим, размышляем и воспринимаем этот мир, учитывая мнение супруга. Но после смерти Шона все изменилось. Между мной и Марком словно выросла стена. Мы по-прежнему были рядом, но уже не вместе. Хотя мы поделили одно горе на двоих, каждый из нас переживал его по-своему. Марк окружил себя вещами сына. Смотрел старые семейные записи, на которых маленький Шон делал первые шаги, учил алфавит, разглядывал картинки в книжках «Баю-баюшки, луна» и «Цыпленок Цыпа», танцевал с бабушкой и дедушкой. Подолгу сидел в спальне Шона, читая его школьные тетради и пролистывая альбомы с фотографиями. Он мог бесконечно слушать последнее сообщение сына на автоответчике, и каждый раз, когда оно звучало, я выходила из комнаты. Я не могла этого вынести. Не могла видеть снимки Шона, слушать его голос или смотреть семейные видеозаписи. Они растравляли рану, и боль сжигала меня изнутри. Марк не скрывал своих чувств, я же держала их в себе, не хотела выставлять напоказ. Впервые у нас не получалось поговорить по душам. У меня словно высохли все слезы, и я разучилась плакать. Как будто оцепенела. Мы обращались за помощью к психологу, но через какое-то время поняли: бесполезно. Ведь я не могла разговаривать о Шоне с мужем, даже когда мы оставались вдвоем, а в присутствии психолога – постороннего человека – мне было еще тяжелее. Мне хотелось поговорить с Марком, но слова застревали в горле. А все из-за того, что в глубине души я винила его в смерти сына. Мне казалось, если бы Марк не поехал тогда на работу, Шон был бы жив. Он бы вернулся домой на день раньше, как и собирался. Мы с Марком искренне любили друг друга, были лучшими друзьями, но смерть сына разъединила нас.

Ночами я не могла уснуть. Марк тоже страдал от бессонницы. Я выбиралась из постели и целый час слонялась по дому, прежде чем снова лечь. Потом вставал Марк, и я слышала бормотание телевизора или шелест страниц. Через час он опять ложился. Спустя два года после смерти Шона Марк поднялся посреди ночи и ушел в спальню для гостей. С тех пор он неизменно ночевал там, и это стало в порядке вещей.称

По утрам мне было невыносимо тяжело вставать с постели. Если бы не дети и не семьи, с которыми я работала, я, наверное, так и лежала бы целыми днями. Шон знал, что так будет, потому и просил передать мне, чтобы я продолжала любить детей. Без них я бы никогда не заставила себя выбираться из кровати.

Я пыталась ходить в церковь, однако вскоре перестала.

– Я там не нужна, – объясняла я маме спустя год после похорон. – Зачем туда идти? Кому захочется любоваться на мою угрюмую физиономию?

– А тебе нужна церковь, – возразила мама. – Нужны люди, которые помогут и поддержат.

Но я не хотела их помощи, не хотела быть рядом ни с ними, ни с кем-либо еще. Маме я об этом не говорила. Мне нужно было лишь одно: чтобы меня оставили в покое. Я и с мамой не могла разговаривать о Шоне. Понимала, что это эгоизм: она потеряла внука и нуждалась в поддержке близкого человека, но я не подпускала ее к себе. Так легче. Время от времени она садилась возле меня и пыталась начать разговор.

Однажды после ужина мама заметила:

– Патти, Господь обещал никогда не покидать нас.

Ее слова рассердили меня, однако я не подала вида.

– Да, мам, я знаю.

– Нет, милая, не знаешь, – мягко проговорила она.

Я стиснула зубы.

– Господь все время был с Шоном, Он помог ему продержаться до приезда в больницу и поговорить с доктором. – Ее голос сорвался, по щекам покатились слезы. Мой гнев угас. – Бог не мог покинуть Шона в последние минуты жизни, Патти. Ведь тогда получилось бы, что Он лгал. А в это я никогда не поверю.

Я сжала ее руку. Пусть мама думает, что хочет, если ей так легче. Но ведь Бог мог уберечь Шона от аварии. Разбудить его до того, как покажется фура, или спасти ему жизнь в больнице. Если бы Господь не оставил моего сына, Шон сейчас был бы жив.


Дверь отворилась, и, вздрогнув от неожиданности, я вернулась к действительности. Эмили доедала яичницу. В кухню вошел Марк.

– Всем привет, – поздоровался он, глядя на девочку. – Не знал, что у нас гости.

– Это Эмили. – Я пыталась собраться с мыслями.

Марк протянул руку.

– Здравствуй, Эмили. Приятно познакомиться.

Девочка молча смотрела на него. Она и ко мне-то не успела привыкнуть, а тут еще один незнакомец.

– У меня мама умерла, – промолвила она наконец тоном, которым люди обычно представляются друг другу.

Я хотела рассказать Марку, что случилось, до того, как он вернется домой. Мне даже в голову не приходило, что Эмили сама ему все расскажет.

Марк явно оказался не готов к такому повороту событий.

– Очень жаль, – пробормотал он.

– И мне жаль, что ваш сын умер.

От ее слов у меня в горле встал ком.

– Ты здесь ночевала? – осведомился Марк.

Эмили кивнула.

– Можешь жить у нас, сколько захочется.

– Все летчики такие высоченные? – вместо ответа поинтересовалась девочка, глядя на Марка снизу-вверх.

– Не все, есть и коротышки, – улыбнулся тот. – Но мы, высокие, с ними не водимся.

– А вы поможете нам нарядить елку?

Эмили совершенно освоилась с Марком. Мой муж всегда ладил с детьми. Он посмотрел на меня, и я попыталась ему улыбнуться.

– Эту елку принес помощник Санты, – продолжала девочка.

– То есть эльф?

– Да! На прошлое Рождество у нас не было елки, но мама обещала, что в этом году мы ее обязательно поставим. Так вы поможете?

Марк обернулся ко мне. В последний раз мы наряжали елку около четырех лет назад, незадолго до того, как погиб наш сын.

– С удовольствием помогу.

Вот все и решилось. Мы втроем будем украшать елку, впервые за долгое время.

* * *

Мы с Марком зашли в гараж в поисках удлинителей.

– Прости, я собиралась позвонить тебе и рассказать про Эмили…

– Не переживай, все в порядке.

– Она ночует в спальне для гостей.

Марк замер.

– Ничего страшного. Посплю пока в другой комнате.

То есть в комнате Шона. Я развернулась, собираясь уйти в дом, но муж окликнул меня:

– Что с ней будет дальше?

– Постараюсь сегодня устроить ее в приемную семью.

– Но ведь Рождество совсем скоро. А она такая кроха…

Я понимала, о чем он, однако нельзя оставлять Эмили у нас. Мы же не приемные родители. Я и так рисковала нарваться на неприятности, когда привела девочку сюда.

– У нее есть отец?

– Может, и есть. Неизвестно.

– А бабушка или дедушка?

– Она им не нужна.

– Что случилось с ее мамой?

– Погибла в аварии.

Марк покачал головой. Слишком сильно горе Эмили перекликалось с нашим собственным. Наконец муж отыскал спутанные в клубок удлинители, и я ушла в дом. Это был наш самый длинный разговор за последние дни.

В гостиной царил настоящий хаос. Повсюду валялись елочные игрушки и пустые коробки. После смерти Шона я много внимания уделяла уборке. Порядок в доме – единственное, что от меня зависело, и мне хотелось, чтобы все сверкало чистотой и лежало на своем месте. Но сейчас я решила не обращать внимания на образовавшийся бедлам. Ведь мы наряжаем елку специально для Эмили. Потом все уберу.

Мы развесили фонарики. Начали с нижних веток и добрались до самой верхушки. Затем обернули елку пушистой, сверкающей золотом гирляндой.

Эмили полюбовалась ею.

– Такое королевы носят, – восхищенно прошептала она.

– А короли? – заинтересовался Марк.

– Нет, конечно! Короли носят фиолетовую мантию и остроконечные туфли.

Марк рассмеялся.

Я отступила, оглядывая елку.

– Пожалуй, вот сюда нужно повесить еще гирлянду.

– Я принесу! – Эмили подбежала к куче елочных игрушек и, выдернув оттуда гирлянду, поспешила ко мне.

Я улыбнулась. Рой был прав: несмотря ни на что, Эмили с удовольствием готовилась к Рождеству.

Пришло время вешать шары. Они лежали в коробке, яркие, разноцветные: синие, красные, зеленые. Марк достал красный и нацепил его на одну из верхних веток. Я наклонилась, открывая следующую коробку. В ней лежали ангелочки.

– Симпатичные, – улыбнулась я.

– Дайте посмотреть!

Эмили подскочила к коробке и, заглянув туда, увидела сверкающих ангелочков в золотистых одеяниях.

– Ангелы, – выдохнула девочка, прижимая руки к груди. – Нужно посадить их вот сюда. – Она указала пальцем на большую еловую ветку. – Оттуда им все-все будет видно!

Пока Марк и Эмили рассаживали ангелочков, я незаметно ушла на кухню. Когда Шон был маленьким, я часто делала ему горячий шоколад, и я решила приготовить напиток и для Эмили. Я стояла у плиты, помешивая его в кастрюльке. Внезапно из гостиной донеслась рождественская песенка. Это Марк поставил одну из старых кассет. Было слышно, как он негромко подпевает.

– Снеговичок Фрости – ненастоящий, – заметила девочка, прислушиваясь к словам песни.

– Правда? – с удивлением переспросил Марк. – А почему?

– Снеговики не разговаривают, – пояснила Эмили как нечто само собой разумеющееся.

– Но Рудольф-то разговаривает!

– Потому, что он олень.

– Значит, Рудольф настоящий?

– Конечно! Вы что, телевизор не смотрите?

Марк рассмеялся. Впервые за долгое время я услышала его смех. Я почти забыла, как это забавно – разговаривать с малышами. Войдя в гостиную, я вручила по чашке шоколада Эмили и Марку.

Когда с елкой закончили, муж достал того ангелочка, которого мы нашли еще утром.

– Наверное, мы купим другого. – Я помнила разочарование девочки.

– Нет! – возразила Эмили. – Бог назначил его главным над остальными ангелами. Надо посадить его наверх, чтобы ему всех было видно.

Она взяла у меня ангелочка и, задрав голову, посмотрела на Марка.

– Можете поднять меня повыше?

Марк взял Эмили на руки и держал, пока она возилась, закрепляя ангела на верхушке елки.

– Вот так, – удовлетворенно произнесла девочка, давая понять, что все готово.

Я опустилась на диван, любуясь елкой. Эмили пристроилась рядом. Марк поправил чуть съехавшую гирлянду и сел с другой стороны от девочки. Эмили долго смотрела на елку.

– На небесах елки такие же? – спросила она наконец.

Марк беспомощно перевел на меня взгляд.

– Думаю, там они еще лучше, – предположила я.

– А мама сейчас меня видит? – Должно быть, Эмили вспомнила наш утренний разговор.

– Конечно! Уверена, Бог специально раздвинул облачка.

– А елку видит?

– И елку тоже.

– И всех наших ангелов?

– Да, а еще много-много других, тех, которые живут на небесах.

– Они такие же красивые?

– Даже красивее наших.

– Как вы считаете, она радуется, когда меня видит?

Я с улыбкой кивнула и задумалась: а радуется ли Шон, когда видит нас, своих родителей, таких, какими мы стали?


В холодильнике было шаром покати, и Марк вызвался сходить в магазин. «Купи курицу и, пожалуй, немного фарша, и булочки для гамбургеров, – перечисляла я. – А еще хлеб, картошку… Да, и яйца не забудь. И молоко с соком».

Марк вернулся, нагруженный пакетами. Он накупил гораздо больше, чем я просила. Чего там только не было! И хлопья, и чипсы, и сыры, две пачки печенья, суп в пакетиках, яблочное пюре, разные соки, несколько коробок конфет, целая гора фруктов и многое другое. Разложив продукты, я обнаружила небольшой пакетик с кассетами: мультфильмы «Олененок Рудольф», «Приключения снеговика Фрости» и «Рождество Чарли Брауна». Сдается мне, Марк уже успел составить программу на вечер.

Эмили помогла мне почистить картошку.

– Мы с Гретой тоже вместе готовим, – сообщила она, кидая картофелины в кастрюлю.

Я чуть не хлопнула себя по лбу. Совсем забыла о миссис Ларсон, а ведь собиралась почаще звонить ей и рассказывать, как дела у Эмили.

– Когда я прихожу к ней в гости, мы вдвоем варим обед.

– Значит, тебе нравится Грета?

– Мы лучшие подруги!

Я почувствовала себя совсем скверно. Надо немедленно позвонить ей!

– Тем вечером ты была дома вместе с Гретой?

– Чуть-чуть. Потом она ушла отмечать восьмидесятую годовщину.

Я не сдержала улыбки. По словам девочки получалось, что Грете уже больше ста лет.

– Это она держала тебя за руку? – Почему-то мысль о том, кто мог быть рядом с Эмили в тот вечер, не давала мне покоя.

Тут в кухню вбежала Лапа и выхватила у девочки картофелину, прервав наш разговор. Я вытерла руки и набрала номер Греты. Трубку взял Хэл, и мне пришлось три раза просить его жену к телефону. Перед тем, как он передал трубку супруге, я успела услышать ее голос: «Пойди надень слуховой аппарат!» Миссис Ларсон охотно приняла мое приглашение приехать и пообедать с нами, и уже через час они оба были у нашего дома.

Эмили выбежала им навстречу и бросилась Грете в объятия.

– Все хорошо, – срывающимся голосом прошептала та, прижимая к себе девочку. – Ты жива и здорова, и все в порядке.

Эмили согласно кивнула.

После обеда девочка взяла Хэла за руку и увела в гостиную, показывать елку. Захватив новые кассеты с мультфильмами, Марк последовал за ними. Сквозь дверной проем было видно, как Эмили сидит на диване, рассматривая кассеты.

Грета помогала мне убирать со стола.

– Что теперь будет с малышкой? – спросила она.

– Отправится в другую приемную семью, а когда Делфи вернутся, снова переедет к ним.

– Так и будет скитаться туда-сюда? Это ведь нехорошо, – пробормотала Грета, не глядя на меня. Я промолчала. – Ее потом удочерят?

– Не знаю.

– Я слышала, детей постарше зачастую не хотят усыновлять. Это правда?

Мне даже думать об этом не хотелось, однако пришлось признать:

– Случается.

Грета вытерла мокрые глаза рукавом. Я протянула ей платок.

– Когда она уедет в приемную семью?

– Со дня на день. Скорее всего, завтра.

– Но ей снова придется переезжать к незнакомым людям, а Рождество уже совсем близко.

– Понимаю, но по закону она должна…

– Лучше ей остаться здесь до конца праздников, – оборвала меня Грета. – Вы с мужем ей понравились. Уж я-то вижу. Пусть останется, ей это нужно.

Последние слова Грета произнесла таким непререкаемым тоном, будто зачитала приговор.

Я попыталась объяснить:

– Мы с Марком не приемные родители. По закону мне вообще нельзя было приводить Эмили к себе.

– Но ведь Рождество! Разве те, кто пишет законы, этого не понимают? Если бы мама Эмили была жива, но не могла позаботиться о малышке, она бы хотела, чтобы ее дочь жила в таком доме и с такими людьми, как вы. Почему из-за глупого закона девочка должна в Рождество куда-то переезжать? Она и без того настрадалась! Как вы можете с ней так поступить?

Я не поднимала на Грету глаз. Есть правила, которые мне нельзя нарушать, но она никогда этого не поймет. Не поймет она и того, что я не выдержу, если здесь будет жить ребенок. Слишком больно. После смерти Шона в моем доме ни разу не было других детей. И я не собиралась ничего менять.

– Дамы, идите сюда! – позвал Марк из гостиной, избавив меня от необходимости продолжать разговор.

Он включил мультфильм «Олененок Рудольф» и уселся на диван. Эмили пристроилась рядышком. Марк обнял ее и погладил по плечу. Грета подсела к девочке с другой стороны, и Эмили взяла ее за руку. По-видимому, так она чувствовала себя защищенной.

– Грета, олени умеют разговаривать?

– Ну конечно. Это все знают, – убежденно кивнула миссис Ларсон.

– А Марк не знал.

Я расхохоталась.

– Марк, а ты знал, что они еще и летают? – спросила Грета.

– Разумеется! Я постоянно вижу их из кабины пилота.

Эмили робко улыбнулась и придвинулась ближе к Марку. Было очевидно, что он сразу растаял.

Глава 5

Нельзя помочь всем, но кому-то можно. Именно за этих людей мы отвечаем перед Богом.

Боб Пирс

Натан Эндрюс планировал встать в половине шестого, однако проснулся задолго до будильника: последние полтора месяца Меган храпела, когда спала на спине. Минут сорок пять Натан просто лежал, пытаясь снова уснуть. Потом выключил так и не успевший прозвонить будильник и пошел в душ. Вообще-то у Натана был выходной, но накануне доктор Уоншу попросил подменить его, сказав, что заболел и его непрерывно рвет. Натан оделся и перед выходом поцеловал Меган. Всхрапнув особенно громко, она повернулась на бок, и храп тут же прекратился. «Как раз вовремя», – хмыкнул Натан, закрывая за собой дверь.

Он приехал в больницу и поднялся на четвертый этаж, в отделение детской кардиологии. Дежурные медсестры встретили его улыбкой.

– Почему вы сегодня на работе? – спросила одна из них.

– Доктор Уоншу приболел, у него рвота.

Медсестра поежилась и повернулась к остальным.

– Знаете, какой-то вирус ходит. У меня дочку три дня рвало, а вчера и муж заразился. Надеюсь, хоть меня пронесет.

– Вчера доктор Линдалл тоже заболел, – подхватила другая. – Надо бы почаще руки мыть. Доктор Эндрюс! – закричала она вслед Натану. – Почаще мойте руки!

Обернувшись, Натан улыбнулся и кивнул.

Когда, отперев дверь кабинета, он положил ключи в карман, его рука наткнулась на тот самый сверток, который нашла Меган. Поцокав языком, он сунул сверток обратно и постарался больше не думать о нем, сосредоточившись на просмотре медицинских карточек. Поработав какое-то время, Натан присел отдохнуть с чашкой кофе. Загадочный сверток никак не выходил из головы. Натан со вздохом вытащил подарок. И зачем только жена его откопала? Меган права: он действительно чувствовал себя виноватым.

Натан потянулся за телефоном и набрал номер.

– Здравствуйте, это доктор Эндрюс. Можно попросить доктора Ли?

Несколько минут в трубке звучала музыка, затем раздался щелчок и послышался голос Рори:

– Натан, ты?

Доктор Рори Ли работал в реанимации, где Натан проходил практику, когда учился на третьем курсе.

– Как жизнь, Рори?

– Прекрасно! Я опять стал папой!

– Ух ты, поздравляю! Снова девочка?

– Нет, на этот раз мальчик. Бен. Как у тебя?

– Ну, я тоже скоро буду отцом.

Старый друг засыпал Натана вопросами. Мальчик или девочка? Имя уже подобрали? Как Меган себя чувствует? Ну да, рождение детей меняет жизнь. К лучшему!

– Что еще нового? – наконец поинтересовался Рори. – Может, тебе нужна помощь?

– У меня к тебе необычный вопрос. Ты не в курсе, можно ли узнать, какие личные вещи были с собой у пациентов? Меня интересуют те, кто лежал у нас лет пять назад.

– В реанимации?

– Да. Кто-то записывает, что больные приносят с собой? К их карточкам присоединяют список вещей? Или складывают все в пакет и надписывают имя пациента, чтобы упростить процедуру выписки?

Рори вздохнул.

– Как повезет. Бывает, что медсестра действительно все записывает, но вообще это зависит и от самой сестры, и от количества работы, и от того, в какой день поступил пациент. А что?

– Да вот, нашел какой-то сверток, не знаю, чей он.

– Не знаешь?

– Увы.

– То есть ты надеешься просмотреть карточки и отыскать того, кто его потерял?

– Ну да.

Рори снова вздохнул.

– Все равно что искать иголку в стоге сена. Раз не знаешь, чей сверток, то хозяина вряд ли найдешь.

– Я тоже так думаю, – грустно согласился Натан.

– А что в свертке?

Натан бросил взгляд на подарок.

– Не знаю. Не разворачивал.

– Ну так разверни и отдай на благотворительность. По крайней мере, перестанешь мучиться угрызениями совести.

Натан засмеялся:

– Вот и я так считаю!

Он поблагодарил доктора Ли и вновь положил сверток в карман, решив развернуть его позже.


Телефон зазвонил, и я потянулась за ним, стараясь не разбудить Эмили.

– Подождите секундочку, – прошептала я в трубку и, нажав на кнопку удержания, тихо слезла с кровати и выскользнула за дверь. Постояла немного, ожидая, что Лапа последует за мной, но та лишь приподняла голову, посмотрел на меня и привалилась к Эмили. Закрыв дверь, я перешла к себе в спальню и прижала трубку к уху.

– Алло. Простите за задержку.

– Патриция, это Сандра. – Звонила приемная мама Мии. – Простите, что беспокою, но, кажется, с девочкой что-то не так.

– Что случилось?

– Точно не знаю. Вчера вечером она заснула очень рано, в половине шестого. И до этого, днем, тоже долго спала. Сейчас она только проснулась, я пыталась накормить ее, но, кажется, ей очень трудно глотать. Мия тяжело дышит, у нее совсем нет сил. Я обратилась к врачу, мне сказали, девочку нужно положить в больницу, а я не могу отвезти ее: Джереми плохо, его все время рвет.

Я знала, что сын Сандры, четырехлетний Джереми, заразился чем-то в детском саду.

– Не волнуйтесь, я с ней съезжу.

Уже не в первый раз мне приходилось везти ребенка к доктору. Скорее всего, и не в последний.

– Спасибо, Патриция. Мне правда очень неудобно.

Умываясь, я пыталась придумать, что делать с Эмили. Надолго я не задержусь. Можно просто оставить ее тут, с Марком. Я быстро натянула джинсы и свитер и уже надевала туфли, когда сзади послышался шорох. Я обернулась и увидела растрепанную Эмили с собакой. Малышка держала мишку Эрни. Девочка и Лапа вместе представляли умилительную картинку.

Эмили обеспокоенно смотрела на меня.

– Куда вы?

– Одна очень маленькая девочка заболела, и нужно отвезти ее к доктору.

– Чем заболела?

– Не знаю.

Я обулась и присела перед Эмили на корточки. Она прижалась ко мне, положив голову на мое плечо.

Я обняла ее.

– Тебе хорошо спалось?

Девочка кивнула и попросила:

– Можно мне с вами?

– Еще очень рано. Я думала, ты захочешь остаться с Марком.

Она обвила руками мою шею и горячо возразила:

– Нет! Возьмите меня с собой! – Было видно: Эмили боится, что я ее брошу. – Может, этой маленькой девочке страшно? Может, надо подержать ее за руку!

– Об этом я не подумала, – улыбнулась я. – Пожалуй, ты права.

Вероятно, не стоило тащить ребенка в больницу, но я понимала, что Эмили очень хочет поехать со мной. Я помогла ей одеться.

На пороге появился Марк.

– А куда все собрались?

– Помогать одной маленькой девочке. Она заболела, – объяснила Эмили, напяливая через голову кофту. – Можете пока присмотреть за Лапой?

– Хорошо, – согласился Марк.

Эмили с собакой побежали на первый этаж, а Марк зашел в ванную, чтобы мы с ним не столкнулись в дверном проеме. За эти годы мы отлично научились вежливо обходить друг друга.

Наша дорога проходила через городскую площадь. Норма Холт еще не начала наряжать елки. Последние пару недель я все время ожидала увидеть, как она, приставив лестницу к одной из елей и взобравшись наверх, развешивает по веткам огромные разноцветные шары и гирлянды. Неподалеку дворник подметал тротуар вокруг площади. Зажегся красный сигнал светофора, и я притормозила как раз около дворника.

– Что-то Нормы в этом году не видно, – заметила я, открыв окно.

Дворник остановился, опершись на метлу.

– У нее воспаление легких.

– Она в больнице?

– Да, провалялась там две недели. Только не с воспалением легких, а с переломом бедра. И там, в больнице, подхватила пневмонию.

– А сейчас она как?

– Так себе. Ей ведь уже семьдесят семь, а старость не радость.

Загорелся зеленый. Я помахала дворнику на прощание. Грустно, что Норма больше не будет украшать ели под Рождество и что я так и не успела с ней толком познакомиться.

Я подъехала к дому Сандры и Гая. Увидев Мию, сразу поняла, почему Сандра встревожилась. Малышка, без сомнения, была больна.

В машине Эмили, придвинувшись к Мии, сжала ее ладошку и объяснила:

– Ей нравится, когда я держу ее за руку.

Я взглянула на них в зеркало заднего вида. Малышка явно тянулась к Эмили.

В больнице долго ждать не пришлось: нас почти сразу привели к доктору. Врач осмотрел Мию, и по выражению его лица стало ясно: состояние девочки ему не понравилось.

– Вы не очень торопитесь? – спросил он. – Я бы хотел показать ее доктору Уоншу из детской кардиологии.

– Что с ней? – забеспокоилась я.

– Шумы в сердце и слишком частый пульс. Если бы она сейчас ползала или училась ходить, это было бы нормально, но она просто лежит, и такое сердцебиение – нехороший признак.

С этими словами он вышел из кабинета. Я прижала малышку к себе. Что же с ней случилось?

– Можно я подержу Мию? – попросила Эмили.

Я указала девочке на стул. Та села, и я передала ей малютку. Эмили бережно взяла ее обеими руками.

Мы подождали несколько минут. Наконец в кабинет зашел молодой человек в белом халате и протянул мне руку.

– Здравствуйте. Я доктор Эндрюс.

Он выглядел слишком юным для врача. Я подумала, что он ошибся дверью.

– А мы ждем доктора Уоншу.

– Доктор Уоншу сегодня не приедет. – Молодой человек сел за стол напротив меня. – Он заболел, подхватил какой-то вирус.

Ну вот, сначала сын Сандры, теперь еще доктор.

– Ну, что с твоей сестренкой? – ласково спросил между тем врач у Эмили.

Я уже открыла рот, чтобы все объяснить, но Эмили меня опередила:

– Мы не сестренки.

– Да? – удивился тот. – Ну, просто мне так показалось, потому что она такая же красивая, как ты, и очень похожа на твою маму.

Я едва не застонала, однако вновь не успела ничего сказать: Мия чуть не выскользнула из рук Эмили, и я торопливо подхватила малышку.

В это время Эмили выпалила:

– Это не моя мама. Моя мама умерла.

Доктор Эндрюс посмотрел на нее с сочувствием.

– Мне жаль. Моя мама тоже умерла. Я был совсем маленьким.

– Вам тогда стало грустно?

– Очень.

– И вы плакали?

– Да, часто.

Девочка задумчиво смотрела на носки своих туфель.

– И сейчас плачете?

– Бывает.

Эмили подошла к доктору и обняла его, желая утешить. В тот момент я поняла: то, что она поехала со мной в больницу, – не случайность. Это судьба.

Девочка вернулась на место и протянула руки к Мии. Я снова усадила малышку к ней на колени и сказала врачу:

– Меня зовут Патриция. Я социальный работник и…

– Да, я уже понял, – кивнул доктор Эндрюс. – В карточке об этом написано. Простите, мне нужно быть внимательнее.

– Ничего страшного, – отозвалась я, вспоминая, как Эмили обняла его.

Врач начал осмотр. Мия заплакала, но он рассмешил ее, щекоча стетоскопом. «Хороший доктор», – подумала я. Эмили подошла поближе и внимательно следила за каждым его движением. Наконец он закончил осматривать Мию и отдал ее Эмили.

– Ее раньше водили к кардиологу, не знаете?

– Точно не могу сказать, но вряд ли.

– Она долго живет в приемной семье?

– С пятницы. Сегодня приемной маме не понравилось, как девочка дышит.

Врач кивнул.

– Скорее всего, у нее не в первый раз проявляются эти симптомы, но вы вовремя привезли ее. – Доктор старался говорить так, чтобы не напугать Эмили.

Я ужаснулась: что, если бы мать оставила Мию одну еще на несколько часов?

– Что с ней?

– Постоянная тахикардия.

– Другой доктор сказал, что у нее шумы в сердце.

– Да, это часть ее заболевания. Сами по себе шумы неопасны, многие живут с ними всю жизнь. Но когда я кладу руку Мии на грудь, чувствую очень сильное сердцебиение, а через стетоскоп слышен дополнительный тон сердца, то есть ритм галопа.

– Что это такое?

– Это еще один, лишний удар. Так происходит из-за того, что у нее увеличено сердце. Поэтому она много спит, тяжело дышит, и у нее совсем нет сил.

Я погладила Мию по головке. Малютка толкала Эмили и смеялась. Ей было невдомек, что она больна.

– Что теперь делать?

– Надо положить ее в палату интенсивной терапии для электрофизиологического лечения. Там в ее сердце будут введены электроды для воздействия электрическим током на сердечную ткань. Это позволит избавиться от аритмии.

Я посмотрела на малышку, которая по-прежнему сидела у Эмили на коленях. Такая кроха… А вдруг ее сердце не выдержит?

– То есть нужна операция?

– Строго говоря, такая процедура не считается операцией, хотя это не делает ее менее тяжелой. Но если вовремя не провести ее, то состояние девочки будет все время ухудшаться… – Он замолчал, глядя на Эмили.

– Пока не… ухудшится окончательно? – спросила я, тщательно подбирая слова. Доктор кивнул. – Когда это случится?

Он перевел взгляд на Мию.

– Возможно, очень скоро. Но после процедуры частота сердечных сокращений нормализуется. Сейчас главное – как можно скорее госпитализировать Мию.

К такому я не была готова. Думала, что у девочки просто какой-то вирус, доктор пропишет ей нужные лекарства и отпустит домой. Я кивнула. За все годы работы моего подопечного впервые клали в больницу.

Я поднялась, собираясь выйти из кабинета.

Доктор Эндрюс присел на корточки рядом с Эмили.

– Мие сегодня было совсем не страшно, а все потому, что ты держала ее на руках.

Девочка в ответ улыбнулась. Доктор уже поднялся на ноги, но Эмили задержала его вопросом:

– Вы долго скучали по маме? – Она напряженно ожидала ответа.

Доктор снова присел.

– Я скучаю по ней до сих пор.

Эмили растерянно смотрела на него. Вероятно, она рассчитывала услышать совсем другое.

– Но сейчас – не так, как прежде, сразу после ее смерти. Просто накатывает иногда, как волна. Раньше я очень по ней тосковал. Например, во время спортивных соревнований или на выпускном вечере. Или после того, как женился. Мне так хотелось, чтобы мама была рядом. Мечтал взглянуть в окно и увидеть ее рядом с папой. До сих пор временами я скучаю по ней. В этом нет ничего страшного. – Доктор погладил Эмили по голове. – Если бы я не скучал, то боялся бы, что забуду ее. А я не хочу забывать! Так что уж лучше я буду грустить иногда. Раз мне грустно, значит, я вспоминаю маму, ее любовь ко мне.

Я едва не разрыдалась и сделала вид, что ищу что-то в сумочке. Я не знала, поняла ли Эмили то, что врач хотел ей сказать, однако не сомневалась: когда-нибудь ей все станет ясно.

Доктор Эндрюс проводил нас до приемного покоя и распрощался.

Я позвонила Сандре и объяснила, что случилось. Та пообещала выехать в больницу через полтора часа, сразу же, как только муж вернется с работы, чтобы не оставлять сына одного. Я заполнила все необходимые для госпитализации Мии бумаги, указав в графе «законный представитель» – государство. Сейчас я была даже рада, что Бриджет арестовали за наркоторговлю и что она так надолго оставила дочь одну. Иначе, скорее всего, Мию так никогда бы и не отвели к врачу.

Я взяла малышку из рук Эмили и улыбнулась.

– Как дела, зайчик?

Мия засмеялась и задрыгала ножками.

– Ты здесь поживешь немножко. Врачи собираются сделать тебе кое-какие процедуры. Тебе, наверное, будет страшно. Но они желают тебе только добра, поэтому ты не бойся, ладно?

Она опять засмеялась, и ее дыхание сделалось тяжелым. Я поцеловала малютку в лобик.

– Все будет хорошо, Мия.

Господи, пожалуйста, услышь меня. Она еще совсем крохотная, а на нее уже столько всего навалилось. Помоги ей, дай любящую семью, подари здоровое сердце.

Эмили тоже поцеловала Мию и, что-то прошептав ей на ушко, оглянулась на меня.

– Что ты ей шепнула?

– Не скажу, – замотала головой Эмили, – а то не сбудется.

Я улыбнулась.

К нам подошел врач и унес малышку. Эмили взяла меня за руку и махала Мии вслед, пока они с доктором не скрылись за углом. У меня вдруг стало тяжело на душе, словно забрали моего собственного ребенка.

Вскоре приехала Сандра.

– Они планируют начать процедуру через несколько часов, – сообщила я. Нужно было еще подыскать приемную семью для Эмили, и я поняла, что приехать сегодня в больницу во второй раз не смогу. – У меня возникли кое-какие дела, так что, скорее всего, сегодня я сюда не вернусь.

– Нет, мы вернемся! – подала голос Эмили. – Мы должны!

Ничего не ответив, я взяла ее за руку и повела к лифту.

– Нам надо вернуться. – Эмили смотрела на меня снизу-вверх. Я нажала на кнопку вызова. – Мия хотела, чтобы я держала ее за руку, потому что ей было страшно. Когда ей снова станет страшно, она будет переживать, что меня нет рядом. Когда я осталась дома одна, я тоже очень боялась, но он взял меня за руку крепко-крепко, и я успокоилась. Поэтому мне нужно держать за руку Мию.

Я кивнула, так ничего и не поняв. Я уже успела отвыкнуть от того, как путано разговаривают дети, беспорядочно перескакивая с одной мысли на другую.

Эмили задрала голову, глядя на меня.

– Пожалуйста, давайте вернемся!

Что я могла ответить? Это решение казалось неразумным, но девочке так хотелось навестить Мию… Ладно, отложу поиски приемной семьи до завтра.

Дома я первым делом нарезала яблоко для Эмили. Затем начала намазывать тосты джемом. В кухню зашел Марк. Ему невероятно шли джинсы и черный свитер. Наклонившись, он обнял девочку. Все-таки мы с ним оставались порядочными людьми и не позволяли отчужденности между нами ранить чувства ребенка. Эмили успела съесть половину яблока, когда Марк заметил, что у задней двери сидит Лапа.

– Ну мисс, – обратился он к собаке, накидывая куртку, – пойдемте прогуляемся.

Лапа радостно запрыгала. Марк открыл дверь, и собака ринулась по направлению к роще, которая находилась неподалеку от нашего дома.

– Можно с вами? – спросила Эмили.

Марк застегнул на ней куртку до подбородка и натянул ей на голову капюшон, который встал торчком, делая Эмили похожей на снеговичка. Девочка взяла его за руку, и они направились к роще. Когда Шон был маленький, они с папой точно так же ходили гулять. Дружно шагали по дорожке, предвкушая, как будут «охотиться на львов и медведей», строить тайный домик на дереве, о котором девчонкам знать не полагалось, или собирать для меня букет из листьев. Если я спрашивала, о чем они говорили, Шон отвечал: «Да так, мужской разговор».

Я наблюдала, как Марк и Эмили идут к роще, и гадала, болтают ли они сейчас «о девичьем» или, может быть, разговаривают о ее маме.

«На земном пути очень много печали, – вздыхал пастор Берк на похоронах Шона. – Жизнь коротка. Но, благодарение Господу, после смерти нас ждет другая, вечная жизнь». Я смотрела на уходящих Марка и Эмили. Жизнь коротка, но тем, кто потерял родных и любимых, она кажется бесконечной.


– Когда вы с Патрицией поженились, вы жили в замке? – поинтересовалась Эмили.

Марк сунул озябшие руки в карманы и задумался.

– Ну, если однушку можно назвать замком… Можно?

Девочка покачала головой:

– У вас было много денег?

– Нет.

– А почему она тогда за вас вышла?

Марк засмеялся:

– Хороший вопрос!

Эмили уселась на бревно на краю рощи и оперлась подбородком на ладони. Марк опустился рядом.

– Я думаю, Патриция красивая, – произнесла она.

– Я тоже так думаю.

Девочка повернулась к нему.

– Она долго будет грустной?

Марк посмотрел на девочку, удивляясь ее проницательности.

– Да, грусть навсегда поселилась в ее душе. Но у нас остались воспоминания о Шоне. Хорошие воспоминания. Он был с нами целых восемнадцать лет, так что таких воспоминаний море.

– А моя мама была со мной пять лет.

– За пять лет может накопиться очень много воспоминаний.

– Мы иногда катались на роликах по улице. – Эмили на секунду задумалась. – Но у нее плохо получалось. Она часто падала.

Лапа обнюхала бревно и, почуяв что-то, потрусила в рощу. Порыв ветра растрепал волосы Эмили, и Марк заправил их девочке за уши.

– Они уже познакомились?

– Кто? – не понял Марк.

– Мама и Шон.

– Думаю, да.

Марк привлек девочку к себе и погладил ее по голове. Какое-то время они вместе наблюдали, как Лапа обнюхивает дерево. Мимо проскочила белка и проворно взобралась на ветку. Подпрыгнув, собака встала на задние лапы, уперевшись передними в ствол, и залаяла.

– Куда меня потом отправят?

Марк помолчал. Он и сам не знал, да и ему не хотелось отвечать.

– Патриция найдет для тебя очень хорошую приемную семью.

– Можно я останусь у вас?

Марк с удивлением перевел на нее взгляд. Зачем ей жить у несчастных людей с искалеченной судьбой?

– Это не мне решать. Есть закон.

– Я буду хорошо себя вести, обещаю.

Эмили попыталась заглянуть Марку в глаза, но тот отвернулся, с преувеличенным вниманием глядя на Лапу, мелькающую за деревьями.

– Ты очень хорошая, – проговорил он охрипшим голосом, – но закон нужно соблюдать, и…

– Я буду соблюдать, – горячо прошептала девочка, обхватывая его за шею. – Буду жить с вами и соблюдать все-все законы!

Он обнял ее, и Эмили прижалась к его щеке.

– Пожалуйста, разрешите мне остаться.

Марк ничего не ответил. Не смог выдавить из себя ни слова.

– Пойдем обратно, а то продрогнем до костей, – наконец вымолвил он.


Я как раз закончила прибираться на кухне, когда Марк с Эмили вернулись.

– Мы продрогнули до костей, – сообщила девочка, стуча зубами.

Я помогла ей снять куртку, шапку и перчатки. Коснулась ее ладошек и ахнула:

– Да ты же совсем замерзла!

– До костей, – подтвердила Эмили.

Я сбегала в кладовку и вернулась с одеялом.

– Посиди в гостиной у камина, так быстрее согреешься.

Эмили устроилась на диване, и я поплотнее укутала ее одеялом. Лапа запрыгнула туда же и легла рядом. Я замахала руками.

– Лапа, брысь! От тебя псиной пахнет. Иди в гараж. Давай-давай!

Поджав хвост, собака поплелась в кухню.

– Можно она посидит здесь? – попросила Эмили.

Запрещать было бесполезно. С приездом девочки я оказалась в меньшинстве. Я щелкнула пальцами, и собака с готовностью примчалась обратно.

– Лапа, сиди на полу, – велела я.

Я приготовила горячий шоколад для Эмили и вернулась в гостиную. Лапа тут же потянулась к чашке.

– Нельзя, – строго проговорила я и поцеловала девочку в макушку. – Я пойду наверх, загружу стиральную машину. Скоро вернусь.

Проходя мимо комнаты Шона, я увидела через дверную щелку Марка. Ему уже скоро на работу. Я зашла в ванную, захватила белье из корзины и отправилась в комнату Эмили, чтобы забрать в стирку грязную одежду.

В постирочной я наткнулась на мужа. Он вешал на сушилку влажную водолазку.

– Тут написано: сушить на плечиках. А у меня от мокрого плечики мерзнут!

Я улыбнулась. Впервые за все это время он пытался шутить.

– Ее удочерят? – Марк, стоя ко мне спиной, возился с водолазкой.

– Надеюсь, – вздохнула я.

– А она хочет остаться с нами.

Странно, его слова ранили меня. Почему Эмили сказала об этом не мне, а Марку? Я покачала головой. Ну, разумеется, она выбрала его. Да, я привезла ее сюда, только вела себя слишком сдержанно. И девочка это почувствовала. Дети очень проницательны. Я делаю для нее все, что положено, но именно с Марком ей легко. Я вздохнула. Все мои старания напрасны: я все равно всегда буду чувствовать себя неуверенно, живя с ребенком. А вот у мужа все по-другому, но надо вернуть его с небес на землю: мы не приемная семья, а значит, Эмили не может остаться с нами.

– Ей тут нравится, – продолжил Марк.

Хотя мы с мужем стали почти чужими, Эмили рядом с нами чувствовала себя защищенной. Марк не смотрел на меня, продолжая возиться с водолазкой.

– Ей нельзя остаться, – тихо проговорила я. – Никто нам не разрешит.

Мы помолчали. Как давно в нашем доме правит тишина!

– Но, Патриция, мы и раньше нарушали правила. Она может остаться у нас хотя бы до конца праздников. Днем раньше, днем позже – какая разница? Просто, я думаю, она должна отметить Рождество с Хэлом, Гретой и… – Я молча ждала. – И с нами.

– Да, Марк, я нарушала правила, но тогда дети оставались у нас на одну ночь, а не на несколько дней. Меня могут уволить.

Он оставил водолазку и отвернулся к окну.

– Всем нужно когда-то отдыхать, Патриция. Тем более пятилетней девочке, которая осталась без матери. Особенно в Рождество.

– Марк, я не могу, ты же знаешь.

– Не можешь или не хочешь? Это не одно и то же. После смерти Шона в этом доме не жил ни один ребенок. За несколько лет ты всего пару раз привела сюда детей, чтобы накормить – и не более того. Патриция, почему?

Меня бросило в жар. Я просто не могла вынести присутствие ребенка у себя дома. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Слишком больно.

– Потому что ничем хорошим это бы не кончилось! – Я сама не верила своим словам.

– Но сейчас-то все по-другому. Девочке нужно где-то отметить праздник. Ты что, хочешь, чтобы потом она вспоминала, как в Рождество оказалась среди чужих людей? И это после смерти матери! Пусть она будет с теми, кто ее любит! Разве я многого прошу?!

Марк – добрый человек. Именно поэтому я его и полюбила.

Я скрестила руки на груди и прислонилась к двери, глядя в пол.

– Ладно, пусть остается. А ты разве не работаешь в Рождество?

Муж по-прежнему не смотрел на меня.

– Нет. Вчера отпросился с работы на этот день. – И он снова принялся расправлять водолазку.

Мне хотелось что-нибудь ответить ему. Хотелось дотронуться до него, помочь с этой дурацкой водолазкой, словом, найти какой-то предлог не прерывать разговор. Да только я не знала, что сказать. Просто вышла из постирочной, закрыв за собой дверь, и спустилась на первый этаж.

Глава 6

Везде образуются трещины – сквозь них проникает свет.

Леонард Коэн

Войдя в гостиную, я обнаружила, что Эмили уснула на диване. Собака подняла голову.

– Ш-ш-ш. – Я знаком велела Лапе лежать смирно.

Зазвонил телефон, и я поспешила к нему.

– Алло.

– Ты мне так и не ответила, – раздался в трубке голос Роя.

– Ты о чем?

– Приедешь к нам на Рождество?

Я помолчала.

– Не могу.

– Почему? – Кажется, Рой что-то жевал.

– Потому что Марк будет дома.

Чавканье прекратилось.

– Ну и отлично, у нас бы все равно еды на всех не хватило.

Я рассмеялась.

– Девочка все еще с вами?

Я объяснила, что мы собираемся оставить Эмили у нас на Рождество. Может, Рой и счел, что я не права, однако от замечаний воздержался.

– Я сегодня должен посидеть с Жасмин, чтобы дочка с зятем могли походить по магазинам. Как насчет пиццы?

– Я спрошу у Эмили, но она пока спит. Сегодня мы остаемся с ней вдвоем. Марк работает.

Мы договорились встретиться после поездки в больницу к Мие. При условии, что Эмили будет не против.

Я заглянула в гостиную. Девочка, должно быть, совсем утомилась. Сегодня столько всего произошло. «Господи, найди для нее дом, – молилась я, глядя на спящую Эмили. – Подари ей любящих родителей». Марк прав: нам всем нужно отдохнуть. Я устроилась в кабинете с журналом и, не успев дочитать даже первое предложение, провалилась в сон.

Резко проснувшись через час, я увидела перед собой Эмили и собаку.

– Меня Лапа разбудила, – объяснила девочка. – Она скулила и рычала. Ей снилось, что она гонится за другой собакой.

– Правда?

– Да! Она гналась за собакой, которая стащила ее косточку.

Я улыбнулась. После сна волосы Эмили торчали в разные стороны, а кофта была застегнута не на те пуговицы. Штаны она еще не успела надеть и стояла в розовых трусиках с изображением Винни-Пуха.

Я взяла ее ладошку обеими руками.

– Эмили, хочешь остаться у нас на Рождество?

– А можно? – В голосе девочки слышалось облегчение.

– Да.

– А мы Грету с Хэлом пригласим?

– Обязательно!

Эмили подпрыгнула от радости. Лапа завиляла хвостом.

– Мы сейчас в больницу поедем?

– Поедем.

Эмили потянула меня за руку, и я встала с кресла. В тот же самый момент позвонили в дверь.

Родители. Я услышала их, еще не успев открыть: на маме был рождественский красный кардиган с колокольчиками, которые звенели при каждом шаге.

– Я звонила несколько раз, но никто не брал трубку, – пожаловалась она, входя.

Папа зашел следом. Увидев Эмили, мама помахала ей рукой и наклонилась к девочке.

– Привет! Я Шарлотта, а это Лестер. Мы родители Патриции. А как тебя зовут?

– Эмили.

Мама чуть откинула голову, разглядывая девочку.

– Замечательное имя! Я когда-то хотела Патрицию так назвать. Забавно, правда? И сама ты такая же красивая, как твое имя. Да, Лестер?

Папа тоже подошел к Эмили и улыбнулся.

– Еще красивее! Сколько тебе лет?

Девочка подняла вверх ладошку с растопыренными пальцами.

– Пять! Это же самый лучший возраст!

Родители хорошо знали об особенностях моей работы, поэтому больше не стали задавать Эмили никаких вопросов.

– Мия заболела, и мы отвезли ее в больницу, – сообщила девочка.

– Мия? – Мама недоуменно посмотрела на меня.

– Еще одна моя подопечная, – пояснила я.

– И мы хотим ее навестить. – Эмили натянула штаны поверх кофты, и я улыбнулась: сейчас она напоминала маленького гномика.

– Мы вас не задержим. Я просто хотела спросить, что вы решили по поводу рождественского представления?

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Я же ясно дала понять, что мы с Марком туда не пойдем!

– Вряд ли у нас получится.

Но тут подала голос Эмили:

– А мне можно на представление?

И я поняла: придется согласиться.

– Хорошо, съездим вместе.

Родители собрались уходить, однако девочка не унималась:

– Хотите посмотреть на елку?

Мама взглянула в окно. Видимо, решила, что Эмили говорит об одной из елок на заднем дворе. Малышка взяла ее за руку и повела в гостиную.

При виде елки родители были, мягко говоря, удивлены. Эмили подбежала и включила фонарики.

– Теперь моя мама тоже ее видит!

Мама оглянулась на меня и, похоже, догадалась, почему я привела девочку к себе.

– Как красиво! Неужели ты сама так нарядила елку? – всплеснув руками, восхитилась она.

– Не-а. Мне Патриция помогала, а верхние ветки украсил Марк.

Услышав, что Марк наряжал с нами елку, мама изумилась еще больше. Она не знала, что и думать.

– В Рождество тут появится очень много подарков, и мы с Марком, Патрицией, Гретой и Хэлом будем их разворачивать! – Эмили посмотрела на мою маму. – И вы тоже приходите.

Я кивнула. Ну вот, решено. В этом году мы отметим Рождество у нас. Мама пыталась сдерживать ликование, но я видела, что, идя к двери, она едва не приплясывает от радости. Колокольчики на ее кардигане весело звенели. После того как родители уехали, я долго пыталась представить себе, о чем они сейчас говорят.


Натан Эндрюс склонился над спящей крошечной пациенткой и, гладя ее по руке, прошептал:

– Умница, Мия! Молодец!

В целом процедура прошла успешно, если не считать того, что в самом начале девочка немножко поплакала. Доктор Эндрюс ввел в сердце девочки электроды и, воздействуя электричеством, избавил малышку от аритмии.

Натан обернулся к ассистентам.

– Спасибо за помощь. – Он провел пальцем по щеке Мии. – Она тоже вас благодарит.


Мы застали Сандру в комнате ожидания.

– Что-нибудь уже известно? – спросила я.

– Час назад заходила медсестра. Сказала, что они закончили, все прошло хорошо, и доктор скоро выйдет.

Мы стали ждать доктора. Три человека, почти незнакомые с Мией, но готовые ради нее на все. Через несколько минут появился Натан Эндрюс. Он улыбнулся, и у нас с Сандрой будто гора с плеч упала.

– У девочки все хорошо. Устойчивое сердцебиение, ровный пульс. Она прекрасно держалась.

– Она умница, – кивнула я.

– Привет, Эмили. – Доктор опустился на корточки. – Мия будет очень рада тебя видеть.

Девочка улыбнулась и сжала мою руку.

– Вы вылечили ее сердце?

– Думаю, да. И скоро она вырастет такой же большой, сильной и красивой, как ты.

Эмили просияла. Кажется, она прямо-таки влюбилась в этого врача.

– Когда ее выпишут? – уточнила Сандра.

– Через несколько дней. Мы должны за ней понаблюдать.

– Мы тоже будем за ней наблюдать, – пообещала Эмили.

– Хорошо, я договорюсь, чтобы вам выдавали все необходимое. Леденцы, шарики и вообще все, что нужно, – подмигнул Натан.

Тут его позвали к телефону.

– Простите, – извинился он, – я должен идти. Моя жена беременна. Мало ли что. Моя коллега покажет вам палату Мии.

И мы отправились вслед за медсестрой.


– Это, случайно, не Патриция Эддисон была? – поинтересовалась одна из сестер, когда Натан повесил трубку.

– Она.

– Не видела ее с тех пор, как она похоронила сына.

Доктор положил на стол папку.

– А когда умер ее сын?

– Лет пять назад. Ехал из колледжа домой на Рождество и уснул за рулем.

Подошел другой врач, прервав их разговор. Натан собрал все документы и зашагал к своему кабинету. Трудный выдался день. Пора ехать домой.


Мы зашли в палату, где спала Мия. Ее крохотное тельце опутывали провода и трубки. Эмили охнула.

– С ней все в порядке, – успокоила я девочку, – выглядит жутковато, но на самом деле все хорошо.

Сестра приблизилась к кровати и с улыбкой оглянулась на Эмили.

– Можешь подойти к ней.

Девочка шагнула вперед и посмотрела на Мию.

– Я подержу ее за руку?

Медсестра кивнула.

– Только осторожно, чтобы ничего не сдвинуть.

Кровать оказалась выше Эмили, и девочке непросто было дотянуться до крошечной пациентки. И все-таки она сумела вложить два пальчика в ладошку Мии и замерла, прислушиваясь к ее дыханию.

– Когда она проснется? – спросила Сандра.

– Скорее всего, утром. Ей сегодня пришлось несладко. – Медсестра погладила Мию по ножке.

– Нужно дать малышке отдохнуть. Пойдем, – позвала я Эмили.

Девочка кивнула и несколько минут всматривалась Мии в лицо, будто что-то искала, а потом легонько сжала ее ручку.

– Теперь можно идти.

– Завтра утром я первым делом поеду сюда, – пообещала Сандра.

– И мы тоже! – подхватила Эмили.

Мы попрощались с Сандрой на автостоянке. Я помогла Эмили забраться на заднее сиденье и пристегнуться. Поправила ей волосы.

– Ты не устала? Точно хочешь в пиццерию?

Эмили кивнула. Я поцеловала ее в лоб и села за руль. В зеркале было видно, как девочка смотрит из окна на небо. Может, пытается найти там свою маму? Разглядеть ее среди облаков? Мне хотелось узнать, о чем она думает. Я не стала спрашивать. Сама ненавидела подобные расспросы с тех пор, как умер Шон.


Подъехав к стоянке у ресторана, я сразу заметила машину Роя. Припарковалась рядом, посмеиваясь про себя: с тех пор, как Рой стал дедушкой, его машина никогда не бывала чистой. На заднем сиденье валялись раскраски, детальки конструктора, солдатики и раздавленные кукурузные хлопья. Там же лежала голенькая кукла-пупс. Я взяла Эмили за руку и повела ее в пиццерию, высматривая Роя. Наконец увидела: он старался закинуть небольшой красный мячик в одно из колец, висящих от него футах в двадцати. За попадание в самое маленькое колечко начислялось пятьдесят очков. За четыре попытки Рою удалось набрать только сорок. На приз не хватало. Шестилетняя Жасмин кинула мячик во второе по величине кольцо и получила двадцать очков. С радостным визгом она принялась скакать вокруг деда. Две ее косички прыгали в вместе с ней. Рой со словами «дай пять!» хлопнул внучку по ладони, и в этот момент заметил у двери нас. Помахав рукой, он двинулся нам навстречу.

– Ты, наверное, Эмили, – улыбнулся он девочке. – Я Рой, а это моя внучка Жасмин, и Барбара – моя подруга. – Он вытащил из кармана горсть жетонов и протянул их Эмили. – Хочешь тоже покидать мячики?

Девочка кивнула. Рой опустил жетон в автомат, и оттуда выкатились четыре мячика.

– Держи жетоны. Играй во все, что понравится.

Эмили кинула мячик и промахнулась. Кинула еще один. Опять мимо. Подошла Жасмин и что-то ей посоветовала, и со следующей попытки Эмили набрала десять очков. Она оглянулась на меня, я зааплодировала. Мы с Роем и Барбарой сели за ближайший столик.

– Она просто прелесть, – наблюдая за Эмили, заметила Барбара – привлекательная рослая женщина с высокими скулами и тронутыми сединой волосами. Они с Роем давно встречались, и его внуки называли ее бабушкой, что Барбаре очень нравилось. – Значит, Марк в Рождество останется дома, Патти? – спросила она.

Я нервно крутила в руках салфетку.

– Да. Будем отмечать Рождество у нас. Впервые за много лет.

Я закрыла лицо ладонями.

Барбара перегнулась через стол и погладила меня по руке.

– Все будет хорошо. О неудавшихся роллах или жирной подливке все забывают. Уж ты мне поверь. А о том, что в праздник были вместе – помнят.

Я кивнула.

– Все так, только нам с Марком сейчас нелегко быть вместе.

– Эмили-то об этом не знает!

В этот миг девочка подошла к нам. Я улыбнулась ей.

– Можно мы поиграем вон там? – спросила она, указывая на небольшое баскетбольное кольцо в отдалении.

Я разрешила, и они с Жасмин, взявшись за руки, побежали в другой конец ресторана. Барбара проводила Эмили взглядом.

– Какая она милая. Ты уже подобрала ей приемную семью?

– Пока нет, после Рождества займусь. Марк говорит, каждому хоть когда-нибудь нужно отдыхать.

– И он прав, – заверил меня Рой.

Теперь, когда я знала, что он на моей стороне, мне стало немного легче.

– Мы еще пригласим Грету. Она иногда присматривала за Эмили. Постараемся устроить девочке праздник.

Жасмин позвала Барбару, да так громко, что та закрыла уши руками.

– И как только эта егоза еще горло не сорвала, – проворчала она, поднимаясь.

Жасмин снова крикнула. Барбара схватилась за голову, словно боясь, что ее сейчас снесет с плеч, и направилась к девочкам.

– А еще громче можешь?! А то вдруг тебя в Канаде не услышали!

В это время к нам подошла официантка. Рой заказал две пиццы – большую и маленькую – и спрайт.

– Мне диетическую колу, – попросила я официантку. – Уже предчувствую, как потолстею в праздники!

Рой наклонился и посмотрел мне в глаза.

– Ты плохо выглядишь, Патти.

Я всплеснула руками:

– Ты уж, пожалуйста, ничего не скрывай! Скажи честно, как я выгляжу!

Рой засмеялся и подвинул тарелки, освобождая место для спрайта.

– Ей понравилась елка?

– Очень. – Я опять принялась мять салфетку.

Рой прокашлялся:

– Ты рада, что Марк останется дома на Рождество?

Я подняла на него глаза.

– Не знаю.

Рой кивнул:

– Я рассказывал тебе про колокольчики Маргарет?

Я покачала головой.

– Ну, я раньше не знал, что Маргарет такие нравятся, но однажды мы с ней возвращались домой от моей мамы и зашли в ресторан с большой открытой террасой. А на ней продавали самые разные колокольчики. Мне пришлось полчаса там проторчать, пока она искала, какие подойдут для нашего заднего крыльца. В конце концов Маргарет все-таки выбрала одни, с яркими цветными птичками. Когда мы вернулись, тут же попросила меня их повесить. Я так и сделал, но не сообразил, что окна кухни находятся совсем рядом с задним крыльцом. В результате каждое утро мне приходилось слушать их звон. Он ужасно действовал мне на нервы! А Маргарет, наоборот, очень нравился. Она постоянно открывала окна пошире и слушала его. А я готов был на стену лезть! Даже газету толком не мог читать из-за этого звона. Однажды, когда Маргарет не было, я перевесил колокольчики на переднее крыльцо. Она пришла домой, сразу же заметила, что их нет, и вернула на прежнее место. Так и пошло: я все время перетаскивал колокольчики на переднее крыльцо, а она обратно, и открывала окна, чтобы лучше было слышно. Вот и носили их туда-сюда, пока она не заболела. – Рой говорил совсем тихо. – После этого я их уже не трогал. Оставлял окна открытыми, и колокольчики звенели на весь дом. А когда Маргарет уже не вставала, повесил еще несколько колокольчиков за окном нашей спальни. Ночью, лежа рядом с ней, слушал их и засыпал. Представляешь, засыпал под звуки, которые когда-то выводили меня из себя. – Рой сделал глоток газировки и прокашлялся. – Не знаю, зачем я тебе это все рассказываю, Патти. Может, просто хочу сказать: не надо. Не разводитесь с Марком. Развод – такое же горе, как и смерть. – Он помедлил. – Ты уж прости, если лезу не в свое дело, Патти, но я тебя давно знаю. И Шона тоже хорошо знал. И я уверен: он бы не хотел, чтобы вы с Марком расстались или чтобы ты похоронила себя заживо. Я тебя понимаю, сам через такое прошел после смерти жены. Но когда-то нужно возвращаться к жизни.

Я крутила в руках пустой стакан. Пришло время сказать Рою правду.

– Он собрал вещи. – Я чувствовала на себе внимательный взгляд друга. – Не знаю, когда Марк уйдет, но он уже все решил. Конечно, на Рождество он останется. Ради Эмили. Ведь нельзя выяснять отношения при ребенке. – Я помолчала. – Мы не выясняем отношений, даже когда остаемся одни.

– Останови его, Патти.

Я сидела, опустив глаза.

– Не могу. – Чуть подвинула стул и дотянулась до сумочки. Мне хотелось закончить разговор. – Мы оба плывем по течению и не можем найти выход. Я не знаю, что делать.

– Нет, знаешь, – возразил Рой. – Мы всегда знаем, что делать. Но иногда это трудно, и мы сидим сложа руки – так легче. В нашем городе живет женщина в разводе с моей фамилией – результат моего бездействия.

– А вот и неправда, Рой. На днях я встретила Эллу, и она призналась, что давным-давно вернула себе девичью фамилию.

Рой закатил глаза, и я расхохоталась.


По дороге домой Эмили уснула. Было только восемь вечера, однако день выдался тяжелым для нас обеих. Я помогла девочке подняться по лестнице и надеть пижаму. Эмили юркнула в кровать. Лапа калачиком свернулась у нее в ногах.

– Вы мне почитаете? – Малышка сонно терла глаза.

Она впервые попросила меня почитать ей на ночь.

– А ты не очень устала? Сможешь слушать?

Эмили кивнула. Я открыла верхний ящик комода, где лежали самые дорогие мне детские книжки. Когда Шон из них вырос, я решила беречь их для внуков, а после смерти сына рука не поднялась их выбросить. Я взяла книгу «Буду любить тебя вечно». Я так часто читала ее Шону, что запомнила наизусть. Страницы в ней были потрепаны, некоторые порваны, некоторые запачканы, но Эмили не обратила на это внимания.

Я читала, как у одной женщины родился малыш, и она укачивала его на руках. Эмили взглянула на меня. Похоже, она слышала эту историю раньше. Вскоре мы добрались до отрывка, в котором мама поет сыну колыбельную о том, что будет любить его вечно. Когда Шон был совсем маленьким, я придумала мелодию на эти слова. Я читала, как мальчику исполнилось девять лет, как он превратился в подростка, а потом и во взрослого мужчину с собственными детьми, и всякий раз пела эту колыбельную. В конце книги мама стала уже совсем старенькой. Она позвала сына, чтобы рассказать ему, что болеет. Эмили сидела тихо, глядя на картинку в книге. Когда сын приехал, мама попыталась спеть ему и не смогла, потому что была слишком слаба. В глазах у меня закипали слезы, но я продолжала читать. Каждое слово давалось мне с трудом. Сын взял маму на руки и, укачивая ее, сам запел ту колыбельную. Я попыталась спеть – у меня не вышло. Я не могла произнести ни слова.

Эмили допела мелодию. Слезы текли у меня по щекам, и я смахнула их рукой.

– Патриция, не расстраивайтесь. – Эмили погладила меня по плечу. – Мальчик же сказал, что всегда будет любить маму.

Я кивнула.

– Книжка совсем не грустная. И конец счастливый.

Я прижала ее к себе и зарыдала, оплакивая смерть Шона и скорое расставание с Эмили. В первый раз за много лет я дала волю слезам.

– Спасибо, что помогла закончить книжку, – наконец выговорила я, вытирая мокрое лицо.

– Наверное, вам лучше больше ее не читать, – заметила Эмили.

Я крепко обняла ее. Девочка держала меня за локоть. Я поняла: она не хочет, чтобы я уходила. Откинув одеяло, я легла рядом. Укрыла ее получше. Выключила свет. Эмили нашла в темноте мою руку и, прижавшись к ней, глубоко вздохнула и затихла.

Нужно было встать. Выпустить погулять Лапу, проверить сообщения на автоответчике, просмотреть почту. Однако я не могла пошевелиться и уже проваливалась в сон.


В час ночи Натан проснулся, резко, как от толчка, и произнес:

– Это она.

В тишине его голос прозвучал слишком громко.

– Что случилось? – Меган подняла голову и посмотрела на мужа, едва различимого в свете луны.

– Просто подумал кое о чем. – Натан выбрался из кровати.

– Что такое? – Меган полулежала, опершись на локоть.

– Все в порядке. Спи. – Он натянул брюки и свитер и тихонько направился к двери.

Меган щелкнула выключателем и прикрыла ладонью глаза.

– Куда ты собрался?

– Нужно развернуть подарок.

– Какой еще подарок?

– Сверток, который я нашел, когда проходил практику в реанимации.

– Что, прямо сейчас?!

– Да.

– А где он?

– В кармане куртки.

Меган села в кровати.

– Но почему сейчас?

– Нужно узнать, что там.

Она встала.

– Ты куда? – удивился Натан.

– Я с тобой!

Он постарался уложить ее обратно.

– Не надо. Спи. Поздно уже.

– Как будто я смогу теперь уснуть! Я тоже хочу посмотреть, что в свертке.

– Из-за тебя наш сын будет совой.

– Он уже сова! Все ночь толкается.

– Так у нас родится футболист! – восхитился Натан, включая свет в прихожей.

Меган закатила глаза, но не затевать же спор среди ночи. Она последовала за мужем к шкафу. Натан открыл створку и вытащил сверток из кармана куртки. Потом они прошли в гостиную и сели на диван.

– Рассказывай уже, что происходит! – поторопила его Меган.

– Помнишь, я говорил, что студенты-медики всю жизнь помнят, как им в первый раз пришлось сообщить кому-то, что близкий ему человек умер?

Она кивнула.

– Да, но при чем тут сверток?

– Четыре года назад, в канун Рождества, к нам привезли парнишку. Он уснул за рулем и въехал в фуру. Я вместе с другими врачами пытался ему помочь. Тогда-то и заметил на полу сверток. Я поднял его и отложил в сторонку, но спросить о нем у пациента так и не довелось. Мы видели, что он умирает. Очень старались его спасти, но не смогли. Я еще не опомнился, как приехала его мать. Спрашивала про сына, просила, чтобы ей позволили его увидеть. Парень уже умер. Все врачи были заняты. Она металась по коридору, хотела узнать, что с сыном. Я испугался. Не мог смотреть ей в глаза. Не знал, как сказать, что ее сын погиб. Восемнадцать лет, совсем мальчишка. Я побежал за другими врачами, но они оказывали помощь двум пациентам с пулевыми ранениями. Я надеялся, что она меня не заметит, но она металась по всей больнице, искала того, кто бы ей помог. – Натан покачал головой. – Ужасный день.

– То есть подарок выпал из кармана того мальчика?

– Не уверен. Я помню, что утром увидел сверток на стойке регистрации и положил к себе в шкафчик, чтобы позже выяснить, чей он. Потом подарок затерялся, и я совсем забыл о нем.

– А имя пациента ты запомнил?

– Я запомнил только тот вечер. А как звали мальчика и как выглядела его мать – нет.

Будучи студентом, Натан полагал, что никогда не сможет забыть тех, кого не удалось спасти, однако постепенно их имена и лица стирались из его памяти. Сначала он чувствовал себя виноватым, пока не узнал: то же самое происходит и у других врачей. Свою неспособность запоминать лица и имена пациентов Натан считал божьей милостью. Только вот чувства, испытанные им в момент трагедии, никогда не забывались.

– Сдается мне, я снова встретил его мать.

– Ты узнал ее?

Натан принялся разворачивать подарок.

– Нет. В тот вечер, во время практики, я видел ее всего несколько минут и слишком переживал, так что совсем не запомнил.

Он снял зеленую оберточную бумагу, и она упала на пол. Внутри свертка оказалась черная бархатная коробочка. Натан открыл ее и вытащил старинные карманные часы на потускневшей латунной подставке.

– Какие красивые, – восхитилась Меган.

Натан перевернул часы и прочитал выгравированную на другой стороне надпись: «Мама, всегда. Ш.».

На дне коробочки лежала открытка. Натан оглядел ее, но подпись снова его разочаровала: «Ш.» и больше ничего. Он взял телефон и набрал номер.

– Куда ты звонишь?

– В отделение реанимации, старому другу. Надеюсь, он сегодня на дежурстве. А если нет, вероятно, кто-то еще сможет помочь.

Натан попросил к телефону доктора Ли и улыбнулся, когда ему предложили подождать.

– Доктор на месте, – сообщил он жене, на секунду убирая трубку от уха.

На том конце провода послышался щелчок, и раздался голос Рори.

– Уже второй раз за неделю. Что случилось?

– Не поможешь в поисках иголки в стоге сена, о которой мы говорили?

– Ты узнал, как зовут пациента?

– Его фамилия Эддисон. Проверь записи четырехлетней давности за вечер перед Рождеством. Если найдешь его имя – уже хорошо, но я все-таки надеюсь, что там и личные вещи перечислены.

– Тебе к какому сроку нужно?

– Желательно побыстрее. Прости, что беспокою тебя в Рождество.

Натан услышал приглушенный шум. В реанимации без дела не сидели.

– Ладно, постараюсь помочь. – С этими словами Рори повесил трубку.

Шансов на то, что поиски увенчаются успехом, было мало, но Натан и Меган верили в лучшее.

Глава 7

Мы живем в непростое время. Особенно тяжело нам приходится, когда те, кто моложе нас, покидают этот мир. Временами я забываюсь и впадаю в уныние, и тогда мне кажется, что кругом только смерть. Но это не так. Меня окружает жизнь. Жизнь, которую надо прожить и принять во всех ее проявлениях. Нет, Господь благоволит не тем, кто опускает руки, но тем, кто продолжает идти вперед…

Леонора Вуд

В половине седьмого утра я услышала шорох в кухне. Попыталась подняться, но у меня затекла шея. Лапа спрыгнула с кровати и, виляя хвостом, принялась бегать к двери и обратно. Я с трудом села и покрутила головой, разминая шею. Эмили все еще спала. Я оглядела себя. Одежда совсем помялась. В последние дни мне частенько приходилось ложиться, не раздеваясь. Я открыла дверь, и Лапа, выскочив из комнаты, кинулась вниз по лестнице.

На кухне Марк выкладывал покупки. Он посмотрел на меня, и по его недоуменному взгляду стало ясно: он не понимает, собираюсь ли я куда-то идти или только что вернулась домой.

– Эмили спит? – спросил он шепотом.

Я кивнула. Марк достал из пакета сверток и показал мне.

– Как думаешь, она обрадуется? Она все время говорила о королях и королевах, и я решил: а вдруг… Но я не уверен.

Это было платье принцессы, совсем как из того каталога. К нему даже прилагались корона и пара розовых туфелек, осыпанных блестками. Я поверить не могла, что Марк так угадал с подарком! Ведь каталог-то он не видел.

– Она будет в восторге, – искренне восхитилась я.

Марк еще покопался в пакете и выудил оттуда пупса с кучей одежды и коляской, детскую духовку, пазл, набор для фокусов и краски.

– Как тебе? – поинтересовался он, улыбаясь до ушей.

– Когда ты успел столько накупить? – изумилась я.

– Вчера, по дороге на работу. Ей понравится?

Я не находила слов.

– Разве такое может не понравиться?

Муж сгреб все подарки в кучу и начал рыться в шкафу. Сразу догадавшись, что именно он ищет, я достала оберточную бумагу и протянула ему.

– Вот. Рой принес.

Марк взял у меня бумагу и закрылся в кабинете.

– Не пускай ее сюда! – предупредил он, на секунду выглянув из-за двери.

Муж предвкушал праздник. Я вдруг почувствовала прилив сил. Сегодня ведь канун Рождества! Нужно все подготовить!

Я уже направилась к лестнице, как зазвонил телефон.

– Привет, мам.

Ну конечно, это была она.

– Я купила индейку, – сообщила мама. – Что еще нужно сделать?

– И долго ты ждала, чтобы позвонить?

– Всю ночь. Спасибо, что спросила. Ну как, сама все расскажешь или поиграем в двадцать вопросов?

Я рассмеялась.

– Эмили пока спит, а я уже два дня не принимала душ. Если вы с папой хотите, можете прийти и помочь.

– Что будешь готовить?

– Пока не решила.

Мама что-то сказала папе и снова обратилась ко мне:

– Из того, что лежит у меня в холодильнике, можно приготовить арахисовые конфеты, ореховый пирог и немного шоколадного печенья. Подойдет? Еще у меня есть картошка, брокколи, кукуруза, зелень для салата, дрожжи и батат.

– Значит, все, что нужно.

– Да.

Я повесила трубку и достала записную книжку. Надо пригласить Грету и Хэла, пока они никуда не ушли. К телефону долго никто не подходил, и я приуныла. Может, они успели уехать в другой город к детям? Наконец послышался дребезжащий голос Хэла.

– Извините, что звоню так рано! – как можно громче проорала я. – Мы бы очень хотели пригласить вас завтра к нам на Рождество!

– Секундочку! – гаркнул Хэл.

– Почему ты все время хватаешь трубку? – пожурила мужа Грета, забирая у него телефон. – Извините, он без слухового аппарата не может ничего разобрать. Кто это?

– Это Патти! – Я спохватилась, что продолжаю кричать, и понизила голос: – Мы бы хотели пригласить вас на завтра. Посидим, отметим Рождество, посмотрим, как Эмили разворачивает подарки. Сможете приехать?

– Мы с удовольствием! Огромное спасибо. У нас тоже есть подарки для Эмили, а еще кое-что от ее мамы.

Мы спланировали завтрашний день. Грета несколько раз предлагала помощь, но я отказалась. Пусть они лучше просто придут в гости и проведут время с Эмили.

Я положила трубку и заторопилась на второй этаж, в душ. Нанося на волосы шампунь, я поймала себя на непривычном волнении. Я бы не смогла точно передать свое ощущение, но оно было похоже на предвкушение праздника. Несмотря на боль и грусть в сердце, я хотела, чтобы Эмили понравилось это Рождество, чтобы она не разучилась радоваться жизни, как я. Хотела сделать завтрашний день как можно более счастливым для нее… и для нас с Марком. Я начала вытираться и уже после этого осознала, что забыла вымыть стенки душевой кабины и стряхнуть капли воды со стеклянной двери. «Завтра», – решила я, заворачиваясь в полотенце. Я высушила волосы и накрасилась тщательнее обычного. Убеждала себя, что прихорашиваюсь для Эмили, чтобы ей не пришлось проводить Рождество с чучелом, хотя в глубине души понимала: мне хочется сегодня быть красивой. Впервые за много лет я чувствовала себя по-настоящему живой.

Сбежав по ступенькам, я увидела Лапу, терпеливо сидящую у входной двери.

– А про тебя-то мы и забыли.

Я погладила собаку и открыла дверь. Лапа устремилась к роще, а я оглядела кухню, обдумывая, с чего бы начать.

– Чем тебе помочь?

Я обернулась. В дверях стоял Марк.

– Подарки я уже завернул и спрятал, так что говори, что делать.

Это напомнило мне то время, когда Шон был маленьким, а мы с Марком носились по дому как угорелые, пытаясь все успеть.

– Нужно разложить стол. – Мы не раздвигали его уже четыре года. Я даже не помнила, где лежат вкладные доски. – И еще надо бы повесить в столовой гирлянду, украсить каминную полку, найти праздничную красную скатерть и поставить рождественский букет из сосновых веток. – Я тараторила так быстро, что сама не поспевала за ходом своих мыслей.

Марк остановил меня движением руки.

– Погоди-погоди, давай я сначала разыщу в гараже все, что нужно.

Он ушел, а я достала фарфоровый чайный сервиз, который нам подарили на свадьбу. Совсем новый – ни царапинки. Мы им почти не пользовались. «Как жаль», – подумала я. Зачем было прятать такую красоту? Я стала мыть чашки.

За дверью послышались шаги. Глянув в окно, я увидела родителей, сжимающих в руках пакеты с продуктами, и побежала открывать. Лужайка у дома была запорошена только что выпавшим снегом. «Как будто специально для Эмили», – подумала я.

– Хо-хо-хо, – подражая Санта-Клаусу, пропела мама.

Войдя в кухню, она отложила пакеты и покосилась на стопку тарелок.

– В шкафчике есть еще, – успокоила я ее. – Нужно сначала их вымыть, а потом заняться выпечкой.

– Эмили спит? – поинтересовался папа.

Я кивнула. Он наклонился и вытащил из пакета несколько книжек в ярких обложках.

– Мы ей вот что принесли. – Он зачитал названия: – «Алиса в стране Чудес», «Аня из Зеленых Мезонинов», «Маленький домик в прериях», «Винни-Пух и все-все-все», «Любопытный Джордж» и «Хроники Нарнии».

Интересно, сколько они потратили на такие красивые книжки? Впрочем, родители считали, что это не важно. Когда мама была в беде, ей сделали такой подарок, о котором она и мечтать не могла.

– А где Марк? – спросил папа.

Я указала ему на гараж. Отец вышел, и я представила, как он лезет по шаткой лесенке к Марку на чердак.

Мы с мамой принялись мыть посуду.

– Как умерла ее мать?

– Погибла в аварии.

Мама молча вытерла большое блюдо и поставила его на стол.

– Ты была на похоронах?

– Да.

– Господи, помоги ей, – прошептала она.

Всякий раз, когда мама узнавала о чьей-нибудь смерти или тяжелой болезни, она умолкала на несколько минут, и я понимала: она молится. Мама никогда этого не говорила, не вставала на колени, сложив руки в молитвенном жесте, не склоняла головы и не закрывала глаза. Но я знала, что так оно и есть. Если в новостях показывали семью, в которой случилось горе, или сообщали, что кто-то погиб, мама всегда повторяла: «Господи, помоги им». В детстве я часто думала, сколько же молитв устремляются к Богу со всех уголков земли за те полчаса, что длится выпуск новостей. «Совершенно незнакомые люди спасли нас своими молитвами», – время от времени напоминала мама мне и Ричарду.

Когда вся посуда была вымыта, мама взялась за тесто для пирога, а я решила заняться конфетами. Я так давно их не готовила, что забыла, как это делается, и пришлось доставать книгу рецептов. Из гаража донесся грохот, и я испугалась, что папа упал с лестницы, но он прокричал:

– Все в порядке! Просто коробка свалилась!

Минуту спустя они с Марком уже заносили коробки в столовую. Раньше я и вообразить не могла, что Марк с папой будут вместе доставать рождественские украшения, спорить, что куда поставить и какой цвет больше подойдет.

– Нет, – настаивал папа, – не так. Этот красный шар тут совсем не смотрится. Лучше повесь гирлянду из плюща. – Марк послушно менял местами украшения. – Да, так хорошо. А сюда поставь свечи. Хотя нет, убери. Вид у них какой-то не рождественский. А это еще что?

– Такая штука для открыток.

Послышался глухой стук: папа швырнул «штуку для открыток» обратно в коробку.

– Вот так. А это? Канделябр?

– Ага.

– Давай его на каминную полку. Подвинь в середину. А в него поставим свечи. У тебя есть свечи? Патти, у вас свечи есть?

– Вроде нет.

Папа зашел к нам в кухню и взял лежащий у телефона блокнот.

– Нужно все записать. Если поставить канделябр на каминную полку, туда подойдут зеленые свечи. Нет, лучше красные.

Пометив что-то в блокноте, он вернулся в столовую.

– Эта гирлянда из еловых веток совсем никуда не годится, – заметил Марк.

Папа опять черкнул в блокноте.

– Надо купить новую, настоящую, чтобы пахла хвоей, и длинную, чтобы можно было повесить на перила. Эмили понравится.

– Впишите еще рождественские шары, – добавил Марк. – Этому шарику с шишками внутри пора на заслуженный отдых. И нарядные салфетки на стол не помешают.

Было слышно, как они роются в коробках, достают по очереди все украшения, обсуждают, где и как давно их купили и годятся ли они, и вспоминают, какие рождественские игрушки были у них в детстве.

– Так, ладно, мы пошли в магазин, – крикнул папа. – Девочки, вам что-нибудь нужно?

Мы ответили, что нет.

– Я возьму эгг-ног[3], – завил папа, добавляя его в список. – И мне все равно, что пить его вредно. Сегодня можно!

Мама не спорила. В такой праздник не обязательно следить за холестерином. Во мне нарастало воодушевление. Все-таки мы хорошо отметим Рождество в этом году.

Вдруг сверху послышался испуганный крик.

– Патриция! – звала меня Эмили.

Я вихрем пронеслась по ступенькам и влетела в ее комнату.

Эмили лежала неподвижно, натянув одеяло до подбородка.

Я присела рядом с ней на кровать.

– Все в порядке?

Девочка кивнула и сжала мою ладонь.

– Ты испугалась, когда проснулась?

Она опять кивнула.

Я помогла Эмили подняться и притянула ее к себе.

– Все будет хорошо.

Девочка обняла меня, и я остро почувствовала, как нужна ей.

– Знаешь, что сегодня за день?

Эмили покачала головой.

– Канун Рождества. А знаешь, что будет завтра?

– Рождество, – прошептала девочка.

– Точно. Мы сейчас готовим внизу разные пироги и конфеты, а еще я пригласила к нам на праздник Грету и Хэла.

Эмили кивнула, однако продолжала сидеть тихо.

– А на небесах бывает Рождество? – спросила она.

– Да. Там каждый день Рождество.

– Я бы хотела, чтобы мама была рядом.

– Знаю. – Я поцеловала Эмили в лоб и крепко прижала ее к груди, касаясь щекой ее макушки.

Всю жизнь она будет тосковать по матери, а в праздники ей придется особенно тяжело. Я стиснула ладошку девочки.

Эмили огляделась.

– А где Лапа?

Больше она не хотела говорить о маме.

Я подскочила.

– Ой, я же забыла ее впустить! У нее, наверное, уже на усах сосульки!

Эмили побежала вниз, торопясь спасти Лапу. Она распахнула дверь, и сразу увидела собаку, которая радостно виляла хвостом, как будто на улице вовсе не было тридцати градусов[4].

Схватив Лапу за ошейник, девочка затащила ее в дом и обняла, стараясь согреть.

– Нужно налить ей горячего шоколада!

– Давай начнем с чего-нибудь попроще. – Я кивнула на собачью миску. – Корм – тоже неплохо!

Девочка набрала горсть корма и протянула Лапе. Собака слизала угощение. Эмили вытерла руку о пижаму и последовала за мной в кухню.

– Доброе утро, Эмили, – поздоровалась мама. – И счастливого Рождества!

Девочка села за стол и стала наблюдать, как она готовит.

– А мы сегодня пойдем на представление?

Мы удивленно посмотрели на нее.

– Какое представление? – переспросила я, споласкивая руки.

– Со всеми зверями, Марией и Иосифом!

Мама рассмеялась, запрокинув голову.

– А, рождественское представление!

– Мы сегодня пойдем, куда тебе захочется. – Я поставила перед Эмили омлет, положила ей в тарелку тост и налила стакан молока.

Завтраки готовить я уже приноровилась.

– Можно я куплю Мии подарок на Рождество и мы навестим ее?

– Да, можем к ней съездить.

– А Марк с нами поедет?

Я почувствовала, что мама напряженно ждет моего ответа, хотя и делает вид, что поглощена приготовлением пирога.

– Давай его спросим. Уверена, он захочет составить нам компанию.

Папа и Марк вернулись из магазина с огромным искусственным деревом, украшенным всевозможными фруктами.

– Вот! Поставим на пол, напротив камина, – провозгласил папа. – Как, продавщица сказала, такое называется, Марк?

– Топиарий.

Папа покачал головой.

– Названьице, конечно, то еще, зато красиво! Видите, тут фрукты настоящие, а листья искусственные. Можно каждый год ставить!

Глядя на его довольную улыбку, мама засмеялась: долгие годы папа мог разговаривать только о строительстве, а сегодня вдруг превратился в ходячую энциклопедию по ландшафтному и интерьерному дизайну. Марк занес в столовую целую кипу пакетов. Эмили залпом допила молоко и побежала за ним – помогать. Я достала из шкафа фотоаппарат, чтобы заснять маму, но, оказалось, в нем сели батарейки. «Четыре года», – пронеслось у меня в голове. Вот сколько мы им не пользовались. Я поменяла батарейки, вставила новую пленку и, пройдя в столовую, принялась фотографировать: Эмили роется в пакетах; Марк с папой закрепляют на перилах гирлянду; папа вешает фонарики и машет мне рукой; Эмили помогает Марку стелить скатерть; мама облизывает пальцы и протестующе смотрит на меня.

Мы наготовили кучу разных угощений, вычистили весь дом, и впервые за все время я чувствовала, что это все по-настоящему, что так и должно быть.

Когда родители уехали, Марк принес из гаража настольные игры: «Карамельную страну» и «Спуски и лестницы».

– Смотрите, что я купил! Кто хочет поиграть?

Эмили вскинула руку.

– Я хочу! Но можно мы сначала навестим Мию? – Она подошла к Марку и заглянула ему в глаза. – Вы поедете с нами?

– Не могу же я выйти в свет с девочкой, которая одета в пижаму, – заявил Марк.

Эмили побежала наверх переодеваться, и мы с мужем остались в кухне одни.

Я первой нарушила молчание.

– Столовая выглядит потрясающе. Спасибо, что украсил ее.

Он кивнул.

– Тебе спасибо, что столько наготовила.

– Я бы не справилась без мамы. Она готовит лучше меня.

– А мне кажется, ты лучше, – улыбнулся Марк.

Мне хотелось обнять его, однако я не решилась. И он тоже. Рой ошибался: мы не знали, что делать. Словно между нами выросла преграда, и мы не понимали, как ее преодолеть.

Эмили спустилась, и я помогла ей надеть куртку.

– Вы пойдете с нами на представление? – спросила она Марка.

Тот удивленно приподнял брови:

– Какое представление?

– Со зверями!

– Рождественское представление, – пояснила я.

– Туда нужно обязательно пойти, потому что там будут все-все звери! – воодушевленно проговорила Эмили. – И Мария с Иисусом тоже.

– Ну, тогда точно пойду.

Марк открыл перед ней дверцу машины. Я села рядом, на заднее сиденье.

– Я люблю животных, – сообщила мне Эмили. Я и сама это видела по тому, как она обращалась с Лапой. – У нас раньше был кот Гарри, но он убежал.

– А у меня был дядя Гарри, – поделилась я. – Мы всегда мечтали, чтобы он убежал, но зря надеялись.

Марк громко расхохотался, да так заразительно, что я тоже засмеялась. Я поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Он улыбнулся, только я не поняла – предназначалась ли эта улыбка мне, или его просто развеселила моя шутка. Хотя какая разница? Марк опять улыбнулся, и я заулыбалась в ответ.

Мы зашли в палату к Мии, и Эмили подбежала к ее кроватке. Девочка не спала.

– Привет, солнышко, – поздоровалась я, щекоча ее ладошку.

Малютка повеселела.

– Счастливого Рождества, Мия. – Эмили взяла ее за руку. – Сегодня мы пойдем смотреть на зверей. Жалко, тебя с нами не будет.

Она принялась строить забавные рожицы, и малышка засмеялась. Эмили широко улыбнулась, явно гордясь собой, и вытащила из сумки гирлянду и фонарики. Марк повесил фонарики на подоконник и зажег их, а гирлянду пристроил на кровать, так, чтобы Мия ее не достала.

– Колокольчики звенят, колокольчики звенят, – запела Эмили и закивала нам с Марком, чтобы мы подхватили.

Мы огляделись, надеясь, что никто нас не слышит, и тихонько вступили.

– Громче! – попросила девочка.

Мы повысили голос. Мия радостно задрыгала ножками.

– …Саночки летя-я-ят, – выводили мы хором последние ноты.

К счастью, когда доктор Эндрюс вошел, мы уже успели закончить песню.

Врач приблизился к Марку и протянул ему руку.

– Здравствуйте. Я Натан Эндрюс.

– Марк. Приятно познакомиться.

– Девочка скоро будет совсем здорова. – Доктор дотронулся до ножки Мии.

– Все точно работает? – Я с тревогой оглядела окружавшие малышку провода.

– Да, работает как надо.

– Она будет еще болеть? – подала голос Эмили.

Доктор положил руку ей на плечо.

– Думаю, Мия нас всех приятно удивит. А я люблю сюрпризы, особенно в Рождество.

Натан протянул мне какой-то конверт. Я открыла его и увидела внушительную пачку денег.

– Что это?

– Кто-то начал собирать пожертвования для Мии. Мы решили: вы лучше знаете, что ей нужно.

Я словно перенеслась в детство, в то время, когда пастор Берк передал маме конверт на Рождество.

– Эти люди так добры, – только и выговорила я, жалея, что не могу подобрать нужных слов. – Огромное спасибо!

Доктор улыбнулся, и я поняла: Мия – не первый ребенок, которому врачи отделения делали такой подарок.

– Ну что, готова к празднику? – подмигнул Натан Эмили.

Та застенчиво пожала плечами.

– А вы? – спросила я.

– А как же! К нам приедут мои бабушка и папа со своей супругой. Моя жена беременна, и мы боимся уезжать на праздники. Отец утверждает, что они все просто соскучились, но я-то знаю: они надеются увидеть малыша. Вдруг он родится раньше.

– А когда он должен родиться?

– Первого января.

– Вы давно женаты?

– Сегодня как раз три года!

Мы поздравили доктора. Вскоре его вызвали в другую палату. Перед уходом он присел на корточки рядом с Эмили.

– Возможно, мы сегодня больше не увидимся, поэтому я тебя заранее поздравляю и желаю, чтобы это Рождество было для тебя очень радостным, и все следующие тоже.

Эмили обняла его за шею.

Когда доктор ушел, она достала рождественский сюрприз для Мии. До того как поехать в больницу, мы зашли в магазин, и девочка долго бродила по нему в поисках подарка, пока наконец не обнаружила в дальнем углу, на почти пустой полке, то, что искала.

Эмили расправила одеяние игрушечного ангелочка и посадила его на подоконник. Наклонилась и что-то прошептала Мии на ушко. Я легонько коснулась губами лба малютки, и Эмили, глядя на меня, сделала то же самое.

– Я так понимаю, ты мне и в этот раз не скажешь, что ей шепнула? – поинтересовалась я.

– Я сказала, что ангел побудет с ней, пока мы не вернемся. Мия не может увидеть своего ангела-хранителя, поэтому я и выбрала для нее такой подарок. Пусть посмотрит, как выглядят ангелы.


Проходя мимо сестринского поста, доктор Эндрюс спросил, не оставлял ли кто-нибудь для него записки. Одна из медсестер проверила стоящую рядом с телефоном коробку с бумажками и покачала головой. Натан почувствовал разочарование: он-то надеялся получить вести от Рори. Молодой человек уже собирался уходить, когда сестра окликнула его:

– Доктор Эндрюс, постойте! Я нашла записку!

Натан обернулся.

– Извините. Просто она лежала не в коробке, а прямо на столе. – Сестра протянула ему бумажку. – Тут написано: «Нашел иголку». И все.

Улыбнувшись, Натан поспешил к себе в кабинет и схватился за телефон.

– Простите, доктор Ли занят, – ответил ему женский голос в трубке. – Он работает уже час, с тех пор как привезли пострадавших от взрыва.

– Может, он просил мне что-нибудь передать? Меня зовут Натан Эндрюс.

– Нет. Но он должен вернуться с минуты на минуту.

Натан попросил ее напомнить доктору Ли, чтобы тот ему перезвонил, хотя особенно на это не надеялся. В задумчивости он вывел в блокноте имя «Марк» и подчеркнул. Потом подписал: «Марк и Патриция Эддисон». Натан усиленно пытался вспомнить, как выглядела мать погибшего мальчика, с которой он разговаривал четыре года назад. Тщетно: плохая память на имена и лица. Он очень переживал по этому поводу. Сейчас у него в голове все перемешалось: и мальчик, и его мама, и сверток, и женщина – социальный работник, у которой умер сын. Что это – просто совпадение? Вряд ли, решил наконец Натан и откинулся на спинку кресла. Уже через пять часов он будет ужинать с семьей. Если до того времени Рори так и не позвонит, на время праздников об этой истории придется забыть.

* * *

Марк и Эмили разожгли камин. Когда огонь разгорелся и языки пламени начали лизать поленья, мы все уселись обедать. Впервые за четыре года мы с Марком были не одни за этим столом.

После обеда муж перебрался на диван и стал читать инструкцию к «Карамельной стране». С тех пор как нам в последний раз доводилось в нее играть, прошло так много времени, что мы оба забыли правила. Марк закинул ноги на пуфик, а Эмили пристроилась рядышком и уже через несколько минут уснула, положив голову ему на плечо. Марк попытался дотянуться до лежащего на спинке дивана одеяла. Я помогла мужу укрыть девочку.

– Посидишь тут пока? – шепотом спросила я.

– С удовольствием, – кивнул он, обнимая Эмили за плечи.

Прошло всего несколько дней, а Марк уже так привязался к малышке, что был готов исполнять все ее желания. Да и я, пожалуй, тоже. Будет нелегко отдать ее в приемную семью. Я поскорее отогнала от себя эту мысль: не сейчас. Обдумаю все после Рождества. Может, тогда разлука с Эмили не покажется мне слишком тяжкой. Я взглянула на Марка. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову на спинку дивана. Столько лет он не мог просто присесть и отдохнуть. Все время старался чем-то себя занять. Как и я. Я не позволяла себе перевести дух, потому что иначе в голову лезли невеселые мысли и горькие воспоминания, а я была не в силах их вынести. Думать и вспоминать – очень больно.

Девочка пошевелилась во сне, прижимаясь ближе к Марку. Тот полностью расслабился. На лице разгладились морщины. Не знаю, кому будет тяжелее расстаться с Эмили – мне или ему.

В пять часов мы сели в машину и отправились смотреть рождественское представление. По дороге заехали за родителями. В своих красных водолазках и зеленых кардиганах они выглядели как благотворительный рождественский дуэт. На мамином кардигане был изображен Санта-Клаус, который говорил «хо-хо-хо», если нажать ему на ботинок. Марк выехал на извилистую дорожку, ведущую к ферме Лонгворт. Кто-то помахал ему с другого конца поля, служившего сейчас автостоянкой, указывая на свободное место: кругом было полным-полно машин.

Эмили взяла меня и Марка за руки и потащила ко входу. Я никогда не видела ребенка, который бы так радовался возможности посмотреть на зверушек. Мама с папой едва за нами поспевали.

Эмили пробежала мимо торговцев засахаренными орехами, лимонадом и какао, даже не взглянув на них. Крыши всех построек на ферме были украшены огромными светящимися звездами, а двери – еловыми ветками. У входа в одну из них артисты в костюмах Викторианской эпохи пели рождественские гимны. В другой разместился небольшой зверинец. У всех животных – овечек, коз, пони и телят – на шее позвякивали подвязанные красными лентами колокольчики. Эмили бегала от одного к другому, гладя их по мордочкам и ласково похлопывая по спинам. Мама фотографировала ее рядом с каждым животным. Снимков получилось так много, что пришлось сменить пленку.

Выйдя из зверинца, мы увидели толпу желающих покататься на санях, и встали в конец очереди.

– Настоящая зимняя сказка! – восхитилась мама, глядя на то, как лошади мчат сани по снегу.

Я накинула на Эмили капюшон и застегнула ей куртку, чтобы девочка не замерзла. Но она, кажется, даже не замечала порывов холодного ветра. Когда настал наш черед кататься, мы с Марком и Эмили сели впереди, мама с папой – за нами. Возница цокнул языком, и две вороные лошади рысью тронулись с места. Висящие у них на шеях колокольчики весело звенели. Девочка восторженно взвизгнула и схватила за руки меня и Марка. Когда мы съехали с лужайки в рощу, Эмили пришла в полный восторг.

– Мы в лесу! Прямо как Белоснежка! – воскликнула она, широко распахнув глаза.

Впереди показался пряничный домик, с крыльца которого нам махал пряничный человечек. Эмили подскочила.

– Смотрите! Его можно съесть!

Она поднесла руки ко рту, изображая, как будто что-то кусает и жует. Марк расхохотался и придержал девочку, чтобы та не упала. Эмили хлопала в ладоши и болтала ногами, а мама все щелкала фотоаппаратом.

Мы бы с удовольствием покатались еще, однако поездка закончилась. Марк помог Эмили спуститься и протянул мне руку. Я приняла помощь и спрыгнула на землю – на глазах у мамы с папой. Они сделали вид, будто ничего не заметили. Родители научились притворяться не хуже нас с Марком.

Послышались звуки оркестра, и мы направились к самой крупной постройке, стоявшей неподалеку. Рядом с ней и должно было состояться представление. На крыше сверкала огромная звезда, больше, чем все остальные, а с высоких сосен свисали фонарики.

– Ух ты, – прошептала Эмили, останавливаясь, хотя ей пока не было видно ни Марию с Иисусом, ни зверей: их загораживала толпа. Я заметила свободное место впереди и поспешила к нему, подзывая остальных:

– Идите сюда!

Эмили повернулась к Марку. Тот сразу все понял и посадил ее на плечи.

В ярком свете ламп мы увидели пастухов. Один из них, маленький мальчик, водил за собой овец, коз, коров, осликов и даже верблюда. Когда животных увели, перед нами предстали Иосиф и Мария с младенцем. Полилась тихая, ласковая мелодия, напоминающая колыбельную. Я указала Эмили на новорожденного Иисуса, и та улыбнулась. Похоже, девочка не ожидала, что он окажется таким маленьким. Все небо озарилось: появились пять сверкающих ангелов. Они парили над крышей дома. Ближе всех к нам находился ангел с длинными каштановыми волосами, в алом одеянии с золотым обрамлением. Музыка стала громче, и ангелы протянули руки к Марии с младенцем.

– Это же он! – закричала вдруг Эмили, указывая на длинноволосого ангела. – Это он!

Мы с Марком переглянулись. Эмили не сводила с ангела глаз.

Толпа расступалась, пропуская к Марии с Иисусом трех богато одетых волхвов на верблюдах, однако Эмили не обращала на них внимания.

– Посмотрите! Видите, какой он красивый!

– Да, очень красивый, – согласилась я.

Девочка перевела взгляд на моих родителей и указала на ангела, чтобы те тоже на него посмотрели.

– Я его не видела, потому что в комнате было темно. Только чувствовала его ладонь.

Марк с изумлением взглянул на меня. Мы оба догадались, что она говорит о той ночи, когда погибла ее мать.

Марк спустил Эмили на землю, и я присела рядом с ней на корточки.

– Так тебя держал за руку ангел, Эмили?

Она кивнула.

– И ты не испугалась, когда кто-то взял тебя за руку в темноте?

Девочка посмотрела на меня так, будто я ничего не понимаю.

– Ангелы совсем не страшные. Они добрые. Один ангел держал за руку меня, а другой – маму.

Я совсем растерялась.

– Откуда ты знаешь?

Эмили начала уставать от моих расспросов.

– Потому что они всегда так делают! Всегда за нами наблюдают. И когда мы умираем, Бог посылает ангела. Тот держит нас за руки, чтобы мы не боялись, а потом помогает нам взлететь на небеса.

Мама украдкой вытерла слезы. Четыре года назад, когда умер Шон, она говорила мне то же самое.

Вера в ангела помогала Эмили пережить смерть матери, и я не собиралась переубеждать ее. Каждый по-своему справляется с горем. Я молча повела девочку к машине.

– Патриция, вы мне не верите? – огорченно спросила Эмили. – Не верите, что Бог послал мне ангела?

Я посмотрела ей в глаза. Сама она не сомневалась в том, что рассказывала. Я прижала девочку к себе.

– Конечно, верю.

Эмили взяла нас с Марком за руки, и в молчании мы дошли до машины.


Меган Эндрюс положила последний кусочек жаркого на стеклянное блюдо и накрыла его пленкой. В эту минуту к ней подошла бабушка Натана и вывела из кухни.

– Ты все приготовила, а мы помоем посуду. Посиди, отдохни, а то вдруг у тебя от усталости роды начнутся. Знаешь, что бывает, когда дети рождаются раньше срока?

Натан поцеловал бабушку в щеку.

– Знаем, бабуль. – И он повторил то, что она твердила ему последние девять месяцев: – Когда дети рождаются раньше срока, они с трудом учатся ходить и поздно начинают разговаривать.

– Вот именно. Твой дедушка родился раньше и заговорил, только когда ему исполнилось четыре.

– Может, ему просто нечего было сказать. Или он не любил пустой болтовни.

– Да твой дед не стал бы молчать, даже если бы ему заплатили!

Натан засмеялся и принялся вместе бабушкой убирать со стола.

– Скорее бы малыш родился, – вздохнула Меган, садясь. – А то мне даже дышать тяжело.

Джек, отец Натана, улыбнулся и понес к раковине тарелки. Он молчал, но было видно, что и он волнуется перед рождением внука.

Лидия положила руку на живот Меган.

– Ух ты! Кажется, наш маленький радуется наступающему празднику!

Они с Джеком поженились четыре года назад. Натану очень хотелось, чтобы его мама могла увидеть внуков, чтобы они называли ее бабушкой, сидели у нее на коленях. Однако он уже давно смирился, что этого никогда не будет. Значит, бабушкой его детям станет Лидия. Натан и Меган не сомневались, что их детей она полюбит так же, как своих.

Убрав вымытую посуду, все уселись в гостиной у елки, болтая о работе, семье, о старых друзьях и о будущем малыше. В девять часов зазвонил телефон. Натан взял трубку.

– Вот так проходят праздники в реанимации, – пожаловался Рори.

– Ты на ногах-то еще держишься?

– Еле-еле. Я кое-что для тебя узнал.

Натан раскрыл створки шкафа и достал из кармана висящей там куртки часы.

– Четыре года назад, в канун Рождества, к нам доставили Шона Эддисона.

Натан перевел взгляд на гравировку: «Мама, всегда. Ш.».

– Опись его вещей составляли?

– Нет, к сожалению.

Натан вздохнул: глупо было надеяться. Он сжал часы в кулаке.

– Все равно спасибо.

– Это не мне спасибо, а Стефани из регистратуры. Она сама все нашла.

Натан пожелал Рори счастливого Рождества, повесил трубку и снова сел на диван. Ему хотелось рассказать об этом родным, но они занимались более важным делом: рассматривали снимки УЗИ Меган. Натан повертел часы в руках и покачал головой. Что, если они принадлежали вовсе не тому мальчику, который умер в реанимации? Может, «Ш» – это не «Шон», а Шерлок, или Шейла, или Шарлотта. Вдруг он отдаст часы Патриции Эддисон, а та решит, что он сумасшедший? Завтра с самого утра он поедет на работу, значит, по дороге сможет оставить часы у Патриции на крыльце. Если подарок предназначался не ей, она просто подумает, что кто-то положил его туда по ошибке. «Так и сделаю», – решил Натан.

И все же его мучил вопрос, правильное ли решение он принял. Проведя пальцем по гравировке на часах, он положил их в карман, устроился поудобнее и улыбнулся. Что ж, он уже не раз ошибался, ему не привыкать.

Глава 8

Надежда – это слово, которое Господь написал на лбу каждого человека.

Виктор Гюго

Я проснулась в шесть утра и впервые за последние годы не ощутила ужаса перед наступившим праздником. Напротив, я чувствовала душевный подъем. Но ведь в таком положении, как у нас с Марком и у Эмили, это немыслимо! Откуда же тогда воодушевление? Я присела в кровати и посмотрела на девочку. Пожалуйста, Господи, подари ей уютный дом и родителей, которые будут ее обожать. Помоги ей радоваться сегодняшнему дню. Как-нибудь. Несмотря ни на что.

На цыпочках я пробралась в ванную. Хорошо бы успеть принять душ до того, как придут родители или Грета с Хэлом. Они хотели посмотреть, как Эмили открывает подарки, которые Марк положил под елку вчера вечером, когда девочка уже спала. Я пустила воду, и тут мне послышалось, будто в дверь позвонили. Да нет, не может быть. Еще слишком рано. Звонок повторился. Я выключила душ. Тишина. Ну ладно, Марк откроет, если что.

Приведя себя в порядок, я зашла в гостиную и включила гирлянду на елке. Завораживающее зрелище! Я приготовила фотоаппарат, чтобы заснять Эмили, когда та будет разворачивать подарки, и отправилась на кухню. Поставила индейку в духовку и начала чистить батат.

Наверху хлопнула дверь. Лапа процокала когтями по деревянному полу.

– Патриция! – позвала Эмили.

Я отложила нож и поднялась на второй этаж. Девочка и собака стояли рядом, напоминая картинку с рождественской открытки. Волосы на голове у Эмили выглядели так, будто их специально всю ночь ерошили и взлохмачивали. Одна штанина пижамы задралась до колена. В руках девочка держала мишку Эрни. Лапа прижималась к ней, помахивая хвостом.

– Сегодня Рождество?

– А как же! – воскликнула я, обнимая Эмили. – Счастливого Рождества!

Из ванной вышел Марк, нарядно одетый в честь праздника.

– Счастливого Рождества! – весело пожелал он.

Лапа залаяла и сбежала вниз по лестнице. Марк подхватил Эмили на руки и понес в гостиную. Увидев сверкающую елку, а под ней – кучу блестящих свертков и коробок, девочка ахнула.

– Тут был Санта?

– Да, – подтвердил Марк.

– Он знал, что я здесь?

– Конечно, только посмотри!

Марк опустил ее на пол, и девочка подбежала к елке, разглядывая подарки.

– На них мое имя! – прошептала она, читая надписи. – Это все для меня! Санта правда знал, что я здесь. Чудеса!

Я присела рядом с ней на пол.

– Грета и Хэл очень хотели посмотреть, как ты разворачиваешь подарки. Подождешь полчасика?

Эмили помотала головой.

– А двадцать пять минут?

Она кивнула.

Я засмеялась и достала телефон.

– Мам, не спите? Эмили не терпится узнать, что принес ей Санта.

Сбросив звонок, я набрала номер Греты. Трубку снова взял Хэл.

– Вы уже проснулись? – громко спросила я. – Я говорю, вы уже проснулись?! – Я перешла на крик.

Эмили захихикала.

К телефону подошла Грета.

– Мы собираемся открывать подарки. Вы едете?

– Да, да, конечно! – обрадовалась она. – Хэл, возьми слуховой аппарат. Слуховой аппарат! Аппарат для ушей!!! – заорала она. – Да! Иди и возьми его! – И обратилась ко мне: – Мы выедем, как только Хэл оденется. Я-то уже готова.

Марк разжег камин и стал варить кофе. Эмили ни на шаг не отходила от елки. Мне с трудом удалось уговорить ее умыться и почистить зубы, пока гости не пришли, но сразу после этого девочка вернулась на прежнее место. Через несколько минут в доме началась веселая суматоха. Мама явилась с огромным кофейным пирогом с изюмом, орехами и шоколадной глазурью, стекающей по бокам. Грета притащила громадное блюдо с фруктовым салатом, чтобы мы не налегали на мучное. Я налила всем кофе, и мы перешли в гостиную. Эмили не могла больше ждать. Первым подарком, который она развернула, оказалась детская духовка. Девочка широко распахнула глаза.

– Я всю жизнь о такой мечтала!

Грета и Хэл купили ей новую зимнюю куртку, розовую, с большими пуговицами и белым воротником из искусственного меха. Эмили примерила курточку и стала похожа в ней на маленькую Одри Хепбёрн. В следующей коробке лежали книжки. Девочка с интересом пролистала каждую, разглядывая картинки и делая вид, что читает. Я посмотрела на всех собравшихся и поняла: никого не волновало, что подарки получила только Эмили. Сегодняшний праздник предназначался ей. Девочка уложила куклу-пупса в коляску и накрыла одеялом.

– Подожди немножко, – попросила она. – А потом мы с тобой поиграем.

Я щелкнула фотоаппаратом, но Эмили этого даже не заметила. Каждый раз, когда она разворачивала очередной подарок, мы все выдыхали «ах!» или «ух ты!», или «какая прелесть!» Раскрыв принесенную Роем шкатулку, Эмили завела балеринку, и та стала крутиться на одной ножке. Девочка повесила на шею бусы, а на запястья – пластмассовые браслеты. Рой оказался прав: они ей очень понравились. Я сделала еще одну фотографию и осознала, что все время улыбаюсь. То же самое происходило и с Марком. Как давно я не видела его таким счастливым! Он протянул Эмили небольшую коробочку, и девочка потрясла ее, пытаясь угадать, что там. Потом сняла оберточную бумагу и вытащила маленький крестик с розовыми камешками.

– Это от твоей мамы, – ласково объяснила Грета.

Малышка изумленно уставилась на крестик. Перевернула его и увидела гравировку.

– Что здесь написано?

Марк присел рядом с девочкой, заглядывая ей через плечо.

– Тут написано: «Эмили с любовью от мамы». А чуть ниже – «Рождество».

Девочка провела по гравировке пальцем.

– Помогите, пожалуйста, мне его надеть.

Марк застегнул цепочку у нее на шее. Эмили поднесла крестик к глазам, чтобы получше его рассмотреть.

– Чудесный подарок, Эмили, – прошептала Грета. – Просто необыкновенный!

Девочка молча кивнула. Когда-нибудь она поймет, как дорог ей этот крестик. Краем глаза я заметила, что мама тайком вытирает слезы. Никто не ожидал сегодня подарка от Трейси, и я была так рада, что Грета нашла его. Однажды Эмили перестанет играть с детской духовкой и куклами, а вот крестик она будет бережно хранить всю жизнь.

Марк заглянул под елку.

– И еще один, последний. – Он протянул ей оставшийся сверток. – Готова?

Девочка кивнула, развернула подарок и, ахнув, вытащила платье принцессы.

– Это же то самое! Которое я просила у Санты!

Она встала на носочки и, приложив к себе платье, покрутилась, любуясь на летящую шелковую юбку и кринолин.

Марк украсил ей голову короной. Эмили торопливо выпуталась из пижамы, и он помог ей переодеться в платье. Вытащив усыпанные блестками туфельки, Марк церемонно поклонился.

– Позвольте, Ваше высочество…

Девочка кивнула, и он надел на нее туфли.

– Ах! – выдохнули мы хором.

Эмили покрутилась, чтобы мы получше разглядели ее наряд.

Хэл громко хлопал в ладоши, а мама с Гретой то и дело повторяли, что девочка еще красивее, чем Белоснежка и Золушка, вместе взятые. Я без остановки щелкала фотоаппаратом.

Эмили сияла от радости. Я не знала, долго ли продлится веселье и скоро ли в ее сердце снова закрадется грусть, но сейчас она была счастлива. И мы с Марком тоже, хоть я и не понимала, как такое возможно после всего, что мы пережили.

Но вот подарки закончились, как мне показалось, слишком быстро. Грета принялась поднимать с пола разорванную упаковочную бумагу.

– Грета, не нужно, – остановила я ее. – Я потом подмету.

Уборка подразумевала бы завершение праздника, а мне хотелось, чтобы он длился как можно дольше.

Мужчины помогали Эмили разобраться с детской духовкой, а мы с мамой и Гретой в это время раскладывали по тарелкам фруктовый салат и пирог.

– Спасибо еще раз, что пригласили, – поблагодарила меня Грета. – Эмили очень много значит для нас.

– Для нас тоже. – Эти слова вырвались у меня сами собой.

Мама ничего не сказала, а просто облизнула пальцы и, довольно причмокнув, понесла папе в гостиную тарелку с пирогом.

Эмили захотела сначала навестить Мию, а уже потом заняться новыми игрушками.

– Вообще, я не думала ехать в больницу, – призналась я. – Мы же только вчера там были.

– Но мы должны! – возразила девочка. – Ведь сегодня Рождество. Иначе ей будет очень одиноко.

Я предполагала, что мы съездим к Мии вдвоем с Эмили, однако мы отправились к ней все вместе, на двух машинах.

Мия не спала. Она радостно заулыбалась, увидев Эмили, а та осторожно вложила пальчик в ладошку малышки и покачала ее ручку.

– Тихая ночь, дивная ночь…

Ну вот, опять запела! Голос Эмили звучал негромко и нежно. Она оглянулась на нас с Марком в надежде, что мы подпоем ей, как вчера, и мы подхватили. Родители подошли ближе и присоединились к нам, жестом подзывая Грету и Хэла.

Мы стояли все вместе и пели, пусть и слегка вразнобой, рождественский гимн для крошечной пациентки отделения кардиологии.

– Радуйтесь, ныне родился Христос, – тянули мы, стараясь попадать в ноты. – Мир и спасение всем Он принес!

Закончив песню, мы сами себе поаплодировали, и Грета тут же завела еще одну:

– Вести ангельской внемли… – Она замешкалась, припоминая мотив.

Мы с мамой пришли ей на выручку.

– Царь родился всей земли!

Хэл попытался задавать ритм, хлопая в ладоши, но это не помогло. Грета взяла его за руки, и мы допели гимн. И как допели! Марк загудел басом, мама постаралась достать верхнюю ноту, а остальные вступили вразнобой, зато от души.

Вышло не слишком музыкально, но все равно замечательно. Как давно я не пела!

Сзади нас раздались хлопки.

– Сколько стоит ваш концерт на все отделение?

Мы обернулись и увидели доктора Эндрюса.

– Для вас – бесплатно! Но только если вы нам подпоете.

Доктор развел руками.

– Увы, я все-таки врач, а не певец.

– Вам даже в Рождество не дали выходной? – спросила я.

– Пришлось приехать ни свет, ни заря, но я работаю не полный день. И потом, когда я увидел Эмили и услышал, как вы здорово поете, у меня сразу же поднялось настроение.

Мы смущенно посмеялись, немного переживая из-за своего неумелого пения, пожелали доктору счастливого Рождества и засобирались домой: подходило время обеда.

Это был один из лучших дней в моей жизни. Мы играли с Эмили, а потом мама и Грета помогли мне на кухне. Мы посадили нашу маленькую принцессу, наряженную в новое платье, во главе стола, взялись за руки, и папа возблагодарил Бога за посланную нам пищу, за рождение Спасителя и за обретенных нами друзей. Мы угощались, снова играли и веселились, ели сладости, сходили на прогулку в рощу и, вернувшись, опять сели за стол. Наши мужчины забыли о футболе по телевизору и даже не включали новости спорта. Мы все, не сговариваясь, решили устроить для Эмили незабываемый праздник. Хэл рассказывал забавные истории из своего детства, и папа хохотал до слез. Эмили половину не понимала, но смеялась вместе с нами. Она испекла в детской духовке торт, и, хотя все были сыты, каждый взял по кусочку.

Марк весь день подкидывал дрова в камин, однако к восьми часам огонь начал затухать. Грета и Хэл засобирались домой. Мне не верилось, что праздник закончился.

Грета прижала девочку к себе.

– Счастливого Рождества, милая. – Она поцеловала Эмили и так крепко стиснула ее в объятьях, что та едва не задохнулась. Я понимала: Грета боится, что больше никогда ее не увидит. – Я очень тебя люблю.

Девочка погладила Грету в ответ.

– Я тоже люблю вас.

Хэл опустился на корточки перед Эмили.

– Можешь чмокнуть меня сюда? – Он указал себе на щеку.

Девочка обняла его и поцеловала.

– Спасибо за этот чудесный праздник, – сдавленным голосом проговорил он.

Эмили кивнула и еще теснее прижалась к нему.

– Приезжай к нам почаще. – Голос Хэла начал дрожать.

Они с женой старались не заплакать: сейчас не время. Отвернувшись на секунду, чтобы смахнуть слезу, Грета еще раз поцеловала Эмили. А потом они попрощались с нами и ушли.

Папа помог маме надеть куртку и сел на стул напротив девочки.

– Счастливого Рождества, Эмили. Ты мне очень понравилась!

Та застенчиво улыбнулась. Мама поцеловала Эмили в лоб, а папа протянул ей руку, и девочка пожала ее, как взрослая.

– Я встречал много сказочных принцесс, но ты самая милая и самая красивая!

Смутившись, она прильнула ко мне.

Мы распрощались с мамой и папой, и они направились к машине. Как же мне не хотелось, чтобы родители уезжали!

Я села у стола, Эмили взобралась ко мне на колени.

– Ты была королевой бала, – улыбнулась я. – Хочешь спать?

Эмили помотала головой.

– А посидеть в ванне с пеной?

– Можно я возьму с собой Лапу?

Я поставила Эмили на ноги.

– Только не пускай ее в воду. А то она всю пену съест!

Эмили с Лапой побежали наверх в ванную, а я принялась укладывать остатки еды в холодильник.

– Праздник получился замечательным, Патти.

Я обернулась и увидела Марка. Он уже давно не называл меня так.

– Это точно, – улыбнулась я. – Я думаю, Эмили понравилось. Несмотря на ее горе.

– И мне понравилось. Рождество получилось очень счастливым!

В этот момент меня позвала Эмили. Марк подошел к холодильнику.

– Иди, я все уберу.

Когда я зашла в ванную, Эмили уже успела взбить пену до подбородка. Собака, стоя на задних лапах, совала в воду нос. Ее голову полностью покрывала пена. Я рассмеялась.

– Она действительно хочет ее съесть! – Девочка попыталась оттолкнуть Лапу.

Та подскочила и снова опустила голову в ванну.

Я крикнула мужу, чтобы он принес фотоаппарат. Прибежавший на зов Марк сделал кучу фотографий. На одних красовалась «безголовая» собака, прячущая морду в пене. На других Эмили сидела в пушистой шапке из мыльных пузырьков. На третьих она отпихивала Лапу, чтобы не позволить ей запрыгнуть в ванну.

Пена уходила в сливное отверстие очень медленно. Мне пришлось сполоснуть Эмили под душем. Я завернула девочку в полотенце, и она положила голову мне на плечо. Я обняла ее, чувствуя, как трепещет мое сердце. Когда же я успела так сильно к ней привязаться?

Я высушила и расчесала волосы Эмили и застегнула на ней пижаму.

– Нужно снять крестик перед тем, как лечь спать.

Девочка сжала его в кулачке.

– Куда вы его положите?

– Вот сюда. – Я пристроила крестик на комод. – А завтра с утра ты его снова наденешь.

Эмили забралась в кровать, и я, наклонившись, поцеловала ее.

– Спасибо, что была с нами в это Рождество.

Кивнув, она поудобнее устроилась на подушке, прижала к себе мишку и новую куклу и счастливо улыбнулась.

– Пойду позову Марка, чтобы он тоже пожелал тебе спокойной ночи, – сказала я, укрывая ее.

Эмили поймала меня за руку.

– Спасибо, Патриция.

Я расцеловала девочку и пошла за мужем. Собака, спрыгнув с кровати, последовала за мной.

– Можно Лапа останется тут на ночь? – попросила Эмили.

– Да, только ей нужно сначала немножко погулять. А потом я ее приведу.

Марк поднялся к Эмили, а я открыла собаке входную дверь и стала разгружать посудомоечную машину. Вдруг Лапа залаяла. Я постучала по оконному стеклу, приказывая ей замолчать. Лай прекратился. Однако стоило мне отойти к шкафчику, чтобы убрать стаканы, как она залаяла снова. Я вышла на крыльцо и позвала собаку, опасаясь, что та разбудит соседей. Лапа вбежала в дом. И тут я заметила на дверной ручке какой-то мешочек. Откуда он взялся? К золотистой ткани была приколота бумажка с надписью: «Для Патриции». Я терялась в догадках, кто его тут оставил.

Вернувшись в гостиную и развязав мешочек, я извлекла из него небольшой подарок, обернутый в ярко-зеленую фольгу. К нему была приклеена записка: «Найдено в больнице». Я ничего не понимала. Может, я потеряла что-то, когда ездила к Мии? Я разорвала упаковочную бумагу. Под ней оказалась черная бархатная коробочка. Подняла крышку и обомлела, увидев старинные карманные часы. «Что это?» – изумилась я, гадая, кто мог подарить мне такую роскошь. Перевернула часы и обнаружила выгравированную надпись: «Мама, всегда. Ш.». Дыхание у меня перехватило. Ноги подкосились, и я опустилась на диван. На дне коробочки лежала открытка с нарисованным золотым сердечком. Я узнала почерк Шона, и у меня полились слезы.


Мамочка!

Ты всегда говорила мне, что самый ценный подарок на Рождество – тот, который невозможно купить: время. Я не понимал, что это значит, пока не вырос и не увидел, сколько времени ты отдаешь своим подопечным детишкам, мне и папе. И ты даришь нам время не только в праздник, мама. Ты даришь его каждый день, каждый миг. Когда родился Спаситель, ангел сказал: «Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям». В детстве ты объяснила мне, что ангел говорил о любви Бога к каждому. И любовь Его так велика, что Господь послал собственного сына жить среди людей. Многие не задумываются о Божьей любви, но я ощущаю ее всякий раз, когда ты обнимаешь меня (сентиментально, правда?). И я точно знаю: когда ты рядом со «своими детишками», они тоже ее чувствуют (ладно, хватит сантиментов, меняю тему).

Ты тогда сказала «подумаешь» про часы прадедушки, но я понимаю, как много они для тебя значили. Ведь каждый раз, глядя на них, ты вспоминала о нем и о бабушке. Ты предупреждала меня (или скорее читала нотации) о том, что нельзя понапрасну терять время, иначе я и не замечу, как оно пролетит. Поэтому прежде, чем сегодняшний день и еще одно Рождество успеют пройти, я хочу сделать тебе этот маленький подарок и поблагодарить за то, что каждый день ты отдаешь мне свое время. Наверное, ты пока не посмотрела, что в коробочке, но в каком-то смысле я дарю тебе даже больше времени, чем мы сможем провести вместе. Ты лучшая мама на свете!

Люблю тебя,

Ш.


Марк примчался со второго этажа, услышав мой плач. Ничего не видя от слез, я протянула ему часы и открытку. Марк был ошеломлен. Он снова и снова перечитывал послание и надпись на часах. Ведь такое невозможно! Открытка и часы никак не могли быть от Шона! Марк потрясенно разглядывал подарки.

– Кто это принес?

Я молча помотала головой.

– Как они вообще узнали про тебя и Шона, и… – Его голос задрожал.

Марк опустился рядом со мной на диван.

– Я утром слышала звонки в дверь, когда была в душе. Но потом пришли гости, и я напрочь об этом забыла, – выговорила я. – Часы так и провисели на дверной ручке… весь день… – Я прижала к себе подарок и снова разрыдалась.

Марк обнял меня, а я сильно-сильно стиснула часы в кулаке. Мне не хотелось ни на секунду отпускать их.

– Мне его так не хватает, – прошептала я.

Марк притянул меня к себе. Он тоже плакал.

– Во мне больше не звучит его голос. Я боюсь, что скоро совсем забуду сына. Забуду, как он вбегал в дом и кричал: «Привет, мам, как дела?» Как говорил: «Я люблю тебя». А я хочу всегда, всегда помнить!

– И будешь помнить. – Марк вытер мне слезы. – И никогда не забудешь.

Он вышел в кухню и вернулся с автоответчиком. Сел рядом со мной на диван, нажал на кнопку. И сразу зазвучал голос Шона – его последнее сообщение. Я закрыла глаза. Слезы заливали мое лицо, и я чувствовала вкус соли на губах.

«Привет, мам, – говорил Шон. – Я в дороге. Выехал где-то час назад, поэтому часа через два уже буду. Тут связь прерывается, но ты звони, если что. Скоро увидимся. Люблю тебя».

«Скоро увидимся». Кто бы мог подумать, что у него оставалось так мало времени. Мы сидели с мужем и вместе плакали. Марк снова и снова проигрывал сообщение. Впервые мы смогли разделить горе друг с другом. Муж дал мне платок, и я вытерла лицо. У меня стучало в висках. Я так устала.

– Шон любил тебя, Патти, – произнес Марк. – Всегда любил.

Я скомкала платок и попыталась улыбнуться.

– Как ты думаешь, Господь раздвинул сегодня облака, чтобы он посмотрел на нас?

– Скорее всего. – Марк помолчал. – Там, на небесах, Шон наверняка проводит каждое Рождество лучше, чем мы.

Я промокнула глаза платком.

– Ты прав.

– Патти, он ждет нас.

Я без сил откинулась на спинку дивана и кивнула.

– Как ты думаешь, Господь правда послал ангела, чтобы тот подержал ее за руку? – спросил Марк, вспоминая разговор с Эмили на ферме.

– Да, я ей верю.

– А ее маму ангел держал за руку?

Я молча пожала плечами. Я уже понимала, к чему он клонит, и не могла ничего ответить, да и не хотела.

– Ангел держал за руку нашего сына?

Я старалась унять слезы, но они лились бесконечным потоком.

– Был ли ангел рядом с ним в тот день?

Я захлебнулась рыданиями, и муж крепко обнял меня. Голова раскалывалась. В ней крутилось столько вопросов. Возможно, смерть – последнее в нашем земном существовании проявление Божьей милости? Посылает ли Господь ангелов, чтобы они помогли нам завершить жизненный путь? Прилетают ли они по Его воле подержать за руку испуганного ребенка, ждущего мать, которая никогда не вернется? Был ли ангел с Шоном в день аварии? Я вспомнила слова доктора: «Он не боялся. Говорил спокойно. И отошел с миром». Может, именно незримое присутствие Бога придало сил его душе?

– Я люблю тебя, Патти. – Марк взял меня за руки и посмотрел в глаза. – Если бы я только мог вернуть Шона… Но я не могу. Я не хочу тебя терять, но не знаю, как мне быть. Не знаю, что делать, как утешить тебя. Знаю только, что я люблю тебя, Патти, и всегда любил.

Я закрыла глаза и всхлипнула. Марк – замечательный человек, добрый и порядочный, а я оттолкнула его от себя. Я посмотрела на него и словно вновь увидела юношу, который смущенно улыбался мне много лет назад, в тот день, когда опрокинул на меня тарелку спагетти.

– Почему ты остался? – тихо проговорила я.

Он закатил глаза.

– Ну я же произносил все эти безумные клятвы перед алтарем, а священник заставил меня в них поверить.

Я улыбнулась сквозь слезы, а Марк добавил:

– Я тебе так скажу: никто ни за что не повторил бы их, зная, какие мучения, боль, смятение… и какое счастье приносит брак!

Я попыталась рассмеяться, однако из груди снова вырвались рыдания. Муж взял меня за плечи.

– Ты любишь меня?

Он спрашивал не просто так: за несколько лет я ни разу не выразила ему свою любовь.

– Да. – Я даже не знала, услышал ли он меня: мой голос звучал совсем тихо.

Но Марк услышал. Он прижал меня к себе и поцеловал. Я заглянула ему в глаза. Как мы могли так долго оставаться чужими друг для друга?

Мы поднялись наверх. Я впустила Лапу к Эмили, и собака улеглась у ее кровати. Девочка спала. Мы с Марком прошли к себе в комнату и проговорили до самого утра. Сомневаюсь, что хоть когда-нибудь узнаю, кто звонил в нашу дверь тем утром. Знаю только одно: в Рождество, спустя четыре года после смерти сына, Господь послал мне двух ангелов, чтобы спасти меня. Один из них принес мне подарок от Шона. А другой ангел – по имени Эмили – вернул мне надежду и научил смирению. Бог никогда нас не оставляет. Он был с Шоном до конца, как и обещал.

Рой оказался прав: настало время вернуться к жизни.

Глава 9

Где надежда, там и боязнь.

Франсуа де Ларошфуко

– Неужели ничего нельзя сделать? – с отчаянием спросил Марк.

Я покачала головой.

– По закону она должна жить в приемной семье.

– А стать приемной семьей – это долго? Давай мы все быстренько оформим, и тогда она сможет жить у нас, пока ее не удочерят.

– Оформить быстренько не получится, – возразила я. – Процедура занимает три месяца.

Положение казалось безвыходным. Всю ночь мы ломали голову, как сделать так, чтобы Эмили осталась у нас, но ничего не могли придумать. Я нашла в электронной записной книжке номер телефона приемных родителей, с которыми сотрудничала уже много лет, и набрала им. Они сразу же согласились взять Эмили к себе. Положив трубку, я посмотрела на Марка. Я и сама не понимала, как можно отказаться от девочки, которую мы так полюбили.

Я засобиралась на работу. В офис я не заезжала с тех пор, как привезла к себе Эмили. Нужно было подготовить необходимые документы. Откладывать больше нельзя. Я надеялась успеть все закончить к тому времени, как Эмили проснется.

– Я позвоню, когда все будет готово. Привези, пожалуйста, Эмили ко мне на работу.

Марк помог мне надеть куртку и поцеловал меня. Этой ночью я поняла, почему привела сюда Эмили: Господь послал ее, чтобы она вновь соединила меня с мужем. Но что жизнь в нашем доме значила для самой девочки? Что с ней будет? Эти вопросы не давали мне покоя.

В офисе сидели еще несколько сотрудников. Делая вид, что работают, они обсуждали прошедшее Рождество. Не вступая в общую беседу, я начала готовить документы Эмили. «Я ведь уже столько лет этим занимаюсь, – успокаивала я себя. – Нужно просто сесть и побыстрее все закончить». Я достала бланки и принялась их заполнять: «по причине смерти матери», «сирота», «пять лет», «опекуна не имеет», «отправить в приемную семью». Я остановилась и помассировала ладонь. Казалось, ручка, которой я писала, стала неимоверно тяжелой. Я занесла в компьютер отчет о том, как приехала забрать Эмили в день гибели ее мамы, о разговоре с полицией и о звонке Карен Делфи двадцать первого декабря. Надо же, всего пять дней прошло. Неужели так мало? Я в растерянности уставилась на экран. Телефон на моем столе зазвонил. Отвечать мне не хотелось, но я подумала, что это может быть Марк, и взяла трубку.

– Патриция? – спросил детский голос.

– Джастин?

Почему он звонит? Господи, пожалуйста, пусть у него все будет хорошо!

– Мы елку нарядили.

Я выдохнула.

– Это же замечательно! Красиво получилось?

– Очень! – Несколько минут Джастин подробно описывал, как выглядит елка. – Вы можете прийти и посмотреть, если хотите.

Я пообещала, что как-нибудь зайду.

– Еще мне подарили кучу всего, а мама приготовила индейку!

– Как дела у твоей мамы?

– Отлично. Она классная!

Я почувствовала облегчение. Значит, у Джастина и его мамы все хорошо.

– Спасибо, что позвонил.

– Просто я хотел поздравить вас с прошедшим Рождеством и наступающим Новым годом. И… – он замялся. – Сказать спасибо за… ммм… за то, что привезли меня обратно.

И, прежде чем я успела что-то ответить, мальчик повесил трубку. «Все-таки есть еще истории со счастливым концом», – подумала я.

– Ты что тут делаешь?!

Я вздрогнула от неожиданности и, обернувшись, увидела Роя.

– Нужно оформить документы Эмили. – Я снова уткнулась в компьютер и продолжила писать отчет.

Надо бы спросить у друга, как прошло Рождество. Но я не могла. Мне не хотелось ни с кем говорить, даже с Роем.

– Так она поедет в приемную семью?

Я кивнула, не отрывая взгляда от экрана.

– И как она к этому относится?

Я пожала плечами. На Роя по-прежнему не смотрела.

– Патти, а ты?

Я перестала печатать и честно призналась:

– Мне от одной мысли об этом становится тошно. Но что поделаешь? Ты же знаешь.

Я опять принялась за отчет. Нужно побыстрее его закончить.

Рой дотронулся до моего плеча.

– Послушай…

Я предпочла ничего не заметить.

Он довольно ощутимо потряс меня.

– Я говорю, послушай!

– Ай! – Я потерла плечо. – Ты что делаешь?

– Нет, это я тебя спрашиваю: что ты делаешь?!

– Пытаюсь дописать отчет!

Рой присел на край моего стола.

– Если ты прервешься хоть на секунду, может, я смогу тебе помочь!

– Зачем? Я тысячу раз делала отчеты.

Рой вздохнул.

– Женщины, как же с вами тяжело! Даже не знаю, зачем я сделал Барбаре предложение. Теперь мне до конца жизни придется выслушивать подобное.

Я вскочила и кинулась обнимать его.

– Предложение! Вы наконец-то женитесь! Почему ты мне сразу не сказал?

– Почему? Да ты вообще секреты хранить не умеешь! Мы четыре дня готовили вечеринку-сюрприз для Гленды, и она ни о чем даже не догадывалась, пока ты не проболталась!

– Это было десять лет назад!

– Но осадок остался!

Я снова села и посмотрела на Роя. Он так и лучился счастьем и гордостью.

– А кольцо красивое?

Рой многозначительно повертел перед собой руку, делая вид, что любуется кольцом.

– Не хочу хвастаться, но она расплакалась, когда его увидела!

– Что, бриллиант был слишком маленьким?

Рой хлопнул ладонью по столу и рассмеялся. Потом, став серьезнее, взял документы Эмили и начал читать.

– Как прошло Рождество? – поинтересовался он, оторвавшись от бумаг.

Описать все в двух словах я не смогла, поэтому просто посетовала:

– Слишком быстро.

Рой вновь погрузился в чтение, подперев рукой голову. Я продолжила печатать, стараясь не обращать внимания на шуршание бумаг у меня за спиной.

Через несколько минут Рой отложил документы.

– То есть, у нее есть бабушка, дедушка и дядя?

– Да.

– И никто не принял опекунство?

– Никто.

– Откуда ты знаешь?

– Я звонила им следующим утром после аварии. Они отказались взять девочку к себе.

– Отказались взять, говоришь? И что это значит?

Его вопросы стали меня раздражать. Я сердито посмотрела на Роя.

– Да то и значит, что отказались, – повторила я твердо.

– Так ты выяснила, кто из них считается опекуном Эмили? Или они решили, что ты просто спрашиваешь, не приютят ли они девочку?

Я наконец-то поняла, к чему он клонит. Много лет я задавала родственникам детей одни и те же формальные вопросы. Как же я могла забыть?! Надо было выяснить, кто из них считается опекуном Эмили.

Я схватилась за телефон, но поняла, что не помню номера Греты, и принялась выискивать в сумочке записную книжку.

– Рой, что же я наделала? Почему я не спросила об опекунстве? – Я вывалила содержимое сумочки на стол. – Как я могла? И что теперь будет?

Рой взял меня за руку, чтобы я успокоилась.

– Теперь, если ее родственники откажутся от опекунства, эти функции можно будет передать тебе и Марку, пока ее не удочерят.

Рой улыбнулся, а я в изнеможении откинулась на спинку кресла.

– Как ты догадался?..

– Я же не слепой! Сразу видно, что от девочки ты без ума. Пренебрегаешь работой, наряжаешь елку и вытряхиваешь сумку как сумасшедшая! Я, может, и не самый внимательный на свете человек, но все-таки кое-что подмечаю. Как-никак, мы знакомы семнадцать лет!

Я набрала номер и прижала трубку к уху.

– Грета! Как хорошо, что вы дома! Вы не знаете, Трейси назначала кого-нибудь опекуном Эмили?

– Не знаю. А что?

Объяснять не было времени.

– Трейси обращалась когда-нибудь к юристу? Или, может, у нее хранились какие-то важные бумаги?

– Сейчас попробую вспомнить… – Грета замолчала, и я нетерпеливо взмахнула рукой, как бы торопя ее. – Хэл! – Ну вот, теперь она зовет мужа. Да на это может весь день уйти! Грета между тем повторила громче: – Хэл! Ты видел какие-нибудь важные бумаги у Трейси? Я говорю, ты видел… Подождите, – с досадой бросила она мне и, должно быть, прикрыв трубку рукой, заорала громовым голосом.

Пару минут до меня долетали невнятные обрывки их разговора. Теряя терпение, я начала нервно постукивать каблуком. Да что же они так долго?!

– У Хэла лежит целая коробка с бумагами. Он их нашел, когда мы собирали вещи для Эмили, и на всякий случай забрал домой.

– Никуда не уходите! Я уже еду! – Смахнув все вещи обратно в сумочку, я кинулась к двери.

У лифта я обернулась к Рою:

– Ты со мной?

Он схватил куртку и побежал следом.

Меня била дрожь. Нужно позвонить Марку! Я достала телефон, однако решила подождать. Рано подавать ему надежду. Вдруг ничего не получится.

По дороге к Грете я поведала Рою обо всем, что произошло в Рождество: и про часы, и про записку. Он улыбался до ушей. Я сбивчиво рассказывала, как мы с Марком вчера вместе слушали последнее сообщение Шона. Рой с беспокойством посматривал на спидометр и проверял, надежно ли пристегнут его ремень безопасности – ехала я еще быстрее, чем говорила.

К Грете я влетела без стука. Коробка лежала на кухонном столе. Я сняла крышку. Бумаги были в беспорядке: никаких папок или аккуратных стопочек.

– Ладно. – Я вывалила все из коробки. – Начнем. Ищите что-нибудь, похожее на завещание. Нужны документы, на которых указано название юридической фирмы.

Грета и Хэл дружно надели очки.

– Счет за газ, счет за электричество, «Мастеркард»… – Ненужные бумаги летели на пол.

– Может, вот это? – От слов Хэла я вздрогнула. – Ой, нет. Показалось. Просто чек за покупку машины. – Он вчитался в текст. – А что так дорого? Такая развалина столько не стоит!

– Хэл! – взмолилась я. – Пожалуйста, ищите!

Он отбросил счет и взялся за следующую кипу документов. Куча на полу быстра росла. Глядя на бумаги в руках Роя, Греты и Хэла, я почувствовала горькое разочарование. Ну конечно, только старые счета. Больше тут ничего нет. Напрасно я надеялась. Я отдала Рою оставшиеся документы и упала в кресло. Старый друг с сочувствием погладил меня по плечу и не глядя швырнул бумаги на стол. Грета и Хэл подошли ближе и, не веря своим глазам, молча уставились на них. Неужели… Я схватила находку и выбежала за дверь. Это была моя последняя надежда.


Рой постучал. Тишина. Он сверил номер квартиры с записью: 4А, все правильно. Поудобнее перехватив стакан с кофе, постучал громче. Наконец дверь со скрипом отворилась, и, щурясь от света на лестничной площадке, на нас уставился парень лет двадцати пяти – тридцати, в семейных трусах.

– Рэндалл Уэйст? – уточнил Рой.

– А вы сами-то кто? – устало, но с вызовом откликнулся тот.

– Мы из Департамента по делам семьи и детей. Нам нужно поговорить о Трейси Уэйст.

Парень посторонился, и мы прошли в гостиную. Там царил полумрак: шторы были задернуты, и у меня создалось впечатление, что их несколько недель не открывали. В застоявшемся воздухе витали запахи грязного белья, банок из-под пива и сигаретного дыма. Хозяин квартиры был высоким и таким тощим, что каждый раз, когда он вдыхал, проступали его ребра. Рой вручил Рэндаллу заранее купленные для него пончики и кофе. Тот быстро надел валявшиеся на диване джинсы и сбросил оттуда журналы, чтобы мы могли присесть. Когда он опустился напротив нас и откинул волосы со лба, я узнала его: мы виделись на похоронах.

– О чем вы хотели поговорить?

– Рэндалл… – начал Рой.

– Можно просто Рэнди.

– Хорошо. Рэнди. Мы нашли среди вещей Трейси документы, по которым вы – опекун Эмили. – Он протянул парню бумаги, и тот, хмурясь, пробежал их взглядом.

– Я уже говорил вашей сотруднице, что не могу взять Эмили.

Я молчала. По дороге мы с Роем договорились, что он сам будет вести переговоры.

– Из-за работы?

Рэнди посмотрел на Роя и обвел взглядом комнату.

– Только посмотрите, где я живу! Я не могу привести сюда ребенка. И не хочу. – Его голос прозвучал резко и жестко.

– Хорошо-хорошо, – успокоил его Рой. – Мы от вас этого и не требуем. Нам только нужно убедиться, что вы действительно ее опекун.

Рэнди молча потер голову и поднял на нас глаза.

– Послушайте, когда сестра родила, она позвонила мне и попросила позаботиться о ребенке, если с ней что-то случится. Я согласился только потому, что думал: ничего с ней не произойдет. Сказал то, что Трейси хотела услышать. Подписал документы, чтобы ее не обидеть. Откуда я знал, что она погибнет?

Я подумала, что решение подписать бумаги было одним из лучших в жизни Рэнди. Между тем он повторил:

– Ну не могу я ее взять. Не могу.

– Я могу, – вмешалась я.

Мы разговаривали целых сорок пять минут. За это время Рэнди успел съесть все пончики. Он очень обрадовался, когда узнал, что не обязан брать Эмили к себе. Наконец мы распрощались, пообещав в скором времени ему позвонить.

В подъезде я прислонилась к стене и с облегчением выдохнула.

– Еще рано расслабляться, – предостерег меня Рой. – Соберись.

Вытащив документы, которые мы нашли в коробке у Хэла и Греты, он достал мобильный и принялся обзванивать знакомых юристов. Никого из них не оказалось на работе. Я вновь разволновалась: для передачи опекунства без юриста не обойтись. Рой набрал по очереди еще три номера, но и там никто не ответил.

Я забрала у него документы и прочитала напечатанное на них название фирмы.

– Сейчас я туда позвоню.

– Если уж у нас юристы сегодня не работают, то в таком маленьком городке, как Джефферсон, и подавно не будут.

Отмахнувшись от Роя, я позвонила в справочное бюро.

– Мне нужна информация по городу Джефферсону. – Я подождала, пока меня соединят с оператором. – Да, подскажите, пожалуйста, телефон компании «Лейтон и партнеры».

Первый год после рождения Эмили Трейси жила в Джефферсоне. Она специально выбрала юриста, который работал недалеко от дома ее брата, чтобы тому удобнее было приехать и подписать бумаги.

Меня соединили с фирмой. В трубке раздались гудки. Я брела по тротуару под окнами Рэнди, пытаясь разбить каблуком лед. Гудки все тянулись и тянулись. Видимо, и в этой компании сегодня нерабочий день. Я уже собиралась сбросить вызов, когда вдруг послышался щелчок, и женский голос откликнулся:

– Лейтон и партнеры, Джоди слушает.

Я очень удивилась.

– Здравствуйте. А я уже не надеялась, что кого-то застану.

– Вообще-то мы сегодня не работаем. Я на Новый год уезжаю из города. – Джоди явно спешила. – Просто забежала уладить кое-что с документами. И уже ухожу.

Было ясно: она взяла трубку, ожидая, что звонит кто-то другой, возможно, ее парень, и теперь хочет поскорее закончить разговор. Не вдаваясь в детали, я объяснила Джоди ситуацию. Та помолчала.

– Вы уверены, что на бумагах значится имя Роберта Лейтона?

– Да, оно у меня прямо перед глазами.

– Дело в том, что обычно мистер Лейтон этим не занимается. Но иногда он работает на общественных началах. Вероятно, это ваш случай. – Джоди теперь никуда не торопилась. – В принципе, вам не обязательно обращаться именно сюда. Вы можете найти юриста в своем городе.

– В праздники никто не работает, а решить вопрос нужно срочно.

– Насколько срочно?

– Сейчас.

Джоди на секунду задумалась.

– Попробуем что-нибудь сделать.

Она поставила звонок на удержание, и через несколько минут в трубке снова щелкнуло.

– Здравствуйте, это Роберт Лейтон.

Я извинилась, что беспокою его в праздники, и снова пустилась в объяснения: сирота, пять лет, мама погибла в автокатастрофе. Можно ли передать мне опекунство?

– А ее брат жив? – осведомился мистер Лейтон.

– Да, мы только что виделись. Он согласен все подписать и отказаться от прав на ребенка в нашу пользу.

– И все нужно успеть за один день?

– Знаю, это тяжело, но иначе девочке придется снова жить у чужих людей и…

– Все в порядке, – остановил меня мистер Лейтон. – Я буду рад помочь.

Я показала Рою большой палец. Юрист обещал подготовить все бумаги и прислать их нам по факсу, чтобы Рэнди мог поставить подпись.

– Сейчас включу компьютер и начну. Подождете минут тридцать?

А я-то думала, работа займет несколько часов!

– Тридцать минут – отлично! Спасибо, мистер Лейтон! С прошедшим Рождеством вас.

Он положил трубку.

Я понимала, что вряд ли мне суждено еще раз встретиться с Робертом Лейтоном. Я ничего о нем не знала. Не знала, сколько ему лет, женат ли он, есть ли у него дети и внуки, что он за человек. Однако задумалась над тем, осознает ли он, как много для меня сделал, и что для меня значила его помощь. «Кто угодно и что угодно может стать орудием в руках Божьих, – говорил священник много лет назад. – Нельзя недооценивать того, кого Он вам ниспослал, кто бы это ни был».

Мы заехали в магазин канцелярских товаров, где получили по факсу документы. На первой странице было написано: «Счастливого Рождества, Патриция! Желаю вам радости в новом году!» И правда, Рождество выдалось счастливым, и новый год, надеюсь, принесет нам счастье.

После этого мы отправились обратно к брату Трейси. Нам вновь пришлось долго стучаться, пока он не открыл. Оказалось, Рэнди спал. Весь его вид ясно говорил: он очень рад навсегда распрощаться с нами. Мы вернулись в машину, и Рой позвонил Линну Максвейну.

– Скорее всего, он сегодня отдыхает после Рождества и не возьмет трубку, – предположила я.

– Он же начальник, а начальникам не положено отдыхать, – возразил Рой. – Они обязаны быть на телефоне каждый день, в любое… Здравствуйте, Линн. – Он выразительно посмотрел на меня. – Нам с Патрицией нужно с вами поговорить. Нет, именно сегодня.

Я устало закрыла глаза. Ну конечно, у Линна сейчас гостит куча родственников, и он захочет отложить разговор до конца недели…

– Да, часика через полтора будем!

Рой нажал на газ, и путь, который мы должны были проделать за два часа, занял у нас чуть больше часа.

Мы подъехали к дому Линна, и я судорожно схватила Роя за руку. Меня аж подташнивало от волнения.

– А вдруг у нас ничего не получится? – прошептала я.

Он погладил меня по руке.

– Ну сама посуди, почему у нас должно не получиться? Вот поймать здесь хороший сигнал на мобильном, пожалуй, и правда затруднительно.

Линн открыл нам еще до того, как мы успели постучаться. Поздоровавшись с его многочисленными детьми и внуками, мы проследовали за ним в кабинет. Он захлопнул дверь.

– Что у вас?

Я не знала, с чего начать, однако все же рассказала ему, как вместо Дома Уэсли отвезла Эмили к себе.

Линн весь подался вперед. Он сидел, закинув ногу на ногу, потирая щиколотку, и, как всегда, слушал внимательно, не перебивая. Он не сделал мне выговора за то, что я пять дней держала у себя ребенка, хотя, думаю, такая мысль у него возникала. Дождался конца рассказа и откинулся на спинку кресла, сцепив руки.

– То есть это был родной дядя ребенка и его опекун? – уточнил Линн, пробегая взглядом бумаги.

Я кивнула.

– И вы об этом не знали?

– Я спросила, может ли он забрать Эмили, а вопроса об опекунстве не задала.

Линн помолчал. Вероятно, решил отложить разбирательство до следующего раза. Может, он даже напишет рапорт о моем вопиющем проступке: как я рисковала жизнью ребенка, приведя его к себе домой. Это было его право, и я почти не сомневалась, что начальник им воспользуется.

– Патриция совершила ошибку, – начал Рой, – но ошибки бывают полезными…

Линн посмотрел на него так, что тот замолчал.

– Значит, Рэндалл Уэйст не может взять девочку к себе, но готов передать опекунство тому, кто о ней позаботится, пока ее не удочерят.

– Да, все так, – подтвердила я.

– А кто хочет стать опекуном? Родственники?

– Нет, не родственники. Другие люди, но они очень ее любят.

– Вы были у них?

– Была. У них отличный дом с просторной лужайкой и собака, которая просто обожает Эмили. Они окружат девочку заботой и любовью.

Линн приподнял бровь и посмотрел на меня.

– У них есть другие дети?

– Нет.

– И вы каким-то чудом разыскали юриста, который сегодня же составил все документы?

Я кивнула.

– И все подписи есть?

Я опять кивнула.

– Патриция, вы что, сами хотите стать опекуном?

Я закусила губу.

Начальник поочередно переводил взгляд то на Роя, то на меня.

– Вы понимаете, что должны будете сделать для ребенка?

– Линн, я знаю, что такое потерять близкого человека. Похоронить того, кого любишь. И Марк знает. После этого мир становится другим. Люди кажутся странными, передачи по телевизору – бессмысленными, а такие мелочи, как потеря двадцати долларов или синяк на ноге, и вовсе не имеют значения. Сердце бьется уже не так, как прежде. Все меняется. Кажется, что теперь тебе безразлично происходящее вокруг. Но на самом деле происходящее важно, как никогда, потому что душа рвется на части. – Я перевела дыхание. – Никто этого не понимает, кроме тех, у кого тоже умер родной человек. Как у нас с Марком.

Линн снова откинулся на спинку кресла. Чтобы мы смогли оставить Эмили у себя, необходимо было уладить несколько формальностей.

– Кто из сотрудников занимается этим делом?

– Я, – заявил Рой.

– И давно?

– С этой минуты.

Линн улыбнулся.

– Ведь нет причин, по которым суд может отклонить нашу просьбу? Как вам кажется? – с беспокойством спросила я.

– Есть, и не одна, – возразил Линн. У меня замерло сердце. – Я понимаю, вы хотите, чтобы у девочки был свой дом, пока ее не удочерят. Но суд не сможет принять решение так быстро, вы и сами знаете. И вообще, возникнет множество вопросов. Например, будет ли у вас ребенку лучше, чем в приемной семье.

Удивительно, как быстро надежда может смениться отчаянием. Впрочем, в глубине души я с самого начала боялась, что ничего не выйдет, а в таком случае легче справиться с болью и разочарованием, даже если у тебя выбивают почву из-под ног. Чудеса случаются редко. По крайней мере, я сделала все возможное. Больше от меня ничего не зависело.

Рой приобнял меня и помог сесть в машину. Поднялся ветер. Стало очень холодно.

Я позвонила Марку и попросила его привезти Эмили ко мне на работу. Хотелось поскорее покончить с этим и жить дальше. За окном снова шел снег. Мне было видно, как Марк заезжает на стоянку и идет ко входу в здание. Я договорилась с мужем, что сама поведу машину, и села за руль. Обернулась к Эмили. Девочка попыталась улыбнуться, но не смогла.

– Эмили, понимаю, ты не хочешь об этом говорить, но можно мне хотя бы подвезти тебя туда, где ты будешь жить, чтобы ты со всеми познакомилась?

Вместо ответа девочка отвернулась к окну. Марк тоже молчал. Машина катила по заснеженным улицам. Вот мы проехали мимо дома родителей, мимо украшенного к Рождеству городского парка, мимо площади с тремя продрогшими елями, которые Норма так и не нарядила. Миновав улочку Элмвуд, где на каждом почтовом ящике алел яркий праздничный бант, мы свернули на улицу Боксвуд, оттуда – на Мейпл. Снег валил непроглядной стеной, налипал на стекла. Мы все ехали и ехали, пока наконец я не остановилась у одного из домов.

– Вот мы и на месте.

Эмили, до этого момента смотревшая в свое окно, бросила взгляд сквозь лобовое стекло.

– Ты согласна жить здесь?

С громким лаем Лапа выскочила нам навстречу и завиляла хвостом, ожидая, когда мы выйдем из машины.

– Ну же! Лапе не терпится узнать. Согласна ли ты здесь жить? – повторила я, наблюдая за реакцией девочки.

Марк подхватил малышку на руки и пересадил ее на переднее сиденье. Эмили бросилась в мои объятия.

Линн Максвейн сказал, что существует несколько причин, по которым суд может отказать в нашей просьбе. «Но есть гораздо больше причин, по которым любой суд охотно пойдет вам навстречу», – с улыбкой добавил он. Все-таки в жизни еще случаются чудеса!

Пять дней назад я молила Господа о том, чтобы хоть на один день в моей душе воцарился мир. Я взяла Эмили на руки и расцеловала ее. Этот день наконец-то настал.

Глава 10

Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание – как древо жизни.

Книга Притчей Соломоновых, 13:12

Два дня спустя Меган Салливан проснулась и охнула от боли.

Натан подскочил.

– Родная, лежи спокойно, я сейчас.

Он торопливо стал натягивать свитер и джинсы, которые держал наготове рядом с кроватью.

– О-ох, – простонала Меган, садясь на постели.

В коридоре зажегся свет.

– Что такое? – с тревогой спросил подоспевший отец Натана.

– Пап, неси сумку, – скомандовал Натан, всовывая ноги в ботинки.

Джек опрометью кинулся за сумкой с вещами, которую Меган собрала заранее, а Натан помог жене выйти из комнаты.

– Нет, куда я в таком виде! – Она попыталась вернуться в спальню.

– Перестань, садись в машину. – Натан тянул ее к выходу.

– В пижаме не поеду! Надо переодеться!

Распахнув створки шкафа, Лидия вытащила толстовку и брюки для беременных и протянула Меган.

– Годится?

– Да, отлично.

Джек и Лидия скрылись в своей комнате, им тоже надо было одеться.

– Бабуля еще спит. Едем без нее? – проорал им Натан, приблизившись к двери.

– Не сплю! – откликнулась бабушка, появляясь в коридоре. – Только глухой может спать при таком шуме!

Они втроем нырнули в автомобиль, на котором приехали, а Натан бережно усадил жену в свою машину. Его сын вот-вот должен появиться на свет!


Эмили разбудила меня спозаранку: ей не терпелось к Мии. В тот день малышке предстояла выписка из больницы. Всякий раз, навещая Мию, мы видели, что она становится все крепче и сильнее. Когда мы с Эмили и Сандрой приехали в клинику, доктора Эндрюса еще не было. «У него сегодня жена родила», – объяснила одна из медсестер. На лице Эмили отразилось разочарование: ей хотелось еще раз увидеться с доктором. Медсестра разрешила ей подержать на руках Мию, и Эмили принялась развлекать крошку и строить забавные рожицы.

– Мне сказали, Мию забирают. – В кабинет вошел Натан Эндрюс. На руках он держал новорожденного, завернутого в розовое одеяльце. – Я решил проводить ее и заодно показать вам свое сокровище.

Эмили обняла его, радуясь возможности попрощаться. Доктор наклонился, так, чтобы она могла увидеть ребенка.

– Какая красавица! – восхитилась я. – Как вы ее назвали?

– Маргарет Эллисон. В честь наших мам. Сокращенно – Мэгги.

Сандра и Эмили заворковали над малышкой.

– Добро пожаловать, Мэгги. – Я осторожно взяла ее за ручку. – Надеюсь, тебе тут понравится.

– А я думал, будет мальчик. Ну ничего, привыкну. – Натан поцеловал ладошку дочери.

Я взглянула на доктора: ну, совсем как Марк в тот день, когда родился Шон.

– Я бы спросила, как вы отметили Рождество, но и так уже знаю, – улыбнулась я, погладив Мэгги по щечке.

Доктор Эндрюс сиял, как все новоиспеченные отцы. Женщины проходят через боль схваток и родов, а мужчины потом всюду хвалятся ребенком, словно только что нашли его в капусте – милого, прелестного ангелочка.

– Мия отлично провела здесь праздник. Мы будем по ней скучать. – Врач погладил кроху по голове. – Она выздоровела, окрепла. Через несколько дней ждем ее на обследование. Думаю, все будет отлично. А как ты отметила Рождество, Эмили?

Девочка показала ему крестик.

– Это от мамы.

– Пожалуй, такой подарок слишком ценный, чтобы доверить его Санта-Клаусу. Должно быть, под елку его положил ангел.

Натан обнял Эмили и сказал, что надеется увидеться с ней снова. Пожал руку мне и Сандре. Мы поблагодарили доктора за помощь, и он вышел из кабинета. Мне было видно, как он остановился у сестринского поста, показывая всем дочку.

Мы собрали вещи Мии и, попрощавшись с медсестрами, которые ухаживали за ней, направились к лифту. Интересно, а ведь мы с Марком рассматривали имя Натан, когда думали, как назвать сына. Я посмотрела на трех медсестер, склонившихся над новорожденной. В голове у меня крутились воспоминания о событиях последних дней. «Пришлось приехать ни свет ни заря», – сказал в Рождество доктор Эндрюс. В тот день в шесть утра мне послышались звонки в дверь… Я достала из сумочки часы и открытку Шона и перечитала ее. Молоденького врача, сообщившего мне о смерти сына, тоже звали как-то так, как мы хотели назвать Шона. Может, это и был доктор Эндрюс? Я смотрела, как он смеется, прижимая к себе дочку. «Нет, – решила я, – вряд ли это Натан. Это не он».

Двери лифта открылись, и Сандра с Мией на руках вошла внутрь.

– Подождите секунду! – Я развернулась и побежала через весь холл к доктору Эндрюсу.

Он обернулся ко мне.

– Я только хотела сказать… – Я смутилась и замолчала. Все смотрели на меня. – Хотела сказать, что встречала в жизни многих врачей, так что могу отличить хороших от плохих. И вы очень, очень хороший врач, доктор Эндрюс. Спасибо вам за все!

Я поспешила обратно. Эмили махала доктору рукой, пока двери лифта не закрылись. Я могла бы позвонить и узнать, как звали юного врача, который говорил со мной в день смерти Шона. Вполне вероятно, это и был доктор Эндрюс. Может, именно он оставил подарок на ручке двери. Однако я не стала ничего выяснять. Как говорила когда-то маме миссис Берк, нужно просто с благодарностью принять милость Господа.


Рой и Барбара сыграли свадьбу у нас на лужайке в один из теплых июньских дней. Сыновья Роя специально для церемонии принесли арку и украсили ее розами. Погода стояла чудесная. «Прекрасно, великолепно!» – повторял фотограф. Впервые в жизни Рой был молчалив. Он страшно волновался. Свадебную клятву он произнес так тихо, что мы с трудом ее расслышали.

– Громче! – крикнул один из его сыновей.

Рой кивнул и уже уверенно, во весь голос повторил клятву.

Эмили сидела рядом с Жасмин и всю официальную часть держала ее за руку. Дочь Роя пела «Аве Мария». Когда священник разрешил жениху поцеловать невесту, Рой запрокинул голову Барбары и приник к ее губам. Это был самый долгий поцелуй за всю историю свадеб! Вокруг раздавались одобрительные возгласы и аплодисменты. Отстранив наконец Барбару, чтобы та могла вдохнуть, Рой вскинул руку в торжествующем жесте. Мы выпустили в небо воздушные шары, и Эмили с Жасмин вскочили, пытаясь поймать те из них, которые застряли в ветвях дерева.

После церемонии папа и Марк стали жарить мясо на мангале. Папа щедро обмазывал ребрышки соусом, а Марк следил за огнем. Мы с мамой носились между кухней и верандой, снова и снова принося закуски и наполняя пустеющие тарелки картофельным салатом и спагетти, а подносы – фруктами и овощами. Рой и Барбара пригласили на свадьбу всех родственников и коллег. Всюду, на лужайке и веранде, толпились гости. Эмили нарядилась в сиреневое платье, которое она сама выбрала в магазине. Летящая ткань красиво развевалась, стоило ей покружиться.

Ближе к вечеру к нам нагрянул мой брат Ричард со своей семьей. Они намеревались провести с нами четыре дня.

– Мы приехали домой к родителям, а их нет, – объяснил брат, обнимая меня. – Я сразу догадался, что они здесь. У вас вечеринка? Мы не помешаем?

– Вовсе нет, – заверила я Ричарда. – Даже лучше, что вы приехали раньше. Сейчас я вас со всеми познакомлю.

Эмили спряталась за моей спиной, обхватив меня за талию. Я по очереди обняла Нэнси и троих племянников. Мы с братом не виделись больше года! Он слегка потолстел, но все равно хорошо выглядел.

Ричард заглянул мне через плечо и помахал Эмили.

– Ну, привет! Патти, знаешь, у тебя к спине что-то прилипло.

Эмили хихикнула и сильнее прижалась ко мне.

– Что-то прилипло? Убери скорее! – подыграла я.

Ричард сделал вид, что изо всех сил пытается оторвать от меня девочку, даже кряхтел, словно от напряжения. Потом сдался:

– Не получается. Придется делать операцию!

Эмили рассмеялась и отошла.

– Гляди-ка! Отлипло!

Смутившись, она приподняла подол платья и встала на носочки. Ричард протянул ей руку.

– Приятно познакомиться, Эмили. Я Ричард, брат Патти. Получается, я твой дядя.

Девочка застенчиво улыбнулась и покружилась на месте, глядя в пол.

– Мы очень рады, что ты теперь член нашей семьи.

Эмили встала мне на туфли и покачалась туда-сюда.

– И раз уж я теперь твой дядя, значит, мне полагается поцелуй! Поцелуешь меня?

Она покачала головой.

– Не поцелуешь?

Девочка засмеялась.

– Ах так! Тогда я сам тебя поцелую!

Он протянул руки, пытаясь ее поймать, и Эмили с радостным визгом помчалась от него прочь. Ричард гонялся за ней по всей лужайке, а рядом носилась Лапа.

Даже не знаю, когда я и Марк приняли решение удочерить Эмили. Я – пожалуй, в ту ночь, когда впервые увидела девочку и она забралась ко мне на колени. А Марк – когда мы вместе наряжали елку. Однако мы гнали от себя эту мысль. Нам казалось, мы слишком стары, несчастны и искалечены судьбой, чтобы начинать новую жизнь. Так мы думали, а в глубине души желали другого. В тот самый момент, когда я развернула машину и вместо Дома Уэсли повезла Эмили к себе, у меня появилось ощущение, что она останется у нас. Еще до того, как мы оформили опекунство, нам стало ясно, что мы никогда не сможем расстаться с девочкой: слишком важное место она заняла в нашей жизни. Пусть Эмили не похожа на нас, пусть она не родная нам по крови, мы полюбили ее, как родную, как любили Шона. Словно мы и правда были ее родителями, а она – нашей дочерью.

Мы выбрали для нее кровать, вставили фотографии Эмили и ее мамы в рамки. Развесили их по стенам, водрузили на комод, чтобы она не забывала родную мать. Конечно, как справедливо заметил Линн Максвейн, нам предстояло многое сделать для Эмили, чтобы помочь ей пережить утрату. И нас это не смущало. Ведь у нас с Марком случилось такое же горе. Мы все прекрасно друг друга понимали.

– Мам, смотри!

Я обернулась. Ричард подбрасывал Эмили, а она болтала в воздухе ногами. Мы с мужем никогда не просили ее называть нас мамой и папой, ни разу с ней об этом не заговаривали. Ей было легко звать Марка папой, ведь родного отца Эмили даже не знала. А вот на то, чтобы она начала обращаться ко мне «мама», понадобилось несколько месяцев. Когда это случилось, я сделала вид, что все в порядке вещей, но после ушла в ванную и расплакалась от счастья: мы стали настоящей семьей!

Сыновья Роя привязали к свадебному автомобилю консервные банки, а мы по обычаю разбросали рядом зерна. Рой помог Барбаре сесть на переднее сиденье. Все шли за отъезжающей машиной и махали вслед молодоженам. Рой сигналил на всю округу, а Барбара хватала его за руки, требуя, чтобы он прекратил шуметь. Рой увозил жену на две недели, как он выразился, «в одно тайное местечко». Мы смотрели на удаляющийся автомобиль, пока тот не завернул за угол, а потом направились обратно к дому. Нужно было навести порядок после ухода гостей.

– Я тоже когда-нибудь выйду замуж, – заявила Эмили, беря нас с Марком за руки.

– Ты что! – округлил глаза Марк. – Не надо!

– Выйду-выйду!

– Интересно, за кого?

– За принца!

– А, ну тогда ладно, – кивнул Марк. – У него будет огромный замок, и мы сможем жить там все вместе, когда мы с мамой состаримся. Но не вздумай выходить за кого-нибудь другого!

Эмили побежала к Жасмин, и они, смеясь, вместе устроились на качелях, вдвоем на одном сиденье. Наблюдая за ними, я положила голову Марку на плечо. За кого Эмили выйдет замуж? Какой вырастет? Сколько у нас будет внуков? Марк обнял и поцеловал меня. Мы с мужем думали об одном и том же.

Мы снова научились мечтать.

Эпилог

…Каждый день на нашем жизненном пути драгоценен. Мы должны стараться сделать его неповторимым. Ушедший день уже не вернуть.

Джон Вуден

Я смотрю на Мию в зеркало заднего вида. Она держит себя за пяточку и пытается выглянуть в окно. «Куда мы едем?» За год Мия окончательно выздоровела и окрепла. Ее мать, Бриджет, посадили в тюрьму на четыре года. Через год ее могут освободить условно-досрочно, и я надеюсь, после этого жизнь Бриджет наладится.

Я останавливаю машину на противоположной стороне площади и любуюсь наряженными сверкающими елями. Норма Холт уже не в состоянии украшать их, хотя и вылечилась от воспаления легких. Однажды мы с Эмили пришли к Норме и долго пробыли у нее гостях. Я попросила ее доверить нам работу, которую она неукоснительно выполняла целых сорок лет.

Мы наряжали елки, а Норма наблюдала за нами, сидя в инвалидном кресле: у нее все еще болело бедро. «Вешайте самые яркие шары на нижние ветки, чтобы детишкам было лучше видно, – советовала она. – Но и не слишком низко, чтобы проказники не смогли их снять». Эмили носилась от одной елки к другой, помогая мне и Марку. А мы с мужем распутывали блестящие гирлянды и, стоя на стремянке, развешивали елочные игрушки. Мы работали два дня, и, когда наконец закончили, Норма даже захлопала в ладоши: «Как же красиво получилось!»

Надеюсь, наша семья так и будет продолжать традицию, начатую Нормой много лет назад.

Я выхожу из машины. По округе разносится колокольный звон.

– Куда мы плиехали? – спрашивает Мия.

– На спектакль к Эмили, – объясняю я, отстегивая ее ремень безопасности.

Два часа назад Марк отвез Эмили на любительское рождественское представление. Еще в ноябре ее попросили сыграть ангела. Мы с мамой сами шили для нее костюм. После нескольких попыток у нас вышло совсем неплохо. Перед отъездом я закрепила у дочери за спиной крылья так, чтобы они выглядывали из-за плеч, и надела ей на голову нимб. Эмили была настоящим ангелом. Нашим ангелом.

Я вытаскиваю Мию из машины и прижимаю к себе, чтобы она не замерзла.

– Мама, где Эмими?

Я смеюсь и целую малышку. Мне нравится, как забавно она произносит имя сестры. Мы удочерили Мию в начале осени. Эмили ни на день не забывала о своей маленькой подружке, и когда мы стали приемной семьей, Мию передали нам. Каждый вечер Эмили приходит в ее комнату и ложится спать на соседней кровати. Сестры обожают друг друга, хотя порой и ссорятся. Почти сразу после того, как мы с Марком оформили опекунство над Эмили, я уволилась. Правда, иногда, если требуется, приезжаю и помогаю бывшим коллегам, но в основном сижу дома с детьми.

Я захожу в церковь и ищу глазами дочь и мужа. Марк окликает меня. Он сидит в первом ряду.

– Ты взяла видеокамеру? – на всякий случай спрашивает он.

Я передаю ему Мию и вытаскиваю камеру из сумки.

– Ты моя маленькая, – приговаривает Марк, поднимая малышку повыше.

Эмили машет нам со сцены из-за декораций. Машу ей в ответ и начинаю снимать. Так хочется ничего не пропустить! Эмили прыгает по сцене и шлет нам воздушные поцелуи, пока кто-то не уводит ее за кулисы. В церковь заходят мои родители, Барбара с Роем, Грета и Хэл. Садятся за нами и тоже достают видеокамеры.

Хор поет гимны «Радуйся, мир» и «Первое Рождество», и мы все подпеваем. После этого на сцену выходит мальчик и читает отрывок из Евангелия от Луки о рождении Христа. Появляются Иосиф и Мария с попискивающим младенцем. Между рядами кресел ходят пастухи, а на лестнице, установленной за декорациями, расправляет крылья маленький ангел. Кажется, будто он и впрямь парит в воздухе. Марк снимает Эмили крупным планом.

– Не бойтесь! – восклицает она. – Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям!

Мне хочется вскочить и зааплодировать. Мы вместе так много раз репетировали эту фразу!

Слово берет «ангел» постарше, а Эмили смотрит на нас и машет рукой. У меня перехватывает дыхание, и я чувствую, что вот-вот расплачусь. Год назад я решила привезти Эмили к себе, и Боже мой, как же с тех пор изменилась моя жизнь! Господь не пытался докричаться до меня, Его глас не долетал до меня с небес. Вместо этого Он послал дитя говорить со мной. Среди мрака и отчаяния крохотный ангел взял меня за руку и помог вновь прийти к Господу. Когда моя вера пошатнулась, наш ангел напомнил мне, что Бог всегда с нами, и, доверившись ему, я обрела надежду. Так происходит всегда: надежда рождается из веры, любой, даже самой призрачной и хрупкой. Если, конечно, мы позволим ей родиться.

Мия, перебравшись ко мне на колени, весело подпрыгивает, и я улыбаюсь. После пережитого горя Господь ниспослал нам счастье: наших дочек. Я поднимаю Мию повыше, чтобы ей было видно Эмили, и малышка пищит от восторга. Марк прижимает меня к себе. Теперь у нас большая семья, хотя одно место за столом все равно пустует. По стенам развешаны фотографии Шона, и я помню свои мечты о невестке и внуках – мечты, которым не суждено сбыться. Горечь потери навсегда останется в моем сердце. И все-таки я снова могу дышать. Могу смеяться и плакать, и наслаждаться каждым мгновением жизни. Благодаря посланию Шона я вновь осознала, как дорого время и как быстро оно проходит.

Иногда я могу неделями не вспоминать о том, что случилось, о своей боли; в другие дни, наоборот, она обрушивается на меня с новой силой. Я прошла долгий путь. Часто думала, что у меня не хватит сил, что мы с Марком не сможем пережить утрату. Но мы справились. И сегодня, глядя на белокрылого ангела и слушая рождественские песнопения, я чувствую: на свете есть Надежда, а в моей душе – мир.

Рождественское обещание

Дэвиду, в чьем сердце живет Обещание


Благодарности

Спасибо, Трой, Грейси и Кейт, за то, что наполняете мою жизнь благодатью.

Я всегда говорю молодым, подающим надежды писателям, как важно собрать вокруг себя хорошую команду. Мне удалось окружить себя замечательными людьми. Среди них я должна назвать своих агентов Дженнифер Гейтс и Эсмонда Хармсуорта; своего редактора Дженнифер Эндерлин и многих других сотрудников издательства «Сент-Мартинс Пресс», в том числе я хочу поблагодарить Мэта Балдаччи, Джона Карле, Кэрри Хамильтон-Джонс, Лизу Сенц, Мэтью Шира и Нэнси Трайпак, Майка Сторрингса за замечательную обложку, обившую все пороги команду продаж и Салли Ричардсон за чуткое руководство.


Искренняя благодарность:

Членам общества Анонимных алкоголиков во Франклине за то, что позволили посещать ваши собрания.

Нейту Ларкину, Расти Оуенсу, Майку О’Ниллу и его сыну Майклу О’Ниллу за бесценные сведения.

Церкви Орчард-черч во Франклине, и в отдельности Крису Картеру за то, что прочитал ранний вариант рукописи и поделился ценными советами.

Сарре и Кэрри Драмхеллер, прирожденным рукодельницам.

«Мисс» Пэм Диллон, «мисс» Джейми Беттс и «миссис» Лори Гриффит из детского сада «Литл Скул» за добрые сердца.

Лидси Уолфорд за неоценимую помощь в течение всего года. Но проясним сразу, ты сама расскажешь девочкам, что переезжаешь в Ирландию, а не я!

И наконец, хочу поблагодарить Бейли за то, что был рядом со мной столько, сколько мог.

Пролог

Наши дни

Для чего же мы живем, если не для того, чтобы облегчить жизнь друг другу.

Джордж Элиот

Прошлой ночью белоснежным ковром выпал снег, покрыв кусты за окном сверкающими белыми шапками. Я опустилась на стул за кухонным столом и налила в кофе сливки. Перед домом возился с машиной мой друг Джек, на морозном воздухе клубился пар от его дыхания. Мы не так давно знакомы, всего год прошел, но какой год! Год Чудес – вот как я его прозвала. В голове до сих пор не укладывается все, что со мной случилось, и едва ли когда-нибудь получится разобраться. Может, и незачем понимать. Может, без загадки пропадет и волшебство.

Раньше, когда дети были маленькими, я обожала рождественскую пору. Сразу после Дня благодарения я ставила любимую кассету с песнями Бинга Кросби, Розмари Клуни и Берла Айвза, и дом наполнялся звуками Рождества. Я доставала с чердака деревянный вертеп и потрепанную искусственную елку, и вместе с детьми и мужем мы принимались ее украшать. Каждый раз получалось, что гирлянд на ней слишком много, а шариков маловато, но фотографировались мы с ней так, будто стоим перед рождественской елью у Белого дома, не меньше.

Как-то Мэтью, мой младший, сидел в гостиной, прижавшись носом к окну, и смотрел, как наша лужайка покрывается снегом.

– Вот теперь настоящее Рождество! – воскликнул он.

– Рождество – это не про снег, – поправила его я, – в некоторых странах ни снежинки не выпадает. Рождественское обещание – вот в чем его суть.

– Обещание чего? – спросил Мэтью, не отрываясь от снегопада за окном.

– Обещание любви и благодати, – сказала я, присев рядом с ним на полу. – Благодать была дарована нам в день Рождества. И большего обещания не сыскать.


В тот год мой муж Уолт решил организовать приключение для всей семьи – отправиться в лес и срубить нашу собственную живую елку. Укутав детей потеплее, мы поехали на ферму одного знакомого, а оттуда Уолт долго вел нас сквозь бесчисленные пастбища. Наконец мы набрели на маленькую рощицу, и Дэниел, мой сын, выбрал подходящее дерево. Приготовившись рубить ствол, Уолт обломил нижние ветки, однако стоило ему нанести несколько ударов, как он устало припал к дереву, с трудом переводя дыхание. Не догадался заточить топор утром перед поездкой.

Дети пытались помочь, каждый из них хотел потягаться с деревом, но, конечно, они были слишком малы. Уолт злился на себя, что не заточил топор, а я с трудом сдерживала смех. Муж лег на живот, строгая ствол топором, будто перочинным ножиком, колкие лапы ельника лезли ему в лицо – словом, не рассмеяться было невозможно. Пару раз он толкнул дерево, а в итоге только сам упал на землю. Глядя на это, дети взвизгнули и принялись радостно бегать вокруг елки и трясти ее. Еще какое-то время Уолт рубил, строгал и лупил несчастное дерево, но в конце концов сдался. Весь обратный путь сквозь пастбища до машины мы хохотали.

Семь лет приход Рождества был для меня кошмаром. За две недели одного за другим я потеряла мужа и младшего сына. Мне было больно вспоминать наши теплые семейные истории, но и забыть их я не смела.

Страшное дело, как всем сердцем мы прикипаем к горстке близких людей, зная, что однажды все закончится и от горя помутится рассудок. Это и есть самый сложный шаг на нашем жизненном пути. Только теперь я понимаю, что некоторые воспоминания нам не дает забыть Бог. Вновь и вновь, при случае, Он позволяет возвращаться к ним и вспоминать. В такие минуты становится ясно, что каким-то чудесным неведомым образом Господь сплетает воедино память и забвение и создает из них нечто прекрасное, что наполняет смыслом хаос нашей жизни. Дарованную им благодать нелегко уразуметь. Хотя порой мне кажется, что я недостойна, все же я ее принимаю. Иначе я просто сошла бы с ума. Все мы сошли бы.

Надо сказать, что эта история о многих людях. Я часто размышляю, оглядываясь на события минувшего года: как же все так вышло? Иногда гадаю, почему это не могло произойти раньше… Но в одном я не сомневаюсь никогда: благодать восторжествует, что бы мы ни делали. Именно это было обещано нам на Рождество.

Глава 1

Ноябрь, годом ранее

Все яснее я осознаю, что нет ничего больнее, чем быть одиноким, нежеланным, всеми оставленным… это худшая из бед, что может случиться с человеком.

Мать Тереза

Тем утром я выглянула в окно сквозь кухонные занавески и побежала за ведром и тряпкой. «Ничего такой, симпатичный», – пробормотала я, силясь разглядеть то, что стояло за окном: кто-то оставил перед моим домом холодильник. Я наполнила ведро теплой водой, плеснув на донышко средство для мытья посуды, и взбила мыльную пену. Нацепив броские ярко-розовые кроссовки с зелеными полосками и сунув в карман куртки флакон чистящего средства, я вышла на крыльцо и увидела, что лампочка в фонаре перегорела. «Недолго же она продержалась, – вздохнула я. – Надо бы раздобыть лампочки, которые можно не менять годами». Пришлось вернуться на кухню и порыться на верхних полках шкафа. Снова выйдя на крыльцо, я выкрутила из плафона старую лампочку и вставила новую. Так-то лучше!

Наконец я направилась к холодильнику, пытаясь оценить его размер. Не такой уж и большой. Я приоткрыла дверцу и, зажав нос, отшатнулась. «Ничего, – сказала я, натягивая ярко-желтые резиновые перчатки, – сейчас все вымоем и к обеду найдем тебе новый дом». Привычка говорить с самой собой появилась у меня с тех пор, как я овдовела. Меня это не смущало. Хуже было, когда я начинала отвечать сама себе. Другое дело, что я могла и поспорить сама с собой – это уже повод для беспокойства! Полку за полкой я протирала холодильник, споласкивая тряпку и вновь принимаясь счищать окаменевшие сгустки неведомо какой пищи. Я с яростью натирала заднюю стенку, спрыснув ее моющим средством, как вдруг донеслось:

– Ты слышала про закон о барахольщиках?

При звуке знакомого голоса я скривилась и прикрыла глаза. Будто если я не вижу, то ничего и нет.

– Глория Бейли, я с тобой разговариваю!

Как же меня раздражает такой тон! Тяжело вздохнув, я приподняла голову и увидела свою соседку, стоявшую по ту сторону изгороди.

– Доброе утро, Мириам.

– Глория, тебя хоть предупреждают, когда выбрасывают мусор прямо перед твоим домом?

Сунув голову в холодильник, я натирала стенки. Самодовольства у соседки не занимать. Как-то я сказала своей подруге Хедди, что британский акцент у Мириам такой же настоящий, как золотистый цвет волос и ее собственное имя. Мириам Ллойд Дэвис – это ж надо придумать!

– К полудню его уже не будет, Мириам, – ответила я, выжимая тряпку.

– Что-то непохоже! Если не поторопишься, учти, я приму меры, чтобы его отсюда убрали. Я плачу налоги не для того, чтобы жить рядом со свалкой.

Удивительно, какой горделивой становится наша осанка, стоит нас оскорбить. Выпрямив спину и расправив плечи, я прошагала к дому. «Плачу налоги не для того, чтобы жить рядом со свалкой!..» – сердито пробурчала я.

Шесть лет назад, когда я поселилась в этом доме, моими соседями была чудесная молодая пара с двумя маленькими детьми. Неизменно вежливые и приветливые, они каждый день здоровались, а на Рождество оставляли подарки под моей дверью. Если моя работа их чем-то и раздражала, виду они не подавали. Три года назад, узнав, что грядет третий ребенок, семья переехала в дом попросторнее, а их место заняла Мириам. С ее элегантностью и величавостью она походила на актрису театра или профессорскую жену, но мне она казалась холодной и отстраненной. Ее муж Линн, напротив, был добр и обходителен; к сожалению, через год он скончался. Раз-другой я пыталась подружиться с Мириам, все-таки мы обе овдовели, и это могло нас сблизить. Однако не каждый встречный становится добрым другом.

Мириам тщательно следила за собой, и, глядя на нее, я часто чувствовала себя потрепанной жизнью. Я выглядела на свои года (мне шестьдесят, и тем горжусь), Мириам же свой возраст пыталась скрывать (ей пятьдесят, и она все еще свежа). Может, модницей меня не назовешь, но мне нравится, как я выгляжу. В основном я ношу хлопок и трикотаж и терпеть не могу ремни. Красота не должна требовать жертв! Другое дело – Мириам: в своих слаксах, изысканной блузе или кашемировом свитере она всегда опрятна и безупречна. Золотисто-медовые волосы, стриженные под боб-каре, аккуратно обрамляют ее лицо. Освежив прическу в салоне красоты, она сразу же записывается на следующий раз – строго через пять недель от последнего окрашивания. Цвет моих волос – перец с солью (вернее даже сказать, соль с перцем), пряди свисают мягкими кудрями и все время лезут в глаза. Когда они становятся слишком длинными, я просто завязываю их в пучок. Так и хожу, пока не найду минутку подстричься.

Добравшись до телефона на кухне, я стала набирать номер. Из трубки доносились гудки, и я уже думала ее повесить, когда раздался щелчок.

– Алло, Хедди? У меня тут холодильник образовался. Посмотришь, кому он может пригодиться?

Хедди зашуршала страницами.

Пока Далтон Грегори не вышел на пенсию, он был школьным инспектором, а его жена Хедди работала в больнице медсестрой. Четыре года назад в ее смену мне удаляли желчный пузырь, и с тех пор, как однажды выразилась Хедди, они избавляют меня от всевозможных вещей. Без них я бы ни за что не справилась, особенно с тем, что касается учета – в этом деле я совершенно никудышна. Напоминания о встречах и звонках я оставляю на стикерах и всевозможных клочках бумаги, а документы рассортировать могу разве что, разложив их на кухонном столе. Не в пример мне, Далтон и Хедди хранят все на компьютере и одним движением руки извлекают оттуда все необходимое.

– Вчера звонила семья с тремя детьми, – сказала Хедди, – на днях у них сломался холодильник. Отец попал в больницу, и у матери нет времени искать новый.

Увидев сквозь занавеску, как вокруг холодильника крутится Мириам, я покачала головой.

– Далтон сможет забрать его и отвезти им?

Я постучала по стеклу, и Мириам забавно отпрыгнула. Чеканя шаг и гордо задрав подбородок, она вернулась к себе во двор.

– И лучше поскорее, Хедди. Мириам Ллойд Миссис Надменность уже оседлала свою метлу.


Несколько лет назад, возвращаясь домой поздним зимним вечером, я увидела у городского моста бездомного в красной шапке и ботинках на босу ногу. И не могла о нем забыть. «А если бы это был мой сын? Помог бы ему кто-нибудь?» Пару дней спустя я отправилась в универмаг Уилсона и на задворках магазина, в отсеке с уцененными товарами, нашла носки по 99 центов за пару.

– Сколько будет стоить, если я куплю все? – спросила я, обратившись к владельцу магазина Маршалу Уилсону.

– Знаете, – ответил Маршал, – для такого дела я отдам их даром, причем не только носки, но и шапки с шарфами.

Тогда я еще плохо понимала, во что ввязываюсь, но, когда я начала раздавать шапки с носками из багажника машины, стало ясно: дело нашло меня само. Люди приходили за помощью прямо ко мне во двор. Слишком долго я сидела сложа руки и жалела себя, настало время что-то менять.

«Спасибо, мисс Глори», – поблагодарил мужчина в красной шапке. Так меня и стали все называть – «мисс Глори». С тех пор я собирала вещи, какие могла раздобыть, и передавала их бездомным и нуждающимся, прежде всего молодым матерям, растившим детей без отцов. У нас с мужем было четверо детей, и я даже представить не могу, как я могла бы вырастить их в одиночку.

У меня дома мы устраивали занятия. Я учила готовить, вести семейный бюджет и ухаживать за детьми. Далтон помогал осваивать компьютер и рассказывал, как проходить собеседование при устройстве на работу. Группы на наших занятиях были небольшими: для больших просто не было места.


– Он мигом приедет, – сказала Хедди. – Мириам не к чему будет придраться.

– Это вряд ли, – ответила я.

– Глория?

Голос Хедди изменился, и я встревожилась.

– Нам передали, что Рикки Хаффман заподозрили вчера ночью в употреблении наркотиков.

Я рухнула на стул. Рикки – мать-одиночка, я работала с ней два года, и казалось, она начинает вставать на ноги.

– Не может быть! Так хорошо все складывалось!.. Где она сейчас?

– В окружном участке. – Хедди замолчала. – По такому обвинению ее посадят в тюрьму, Глория, – добавила она.

Это было весьма предсказуемо, и все же я надеялась услышать что-то другое.

– Ты в порядке?

– Не то чтобы очень, – ответила я, хватаясь за голову. – А что с ее детьми?

– Ими занялись органы опеки. Должно быть, их уже пристроили. Ты сделала для Рикки все, что могла. Ты ведь понимаешь?

– Умом, конечно, понимаю… – вздохнула я.

– Рикки не смогла вырваться из порочного круга.

Я молчала.

– Глория? Глория! – закричала в трубку Хедди.

– Что? – подскочила я от неожиданности.

– Только не вздумай винить себя.

Я хорошо знала, что легко это только на словах.

– Всех не спасешь.

Повесив трубку, я долго сидела за столом, потягивая кофе и думая о Рикки, и только потом смогла вернуться на улицу.

– Глория, я собираюсь уехать на пять дней.

Обернувшись, за забором я увидела Мириам. Новость меня обрадовала. С тех пор как я узнала об аресте Рикки, терпеть, как она постоянно стоит над душой, не было никак сил.

– Чудесно, – сказала я. – Здорово, что ты уезжаешь.

Это прозвучало не слишком вежливо.

– Я хотела сказать, всегда здорово куда-нибудь съездить.

В довершение я выдавила из себя самую неподдельную улыбку, на какую только была способна.

– Поеду отмечать свой день рождения. Семья дочки пригласила меня отпраздновать вместе с ними. Все-таки не каждый день исполняется пятьдесят!

Как я ни старалась сдержаться, из горла вырвался смех.

– Кхм, – смутилась я.

Глядя на меня, Мириам сощурилась.

– Пятьдесят! Что ж, поздравляю… – сказала я и про себя добавила: – Еще раз.

– Присмотришь за домом?

– Конечно.

– А если кто-нибудь вздумает оставить тут свой безобразный хлам, звони в полицию.

Я ухмыльнулась. Полюбить эту женщину поистине нелегко.


Автобус был набит битком. В надежде перехватить пару минут сна между остановками многие пристраивали рюкзаки к окну. Чез Макконнел, юноша двадцати четырех лет, сидел рядом с толстяком, который, впрочем, претендовал на оба места. Всю дорогу Чез смотрел на снегопад за окном и сражался с соседом за подлокотник. Автобус проехал городскую площадь и в нескольких кварталах от города завернул к остановке с небольшим киоском и скамейкой перед ним. Схватив рюкзак и накинув капюшон толстовки, Чез начал протискиваться к выходу: толстяк не потрудился привстать, чтобы его пропустить.

Неподалеку молодой человек увидел дом с квартирами под сдачу, а в нем нашлась подходящая однокомнатная квартирка. Чтобы въехать, нужно было оставить залог в размере месячного платежа и оплатить месяц аренды. Приготовив пачку банкнот и забросив на плечо рюкзак, в котором уместились все его пожитки, Чез зашел в квартиру. По пути он приглядел себе матрац и каркас от кровати, брошенные у помойки по ту сторону парковки, и чуть позже отправился за ними.

У дома напротив мужчина заменял перегоревшие лампочки в рождественских гирляндах, висевших на деревьях. Увидев, что Чез наблюдает за этим действом, его окликнула соседка: «Эти лампочки целый год горели. Они их никогда не выключают». Женщина продолжала рассуждать о гирляндах, а Чез, не обращая на нее внимания, стал осматривать каркас кровати. «Одна ножка сломана, – рассуждал он, – но под нее можно будет что-нибудь подложить, в целом сойдет». Миновав три лестничных пролета, он затащил кровать в квартиру и поместил ее у бледно-бежевой стены спальни. Несколько дней спустя Чез отыскал на помойке маленький и плохонький черно-белый телевизор, а чуть позже и журнальный столик. Табуретками ему служили ящики из-под молока, в них же он складывал и свои немногочисленные вещи. На этом Чез решил, что необходимой мебелью он себя обеспечил.


В понедельник Чез отправился в универмаг Уилсона. Когда он выходил из дома, едва моросило, но, стоило ему добраться до городской площади, как хлынул ливень. Уличные фонари были украшены елочными ветками и красными бантами. Многие магазины уже подготовили витрины к рождественскому сезону. Из окна парикмахерской махал рукой Санта, сообщая о скидках на бритье и стрижку. Из церкви на площади высыпали люди и поспешили к своим машинам. Укрываясь капюшоном толстовки, Чез в спешке сновал между ними и наконец пробрался к дверям магазина.

Народу было много: вполне объяснимо в канун Дня благодарения. Чез взял толстовку в руки, стараясь не прижимать к себе, и провел рукой по мокрым волосам.

– Доброе утро! – обратилась к нему девушка-консультант со стопкой свитеров. – Чем могу вам помочь?

– Мистер Уилсон велел мне прийти сегодня утром, чтобы заполнить бумаги для устройства на работу.

– Его кабинет вверх по лестнице, за отделом с сумками.

Стопка свитеров грохнулась на пол, а Чез как ни в чем не бывало обошел девушку и направился к лестнице.

Магазин был довольно старый. Оглядев эскалаторы, Чез решил, что спроектировали их в начале пятидесятых, хотя с тех пор, конечно, обновляли. Пол в центральном зале был выложен ярко-белыми плитками, друг напротив друга размещались стойки с косметикой и ювелирными изделиями, а над ними с потолка свисали гигантские рождественские украшения – звезды и шары. Рядом находились отделы мужской и женской одежды. За стойкой с косметикой продавали обувь и женские сумки; тут же была и лестница, ведущая в кабинет владельца.

Перескакивая через ступеньки, Чез поднялся и зашел в комнату. Женщина в красном свитере с узорами, шитыми зеленым и серебряным бисером, говорила по телефону. «ДЖУДИ ЛЮТВАЙЛЕР», – прочитал он табличку на ее столе.

– Извините, – сказала она, вешая трубку, – дочка должна родить со дня на день, вот я ей и названиваю. Бабушка переживает… ну, вы понимаете!

Чез попытался улыбнуться, но он настолько промок, что ни до чего не было дела.

– Я должен сегодня выйти на работу. Мне велели подойти, чтобы заполнить бумаги.

– Да-да, конечно. – Джуди открыла металлический сейф с документами, стоявший позади стола. – Как вас зовут?

– Чез Макконнел.

– В каком отделе вы будете работать? – спросила она, просматривая папки в поисках нужного имени.

– Охрана.

– Да-да, конечно.

Джуди достала из сейфа папку из плотной бумаги и принялась изучать документы.

– У вас есть дети? – интересовалась она. – Мы любим детей.

– Нет, детей нет.

– Утро доброе, Чез. – Из смежного кабинета появился Маршал Уилсон в джинсовом костюме. – Как дела, сынок?

К Чезу так уже давно никто не обращался, и слово показалось ему странным.

– Ничего, а ваши?

– Лучше, чем я заслуживаю – в мои-то годы. Удалось найти жилье?

Чез кивнул.

– Надвигается предрождественский сезон, – продолжал мистер Уилсон, – так что ты очень кстати.

– Ты, должно быть, Чез? – раздался голос сзади.

В тесный кабинет вошел чернокожий мужчина в черных брюках, серой рубашке и с бляхой слева на груди. Он протянул руку Чезу, и тот поздоровался с ним, предварительно вытерев ладонь о штаны.

– Рэй Берроуз. Я займусь твоим обучением.

Они были примерно одного роста, Рэй лишь немного поплотнее.

– Пойдем вниз. Там заполнишь бумаги и переоденешься в сухое.

Рэй побежал вниз по лестнице, и Чез поспешил за ним. Миновав два пролета, они спустились в комнату отдыха.

– По этим часам будешь отмечать начало смены, – показал Рэй на часы, висевшие на стене. Затем протянул Чезу карточку с его именем, чтобы тот отметил время, и они пошли дальше. – Пешком сюда шел? – спросил он, глядя на промокшие ботинки нового работника.

– Ага.

– Машины нет, что ли?

– Была, угнали пару месяцев назад.

На самом деле Чез проиграл в карты парню из соседнего городка и отдал ему машину в качестве расплаты за долги. Он не сильно расстроился, чего жалеть о старой развалине.

– Что, каждый день пешком на работу ходить будешь?

– Ну да.

– Тогда советую вложиться в зонтик, – сказал Рэй.

В верхней части двери была надпись «ОХРАНА», черными буквами выгравированная по центру стекла. В комнате с белеными кирпичными стенами и столом находились четыре видеомонитора с видом на разные отделы магазина.

– Можешь сесть там, – показал Рэй на обтянутый черным кожзамом диван у стены, – или тут, за столом, как хочешь.

Оглядев стол, заваленный бумагами, папками и чашками с остывшим кофе, Чез предпочел диван. Рэй уселся в крутящееся кресло за столом и откинулся на спинку. Кресло под его весом застонало.

– Говорят, мистер Уилсон переманил тебя из другого магазина?

– Так и есть, – ответил Чез, заполняя первую строчку анкеты.

– Сколько там проработал охранником?

– Нисколько. Я раскладывал товары.

– Почему тогда тебя позвали в охрану?

* * *

Когда Чез встретился с Маршалом Уилсоном, он жил в часе езды отсюда и впервые в жизни работал в магазине, а не официантом или поваром в ресторане. Юноша укладывал мужские джинсы на стеллажи, достававшие до самого потолка, и не заметил, что Маршалу потребовалась помощь продавца – все его внимание было приковано к девушке с коляской. Пока ребенок спал, девушка, опасливо озираясь, положила на дно коляски пару джинсов и свитер, а сверху прикрыла детским одеяльцем и пачкой подгузников.

– Для полного комплекта не хватает ремня, – прошептал Чез, проходя мимо нее с тележкой, груженной джинсами.

Воровка напряглась, побросала вещи на прилавок и рванула к выходу. Чез рассмеялся, глядя на нее, и снова полез на стремянку раскладывать одежду.

– А ты хорош, – сказал Маршал.

– Спасибо, – не глядя, ответил Чез.

– Не думал сменить работу?

Чез уложил четыре пары джинсов на вершину стеллажа.

– Не-а.

– Я ищу охранника в магазин. Думаю, у меня платят получше, чем ты получаешь здесь.

Посмотрев вниз, Чез увидел пожилого седоволосого мужчину в джинсах и красной фланелевой рубашке в клетку. «Наверное, какие-нибудь стройматериалы продает», – подумал он.

Перспектива постоянной работы в тот момент показалась Чезу весьма заманчивой. Как любила повторять его мать, лучшее средство не сидеть на мели – найти работу. Чез не любил подолгу задерживаться на одном месте и всегда был готов к переменам. Каждый раз он говорил себе: «Так, ладно, сейчас точно все выйдет. Я буду стараться. Я изменюсь».

Увы, он не менялся. Не мог. В этот раз, однако, Чез был уверен: теперь все получится.


– Мистер Уилсон, какой он? – спросил Чез.

Рэй глотнул кофе из одной из чашек на столе и поморщился: очевидно, кофе оказался не очень.

– Может, он и не похож на владельца магазина, но зато точно знает, что делает. Человек прямой. Сразу ясно, что от тебя хочет. Стоять за спиной и следить, чтобы ты работал, не будет. Считает, что вот есть у тебя работа, так и делай ее, а если не делаешь, то найдутся другие на твое место.

– То есть в твои дела он не лезет?

Рэй сделал глоток из другой чашки и, скривившись, тряхнул головой.

– Если только не устроишь такое, что придется залезть, – сказал он и, опустив ноги на пол, наклонился к Чезу. – Ты женат?

– Нет.

– А девушка есть?

– Нет.

– Почему?

Чез посмотрел на него исподлобья.

– Да я просто спросил! – всплеснул руками Рэй. – Парень ты симпатичный. Следишь за собой. Бока не свисают. Я и подумал, что у тебя есть жена или девушка.

– Мне и так хорошо, – буркнул Чез, вписывая номер страховки.

– Мне тоже было хорошо. А потом женился. Теперь я под каблуком.

Расхохотавшись, Рэй навис над Чезом и сунул ему под нос фотографию.

– Мои детки: Александре четыре, Йозефу два.

– Милые, – кивнул Чез, мельком взглянув.

– Ничего не милые. Они без преувеличения восхитительные. Ну, посмотри!

– Ага, очень милые.

Рэй покачал головой и вернул фотографию на заваленный барахлом стол.

– Ты ничего не смыслишь в этикете, приятель.

Чез поднял голову.

– Всегда старайся польстить, если разговор зашел о детях. Помни об этом, когда в магазин заглянет миссис Гробински со своими страшненькими близнецами.

Рассмеявшись над собственной шуткой, Рэй хлопнул ладонью по столу.

– Я работаю только тридцать часов в неделю, – поведал он, взглянув, как Чез заполняет формуляр, – так как хожу еще на курсы программирования. Ты где-нибудь учишься?

– Нет. А что ты делаешь целыми днями как охранник? – сам поспешил спросить юноша.

Рэй откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

– Прежде всего ты должен быть блюстителем порядка и помогать покупателям.

Мистер Маршал говорил, что ищет охранника, а не блюстителя порядка. «Что это за бабская работа?» – расстроился Чез, представив, как будет ходить с пульверизатором и полотенцем на руке.

– Нужно следить, чтобы в магазине все было в порядке. Спрашивай время от времени у персонала, не случилось ли чего такого, о чем тебе положено знать, и приглядывай за теми, кого они сочтут подозрительным. Твоя задача – быть на виду и демонстрировать свою форму и бляху.

– То есть ствола у тебя нет?

– Мы же не копы, мы не вправе арестовывать. Запомни: видишь, как кто-то пытается что-то украсть, – звони в полицию. Достают нож или пушку – отойди и вежливо укажи на выход. Мы здесь для того, чтобы предотвратить кражу, а не лезть в драку с ворами. Один из нас обычно сидит здесь, за мониторами. Если заметишь что-то подозрительное, по рации сообщай тому, кто в зале.

– Что делать, если поймаешь кого-то на краже?

– Все подробно описываешь, а дальше уже управляющий решает, надо ли звонить в полицию и предъявлять обвинения. Важная часть нашей работы, особенно сейчас, в канун Рождества, помогать донести покупки до машины.

Чез угрюмо взглянул на коллегу.

– Понимаю, – участливо покачал головой Рэй. – Ты воображал себе пушки и славу, а не упаковки полотенец.

Чез снова погрузился в бумаги.

– Еще мы помогаем родителям найти потерявшихся детей, помогаем старикам садиться в машину и выходить из нее, помогаем найти ключи, если кто их обронил где-то в магазине, а кроме того, чиним спущенные шины.

– Это все?

– Следим, чтобы никто не обижал Санту.

– То есть мы телохранители Санты? – съязвил Чез, отвлекшись от формуляров.

Рэй с улыбкой кивнул.

– Он приходит каждый день: по утрам, с девяти до полудня, и вечером, с пяти до восьми. Дети безжалостны к гигантским леденцам и карамельным палочкам, а кто-то может обратить свой пыл и на старика Санту. Ах да! – воскликнул Рэй, переведя дыхание. – Также мы отвечаем на множество вопросов типа «Как вам это платье?», «Будь вы моим мужем, вы бы носили такие штаны?» и «Разве эти туфли не прелестные?». И что бы ты на самом деле ни думал, всегда отвечай вежливо. Наша задача – относиться к покупателям с уважением и помогать им. В это время года часто приходится выходить сверхурочно, так что неплохо заработаешь.

Услышав о деньгах, Чез оживился. На вырученные деньги можно будет перебраться в местечко получше.

– Ну, как думаешь, справишься?

– Вполне, – с показным воодушевлением ответил Чез.

Отодвинув ящик стола, Рэй достал небольшую пачку чипсов.

– Ты из местных? – спросил он, разрывая упаковку.

Чез покачал головой.

– А откуда?

– Много где успел пожить.

– Из семьи военных, что ли?

– Нет.

– Ну, откуда ты родом? – не отставал Рэй. – Где твои родители живут?

– Мои родители умерли.

– Сожалею, приятель. А братья, сестры?

– Нет никого.

– Неудивительно тогда, что ты все время переезжаешь, – сказал Рэй, вручая юноше комплект формы. – Может, здесь найдешь, ради чего задержаться.

Чез попытался выдавить улыбку, хорошо понимая, что и здесь он ненадолго.

Вечером, разбирая пакет с продуктами, Чез достал упаковку пива и немедля открыл одну баночку.

Ему было четырнадцать, когда в гостях у соседа он впервые попробовал спиртное. Он пил в школе, но старался не попадаться, да и мама была начеку, говорила, что он губит себя. Чез не придавал этому значения, а потом и вовсе перестал ее слушать. Когда он ушел из дома, выпивать стало легче, и очень скоро он только и думал о том, где и когда удастся подзаправиться. Один парень с работы посоветовал ему пить поменьше, в ответ Чез послал его куда подальше. Он не пил ничего крепкого, только дешевое пиво. Пары банок хватало, чтобы забыть о том, что он наделал, и не думать о том, кем стал.

Оглядев голые стены, Чез опустился на матрац. Отец однажды сказал ему, что внутри каждого человека дремлют дикие звери, но Чез и представить не мог, до какого состояния эти звери доведут его со временем.

Как-то раз на уроке в третьем классе Чез посмотрел фильм про исследователей, которые отправились изучать вулкан Сент-Хеленс после извержения 1980 года. Лава дотла выжгла землю, и натуралисты хотели понять, как скоро здесь хоть что-то сможет вырасти. И вот однажды работник парка наткнулся на островок земли, поросший папоротником, цветами и травой, – в форме лося.

– Трава выросла прямо из мертвого животного, – возмущался Чез, пересказывая фильм родителям. – Ну и мерзость!

– Разве не удивительно? – возразил отец. – Сразу понимаешь: жизнь всегда пробьет себе дорогу.

История о вулкане казалась Чезу отвратительной и тошнотворной, однако его родители как будто не знали омерзения и во всем видели проявление жизни. Это парня страшно раздражало.

Несколько дней спустя, когда они с мамой украшали елку, Чез продолжал размышлять о цветах на Сент-Хеленс.

– Бог проявляется во всем, даже в мелочах, – объясняла ему мама. – Там, где мы видим конец, он видит начало.

– Начало чего?

– Новой жизни, – сказала она, вешая шарик на верхнюю ветку. – А вот мы о ней часто забываем.

– Почему забываем?

– Не знаю, – задумалась она, оборачивая верхушку дерева мотком золотой гирлянды. – Наверное, оттого, что взгляд наш притупляется в водовороте суеты и забот. Мы так спешим, что даже не замечаем, что отступаемся от Бога.

– Так почему бы Ему не подойти к нам?

– Бог неподвижен, двигаться должны мы. Не забывай.

– Не забуду, – ответил Чез.

И все-таки забыл. Воспоминания, как и сам смысл Рождества, тяготили Чеза, а рождественская пора, которую так любили его родители, ужасала. «Все это одно притворство», – сказал бы он. Невинность ребенка каким-то образом обернулась неверием. Кто знает, что сталось бы с ним, будь его родители рядом, но без них некому было указать путь. Чез внушил себе, что счастье на земле бывает только в слащавых песенках, реальность же – это насилие и убийства, болезни и дети, умирающие от голода. От бед, в которых погряз наш мир, не спасет даже Рождество, какой бы благодати оно нам ни обещало.

Чез сделал большой глоток и услышал, как соседская семья с ребенком, надрываясь от смеха, затаскивают в дом елку.

– Подождите, подождите! – верещала женщина. – Я не могу так быстро!

– Что там у тебя стряслось? – спросил ее муж.

– Честное слово, что-то упало на меня с дерева, и теперь оно по мне ползет! – сказала она, и все они пуще прежнего закатились счастливым смехом.

Чтобы их не слышать, Чез включил телевизор. Зачем он только переехал? Все-таки неудачная была идея. Лучше бы и дальше скакал с работы на работу, чем ввязываться во что-то долгосрочное. Особенно перед Рождеством, которое и без того непросто вытерпеть.

Покатываясь со смеху, семья протискивала елку в дверь.

Открыв новую банку пива, Чез уставился в экран. Этот городок был ничем не лучше предыдущего, и едва ли что-то заставит его тут остаться. Если родители не теряли надежды даже в трудные времена и минуты отчаяния, то Чез был не из таких. Так, по крайней мере, ему казалось.

Глава 2

Умения брать хватает лишь для существования, для жизни мы должны отдавать.

Артур Эш

Я слетела вниз по лестнице, впопыхах натягивая красный рождественский свитер. «Одну секунду! Уже бегу!» – крикнула я, когда телефон зазвонил во второй раз. Я всегда старалась успеть к третьему звонку, пока не включился автоответчик. Дорогу мне преградил кот, выскочивший на лестницу. «С дороги, Усатик!» – отогнала я его, и кот устремился на кухню.

– Мисс Глори, у меня отключили электричество, – сообщила Карла Санчес.

– С чего бы это? – спросила я, переводя дыхание.

– Просрочила оплату…

– Насколько?

– Да на пару дней всего.

– Из-за нескольких дней электричество не отключают. Так насколько?

– Почти на три месяца, – призналась Карла. – Но теперь у меня есть работа. Я устроилась в магазин Уилсона, как вы мне и велели. Когда я пришла, у них еще висело объявление на окне, и меня взяли.

– Как Донован?

– Хорошо.

– Что он ел на завтрак?

В трубке воцарилось молчание.

– Что он будет есть на обед?

Молчание не прерывалось.

– Я подумаю, как тебе помочь, – сказала я и, повесив трубку, набрала номер церкви. – Линда, это Глория. Могу я поговорить с Родом?

В эту церковь я стала ходить шесть лет назад, когда переехала поближе к старшей дочери с ребенком. Если мне нужно было что-то для работы, церковь всегда первой приходила на помощь, но я старалась не злоупотреблять их великодушием.

Пока Род не подошел, из трубки доносились рождественские напевы.

– Род, как твои дела?

– Прекрасно, Глория. Что-то случилось?

Он всегда был готов выслушать.

– Мать-одиночка, нужно ей помочь, – начала я пересказывать историю Карлы.

– Сколько надо заплатить? – спросил Род и заверил, что чек на счет электрокомпании будет ждать меня в церкви.

Он поделился: на днях им пожертвовали машину:

– Пару дней назад привезли. Страховые вопросы уже улажены, сегодня-завтра кто-нибудь пригонит ее к тебе.

У Рода я впервые оказалась несколько лет назад. Я работала с семьей, жившей в крайней нужде, а церкви, как и сейчас, пожертвовали машину. Так между нами и завязались рабочие отношения.

Заметив, что перед домом что-то появилось, я отодвинула занавеску.

– Она уже здесь! – воскликнула я, хлопая в ладоши. – Спасибо, Род! До скорого!

Я повесила трубку и прижалась к окну. Какая красотка! Бросившись к двери, я нацепила пару желтых резиновых сапог до колена с синими шерстяными отворотами. Одна штанина выбилась поверх сапога, но мне было не до того. «Вроде бы «шевроле». Серебристая. Назову ее «Серебристой лисицей», – рассуждала я, подходя к машине.

Распахнув дверь, я уселась на водительское сиденье и повернула ключ. Машина отказывалась заводиться, только кряхтела. Немного подождав, я попробовала еще раз – двигатель что-то прохрипел и заглох. «Не волнуйся, скоро найду кого-нибудь, кто тебя посмотрит», – сказала я, поглаживая руль.

Затем вернулась к телефону на кухне и стала набирать номер механика.

– Джерри, это Глория. Мне оставили «шевроле», лет восемь на вид, – объясняла я, разглядывая машину за окном. – Не найдется минутки посмотреть?

– Мы с Мидж собирались сегодня за город. Ее отца хватил удар, сейчас он в больнице. Не знаю, когда мы вернемся, а потом, наверное, смогу заехать.

– Извини, Джерри. Даже не думай тогда об этом.

Повесив трубку, я принялась листать «Желтые страницы» в поисках рубрики «Ремонт автомобилей», но тут же отбросила книгу на стол. «Сейчас вообще не до этого. И почему в сутках так мало часов?» – подумала я и помчалась в гараж.

Стены в моем гараже были завешаны полками. На них громоздились всевозможные продукты и разнообразная посуда, кастрюли и сковородки, полотенца и прочие необходимые в быту предметы вроде салфеток и туалетной бумаги. На полу теснились вешалки с одеждой, отсортированной по размерам.

Отыскав арахисовое масло, крекеры, пару банок супа, рис и хлопья для завтрака, я погрузила все в коробку и потащила ее обратно на кухню. Иначе из гаража не выйти: автоматические ворота давно были заставлены полками. Я накинула куртку, мягкую джинсовку с большими лоскутными карманами на груди и натянула на уши желтую шерстяную шапку. По мнению Хедди, в этой шапке вкупе с желтыми сапогами я похожа на Большую Желтую Птицу. Ну и пусть – главное, что тепло.

По пути я заглянула в местный продуктовый, чтобы докупить для Карлы хлеба, молока и яиц. В магазине мне позвонила Стефани, моя дочка. Мы с ней часто созванивались, раза два-три в неделю.

– Как проходит неделя?

– Прекрасно. Единственное – Рикки Хаффман угодила в тюрьму за употребление наркотиков.

– Мне жаль, мам, – вздохнула Стефани. – Ты сделала все, что могла.

– Хедди то же самое сказала, – заметила я, хватая галлон молока с полки.

– А сегодня что делаешь?

– Да так, присматриваю кое за кем.

Я дотянулась до упаковки яиц и положила ее в корзинку.

– Высматриваешь Мэта в каждом встречном? – спросила она, имея в виду моего младшего сына.

– Нет, конечно, Стефани, я не сумасшедшая!

Бросив в корзинку хлеб, я направилась к кассам.

Понимаю, дети за меня переживают. Только два других моих сына давно помалкивают о Мэтью, а у Стефани что на уме, то и на языке.

– Конечно нет, мам… – На секунду замолчав, она продолжила: – Столько лет прошло…

– Я знаю.

У меня будто ком в горле встал. Не было и дня, чтобы я не думала о Мэтью.

– Поцелуй мальчиков за меня, поговорим попозже, – сказала я и убрала телефон в сумку.

Взяв пакет с продуктами, я вышла из магазина и поехала к Карле.


В дверях меня встретил пятилетний бесенок Донован.

– Напугал до смерти! – воскликнула я, разыгрывая удивление.

Глядя на то, как я схватилась за сердце, Донован рассмеялся.

– У меня глаза из орбит случайно не вылезли?

– Нет, глаза на месте, – покачал он головой, пристально изучая мои зрачки.

– А какого они цвета, Донован?

Мальчик внимательно посмотрел на меня.

– Красные!

Рассмеявшись, я нагнулась над пакетом и достала коробку с хлопьями. Донован сразу же в нее вцепился, и я отправила его на кухню:

– Из коробки не ешь! Ты ведь не медведь!

Карла завязывала свои длинные прямые волосы в хвостик. «Донован с его кудряшками, очевидно, пошел в отца», – подумала я, наблюдая за ней.

– Томас снова здесь живет? – без лишних церемоний перешла я к делу.

Кто-то скажет, что мне не хватает такта, но за годы знакомства с Карлой я поняла: иначе с ней разговаривать невозможно.

– Нет, мисс Глори.

– Просто если он живет здесь и вытягивает из тебя деньги, то…

– Он не знает, где я сейчас живу, честное слово.

– Хочешь с ним встретиться?

Карла отвела взгляд. Она выглядела гораздо старше своих лет, но и пережила эта девушка к своим двадцати трем годам тоже немало.

– Не для того Господь создал тебя, Карла, и всех остальных тоже.

Она не поднимала глаз.

– Этот человек использует тебя, он бьет тебя, – пыталась вразумить ее я.

Карла пропускала все мимо ушей: сколько раз приходилось ей это выслушивать.

Вереница неудачников, один хуже другого – так мать Карлы отозвалась о молодых людях своей дочери, когда мы с ней говорили по телефону. Карла надеялась, что отец Донована их не бросит, раз она беременна, однако вышло иначе. Мужчины рядом с ней не задерживались. Томас продержался чуть дольше других, и потому Карла решила, что они создадут семью. Увы, она ошибалась.

– Как твое запястье. Лучше? – вздохнув, спросила я.

– Гораздо лучше. – Карла покрутила кистью, показывая, что она снова может ею двигать. – Больше не приходится пить обезболивающие, которые прописал доктор.

– Однажды, – тихо сказала я, – он придет сюда и изобьет тебя прямо перед сыном. Или ударит и его.

– Я больше не буду с ним видеться, мисс Глори.

– Если Томас вернется, звони в полицию, они с ним разберутся.

– Я не могу, мисс Глори, – прошептала Карла.

Я придвинулась ближе.

– Звони в полицию, прежде чем он начнет распускать руки.

– Если я позвоню, они придут и опять заберут у меня сына, – пробормотала девушка, и слезы покатились по ее щекам.

Я покачала головой.

– В органах опеки узнают про полицию и заберут его! – перешла она на крик.

– Они не заберут у тебя Донована за то, что ты пытаешься его защитить.

Я приобняла Карлу за плечи и, достав из кармана платок, вытерла слезы на ее лице.

– Если он вернется, обещаешь позвонить в полицию?

– Позвоню, мисс Глори.

Мне хотелось ей верить, хоть я это уже и слышала.

Я взяла ее за руку и повела на кухню. Расставив продукты по полкам, открыла холодильник.

– В холодильнике всегда должно быть молоко. Доновану оно необходимо, да и тебе не повредит.

В знак согласия Карла кивнула. Она все прекрасно понимала, однако мальчику неделями не доставалось ни стакана молока, ни приличной еды.

– Передашь в электрокомпанию, – сказала я, протягивая чек. – Больше с оплатой помочь не смогу. Ты понимаешь?

Карла кивнула.

– Теперь у меня есть работа, хватит на все счета.

Я обняла ее, сказав, что страшно рада, и, наклонившись, поцеловала Донована в макушку.

– Адьос!

– До свидания, сеньорита Куку, – хихикнул мальчик и запихнул в рот горстку хлопьев.

Я помахала им рукой из машины, и Карла помахала мне в ответ. «Лишь бы на этот раз она нашла в себе силы держаться от Томаса подальше», – взмолилась я.


Через несколько дней после того, как Чез устроился на работу, начальник охраны Фред Клаусон сообщил им с Рэем, что перед Рождеством придется по очереди работать и в ночную смену:

– Такое светлое время… и каждый раз кто-то непременно вламывается в магазин.

Чез вызвался отработать все ночные смены в одиночку.

– Мы всегда меняемся во время рождественского сезона, – заметил Рэй.

– Я справлюсь сам, – настаивал молодой человек. – Не проблема.

На самом деле Чез смекнул, что ночью будет меньше людей, и он сможет заниматься чем угодно.

– Хочешь работать ночами несколько недель подряд? Зачем это тебе?

– Не знаю, не вижу в этом ничего такого, – пожал он плечами.

– Непросто тебя расколоть, – сказал Рэй, хлопнув по столу. Из открытой пачки в нижнем ящике стола он достал засохшее печенье с шоколадной крошкой и закинул его в рот. – Уверен, что потянешь? Сидеть тут в одиночестве не слишком приятно. Так легко отвлечься и забыть о работе.

– Не волнуйся, – заверил Чез.

Рэй откинулся на спинку кресла, подложив под голову руки.

– Ну-ну. Ты держишь меня за дурака, а я лишь хочу прикрыть твою спину.

– Да ты просто Роберт Фрост из службы охраны!

Рэй рассмеялся.

– Ах да! – воскликнул он, пододвигая к Чезу бумажку. – Обязательно загляни к Джуди перед тем, как уйдешь домой.

* * *

После работы Чез собирался посетить местный спорт-бар в конце улицы. Выпивка была главной радостью в его жизни, и он с нетерпением ждал встречи с ней каждый день.

Закончив смену, он схватил куртку и уже было направился к двери, как вспомнил, что надо зайти к Джуди. Пролетев вверх по ступенькам, парень поднялся в ее кабинет. Там Джуди один за другим прокатывала краской по его пальцам, а он прикладывал их к маленьким квадратикам на своей карточке.

– И как только наниматели обходились без этого раньше, – заметила Джуди, прервав рассказ о своей новой внучке. – Ведь уголовники без проблем могли найти работу!.. Ну вот и все, ничего сложного! – Она сложила отпечатки в большой конверт и заклеила его.

Обтерев друг об друга сине-фиолетовые пальцы, Чез направился из магазина в бар.


В четыре утра он вскочил. В комнате стояла такая духота, что было трудно дышать. Постель взмокла от пота. Куда там Джуди собралась отсылать его отпечатки? В какую компанию? «Ничего сложного», – сказала она, запечатывая конверт. Что же он наделал! Как он мог совершить такую глупейшую ошибку! Чез снова взглянул на часы: 4:01. Джуди не вернется в магазин до утра понедельника, на выходных ничего не сделаешь. Склонившись над раковиной, он плеснул водой себе в лицо, пытаясь что-нибудь придумать. Затряслись руки. Пришлось идти на кухню и выпить банку пива. По телу тут же пробежала дрожь – чтобы унять ее, пришлось выпить еще три банки.

Как говорила его мама, самые важные уроки в жизни никогда не даются сразу. Для их усвоения требуется время, и потому они повторяются вновь и вновь, пытаясь нас сломить. Все, что снова и снова делал Чез, только рушило его жизнь. Стоило ему выпутаться из одной истории, как он попадал в другую. В каждом новом городе он только быстрее набивал шишки и попадал в ту яму, что сам же себе и вырыл.

Может, ему и хотелось остановиться, но он не мог – и все больше себя за это презирал. Душу охватил непроглядный мрак. До недавнего времени он кое-как справлялся, однако недавно стало ясно, что сил больше нет.

Чез сел на пол и прислонился к стене. Так, с банкой пива в руке, он и просидел до рассвета.

Глава 3

Если мир для тебя слишком холоден, разожги огни и согрей его.

Люси Ларком

В понедельник, очнувшись в одиннадцать, Чез нащупал пачку ксанакса и запил таблетку тремя стаканами воды. Рецепта у него не было, но он знал, где раздобыть лекарство, иначе не протянул бы и дня. Этой мудростью с ним поделился один приятель, склонный к выпивке, еще несколько лет тому назад: чтобы помочь организму начать двигаться после ночи веселья, нужно принять таблетку. Парень оказался прав: одна-две пилюли действительно позволяли прийти в себя и снова быть в строю наравне с коллегами.

Когда Чез вышел на парковку, его заметила хозяйка квартиры Меллори и помахала рукой. Пару раз они уже пересекались, и от встреч с ней Чезу было не по себе. Людей типа Меллори его родители называли манекенами. Манекены, говорил отец, пытаются разве что выглядеть как люди, на большее они не способны. Цель у них одна – прожить свою жизнь. Они только и делают, что бредут на работу и обратно, попутно покупая дом, машину и все такое прочее, а до тебя им нет никакого дела. Избегая лишних проблем, такие люди никогда не участвуют в общих начинаниях и не поддерживают никакие организации – существуют себе, и довольно. Родители весьма огорчились бы, узнай они, что он спокойно живет, ни о ком, кроме себя, не думая и ни о чем не беспокоясь. Меллори завела разговор о своей работе, походе к стоматологу и о подскочившем холестерине. Чтобы оборвать беседу, Чез ускорил шаг, помахав хозяйке на прощание.

По пути на работу он снова увидел, как из подвала церкви выходит толпа и наводняет площадь. С одним из вышедших Чез столкнулся и едва не упал, – мужчина же плюхнулся задом на землю. «Ты в порядке, Фрэнк?» – кто-то помог ему подняться. «Простите!» – крикнул он Чезу вдогонку, но тот уже скрылся из виду.

Чез торопился в отдел корреспонденции: пока он не скопил денег, чтобы перебраться куда-нибудь подальше, терять работу было нельзя. Он бежал к лестнице сквозь главный зал, когда его окликнули:

– Чез?

Мистер Уилсон!

– Ты не мог бы выйти на улицу и разобраться с бездомным? Он безобидный, просто покупатели не заходят в магазин, пока… – Мистер Уилсон покрутил рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова. – Ну, сам понимаешь.

Чез хотел было сказать, что его смена еще не началась, однако кивнул и выбежал на улицу: чем раньше он уладит эту проблему, тем быстрее поговорит с Джуди об отпечатках пальцев.

У магазина, засунув руки в карманы, стоял молодой человек в серой шерстяной шапке, натянутой на уши. На нем были штаны цвета хаки, рабочие ботинки и большая, явно не по размеру, куртка «Кархарт»; худое лицо покрывала щетина.

– Привет, – сказал Чез, подходя к нему.

– Что такое? – откликнулся бездомный, не вынимая рук из карманов.

– Ждешь кого-то?

– Нет.

Чез спешил, поэтому парень начал его раздражать.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет.

Каждое слово приходилось вытаскивать клещами. Сложив руки на груди, чтобы согреть пальцы, Чез огляделся. Рядом с беседкой на площади кто-то украшал три большие пихты.

– Я Чез.

– Майк, – представился бездомный.

Пытаясь придумать, что сказать дальше, Чез замолчал.

– Может, расскажешь мне, чем я тут мешаю вашему главному? – спросил Майк.

– Из-за покупателей, ну знаешь…

– Боятся, что я нападу на них и скроюсь с обновками от «Гуччи»?

Чез пожал плечами.

– Ладно, не волнуйся, ухожу. Я просто хотел осмотреться в новом городе, всего пару дней как с автобуса сошел.

Чез улыбнулся и достал из кармана несколько долларовых купюр.

– На кофе и перекусить. Я здесь тоже недавно. Слышал, что у Гримшоу, тут неподалеку, недурно кормят.

Майк взял деньги и сунул их в карман.

– Теперь бабульки могут вздохнуть с облегчением, – бросил он, удаляясь прочь.

Расталкивая покупателей, Чез пролетел сквозь магазин и, миновав створки распашных дверей, очутился в комнате с грязно-желтыми стенами из шлакобетона. С одной стороны комнаты возвышались стеллажи для писем, адресованных в разные отделы магазина, о чем гласили напечатанные на каждом отсеке надписи. Вдоль двух других стен тянулась белая стойка, заваленная ящиками и коробками. Под потолком гудели громадные промышленные лампы. К Чезу обернулись две девушки: одна сошла бы за ровесницу, другой было лет тридцать пять.

– Привет, я Чез.

Глядя на него, девушка помоложе улыбнулась, и Чез решил, что все складывается как нельзя удачно. Надеясь добиться своего с помощью обаяния, он подошел поближе и улыбнулся в ответ.

– Я из охраны.

– Чем-то можем тебе помочь? – спросила девушка постарше.

– Простите, я не спросил, как вас зовут.

– Я Триша.

– А я Келли, – облокотившись на стойку, сказала молоденькая и заправила за ухо выбившуюся прядку волос.

– Ты тот самый новенький? – спросила Триша.

Чез ей сразу понравился.

– Что, заметно?

– Слышала, что ты теперь вместо Эда, который наконец-то на пенсию вышел. Ты женат?

– Не-а.

Поймав взгляд Келли, Триша улыбнулась.

– Откуда приехал?

– Отовсюду и ниоткуда, можно сказать.

– А семья есть где-то поблизости?

– Нет, мои родители умерли.

– Всегда задаю слишком много вопросов, – поморщившись, пробормотала Триша.

– Ничего, все в порядке, – улыбаясь, произнес Чез и похлопал ее по спине.

Он потер руки, размышляя, что сказать дальше.

– Вы не могли бы мне помочь? Джуди просила передать, чтобы вы не пропустили одну посылку из ГКД.

– Откуда? – удивилась Триша.

– Служба мониторинга. Они пришлют сюда кое- какие материалы, которые сперва должны просмотреть сотрудники охраны. Триша, ты же тут главная?

– Нет, главный Билл, менеджер, который внизу сидит. Но он за почтой не приходит, этим мы занимаемся, – ответила она.

– Тогда мне самому его попросить, или вы поможете?

– Поможем, не волнуйся, – сказала Келли. – Посылка будет адресована охране, правильно?

– Вряд ли. Скорее, она будет адресована в кабинет Джуди. Охрана должна проверить посылку, прежде чем кто-то еще ее откроет.

Девушки недоверчиво переглянулись.

– В ГКД, видимо, какой-то придурок работает, – объяснял Чез. – Опасные вещества отправляет, будто посылки обычные. Власти, разумеется, за него уже взялись, но Джуди все равно переживает.

– Хорошо, сделаем, – кивнула Триша.

Она записала название компании на стикере и приклеила его на видное место.

– Будем начеку и передадим посылку вашим ребятам.

– Передайте ее прямо мне, если не сложно. Люблю опасность, знаете ли, будет чем похвастаться перед друзьями.

Девушки рассмеялись, и Чез ответил им натянутой улыбкой. Он так устал справляться со своими проблемами… Распахнув двери, молодой человек почувствовал, что вся рубашка взмокла от пота.


Притормозив напротив универмага Уилсона, я увидела его со спины. Университетская куртка, голубая шапка, белые кроссовки, рюкзак на спине – все, как у моего сына. Я оставила машину на парковке и бросилась за ним. Я бежала по городской площади, расталкивая мужчин и женщин, у беседки дотронулась до его руки, и он резко обернулся. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

– Простите, – пробормотала я, отходя в сторонку. – Обозналась.

«Ну что ты за дура, Глория! – проносилось у меня в голове по пути в универмаг Уилсона. – Бросаешься на людей, как бык на красную тряпку».

Вдруг земля ушла у меня из-под ног.

– Утро доброе, Глория!

Сдувая волосы с лица, я попыталась нащупать заколку на затылке. Помогая мне подняться, Лейтон рассмеялся.

– Да, не создана я для зимы!

Пока Роберт придерживал меня, не давая снова упасть, я поправила куртку и натянула на голову желтую шапочку. Расправив задравшуюся штанину, я топнула ногой, чтобы отряхнуть сапог от прилипшей грязи.

– Смотрю, ты бежишь за молодым человеком… Уже до такого дошло?

Я рассмеялась.

– Кроме своей гордости, ты ничего не сломала или поранила? – спросил Роберт, протягивая упавшие перчатки.

– Мама всегда говорила мне: если задумаешь упасть, падай перед молодым человеком, он обязательно поможет встать, – сказала я, отряхивая спину от снега.

– К сожалению, в бюро меня давно не называют молодым, – усмехнулся он.

Роберт был давним другом Далтона и Хедди, я же познакомилась с ним три года назад, на благотворительной акции. Вопреки моим ожиданиям он оказался милым и скромным – совсем не таким, каким я представляла себе адвокатов.

– Как дела на работе, Глория?

– На днях мне передали машину! – воскликнула я, хлопая в ладоши. – Нечасто нам так везет. Мы с Хедди очень рады.

– Представляю!

Надо было возвращаться домой, так что я собралась уходить.

– Только нужно найти механика, пока не вернулась моя соседка.

– Позвони Джеку Эндрюсу из городского автосервиса, – посоветовал Роберт, взяв меня под руку и открыв дверцу машины. – Я давно у него все чиню.

– Много мы не заплатим.

– Много он не попросит.

Я завела мотор.

– Спасибо, Роберт, – добавила я, опустив окно. – Передавай привет Кейт.

– Конечно! Дай знать, если понадобится какая помощь! – крикнул он, отойдя на тротуар.

Записав имя механика в блокнот, который я хранила в машине, я заметила в другом конце площади бездомного. На улице похолодало, и он старался натянуть пониже свою шапку. Прищурившись, я разглядывала его лицо, пытаясь понять, давно ли он в городе. Не вышло: загорелся зеленый, и я уехала прочь.


Кухня и гостиная в моем доме были завалены коробками с мылом, шампунями и дезодорантами, зубными щетками и тюбиками с пастой. Нам с Далтоном и Хедди предстояло выяснить, чего не хватает для подарочных наборов, которые мы выдавали подопечным семьям и городским бездомным. Мы собирали такие наборы уже четвертый год, и с каждым разом вещей становилось все больше и больше.

Услышав гул машины, я выглянула из-за кухонного стола: вернулась Мириам.

– Слышишь? – сказала Хедди. – Птицы смолкли, собаки перестали лаять…

– Точно она, – подметила я, глядя, как машина заезжает в гараж.

Мириам не было всего пять дней, но, казалось, целый год пролетел, славный год ее отсутствия.

Когда я сплющивала очередную коробку, раздался странный звук.

– Вы слышали?

– Там Джек возится с «Серебристой лисицей», – пожал плечами Далтон.

Шум усилился. Мы с Хедди выглянули в окно и увидели, как Мириам, размахивая руками, орет в телефонную трубку.

– Что это с ней? – прижалась я к стеклу, чтобы рассмотреть получше.

Вскоре Мириам перешла на пронзительный визг, и мы с Хедди выбежали на улицу.

– Все! Буквально все! – сокрушалась Мириам. – Когда? Я не могу так долго ждать! Пришлите мне кого-нибудь немедленно!.. Ну и ладно, забыли! – И бросила трубку.

Склонившись над капотом, Джек Эндрюс ковырялся в машине. Услышав шум, он поднял голову, но, проходя мимо него, я только пожала плечами и направилась во двор к Мириам.

Она будто сошла со страниц модного журнала – на ней было великолепное длинное пальто из верблюжьей шерсти, черные кожаные перчатки и шляпка, подбитая мехом.

– Мириам?

– Что? Ну что, Глория? – подскочила она.

– Что-то случилось?

– Все! Все уничтожено! – с надрывом воскликнула соседка, указывая на свой дом.

Поднявшись на крыльцо и открыв дверь, мы с Хедди оцепенели: под ноги нам полилась вода.

– Хотите сказать, у вас нет свободных комнат? Ни одной жалкой комнатки? – истерила Мириам. – Я не могу ждать четыре дня! Мне нужно срочно!

Я в ужасе смотрела, как поток воды льется по стене гостиной.

– Никогда не видела ничего подобного, – прошептала Хедди.

Я потянулась к выключателю, чтобы зажечь свет, но вовремя остановилась.

– Ты внутрь не заходила?

– Я же не дура, Глория!

Прислушиваясь к шуму воды, Хедди заглянула в коридор.

– Это не туалет течет?

– И похоже, что он течет все пять дней, – тихо добавила я.

Хедди прикрыла рот рукой.

Вышагивая взад-вперед перед домом, Мириам орала по телефону: «И когда же они наконец уберутся из города?» Вскоре, признав себя побежденной, она повесила трубку.

– Гостиницы переполнены, народ приехал на рождественскую ярмарку колонистов, – прошипела она. – Все комнаты заняты сборищем умалишенных, строящих из себя пуритан!

– Сколько продлится ярмарка? – спросила я.

– Четыре великолепных дня всевозможных поделок! – съязвила Мириам. – Поскольку спать мне теперь негде, прибьюсь к сообществу пилигримов!

– Хотя на них совсем не похожа, – пробормотала Хедди у меня за спиной.

Я пихнула ее, чтобы пресечь комментарии, и тяжело вздохнула. У меня язык не поворачивался это сказать, так что я долго собиралась с силами. Хотелось провалиться сквозь землю…

– Мириам, можешь пожить у меня, пока все не устроится, – выпалила я.

Хедди снова прижала ладонь ко рту.

– Я никогда в такой ситуации не оказывалась, – бормотала Мириам. От увиденного ей явно стало плохо. – Что же теперь делать? – лепетала она.

– Я же сказала, можешь пожить у меня.

– Я слышала, что ты сказала, Глория. Как раз пытаюсь решиться на это.

Еще раз заглянув в собственный дом, Мириам захныкала – и мне захотелось поступить точно так же.


Если Далтон и слышал шум и суету, он был не из тех, чтобы вмешиваться в склоки.

Достав из багажника дорожный чемодан, Мириам зашла ко мне.

– Божечки! – остановилась она в ужасе.

– Мы помогаем мисс Глори собирать рождественские наборы, – сказала Хедди, освобождая проход через гостиную. – Так, самые основные вещи, без которых не обойтись…

– Я не намерена называть тебя мисс Глори, – буркнула Мириам, повернувшись ко мне. – Что за глупое имя, ты ведь взрослая женщина! Пока я здесь, буду звать тебя Глория. Куда можно поставить саквояж?

Отпихнув ногой коробки, я провела соседку в небольшую, оборудованную под спальню, комнатку дальше по коридору. Нам под ноги бросился со своей лежанки Усатик – и Мириам в испуге отпрянула.

– Он всегда здесь?

– Почти. Иногда выходит на улицу по своим делами, но потом возвращается.

– Кошки – те же крысы, только нос покороче, – буркнула Мириам.

Я оглянулась на Хедди с Далтоном. Они беспомощно развели руками. Да, следующе четыре дня обещают быть долгими.

Глава 4

В сущности, вся наша любовь к ближнему сводится к способности спросить: «Что у тебя на душе?»

Симона Вейль

На следующий день Чез вышел на смену в четыре. Магазин закрывался в девять, людей ему осталось терпеть всего пять часов. Скоро он будет предоставлен сам себе и сможет делать что захочет, ночью здесь останутся только Ларри и другие уборщики.

Прохаживаясь по отделу женской одежды, Чез увидел Рэя. Тот показал ему на женщину, которая демонстративно любовалась своими близняшками. Подкатив коляску к Чезу, она остановилась.

– У вас действительно чудесные детки, миссис Гробински.

Женщина засияла и принялась рассказывать, как Николас начал ползать, а вот малышка Натали довольствуется тем, что наблюдает за братом. Она все болтала и болтала, не думая останавливаться, и Чез понял, что влип: для «блюстителя порядка» терпения ему не хватало. Тихо посмеиваясь, Рэй направился в мужской отдел, а Чез спустя минут двадцать помог миссис Гробински донести покупки и усадить близняшек в машину.

Дойдя до отдела корреспонденции, он стал рассматривать отсеки с конвертами, еще не разобранными с полудня.

– Пока не пришло, – сказала Келли.

Обернувшись, Чез увидел в дверях милую скромную девушку.

– А вдруг оно придет, когда меня не будет? Как тогда поступишь?

Оглядевшись по сторонам, Келли показала на верхнюю полку.

– Могу оставить его вон там, под вентиляцией.

Идеально.

– Да, отлично, спасибо.

Уже собираясь уходить, Чез добавил, глядя на Келли:

– Знаешь, я прихожу только в четыре… Может, если посылка придет раньше, ты мне позвонишь, я загляну, посмотрю, что там.

– Конечно.

– Или, если будет время, занеси ее прямо ко мне домой.

В последний раз он был с девушкой до переезда. Хотя за прошедшие годы Чез успел пожить со многими, со всеми он расставался, как только замечал, что его пытаются изменить.

Келли улыбнулась и сказала, что с радостью принесет посылку к нему.


Второй день подряд Мириам безвылазно сидела в своей комнате. Боясь ее потревожить, Хедди весь вечер говорила шепотом.

– Да ладно тебе, – сказала я. – Будем еще вокруг нее на цыпочках ходить.

– Она вообще вылезала оттуда? – прошептала Хедди.

– Утром я ездила с Мэри Лихтон к врачу. Потом мне позвонила Лакиша, просила забрать Арианну: ей стало плохо в школе, и я отвезла девочку домой. Может, как раз в это время ее королевское величество покинуло свои покои.

– Она что-нибудь ела?

– Понятия не имею. Но если ей захочется пить, я знаю, где раздобыть воды.

Давясь от смеха над собственной шуткой, я рухнула на диван и похлопала рукой по подушке. Когда дверь спальни отворилась, я на мгновение замолчала, приложив палец к губам, однако сразу же захохотала вновь, стоило ей закрыться.


Мириам вышла из комнаты в одиннадцать. Она добрела до крыльца, украдкой пробравшись через гостиную, и выключила фонарь, который светил ей в окно. Я спустилась в одиннадцать пятнадцать и снова его включила, но в одиннадцать двадцать Мириам вернулась погасить свет. Уверенная в победе, я зажгла фонарь в одиннадцать тридцать, а в одиннадцать сорок Мириам снова кралась через гостиную.

– Мириам, свет остается включенным.

Она взвизгнула в темноте.

– Он светит мне в комнату, – сказала соседка, потирая ушибленный палец ноги.

– Опусти жалюзи и задерни занавески!

– Я так и сделала, но луч от проклятого фонаря все равно пробивается и светит мне в окно! – прошипела она и раздраженно щелкнула выключателем.

Оттолкнув ее, я снова зажгла свет.

– Нет, он будет гореть!

Запахнув халат, Мириам бросилась в комнату и сердито хлопнула дверью.


В полночь Чез увидел, что под стойку с одеждой в детском отделе кто-то залез. За спиной у него жужжал пылесос, но управлявшая им молодая уборщица охранника не заметила. Наклонившись, он обнаружил маленького мальчика, который сидел под вешалками с одеждой и улыбался. Не обращая внимания на Чеза, девушка бросилась к стойке, лепеча что-то по-испански, достала оттуда ребенка и посадила его у стены.

– Ему нельзя тут находиться, – сказал Чез в надежде, что девушка говорит по-английски.

– И что теперь?

– Да ничего, просто мне сказали, что посторонних быть не должно.

Это ее разозлило.

– Я не могу оставить сына у мисс Глори, сейчас у нее кто-то живет, – все сильнее распалялась она. – Если я не возьму его с собой, то потеряю работу.

Испугавшись голоса матери, мальчик снова спрятался под одеждой.

– Это не мои проблемы, – сказал Чез, почесывая затылок.

– Ты сам делаешь из этого проблему! – воскликнула девушка, взмахнув руками. – Он ничего здесь не тронет! Я закончу, и мы уйдем домой!

Тут разозлился Чез. Надо заработать денег, а нарушитель мог расстроить все его планы.

– Ему нельзя тут находиться. Он может-то что-нибудь сломать или сам пораниться.

– Ну и что же мне с ним делать?

Чез и сам не понял, как ее жизненные трудности и ответственность за ребенка легли на его плечи, но деваться было некуда.

– Посидит со мной в комнате охраны. Только больше его на работу не берите.

Чез повел мальчика вниз, и девушка проводила их взглядом.

– Какая уродская рубашка, – сказал мальчик, разглядывая форму Чеза.

– Спасибо, мне тоже нравится.

– Я не говорил, что мне нравится. Я сказал, что она уродская.

– Я знаю. Это был сарказм.

– Что такое сарказм?

– Забудь. Как тебя зовут?

Мальчик прыгал со ступеньки на ступеньку.

– Донован, а тебя?

– Чез, – ответил он, открыв дверь в комнату охраны.

– Ну и дурацкое имя!

– Спасибо.

– Эй, Рез! – сказал Донован и рассмеялся.

– Чез.

Мальчик здорово действовал на нервы.

– Ладно, Спез.

Именно поэтому Чез терпеть не мог детей.

На столе Донован заметил остатки недоеденной пиццы и тут же открыл коробку.

– Это твое? – спросил он и, не дожидаясь ответа, подцепил кусочек.

– Ешь, все равно уже все облапал своими грязными руками.

Донован жадно проглотил кусок пиццы, стоя у стола, и потянулся за следующим.

– Ты что, не ужинал?

Мальчик помотал головой. Кусочек сыра, свисавший изо рта, прилип к подбородку.

– Я так понял, это твоя мама там работает?

Он кивнул.

– Как ее зовут?

– Мама.

– А другие как ее называют?

Мальчик пожал плечами.

– Ладно, потом выясним. Кажется, я ей сразу понравился.

– Не-а, – промычал Донован с набитым ртом.

– Да я знаю, это опять сарказм. Сколько тебе лет?

Он показал пять пальцев.

– А тебе?

Чез показал два пальца на одной руке и четыре на другой.

– Знаешь, сколько это?

Донован покачал головой.

– Двадцать четыре.

– Много!.. Ты старый.

– Умеешь ты поднять самооценку, – сказал Чез. – Твой папа на работе?

Продолжая жевать, Донован пожал плечами.

– У тебя есть папа?

– Никогда этого ублюдка не видел.

– Нельзя так выражаться.

– Почему? Мама всегда так говорит.

– Ну да, но детям так говорить нельзя.

– Почему?

– Спроси у мамы.

– Зачем?

Разговор зашел в тупик. Чез допил вторую банку пива. Хотелось еще.

– Да забудь.

Он достал из шкафа одеяло и подушку и постелил постель.

– Почему бы тебе не поспать немного, пока мама не освободится?

Донован вскарабкался на стол.

– Я пить хочу, хочу колы, – сказал он, хватая кружку Чеза.

Чез не успел его остановить, и мальчик сделал большой глоток.

– Фу! Что это за мерзость?! – воскликнул Донован, высунув язык от отвращения.

– Неважно, попей воды.

– Я хочу колы!

– Маленьким детям вредно пить колу на ночь, даже я это знаю, – сказал Чез, пряча кружку за спиной. – Будешь воду?

Донован помотал головой.

– Тогда ложись спать, а я пойду скажу твоей маме, что ты здесь.

Мальчик улегся.

– Знаешь, где ты? На посту охраны. Встанешь с дивана – сирены во всем здании зазвенят. Сейчас введу специальный код на пульте управления. – Чез с умным видом принялся клацать по кнопкам калькулятора на столе. – Тихо-тихо лежи и не вставай, – сказал он, когда Донован приподнял голову, – я уже ввел код. Настроил сирены на твой вес.

Озадаченный мальчик натянул одеяло до подбородка. Чез выключил свет, оставив гореть лампочку в ванной, и вышел из комнаты. Пару минут он постоял, прислушиваясь. Донован действительно уснул. Жестами Чез сообщил об этом его матери, и та, не выключая пылесос, кивнула. «Жду не дождусь, чтобы работать с тобой каждую ночь», – прошептал он про себя.


В час ночи мама Донована пришла за ним в комнату охраны.

– Я могу донести его до машины. Кстати, я Чез, а вас как зовут?

Ничего не ответив, она смерила его взглядом.

– Я присмотрел за вашим сыном, – разозлился Чез. – Думаю, я имею право узнать, как вас зовут.

– Карла, – буркнула девушка.

Чез поднял Донована так, что маленькие ручки повисли у него на шее, и Карла открыла заднюю дверцу «шевроле кавалер».

– Тут есть детское кресло? – шепотом спросил он.

Карла покачала головой.

Чез посадил мальчика на заднее сиденье и пристегнул ремень. Тряхнув головой, Донован приоткрыл глаза.

– Засыпай, – сказал Чез.

– Спокойной ночи, Спез.

Карла завела мотор.

– Рад был помочь! – крикнул Чез вслед уезжающей машине.

К двум часам ночи он закончил обход, включил сигнализацию, сложил форму в шкаф, переодевшись в толстовку и джинсы, и пошел домой. Его путь пролегал через городскую площадь. На трех пихтах уже горела гирлянда, и все было готово к Рождеству. В двух шагах от площади, перед зданием библиотеки, на скамейке, обняв себя руками, спал мужчина. Майк, бездомный. Узнав его, Чез остановился и долго смотрел, как он спит, силясь понять, как можно ночевать на таком холоде. Наконец Чез замерз и, покачав головой, побрел к своему дому. Холодный воздух больно покалывал горло.

В одном из окон соседнего дома Чез увидел женщину с ребенком на руках. К мальчику подошел мужчина и, приобняв, поцеловал его в лоб. Чез вспомнил, как сам болел в детстве, и отец вставал из-за него посреди ночи. Трудно было сделать больше, чем делала для малыша мама, но папа все равно приходил погладить его по плечу и рассказать пару глупых шуток… К горлу подступила тошнота.

Рухнув на матрац, Чез открыл банку пива. Комнату освещали рождественские гирлянды у дома напротив – свет пробивался даже через закрытые жалюзи. Чез ненавидел эти гирлянды и хозяев этого дома. Он ненавидел свою квартиру и свою жизнь за то, что, в сущности, в ней никогда ничего не менялось, несмотря на вечно новые города, новых девушек и новые места работы. Он думал о Доноване и о спящем на скамейке Майке. И пил, пока не отключился.

Глава 5

Слишком часто мы недооцениваем силу прикосновения, улыбки, доброго слова, чуткого уха, честной похвалы или малейшего проявления заботы – а ведь все это способно перевернуть жизнь.

Лео Бускалья

Я ехала за снегоуборочной машиной, покуда хватало терпения, но в итоге не выдержала и сменила маршрут. По Окдейл шла молодая беременная женщина – катила чемодан по тротуару, зажав еще одну сумку под мышкой. «Боже мой, – подумала я, останавливая машину. – Что она здесь делает в такую погоду?» Вдруг сумка выскользнула, и девушка – миниатюрная, со светлыми волосами до плеч – опустилась за ней на корточки. Я смотрела на нее сквозь заднее стекло, желая выяснить, куда же она пойдет. Может, ее заберет машина? Или она спешит на автобус? «Что же она делает?» – бормотала я, сдавая назад, и, поравнявшись с ней, затормозила.

– Помочь тебе довезти вещи? – спросила я, опустив стекло.

– Еще бы знать куда, – сказала девушка, и слезы покатились по ее щекам. – Меня выгнали со съемной квартиры.

Нажав на кнопку открывания багажника, я вышла из машины.

– Я подвезу куда скажешь. Почему тебя выгнали?

Держась за живот, она смотрела, как я укладываю чемодан в багажник.

– Не платила за квартиру два с половиной месяца. Я сказала хозяину, что ищу нового соседа, поскольку одной мне аренду не потянуть, но никого найти не могу. Сегодня утром пришли рабочие, стали сдирать ковролин и красить стены.

Поднялся ветер, и я показала на машину – мол, давай садись.

– Я живу неподалеку. Можешь позвонить от меня родителям.

– Они в разводе, – покачала головой девушка. – Папа уехал на Запад, последней раз я видела его в тринадцать. Мама живет в часе езды к северу отсюда, но из-за нее я, собственно говоря, сюда и переехала. Последние пять месяцев мы почти не общались.

– А друзья, у которых можно остановиться?

– Никого.

Не то чтобы я часто приглашала первых встречных к себе домой, но разве можно оставить на улице бездомную беременную женщину? Так и вижу заголовки в газетах: «БЕРЕМЕННАЯ УМЕРЛА НА УЛИЦЕ ПРИ ПОЛНОМ БЕЗУЧАСТИИ ПРОХОЖЕЙ, ТОРОПИВШЕЙСЯ НА ОБЕД».

– Переночуешь у меня. Утро вечера мудренее.

Она шмыгнула носом и согласно кивнула.

Моя гостиная хоть и небольшая, но весьма уютная. Напротив входа камин, а у другой стены пианино. Зеленоватые стены под потолком огибает бордюр с утками (я сама его наклеила, так как очень люблю уток!), а пол покрыт мягким ворсистым ковром розового цвета.

Девушка стояла, сложив руки на груди, и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ужасный, конечно, ковер, – отметила я, опустив чемодан на пол, и показала на диван. – Не стесняйся, садись.

Она села и утонула в зеленых подушках.

– Кто стелет розовый ковер в гостиной, спросите вы? Я захотела сменить его сразу, как въехала, но покрасить стены оказалось дешевле. Другой вопрос: кто же красит стены в зеленый, если ковер розовый, да еще и наклеивает сверху уток?.. В общем, дизайнерам из телевизора было бы за меня стыдно.

Я сидела в своем любимом кресле, обитом темно-коричневой кожей и с лоскутными вставками на подлокотниках. У окна красовалась обвешанная шариками и гирляндами елка.

– Думаю, нам все-таки стоит познакомиться. Я Глория Бейли, живу здесь одна. У меня семь любимых внуков. Как ты можешь догадаться, они совершенно чудесные. Мой…

Внезапно отворилась дверь, и я вздрогнула от неожиданности. В коридоре стояла Мириам. Совсем про нее забыла.

– Это еще кто? – спросила соседка, расхаживая перед девушкой. – Ты кто?

– Я Эрин.

– Я вижу, у тебя чемодан, Эрин. Собираешься в аэропорт?

Она покачала головой.

– Жена военного? – продолжала сверлить ее взглядом Мириам, и девушка снова покачала головой.

– А где отец твоего ребенка?

– Я пригласила Эрин переночевать, – вскочила я, пытаясь защитить несчастную девушку.

– Переночевать здесь? – возмутилась Мириам, переключившись на меня. – Тут теперь что-то вроде пансиона, Глория? И так тесно в этих комнатушках!

Рассвирепев, я встала между Эрин и Мириам и отчетливо процедила:

– Это мой дом, Мириам, и я могу приглашать сюда кого захочу и когда захочу.

– Мириам – моя соседка, – пояснила я, обращаясь к Эрин. – На несколько дней она переехала ко мне.

Девушка попыталась приветливо улыбнуться, но Мириам не обратила на нее никакого внимания. Недовольно сложив руки на груди, она принялась читать табличку, висевшую на стене над камином:

Пусть те, кто нас любит, – любят нас.

И пусть Бог обратит сердца тех,

Кто нас не любит.

Коль не обратит сердца,

Пусть подвернет им ноги,

Чтобы мы различали их по хромоте.

Покачав головой, Мириам отошла от меня подальше, и я с улыбкой села в кресло.

– Не подумай, – сказала я, глядя на Эрин, – я не психопатка. А ты?

– И я нет, – рассмеялась она.

– Вот и славно. Насчет Мириам я не уверена, но эту ночь, надеюсь, переживем.

Откуда-то выскочил Усатик и побежал вверх по лестнице. Мириам брезгливо скривилась.

– А это Усатик, – представила я Эрин своего кота. – Он боится собственной тени и игрушки моего внука – коричневой лошадки Пинки. Понятия не имею почему. Я пыталась поговорить с ним, но, очевидно, с этой травмой он должен справиться сам.

Эрин улыбнулась.

– Ладно, что-то я заболталась. Ты, наверное, замерзла. Хочешь выпить чего-нибудь горячего?

Она кивнула.

– Мириам, а тебе чего-нибудь сделать?

– Нет, – отрезала она таким ледяным тоном, что мурашки побежали по коже.

– Какой у тебя срок? – поинтересовалась я у Эрин по пути на кухню.

– Еще четыре недели.

Я сунула кружку с водой в микроволновку и достала из ящика пачку растворимого какао.

– Твой первый ребенок?

– Да.

– Ты замужем? – встряла Мириам.

Эрин покачала головой.

– А где отец?

– Не знаю.

Мириам откашлялась, издав протяжный клокочущий звук, и подошла поближе к дивану.

– Понятно.

– Оставишь ребенка? – выглянула я из дверей.

– Я бы хотела… Не знаю.

Когда я вернулась на кухню, Эрин повысила голос:

– Мой парень, как узнал, что я беременна, тут же испарился. Просто взял и уехал из города.

– Да уж, не предел мечтаний, – сказала Мириам, присаживаясь рядом. – Мужчины – ужасные скоты. И, боюсь, все одинаковы.

– Неправда! – крикнула я с кухни.

– Ладно, может, и не все. Мой первый муж был актером, причем актером отвратительным. А мамаша его была и того хуже: жуткая стерва с ястребиным лицом. Зато второй муж – настоящее золото, профессор английского языка. Впервые мы встретились в театре, когда он привел на пьесу, в которой я играла, два своих класса. У нас был чудесный брак. Потом, правда, он без спроса решил умереть и оставил меня вдовой в сорок семь лет.

– Когда его не стало? – спросила Эрин.

– Четыре года назад.

Я поперхнулась и, облокотившись о стойку на кухне, закашлялась.

– Все в порядке, Глория? – Эрин выглянула в дверь посмотреть, что со мной.

– Ага, пытаюсь кое-что проглотить.

– С мамой отношения испортились, когда она узнала, что я беременна, – пояснила Эрин. – Она платила за мое обучение в колледже и поверить не могла, что я так низко паду.

– Она знает, где ты теперь живешь? – спросила Мириам.

Эрин кивнула.

– Мы особенно не общаемся. Я переехала сюда и стала жить со своим лучшим другом из колледжа, пойти больше было некуда. А мама пару месяцев назад переехала в Колорадо, поскольку ее кавалер нашел там работу.

– И тебе пришлось самой платить за квартиру, – покачала головой Мириам и хлопнула себя по бедру. – Сейчас никому нельзя верить! Помни об этом. Нельзя верить даже…

– Не знаешь, куда пропал твой друг? – прервала ее я, заглянув в дверь гостиной.

– Я искала его в Интернете и через бывших работодателей… Все безуспешно.

– Он слабак и идиот, – заключила Мириам, – безнадежное сочетание.

– У вас с ним все серьезно, – встряла я, перекрикивая соседку, – или так?..

– Я думала, все серьезно! – воскликнула Эрин. – А что он об этом думал, вы и сами видите. Какая же я дура!

Я налила в кружку какао и, размешав порошок, насыпала горстку маршмеллоу.

– Ты вовсе не дура, – сказала я, сев рядышком и протянув ей кружку. – Тебе просто хотелось верить в любовь. А кому не хочется?

Эрин покачала головой.

– Вот ему. Да и никто из нынешних парней в любовь не верит.


Когда Чез пришел на работу, перед универмагом Уилсона, прислонившись к стене, опять стоял Майк и, завидев Чеза, уходить не спешил.

– Чез?

– Привет, Майк.

– Не волнуйся, не буду тут слоняться.

Подходя к дверям, Чез усмехнулся.

– Ты откуда? Кентукки? Джорджия?

– Откуда-то оттуда.

– Где-то работаешь?

– Иногда работаю. Раз в неделю на заводе требуется помощь с разгрузкой товара. Можно туда наведаться, за день работы сразу получаешь деньги. На неделю хватает. Мне много не надо.

Заметив, что с их прошлой встречи у Майка отросла борода, а под глазами появилась грязь, Чез задумался: «Где же он моется?»

– А давно ты?..

– Что? Живу на улице? Лет шесть или семь. Сбился со счета.

– Твоя семья в курсе?

Майк покачал головой и подышал на озябшие руки.

– Нет. Так проще. Можешь ничего не говорить, – ухмыльнулся он, глядя, как охранник переминается с ноги на ногу.

Открыв дверь магазина, Чез впервые за долгие годы пожалел, что ничего не сказал.

– Четыре-шесть недель! Да вы рехнулись!

От криков Мириам мы с Эрин одновременно выглянули из своих спален. Посмотрев на часы, я охнула: рановато для драматического представления.

– Я прекрасно вас слышу, но сколько же нужно времени, чтобы поменять пол, перестелить ковролин и облицевать стены?

Когда мы сошли вниз, Мириам вешала трубку. Она была совершенно измучена и измождена.

– Мой дом уничтожен. Спасти можно только малую часть, остальное слишком сильно повреждено водой.

– Мне очень жаль.

– Двухнедельное пребывание в гостинице покрывает страховка, но кто в здравом уме будет жить в здешних гостиницах?

– Ты можешь остаться здесь, – сказала я, сама себе удивляясь.

– Едва ли мое положение станет хуже, чем сейчас! – воскликнула она, всплеснув руками.

– Хорошо, – парировала я, отступая на лестницу, – завтрак ровно в семь, ужин в шесть. Если хочешь тут жить, ты будешь не только есть мою еду, но и помогать ее готовить и прибирать за собой.

– Я не…

– А также, – перебила ее я, – свои саркастические замечания будешь держать при себе.

Я захлопнула дверь спальни и с запоздалым раскаянием стала осознавать, во что же я ввязалась.


В девять тридцать вечера на пост охраны вбежал Донован.

– У мисс Глори сейчас живут две женщины, – объяснила Карла, – мне больше негде его оставить.

Чез пожал плечами и показал на диван.

– Может поспать здесь.

Поцеловав мальчика в лоб, Карла пошла работать.

– Что это ты ешь, Спез? – спросил Донован, подбегая к столу.

Чез отломил ему половинку сэндвича с арахисовым маслом и вареньем.

– Арахисовое масло? – Мальчик откусил кусочек. – На работу надо брать что-нибудь другое.

– Скажи об этом своей маме, пусть позаботится, – ответил Чез, вручив ему упаковку кексов.

– О-о! – расплылся Донован в улыбке. – Так-то лучше! – И он принялся танцевать, будто поймал мяч в очковой зоне. – Дай пять!

Чез хлопнул ему по ладони.

– Бьешь вверх!

Он поднял руку над головой, и Чез хлопнул еще раз.

– Бьешь вниз! – И Донован убрал руку, не дав по ней ударить. – Тормозишь!

Дурацкие шутки и болтовня без умолку сводили Чеза с ума, и все же, как ни странно, ему нравилось возиться с мальчиком.

– У тебя будет елка? – спросил Донован, разламывая кекс.

– Нет, а у тебя?

– Тоже нет, но мисс Глори дала нам с мамой большой рождественский куст, – сказал мальчишка, запихивая в рот кусок кекса. – Я ей говорю: мисс Глори, Санта не положит подарки под куст! А она отвечает, что у детей с другой стороны мира нет и куста. Это правда?

– Ну да, правда, – кивнул Чез, наливая горячий кофе в одноразовый стаканчик.

– Что же они делают? Наряжают цветок или початок кукурузы?

– Не знаю. Как-то справляются.

– А ты что наряжаешь?

– Ничего. Я не праздную Рождество.

– Почему? – удивился Донован. – Ты что, не веришь в Санта-Клауса?!

– Я верю в дух Санты.

– А ты приходи ко мне домой. Может, Санта оставит что-нибудь и для тебя под моим кустом. Он ведь узнает, что ты ко мне придешь, потому что вообще все знает.

Чез и забыл, как можно встречать Рождество не в одиночестве.

– Я буду занят в этот день, но спасибо за приглашение.

Запихивая в рот последний кусочек кекса, Донован подбежал к видеомониторам.

– Отведи меня в мастерскую Санты!

– Тебе нельзя быть в зале.

– Я не буду в зале, я буду в мастерской Санты! – Схватив Чеза за руку, мальчишка потянул его к выходу. – Ну пойдем, покажешь мне!

Отговаривать Донована не имело никакого смысла, он бы сбежал сам, стоило Чезу отвернуться. Никто не заметил, как, миновав стеллажи с детской одеждой, мальчик проскользнул в отдел игрушек: Ларри, Карла и Моника были занятый уборкой в других залах. Увидев мастерскую, Донован засиял. Перед ним стоял маленький красный домик с крышей из пастилы и желейных конфет, с окнами из глазури и с дверью в виде шоколадной плитки. В садике вокруг сверкали леденцы, по сторонам от входа прилепились пряничные человечки, а ручка двери была сделана из гигантской карамельной тросточки. Донован влетел внутрь – в пустое помещение, сколоченное из фанеры и брусьев.

– А где же игрушки?

– Санта здесь ничего не делает. Посмотри, как тут тесно. Сюда он приходит, только чтобы узнать, что дети хотят на Рождество, а дальше передает заказы… ну, ты сам знаешь, своим эльфам.

Донован закрыл дверь и разочарованно уселся на пол.

– Ты приходил сюда попросить подарок на Рождество?

– Нет.

– Если бы я тут работал, – рассуждал Донован, открывая и закрывая дверь ногой, – я бы сказал Санте, что хочу игрушки, с которыми весело будет играть. Не ерунду какую! А для мамы попросил бы накладные ногти, она о них мечтает. Еще я сказал бы ему, что хочу папу.

Чез не знал, что говорить в таких случаях.

– Давай пойдем уже, – сказал он, посмотрев на часы. – Поздно.

Распахнув белую калитку, мальчик вышел за ограду и последовал за ним.

– Поиграем сегодня в супермена или Человека-Паука?

– В Человека-Паука. Только быстро, тебе пора спать.

– Но глаза у меня еще открыты! – Донован задрал голову, чтобы Чез смог в этом удостовериться. – Смотри!

– Да, я вижу, а должны быть закрыты. Ты еще маленький.

– В душе я большой.

Чез вздохнул. Зачем он вообще спорит с пятилеткой?

Когда они зашли в комнату охраны, Чез испуганно воскликнул, указав на мониторы:

– Отдел товаров для дома обчистил зловещий Снейк Айз Макквин. Что же нам делать?

Донован залез на стол и стал изображать, как карабкается на стену.

– Я помогу!

Спрыгнув со стола, он вступил в схватку с воображаемым врагом и, связав его, оставил лежать посреди комнаты.

…Когда Чез уложил мальчика на диван, Донован взял его за руку.

– Ты у меня теперь как папа, да?

Чез будто удар под дых пропустил. Как можно принять за отца парня, который всего лишь угостил тебя сэндвичем с арахисовым маслом?

– Нет, какой же из меня папа.

– Ты мог бы быть папой!

– Не мог бы.

Он в жизни не делал ничего такого, что подобает хорошему отцу.

– Можно я все время буду у тебя ночевать?

Чез понял, что разговор пора заканчивать.

– Нет. Пусть твоя мама поищет кого-нибудь другого, кто будет с тобой сидеть. Я тут долго не задержусь.

– Куда ты пойдешь? – спросил Донован, привстав с постели.

– Не знаю. Куда-нибудь. Но для этого сейчас мне нужно заработать денег.

Мальчик отвернулся к стене и повыше натянул одеяло.

– Мама говорит, что мужчины всегда уходят.

Не найдя, что ответить, Чез просто вышел из комнаты. Ему захотелось пива, и он решил узнать время. До конца смены оставалось четыре часа.

Мимо проходила Карла в розовом халате уборщицы.

– Можешь зайти. Только-только свет выключил.

Она покачала головой и собралась уходить.

– Карла, – внезапно остановил ее Чез, – Донован – чудный мальчик.

Девушка молча кивнула. Только сейчас Чез заметил, какая она миниатюрная, не выше пяти футов ростом, бледная и уставшая; круги под ее глазами были чуть ли не темнее самих глаз. Распущенные волосы смягчили бы черты лица, но она всегда ходила с туго завязанным хвостиком.

– Он забавный и совсем не глупый, – добавил Чез.

– Да, не в меня пошел, – сказала Карла, направляясь к лестнице у служебного входа. – Да и внешне на меня не похож.

Они молча стояли на верхней площадке лестницы. Над дверью черного хода висела огромная лампочка, освещавшая крыльцо холодным металлическим светом. Карла закурила, и вокруг ее головы серой лентой заклубился дым.

– А отец Донована живет здесь?

Она кивнула.

– Они общаются?

– Плевать ему на Донована.

Чтобы согреться, Чез сложил руки на груди.

– Как можно наплевать на сына? – вырвалось у него.

Карла взглянула на Чеза, и впервые за время их знакомства ее лицо смягчилось.

– Ты не похож на местных.

– А на каких похож?

– На каких угодно, только не на местных, – пожала она плечами.

– Я много где успел пожить.

– Не любишь задерживаться на одном месте?

– Вроде того.

Глубоко затянувшись, Карла выдохнула дым в сторону лампочки.

– Где твоя семья?

– Мои родители умерли. Я был единственным ребенком.

Она кивнула.

– Скучаешь по ним?

– Особенно в это время года. Сегодня Донован собирался передать Санте, что на Рождество ты хочешь накладные ногти.

Карла рассмеялась, облокотившись на металлические перила.

– В детстве ты праздновал Рождество с родителями?

– Да, конечно.

– Много подарков дарили?

– Ну, не очень много, – развел руками Чез, – но вполне достаточно.

– Что тебе дарили? Что больше всего понравилось?

– Мне очень нравились машинки от «Хот Вилс», – вспоминал Чез, прислонившись к двери, – и однажды родители подарили мне гоночную трассу. Я даже не помню, что еще мне подарили в тот год, ведь несколько месяцев я только о трассе и болтал. Я отнес ее в подвал и собрал там в форме овала – на большее воображения не хватило! Потом пришел папа, и мы с ним сложили трассу в форме восьмерки, со всеми крутыми петлями, спусками и подъемами.

– Когда он умер?

– Через год или два после этого.

Карла кивнула.

– Когда я была маленькая, я очень хотела, чтобы мой отец объявился на Рождество. Подарил бы подарки, собрал их, как полагается, вот как твой папа сделал, и мы бы играли весь день напролет, слопав огромную индейку.

Затушив окурок о перила, девушка достала новую сигарету и принялась вертеть ее в руке.

– Он пришел хоть раз?

Карла сунула сигарету в рот.

– Да. Подарил мне летающую тарелку. Не запакованную. Я была в восторге, – ухмыльнулась она. – Я предложила ему поиграть в прятки, и когда был мой черед водить, сразу же нашла его за диваном. Потом побежала в коридор и спряталась в шкафу. Но он не стал меня искать, и я услышала, как закрылась входная дверь.

Карла вложила сигарету обратно в пачку.

– Всю жизнь я мечтала, чтобы он заметил, что я существую. Но как он мог заметить, если даже понарошку не хотел меня искать.

Она снова достала сигарету и наконец закурила.

Так они и стояли молча.

– Кстати, – произнес Чез, – вряд ли я все время буду работать по ночам, так что…

Карла обернулась к нему.

– Нет на примете никого, кто мог бы сидеть с Донованом?

Выдохнув последний клубок дыма, девушка смахнула окурок с погрузочного трапа и открыла дверь.

– Я спрошу мисс Глори, хотя у нее и так полон дом. Больше мне обратиться не к кому. Вот такие дела.

Карла исчезла в темноте лестницы, и вскоре послышался шум пылесоса.

Глава 6

Мы узнаем людей не глазами или умом, но сердцем.

Марк Твен

Маршал Уилсон, как и прежде, согласился снабдить нас шапками, носками и перчатками для рождественских наборов.

– Планируешь что-то грандиозное на Рождество? – спросил он, когда я зашла в его кабинет за курткой и сумочкой.

– Нет, мои дети в этот раз собираются справлять со своими семьями. Так что я пойду к Хедди и Далтону. А ты?

Маршал достал из кошелька фотографию и протянул мне.

– Внук приедет. Он сейчас на авиабазе в Японии. Мы с бабушкой два года его не видели.

Я стала разглядывать фотографию, и мальчик как будто посмотрел на меня своими темными глазами.

– Ты в порядке, Глория?

– Да, – сказала я, еще раз взглянув на карточку. – Красивый парень. Как мой Мэтью.

Из кабинета я вышла в раздумьях. За последние годы я видела множество лиц, и каждый раз, когда кто-то походил на Мэта, мое сердце разрывалось.

На улице я выронила сумочку, и все ее содержимое рассыпалось по тротуару. Я даже взвыла от досады. Губная помада закатилась под машину, и, чтобы достать ее, мне пришлось встать на колени. «Ну уж нет, без «Утренней розы» я отсюда не уйду!» – бормотала я, силясь дотянуться до верткого цилиндрика. Наконец удалось подкатить его сапогом. Отряхнувшись от снега, я сдула с лица выбившиеся пряди, и, нащупав заколку, поправила прическу. Давно пора подстричься!

Приведя себя в порядок, я села в машину и собралась было уезжать, когда увидела, как из джипа перед дверью в соседний офис вышел Роберт Лейтон.

– Роберт! – крикнула я в окно и посигналила.

Закрыв дверь офиса, он подошел ко мне.

– Доброе утро, Глори!

– Увидела тебя и поняла, что ты мне нужен.

– В чем дело? – склонился он к окну, чтобы было лучше слышно.

– А ведь, не урони я пять минут назад сумочку, я бы тебя не встретила! Кажется, такое совпадение называют серендипностью.

Роберт явно растерялся, а я продолжала:

– Найди работу для одной девушки…

– Я ведь почти зашел в офис, спасение было так близко! – Он повис на окне, будто лишился сил. – Предыдущая девушка, которую я устроил ради тебя на работу, украла принтер, офисный стул и мою любимую ручку. До сих пор не отошел. Особенно за ручку обидно!

– Мне очень жаль, правда, – склонилась к нему я. – Кто-то из них готов меняться, а кто-то нет. Она была не готова.

– Спасибо, что предупредила!

– Эта девушка совсем не такая!

– Ну конечно!

– Она очень взрослая для своих лет, – упрашивала я. – Ей нужно как-то прокормить ребенка, а отца и след простыл.

– Ах, вот оно что! – Роберт вздохнул и задумчиво помахал кому-то вдалеке. – Она сильная? Способна утащить письменный стол… или стол для совещаний?

– Она совсем малютка! – воскликнула я, хлопнув по рулю. – Просто крошка!

– Ну ладно, Глория! Дам твоим девушкам еще один шанс.

Я захлопала в ладоши.

– Джоди иногда нужно помочь со звонками и бумажками. Но девушка будет отвечать перед Джоди, а ты ее знаешь! Начальник посуровее меня. Увидит, что ручка пропала, – собак в погоню пустит.

– Договорились! – воскликнула я и потянулась пожать ему руку. – Я тогда передам, чтобы она позвонила Джоди?

Роберт со вздохом кивнул.

– Ты не пожалеешь! Она будет умницей и ничего у тебя не возьмет.

– Обещаешь?

– Нет, – рассмеялась я и уехала прочь.


Днем, когда Чез шел на работу, начался снегопад, и тротуар покрылся крупными белыми хлопьями – пришлось ускорить шаг. С каждым днем становилось все холоднее, дороги покрывались льдом. Как уверяли синоптики, наступала самая холодная за последние десять лет зима.

На городской площади Чез увидел Майка и, поскольку притворяться, что он его не заметил, смысла не было, помахал рукой. Майк словно нарочно всегда оказывался поблизости и всем своим видом напоминал о том, какая на улице холодина. Чтобы не подходить к нему, Чез выбрал путь подлиннее: ускорив шаг и опустив голову, пошел в обход площади.

Перед магазином стоял мужчина и болтал с женщиной, сидевшей в машине. Мужчина знакомый – адвокат, работавший в соседнем здании. Пока Чез переходил дорогу, машина уехала.

– Добрый день, – сказал адвокат.

Кивнув ему, Чез зашел в магазин и увидел в углу зала девушку со светлыми волосами. Она стояла за стойкой с распродажной женской одеждой и пыталась заправить волосы за ухо, а они никак не слушались и упрямо выбивались. Тогда она задрала голову вверх: так они хотя бы не лезли ей в глаза.

Подошел Фред Клаусон, сообщил о кое-каких ночных поставках. Слушая его, Чез не сводил глаз с девушки. Никого красивее он не встречал со времен своего переезда. Из-за стойки было видно только ее лицо, но Чез точно знал, что и вся она не менее прекрасна. Он не стал подходить к девушке – какое ей до него дело! – и вслед за Фредом направился на пост охраны.


Эрин зашла на кухню и раскинула руки, давая себя разглядеть.

– Подойдет? Нашла на распродаже у Уилсона.

На ней были черные брюки для беременных и кофточка фиолетового цвета.

– Подойдет для чего? – спросила Мириам.

– На этой неделе я собиралась ходить по собеседованиям и решила купить что-нибудь приличное, но Глория уже нашла для меня работу.

– Все замечательно! – воскликнула я, звякнув ложкой по краю кастрюли.

– Я видела по телевизору, что в адвокатских бюро женщины всегда в костюмах…

– Ты отлично выглядишь, – успокоила я. – В суд тебе идти не придется. Да и Роберт Лейтон давным-давно костюмов не носит.

Сидя за кухонным столом, Мириам уныло наблюдала в окно за своим домом. Рабочие продолжали снимать испорченный ковролин и стенные панели и выносили вещи на лужайку. Мириам приходила туда каждый день – разбирать добро, нажитое за годы брака с Линном – и возвращалась усталой и несчастной. Она старательно просматривала разбухшие фотоальбомы, открытки и письма с чернильными разводами, пытаясь спасти то, что уцелело.

В дом ее не пускали. «Вам сюда нельзя, – говорил ей прораб. – Поймите, это просто небезопасно». Но Мириам все равно умудрялась прорываться и учила всех жизни.

Как-то утром мне в дверь позвонили.

– Простите за беспокойство, мадам, – пробормотал рабочий, – но вы не могли бы последить, чтобы ваша подруга туда не лезла?

Мне стало его жалко.

– Боюсь, море и то удержать проще.

– Хорошо, спасибо, – понуро произнес он. А из соседнего дома послышались крики ее указаний.

Пару дней назад Мириам сказала: «Я всегда говорила Линну, что хочу другой дом. А теперь, когда я хочу жить именно здесь, дома не стало». Я пыталась ее подбодрить тем, что можно покрасить стены в новый цвет или поклеить новые обои, даже устроить перепланировку. Увы, она упорно не хотела замечать лучик солнца, способный пробиться и в самый сумрачный день.

Тяжело вздохнув, Мириам принялась читать витражную табличку, висевшую на моем окне:

Боже, даруй мне удачу, чтобы встретить хороших людей,

Забывчивость, чтобы не помнить о плохих,

И зоркий глаз, чтобы отличать их друг от друга.

Кисло усмехнувшись, она покачала головой, и, глядя на нее, я рассмеялась. Я протянула ей тарелки, что достала из шкафа, и Мириам устало поднялась на ноги, дыша, как загнанная лошадь.

– Не опаздывай на работу, – пробурчала она, обращаясь к Эрин. – Там задержек терпеть не будут.

Выкладывая в миску картофельное пюре, я закатила глаза.

– Она и не будет опаздывать.

– Слоняться без дела тебе тоже не дадут, учти.

Передав картошку Эрин, я достала из духовки мясо. Мириам проводила его недовольным взглядом, однако последовавший далее противень с горячими булочками растопил ее сердце. Протянув тарелку Эрин, я спросила:

– Ты уже сказала маме, где находишься?

– Пока нет.

Мириам, глубоко вздохнув, осуждающе покачала головой.

Наполнив стаканы льдом, я достала из холодильника кувшин с чаем.

– Можешь пригласить ее к нам на ужин, тут и поговорите обо всем.

Эрин молча отнесла стаканы на стол. Предложение ее не вдохновило.

– Ну, когда будешь готова.

– Судя по твоему животу, готовой лучше стать поскорее, – ядовито добавила Мириам.

Я шикнула на нее и, присев на стул, взяла Эрин за руку.

– Не обращай внимания. Смотри, чему меня внук научил. Если что-то ему не нравится, он поднимает вверх свою маленькую ручонку со словами: «Поговори с рукой, бабушка». Так что, если она будет болтать глупости, просто поднимай руку.

– Я все слышу, Глория, – сказала Мириам. – Вообще-то я здесь.

Продолжая орудовать вилкой, я выставила свободную руку перед ее носом.

– Поговори с рукой, Мириам.

– Что бы там ни случилось между тобой и твоей мамой, – продолжила я, – наверняка она давно обо всем забыла и будет рада с тобой повидаться. А уж ради встречи с малышом она точно оставит былые обиды.

Задумчиво ковыряясь в еде, Эрин кивнула.

– Если ты готова к встрече, то будет нелишним сказать мне, как зовут твою маму, и дать ее номер… на всякий случай.

Обернувшись к телефонному столику, я взяла блокнот с ручкой и подсунула Эрин. Она немного помедлила, но все же записала имя и номер матери. Я спрятала записку в карман кофты – и вдруг вскочила из-за стола.

– Боже мой! Чуть не забыла!

Порывшись в сумочке, я протянула Эрин ключи от машины.

– Это тебе.

– Я не могу. Глория, тебе она нужнее. На работу я буду ездить на автобусе.

– Это не от моей машины ключи. Это ключи от твоей машины. От «Серебристой лисицы». – И я распахнула занавески.

– Но она, наверное, пригодится кому-нибудь из твоих подопечных.

– Ты теперь одна из них! Когда сможешь обзавестись собственной машиной, вернешь, и я ее кому-нибудь передам.

– Там хоть есть ремни безопасности? – спросила Мириам, выглядывая в окно.

– Ну, конечно, есть.

– Я не могу… – забормотала Эрин.

– Джек сказал, она как новенькая. Так и есть, я сама прокатилась. А теперь садись, – кивнула я на стул, – и заканчивай есть, пока не остыло.

Так мы сидели и ели, три женщины, вошедшие в жизнь друг друга при самых странных обстоятельствах. И хотя разговор не обходился без заминок, все-таки беседа получалась складная и даже вполне вежливая. Кажется, дела наконец пошли на лад.


Чез сидел в комнате охраны и следил за видеомониторами. Заметив, что у выхода толпятся покупатели, он побежал наверх и увидел на той стороне дороги адвоката из соседнего дома. Опустившись на корточки, мужчина осматривал машину, врезавшуюся в фонарь. Тут же был и Рэй; он выбежал на улицу, услышав хлопок, от которого в магазине затряслись окна. Рядом стоял водитель машины и что-то рассказывал. «Раз водитель не пострадал, – подумал Чез, – авария, должно быть, несерьезная».

Из толпы зевак донесся голос женщины: «Он не шевелится».

Увидев, что на земле лежит Майк, Чез вздрогнул. Еще два часа назад он обходил его стороной на площади. Затряслась рука, и Чез сжал ее покрепче, пытаясь остановить тремор. Подъехала скорая помощь, Майка погрузили на носилки. Казалось, его забирают навсегда. «Он все еще не шевелится», – продолжала комментировать женщина. Чез встал, вышел из магазина через черный ход и устремился домой.


Через полчаса ему позвонили. Сперва Чез не стал брать трубку, но на второй звонок все-таки ответил.

– Почему ты ушел? – спросил Рэй.

– Я приболел, – соврал Чез.

– Видел, что там случилось?

– Что-то видел… Как тот парень? Жив?

– Не знаю, досталось ему прилично.

Чез почувствовал, что рука опять начала трястись, и пошел к холодильнику за банкой пива.

– Вернешься на работу?

– Не могу, мне совсем нехорошо.

– Ладно, прикроем тебя.

– Спасибо. – Чез хотел было повесить трубку, но тут вспомнил о Доноване. Что будет с мальчишкой, если вместо него на смену выйдут Рэй или Фред? – Впрочем… я приду попозже.

– Уверен?

– К девяти.

Разогрев себе макароны с сыром, он сел поесть за журнальный столик и выпил две банки пива. Свет не включал, хотя уже темнело – привык сидеть в полумраке. В справочной Чез посмотрел номер телефона больницы и сразу же набрал его. Однако ему отказались что-либо сообщать. Да и с чего бы: он даже фамилии Майка не знал. «Вы родственник?» – спросила женщина на другом конце провода, и Чез стал рассказывать, что они часто виделись, а больше у Майка никого нет. Но это не помогло.

Он прилег, в голове снова и снова крутилась мысль о случившемся. Только ему удавалось задремать, как перед глазами представало тело Майка. «Что, если он умер? Что, если его родители никогда об этом не узнают? Неужели они так и проживут остаток жизни, не зная, что с сыном?» В комнату назойливо лез свет гирлянд из дома напротив.

В восемь снова зазвонил телефон. Это была Келли из магазина.

– Пришла твоя посылка, – сказала она и после паузы продолжила: – Я так понимаю, сегодня ночью ты не работаешь. Хочешь, я занесу ее к тебе, когда освобожусь?

Чез присел на край матраса. Каждая клеточка в теле напряглась.

– Чез? Ты хочешь, чтобы я пришла?

Только не сейчас.

– Нет.

Келли промямлила что-то невнятное.

– Ну и что же мне с ней…

– Делай, что хочешь.

Ничего не ответив, она повесила трубку.


Не сводя глаз с Томаса, Карла выскользнула из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь.

– Куда это ты?

Услышав его голос, девушка подскочила.

– Хочу посмотреть, как там Донован.

– Все с ним в порядке, – сказал он и повернулся на бок. – Ложись.

– Он там давно один сидит, – прошептала Карла. – Я быстро.

– Три минуты, – произнес Томас.

Выйдя из спальни, Карла заперла дверь на ключ. Едва ли это могло удержать Томаса, но что еще оставалось?

Донован сидел в своей комнате и смотрел телевизор: так ему велела мама. Она присела рядом, и мальчик забрался к ней на колени. Карла вздрогнула от боли – ноги ее были в синяках.

– Одевайся, – прошептала она и потянулась за штанами, валявшимися на краю кровати.

– Зачем?!

– Тсс! – прервала его Карла, помогая надеть штаны. – Сегодня переночуешь у мисс Глори.

– Почему? – спросил Донован, путаясь в свитере.

– Здесь нельзя.

Она завязала шнурки на его ботинках.

– Почему нельзя?

Взяв мальчика за руку, Карла прижала палец к губам:

– Веди себя тихо, и давай без вопросов.

Пробравшись в коридор, она тихонечко повернула ручку, закрывая дверь в комнату, стянула с вешалки куртку и отвела Донована в машину.


Мы с Далтоном, Хедди и Эрин разбирали одежду. Тюки с одеждой появлялись на моем крыльце каждую зиму, но сейчас их было особенно много. Совсем рванье, которое уже нельзя было носить, мы выбрасывали, а хорошую теплую одежду раскладывали по кучкам, чтобы потом включить в рождественские наборы.

Мириам даже не пыталась помочь. Она сидела у окна на кухне, уставившись на огромный бак для строительного мусора, стоявший перед ее домом.

В начале девятого в дверь позвонили, и я побежала открывать, перескакивая через кучи с одеждой.

– Ола! – воскликнула я, снимая дверную цепочку.

– Ола! – ответил Донован.

Карла стояла на крыльце к двери спиной.

– Карла? – выглянула я.

Поспешно вытерев лицо, она повернулась ко мне.

– Мисс Глори, у меня проблема. Надо идти на работу, а Донована оставить некому. Я понимаю, у вас и так гости, но, может быть, ничего, если он тут переночует?

– Конечно, – сказала я, вглядываясь в ее лицо. – Все в порядке?

– Да, – кивнула Карла, – просто немного замерзла и переволновалась, вы же понимаете. Все, мне надо бежать, а то опоздаю. – Она поцеловала сына. – Будь хорошим мальчиком и слушайся мисс Глори!

Донован кивнул. Спустившись с крыльца, Карла села в машину. Проводив ее взглядом, я вернулась в дом и заперла за собой дверь.

– Кто это? – спросила Мириам, когда я вешала куртку мальчика на крючок.

– Мой давний друг Донован, – с гордостью ответила я.

Я подняла руку, и парнишка дал пять, хлопнув меня по ладони.

– Он останется здесь? – спросила она, заметив, что с ним небольшой чемоданчик.

– На одну ночь.

– В доме больше нет комнат! Ты посмотри, здесь настоящий бардак! И вместо того, чтобы вынести все это барахло и отдать старьевщику, ты приводишь сюда еще одного человека!

Я выпрямилась и, тряхнув кудрями, решительно сказала:

– Мириам, ступай в свою комнату.

– Я не ребенок, Глория!

– Вот и не веди себя как ребенок!

Услышав, как хлопнула дверь, я тяжело вздохнула. Пропасть между нами казалась непреодолимой.

* * *

Прихватив с собой лишний сэндвич, Чез пришел на работу в девять. Рэй как раз собирался домой.

– Никаких новостей о Майке?

– Никаких. – Рэй поднял голову. – Слушай, что-то ты неважно выглядишь. Почему бы тебе не пойти домой? Одну ночь можно и без сторожа обойтись.

– Мне нужды деньги, – пожал плечами Чез, водрузив на стол пакет со своим ужином.

– Да-да, наслышаны… – ухмыльнулся Рэй, застегивая куртку. – Я тут поговорил с женой… Решили пригласить тебя к нам на Рождество. Что скажешь?

Чез повесил куртку в шкаф и закрыл дверцу. Только бы Рэй ушел до того, как прибежит Донован.

– Меня позвали на ужин родственники.

– У тебя же вроде как их не было.

– Есть тетя в полутора часах езды отсюда.

– Ладно, ничего страшного, – смущенно произнес Рэй, надевая рюкзак, – хотел убедиться, что ты не останешься один на Рождество. – И, похлопав его по плечу, ушел.

Судя по мониторам, в отделах мужской и детской одежды, а также в отделе товаров для дома начали работать уборщики. Две уличные камеры показали, что из машины у погрузочной платформы выходит Карла, и Чез достал сэндвич и чипсы. Однако мальчик не приходил, и спустя некоторое время Чез поднялся наверх, чтобы отыскать его в зале.

С уборочной тележкой из женского туалета вышла Карла. В ушах у нее были наушники; Чез догнал ее и тронул за руку. Девушка испуганно вздрогнула. Выглядела она ужасно.

– Эй, а где Донован?

Карла вынула наушник.

– Сегодня за ним присмотрит мисс Глори, – сказала она, возвращая наушник на место, и покатила тележку дальше.

Чез стоял в растерянности, слушая гул пылесосов. Он так привык к ночным сменам с Донованом, что, оглядев опустевший магазин, почувствовал себя одиноко.

Он спустился в отдел корреспонденции и зажег свет. На верхней полке, под вентиляцией, обнаружил большой белый конверт и, забравшись на стойку, достал его – из ГКД для Джуди Лютвайлер. Пройдя по коридору до черного хода, Чез вышел на улицу, разорвал конверт на мелкие кусочки и выбросил в бак на дальнем конце погрузочной платформы. «В разгар рождественского сезона об отпечатках никто не спохватится», – размышлял он, закрывая крышку бака поплотнее. Теперь он без проблем получит свою последнюю зарплату, и никто ничего не узнает.

Глава 7

Смех – кратчайшее расстояние между двумя людьми.

Виктор Борге

В половине второго Мириам включила свет на кухне и, увидев меня, в испуге отскочила. Я сидела в темноте, обхватив руками чашку с чаем. На кухонном столе передо мной лежала открытая красная тетрадка.

– Прости, Мириам, разбудила тебя?

Сощурившись от света, она пододвинула стул и села рядом.

– Что-то я проснулась и теперь заснуть не могу.

– Вот и я. – Я крутила в руках чашку, наблюдая, как остатки чая плещутся о края. – Вскочила в двенадцать сорок две. В этот день я всегда встаю в одно и то же время.

– Почему?

Сделав последний глоток, я уставилась на донышко.

– В это время умер Уолт.

– Я потеряла Линна, – прервала молчание Мириам, – в три ноль семь после полудня. Чем бы я ни была занята в этот день, я всегда знаю, что вот она, та минута, и время останавливается.

Молча кивнув, я потуже запахнула халат.

– Линн был очень добрый. Он и к тебе хорошо относился, надо признать, – рассмеялась Мириам. – Все его обожали… Да и я им восхищалась. В нем была какая-то притягательная доброжелательность. Люди каким-то естественным образом тянулись к нему, а меня не замечали. И он со всеми был очень приветлив. Не то что я.

– Не наговаривай на себя.

Мириам покачала головой и рассмеялась.

– Порой я дикая гордячка.

Я промолчала.

– Ты знаешь, что это так, Глория.

– Я бы выразилась иначе.

– Как бы ты ни выразилась, – махнула она рукой, – все одно. Я пренебрегала отношениями с людьми и говорила много такого, о чем потом жалела. Линн никогда так не поступал.

Сложив руки на груди, Мириам откинулась на спинку стула.

– А твой муж каким был?

Задумчиво посмотрев на потолок, я вздохнула и при мысли о нем улыбнулась.

– Прекрасным. Когда мы познакомились, мне было восемнадцать, а ему тридцать четыре. Мама умоляла с ним не связываться, так он был не похож на остальных парней нашего маленького городка в Джорджии. У него был ум, у него была душа; меня так и тянуло к нему. Когда мы поженились, мама думала, что я попросту чокнулась. Знаешь, никто, даже мама, не объяснил мне, что хранить брак – это работа на всю жизнь, и первые год-два ты будешь беспомощно барахтаться, не понимая, как ее выполнять.

– Мы с Линном пробарахтались вместе двадцать пять лет.

– А мы тридцать пять.

– А детей сколько?

Я скрылась в темноте гостиной, принесла с каминной полки фотографию пять на восемь и протянула Мириам. На нашем семейном фото я была молода и прекрасна, мне и сорока тогда не было. Рядом со мной стояли Уолт и трое наших старших детей, а младший сидел у меня на коленях.

– Вот Эндрю, наш старший. Здесь ему семнадцать; сейчас он работает программистом, и у него трое детей. Это Стефани, – продолжала я, показывая на девочку с длинными каштановыми волосами, – она живет в десяти минутах отсюда, у нее двое детей. Стефани расшифровывает медицинские заключения, так что может работать из дома. Мальчик с рыжеватыми волосами – Дэниел, на фотографии ему тринадцать, а сейчас у него двое детей, и он работает в агентстве недвижимости в Джорджии. А это Мэтью, – пробормотала я, показав на малыша у меня на коленях, – наш младший.

– И что с ним сейчас?

Я покачала головой, не отрывая взгляда от его лица.

– Точно не знаю.

– Он женат?

Я взяла фотографию у Мириам и вытерла ее рукавом от пыли.

– Он ушел из дома в семнадцать, незадолго до смерти своего отца. С тех пор мы его не видели.

Мириам словно онемела. Как же мало нам известно друг о друге.

– Почему, Глория?

Я залила пакетик чая горячей водой и протянула ей чашку.

– Мало ли было причин… Он ненавидел школу, учился неважно. И тем больше ненавидел, чем чаще мы говорили ему, что ходить туда все равно придется. У Дэниела тоже были проблемы с учебой, но школу он все равно любил и, как и все наши дети, занимался спортом и музыкой. Мэт был совсем на них не похож. Он нигде не находил себе места: ни в школе, ни дома, ни где бы то ни было еще. Нарушал любые правила, все делал наоборот. Словно каждый шаг давался ему с большим усилием.

– Все эти годы, – продолжала я, поставив перед Мириам сахар и сливки, – с тех пор как он ушел, я размышляю о случившемся и гадаю, где нам с Уолтом следовало поступить иначе. Ведь это была наша ошибка, я уверена.

Достав с середины стола салфетку, я протянула ее Мириам.

– И в гораздо большей степени эта ошибка моя, а не Уолта. Когда он заболел, я всю себя посвятила ему, следила за каждым вздохом, вот и… Не знаю. Если бы вернуться назад…

Упершись ладонью в подбородок, Мириам покачала головой.

– Ты можешь растить всех своих детей в одном доме, с одними родителями, по одним и тем же принципам и правилам, а они все равно получаются разными. Вот и мои двое: Гретчен регулярно мне звонит, а у Джеррода вечно нет времени; Гретчен полна жизни, а Джеррод за считаные минуты высосет жизнь из тебя.

Я зажала чашку в обеих руках и облокотилась на стол.

– Когда Мэту было десять, у меня родилась еще одна девочка – очень больная, и врачи ничего не могли сделать. Мэт знал об этом, но любил ее и каждый день о ней молился. Мы с Уолтом пытались ему объяснить, что иногда люди не выздоравливают, а он отказывался в это верить. У него в голове не укладывалось, как Бог может допустить смерть невинного ребенка. Однако малышка умерла, и что-то в нем переменилось.

– Он разозлился?

– Это была не злость, а, полагаю, скорее разочарование. Разочарование и в Боге, и во всех нас. Мэт всегда был немногословен, и тогда он тоже ничего не сказал, и это было гораздо, гораздо хуже. Когда заболел Уолт, Мэт не смог этого вынести и просто замкнулся в себе. Уолт болел всего шесть недель; сын ушел из дома за две недели до его смерти. Не мог ужиться с мыслью, что отец умирает. Я была в ужасе, а Уолт все повторял: «Он вернется, Глория, обязательно вернется. Я буду молиться и не отстану от Бога, пока наш сын не окажется дома».

Я машинально погладила лежавшую на столе тетрадку.

– Это дневник Мэтью, – открыла я тетрадь. – Даже не знала, что он вел его несколько лет, а между тем тут целые страницы его переживаний.

Я принялась зачитывать записи:

– «Сегодня врачи сказали, что папа заболел. Они с мамой весь день сидели молча». «Папа умирает, но всем плевать, – перевернула я страницу. – Сегодня они с мамой ходили в какую-то контору проверять, на месте ли завещание и все ли в порядке со страховкой. Папа умирает, а они возятся с бумажками».

Глотнув чая, я прочистила горло и стала читать дальше:

– «Сейчас я вижу, как мама любит папу. Они сидят на диване, прижавшись друг к другу, и мама держит папу за руку».

У меня перехватило дыхание, пальцем я смахнула со щеки скатившуюся слезу и продолжила:

– «Сегодня папа весь день пролежал в постели. Мама за ним ухаживала и разговаривала с ним так же, как раньше, но лицо у нее было грустное. Она долго сидела на краю кровати, держа его за руку и глядя в глаза. Наверное, хотела получше запомнить лицо».

Прикрыв рот рукой, я остановилась. Мириам не сказала ни слова, только терпеливо ждала.

– «Я больше не могу смотреть, как папа умирает. За что им это с мамой? Папа никогда не терял веры, – и какой от нее сейчас толк? Богу все равно. Наверное, он просто не в курсе, что происходит тут, внизу. Если бы знал, он бы вмешивался почаще и помогал людям».

Вытирая нос, я закрыла дневник.

– Это его последняя запись.

– Мне ужасно жаль, Глория. Я даже не представляла…

Я еще раз вытерла лицо салфеткой и скомкала ее в руке.

– И никаких вестей о нем… с тех пор?

– Никаких. Мы только молимся о нем в надежде однажды достучаться до его сердца.

– А что, если ваши молитвы не работают?

– Ну, разумеется, работают! – воскликнула я, вскинув голову.

– А что, если нет?

– А что, если да?

– Все-таки Мэтью не вернулся, – тихо произнесла она.

– Должно быть, таков его выбор. Мы не пешки у Бога в руках. Мы вольны поступать так, как сами пожелаем.

Мы обе замолчали.

Вновь исчезнув в темноте гостиной, я сняла с елки конверт и принесла его Мириам.

– Лет двадцать назад мы ходили на очередной баскетбольный матч Эндрю. Против них играла команда из маленького, богом забытого городка в Джорджии. Мальчишки были одеты кто во что горазд: в джинсы, в шорты – кто что смог раздобыть. В себя они явно не верили и играли кое-как. Уолт тогда сказал: «Если бы я мог купить форму этим ребятам». Ничего не ответив, я сразу пошла выяснять, где можно купить спортивную форму. На Рождество я оставила для него конверт в ветвях елки – мой подарок. Я вложила туда записку «Боевые Орлы» получили подарок от твоего имени» и фотографию команды в новехонькой форме. С тех пор мы с Уолтом каждый год пытались перещеголять друг друга этими конвертами. А это, – похлопала я по конверту у себя на коленях, – последний конверт для Уолта. Обещание, что я никогда не перестану искать Мэтью.

– Ты поэтому разрешила Эрин пожить у тебя? Поэтому ты ковыряешься в мешках с грязной одеждой и моешь вонючие холодильники?

Беспомощно крутя конверт в руках, я почувствовала, что мои глаза наполняются слезами. Подавшись вперед, Мириам впилась в меня взглядом.

– Глория, ты же не винишь себя за то, что он ушел?

Поглаживая пальцем пожелтевшую бумагу, я молча смотрела на конверт.

– Мой отец всегда говорил: «Пойми, что гложет твое сердце, и займись делом». Меня убивала мысль о том, что Мэтью оказался на улице. Я думала об этом каждый раз, когда видела других бездомных, и понимала, что должна им помочь. И я всегда молилась о том, чтобы кто-нибудь помог Мэтью, где бы он ни находился.

– Он не знает, что ты переехала сюда?

Я удалилась в гостиную и пристроила конверт среди еловых веток.

– Нет, – сказала я, вернувшись, – но в том городе все еще живут наши родственники, он мог бы найти меня через них.

Сев за кухонный стол, я сложила руки под подбородком.

– Мне было одиноко в Джорджии. Дети разъехались, мужа не стало. Меня окружала лишь тишина, оглушающая тишина, я не находила себе места. У Уолта было кресло, в котором он подолгу сидел, укрывшись старым и страшненьким зеленым пледом. Когда он умер, в кресле постоянно сидела я, как будто в нем я могла быть ближе к мужу. Первые восемь месяцев после его смерти я не могла прийти в себя, но однажды мне позвонила Стефани сказать, что ждет ребенка, и от сердца у меня отлегло. На следующий день я перестала упиваться горем, а еще через день задумалась о том, что я здесь делаю. Что-то распродав, что-то отдав детям, я избавилась почти от всех вещей и перебралась сюда, поближе к своему первому внуку. Жизнь сильнее смерти, так что я твердо решила надавать смерти по зубам и вернуться к жизни. Умеют же внуки привести в чувство.

– А свет на крыльце ты тоже из-за Мэтью не выключаешь? – спросила Мириам, замерев с чашкой чая в руке.

Я кивнула.

– Н-да, глуповато я себя чувствую…

– Ты же не знала.

– Я, кажется, вообще ничего не знаю. Если бы Линн был жив, он бы знал. Он все обо всех знал.

– Теперь знаешь.

– Я была не слишком добра к тебе, Глория.

– Да и я к тебе: рассказывала всем, что твой британский акцент такой же настоящий, как цвет твоих волос. Прости меня.

Упершись локтями в стол, Мириам расхохоталась.

– Могу помочь незнакомцу на улице, но только не незнакомцу у меня перед носом, – призналась я, откинувшись на спинку стула. – Я слишком полагаюсь на свою способность разбираться в людях. Точнее, – осеклась я, – неспособность.

Пора сменить тему.

– Ты бы хотела снова выйти замуж?

От смеха Мириам запрокинула голову.

– О боже, нет! Хватит с меня двух мужей! Хотя одной, конечно, тоже одиноко. – Она задумчиво постучала по столу пальцами. – Было бы здорово жить в отдельных домах, соединенных длинным переходом. Я бы жила в своем доме, а муж в своем. Мы ходили бы друг другу в гости, вместе ужинали, болтали… но после ужина он возвращался бы к себе домой, а я оставалась бы у себя. Кто бы от такого отказался?

– Революционно!

– Мне жаль, что Линн ушел так рано, – сказала она, опустив взгляд. – Он хранил секрет нашего брака. Если бы мы могли познакомиться раньше, лет в двадцать, а в не тридцать пять…

– Сколько, ты сказала, вы были женаты?

– Двадцать пять лет.

Подводя подсчеты, я задумчиво уставилась в стол.

– Получается, овдовела ты в шестьдесят?

– Ага, – согласилась Мириам. И в ту же секунду подскочила как ужаленная. – То есть нет! Нет! Я вышла за него, когда мне было… – судорожно считала она в уме. – Двадцать два, я вышла за него в двадцать два!

Я спрятала лицо в ладонях, и мои плечи задрожали от беззвучного смеха.

– Да что с тобой не так, Глория? – взвизгнула Мириам. – Впрочем, ладно, забудь. Но я все равно отказываюсь быть членом Ассоциации пенсионеров!

В порыве смеха я ударила рукой по столу.

– Неужели ты не пользуешься льготами в День пенсионера у Уилсона?

– Никогда! Я вообще в городе стараюсь не появляться. Стоит выйти на улицу, как тебя сразу в старухи записывают. А я не старая!

Я выпрямилась и в знак уважения приложила руку ко лбу.

– И я не старая! В общем-то я и не чувствую себя старой, пока не выйду в люди, а там уж – пиши пропало.

– Когда-нибудь видела себя в зеркале вверх тормашками? – спросила Мириам, скрючившись от смеха.

– Чего?

Она схватила тостер и опустила его почти до пола. Я наклонилась и, увидев свое отражение, в ужасе отпрянула.

– Что это?!

Не в силах стоять на ногах, Мириам прислонилась к стене, умирая от смеха.

– Я там как инопланетянин какой-то! Сама себя напугала! – потирала я глаза, желая забыть увиденное.

Мириам с грохотом поставила тостер на место и стала носиться по кухне, размахивая руками и шурша розовым шифоновым халатом.

– О старости не предупреждают. Она подкрадывается незаметно, и вдруг на лице у тебя появляются ее метки. Как это грубо, просто неприлично! Тело дряхлеет, зрение начинает подводить, и вот ты уже потянула спину, взяв с полки книжку!

– Я на днях упала в городе. Сначала набросилась на молодого человека, приняв его за Мэта, а потом просто не смогла устояла на ногах. Даже забыла зайти к Уилсону – а ведь я ради этого в город и выбиралась!

Поднеся ко рту чашку, Мириам захихикала.

– Когда я была молода, я думала, что в старости буду стройной, подтянутой и буду обгонять бегунов вдвое младше меня. И кого я только обманывала? В молодости я много работала в театре и была уверена, что там для меня всегда найдутся роли. Роли энергичных, сильных и ярких женщин в самом расцвете сил. Они действительно нашлись, – взглянула на меня Мириам, – но играют их молодые актрисы. В определенный момент ты перестаешь быть сильной и энергичной и о расцвете сил можешь позабыть – ведь он прошел давны-ы-ым давно. Теперь твой удел – играть чью-то бабушку или выжившую из ума старуху-соседку. Как по мне, это ужасно, ведь возраст – всего лишь цифра!

– Мне шестьдесят, и это звучит гордо!

Мириам в ужасе посмотрела на меня.

– Ты хочешь сказать, что я старше тебя?

– Пусть это будет нашим секретом, – сказала я, взяв ее за руку.

Почесывая затылок, она вздохнула.

– Мне было тридцать пять, когда я вышла за Линна, а моей маме было шестьдесят два. Помню, стоя перед зеркалом в свадебном платье, я сказала: «Я чувствую себя лет на семнадцать». Мама посмотрела на меня и говорит: «Я тоже, детка». И я до сих пор чувствую себя на семнадцать…

– Я тоже, детка, – улыбнулась я.

Резко подскочив, Мириам принялась вышагивать по кухне.

– На старческие настроения я не подписывалась!

Я недоуменно на нее посмотрела.

– Нам такого не надо! Во-первых, – тарабанила она, пальцами отсчитывая пункты своего списка, – я не намерена посещать идиотские встречи «Для тех, кому за» с их страшенными подарками. Во-вторых, я всегда буду брать билеты в кино за полную стоимость. И в-третьих, я никогда, повторяю – никогда! – не пойду в ресторан в четыре часа дня ради скидки для «ранних пташек»!

Я подняла руку, и Мириам ударила мне по ладони, соединив наши руки в победном жесте.

* * *

Холодный ветер задувал в уши и жалил щеки, но Чез не спешил уходить со скамейки на площади – Майку приходилось терпеть такое каждый день, только в сто раз хуже, ведь он торчал здесь всю ночь. И все же вскоре сил сидеть на морозе не осталось, и Чез добрел до ближайшего бара. Несмотря на поздний час, бармен, который прибирался перед закрытием, разрешил ему зайти и пропустить пару бокалов. В помещении царил полумрак и стоял затхлый запах табачного дыма. Из подсобки доносился звон стекла, а после – свист посудомоечной машины. Бармен включил радио и, подпевая песням, занимался своими делами, изредка отвлекаясь, чтобы налить Чезу пива и взять деньги.

Наконец Чез вышел на улицу и натянул на голову свою серую шапку: пока он сидел, заметно похолодало. Увидев, что площадь объезжает машина, он удивился: кому не сидится дома в столь поздний час? Казалось, в это время по городу шатаются только такие, как они с Майком.

Машина затормозила рядом, стекло опустилось.

– Ты не в Лексингтон-апартментс живешь?

За рулем сидела пожилая женщина.

– Ага, там.

– Увидела, как ты бродишь туда-сюда. Подвезти тебя домой?

– Не откажусь, – сказал Чез, садясь в машину. – Нечасто встретишь людей на улице в такое время.

– Да я пару часов как должна быть дома, – усмехнулась женщина. – Навещала семью дочки, а на обратном пути застряла на трассе. Ждала, пока дорогу освободят после аварии с какой-то автоцистерной.

Проехали мимо дома с рождественскими гирляндами.

– Вас эти гирлянды не раздражают? – спросил Чез.

– Да не особо, – оглянулась она.

– Говорят, они тут с прошлого Рождества висят.

Под колесами зашуршал снег: машина въехала на парковку.

– Так и есть.

– Наверное, такие любители гирлянд в каждом районе есть, – покачал головой Чез.

Он показал на свой дом.

– В прошлом году они повесили гирлянды для своего сына, – рассказала женщина, подъезжая ко входу, – он должен был вернуться на пару недель из армейской командировки. Повесили гирлянды, украсили елку, подготовили подарки… А он так и не вернулся. Пропал без вести. Вот они их и не снимают – все еще надеются.

Поблагодарив женщину за поездку, Чез поднялся наверх. Тогда и заметил, что она не стала парковать машину у одного из многоквартирных домов, а подъехала к дому напротив, к дому с гирляндами. На его глазах дверь гаража поднялась и, пропустив машину, снова опустилась.

Глава 8

Вот самый главный вопрос в нашей жизни: что ты делаешь для других?

Мартин Лютер Кинг

Наутро я попыталась дозвониться до Карлы. Донован совсем не мешал, но мне надо было отвезти пару вещей подопечным семьям и хотелось узнать, когда мальчика заберут. Мы коротали время за приготовлением печенья, и Донован, сидя верхом на столе, с превеликим усердием размешивал тесто.

– Можно я возьму печенья для Чеза? – спросил он.

– Это кто? – удивилась я, ставя духовку разогреваться.

– Он работает вместе с мамой и присматривает за мной. Мы с ним играем в Человека-Паука. Ему понравится наше печенье.

– Хорошо, возьми немного для него.

В двери появилась Мириам, раздраженная и помятая после утреннего наблюдения за рабочими.

– У тебя все волосы спутаны! – воскликнул Донован.

– Спасибо, – ухмыльнулась она, вешая куртку на крючок.

– С ними будто кошка поигралась.

Не выпуская из рук тесто, я рассмеялась. С тех пор, как Мириам переехала, ее прилизанный вид куда-то подевался. По-моему, она наконец-то расслабилась и почувствовала себя как дома. Мириам же пеняет на то, что все ее приспособления для красоты покрылись плесенью в том болоте, что раньше называлось ванной. От моих немногочисленных аксессуаров она отказалась наотрез – мол, б/у не пользуется.

Макнув палец в тесто, Мириам ткнула Донована в нос, на кончик которого приземлилась жирная капелька.

– Надолго парнишка у нас?

– Сегодня мама заберет его домой. Но мне надо отвезти кое-что подопечным, а еще забрать у Уилсона пару мешков шапок с перчатками. Что предпочитаешь – посидеть с Донованом или выполнить мои поручения?

В раздумьях Мириам поцокала языком. А потом, посмотрев, как мальчик разбрызгивает тесто по столешнице и вытирает его собственными штанами, выбрала поручения.

До сих пор Мириам не особенно интересовалась, чем я занята целыми днями, и, оказавшись перед домом Лилы Хофстеттер с мешком детской одежды, почувствовала себя неуверенно. «Кто эта женщина? Что ей сказать?» Отворив дверь, Лила принялась рассказывать бесконечные истории о посещении врачей, одна длиннее и запутаннее другой. После каждой истории Мириам понемногу прикрывала дверь, но Лила все не умолкала. Когда между ними оставалась лишь маленькая щелочка, Мириам поспешно отказалась от предложения попить кофе и побежала к машине. «Лучше бы я сидела с ребенком!» – подумала она, рассматривая карту в поисках следующего адреса.

Для пожилой дамы по имени Кэрол, что жила рядом с кварталом Ривер-Роуд, Мириам везла коробку с тарелками, полотенцами и постельным бельем. Вжавшись в водительское сиденье, она испуганно озиралась, уверенная, что здесь ее машина попадет в перестрелку местных хулиганов. Поэтому свою сумочку кинула в багажник. Позвонив в звонок, Мириам вскрикнула: из двери вылетела маленькая собачонка по имени Бенни с жесткой, словно щетка, шерстью. Кэрол завизжала, умоляя вернуть собачку домой, и Мириам бросилась через парковку в погоню.

Забившись под машину, Бенни задрожал от страха, и Мириам склонилась над ним, призывно причмокивая:

– Давай, песик, иди сюда.

Бенни приподнял лапу и облизнулся.

– Вот наглая псина!

Присев на корточки, она щелкнула пальцами, привлекая внимание собаки, и тяжело вздохнула. Затем, порывшись в кармане куртки, достала пластинку жвачки.

– Ну-ка, что тут у нас?

Бенни пошмыгал носом, разнюхивая воздух, и подполз к Мириам. Она продолжала приманивать собаку жвачкой, постепенно отходя назад, и наконец схватила ее. Держа пса на вытянутых руках, словно какую-то бомбу, Мириам подбежала к дому и отдала песика. Отказавшись пить с Кэрол кофе и угощаться банановым кексом, она вернулась в машину и, взглянув на себя в зеркало заднего вида, взвыла от отчаяния.

Когда Арт Лендер приобнял ее, получив мешок с рабочей одеждой и продуктами, Мириам отшатнулась. Увидев, как торопливо она возвращается к машине, Арт выглянул из двери и крикнул вдогонку:

– Спасибо, Мэри!

– Я Мириам! – донесся негодующий ответный крик.

К полудню она была полностью измотана, а еще предстояло забрать вещи из универмага Уилсона.


Чеза вызвали на работу на два часа раньше обычного. С каждым днем число покупателей росло, а значит, и работать приходилось больше. Отряхнув ботинки от грязи и соли, он придержал дверь перед женщиной в летах, ведь с ними ему полагалось вести себя особенно любезно. Женщина поблагодарила его и направилась к стойке с ювелирными изделиями, за которой стоял Маршал Уилсон.

– Маршал, я пришла забрать шапки и перчатки для Глории, – сказала Мириам.

– Да, она меня предупреждала, все как раз готово. Чез!

Остановившись на верхней ступеньке, Чез обернулся к мистеру Уилсону.

– Мы отложили пару мешков для мисс Глори в клиентском отделе. Поможешь донести?

Взглянув на Мириам, Чез осознал, что мисс Глори оказалась совсем не такой, какой он ее представлял: слишком нахальной, что ли.

– Донован у вас? – спросил он по дороге в клиентский отдел.

– Да, – удивленно вздохнула Мириам, – ты его знаешь?

– Мальчик часто заходит ко мне, пока его мама работает, – пояснил Чез, доставая мешки с отметкой «Для мисс Глори».

– Он думает, я сумасшедшая. Сегодня утром заявил, что с моими волосами будто кошка поигралась.

– Да, это в его духе, – усмехнулся Чез, пока они шли по магазину.

– Ты недавно в городе?

– Ага.

– Тебе у нас понравится, – сказала Мириам, когда они вышли на улицу.

Чез терпеть не мог, когда за него решали, что ему должно понравиться. Он загрузил мешки в машину и закрыл багажник.

– Спасибо большое… – Мириам бросила взгляд на его бейдж, чтобы узнать имя, – Чед.

Имя все время писали неправильно, но Чеза это не беспокоило.

Пройдя через парковку, он опять увидел хорошенькую блондинку, которая так понравилась ему в универмаге. Она выезжала из переулка между адвокатским бюро и магазином и его не заметила. Чез проводил взглядом проехавшую мимо машину и пошел на работу.


Когда Далтон и Хедди погрузили рождественские наборы в джип, я как раз захлопнула багажник, а Эрин, Мириам и Донован уже сидели в моей машине. Мы с Далтоном еще раз сверили списки квартир и домов, куда собирались отвозить посылки, а после договорились встретиться в церкви на городской площади. Когда температура опускалась ниже тридцати пяти по Фаренгейту, церковь открывала свой подвал для бездомных, где они могли переночевать на раскладушках. Запускать туда начинали в семь, и я хотела успеть к открытию.

Мы подъехали к церкви без нескольких минут семь, и, отдав мешок со свертками Эрин и Доновану, я ждала, пока выйдет Мириам.

– Я тут подожду! – крикнула она.

С мешком под мышкой я подошла к дверце машины.

– Тут же холодно.

– Ничего, я посижу, просто оставь ключи.

– Давай! Поможешь мне тащить мешки.

– Серьезно, Глория, – проговорила она, – я целый день этим занимаюсь, больше не могу.

– Не можешь? – воскликнула я, теряя терпение. – Не можешь помогать людям?

Мириам не шелохнулась.

– Вставай! Я уже замерзла тут стоять!

Наконец она вышла из машины, и я сунула мешок ей в руки.

– Красные для женщин, зеленые для мужчин.

На скамейке на площади сидела женщина, и, заметив ее, я продолжила:

– А вот и Дженет. Она всегда приходит поздно: не любит, когда вокруг много людей. Отнеси набор для нее и заходи внутрь, буду ждать тебя там.

Вытянув шею, чтобы разглядеть Дженет, Мириам возмутилась:

– Не хочу я туда идти и давать что-то женщине, которая не любит людей.

– Она не любит, когда людей много, – сказала я, закрывая багажник, – тебя одну она переживет.

Я махнула рукой, подгоняя ее, однако Мириам застыла как вкопанная.

– Не забудь поздравить с Рождеством! – оглянувшись, крикнула я.

Недовольно ворча, Мириам сдвинулась с места и тут же шагнула в грязно-серую кашицу лужи. «Ненавижу помогать людям», – процедила она, сердито качая головой и отряхивая ногу.

Стоило ей перейти дорогу, как Дженет поднялась и стала бродить по площади, заставив Мириам ускориться.

– Ю-ху! Привет-привет! – кричала она, догоняя Дженет.

Как только та обернулась, Мириам вручила ей подарок.

– Это вам.

Дженет молча взяла сверток.

– Тут кое-что… от Глории… то есть, от мисс Глори… для вас, – запиналась Мириам, поняв, как глупо это звучит. – И счастливого Рождества!

Подняв глаза, она увидела, что из дверей универмага за ней наблюдает Чез. Мириам пожала плечами и, подхватив мешок поудобнее, направилась в церковь.

* * *

Карла проснулась в семь вечера, присела на край кровати, и по ее щекам полились слезы. Ситуация была безвыходной. Она не могла сообщить о Томасе в полицию: если о его поведении узнают органы опеки, Донована опять заберут в детдом. Нужно найти способ держать сына подальше от отца, пока она не придумает, как избавиться от Томаса раз и навсегда.

Встав на ноги, Карла почувствовала боль в груди, дыхание перехватило, и она снова рухнула на кровать.

Набравшись сил и убедившись, что Томас ушел, девушка заперла дверь и пристегнула цепочку, а после направилась в душ. В голове звучал голос матери. Действительно, всю жизнь вокруг нее были одни неудачники. Единственным мужчиной, который ей верен и по-настоящему любит ее, был Донован, и сейчас она могла его потерять.

В восемь Карла вышла из дома – и сразу увидела Томаса. Он с силой прижал ее к себе, и Карла вскрикнула от боли.

– Возвращайся домой! – велел мужчина, схватив ее за руку.

Карла оцепенела от ужаса.

– Мне нужно забрать сына и отвести его в другое место перед работой.

– К черту, все с ним хорошо.

Томас был пьян. Когда он прижался ртом к ее губам, сомнений в этом не осталось. Он сжал ее так крепко, что Карла вздрогнула от боли. Но смогла оттолкнуть его и скрылась на парковке.

В девять Чез был на посту охраны и звонил в справочную, чтобы узнать номер полиции Кентукки. Штат он выбрал наугад, заметив, что у Майка был южный акцент. Чез не знал, к кому обратиться, но рассчитывал, что кто-нибудь просмотрит дела пропавших без вести и найдет среди них Майка. Его звонок дважды перенаправляли и в конечном счете дали прослушать сообщение автоответчика.

В комнату влетел Донован и прыгнул Чезу на шею. Чез помахал стоявшей в проходе Карле, однако та сразу ушла, и он достал из рюкзака сэндвич для Донована.

– А я сегодня встретил твою подругу мисс Глори.

– Я у нее ночевал.

– Знаю. Мне показалось, она довольно милая.

– Да, она такая. Мама сказала, я должен запомнить ее адрес на случай, если потеряюсь или еще что. Я выучил – Мейпл-стрит, восемьсот четырнадцать – и получил за это две конфеты. А еще мы испекли печенье, и она разрешила взять немного для тебя, но я все съел.

– Спасибо! Она говорит, ты про ее волосы сказал, что в них будто кот поигрался.

– Я не про нее сказал, – с набитым ртом промычал Донован, – про другую тетю.

– Ну, она подумала, что про нее. Все равно смешно.

Донован рассмеялся, и крошки сэндвича вылетели у него изо рта. Чез подскочил, наигранно кривясь от отвращения, а мальчишка еще сильнее залился смехом. С Донованом ночные смены всегда пролетали быстрее.


В полночь в мою дверь ворвалась Эрин:

– Глория! Кажется, у меня отошли воды!

Я опустила ноги на пол, и Усатик выскочил из комнаты.

– Садись в машину!

Нащупав выключатель, я зажгла свет и натянула поверх ночнушки свитер, лежавший на краю кровати.

– Одевайся и садись в машину. Ох, не надо было тебе развозить с нами наборы. Наверное, перенапряглась.

Достав из ящика спортивные штаны, я на секунду замерла, осознав, насколько нелепо они будут смотреться со свитером. «А где ключи?.. Да у тебя в сумочке, дурында!»

Выскочив в коридор, я взяла Эрин за руку.

– Рановато.

– Я знаю, что рановато, простите.

– В смысле ребенок. Рановато для него.

Когда я помогала Эрин спуститься по лестнице, из комнаты вышла Мириам.

– Она сейчас родит! Она сейчас родит!

Мириам закрутилась, нервно перебирая руками по всему телу.

– Это твоя сорочка! – воскликнула я, взмахивая руками. – Ты в сорочке!

До меня дошло, что я повторяю все по два раза, но думать быстрее, чем говорить, сейчас совсем не выходило.

– Иди возьми халат, – велела я, когда она выбежала в коридор. – Надень халат!

Эрин простонала:

– Мне больно!

– Я бы могла сказать, что дальше будет легче, но не стану тебя обманывать.

Она застонала еще громче, и я закричала поверх ее головы:

– Мириам!

Эрин согнулась, обхватив живот руками, и я заорала:

– МИРИАМ!

– Где мои зеленые болотники? – спросила Мириам, забегая в гостиную.

– Твои что?

– Болотники! Зеленые болотники! – Она растерянно озиралась по сторонам.

– Ты можешь говорить как человек?! – закричала я.

– Резиновые сапоги, – спокойно ответила Мириам и, приподняв халат, надела зеленые болотники. – И вообще, как это она рожает? Еще рано ведь.

– Мы уже закрыли эту тему, – сказала я, помогая Эрин надеть куртку.

– Я не могу идти в таком виде! Сейчас не Хеллоуин!

Я взяла Эрин за руку и подвела ее к двери.

– Мириам, заткнись!

– Что ты сказала?!

– Она сказала: «Заткнись», – повторила Эрин, ковыляя на широко расставленных ногах.

Затянув потуже пояс халата, Мириам побежала за нами к машине. Когда я открыла переднюю дверцу, Эрин медленно опустилась на сиденье, но Мириам схватила ее за руку:

– Не сажай ее вперед!

– Это она здесь рожает! – прикрикнула я, помогая Эрин залезть в машину. – Имеет право поехать спереди!

– А что насчет подушек безопасности? – Размахивая руками, Мириам изображала автокатастрофу, пока Эрин втягивала ноги в салон.

– Хорошо, давай назад, – сказала я, потянув Эрин за руку и помогая ей пересесть. – Где мои ключи?

Мириам заметалась, осматривая подъезд к дому.

– Куда же они делись? Только что были здесь!

Обернувшись, Мириам завопила:

– Они у тебя в руке!

– Ну и дура же ты, Глория! – вскрикнула я, разжав ладонь с ключами.

В критической ситуации я действительно ни на что не годилась.

– Поворачивай налево, – велела Мириам, запрыгивая на переднее сиденье, – Бакстер-стрит перекрыта. – Да что же ты делаешь! – подскочила она, когда я повернула направо. – Я же сказала налево!

– Ты не говорила! – оправдывалась я, разворачивая машину.

– Говорила! – заорала она. – Правда, Эрин?

– Мне все равно! – взвыла Эрин, запрокинув голову. – Поехали скорее!

Надавив на педаль, я нащупала защелку ремня.

– Все пристегнулись!.. Ты пристегнулась? – обернулась я к Эрин.

– Я не могу!

– Мириам, пристегни ее!

Мириам отстегнулась сама, и ремень со свистом отлетел назад. Чтобы достать до Эрин, ей пришлось перегнуться через сиденье.

– У меня халат застрял. – И она одернула ткань, пытаясь его вытащить.

Я провела рукой по складкам ее халата. Мириам меня оттолкнула.

– Эй, руки-то не распускай!

– Дверцей прищемило! – сказала я, поворачивая на Пост-авеню.

Приоткрыв дверцу, Мириам выдернула халат и снова выгнулась через сиденье, чтобы пристегнуть Эрин. Только она села на место и пристегнулась сама, как я резко свернула на Гранд-стрит, едва успев проскочить перед грузовиком.

Мириам вскрикнула и, держась за живот, пробормотала:

– Кажется, меня сейчас стошнит…

– Тихо! – скомандовала я, навалившись на руль, и она недовольно сложила руки на груди.

Остановив машину у входа в больницу, мы помогли Эрин подняться и, подхватив ее под руки, побежали к двери с криками: «Мы рожаем!»

– Она рожает! – сообщила я женщине в медицинском халате, когда та подвезла к нам кресло-каталку.

– Вы, должно быть, бабушки? – сказала медсестра, помогая Эрин лечь. – Вы будете присутствовать при родах?

– Нет! – заорали мы на весь коридор, пока медсестра катила Эрин к лифту.

– Да! – завопила Эрин.

Но двери лифта закрылись за ней, и я начала копаться в сумке, извлекая целые пригоршни всяческого добра.

– Что ты делаешь? – спросила Мириам.

Раздраженно вздохнув, я продолжила раскопки, доставая из недр сумки замызганные леденцы от кашля, средства от насморка и помятые купоны.

– Есть какое-то разумное объяснение твоему поведению?

В порыве отчаяния я высыпала все содержимое сумки на пол: «Неужели забыла… Такую глупость я никогда себе не прощу».

– Ага! – воскликнула я, поднимая с пола клочок бумажки.

* * *

В половине первого Чез застал Карлу за уборкой мастерской Санты.

– Мальчик спит, – сказал он, перекрикивая шум пылесоса.

Карла кивнула, но пылесос выключать не стала. Какие бы у нее ни были проблемы, она явно не собиралась ими делиться, так что Чез собрался уходить.

– Ты не мог бы взять Донована с собой на ночь?

– А что такое? – обернулся Чез.

– Я заболела.

– Что с вами?

Карла упреждающе вскинула ладони.

– Я не могу пока о нем позаботиться. Мне нужно, чтобы кто-то посидел с ним сегодня ночью. Вот и все.

Помахав на прощание, она снова включила пылесос. Чез его выключил.

– Подождите-ка! Мне с ним и завтра целый день сидеть, или вы…

– Завтра я его заберу. Но сегодня ночью мальчик не может остаться дома. Не хочу, чтобы он заболел, – продолжила Карла спокойным голосом. – Если до завтра я не поправлюсь, отведу его к мисс Глори.

Хотя Чез с трудом понимал, что от него требуется, он согласился взять Донована к себе. Он и о кошке-то никогда не заботился, не то что о ребенке.

* * *

Окончив смену, Чез привел Донована к себе и постелил ему на матрасе. Мальчик потер глаза, жмурясь от света гирлянд в доме напротив, и Чез попытался уложить его спиной к окну.

– Я у тебя дома?

– Да.

– Тут совсем нет мебели.

– Угу.

Чез прикрыл глаза мальчика рукой и хотел встать, чтобы дойти до холодильника, однако Донован обхватил его ногу.

– Ложись, – пробормотал он в полудреме.

Чез отцепил руку Донована и снял с него ботинки.

– Я на минуту.

– Всем пора спать. Даже я это знаю.

Чез присел на матрас в надежде, что мальчик быстро уснет.

– Ложись и спи, – настаивал он, взяв Чеза за руку и притянув к себе.

Наконец Чез лег рядом и стал ждать.

– Я люблю тебя, Спез.

Не зная, что сказать, Чез промолчал. Убедившись, что Донован заснул, он убрал его руку и соскользнул с матраса на пол. И так сидел, вытирая слезы рукавом куртки. Как-то он слышал от матери, что самая страшная засуха наступает перед дождем. Уже много лет Чез жил в состоянии засухи. Все в нем давно иссохло. В детстве у него было столько планов, столько надежд… теперь от них не осталось и следа. Еле сводить концы с концами и, едва заработав, все пропить или проиграться – не самая желанная жизнь. Он давно перестал мечтать и надеяться. Осталась лишь зияющая рана, саднящая острой болью. Наверное, так и работает правда – дубасит тебя по голове, пока ты наконец не решишься что-нибудь изменить. Много лет он кое-как сдерживал боль, но больше не мог ее терпеть.

«Пусть пойдет дождь, – бормотал он, – пожалуйста, пусть пойдет дождь».

Глава 9

Темный час приносит за собой предвестье перемен. Самый темный час наступает перед рассветом.

Джозеф Кэмпбелл

Когда Карла постучала в дверь дома мисс Глори, ей никто не ответил. Вместе с Донованом они прождали не меньше часа, однако в доме попросту никого не было. Вернувшись к себе, Карла увидела, что машина Томаса еще на месте, и, пока их не заметили, она тут же повернула обратно.

– Что ты делаешь? – удивился Донован.

– Возвращаемся к мисс Глори.

– Почему? Мне понравилось оставаться у Спеза.

Карла посмотрела на сына, и на глаза навернулись слезы.

– Не спорь со мной сейчас.

* * *

Растроганно улыбаясь, мы с Мириам прижались к окну детской. Мама Эрин, Лоис, приехала через час после моего звонка, чтобы быть рядом при рождении внука и держать Эрин за руку во время родов. Когда Лоис вышла, мы все вместе перебрались в зал ожидания – потягивать гадкий кофе и смотреть дурацкие телепередачи. В восемь утра с радостной новостью к нам вышел врач. Мы захлопали в ладоши и, как и подобает бабушкам, бросились его обнимать. А когда появилась Эрин с маленьким Гэбриелом на руках, стали спорить, кто первый подержит малыша. Я победила.


Когда я подъехала к дому, навстречу мне выбежал Донован.

– Сеньорита Куку!

Я заключила его в объятия и повернулась к Карле:

– Что случилось?

Она посмотрела на Мириам и опустила глаза. Мириам сразу все поняла и, взяв Донована за руку, отвела его в дом. Мы с Карлой остались одни.

– Он вернулся? – спросила я, пытаясь поймать ее взгляд.

Потуже затягивая шарф, Карла помотала головой. Глаза ее померкли.

– Обманываешь?

– Нет.

– Я тебе не верю.

Женщины часто пытаются врать, что их никто не трогал, хотя на лице отчетливо видны синяки.

– Нет, мисс Глори, он не вернулся. Просто я заболела.

– Что с тобой? – спросила я, аккуратно повернув ее голову, чтобы увидеть лицо. – Не нужно показаться врачу?

– Обычная простуда, само пройдет.

Она стояла съежившись и вся дрожала от холода.

– Мисс Глори, вы не могли бы присмотреть за мальчиком пару дней, пока мне не станет лучше?

Я задумалась, и Карла закусила губу в ожидании ответа. Я не могла понять, верю ли ей, и меня это смущало.

– Его точно там нет?

– Точно, мисс Глори, я с ним не виделась.

– Ты пойдешь домой и будешь лечиться?

Карла кивнула, села за руль и, сдав назад, выехала на дорогу.


Две ночи подряд Карла не выходила на работу, и Чез решил узнать у Ларри, не звонила ли она ему или кому-то еще из бригады уборщиков.

– Ничего о ней не слышал, – ответил Ларри. – Небось застряла из-за снегопада, как и все сейчас.

За два дня выпало двадцать дюймов снега. Мистер Уилсон сомневался, стоит ли открывать магазин, ведь многие попросту не могли добраться до работы из-за непогоды. Вероятно, среди них и Карла.

Позднее Чез спустился в комнату охраны и позвонил ей. Никто не ответил. Еще через час он попробовал снова; она по-прежнему не брала трубку. Полчаса спустя он провисел на линии несколько минут, но так и не дождался ответа.

Из-за осадков магазин закрыли на три часа раньше обычного, и после работы Ларри подвез Чеза до дома. Улицы были пустынны, лишь одинокая снегоуборочная машина пыталась бороться со стихией. На фоне занесенных сугробами крыш и машин это занятие выглядело смехотворным.

– Ну, счастливого Рождества, – сказал Ларри.

– И тебе.

– Работаешь послезавтра?

Чез кивнул.

– Найди кого-нибудь, кто тебя подвезет. Я бы в такую погоду на улицу не высовывался.

Выйдя из машины, Чез взглянул на окна своей квартиры. Предстоял выбор: подняться к себе и пить до отключки, как поступают люди-манекены, о которых говорил отец, – или пойти к Карле и узнать, дома ли она. Он никогда не умел откликаться на собственный внутренний голос и сомневался, действительно ли его гложет совесть, или просто разум играет в свои игры. Чез поднялся по лестнице, вставил ключ в дверь и стоял на ветру в раздумьях, как же ему поступить. Он мог еще пару раз позвонить Карле и считать, что сделал все, что в его силах, или же пройти три квартала до ее дома. Наконец решение было принято. «Эх, была не была!»

Квартира Карлы находилась на первом этаже. Увидев в окне свет, Чез постучал в дверь. К нему никто не вышел, и, постучав еще раз, он принялся ждать. В окне рядом со входом были опущены жалюзи, и в поисках Карлы и Донована Чез заглянул в щелочку. В гостиной никого не было, только горела лампа и царил страшный кавардак. Он обошел дом, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь ограду заднего двора, однако вид загораживал снег, забившийся между плашками забора. Тогда Чез схватился за ручку калитки и стал раскачивать ее, пока засов не поддался.

Во двор выходило окно спальни. Заглянув в полумрак комнаты, Чез увидел Карлу, лежавшую на кровати. Он попытался постучать в окно, перегнувшись через окружавшие террасу перила, но длины руки не хватало. Тогда он подобрал пластиковую ракетку Донована и ударил ею по стеклу. Карла не пошевелилась. Он ударил еще раз, посильнее. Она по-прежнему была неподвижна. У Чеза бешено забилось сердце, и он принялся дубасить по стеклу ракеткой, кричать и звать Карлу по имени. При виде бездыханного тела его сердце буквально вырывалось наружу. Чез бросил в окно стоявший в саду металлический стульчик, но тот лишь отскочил от стекла. Тогда он схватил жаровню для барбекю и, истошно крича о помощи, ударил ею. Когда он сбросил куртку, стеснявшую движения, и стукнул еще раз, стекло начало поддаваться. Пары ударов оказалось достаточно для того, чтобы пролезть в дыру, пробитую жаровней, и попасть в комнату Карлы.

На прикроватном столике стояла бутылка водки и пузырек с таблетками.

– Что ты наделала? – ревел Чез, нащупывая пульс. – Что ты наделала?


Санитары погрузили Карлу в скорую. Чез залез в машину, и дверь за ним захлопнулась. Он сел, куда ему показали, и наблюдал за тем, как Карлу приводят в чувство. Чезу самому будто под дых ударили – его затошнило, и он согнулся пополам, обхватив колени руками.

– Она употребляет?

Голос показался ужасно громким.

– Алло, она употребляет?

– Нет, – встрепенулся Чез. – Я не знаю.

В больнице поднялась суматоха. Карлу отвезли в палату, но Чеза туда не пустили: одернув его за руку, медсестра попросила подождать снаружи.

Через пару минут, а может, и через час из дверей палаты выскользнула коротко остриженная шатенка с очками, болтавшимися на цепочке, и подошла к нему.

– Это вы ее нашли?

Чез кивнул.

– Вы родственник?

– Нет, мы работаем вместе.

– Она никогда вам не рассказывала, что кто-то ее избивает?

– Нет, ничего такого.

– У нее сломана рука, трещины на ребрах и синяки по всему телу, – сказала девушка и замолчала в ожидании ответа. – Не представляете, что могло произойти?

– Нет, я ничего не знаю о ее личной жизни.

Медсестра вернулась в палату. Вскоре появился врач, мужчина средних лет с высоким округлым лбом и жидкими волосами. Пытаясь скрыть тремор, Чез сложил руки на груди.

– Викодин и водка, – сказал врач. – С ней такое уже бывало?

– Я не знаю.

Оглядев его, врач кивнул.

– Может быть, она недавно падала или ее избили в какой-нибудь передряге?

– Я не знаю. Я уже сказал сестре, что только работаю с ней; она никогда ничего о себе не рассказывала. Просто она не вышла на работу ни вчера, ни сегодня, а я живу недалеко, так что…

– Вы все сделали правильно.

– Она в порядке? Я могу к ней зайти?

– Сейчас она без сознания. Для дальнейшего лечения ее переведут в реанимацию. Перед этим вас позовут.

Когда врач ушел, Чез опустился в оранжевое кресло и уперся руками в колени. Его тело начало растекаться по сиденью, а рука тряслась все сильнее. Звуки вокруг расплылись отдаленным гулом. По спине пробежала волна мелкой дрожи. Силясь побороть тошноту, Чез стал раскачиваться вперед и назад, затем, когда не помогло, двинулся к каким-то дверям в одном из торцов коридора, где по обе стороны располагались уборные, а также кладовая и комната отдыха для персонала.

Чез заглянул в комнату отдыха и, убедившись, что она пуста, вошел внутрь. Стук сердца громко отдавался в ушах, и он один за другим открывал шкафчики в надежде найти хоть что-нибудь, что ему поможет. Услышав шум за дверью, заперся в служебном туалете и включил вентилятор. Когда вошедший в комнату, открыл шкафчик и принялся что-то искать, Чез затрясся сильнее прежнего, на лбу и спине выступила испарина. На краю раковины он заметил жидкость для полоскания рта. Тогда, схватив флакон и открутив крышку, он припал к горлышку и высосал все без остатка. Бутылка грохнулась на пол, и Чез склонился над раковиной, содрогаясь от приступов тошноты; по волосам, заливая лицо, сочился пот.

Через мгновение ему полегчало. Посмотрев на себя в зеркало, Чез ужаснулся. Вокруг лежат люди в крови и с переломанными костями, а он обыскивает чужие шкафчики в поисках выпивки.

В ушах грохотом отозвался стук в дверь.

– С вами все в порядке?

При звуке чужого голоса его сердце заколотилось.

– Да, все нормально, – сказал Чез, нажимая кнопку смыва.

Он открыл кран и, плеснув водой в лицо, пробежал мокрыми пальцами по волосам. Вытерев лицо и руки туалетной бумагой, вышел из комнаты и увидел перед собой мужчину в белом халате.

– Извините, мне стало плохо, а в мужском туалете все кабинки были заняты.

– Ничего страшного. Ищешь кого-то?

Чез выбросил комок туалетной бумаги и направился к двери.

– Нет, я привез сюда подругу, и вся эта история меня просто…

– Бывает.

Чез почувствовал на себе взгляд доктора, хоть и стоял к нему спиной.

– Может, присядешь на минутку?

– Нет, что вы. Извините, что я вломился. Я вернусь в коридор.

Глядя на Чеза, доктор коснулся его руки.

– Присядь.

Он опустился в кресло с нежной цветочной обивкой, и врач, сев напротив, стал измерять ему пульс.

– Меня зовут Натан Эндрюс. Я работаю наверху, в педиатрии, но пульс могу измерить и взрослому.

Он приподнял веко Чеза, и тот крепко сжал рот, сдерживая дыхание.

Сложив руки на груди, Натан внимательно оглядел собеседника.

– Что с тобой стряслось, дружище?

– Говорят, ее кто-то избил, – ответил Чез, нервно вытирая вспотевшие ладони о штаны.

Качая головой, доктор откашлялся.

– Ты ее нашел?

Чез кивнул.

– Ей страшно повезло. Ты хороший друг.

Чез поднял взгляд: слова доктора его поразили. Он уже и не помнил, когда в последний раз оказывался для кого-то хорошим другом.

– Собираешься домой на Рождество?

– Не-а.

– А где у тебя дом? – продолжал Натан, откинувшись на спинку кресла.

– Да я и сам уже не знаю.

– Почему?

– Просто я сам по себе. Мои родители умерли.

– Моя мама умерла, когда я был маленький, но я скучаю по ней, каким бы взрослым ни становился. Я часто думаю, глядя на родителей друзей, что сейчас ей было бы столько же лет, сколько и им.

– Да, я так же иногда думаю, – кивнул Чез, усаживаясь поудобнее.

– А чем ты по жизни занимаешься?

– М-м… Да ничем особенным. Кем только не работал. Сейчас вот пошел в охрану.

– Прекрасно.

– В детстве я хотел стать врачом.

– Чего ж не стал? – спросил Натан, закидывая ногу на ногу.

– Слег с тяжелой формой скудоумия.

Рассмеявшись, доктор встал и направился к двери.

– Ты еще молод.

– Да нет, я не создан для этого, – покачал головой Чез.

– Я тоже так думал. Никогда не поздно начать, да и кто знает, что нас ждет за поворотом. – Похлопав Чеза по спине, доктор Эндрюс скрылся на лестнице.

Вернувшись в коридор, Чез снова погрузился в оранжевое кресло и сидел, подперев кулаками лоб, пока медсестра не позвала его в палату. Она задернула занавеску, за которой лежал пожилой мужчина под капельницей, и подвела к кровати Карлы. Услышав шаги, девушка приоткрыла глаза.

– Ты выглядишь ужасно.

– Вы тоже, – сказал Чез, подходя поближе. – Карла, вы не должны мне ничего объяснять, но все же… что произошло? Вы пытались?..

Слеза прокатилась по ее щеке и тихо капнула на постель.

– Нет, нет! – замотала она головой. – Я выпила таблетку, чтобы унять боль, мне не помогло, тогда я выпила еще несколько, но они все равно не подействовали, и я пила еще и еще…

– Надо было позвонить кому-нибудь.

Стиснув в руках одеяло, она покачала головой:

– Я не могла, я никому не могла позвонить.

Присев на край кровати, Чез внимательно посмотрел ей в лицо.

– Не всем все равно, Карла.

Она отвела взгляд и уставилась в потолок: она не верила словам Чеза. Да он и сам не поверил бы. Один раз убедишь себя, и все…

– Говорят, вас избили?

– Это Томас, – сказала она, и еще одна слезинка приземлилась на постель.

Карла вытерла лицо одеялом.

– Вы могли умереть.

Она кивнула, и слезы ручьями потекли по ее щекам.

– Донован мог остаться один.

– Ему было бы лучше одному.

– Неправда. Даже не думайте об этом. Никому не лучше одному.


Медсестра поспешно выпроводила Чеза из палаты, и он не успел спросить, остался ли Донован у мисс Глори. Холодный воздух обжигал горло, а куртка осталась у Карлы. Чез попытался перейти на бег, через пару кварталов сдался и еле перевел дыхание: бежать на холоде было слишком тяжело. «Я должен найти Донована. Должен его увидеть. Помоги мне. Помоги мне найти дом мисс Глори», – бормотал Чез. Он не молился уже много лет и теперь чувствовал себя крайне глупо.

По дороге домой Чеза заметил бармен, наливавший ему после закрытия, и подбросил его до универмага. Бегом пересекая площадь, он вышел на Бакстер-стрит, за которой находилась улица Мейпл.

«Какой же адрес называл Донован? – Цифра совершенно выпала из головы. – Заканчивалось вроде на 14. 214? 514?»

Руки замерзли, и Чез прижал их к животу, засунув поглубже в карманы. Пальцы ног тоже окоченели: сквозь кроссовки чувствовался холод асфальта. Он бежал и бежал, и вдалеке заметил свет фонаря, горевшего над крыльцом.

Почтовые ящики были покрыты толстыми шапками снега. Смахнув одну из них, Чез увидел номер – 860. С носа текло, и он, не глядя, вытер лицо рукавом. Пройдя еще несколько домов, Чез смахнул снег с другого ящика – 832. Бежать сил не хватало; тогда он опустил голову, защищаясь от снега, и принялся считать шаги. Морозный воздух драл горло, и Чез все глубже кутался в толстовку. «А если дверь не откроют? А если вызовут полицию?» – крутилось в голове. Он стряхнул снег с еще одного ящика, на котором значился номер 820. Значит, тот дом, с горящим фонарем, будет 814-м.

Шел третий час ночи, улица была пуста, свет в окнах не горел. Стоя перед дверью, Чез проклинал себя за глупость, но, вспомнив о Карле, лежащей в палате, понял, что просто обязан узнать, все ли в порядке с Донованом. Чтобы никого не разбудить, он не стал звонить в звонок, а постучал один раз, второй – и вскоре услышал шаги.

– Кто там?

– Мисс Глори, я на днях передавал вам мешки с шапками и перчатками от Уилсона, – сказал Чез, дрожа от холода.

Замок щелкнул, и в приоткрытой двери показалось лицо женщины, которую он считал мисс Глори.

– Что ты тут делаешь?

– Извините, что я… С Карлой приключилась одна история, и я просто хотел узнать, у вас ли Донован.

– Донован здесь, но…

– Что такое? Кто там? – раздался голос другой женщины.

В темноте прихожей Чез увидел, как она подошла и встала рядом с мисс Глори. Дверная цепочка звякнула, дверь широко отворилась – и незнакомая женщина издала пронзительный крик.

Глава 10

Чутье матери способно узнать возлюбленное чадо даже в опустившемся мужчине.

Джордж Элиот

Руки в карманах – именно так он стоял в детстве в ожидании школьного автобуса. Лицо осунулось и покрылось щетиной, но из-под капюшона толстовки на меня смотрели карие глаза его отца. Дрожа от волнения, я завела гостя в дом.

– Мэтью, мой Мэтью, – все бормотала я и, чтобы устоять на ногах, держала его за руки. – Это ты, это ты.

– Мама, – еле слышно произнес он и зарыдал на моем плече.

Не скрывая слез, я обняла его и все повторяла:

– Это ты, это ты, это ты.

Я коснулась его щек и заглянула в глаза.

– Ты дома, – сказала я дрожащим голосом, – ты дома.

Отведя его на диван, я отправила Мириам за одеялами. Как будто в замедленной съемке она бросилась в темноту комнаты, а через мгновение вернулась с одеялом и укрыла плечи Мэтью. Она не промолвила ни слова, в глазах у нее стояли слезы. Включив лампу, Мириам помогла снять кроссовки с носками и укутать ноги в одеяло, а после опустилась в кресло. А я сидела рядом с ним и, еще не до конца понимая, что происходит, касалась его щеки, словно желая убедиться, что все это по-настоящему.

– Каждый день я видела твое лицо, – говорила я, и слова застревали у меня в горле. – Каждый божий день я молилась и просила о твоем возвращении.

У меня перехватило дыхание, и голос превратился в невнятный писк.

– Мой сын, мой мальчик…

Я обняла его за шею, и мы разрыдались в объятиях друг друга. Невозможно описать, как сильно я скучала по сыну, по звуку его голоса. В голове крутились какие-то слова, но я не могла сложить из них фраз. Я только повторяла снова и снова: «Я люблю тебя». Спустя столько лет скитаний мой сын снова был дома.

* * *

Когда шок первых минут начал спадать, Мэтью затрясло, и я сжала его руки в своих, чтобы согреть. Мириам принесла горячий кофе; взяв чашку, он расплескал его и очень смутился. Пробежав пальцами по волосам, он закрыл лицо трясущимися руками.

– Мириам, над плитой стоит бутылка вина. Принесешь ее, отпразднуем?

– То, с которым ты готовишь? Ты хочешь…

– Над плитой, – прервала ее я, – будь так добра.

Вернувшись с бутылкой и наполнив бокал для Мэта, Мириам взглянула на вино, а затем на меня. На всех не хватало. Она капнула на донышко моего бокала.

Не поднимая головы, Мэтью сидел с пустым бокалом на коленях.

– Меня не было семь лет, что я могу тебе дать, мам, – всхлипнул он.

Я склонилась над ним и заключила в объятия. Коснувшись его щеки и посмотрев в лицо, я увидела те самые карие глаза, что не выходили из моей головы все семь лет.

– Ты пошел в отца. Ты очень похож на него.

– Я совсем не похож на него, – покачал он головой, – и я уже не тот, каким ты меня помнишь.

Впервые ему стало по-настоящему горько за своего отца, и горячие слезы полились по рукам, омывая душу за годы бегства и бесчестия.

– Прости меня, мама, – произнес он надломленным голосом. – Я ранил вас с папой. Надеялся, что в другом месте мне будет лучше, но мне всегда было только хуже.

Мириам не раз порывалась уйти, но я ее останавливала. Секретов у меня нет.


Узнав про Карлу, я сразу же позвонила Далтону и Хедди. Далтон спал, и мне даже пришлось заорать в трубку, чтобы донести до него информацию. Я не стала рассказывать им все, только сообщила, что молодой человек, который нашел Карлу, пришел ко мне домой, и они тотчас поехали к ней в больницу.

Как выяснилось, последние два года Мэтью жил всего в часе езды к северу отсюда.

– Ты был так близко, – повторяла я снова и снова, – так близко.

И, когда он рассказал, что переехал сюда три недели назад ради работы в универмаге Уилсона, я просто схватилась за голову.

– Если честно, я подумал, что это вы мисс Глори, когда вы приходили тогда в магазин, – сказал Мэтью, обращаясь к Мириам.

– Ну, ты даешь! – расхохоталась она, запрокинув голову. – Единственная мисс Глори здесь – это твоя мать.

Он смущенно взглянул на меня. Нам столько всего предстояло обсудить.

– Тебя звали Чез, так ведь? – спросила Мириам.

– Чез, – посмотрел он на меня. – Все звали меня Чез.

– Второе имя твоего отца?

Он кивнул.

– Чез Макконнел.

Моя девичья фамилия. Даже в годы скитаний Мэтью умудрился сохранить при себе частичку семьи. Он не смог забыть все.

Почти перед рассветом я показала Мэтью комнату Эрин. Глядя на него, можно было подумать, что он проспит неделю. Да я и сама, казалось, проспала бы не меньше.

– Обычно здесь спит наша соседка, – сказала я, закидывая в шкаф разбросанные вещи, – но она только что родила ребенка и сейчас с мамой.

Опустив шторы, я поцеловала сына в щеку.

– Наконец-то наступило Рождество, – прошептала я, взяв его за руку.

Впервые он стоял передо мной при свете, я увидела плечи, руки, грудь. Уже не тот худощавый мальчик, каким я его помнила. Лицо утратило детскую округлость, заострились скулы, появилась щетина. Это было лицо мужчины. На меня смотрели глаза его отца, но в них не было света, и это разрывало мне сердце.

– Столько раз, – сказал он, в нерешительности потирая подбородок и оглядываясь по сторонам, – я хотел вернуться домой… И не мог.

Мэтью опустил глаза и пошаркал ногами.

– Я столько всего наделал…

Его глаза заблестели.

– Я просто не мог вернуться, не мог так поступить с тобой.

– Ты всегда мог вернуться, – сказала я, взяв его за руки, – что бы ты ни сделал.

– Нет, – покачал он головой. – Не мог.

Стыд – тот еще задира. Вьется за тобой хвостом, тычет в плечо время от времени, а потом – бац! – и ударит в нос. За семь лет Мэтью вытерпел немало таких ударов.

– Ты всегда будешь моим сыном, – коснулась я его щеки, – ничто не сможет этого изменить.

Мы присели на краешек кровати.

– Когда ты пропал, а твой отец умер, мне было так больно и одиноко, что порой я не могла дотерпеть до конца дня, готова была рвать и метать. А потом я решила: «Мне нужен новый день немедленно». И мне полегчало. Нам хватит благодати, чтобы справиться с чем угодно, – сказала я, сжимая его руку, – с чем угодно.

Я поцеловала Мэтью в лоб, повернув к себе его голову, и прошептала на ухо:

– Ты дома. Ты дома.

Он кивнул; оставалось лишь молиться о том, чтобы он действительно в это поверил.

– Тебе нужно поспать, – сказала я и закрыла за собой дверь в комнату.

На кухне меня встретила Мириам.

– Я стала свидетелем чуда! – воскликнула она, протягивая чашку кофе.

Сев за стол, я почувствовала, как все мышцы, все косточки в моем теле размякли.

– Разве это было не чудо, Глория?

– Не знаю, – дрожащим голосом пробормотала я. – Если это чудо, почему мне так страшно?

Мириам опустилась передо мной на колени и тихо произнесла:

– Потому что чудеса заставляют наши колени подгибаться, а ладони потеть. От них голова идет кругом, а сердце выпрыгивает из груди. Если бы в одно мгновение мы не визжали от радости, а в следующее не умирали от тошноты, чудо было бы не чудом, а обычным днем. – Секунду помолчав, она с улыбкой продолжила: – А сегодня уж точно был не обычный день.


На следующее утро я позвонила Стефани. Вместе с семьей она была в отъезде, в гостях у брата мужа, и с телефона ее деверя мы связались с двумя другими моими сыновьями. Охрипнув после разговора с ними, я упала без сил.

Хедди, когда я позвонила ей, завизжала и, забыв про трубку, побежала рассказывать все Далтону. Из трубки доносились крики, с которыми она неслась по дому, а затем последовали едва различимые звуки разговора – Хедди в деталях пересказывала Далтону события минувшей ночи.

– Алло! – крикнула я в телефон.

Разговоры на том конце провода не прекращались, и чем дальше Хедди рассказывала, тем громче становился ее голос.

– Алло! – заорала я.

Прижав телефон к уху и вслушиваясь в невнятный шум, я рассмеялась. Наконец что-то зашуршало, и Хедди взяла трубку.

– Глория? – запыхавшись, выпалила она.

Она услышала мой смех, и я живо представила, как она хлопает себя по лбу.

Мы поговорили о Карле и согласились, что замена замков в доме проблемы не решит. Если Томас захочет туда попасть, он найдет способ обойти и эту преграду. Тогда Хедди предложила приютить Карлу и Донована у них, пока те не найдут новую квартиру. А пока Карла лежит в больнице, о мальчике позаботятся они.

И через полчаса приехали. Донован как раз закончил с завтраком. Он хотел как можно скорее попасть домой и проверить рождественский куст. «За три дня без воды, – волновался Донован, – куст, должно быть, совсем засох. А под мертвый куст Санта подарки не положит».

Я собрала его в дорогу и поцеловала напоследок.

– Спасибо тебе, Донован.

– За что? – спросил он, вытирая поцелуй ладонью.

Чтобы слышать, как спустится Мэтью, спать я легла на диван в гостиной. В голове кружились сцены минувшей ночи, а на лице появилась улыбка. Мириам права. Это было чудо, и все мы сыграли в нем свою роль.

* * *

Проснулась я крайне помятой и даже пожалела, что легла спать. Одернув занавески на кухне, я увидела, что Мириам уже отправилась инспектировать ремонтные работы в своем доме. Я не слышала, как она прошла мимо меня, и испугалась, что Мэтью тоже ушел. Впрочем, под дверью стояли его кроссовки, так что я успокоилась и поползла наверх в душ. Надев темно-синие трикотажные штаны, белую водолазку и синий пиджачок в тон, я расчесала волосы и заколола непослушные пряди. Немного подкрасившись, взглянула на себя в зеркало. «Сегодня старому сараю потребуется больше краски». Я напудрила щеки и потянулась за своей любимой «Утренней розой», когда в дверь позвонили. Я успела накрасить только нижнюю губу и, отгоняя кота, путавшегося под ногами, помчалась вниз.

На пороге стояла Эрин с ребенком на руках, а чуть позади нее мама Лоис с пакетом подгузников. Забрав Гэба, я провела их внутрь и выпалила:

– Короче говоря, прямо сейчас в твоей комнате спит Мэтью!

Эрин рухнула в кресло, а Лоис, не находя слов, изумленно замерла.

– Он здесь? – спросила Эрин. – Серьезно, он тут, дома?

– Он дома. – Я посмотрела на Гэба и поцеловала его. – Малыши появляются на свет, а дети возвращаются домой. Настоящее Рождество!

– Я хотела собрать кое-какие вещи, но, пожалуй, зайду в другой раз.

– Ну что ты, оставайся. Познакомишься с моим сыном.

– Не будем вам мешать, – сказала Лоис. – Мы зайдем позже.

– Ты вернешься в «Лейтон и партнеры»?

– Вернусь уже во вторник, – кивнула Эрин, закинув подгузники на плечо. – Джоди сказала, что скоро им понадобится человек на полную ставку. Не хочу упускать такую возможность. – И, коснувшись носика малыша Гэба, добавила: – Начинается новая глава нашей жизни.

Кажется, мы все кое-что узнали о новых началах и возвращении к истокам.

За годы работы со своими подопечными я поняла: люди готовы к переменам только тогда, когда они больше не в силах жить по-старому. Назовите это как угодно – озарение, пробуждение, порыв души, – но что-то заставляет тебя встать на ноги, порой даже впервые в жизни, и ты понимаешь, что пришло время меняться.

Именно так случилось с Мэтью: он позвонил в сообщество Анонимных алкоголиков не потому, что его заставила я, а потому что он осознал, что жить так больше не может. В то утро, когда он открыл «Желтые страницы» в поисках номера сообщества, в голове у него загудело, а во рту пересохло. Однако порой, чтобы прийти к новой жизни, ты просто обязан начать немедленно.


В понедельник Мэтью проснулся в своей квартире. Выпив полкоробки апельсинового сока, чтобы унять сухость во рту, он простоял минут десять под душем и принял пару таблеток ксанакса. На собрание анонимных алкоголиков в церкви он пошел один – ему казалось, что так будет правильнее. С лестницы, ведущей в церковный подвал, сильно несло табаком. На ней выстроились участники встречи, жадно вдыхая последнюю затяжку. Прорвав дымовую завесу, Мэт спустился по лестнице; железная дверь за ним захлопнулась. Темным коридором он прошел в зал, и, обнаружив при входе столик с кофе, налил себе чашечку.

– Новенький?

Обернувшись, Мэт увидел незнакомого мужчину в водолазке и штанах цвета хаки.

– Ага.

– Добро пожаловать, – сказал незнакомец, размешивая сливки.

– Представляю, что люди наверху думают по поводу всего этого, – протянул Мэт, разглядывая прокуренные занавески и пятна кофе на ковре.

– Не так уж и плохо думают, – пожал плечами мужчина, – раз пускают нас каждую неделю.

Собрание начиналось, и мужчина в водолазке кивнул, приглашая Мэта садиться, – металлические стулья стояли в зале двумя полукругами. Стараясь вести себя незаметно, Мэтью сел за колонной во втором ряду, рядом с громоздкой трубой системы обогрева, и погрузился в изучение своих ногтей.

В зале собралось не меньше пятидесяти человек. Среди них были механики и управляющие банком, косметологи и корпоративные тренеры. Люди в костюмах и фланелевых рубашках, в служебных халатах и простых джинсах, люди, одетые в шелк и камуфляж. Подростки и семидесятисемилетние старики. Они были совершенно разные, и объединяло их только одно – желание начать жить заново.

Собрание начал хмурый мужчина в джинсовом костюме.

– Меня зовут Лукас, и я алкоголик.

Все поприветствовали Лукаса. Мэт поежился: ему стало ужасно стыдно здесь находиться. Рядом с ним сел пожилой мужчина, опоздавший к началу, но Мэт не посмотрел в его сторону.

Зачитав цели сообщества из Большой книги анонимных алкоголиков, Лукас начал обсуждение, и в следующее мгновение зал зашумел.

Слово взял человек по имени Коли:

– Теперь я осознаю, как легко впадаю в зависимость от всего, что бы ни попробовал, и это меня пугает.

Зал понимающе загудел, и Мэт вытянул шею, пытаясь получше расслышать слова Коли сквозь шум системы обогрева.

– Очень долго я считал, что в жизни надо попробовать все, делать, что хочешь и когда хочешь. Но чем больше я тянулся к этому высшему миру, тем глубже опускался и еле сводил концы с концами. Сейчас я понимаю, что жизнь хороша именно здесь, между этими крайностями.

Он улыбнулся и махнул рукой в знак того, что закончил.

Полчаса кряду слово переходило от одного человека к другому. Наконец очередь дошла до соседа Мэтью. Кашлянув, пожилой мужчина представился собранию.

– Привет, Фрэнк, – поприветствовали его.

– В этом месяце будет двадцать лет, как я не пью.

Его речь прервали бурные аплодисменты.

– Когда я впервые пришел на собрание, – продолжал он, – один человек сказал: «Наши тайны есть наши страдания». Моя зависимость была тайной, и я считал, что, как мужчина, я должен справиться с ней самостоятельно. А справиться не получалось. Боль – отличный мотиватор. Не стоит прятаться в изгнании. Мы нужны друг другу. Поэтому я и пришел.

Затем начали раздавать «жетоны трезвости». Тим получил жетон за то, что не пил тридцать дней, а Фрэнк – за двадцать лет.

Когда собрание закончилось, Мэтью тотчас выбежал на улицу, боясь, что кто-нибудь с ним заговорит. Опять шел снег. Накинув капюшон толстовки, юноша застегнул до самой шеи молнию на куртке. В голове крутились слова участников собрания: «Моя жизнь превратилась в хаос», – говорил Тим. «Я возненавидела себя за то, чем стала», – стенала женщина средних лет. Ветер гнал по тротуару снежную поземку, и Мэтью ускорил шаг.

Услышав гул грузовика, он обернулся, и машина перед ним притормозила. За рулем сидел Фрэнк.

– Подвезти?

– Я иду в Лексингтон-апартментс.

– Мне как раз по пути, – сказал Фрэнк.

Мэт заскочил внутрь и захлопнул дверцу.

– В первый раз здесь?

Мэтью кивнул.

– Что ж, «Двенадцать шагов» работают, если им следовать.

– А если не справишься с ними?

– Тогда они не работают.

– Это ведь непросто, да?

– Взрослым вообще быть тяжело. Почему-то об этом никто не предупреждает, а зря. Стоило бы устроить что-то вроде выпускного вечера перед взрослой жизнью.

– Что, если я и сам не знаю, есть ли у меня с этим проблемы? – спросил Мэт.

– Тебя кто-то надоумил прийти на собрание? Кто-то тебя заставлял? Суд принудил?

Глядя на Фрэнка, Мэт покачал головой.

– Или ты сам пришел?

Мэтью кивнул. Они проехали мимо Фреда Клаусона, посыпавшего солью тротуар перед универмагом Уилсона.

– Значит, проблема есть, будь уверен.

Фрэнк вызывал у Мэта симпатию. Он говорил резко, зато был добрым.

– Собрание мне в целом понравилось.

– Туда приходят самые честные люди, каких ты только сможешь повстречать в жизни, – сказал Фрэнк и вопросительно взглянул на Мэта. – А ты-то почему пришел?

– Я покинул дом в семнадцать, как раз перед смертью отца. Выпивка помогала…

– Заглушить стыд?

Мэтью кивнул.

– Месяцами у меня в голове была полная неразбериха. Иногда я пытался что-то исправить, но становилось только хуже. Я не мог изменить свою жизнь. Потом нашел свою маму и подумал… – Он отвернулся, скрывая слезы.

– Вот как?

Мэт кивнул. Заехав на парковку, Фрэнк остановил машину.

– Ты хочешь вернуться домой?

– Конечно, но я никогда не довожу ничего до конца.

– Тогда ты пришел по адресу, – рассмеялся Фрэнк. – Соль тут вот в чем, – продолжал он, опустив руки на руль, – не возвращайся домой с мыслью, что больше не выпьешь ни глотка. Сразу не получится. Главное – не дать стыду пригвоздить тебя к полу.

Мэт кивнул.

– Что ты принимаешь с утра, чтобы прийти в себя?

– Ксанакс.

– С ним тоже не пытайся расстаться немедленно. Хочешь, буду твоим спонсором?

– Я не знаю, что это значит.

– Я не буду тебе звонить, – сказал Фрэнк, записывая свой номер телефона, – а ты звони мне в любое время дня и ночи. Звони мне, если захочешь выпить. Звони, если хотелось выпить, но ты сдержался. Звони, если все-таки выпил и теперь себя грызешь. Звони мне, когда тебе будет хорошо и когда будет грустно, когда будешь взволнован или взбешен. Вот что такое спонсор. Увидимся завтра?

– Ладно, – ответил Мэт, вылезая из машины.

– И звони, если надо будет подвезти!

Машина остановилась у дома напротив, и Фрэнк вышел поправлять гирлянды, наползшие на молоденькую сосенку.

Глава 11

Покуда в тебе есть желание идти, и запинки радуют Бога.

Клайв Стейплз Льюис

Во вторник днем Мэт шел на работу, срезая путь через площадь, и снова увидел хорошенькую девушку, проезжавшую мимо на машине. Заметив, что она завернула в проулок, ведущий к адвокатскому бюро, он бросился следом. Пролетев мимо беседки с пихтами, остановился пропустить машины и, перебегая улицу перед универмагом Уилсона, едва не угодил под колеса. Девушка торопливо шагала в сторону бюро и не заметила, как Мэт оказался перед дверью ее офиса.

– Здравствуйте, я Роберт. Могу вам чем-то помочь? – окликнули его, и Мэт вздрогнул от неожиданности.

Он замотал головой и, придержав для Роберта дверь, отошел в сторону. Резко обернувшись, чтобы посмотреть, идет ли девушка, он выбил из ее рук стопку бумаг.

– Извините! – воскликнул Мэт. – Придержал дверь для мужчины и не заметил, что вы…

Мэт помог ей собрать разлетевшиеся бумажки, и в ответ она очаровательно улыбнулась. Однако в глубине души он понимал, что ничего из этого не выйдет: где он, а где она.


Когда Мэт вошел в комнату, Джуди говорила по телефону.

– Мистер Уилсон у себя? – прошептал он, и Джуди махнула рукой, приглашая его зайти.

Маршал сидел за столом и что-то писал в блокноте.

– Привет, Чез, – сказал он и, сняв очки, откинулся на спинку кресла. – Что у тебя?

Застыв в проходе, юноша нервно теребил в руках перчатки.

– Меня зовут не Чез Макконнел.

Мистер Уилсон присел на краешек стола.

– Не очень тебя понимаю.

– Я купил чужой страховой номер несколько лет назад, так как не мог пользоваться своим.

Маршал в недоумении почесал бровь.

– До сих пор у меня не снимали отпечатки пальцев. Я испугался, что у настоящего владельца моего номера могут быть судимости. Не говоря уже про то, что отпечатки не совпали бы. А если бы это обнаружилось, я потерял бы работу. Так что, как только пришли результаты проверки, я выбросил конверт в мусорку.

Маршал задумчиво кивнул.

– Почему ты не использовал свой собственный номер?

– Я сбежал из дома семь лет назад. Не хотел, чтобы меня нашли. Правда, в воскресенье ночью я сам нашел свою семью. Моя мама – Глория Бейли.

Глаза Маршала Уилсона округлились.

– Ладно, Чез. Или?..

– Мэтью. Родители всегда называли меня Мэт.

– Хорошо, Мэт. Подойди к Джуди для повторного снятия отпечатков. – Надев очки, владелец универмага вернулся за стол. – Мы рады, что ты с нами, – ухмыльнулся он и больше этой темы никогда не касался.


Пораньше придя на работу, Карла сразу же спустилась в комнату охраны и долго стояла в дверях, уставившись на Мэта.

– Что происходит?

Под ее взглядом тот неловко заерзал в кресле. Карла присела на край стола.

– Пытаюсь разглядеть в тебе мисс Глори, – ответила она, сложив руки на груди.

– Вряд ли получится.

Мэт отъехал от стола и облокотился на колено.

– Она внутри тебя. Мне Донован сказал.

Взяв со стола недоеденный шоколадный батончик, Карла откусила кусочек.

– Как там малыш?

– Разносит дом Далтона и Хедди и страшно этим доволен. Но я уже нашла новую квартиру, на выходных мы переедем. – Она помолчала. – Я ни разу не сказала тебе «спасибо».

– Да не за что.

– Если бы ты не пришел…

– Не думайте об этом.

– Я все пытаюсь осознать, что произошло, – сказала Карла, теребя в руках фантик от батончика. – Донован, твоя мама, эта работа… Никак в голове не укладывается.

– Может, и не надо пытаться. Может, в этом и есть вся соль, – ответил Мэт, собирая со стола разбросанные ручки и карандаши и складывая их в стаканчик.

– Ты говоришь прямо как твоя мама. – Карла взяла со стола блокнот, пролистнула страницы. – Знаешь, когда я увидела тебя впервые, ты мне не понравился.

– Почему это?

– Решила, что ты…

– Да знаю, – вскинув руку, прервал ее Мэт. – Донован мне сказал.

Заливаясь смехом, Карла стала обмахиваться блокнотом, как веером.

– Твоя мама заставила меня задуматься. Она говорила, что нужно есть овощи и следить, чтобы их ел Донован. Учила вести бюджет и делать покупки. Просила не выражаться при сыне и предупреждала меня о мужчинах. Последнее я пропускала мимо ушей.

Улыбнувшись, Мэт откинулся на спинку кресла и закинул ноги на стол.

– Она заставила поверить, что я еще не совсем пропащая, понимаешь?

Он кивнул.

– Хотел бы я стать похожим на нее, когда вырасту.

– Ну, удачи. – Карла спрыгнула со стола и направилась к двери.

– Минуточку! – остановил ее Мэт, опустив ноги на пол. – Вы не сказали, нравлюсь ли я вам сейчас.

– Спроси у Донована, – ответила она, и дверь за ней захлопнулась.

* * *

Я стояла перед елкой в гостиной и в растерянности смотрела на крыльцо.

– Что с тобой, Глория?

Подскочив от неожиданности, я обернулась и увидела в дверях коридора Мириам.

– Думаю, нужно ли теперь выключить фонарь на крыльце.

Мириам прошла через темную комнату и села на диван.

– Оставь, пусть горит.

– Серьезно? – оглянулась я в полумраке.

– Разве другие не должны его увидеть? Потерянные люди, идущие на свет?

Я села в кресло, хлопнув руками по коленям.

– Наверное, это самая глубокая мысль, которую тебе приходилось произносить!

– Глупости. Проницательности мне не занимать. Мудрость у меня в крови.

Мириам наклонилась ко мне, и ее лицо озарил свет гирлянд.

– Ты не думала, Глория, есть ли причина… для всей этой боли в жизни?

Я откинулась на спинку кресла, запрокинув голову назад. На руки запрыгнул Усатик.

– Нам этого не узнать, – сказала я, почесывая кота за ушком, – но я уверена, что все происходит не случайно.

– Даже если сам ее себе и причиняешь? – спросила она, забираясь с ногами на диван.

Усатик вытянул вперед лапку.

– Если все это бессмысленно, то никакой надежды для нас нет.

Мириам встала с дивана, а вслед за ней каскадом розовых складок соскользнули ее ночная сорочка и халат.

– Спокойной ночи, Глория. Спокойной ночи, кот.

Она вышла в коридор, и я услышала, как закрылась дверь ее спальни. До конца своих дней я могла бы задаваться вопросом, почему Мэтью ушел из дома, почему он так долго не возвращался, и зачем он делал то, что причиняло ему боль. Я могла бы размышлять и о том, что было бы, если бы он не переехал в наш город и не оказался на пороге моего дома. Вернулся бы он хоть когда-нибудь? Я могла бы без конца гадать, а что, если то, а что, если се. Но я предпочла, чтобы Бог соткал из горестей семи минувших лет нечто прекрасное. Когда Усатик спрыгнул на пол, я выключила гирлянду на елке, комнату залил мягкий свет фонаря на крыльце, а я поднялась наверх, в свою спальню.


На следующее утро Мэт сел на автобус до города и, пройдя четыре квартала, вышел к зданию приюта. Женщина за полукруглой стойкой провела его через спортивный зал к широкими двустворчатым дверям. За ними располагался в коридор с комнатами по обе стороны. Стены были выкрашены в бледно-зеленый цвет, начищенные до блеска полы пахли аммиаком. Просторное помещение со стенами из крашенного в красный бетона ширмы разделяли на отдельные палаты. Они прошли мимо старика, спавшего в своей койке, и остановились у следующего отсека.

– Тук-тук, – сказала женщина, заглядывая за ширму, – к вам гости, – добавила она и вышла из комнаты.

Подойдя поближе, Мэт увидел лежащего на кровати Майка.

– Привет!

Майк улыбнулся. Если не считать ноги в гипсе и синяков, выглядел он неплохо.

– Привет, Чез.

– Дженет, та, что не любит людей… ты должен ее знать, она иногда сидит на площади…

Майк кивнул.

– Она слышала, что тебя привезли сюда.

Мэт пододвинул к кровати обитое винилом желтое кресло и сел. Рассказав всю свою историю, он опустил глаза.

– Я нисколько не настаиваю и ни на что не намекаю… – добавил он, нервно теребя край куртки. – Просто подумал, как ты насчет небольшого путешествия?

После работы Эрин зашла ко мне за вещами. На работе они с мамой договорились так, чтобы по очереди следить за Гэбом.

– Вот, поднакоплю денег и смогу вновь переехать в город, чтобы жить поближе к работе.

– Звони, когда будешь готова, помогу подыскать квартиру, – сказала я, пока мы паковали ее вещи в коробки и чемоданы. – Мне тут Роберт Лейтон рассказал, что тебе приглянулся кто-то в городе.

Эрин открыла рот от удивления.

– Что? Нет! – воскликнула она, бросая джинсы в чемодан. – Он стоял неподалеку, когда этот парень просто…

– Сбил тебя с ног, – закончила за нее Мириам.

– Да нет! Он налетел на меня и…

– Защебетали птички, в небо взметнулись ракеты, и земля вздрогнула? – глядя на Мириам, рассмеялась я.

– Вряд ли он обрадуется девушке с ребенком, – сказала она, сваливая в чемодан целый ящик белья и носков. – Вот уж поверьте.

– Всю жизнь я изучала людей, наблюдала за ними и выступала перед ними. – Мириам напустила на себя важный вид. – Я нюхом чую, когда кто-то злится или скучает.

– Что говорит твое чутье сейчас? – спросила я, подмигнув.

– Глория, я с легкостью определяю, когда кто-то встревожен или озабочен. И конечно же, я сразу вижу, что кое-кто влюблен.

– Я?! – вскрикнула Эрин. – Неправда!

Мы с Мириам расхохотались.

– Ты только нам скажи, – поинтересовалась я, – он симпатичный?

Эрин застегнула чемодан и, стащив его с кровати, понесла к машине.

– Да, – бросила она на ходу.

– Я так и знала, – догоняя ее, заявила Мириам. – А как зовут этого симпатичного молодого человека?

Услышав наши шаги, с лестницы вскочил Усатик.

– Я понятия не имею, как его зовут. И сомневаюсь, что он захочет знать, как зовут меня, когда поймет, что я не одна.

– Какая мнительная, – посмеялась я, погрузив коробку в багажник.

– Ну просто скептик! – подхватила Мириам. – Но я-то в людях разбираюсь, и, вне всякого сомнения, кое-кто влю-ю-юбле-е-ен, – нараспев произнесла она.

Захлопнув багажник, Эрин обернулась и обняла нас на прощание. Я совершенно уверена, что увидела слезинку в глазах Мириам.

– Спасибо, Глория! Мириам! Вам обеим спасибо за все!

– Приходи в любое время. И друга своего зови! Я оставлю для вас свет на крыльце!

Эрин рассмеялась и помахала нам из машины. Проводив ее взглядом, я вздохнула.

– Терпеть не могу прощания, завершения и прочие заключения.

– Хотя пора бы уже к ним привыкнуть.

– Знаю, – сказала я, поднимаясь на крыльцо. – Но штука все равно неприятная.

Заходя в дом, Мириам подхватила коробку с тарелками, кастрюлями и всякой утварью, а я взяла громадный мешок с одеждой.

– Нам точно нужен какой-то склад для всего этого добра, – сказала она, занося коробку в гараж.

Я даже выронила свой мешок.

– Нам??

– Вам! Далтону, Хедди, тебе! – оправдывалась Мириам, расставляя посуду на полках. – А ты о ком подумала?

Нависнув над мешком с одеждой, я рассмеялась.


Хотя братья и сестры Мэта собирались встречать Рождество со своими семьями, они изменили планы и приехали к нам. Мы с Мириам трудились, не покладая рук. Сколько всего предстояло закупить, приготовить, испечь – все-таки вместе с Далтоном, Хедди, Карлой и Донованом нас собиралось человек двадцать.

Мэтью чувствовал себя неловко в компании сестры и братьев, ведь они и правда были едва знакомы; со временем они подружатся. Когда пришло время дарить подарки, мои внуки принялись раскидывать оберточную бумагу по гостиной, не давая Мириам расслабиться. «Кидай сюда, – говорила она, увидев, что кто-то разворачивает подарок. – Нет, нет, не на пол. Мы же не крысы!» Один малыш принес лошадку по имени Пинки, и Усатик весь день испуганно метался из одного укрытия в другое. Мириам сказала, что в жизни такого не видела, ей было очень жаль кота. «Пинки уже ушел»! – кричала она, бегая по дому и размахивая лошадкой.

Донован был страшно удивлен, что Санта принес подарки не только под куст, но и оставил кое-что для него у меня дома. «Как он узнал?» – воскликнул мальчик, открывая коробочку с фигурками динозавров. Карле достались накладные ногти. Увидев, как она открывает свой подарок, Донован заорал: «Я говорил Санте, что ты хотела именно такие!» Плечи Карлы дрожали от веселого смеха, и я почувствовала надежду, что на этот раз у нее все будет хорошо.

Эндрю вручил Мэту небольшую коробочку в блестящей зеленой упаковке, перевязанную бархатной ленточкой. Сдернув обертку и открыв крышку, Мэт увидел красную тетрадку. «Полагаю, ты захочешь вернуть ее себе, – сказала я и, глядя, как он начал листать страницы, прошептала: – Принимай понемногу».

Когда мы закончили с подарками, в дверь позвонили, и я с трудом пробралась через всю толпу к выходу.

– Как я рада, что вы пришли! – воскликнула я, забирая Гэба из рук Эрин.

– Мама сегодня работает, а одним нам ужасно одиноко.

Прижав Гэбриела к щеке, я понесла его на кухню.

– Пойдем познакомимся с Мэтом.

Мэтью был занят разрезанием кофейного пирога.

– Кто это? – облизывая пальцы, спросил он, когда увидел нас с Гэбом.

– Это малыш Гэб. Мы с Мириам буквально сами принимали роды. А это… – Я обернулась. – Куда она делась?

Закрыв младенцу уши, я закричала:

– Эрин!

Мэтью засиял, когда они с Мириам зашли на кухню, а Эрин залилась краской. Я же была так увлечена Гэбом, что ничего не заметила.

– Мэтью, мой сын, – сказала я и, притянув его к себе, чмокнула в щеку. – Эрин, та девушка, про которую мы тебе говорили.

– Привет, – улыбнулся Мэт и протянул ей кусочек пирога. – Не бойся, я не выбью его из рук.

Эрин рассмеялась и взяла у него пирог с кофе. Застыв в дверях, я в недоумении смотрела, как они вместе уходят в гостиную. Рядом стояла Мириам, поглаживая Гэба по головке.

– Похоже, здесь что-то происходит… – растерялась я.

– Да. Я-то с самого начала знала, что это он – симпатичный молодой человек, с которым она встретилась в городе!

– Ты думаешь? – обернулась я к соседке.

Склонившись над Гэбом, Мириам поцеловала его.

– Ну, не знаю, но какая вышла бы чудесная история для их внуков!

После ужина, когда тарелки были вымыты и расставлены по местам, а дети играли с новыми игрушками, я увидела в еловых ветках конверт. Перешагнув через всевозможные коробки, книжки и кубики, я пробралась к елке и прошептала:

– С Рождеством, Уолт.

Заметив взгляд Мэта, я улыбнулась и сняла конверт с веток. Навсегда.

Эпилог

Пока мы любим, мы служим;

Пока нас любят другие,

Я сказал бы, что мы незаменимы;

И никто не бесполезен, пока у него есть друг.

Роберт Льюис Стивенсон

Посмотрев, как Джек чинит машину, я налила ему кофе в термокружку: наверняка он ужасно замерз. Затем, чтобы расплавилась глазурь, я поставила разогреваться сладкую плюшку или, как ее называет Мириам, сердечный приступ в форме булочки. Джек никогда не брал денег за починку машин, которые время от времени появлялись у меня перед домом, зато с удовольствием угощался чашечкой кофе и булочкой.


Мэт надевал джинсы и поношенную фланелевую рубашку, когда услышал у двери знакомые звуки. Опять разносчик по ошибке принес ему соседскую газету. Накинув куртку, молодой человек прошел через дворик в соседний дом. Открыл Фрэнк Келси – в шортах; утренний ветерок трепал его седые волосы, зачесанные на лысеющем затылке. Из кухни, как всегда в их доме, потянуло запахом сосисок.

– Я видел в окно, как тебе ее бросили, – сказал Фрэнк, забирая газету. – Парнишка явно знает, что делает.

Спустя полгода, когда срок аренды его квартиры закончился, Мэт переехал в дуплекс через дорогу, рядом с домом Фрэнка и Луанны Келси. Через пару месяцев после встречи с Мэтом Фрэнк и Луанна сняли рождественские гирлянды, которые больше года провисели на их доме. Вместе с Мэтью, который пришел помочь им в тот день, они работали в полной тишине. Келси до сих пор надеялись, что однажды их сын вернется, и убивались, пребывая в неизвестности. Я-то знаю.

В полосатом красно-зеленом халате из спальни выпорхнула миссис Келси, прикрывая шею воротником. Ее волосы, крашенные под золотистый каштан, были заколоты в пучок, словно булочка с корицей.

– Доброе утро, пупсик, – прохрипела она, заводя Мэта внутрь.

Голос у нее был такой, словно она выкуривала по три пачки на дню, хотя на самом деле ни разу в жизни сигареты в руках не держала. Мэт терпеть не мог, когда его называли пупсиком, – но Луанне Келси это дозволялось.

– Отлично выглядишь сегодня, – добавила она.

Достав из кармана очки и нацепив их на кончик носа, женщина поправила воротник его рубашки. Воздух наполнился ароматом «Жан Нате».

– Замечательный выдался день! – воскликнула она, приподняв подбородок Мэта. – Будешь завтракать?

– Сегодня не могу, – ответил он и перевел взгляд на Фрэнка, стоявшего в одних шортах. – Вы так пойдете?


Зазвонил телефон, и, поедая вторую за утро булочку, я взяла трубку.

– Готова? Надела рабочую одежду? – спросил Мэт.

– Всегда готова, – сказала я, откусив еще кусочек. – Как прошло собрание?

– Отлично. Вот только довез Фрэнка.

Должно быть, сам Бог свел Фрэнка Келси с Мэтом на первом собрании анонимных алкоголиков. Мэтью мог обсудить с ним все, о чем не решался говорить со мной. Фрэнк понимал, каково это – быть сломленным, так что стал для него хорошим другом.

Год был непростым для Мэта. Не раз он оступался – и все же продолжал борьбу. Как-то он интересно выразился: «Я чувствую себя так, будто восстал из мертвых, но каждый день понемногу возвращаюсь к жизни». Я им очень сильно горжусь.

– Боялся, что уже не застану тебя дома.

Я выглянула в окно: Джек еще не закончил.

– Я не могу никуда пойти, пока Джек не починит мою машину. Только если ты меня подвезешь.

– А что с машиной?

– Не знаю. Джек пришел посмотреть «Серого гуся», машину, которую мне оставили три дня назад, а тут заметил течь и под моей. Теперь они обе стоят с поднятыми капотами, а вокруг раскиданы инструменты.

– Хорошо, скоро заеду.

Я достала из шкафа всевозможные моющие средства и сложила в коробку.

Пять месяцев назад Далтон заметил, что недалеко от универмага Уилсона на продажу выставлено здание.

– Как раз то, что тебе нужно. Сможешь проводить там свои уроки, там же устроишь склад и пункт раздачи.

Я не могла поверить.

– Прими в дар от благотворителей, – сказал Далтон. Я сразу поняла, что без него с Хедди здесь не обошлось.

– И от Мириам, – подмигнул он в ее сторону.

Старое кирпичное здание когда-то служило складом. Чтобы его можно было использовать, усилий требовалось немало. Следовало заменить некоторые окна, залатать крышу и поставить новые трубы, ожидали отделки стены и бетонный пол, не говоря уже про то, что все это надо было покрасить. Четыре недели мы расчищали и отмывали дом. Вкалывали все, даже Мириам. Она неизменно приходила в ярко-желтых латексных перчатках, «зеленых болотниках» и синем рабочем комбинезоне. Мэт называл ее наряд костюмом химзащиты и каждый раз, завидя Мириам, повторял: «Обнаружены радиоактивные вещества!» Судя по скорости нашей работы, вряд ли когда-нибудь мы сможем использовать здание по назначению.

Дом Мириам стал еще краше, чем прежде. Она прожила у меня десять недель и наотрез отказывалась возвращаться, пока каждый болтик, плиточка и фотография на стене не вернутся на свое место. Тогда она пригласила меня к себе, чтобы проделать то же и с моим домом, но я сомневаюсь, что мы с Усатиком готовы вторично вынести такие испытания. Впервые за все время, что я знаю Мириам, она украсила дом к Рождеству. Далтон вызвался ей помочь, но, устав выслушивать ее приказания, скоро пожалел об этом. Тем не менее дом получился прехорошеньким. Я же, как всегда, ограничилась гирляндами и еловыми ветками на крыльце. Знаю, что это скучно, однако я, в отличие от Мириам, не бог весть какой декоратор.

Мэт посигналил из машины. «Боже мой! Я же только повесила трубку!» – бормотала я, надевая желтые сапоги. Штанина опять задралась; я топнула ногой, поправляя ее, но спадать она отказывалась. Я не стала с ней возиться и, схватив коробку с моющими средствами, побежала к двери. Джека Эндрюса уже не было – даже не заметила, как он ушел.

– Как ты быстро, – сказала я сыну.

– Я был тут рядом. А где Мириам?

– Не знаю. Мы собирались на прогулку перед завтраком, но смотрю, ее нет дома.

– Пошла красить волосы?

– Наверное! – рассмеялась я, – Планы планами, но поход в парикмахерскую строго по расписанию!.. У тебя сегодня занятия?

Мэт получил аттестат и стал ходить в колледж. Он продолжает работать у Уилсона: ушел из охраны и получил должность продавца-консультанта. Честное слово, он умнее всех сотрудников универмага. Карла по-прежнему работает уборщицей, только берет теперь дневные смены. А Донован пошел в школу.

Мэт встретил девушку и влюбился в нее с первого взгляда. В апреле они поженятся. Мама Эрин нашла работу, и вот уже девять месяцев они живут вместе с Эрин и Гэбом в нашем городке. Пока Лоис и Эрин заняты подготовкой к свадьбе, мы с Мириам нянчимся с Гэбриелом – моим восьмым внуком. Он растет на глазах и, клянусь, называет меня бабушкой. Мириам, конечно, считает, что я просто чокнулась. Так или иначе, Гэб чудный малыш.

Мэтью никогда не забывал о Майке и, когда тот поправился, отвез его на юг Алабамы. Когда они подъезжали к дому, на пороге стояла женщина. Увидев машину, она закричала, и на улицу высыпали люди. Они смеялись, плакали и прыгали от радости. Майк нерешительно вылез из машины, и родители, утирая слезы, заключили его в объятия. Никто не смел двинуться с места и нарушить таинство их встречи. Мэтью сказал, что это был, пожалуй, самый важный поступок в его жизни.

Я ехала с сыном по городу и любовалась наряженными пихтами на площади и праздничными витринами магазинов. Трудно было поверить, что снова Рождество!.. По площади бродила Дженет, и я помахала ей из машины. Раньше я думала, что должна сделать все возможное, чтобы человек изменился, но наконец поняла – Хедди верно говорит, это не мое дело. И надо сказать, я стала крепче спать по ночам.

Под колесами захрустел гравий, и машина остановилась на парковке у кирпичного здания. Над входом красовался баннер: «Дом Глори».

– Кто его сюда повесил? – требовательно спросила я, прочитав надпись.

Не скрывая улыбки, Мэт достал из багажника коробку с моющими средствами.

– Я. Люди должны знать, что ты теперь здесь.

– Дом Глори, – пробормотала я, уставившись на зелено-красную вывеску. – Сомневаюсь, что стоило называть его моим именем…

– А нам нравится, – сказал он, подталкивая меня к двери.

– Кому это вам?

Мэт открыл дверь, и здание охватил гул криков и аплодисментов.

– Нам!

Я растерянно потянулась за заколкой в волосах.

– Теперь уже поздно прихорашиваться, – сказала Мириам, подхватывая меня под локоть.

Передо мной стояла целая толпа. Здесь были Роберт и Кейт Лейтон, Джек Эндрюс («Меня попросили задержать тебя дома, пока не позвонит Мэт!» – сквозь шум крикнул Джек), Далтон с Хедди, Карла, Эрин и Лоис с Гэбриелом на руках, множество наших знакомых из церкви, Фрэнк и Луанна Келси. Махал рукой Маршал Уилсон. Я растерянно переводила взгляд, и передо мной появлялись все новые и новые знакомые лица. Наконец из-за громоздких обогревателей вышли мои старшие дети, Эндрю, Дэниел и Стефани, и я залилась слезами радости.

– Наша команда строителей, – шепнул Мэт мне на ухо. – Сейчас мы занимаемся отделкой стен и обставляем ванные с кухней. Через пару недель уже закончим.

Всплеснув руками, ко мне подошел Роберт Лейтон. Толпа перестала шуметь, и наступила такая тишина, что можно было услышать стук собственного сердца.

– Я знаю Глорию много лет, – начал Роберт, – и все это время я спрашивал ее, когда уже она обзаведется отдельным зданием для своей работы. Глория меня не слушала; если вы с ней знакомы, вы знаете, что это для нее вполне типично.

Все засмеялись, а я, качая головой, смахнула слезу со своей щеки.

– Глория, теперь ты освободишь свой гараж?

Смеясь и утирая слезы ладонью, я кивнула.

Мэт привстал на цыпочки, и, сложив ладони рупором, закричал:

– Ну что ж, друзья! Всем занять свои места и за работу!

Толпа засуетилась и вскоре рассеялась по отдельным уголкам дома.

– Даже лучше, чем ты могла представить, верно? – спросила Мириам, приобняв меня за плечи.

Глядя, как Мэт с компанией затаскивает в дом доски, я улыбнулась.

Подошел и обнял меня Арт Лендер.

– Спасибо за все, мисс Глори.

При виде Мириам он слегка коснулся края бейсболки.

– Спасибо, мисс Мэри, – сказал он ей и пошел дальше.

– Я Мириам! – крикнула она вдогонку. – Я отказываюсь быть мисс Мэри!

Я расхохоталась.

– Ладно, проехали, – покачав головой, пробурчала она и пошла помогать Далтону с Хедди снимать старый пол.

Кто-то скажет, что наша дружба с Мириам изменила ее, но я в этом не уверена. Скорее, как и полагается хорошей дружбе, она изменила нас обеих.

То, что происходило на моих глазах, никак не укладывалось в голове. За прошедший год в моей жизни появился незнакомец, который жил рядом со мной, а также незнакомец, который постучался ко мне в дверь. Я не ожидала их встретить. Не ожидали и они. Мэт как-то сказал, что раньше он часто задавался вопросом «Как я до такого дошел?». Сегодня он сказал: «Как я умудрился зайти так далеко?» Много лет он блуждал и едва не падал, встречая удары судьбы. Он потерял ориентиры, сбился с пути, но благодать никогда не оставляла его, давала надежду на возвращение Домой. Ради этого благодать и снисходит к нам на Рождество – чтобы провести нас сквозь темные дни и безнадежные ночи.

Я взяла Гэба на руки и прижалась щекой к его личику.

– Это твой папочка, – сказала я, показывая на Мэтью, – твой папочка.

Гэб ничем не походил на Мэта, но ни малыш, ни мой сын об этом не беспокоились. Мэт помахал Гэбу, и тот захлопал в ладоши и задергал пухленькими ножками. Улыбаясь, я поцеловала его в носик.

Как много лет назад говорил Уолт, жизнь всегда пробьет себе дорогу.

1

5 фунтов = 2,27 кг. – Здесь и далее примеч. пер.

2

День благодарения в США празднуется в четвертый четверг ноября.

3

Эгг-ног – традиционный рождественский напиток в Америке. Делается на основе яиц и молока.

4

Примерно –1 по Цельсию.


home | my bookshelf | | Рождественская надежда |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу