Book: Секретарь



Секретарь

Рени Найт

Секретарь

Моей дорогой сестре Кэти, с любовью и благодарностями

Ведь мнилось мне, что ты чиста, светла,

А ты черна, как ад, как ночь мрачна[1].

Уильям Шекспир

1

Самый опасный из присутствующих в этой комнате – секретарь. Впервые прочитав эти слова, я невольно улыбнулась. Я наткнулась на них в одном старомодном романе – уютном детективе с развязкой в гостиной и с трупами чуть ли не на каждой странице. Расположившись в этом окружении, я без малейшего смущения углублялась в подробности их ужасной кончины в полной уверенности, что все закончится благополучно, все ниточки свяжутся и преступник будет передан в руки правосудия. Ура хитроумному сыщику! Однако в жизни все совсем не так. Всегда остаются неувязки, неряшливые растрепанные концы, как бы вы ни старались их подчистить. А правосудие… веру в правосудие я утратила давным-давно. С тех пор я прочитала «Беспокойную особу» бесчисленное множество раз: она стала одной из немногих книг, которые я привезла с собой в «Лавры», и, когда по ночам мне не спится, я тянусь за ней, и она всякий раз помогает мне забыться сном.

А улыбнулась я потому, что представила шок на лицах собравшихся в гостиной элегантно одетых леди и джентльменов, когда они услышали, как детектив разоблачает злодея. «Секретарь, – изрек он, оборачиваясь и указывая на желчную старую деву, которая, как на жердочке, пристроилась на самом неудобном стуле, какой только нашелся в комнате. – Тихая, как мышка, она все это время находилась в самой гуще событий. Безмолвный свидетель, который смотрит, слушает и ждет момента, чтобы нанести удар. Одного за другим она устраняла тех, кто мешал ей, использовал ее и – это были самые безрассудные ее убийства – недооценивал ее».

Я прослужила секретарем почти двадцать лет, так что, естественно, позабавилась, узнав, что злодейка из «Беспокойной особы» – моя коллега. Я отождествляла себя с ней, видела, с каким вызовом она обернулась к обвинителю, и почти слышала, как наверняка слышала и она, звяканье пробки, вынутой из хрустального графина, когда ее уводили: потом, когда за ней закрылась дверь, ее хозяева произнесли тост за правосудие. Этот звук, мелодичный звон хрусталя, мне хорошо знаком, он означает желанный шанс выпить в конце хлопотного и напряженного рабочего дня. Кристина, вы не составите мне компанию? И я всегда соглашалась, ни разу не сказала «нет».

«Беспокойная особа» вышла полвека назад, но, похоже, должность секретаря тех времен мало чем отличалась от нынешней. Ох уж это умение становиться невидимкой! Поразительно, сколько разговоров происходит в присутствии нас, секретарей, будто нас не существует. Роль безмолвного свидетеля мне привычна. Смотрю, слушаю – тихо, как мышка, в самой гуще событий; мои преданность и ответственность никогда не вызывают сомнений. Однако именно за эти качества, преданность и ответственность, я дорого заплатила. Меня унизили самым что ни на есть публичным образом.

Ненавижу представлять, что стало бы со мной, если бы не спасительные «Лавры». Здесь я нашла убежище. Никто не принуждал меня приехать сюда – я сама сделала этот выбор, хоть и по не зависящим от меня обстоятельствам. И все же я не решаюсь называть себя жертвой. Скажем так: я взяла небольшой тайм-аут, чтобы обдумать следующий этап своей жизни. Сорок три года – слишком рано для выхода на пенсию.

В попытке применить профессиональную этику здесь, в «Лаврах», я поставила перед собой задачу привести прошлое в порядок. Я прибыла сюда с полными пакетами газетных вырезок, которые раньше устилали полы в моем доме. Собрав все до единой, я привезла их с собой и успела развернуть каждую, разгладить сгибы, рассортировать в хронологическом порядке и подготовить к склеиванию в альбом. Этот внушительный, красивый фолиант в кожаном переплете подошел бы для свадебных фотографий. Наверное, это своеобразная терапия: каждая оформленная мною страница переводит часы назад и возвращает меня в прошлое.

Кто бы мог подумать, что имя Кристины Бутчер вообще когда-нибудь попадет в газеты? Или что кому-то понадобятся мои фотографии? И тем не менее вот она я, в центре всеобщего внимания. Я на короткое время очутилась в прошлом, в две тысячи двенадцатом году. Скорее всего, большинство читателей лишь бегло просматривали сведения обо мне, скользили взглядом по строчкам, пока не останавливались на том, что принимали за самую суть истории. Они забудут мое имя. Я самый обычный человек и попала в газеты лишь потому, что несколько раз сделала сомнительный выбор – как, думаю, в моем положении поступили бы многие.

2

Не стану кривить душой: я пришла в восторг, узнав, что буду работать в головном офисе сети супермаркетов «Эплтон». Как-никак, нечасто руководителей высокого ранга знают по именам или видят на фото в газетах, но Мина Эплтон, дочь лорда Эплтона, главы одноименной компании, была завсегдатаем вечеринок для знаменитостей и любимицей авторов разделов светской хроники. У нее имелась и собственная колонка, которую я с удовольствием читала. Советы, как быстро и просто приготовить ужин для всей семьи, Мина разбавляла небрежными упоминаниями об известных друзьях, которых принимала у себя.

Вообще-то на встречу с самой Миной Эплтон я не рассчитывала. К работе меня привлекли временно, чтобы заменить одного из секретарей на время отпуска. Для меня было делом чести приложить все усилия, чтобы отсутствия отпускницы никто не заметил, и я стала незаменимой. Расставаться со мной не захотели, так что попасть в поле зрения Мины стало для меня лишь вопросом времени.

Помню, как она заговорила со мной в первый раз. Час был обеденный, и я, как обычно, сидела в офисе одна: держала оборону, пока отсутствовали другие секретари. Я всегда приносила с собой из дома бутерброд и съедала его за своим столом, чтобы уйти с работы ровно в пять. Моей дочери Анжелике тогда было четыре года, и я старалась возвращаться домой к ее вечернему купанию и укладыванию в постель.

– Он на обеде? – Мина спрашивала о финансовом директоре, пост которого в то время занимал мистер Бересфорд, Роналд Бересфорд.

– Да, – кивнула я – наверное, слегка ошарашенная тем, что говорю со знаменитостью.

Она направилась прямиком в его кабинет и закрыла за собой дверь, а я встала, чтобы отряхнуть с юбки крошки. Тогда я и увидела ее через внутреннее окно в кабинете мистера Бересфорда. Она рылась в ящиках его стола, вынимала оттуда какие-то бумаги, пока не нашла то, что искала. К тому времени когда она вышла, я успела сесть и сделать вид, что занимаюсь работой, но она, кажется, забыла обо мне напрочь.

Некоторое время я слушала, как она что-то бормочет, стоя у ксерокса, а когда подняла голову, увидела, как она раздраженно тычет пальцем во все кнопки подряд. И лишь когда я развернула пачку бумаги, заправила лоток, а потом заменила пустой картридж и вернула технику к жизни, Мина обернулась ко мне.

– Сколько вам копий? – спросила я.

– Две, – ответила она и стала смотреть, как я копирую, перебираю и скрепляю документы степлером.

Внутренний голос подсказал мне, что она хочет унести их в простом коричневом конверте, и я нашла как раз такой и сама положила в него копии.

– Если не ошибаюсь, раньше мы не встречались?

– Я здесь всего лишь временно, – сообщила я, хотя в глубине души считала иначе. Из секретарей отдела я была самым надежным и ответственным. – Хотите, я сама верну на место оригиналы?

Она взглянула на меня, улыбнулась, и это было удивительно. Мало кто из людей наделен таким даром, но у Мины он имелся в избытке. Тот, на кого она направляла сияющий луч своего внимания, словно озарялся изнутри. Естественно, я почувствовала себя если не особенной, то по меньшей мере имеющей значение. В тот момент я действительно имела значение для Мины.

– Мина. – Она протянула руку для рукопожатия. – Мина Эплтон.

– Кристина Бутчер.

В моей руке ее ладошка казалась крохотной.

– Приятно познакомиться, Кристина. – Она снова улыбнулась. – Незачем сообщать мистеру Бересфорду, что я заходила сюда. – Она задержала мою руку в своей еще на мгновение, потом ушла.

После ее ухода я отнесла скопированные ею документы назад в кабинет, и смеющиеся глаза мистера Бересфорда следили за мной с фотографии на его письменном столе все время, пока я наводила порядок и заметала следы Мины. Он так ничего и не узнал, а я напоследок взглянула на него: одной рукой он обнимал жену, две их маленькие дочери держались за руки, стоя впереди родителей. Я поправила его кресло и вернулась к себе, чтобы продолжить обед.

Две недели спустя мне позвонила мисс Дженни Хэддоу – секретарь отца Мины, лорда Эплтона.

– Мина ищет нового секретаря, всплыло ваше имя, – сообщила она.

Вот так все и вышло. Мина, должно быть, наводила справки обо мне. И разузнала только, что я пунктуальна, расторопна и, возможно, что я замужем и у меня есть ребенок. Она могла взять в секретари кого угодно, но выбрала меня.

3

«Добро пожаловать в мой дом! Входите смело и по доброй воле!» Дело происходило в Ноттинг-Хилл-гейт, а не в Трансильвании, дом принадлежал Мине Эплтон, а не графу Дракуле, но если бы я в то время знала то, что знаю теперь, я не переступила бы его порог так смело.

День, когда я позвонила в ее дверь, был субботним, полдень выдался пронизывающе холодным – стояла середина зимы, – но я помню, как тепло мне было на этом пороге. Меня согревала перспектива будущего, но каким оно окажется, я не предвидела. Жар, в который меня бросает сейчас, ощущается совсем иначе: мой организм перенасыщен гормонами, и кажется, будто они медленно отравляют меня. Мне объяснили, что это ранняя менопауза.

Раньше я никогда не бывала в Ноттинг-Хилл, и его растительное великолепие в самом сердце Лондона стало для меня откровением. Дом Мины стоял в ряду шестиэтажных зданий блокированной застройки пастельной расцветки и был обращен фасадом к парку, разбитому специально для местных жителей, – привилегированному уголку, доступному лишь тем, у кого есть ключ. То есть домовладельцам и тем, кто на них работает.

Мина открыла мне дверь сама, и я удивилась: я ожидала увидеть хотя бы приходящую помощницу по дому.

– Давайте-ка я его возьму.

Я отдала ей свое пальто, и она встала на цыпочки, чтобы повесить его на крючок. Только тогда я заметила, как мала она ростом. На работе она носила высокие каблуки, но по собственному дому шлепала босиком. Осмотревшись, я поняла, что дом даже просторнее, чем я думала, помедлила, осваиваясь в новой обстановке – вдыхая непривычные запахи, поднимая взгляд в поисках источника странного, какого-то технического шума на верхнем этаже.

– Это лифт, – объяснила Мина. – Раньше в этом доме был отель. Детей лифт привел в такой восторг, что мы решили его оставить. Я только что отправила их в нем наверх. Идем?

Этот лифт никогда не внушал мне доверия: из тех, какие можно увидеть в маленьких французских отелях – полированная бронза, красный ковер, шикарный, но капризный механизм, якобы рассчитанный на пятерых, но даже вдвоем в нем было тесновато.

– Большое вам спасибо, что согласились пожертвовать субботой, Кристина. Я-то знаю, какая это ценность – выходные.

Я последовала за ней мимо распахнутой двери гостиной – мелькнули бархатные подушки, широкие диваны, огонь в камине. Мы спустились по лестнице в кухню на цокольном этаже, которую позднее она стала называть душой своего дома. Я думала, там будет мрачно, но Мина что-то сделала с освещением, и кухня выглядела очаровательно. Гораздо волшебнее, чем любые театральные декорации, какие мне доводилось видеть, – будто солнце неким удивительным образом просвечивало сквозь кирпичную кладку. Молочно-белый шар лампы над столом напомнил мне полную луну. Все это завораживало. В нашем доме кухню освещала единственная лампа дневного света. Нам и в голову не приходило чем-нибудь ее заменить.

Это было настолько в духе Мины – провести собеседование у себя дома, а не в деловой обстановке офиса. Ей нравилось вести бизнес именно так, сглаживая острые углы, чтобы коммерческие сделки выглядели интимными и уютными.

– Пожалуйста, садитесь, Кристина.

Втиснувшись на диванчик у стола, я смотрела, как она, обернув руки льняным кухонным полотенцем, вытаскивает противень из духовки «Ага». Золотистое печенье потоком съехало с противня на блюдо. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я чувствую его аромат. Мне не составляет труда воскресить в памяти, как это было – впервые очутиться у нее в кухне. Попытки Мины изобразить непритязательность, ее старания помочь мне расслабиться. Она ухитрилась сделать так, что я, двадцатипятилетняя обладательница резюме, выдающего острый дефицит опыта, какой бы застенчивой ни была и как бы ни боялась ее разочаровать, почувствовала себя как дома.

– Что вам налить, Кристина, – чай, кофе?

Мне нравилось, что она то и дело произносила мое имя. Пожалуйста, Кристина. Благодарю, Кристина.

– Кофе, будьте добры.

Через дальнее окно я видела двор, где солнце просвечивало сквозь ветви дерева – такого огромного, что оно почти всегда затеняло небольшое пространство возле дома. Это была поздно цветущая магнолия. Ее соцветия благоухают лимоном, упавший с дерева цветок можно положить в блюдце с водой, и тогда аромат будет ощущаться целую неделю, еще долго после того, как лепестки потемнеют и увянут.

Мина присела ко мне за стол и лишь после этого завела деловой разговор, хотя я, обольщенная ею, считала его просто беседой.

– Сколько лет вашей дочери, Кристина? У вас ведь дочь?

– Да, Анжелика. Ей четыре.

– Анжелика. Прелестное имя. Редкое.

Мы сидели так близко, что я видела веснушки у нее на носу и легкую синеву под глазами. Она обошлась без макияжа. Хорошая кожа, идеальные белые зубы. Распущенные волосы – густые натуральные локоны, змеями вьющиеся по плечам. Красота ее волос всем известна, и даже теперь меня поражает то, что они как будто почти не требуют ухода. Все остальное со временем утратило былую красоту, но только не ее волосы. Они по-прежнему необыкновенно хороши.

– Молоко? Сахар?

– Молока, пожалуйста. Сахара не надо. Спасибо.

Она налила кофе в чашку и поставила ее передо мной.

– Извините, – подавив зевок, сказала она. – Сегодня рано утром я ездила в Барнет, в один из магазинов сети. Я опробую там новый вариант оформления – новый колорит. Хочу, чтобы он создавал вот такое ощущение. – Она подняла свою кофейную кружку в синюю и кремовую полоску, марки «Корнишуэр». Я сразу поняла, что она имеет в виду: ностальгию по уюту. – Я говорю «я», потому что моего отца ощущения интересуют в меньшей степени – он охотно оставил бы все как есть, но бизнесу необходимы перемены, если мы хотим сохранить нашу постоянную клиентуру. – Она пододвинула ко мне блюдо с печеньем. – Угощайтесь, пожалуйста, Кристина. – И сама взяла одно, подержала его в руке, но так ничего и не съела за все время, которое я провела у нее.

Убежав из дома без завтрака, я была страшно голодна и взяла второе печенье.

– Честно говоря, результат меня разочаровал, поэтому оформление придется разрабатывать заново. Вот что вам нужно знать обо мне, Кристина: лишь когда я вижу что-то уже воплощенным, я могу определить, годится это «что-то» или нет. И если не годится, я это меняю.

Я не подозревала, что это относится в том числе и к людям.

– И мне неважно, сколько переделок понадобится. Понимаю, это наверняка всех бесит. – Она пожала плечами.

На самом деле ей не было и до сих пор нет дела до того, бесит ли она всех. Вот чем я когда-то восхищалась, так это ее умением просто не придавать ничему значения. Я из тех, кому свойственно придавать слишком много значения чему бы то ни было и прилагать массу стараний, чтобы ни у кого не вызвать недовольства. Впрочем, противоположности притягиваются. В этом смысле мы были идеальной парой.

– С точки зрения моего отца, это изъян. Почему женщины не могут сразу взять и принять решение? – Она рассмеялась ласково, как любящей дочери полагается посмеиваться над стареющим отцом и его старомодностью, и я, помнится, в то время предположила, что они с лордом Эплтоном очень близки.

Разумеется, сидя в ее кухне и глядя на нее – в эти ясные глаза, белки которых едва заметно отливали голубым, – я считала, что она действует исключительно в интересах бизнеса.

– Мне просто нравится, когда все так, как полагается, вот и все. Хорошо. Расскажите мне немного о себе, Кристина. Долго продолжается ваша временная работа в «Эплтоне»?

– Шесть месяцев.

– Боже мой! Вы наверняка уже изучили нас вдоль и поперек. А где еще вы работали?

Я положила свое резюме на стол, она взглянула на него, и этим ограничилась. Возможно, ее привлекла именно моя неопытность – ведь меня можно было вышколить в соответствии с ее потребностями. В то время я еще не знала, насколько она ненасытна и как много потребует от меня.



– А чем занимается ваш муж? Извините, вы ведь не против подобных вопросов? Разумеется, это не мое дело.

– Я не против. – Я и правда не возражала. – Он оборудует кухни на заказ. Предметами мебели – столами, шкафами… – Уже тогда я поймала себя на мысли: я говорю то, что, как мне кажется, она хочет услышать. На самом деле мой муж занимался сборкой и установкой готовых кухонь.

– Значит, он опытный мастер. Такими людьми я восхищаюсь. Как его зовут? – Она вертела в руке печенье.

– Майк.

– Майк, – повторила она. – А ваши родители? Узнать, кто вы такая, Кристина, мне гораздо интереснее, чем выяснить, где вы работали. Вы ведь не против, нет?

– Нисколько. Мой отец раньше работал в компании, которая производит термопоты – знаете, для чая, кофе. Термопоты, а не термосы. – При этом уточнении она улыбнулась, а я сконфузилась, потому что папа вечно твердил: Не термосы – термопоты, Кристина. Термопоты предназначены для деловой среды, а не чтобы прихватить чай с собой на пикник. – Теперь он уже на пенсии.

– А ваша мама?

– Она умерла, когда мне было восемь лет.

– Как я вам сочувствую. Восемь лет – слишком рано, чтобы лишиться матери.

Я взяла еще печенья. После маминой смерти я быстро повзрослела и с малых лет отвыкла ставить себя на первое место.

– А братья, сестры?

– Никого.

– Значит, вы, как и я, единственный ребенок в семье. – Как она старалась избавить меня от стеснения! Сделать вид, будто у нас есть что-то общее. – В таком положении есть и свои плюсы, и минусы, верно?

Я согласно кивнула, хотя всегда мечтала иметь брата или сестру.

– За ребенком есть кому присмотреть, днем Анжелика в детском саду…

Мина вскинула руку.

– Кристина, кто смотрит за вашим ребенком – не мое дело. Мне даже в голову не пришло бы расспрашивать вас об этом. Так, теперь моя очередь, – продолжила она. – Мой отец, как вам известно, жив и здоров. Как и моя мать.

Я ждала продолжения, но она молчала. Долгие годы леди Эплтон оставалась для меня загадкой, хотя я пыталась восполнить этот пробел и представить, какая она. Но игра воображения – не мой конек.

– У меня трое детей. Мальчики-близнецы, Генри и Сэм, и дочь Лотти. Мой муж работает в Сити, но… – Она сделала паузу, прикусив губу. Со временем я узнала, что так она делала, собираясь довериться кому-либо. – Буду с вами откровенна, Кристина, но это строго между нами. Я даже детям еще ничего не говорила, но мы намерены расстаться. Предстоит развод. Надеюсь, он пройдет без осложнений и мой муж поведет себя достойно, но, положа руку на сердце, мне в это не верится. Мой муж – не самый терпимый человек.

Так у нас появился первый общий секрет. За годы их накопилось множество.

– Думаю, я правильно сделала, что поставила вас в известность: если вы заинтересованы в этой должности, вам следует знать, насколько зыбка граница между моей частной жизнью и работой. Вы поступаете ко мне в трудный для меня период, отчасти поэтому я надеюсь, что вы согласитесь. Мне нужен личный помощник. Я не только возглавляю «Эплтон» – у меня множество других обязанностей, и мне необходима поддержка, чтобы дети продолжали жить привычной жизнью, насколько это возможно. Эту роль я вижу как комплексную.

– Мама?..

В дверях стояла ее дочь Лотти – робкая милая малышка, ожидающая, когда ее позовут войти.

– Заходи, солнышко, – откликнулась Мина, протягивая руку. Лотти подбежала к нам и юркнула к матери на колени.

– Детка, это Кристина. Надеюсь, я смогу уговорить ее поработать со мной.

– Привет. – Лотти уставилась мне в глаза, пытаясь определить, друг я или враг.

– Привет, Лотти, – с улыбкой ответила я. «Друг», – постаралась внушить я девочке. Мина взяла с блюда яблоко и принялась чистить его изящным фруктовым ножом. Красивых вещиц у нее было множество, но этот нож входил в число самых любимых: викторианский, с перламутровой рукояткой, невероятно острый. Я смотрела, как скручивается кожура, срезанная с яблока, а потом – как Лотти грызет протянутые матерью ломтики.

– Как вы, наверное, знаете, Кристина, у нас с отцом есть общий секретарь, Дженни Хэддоу, но ей уже скоро на пенсию, и мне совершенно ясно, что с дополнительной рабочей нагрузкой с моей стороны она не справится. Она в состоянии лишь поспевать за папой, хоть в последнее время он занят значительно меньше. Он начинает понемногу отходить от дел и через год-другой отправится в отставку. До тех пор вам придется выполнять и его и мои поручения, но потом… в общем, вы достанетесь мне одной. Теперь, когда моя цель – развитие компании, мне нужно, чтобы рядом кто-то был. Кто-нибудь молодой. – Она встала, пристроив Лотти к себе на бедро, и направилась к плите за новой порцией кофе. – Что вам известно об «Эплтоне»?

– Немногое.

– В таком случае я введу вас в курс дела. Сфера торговли меняется, и нам надо угнаться за переменами. Речь не только о продаже продуктов питания, но и о политике. Еда, диета, здоровье – насчет этого я придерживаюсь твердых взглядов. «Эплтон» снискал репутацию компании, порядочной по отношению к своим поставщикам, – на этот фундамент я и намерена опираться. В нем заключается наша уникальность. В настоящий момент никакой выгоды из нее мы не извлекаем. «Эплтон» – сеть супермаркетов, у которой есть совесть: мы душой болеем за фермеров, душой болеем за землю. Я убеждена, что мы способны развиваться как бизнес, но не в ущерб тому, что нас отличает. Еда определяет самую суть нашего восприятия себя как нации. То, что мы кладем себе в рот и что предлагаем другим.

Мне следовало насторожиться, услышав это от женщины, которая, похоже, вообще не ела, но я была словно в трансе, и в памяти у меня запечатлелся образ Мины: с ребенком на бедре она стояла у плиты, излагая концепцию деятельности «Эплтона». Домашние хлопоты могут быть прекрасным камуфляжем.

Она опустила Лотти на пол, вернулась за стол и склонилась ко мне.

– Кристина, мне кажется, мы с вами отлично сработаемся. Надеюсь, вы подумаете над моим предложением.

– Да, разумеется.

– В любом случае, что бы вы ни решили, знакомство с вами доставило мне огромное удовольствие. Ах да: обязательно возьмите с собой вот это, Анжелике понравится.

Я увидела, как она заворачивает в коричневую бумагу оставшееся печенье и перевязывает сверток рафией.

– Спасибо, – сказала я.

Помню, как по пути домой я воспряла духом: передо мной открывалось будущее. Мне казалось, я отчетливо вижу его.

Когда во вторник утром на коврик у нашей двери из ящика выпало письмо с официальным предложением, я показала его Майку. И смотрела, как он, еще одетый в халат, вчитывается в пункты, касающиеся индивидуальной медицинской страховки и дорожных расходов, и его взгляд бегает по строчкам. Когда же он дошел до зарплаты, глаза его сузились, а ресницы песочного цвета задрожали, как антенны. Потом он поднял на меня взгляд и улыбнулся. Обсуждать тут было нечего. Он отдал мне письмо, я еще раз его просмотрела. Предложение прислали из отдела кадров, но Мина приписала внизу: Надеюсь, Вы согласитесь. С наилучшими пожеланиями, М. Мое решение не было продиктовано материальными соображениями, и лишь теперь до меня дошло: когда Майк сделал мне предложение, мне понадобилось время на размышления, а предложение Мины я приняла не задумываясь.

4

– Вам, как личному помощнику, необходимо понимание, что именно движет вашим начальством. Чем оно страстно увлечено? Каковы его интересы? От вас будут ждать, что вы разберетесь в этом без объяснений. Вместе с тем от вас потребуется безоговорочная преданность, но вы, наверное, это уже сознаете.

Послушная и прилежная ученица – так отзывались обо мне школьные учителя, и я, обучаясь под руководством Дженни Хэддоу, проявляла те же качества. Я смотрела на нее во все глаза, борясь с искушением оглядеть кабинет, который будет моим, когда она уйдет на пенсию. Это случилось раньше, чем я рассчитывала. Мине не терпелось сдвинуть дело с мертвой точки, и я отчетливо представляю себе, как она объяснила Дженни, что высоко ценит ее преданность и трудолюбие, и позаботилась о щедрых пенсионных выплатах для нее. Дженни Хэддоу принадлежала к секретарям старой школы: не имела детей, так и не вышла замуж, посвятила тридцать лет своей жизни работе у лорда Эплтона. Такой рекорд даже мне не побить.

Мы с Дженни пили кофе, сидя по разные стороны ее письменного стола: всем еще заправляла она. Дверь была закрыта, на подносе между нами стояли чашки и блюдца из костяного фарфора, такие же молочник и сахарница, серебряные щипчики и ложечки с выгравированной на ручках буквой «Э». Я уже знала, что Мина предпочитает пить кофе из кружки, и дождаться не могла, когда избавлюсь от всей этой мещанской мишуры.

К инструкциям Дженни Хэддоу у меня претензий нет. Она держалась вежливо и доброжелательно, но, пожалуй, слегка прохладно. Эту черту я подметила у всех личных помощников влиятельных лиц, а таких я за годы повидала немало. В каждом из них чувствуется сдержанность. Следовало бы сказать «в каждом из нас». Мы довольно приветливы, но да, соглашусь, мы умеем вести себя холодно. Мы как шпионы: чем дольше служим, тем больше секретов храним, и тем выше потребность в нашей скрытности.

Помню, как я однажды разговорилось с секретарем министра. У него имелись весьма специфические сексуальные пристрастия, хотя его секретарь заверила меня, что напрямую они ее никогда не касались: все происходило за пределами рабочего кабинета. И тем не менее она считала своим долгом делать необходимые приготовления и прибирать за ним. А мне свой секрет доверила потому, что знала: как и она сама, я верна нашим принципам.

– Это же в порядке вещей, как часть работы, верно? – сказала она. – Преданность хорошего личного помощника беззаветна, и те, кто на нее не способен, вымываются из профессии. И даже если я уйду и буду работать с кем-нибудь еще, его секреты я унесу с собой. И ничего не расскажу моему новому работодателю. Не смогу. Иначе лишусь всей своей ценности, а она заключается в том, что я – человек, которому можно доверить что угодно.

Я запомнила это навсегда.

Дженни помешала свой кофе, и я отметила, как крошечная булавка со стразами на лацкане ее пиджака гармонирует с серебром седины в ее волосах.

– О симпатиях и антипатиях лорда Эплтона я могу рассказать все, что вам понадобится знать, но в отношении Мины у меня меньше опыта. Это вам предстоит выяснить самостоятельно. И все же один совет я могу вам дать. Как бы вам ни казалось, что вы с ней близки, как бы доверительно она к вам ни относилась, вам надлежит помнить, что вы ей не подруга. С вашей стороны было бы глупо считать иначе, а помнить об этом надо обязательно – ради успеха взаимоотношений. Только так вы сохраните чувство собственного достоинства. Это важно. Если сохраните его, она будет уважать вас. А уважать вас ей необходимо, уважение между вами должно быть взаимным. Но вы не подруга ей, а она – вам. Ни в коем случае не забывайте об этом.

Я убеждена, что она говорила искренне, но, когда позднее Мина просветила меня насчет истинного характера взаимоотношений ее отца со своим секретарем, именно этот совет Дженни я решила пропустить мимо ушей. А теперь жалею, что не отнеслась к нему со всей серьезностью: не пришлось бы мучиться потом. Однако мы с Миной никогда и не были друзьями в общепринятом понимании. Тесно общались – да, но не дружили. Наши отношения были гораздо содержательнее. Лично я считаю, что дружбу сильно переоценивают. Особой поддержки она, на мой взгляд, не обеспечивает, а при таком напряженном образе жизни, как мой, у меня просто нет на нее времени.

– Вы здесь для того, чтобы жизнь их обоих шла как по маслу и чтобы оба могли функционировать наилучшим образом, как только позволяют их возможности. Лорд Эплтон все еще глава компании, следовательно, ему вы должны уделять внимание в первую очередь. Надеюсь, я могу поручить его вашим заботам, Кристина. Вам в помощь наймут кого-нибудь. Пока временно, но одной из ваших приоритетных задач должен стать поиск постоянного, надежного секретаря вам в помощь. Секретаря номер два, вашей правой руки.

Я с улыбкой поблагодарила ее, но мы с Миной уже решили, как все организуем, как только я вступлю в должность. Я буду работать с Миной, а временная помощница – заботиться о лорде Э.

Мина предлагала устроить для Дженни проводы на пенсию с торжественным ужином, но та и слышать об этом не захотела.

– Благодарю, я бы лучше просто выпила на прощание со всеми сотрудниками офиса.

Так мы и сделали. Выпили по-быстрому в последний день ее работы. Лорд Эплтон хотел было произнести краткую речь, но так расчувствовался, что Мине пришлось прийти ему на помощь. Дженни тоже высказалась, но совсем кратко, и вскоре после этого ушла. А потом разбрелись и остальные. Подслушанный следующим утром в дамской уборной разговор навел меня на мысль, что накануне вечером все перебрались куда-то в другое место, где продолжили в том же духе, но всей правды я так и не узнала.

– Кстати, моего отца с Дженни связывает многолетний интим. Вот почему его речь получилась настолько бессвязной. Без Дженни он как без рук. – Мы сидели в моем новом кабинете, допивая бутылку шампанского, оставшуюся с проводов Дженни. – О, Кристина, незачем так ужасаться! Моей матери все давно известно, но ведь она живет за границей, так что в этом нет ничего страшного. Знаете, я не удивлюсь, если он поселит Дженни в Финчем-Холле теперь, когда они уже не «коллеги». Пожалуй, это даже к лучшему. А то я беспокоюсь, что он живет там один. Дом чересчур большой. Вы заметили, каким забывчивым он стал? – Она подалась ко мне. – Да ладно вам, это же очевидно, – настаивала она, выливая остатки шампанского из бутылки в мой бокал. – На последнем заседании совета директоров мне пришлось прикрывать его. Странно, что вы этого не видели. Он проводит столько времени вне офиса, тратит его на никчемные поездки к поставщикам, что совсем забыл, что мы приобрели на северо-западе участок под новый магазин.

– Вам, наверное, досадно, – отозвалась я, поднимая свой бокал.

– Верно. Я рада, что вы меня понимаете. – Она коснулась своим бокалом моего. – У нас впереди чрезвычайно напряженный период, Кристина. Выпьем за будущее!

5

День сегодня удачный. Меня не тошнит, сердце бьется ровно. Я сижу, смотрю на сад, и мне спокойно. Светит солнце, мне достаточно находиться под крышей и ощущать тепло его лучей сквозь оконное стекло. Достаточно, что оно заглядывает ко мне. Выйти на улицу нисколько не тянет. Бывают времена, когда мне до зуда хочется вернуться в большой мир. В «Лаврах» я не пленница, но мирюсь с тем, что еще не готова очутиться за их стенами.

Я перевожу взгляд на вырезку. Это моя фотография, первая из опубликованных в газетах. На тот момент – еще без упоминания имени. Подпись гласит: Мина Эплтон и ее отец, лорд Джон Эплтон. Я на втором плане, едва различимая зернистая тень. С трудом можно разглядеть бокал шампанского у меня в руке. Я подравниваю снимок, и твердые движения вселяют в меня уверенность – да, день определенно хорош. Потом переворачиваю вырезку, провожу по ней клеевым карандашом, помещаю точно в центр страницы альбома и крепко прижимаю к ней. «Дейли телеграф», вторник, 3 марта 1998 года. К тому времени я работала у Мины три года и считала, что давно освоилась на новом месте, но на снимке выгляжу оробевшей тихоней. Инженю, переминающейся на задворках.

Помню, как я показала этот снимок Анжелике. Смотри, это мама, сказала я, и она сохранила его. Сама вырезала и вклеила в собственный альбом. Мама на вечеринке, подписала она фотографию розовым фломастером, хотя я получилась еле узнаваемой, с лицом как размазанное пятно. Мина с отцом стоят под руку, она улыбается ему так, что непосвященный решит, будто она по-прежнему уважает старика. Бедняга. Он еще не знал, что не пройдет и года, как его выкинут из компании.

Такой исход был неизбежен. У Мины имелись свои планы на «Эплтон», а ее отец мешал осуществить их. Я чувствовала это по ее растущему раздражению, видела в ее глазах. Он стал препятствием, противился ее идеям перемен. Меня поражало, сколько сил Мина вкладывала, чтобы воплотить эти идеи в жизнь. Ей хотелось вывести «Эплтон» в лидеры рынка. Разве это преступление? Нет. Чего я в то время не понимала, так это какую цену нам всем придется заплатить за ее амбиции.

Помню, как однажды она вернулась в офис после целого дня визитов к поставщикам вместе с отцом – в кои-то веки он настоял, чтобы она его сопровождала, – и пока она шла через мой кабинет, я по ритму ее шагов поняла, что поездка не удалась. Несмотря на миниатюрность ее ступней, несмотря на офисную ковровую плитку, я ощутила гнев Мины. Я выждала минуту, потом постучалась к ней. Бросив пальто на диван, она вышагивала туда-сюда вдоль окна.

– Принести вам что-нибудь? – спросила я, зная, что ей хочется виски. Был уже седьмой час. В более раннее время я подала бы кофе или чай. Кофе до полудня, чай – после.



– Пожалуйста, выпить, Кристина, – ответила она и, пока я клала в стакан лед и наливала виски, пожаловалась: – Представляете, один в глаза назвал меня «девчушкой». Ваша девчушка – вылитый папаша, сказал он моему отцу. Похоже, решил, что это комплимент. А мне оставалось только стоять и улыбаться, как будто я с ним согласна. Целый день я таскалась по полям, слушала, как все эти люди что-то блеют, оправдываются погодой, ее непредсказуемостью, своими трудностями. – Я протянула ей стакан, она сделала глоток. – Спасибо. И мне пришлось изображать сочувствие. Мычать в тон, показывая, что я понимаю, как им трудно. И всю обратную дорогу в машине выслушивать отцовские наставления о том, какую ответственность несем мы как торговцы. Наше дело – торговля, Мина, а не бизнес. Эта страна зависит от фермеров. Наш долг продавцов, торгующих продуктами питания, – обеспечить поддержку людям, которые горбатятся на земле. Но лично я занимаюсь бизнесом, Кристина. «Эплтон» – это и есть бизнес. И я хочу, чтобы мы конкурировали с крупными игроками, а не болтались на периферии из этических соображений.

– Подлить? – спросила я. – Если я могу что-нибудь сделать… – начала я, вновь наполняя ее стакан.

– Ну, если в ваших силах свести его присутствие к минимуму, было бы чудесно, но боюсь, этого не сможете даже вы, Кристина.

Саркастические нотки в ее голосе не обидели меня: она устала, день выдался длинным, я догадывалась, что у нее в крови упал уровень сахара. Ее слова я восприняла как брошенный мне вызов. Нет, эта задача как раз по мне. Достаточно просто снова взять под контроль деловой распорядок лорда Эплтона.

Я наняла для него временного секретаря, и я же была вольна отказаться от ее услуг.

– Мне бы хотелось подыскать вам постоянного помощника, лорд Эплтон, – объяснила я ему. – А тем временем разрешите мне самой позаботиться о вас.

– Что ж, если вы уверены, что потянете и Мину, и меня, тогда конечно, почему бы и нет? Знаю, Дженни считала такую задачу сложноватой, но это же логично, Кристина. Может, с вашей помощью мы с дочерью наконец поладим. Понимаю, Мине не терпится принять пост, но, по-моему, она еще не готова.

– Конечно, – ответила я, и он доверился мне.

Вскоре после этого он начал опаздывать на совещания. Поначалу всего минут на десять, но потом дважды пропустил голосование в правлении по ключевым вопросам, и на это начали обращать внимание. Естественно, у него всегда находилось оправдание: в расписании указали не то время, ему назвали не то место. Однажды он полчаса просидел совсем один в конференц-зале на четвертом этаже, в то время как совет директоров проходил без него на пятом. Разозлившись, он перевел стрелки на меня. Плохой мастер, у которого виноват инструмент, уважения ни у кого не вызывает, и я продолжала стоически терпеть. Без Дженни он как без рук, объяснила я, когда один из директоров отвел меня в сторонку. С тех пор как она ушла на пенсию, он сам не свой. Мне удалось доказать, что ошибки – не моя вина, продемонстрировав, что время и даты в ежедневнике указаны верно. Это было доказательством моей невиновности, свидетельством плачевного упадка лорда Э. С годами я научилась мастерски обращаться с ежедневником.

На моей совести тяжким грузом лежит сознание того, что я способствовала отставке лорда Эплтона. Хоть я и не голосовала на заседании, но все-таки сыграла свою роль. Все кончилось, когда его, как главу «Эплтона», пригласили в дневной выпуск новостей, поговорить о годовом отчете компании. Наверняка не я одна считала, что пригласить следовало Мину, гораздо более телегеничную, чем ее отец. За неделю до этого она впервые появилась на экране в передаче «Час вопросов» – ее позвали в последнюю минуту. Видимо, другая гостья отказалась от участия. В окружении седых мужчин в деловых костюмах Мина сияла, как жемчужина, и, по моим оценкам, народ в студии хлопал ей громче всех, буквально устраивал овацию всякий раз, когда ей давали слово. Никто просто остановиться не мог.

– Кристина, проследите, чтобы лорд Э. просмотрел это заранее.

Финансового директора я знала еще с тех времен, когда числилась в компании временным сотрудником, поэтому папку из его рук приняла с улыбкой.

– Обидно, что не удалось заполучить вас к нам в отдел, – продолжил он. – Как говорится, что имеем, не храним, потерявши – плачем. Передайте лорду Э.: появятся вопросы – пусть обращается, я все утро на месте.

– Не беспокойтесь, Рон, я прослежу, чтобы он ознакомился с цифрами.

Я отнесла папку в кабинет лорда Эплтона и ушла, чтобы дать ему время прочитать материалы до отъезда в студию. Мина разминулась с ним, опоздав на считаные минуты.

– Черт, а я надеялась его застать. – Она помахала папкой. – Он увез с собой неверные данные. – Хлопнув папкой по моему столу, она продолжала: – Вы не съездите к нему, Кристина? Объясните, что произошла путаница, и мы только что получили от Рона новую информацию. Только как можно быстрее.

Я сделала все, как было велено, хоть и знала: если бы мистер Бересфорд допустил ошибку, он сразу же исправил бы ее сам. Но я без колебаний помчалась в такси на телестудию, где меня провели к гримерам. Лорд Эплтон восседал в кресле, похожий на младенца в нагруднике, готового к кормлению.

– Кристина? В чем дело?

– Вам предоставили не те данные, лорд Эплтон. Мы только что получили новые от Рона. – Протягивая ему папку, я разнервничалась, но он преспокойно принялся просматривать одну страницу за другой, знакомясь с цифрами.

– Не волнуйтесь, дорогая. Все будет в порядке. Я делал это уже не помню сколько раз. – Он остановил меня, когда я повернулась, чтобы уйти: – Вы когда-нибудь видели, как идет телепередача в прямом эфире, Кристина?

– Нет.

– Так почему бы вам не остаться и не посмотреть? Спешить обратно не обязательно, ведь так?

И я осталась там, в студии, став свидетельницей его публичного унижения, когда он барахтался в цифрах и путался в ответах. Он пытался исправить ситуацию, но из-за этого казалось, что он оправдывается. Я видела, как нарастает в нем паника. В какой-то момент он с отчаянием оглянулся, словно надеясь, что я брошусь ему на помощь. Я не шевельнулась, загипнотизированная катастрофой, происходящей прямо у меня на глазах. Чем больше он увязал, тем сильнее повышал голос, словно это могло придать ему авторитетности, но на деле лишь усугублял свой позор.

Я покинула студию раньше, чем он, и поспешила к ожидавшему нас автомобилю. Увидев, как он вышел из здания, я сразу поняла, что он сломлен. Он знал, что я все видела и слышала, но в машине не проронил ни слова, смотрел в окно, отвернувшись, и руки дрожали у него на коленях. Трюк был жестокий, мерзкий, и пусть не я его срежиссировала, но свою роль, тем не менее, исполнила четко.

Мина устранила нанесенный компании ущерб, появившись в новостях тем же вечером. Перед камерами она держалась естественно, контраст между отцом и дочерью был поразителен. Мина продемонстрировала спокойствие, сдержанность и свободное владение цифрами. К концу недели лорд Эплтон объявил, что уходит в отставку, и никто даже не попытался его отговорить. Лучше поздно, чем никогда, бурчали еще недавно преданные ему коллеги.

«Маленький, но жизненно важный винтик в механизме» – так меня однажды назвали, и, как мне кажется, правильно. Я всегда заботилась о мелочах.

6

«Санди кроникл», 8 августа 1999 года

Что я знаю

Мина Эплтон, глава совета директоров сети супермаркетов «Эплтон»


Родилась в поместье Финчем-Холл в Котсуолдс. В шестнадцать лет закончила учебу, посещала кулинарную школу Дебовуар в Лозанне, Швейцария. Сеть супермаркетов «Эплтон» была основана ее дедом в 1925 году. Живет в Лондоне с тремя детьми.


Когда вы бываете особенно счастливы?

Когда нахожусь у себя на кухне. Это душа нашего дома.


Каким был ваш самый гадкий поступок?

Когда мне было восемь, я подлила краску в отцовский шампунь, так что заседать в палате лордов ему пришлось с подсиненными волосами.


Кем из ныне живущих людей вы восхищаетесь и почему?

Моим отцом – за его способность прощать.


Самый важный урок, который преподала вам жизнь.

Она научила меня доверять своей интуиции.

«Что я знаю». Клочок мыльной пены, почти сплошная ложь. Мина отнюдь не восхищалась своим отцом, и вряд он простил ее за то, что она выжила его из компании. И хотя Мина называла свою кухню «душой нашего дома», на самом деле она служила не более чем сценической декорацией, которой и стала в дальнейшем. Была ли Мина особенно счастлива там? Возможно – когда появлялись зрители, когда на нее было кому смотреть. А любопытно узнать: чувствовала ли она себя по-настоящему счастливой хоть когда-нибудь? Ей практически невозможно угодить. Она обречена существовать в состоянии легкой неудовлетворенности. Люди, места, вещи – ничему и никому никогда не удавалось соответствовать ее жестким требованиям.

Я вклеиваю эту вырезку в свой альбом, под словами «доверять своей интуиции» образуется воздушный пузырь, и я разглаживаю его основанием ладони. Интуиция Мины – это инстинкты хищника. Подобно лисе, она готова убивать, даже когда не голодна. Даже если она насытилась обедом из трех блюд, она все равно разорит курятник – просто из азарта. Ничего другого они и не заслуживают, скажет она себе. Они ведь куры. Глупые и слабые.

Тем не менее я гордилась тем, что иду с нею плечом к плечу, с восторгом принимала свою причастность к новой гвардии. С Миной у руля «Эплтон» засиял новыми красками, будто с ним поработал стилист, снабдивший его новым гардеробом, и стало ясно, что за прежним обшарпанным фасадом он был на диво хорош.

Мина собирала новую команду, с беспощадной тщательностью избавляясь от старой. Все произошло стремительно. Первым был уволен финансовый директор Роналд Бересфорд, мой давний босс. Свалить на него вину за позорный провал с цифрами оказалось проще простого, а когда он попробовал защититься, прежние союзники отвернулись от него. Никто не решился выступить против Мины.

В последний день его работы я спустилась вниз и увидела через окно его кабинета, как он наводит порядок на столе. Я смотрела, как он складывает семейные фото в рамках в картонную коробку, и знала, что охранники уже поднимаются в офис, чтобы выпроводить бывшего финансового директора из здания. Имевшие доступ к конфиденциальным материалам, а затем уволенные сотрудники, которых выводят из кабинета, словно преступников, – совсем не редкость. Закрывая клапаны коробки, он поднял голову, увидел меня и улыбнулся. Он не держал на меня зла и, кажется, еще тогда понимал – в отличие от меня, – что и я принадлежу к числу обитателей курятника. И что дальнейшее – лишь вопрос времени.

Мина заменила его Рупертом Френчем – перспективным юнцом из авиатранспортной компании. У нас появился и новый директор по связям с общественностью – мастер своего дела Пол Ричардсон, под которого был создан новый отдел. Целый офисный этаж вкалывал на благо продвижения и защиты имиджа компании, а заодно и имиджа самой Мины. Она всегда прекрасно понимала: важно то, что кажется, а не то, что есть на самом деле. Благодаря чародейству Пола Мина стала лицом «Эплтона».

Мы с Полом Ричардсоном спелись мгновенно. Он был из тех людей, кто при всей своей занятости неизменно находил время заглянуть ко мне поболтать. Однажды он назвал меня загадкой и сам себя убедил, что я окончила частное учебное заведение.

– Да ладно вам, Крисси, будто я не понимаю, что этот ваш акцент – следствие пребывания в какой-то элитной женской школе. Признайтесь честно.

– Ну что вы такое говорите, Пол! – Я забавлялась и протестовала одновременно.

– Значит, вас доводили до ума в Швейцарии, как Мину?

– Меня «доводили до ума», как вы выражаетесь, в колледже секретарей, откуда я сразу попала на работу.

Не он первый обратил внимание на мой акцент. Мой родной отец однажды упомянул о нем: Видать, это ты на своей новой работе пообтесалась, Кристина? Безусловно, своим расцветом я была обязана влиянию Мины. Как и сам бизнес, я сбросила лишний вес и обрела лоск.

7

Чем больше Мина полагалась на меня, тем быстрее росла моя уверенность. Все чаще и чаще она поручала мне свои личные дела, ни разу не усомнившись в моей скрытности. Для этого у нее не было никаких оснований. Она передала мне пароли от своих банковских счетов, мы с ее персональным банковским менеджером называли друг друга по именам, я заезжала за рецептами на лекарства, которые ей выписывали, что случалось нечасто, но это означало, что мне известны все ее хвори вплоть до самых интимных. Мы процветали вместе, Мина и я. Безусловно, доминантным видом в нашем симбиозе была она. А я, как флора подлеска, сумела разрастись в ее тени. Можно сказать, из меня получилось неплохое почвопокровное растение.

Мне никогда не надоедала моя работа, хотя я знаю, что есть люди, воспринимающие секретарскую должность как промежуточную ступеньку. Но это не про меня. Я была рада служить Мине, и ее простые проявления щедрости не раз обезоруживали меня. Зная, что я не стану злоупотреблять служебным положением, она выдала мне кредитку компании, чтобы мне ни за что не приходилось платить из своего кармана. Я собирала и хранила все чеки, но их никто и не думал проверять. У человека менее честного, чем я, расходы с легкостью могли вырасти на тысячи фунтов, и никто бы этого не заметил. Мина убедила меня нанять себе в подчинение двух девушек, чтобы я не погрязла в организационных делах. Сара и Люси стали секретарями номер два и три соответственно. Мина даже позволила нам воспользоваться ее квартирой у Гайд-парка во время двадцатичетырехчасовой забастовки железнодорожников, так как знала, что утром нам будет трудно добраться до работы.

– Ну что вы такое говорите, Кристина! Вам совсем не обязательно вскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть на автобус. Эта квартира всего в нескольких минутах ходьбы от офиса. Да возьмите же ключи, ради бога! – Она вложила их в мою руку. – Там хватит места и для Люси с Сарой.

А я-то надеялась, что при всех минусах железнодорожной забастовки у нее будет и плюс – целый день в офисе без Люси и Сары. Да и провести одной весь вечер в квартире Мины было бы неплохо.

– Как жаль, что вам пришлось пропустить выступление вашей малышки, Кристина, – сказала Люси, когда я стояла у окна квартиры и глазела с высоты нескольких этажей на горемычных пешеходов, спешащих по домам, пока не началась забастовка. Слова Люси я пропустила мимо ушей. – Уверена, завтра мы справились бы в офисе и без вас.

Ни у нее, ни у Сары детей пока не было. Разница в возрасте между нами не превышала двух лет, а мне казалось, что я гожусь им в матери.

Оторвавшись от вида за окном, я обернулась. Развалившись на белом диване, они дурачились, веселые от игристого вина из «Эплтона», которое оставила нам Мина.

– Вы точно не хотите, Кристина? – спросила Сара, помахивая бутылкой.

– Спасибо, нет.

Я выдохлась: большую часть вечера они сплетничали о Мине и пытались втянуть в это меня, но безуспешно. На моих глазах Люси съехала с края дивана, поднялась и, пошатываясь, направилась к стеклянным полкам, на которых Мина выставила напоказ несколько изящных вещиц из фарфора и стекла. Я задумалась, стоит ли предупредить Люси о том, насколько они ценны. Или объяснить, что на этих полках есть предметы, которые ничем не заменишь, – они единственные в своем роде. Протянув руку, Люси взяла с полки вазу в виде тонкой трубки из цветного стекла – из тех, в которые поместится всего один стебель. Я ждала, что неуклюжая растяпа Люси споткнется и выронит вазу. Представляла, как ваза ударится о полку и посыплется осколками на пол. Как наяву, видела выражение лица Люси, до которой дошло, что она натворила. Если бы она разбила хоть что-нибудь, я сделала бы ей официальное предупреждение. Три таких предупреждения – и все, на выход: это негласное правило я сама установила для девчонок. Я затаила дыхание, но Люси благополучно вернула вазу на прежнее место.

– Ну, я в постель, – объявила я. – Завтра рано вставать. Разбужу вас в семь. А теперь – спокойной ночи.

Мина попросила меня переночевать в ее спальне, а девчонок устроить в комнате для гостей. Закрыв дверь, я прислонилась к ней, радуясь, что наконец обрела хоть какой-то покой. Потом огляделась. До сих пор помню все детали этой комнаты, формы и цвет этикеток на тюбиках и баночках с кремом, выстроившихся на туалетном столике, их отражение в зеркале. Я выдавила каплю крема размером с фасолину себе на ладонь, растерла ее, вдохнула то, что на этикетке называлось «Летом в Тоскане», представила, какое благоухание стоит там после дождя. С легким оттенком розмарина.

Я приняла душ в смежной ванной, по настоянию Мины воспользовавшись ее роскошным мылом и кремами, закуталась в свежее белое полотенце, подобрала с пола свою одежду, свернула в комок грязное белье и сунула его поглубже на дно дорожной сумки. Вешая деловой костюм на утро в шкаф рядом с вещами Мины, я провела пальцем по дорогим тонким тканям – шелку, кашемиру, ирландскому полотну. Сняла с вешалки одну из дежурных вещей Мины – бледно-розовую шелковую блузку. Розовое я никогда не носила и теперь задумалась, пойдет ли мне этот цвет, и опомнилась, только когда просунула руки в рукава, а с крошечными золотыми пуговками до самого подола спереди так и не справилась. Мина надевала эту блузку под светло-серый жакет с белой строчкой на лацканах и карманах. «Армани», – прочитала я на этикетке. Телефон у постели зазвонил, напугав меня, и я решила, что это Мина. Что она каким-то образом наблюдает за мной.

– Алло?

– Она только что заснула.

Звонил Майк, и я закрыла глаза, представляя себе, как он стоит, прислонившись к кухонному столу, а в раковине ждет моего возвращения немытая посудина из жаропрочного стекла, которую я оставила отмокать. Задерживаясь на работе допоздна, я всегда оставляла дома ужин: готовила и замораживала еду порциями в выходные, на неделю вперед.

– Перевозбудилась из-за выступления, точно тебе говорю.

– Она уснула в слезах. Хотела к тебе.

– Я же говорила с ней не так давно – по голосу вроде бы все было в порядке.

– Знаю. Слышал, как она пела тебе по телефону. Но как только ты с ней попрощалась, она расплакалась, Крис.

– Но она казалась довольной, как…

– Не хотела тебя расстраивать. Это нечестно по отношению к ней.

– Прости. Ты же знаешь, я приехала бы, если бы только могла.

– Неужели Мина даже один день не может без тебя обойтись? Да еще эта чертова забастовка! Мина могла бы дать тебе выходной.

– Но ведь не дала же. А это выступление не последнее, будут и другие. Обещаю, в следующий раз я обязательно приду.

– Ты извини, что я завелся. Просто слишком уж хорошо Анжелика с недавних пор скрывает свои чувства. Разве так годится – в восьмилетнем-то возрасте?

– Наверное, она переутомилась. Так что дело не только в том, что меня не было рядом. Может, подхватила что-нибудь. А все эти волнения ее окончательно вымотали.

– Я позвонил не за тем, чтобы расстроить тебя.

– Знаю.

На мне по-прежнему была незастегнутая блузка Мины, и я перевела взгляд вниз, на собственный живот, морщинистый и рыхлый после беременности. И положила на него ладонь, будто частица Анжелики до сих пор была где-то там. Мне казалось, что впереди у меня еще море возможностей сиять улыбками и хлопать в ладоши на детских выступлениях вместе с другими родителями.

– Крис, ты еще слушаешь?

– Ага. Ладно, увижусь с вами обоими завтра вечером. Буду дома вовремя. Люблю тебя.

– И я тебя, – ответил он.

Мне требовалось выпить чего-нибудь покрепче. Повесив блузку Мины обратно в шкаф, я надела ее халат, прислушалась, убеждаясь, что Сара и Люси уже улеглись, вышла и налила себе большую порцию бренди. Я выпила ее залпом, вымыла стакан и убрала его. Девчонки оставили в гостиной беспорядок, поэтому я вымыла их бокалы, выбросила пустую бутылку из-под шипучки, протерла журнальный столик и взбила диванные подушки. Потом подошла, чтобы поправить вазу, которую брала Люси, повернуть ее так, как мне запомнилось. Я действовала очень осторожно, но зацепила, должно быть, рукавом халата Мины крошечную стеклянную птичку. И проводила ее, кувыркнувшуюся на пол, беспомощным взглядом.

Я смотрела, как она лежит, разбитая, на полу, и чувствовала себя так, словно убила живое существо. Ее клювик и хвост откололись. Это был крапивник. Наклонившись, я подобрала обломки, надеясь, что Майк, быть может, как-нибудь их склеит, но, когда взяла их в руку, поняла: нет, это невозможно. Слишком уж тонкая работа. Выпрямляясь, я наступила на длинный и узкий, как заноза, осколок стекла. Крошечный, но настолько острый, что он проткнул загрубевшую кожу на моей пятке. С обломками в кулаке я поскакала обратно в спальню на одной ноге, чтобы не запачкать кровью светлые ковры. Разбитую птичку я завернула в свое грязное белье, чтобы увезти домой, потом села на кровать и попыталась вытащить занозу. Но чем сильнее я расковыривала ранку пинцетом Мины, тем глубже, кажется, уходило стекло, и я наконец сдалась и просто залепила пятку пластырем. Она ныла несколько недель, отзываясь болью на каждый шаг. Должно быть, заноза и теперь там, глубоко под кожей, только я уже давно ее не чувствую.

8

На следующее утро я проснулась в половине седьмого, а к семи уже покинула квартиру. Не удосужившись разбудить девчонок, я оставила им записку – Ничего срочного, можете не спешить – и предвкушала тихое утро в офисе. День был чудесный, помню, как я оживилась, целеустремленно направляясь на любимую работу. При свете дня мне удалось забыть про вчерашний разговор с Майком по телефону. Гайд-парк был почти безлюден, и я прошлась по нему, а за моей спиной, словно рыцарский стяг, реяло в полиэтиленовом чехле платье, которое Мина попросила прихватить для нее.

Я шла по одному из самых престижных и завидных районов Лондона. Ряды деревьев вдоль улиц, здания с блестящими, выкрашенными черной краской дверями с накладками из начищенной меди. И жилые дома, и офисы – домашний и деловой мир здесь соседствовали друг с другом. Если не знать, где что, различить их было трудно: офисные здания маскировались под жилые дома симпатичными ящиками для цветов на окнах, и выдавали их лишь неброские таблички с названиями компаний. Я поднялась по мраморным ступеням «Эплтона», помахала охраннику, и застекленные двери раскрылись передо мной.

– Вы сегодня спозаранку, Кристина, еще слишком рано даже для вас.

– Да уж. Напряженный день.

В то время все мои дни были напряженными.

Первым делом я позвонила водителю Мины. Дэйв Сантини был моим самым надежным товарищем по работе, моим соратником. Как и меня, его выбрали специально на замену шоферу в нелепой ливрее, который возил повсюду лорда Эплтона. Однажды вечером Мина села в черный кеб Дэйва и к концу поездки уже решила: он именно тот, кто ей нужен. Не знаю, что именно привлекло ее в нем, но полагаю, та же способность к преданности и соблюдению конфиденциальности, которую она распознала во мне. Наверное, уговаривать Дэйва пришлось дольше, чем меня, ведь он дорого заплатил за свой кеб и потратил годы на известный своей сложностью тренинг для таксистов на знание города, – но она его все-таки уговорила. Много лет спустя я узнала, что у Дэйва накопились довольно внушительные долги, и Мина, нанимая его на работу, погасила их все.

Газетных вырезок по Дэйву у меня набралось всего на одну страницу альбома. Как и я, он был рядом, но оставался невидимым. Обслугой. Меньше тысячи слов, слишком много неточностей. Одна плохо осведомленная газета сообщала, что Дэйв когда-то служил в охране. Неправда, никогда не служил, и эта ошибка возмутила меня, так как создавала о нем впечатление как о человеке, жестком по натуре. Я же знала, что Дэвид Сантини деликатен и вдумчив – добрая душа, которая мухи не обидит.

Перед отъездом в «Лавры» мне хотелось поговорить с ним, но на звонок ответил его сын и сообщил, что Дэйв в больнице. С инфарктом, сказал он. А когда я заплакала, он бросил трубку. Мне хотелось навестить Дэйва, но, перезвонив, я узнала, что к нему пускают только членов семьи. Бедный Дэйв. Как и я, он не сумел предугадать обязательства, которые прилагаются к роли преданного слуги Мины Эплтон. Мы с ним стали «обвиняемыми», на нас, сидящих на скамье подсудимых, были обращены все взгляды. Это сломило нас обоих.

У меня срыв случился раньше, чем у Дэйва, – вскоре после завершения судебного процесса. Помню, как однажды утром я шла к вокзалу, чтобы успеть на свой поезд и доехать до работы. Просто переставляй ноги, и все, Кристина, твердила я себе. В тот раз я вышла из дома впервые за несколько недель. Был час пик, на перроне собралась толпа, но передо мной она словно расступилась. Пришел поезд, все места мигом заняли, но, пока я пробиралась по вагону, какой-то мужчина встал и уступил мне место. Я хотела поблагодарить его, но он сконфуженно отвернулся. И я поняла почему, когда увидела свое отражение в оконном стекле. Мое сердце будто мчалось наперегонки с поездом, я положила пальцы на запястье, нащупала пульс. И насчитала больше ста семидесяти ударов в минуту.

В подземке мне стало поспокойнее. Никто не уступал мне место, меня вообще не замечали. Я стала невидимкой, одним из пассажиров, которые проделывали тот же путь, что и я, много лет подряд. Но, едва выйдя из метро на станции «Оксфорд-серкус», я похолодела. Я остро ощущала раздражение бурлящей вокруг толпы и вспоминала, как сама теряла терпение, когда туристы или матери с детьми, посмевшие высунуться на улицу в час пик, медлили в нерешительности, задерживали меня. А теперь я сама болталась без дела в толпе занятых, работающих людей.

Этот путь я могла бы проделать с завязанными глазами и буквально заставила себя выйти к Маргарет-стрит, затем к Кавендиш-сквер. Универмаг «Джон Льюис» еще не открылся, но персонал уже прибывал, и я остановилась посмотреть, как люди стекаются к служебному входу, завидуя их чувству принадлежности. Потом двинулась дальше, перешла через улицу к Уигмор-стрит, повторяя свой давний маршрут, и, пока шагала, почувствовала, как подкладка пальто хлопает по икре там, где в то утро я случайно зацепила ее каблуком. Отчетливо помню звук рвущейся ткани. Еще дальше, по Уэлбек-стрит, мимо химчистки, откуда я годами забирала старательно упакованную в полиэтилен одежду – но только ее одежду и никогда свою. Как ребенок, с восторгом глазеющий на сладости, застряла у витрины магазина канцелярских принадлежностей и была вынуждена буквально тащить себя прочь, вдруг испугавшись, что опоздаю. Я же никогда не опаздывала. И я припустила бегом, а когда, задыхаясь, приблизилась к зданию, вдруг заметила, что источник неприятного запаха на улице – я сама. Мерзкого запаха псины. Вещи, которые я надела тем утром, неделю провалялись мокрые на полу. Допустить, чтобы меня заметили, я не могла: прячась в какой-то дверной нише на противоположной стороне улицы, я смотрела, как мои бывшие коллеги поднимаются по мраморному крыльцу «Эплтона» и стеклянные двери раздвигаются перед ними, как когда-то передо мной.

У Дэйва не выдержало сердце. А у меня – психика. Он вряд ли поправится. Зато мой прогноз неплох. Каждый день, проведенный в «Лаврах», я ощущаю как еще один шаг на пути к выздоровлению.

9

Во всем, что касалось частной жизни Мины, я была чрезвычайно осторожна, но, когда речь заходила о СМИ, мои руки зачастую оказывались связанными. С моей точки зрения, она слишком потакала прессе, в угоду ее требованиям выходя далеко за рамки, которые я считала разумными. Помню, как еще в самом начале я сопровождала ее на телестудию, на церемонию вручения премии «Качественный продукт» (Мина входила в жюри). Журналисты беспорядочной толпой собрались у здания, и, заметив, что какая-то неопытная девушка-фотограф завозилась со своей аппаратурой, Мина остановилась в ожидании, когда та разберется и подготовится к съемке. Затем она прошла к входу еще раз, а я тем временем бог весть как долго маялась в фойе. Они друзья, а не враги, Кристина, сказала она, заметив, как я нервно поглядываю на часы.

СМИ любили Мину, так что мне не следовало удивляться, когда телепродюсеры стали интересоваться ею. К тому времени у нее уже имелся агент, который занимался ее появлениями на публике, и, поскольку она умела естественно держаться перед камерой, поступившее ей предложение вести свою передачу было неизбежностью.

Поначалу я была настроена скептически. Я опасалась, что ее частная жизнь пострадает еще сильнее, и, как выяснилось, была права. Если бы она не стала настолько известной, не поднялась бы и такая шумиха. Если бы она не появлялась на экранах, может, и газеты не занялись бы раскапыванием подробностей о ее бизнес-проектах. Но моего мнения никто не спрашивал. А когда я своими глазами увидела, с какой легкостью Мина освоила сразу две сферы – бизнеса и развлечений, – я изменила свое отношение к происходящему. Я видела, как эти сферы подпитывают друг друга. Им нравилось поддерживать тесную связь, и Мина всегда об этом знала. В эту смесь она добавила еще и политиков, устраивая званые ужины и приемы, на которых вращалась в кругу гостей, знакомила их между собой, вела себя со всеми как с друзьями, хотя сомневаюсь, что среди них у нее нашелся бы хоть один настоящий друг. Для этих людей Мина была воротами в параллельную реальность, разрывом в стратосфере, благодаря которому миры пересекались и смешивались под ее внимательным руководством.

«Мина у себя дома» – так назывался цикл ее телепередач. Я присутствовала при записи пилотного выпуска, сидя на серебристом чехле от камеры, приткнутом в угол кухни.

– Может, заскочите ко мне по пути домой? Дэйв вас привезет. Скажем, к шести?

Она даже головы не подняла от стола, и я удивилась, зачем я ей там понадобилась.

– Да, спасибо. С удовольствием.

Наверное, я могла бы ответить и спасибо, нет. Заезжать к ней мне было не по пути, на той неделе я уже дважды возвращалась поздно, не успевая к тому моменту, когда Анжелика укладывалась спать. Может, Мине было бы полезно впервые за несколько лет узнать, что это вообще возможно – услышать от меня слово «нет». Боюсь, я ее разбаловала. Если бы я сразу установила какие-то рамки, как в общении с детьми, возможно, все сложилось бы иначе. Вместо этого я отодвинула в сторону мысли о своей семье и после работы поспешила вниз, искать Дэйва, ждущего меня в машине. Я села на переднее сиденье и вдыхала обольстительный запах кожаной обивки, пока мы вклинивались в плотный поток транспорта, ныряли в тихие переулки и выныривали из них.

– Она просила вас кое-что прихватить для нее по пути, – сказал Дэйв, протягивая мне список покупок.

В то время между офисом и домом Мины не было ни одного супермаркета «Эплтон», поэтому мы остановились возле магазина конкурирующей сети. Все действия у нас с Дэйвом были отработаны до автоматизма. Он тормозил на желтой линии и ждал, пока я обегу торговый зал, наполняя корзину, словно мне, как и всем вокруг, надо было по дороге домой докупить кое-что к ужину. Когда я выходила, Дэйв открывал багажник, и я перекладывала покупки в пакеты с эмблемой «Эплтона», запас которых мы всегда возили с собой. Таким было правило: никто не должен видеть, как в дом Мины вносят или выносят из него товары от конкурирующих брендов. К тому времени эти маленькие безобидные уловки вошли у меня в привычку.

У меня имелся собственный ключ от дома в Ноттинг-Хилл, и я, отперев в тот вечер входную дверь, сразу почувствовала, как из цокольного этажа поднимается нагретый телевизионными прожекторами воздух. Немного помедлив, чтобы привыкнуть к новой атмосфере, я прокралась вниз так тихо, как только могла, и, выглянув из-за двери, увидела мешанину аппаратуры и людей, в центре которой находилась Мина.

Помню, она была в незнакомой мне красной рубашке. Из костюмерной, предположила я. Несколько верхних пуговиц остались незастегнутыми, и, когда она наклонялась над тестом, раскатывая его, виднелась ложбинка. Совсем чуть-чуть. Зрители могли решить, что пуговицы расстегнулись сами собой. В нарушение всех правил гигиены ее волосы были распущены, но я догадалась: это что-то вроде брендинга. Буйные кудри стали фирменным знаком Мины. Время от времени она отводила упавший на лоб локон тыльной стороной ладони, и, когда девушка-гример выступила вперед, чтобы смахнуть со щеки Мины муку, режиссер остановил ее. Он был прав: симпатичное размазанное пятнышко придавало образу аутентичность. Здесь, в собственной кухне, Мина просто была самой собой.

За двадцать минут, пока я стояла, держа в руках сумки с покупками, замороженный горошек успел оттаять и стал капать мне на ногу. Я пробралась мимо прожекторов к холодильнику, спотыкаясь по пути о кабели и натыкаясь на людей, и ухитрилась разложить покупки так, что предательские логотипы конкурирующей сети никто не заметил. Еще полтора часа я провела, сидя в углу, потея под прожекторами и, кажется, немного раскрасневшись. Причастность к происходящему приводила меня в восторг, но вряд ли меня хоть кто-нибудь заметил.

10

А вот и я. Кристина Бутчер, правая рука Мины Эплтон. Мое имя впервые попало в прессу. Прикладываю к странице линейку, обвожу статью тонким карандашом, затем вырезаю точно по линиям. Мина тоже здесь. На снимке мы только вдвоем: я стою за ее правым плечом. Этого хватит на целых две страницы моего альбома: одна для снимка, вторая – для трехсот слов, написанных обо мне.

Их опубликовали в журнале «Леди» на самом пике популярности телепередачи Мины. Статья была посвящена интервью с личными помощниками влиятельных лиц и озаглавлена «Привратники». Она и сейчас поднимает мне настроение. Это был мой звездный час. Когда ко мне обратились из журнала, я согласовала вопрос с Миной, и она помогла мне с выбором нескольких фраз, которые, по ее мнению, представляли меня в наилучшем свете.

«Моя работа – следить, чтобы в жизни миссис Эплтон все шло как по маслу. Видите ли, граница между ее частной жизнью и работой весьма размыта, и это значит, что день на день не приходится. Только что я утрясала повестку дня к совещанию директоров «Эплтона», а уже в следующую минуту мне предстоит забирать одежду Мины из химчистки или проводить собеседование с новой няней для детей. Свою роль я вижу как комплексную». Именно так Мина описывала мою работу на первом собеседовании.

Послушать тебя, так ты как будто горничная, черт бы ее побрал, высказался мой муж. Майк считал, что меня не ценят по достоинству. Может быть. Но на самом деле забота о личной стороне жизни Мины составляла важную часть моих обязанностей. Это была сложная головоломка, и лишь мне удавалось раскладывать ее детали по местам. Моя правая рука, Сара, похоже, навсегда засела в декрете – к тому времени у нее было уже двое детей, – а Люси при всей ее старательности способностями не блистала.

«Должно быть, трудно справляться с такой ответственной работой? У вас же, если не ошибаюсь, есть дочь, – продолжала бойкая дамочка из «Леди», просмотрев свои записи. – Как вы добиваетесь сбалансированности вашей жизни и работы, Кристина?»

Не твое собачье дело.

«Легко», – с бодрой улыбкой ответила я. Моя частная жизнь не подлежала обсуждению.

Вообще-то, я никогда не понимала смысла выражения «сбалансированность жизни и работы». По мне, работа и жизнь – это не что-то обособленное, что можно взвесить, положив на разные чаши весов. Признаюсь честно: это было жонглирование, удерживание в воздухе всех мячей, и порой оказывалось, что у меня руки-крюки. Но своей профессиональной репутацией я горжусь. За все годы моей службы у Мины я отсутствовала на рабочем месте всего полтора дня: даже отпуска и праздники моя семья проводила в то же время, что и семья Мины.

Анжелике нелегко приходилось с мамой, чей рабочий день был ненормирован, и я изо всех сил старалась загладить свою вину перед ней. Если Майка не было дома, мы с ней усаживались в обнимку на диване и вместе смотрели телевизор. Когда показывали передачу «Мина у себя дома», Анжелике нравилось, как я рассказываю о том, что осталось за кадром: как у Мины подгорела первая партия свекольных брауни, как она опалила волосы кулинарной горелкой, готовя крем- брюле.

По выходным Анжелика ходила за мной как привязанная. Субботние дни она проводила на табурете у кухонного стола, наблюдая, как я заготавливаю еду на неделю вперед. А воскресенья я целиком и полностью посвящала ей. И тогда мы вместе пекли разные лакомства – печенье, кексы, что-нибудь в этом роде, – и мне казалось, что витающие в доме ароматы утешают нас обеих.

– А эти для кого? – однажды спросила меня Анжелика, с подозрением глядя на печенье, которое я заворачивала в плотную коричневую бумагу.

Подняв голову, я увидела, что она испугана.

– Иди сюда, солнышко. – Я притянула ее к себе на колени. К тому времени ей уже исполнилось девять, но она по-прежнему ластилась ко мне, как в четыре года. Я поцеловала ее в макушку. – Это подарок для Лотти, дочки Мины. Она уехала учиться в закрытую школу. Ты же знаешь, что такое закрытая школа?

Анжелика кивнула.

– Я тут подумала: пожалуй, надо бы и мальчикам послать. Им не так повезло, как тебе, ты ведь живешь дома, с мамой и папой. А печенье их порадует, правильно?

Она снова кивнула, и я показала ей, как красиво завязать на свертках бантики из рафии – в точности как делала при мне Мина много лет назад.

Дела отнимали у Мины все больше времени, ей было трудно уделять детям внимание, в котором они нуждались, и я помогала ей чем могла. Мне вовсе не составляло труда в свои выходные приготовить немножко домашних лакомств, а потом занести их на почту вместе с запиской.

К тому времени я научилась виртуозно подделывать почерк Мины.

Пока я писала письма, которые собиралась приложить к посылкам, Анжелика обнимала меня за талию, прижимаясь щекой к моей груди, и только теперь я задаюсь вопросом: неужели она боялась, что я и себя отправлю посылкой в подарок чужим детям?

11

Мне понадобилось некоторое время, чтобы освоиться здесь, но теперь я чувствую себя как дома. «Лавры» расположены в уединенном уголке, и я провожу много времени с чашкой чая в руке, глядя в окно своей комнаты. Просто сижу и смотрю. Кресло я повернула так, что в окно открывается такой же вид, что и птицам, сидящим на ветках.

Моя давняя мечта – когда-нибудь поселиться на побережье. Иногда по ночам, когда я закрываю глаза, шорох ветра в листве напоминает мне шум прибоя. Порой мне даже удается поверить, что море рядом, но деревья растут так близко к дому, что при сильном ветре стучат ветками в окно, словно кто-то просится впустить его, и тогда я возвращаюсь к действительности.

Сегодня головная боль вгрызается мне в висок, поэтому я возвращаюсь в постель, под одеяло. Закрываю глаза и вслушиваюсь в шорох листьев снаружи, надеясь, что их волшебство подействует. И смягчит бурю у меня в голове. Пробую представить себе, как парю в воздухе, а ветки передают меня одна другой, поддерживают, не дают упасть. Я высоко в воздухе, легкая, как перышко, и спустя некоторое время мне удается открыть глаза. Внизу, подо мной, прошлое, и оказывается, смотреть на него отсюда не так мучительно.

Меня обвиняли в том, что я принесла свою семью на алтарь Мины Эплтон, а я много лет это отрицала.


– Пожалуйста, Крис, скажи ей, что не сможешь поехать.

Было одно из декабрьских воскресений, конец дня, за окном уже стемнело. Я собирала вещи для поездки в Нью-Йорк, а Майк стоял у меня над душой. Мне предстояло лететь тем же вечером, восьмичасовым рейсом.

– Ты же говорила, что на этот раз поедет кто-то другой. Так зачем менять планы? Да еще в последнюю минуту?

Вопрос был резонный – его зададут мне вновь через много лет, спустя столько времени после того события, что он застанет меня врасплох. В первый раз он был сформулирован иначе, но смысл остался тем же.

Я сама стремилась сопровождать Мину в зарубежных поездках. Мы путешествовали первым классом, останавливались в лучших отелях, и я, не скрою, наслаждалась этими благами. Все время разговора я продолжала укладывать одежду в чемодан, поэтому Майк осторожно задержал мои руки в своих и повернул меня к себе.

– Прошу тебя, милая, – он не сердился, а недоумевал, – просто позвони ей прямо сейчас и скажи, что не сможешь поехать. Не надо перед ней пасовать.

– Речь не о том, кто перед кем пасует, Майк. – Но дело было именно в этом. – Ведь в любом случае Люси, как выяснилось, поехать не может. А Сара все еще в отпуске. И потом, это же всего на четыре дня. – Мой голос звучал деловито, ничем не выдавая моих душевных мук. – В выходные вернусь.

Он отпустил мои руки, я отвернулась, но чувствовала на себе его пристальный взгляд, пока застегивала молнию на чемодане. И потом, когда открыла ящик тумбочки у кровати и вынула свой паспорт.

– Кристина, я не знаю, что еще тебе сказать. Но разве не семья должна быть для тебя на первом месте? – Голос Майка звучал совсем убито, но не ему, а мне было суждено до конца своих дней жалеть о решении отправиться в эту поездку.

– Майк, всего четыре дня.

Я солгала ему. Потому что не хотела, чтобы он увидел, насколько я бесхребетна. На самом деле вместо меня преспокойно могла поехать Люси. Ей предстояло бы сопровождать Мину в первый раз, поэтому я долго готовила свою помощницу, убеждалась, что она понимает, в чем состоят ее обязанности. Люси ликовала. И была благодарна мне за то, что я предложила поездку ей. В пятницу перед уходом с работы я заглянула к Мине, чтобы пожелать ей счастливого пути и убедиться, что ее все устраивает. Но, едва шагнув через порог, я поняла: нет, не все.

Она стояла ко мне спиной, не желая даже замечать мое присутствие. Пока я еще раз пробежалась по ее графику, который, честно говоря, был непростым и очень плотным – целый ряд совещаний, обедов и ужинов, – она барабанила пальцами по подоконнику.

– Мне очень жаль, что я не могу поехать с вами, но я уверена, Люси справится, – уже не в первый раз пообещала я.

– Вы ясно дали понять, каковы ваши приоритеты, Кристина, и я не стану делать вид, что не разочарована. Учитывая, насколько напряженной будет для меня эта поездка, я надеялась, что вы передумаете. Впрочем, вы же говорите, что Люси как-нибудь да справится. – Она взглянула на часы. – Боже, уже так поздно? Странно, что вы еще здесь. Разве вам не пора бежать домой, к своей семье?

Издевка в ее голосе больно уколола меня.

Я вернулась к себе, собираясь надеть пальто и уйти домой, но, спохватившись, обнаружила, что в задумчивости сижу за своим столом. Раньше я никогда не подводила Мину, ни разу не дала ей повода выразить разочарование во мне. Хочу думать, что я колебалась, но не уверена, что у меня были хоть какие-то сомнения, когда я взялась за телефон и позвонила в авиакомпанию, чтобы переоформить билет на себя.

В воскресенье вечером, когда Мина увидела меня ждущей в аэропорту, в ее глазах отразилось… нет, не восхищение, но уважение особого рода, какого я прежде не замечала.

– Так вы передумали? Прекрасно. Ценю ваш профессионализм, Кристина. В этой поездке мне не помешает ваше хладнокровие.

Мое хладнокровие. То, что Мина считала достоинством, а мой муж – недостатком.

– Не делай этого, Кристина, прошу тебя, – заговорил он, когда я открыла входную дверь, и ему, наверное, казалось, что мне было все равно. Но нет. На самом деле нет. – Знаешь, еще можно передумать, – добавил он, когда засигналило такси.

Одно из моих величайших сожалений – о том, что я не послушала Майка. Не передумала.

В той поездке мне не спалось, и я помню, как в последнюю ночь в Нью-Йорке смотрела в окно своего номера в отеле, стоя за шторами и прижавшись лбом к стеклу. Здания были празднично освещены. Я восхищалась выставленной напоказ смелостью этого города. Дело было в 2003-м, всего через два года после теракта, показавшего, насколько уязвим Нью-Йорк, но там, где я стояла в тот момент, в это верилось с трудом. Несмотря на четыре часа утра, по улицам внизу сновала россыпь машин, и красные задние фары образовывали переплетающиеся зигзаги. Я смотрела на них, герметично запечатанная за двойным стеклопакетом окна, наглухо завинченного, чтобы постояльцы не прыгали сверху на Парк-авеню. В то время мне такое даже в голову бы не пришло.

Я вернулась в постель и закрыла глаза – не для того, чтобы уснуть, а чтобы мысленно пройтись по маршруту следующего дня. Иногда это помогало мне расслабиться. Тренировка приводила мои мысли в порядок. Мне удалось вызвать в воображении четкую картину расписания Мины на следующий день, время встреч и имена всех, с кем она встречалась – издателей, заинтересованных в покупке прав на американскую версию ее кулинарной книги. А также имена их секретарей, адреса и номера прямых телефонов и коммутаторов. И номер мобильника того водителя, который повсюду возил нас. Она никогда не подводила, моя идеальная фотографическая память. Она и теперь входит в набор моих навыков и компетенций. Номера, имена – мне свойственно перебирать их с поразительной легкостью.

График был плотным, и я понимала, что почти весь следующий день буду висеть на телефоне: делать предварительные звонки, выяснять, не задержат ли нас, перетасовывать встречи, заполнять образующиеся «окна», которые я мысленно видела. В результате Мине казалось, что времени у нее хоть отбавляй, и она, разумеется, привыкла скользить с одной встречи на другую без малейших признаков стресса.

На следующий день начался снегопад, я встревожилась, что обратный рейс перенесут, и я проведу в поездке дольше обещанных четырех дней. До самого взлета я никак не могла расслабиться, в то время как Мина, надев на глаза маску, поерзала в своем кресле рядом со мной и в считаные минуты уснула. Я попыталась было посмотреть фильм в надежде, что он усыпит и меня, но ничего не вышло, сосредоточиться на сюжете мне тоже не удалось, поэтому я стала смотреть на самолетик, который на экране передо мной дюйм за дюймом продвигался по маршруту, проложенному через Атлантику к дому.

Наверное, я должна была предвидеть, к чему все идет. Весной следующего года Майк объявил мне, что уходит. Я мыла посуду после ужина. Он сказал, что встречается с другой, влюблен в нее и не хочет меня обманывать. Правда… Я ощущала ее, как холодную воду, которая натекла в мои резиновые перчатки.

– Прошу тебя, Кристина, сядь. Или хоть посмотри на меня.

Мне не хотелось.

– Ты ни разу не спросила меня, где я был, почему меня так часто нет дома по вечерам. С кем я. Ты так поглощена своей работой, что я понятия не имею, замечала ли ты вообще мое отсутствие.

– Конечно, замечала. Просто я устаю, вот и все. Когда я наконец добираюсь до дома, у меня уже нет сил.

– А она того стоит? Твоя работа? Да, дом у нас теперь просторнее, чем раньше, Анжелика учится в частной школе, но все это мне ни к чему, и я не уверен, что это нужно Энжи. Лучше бы у нее была ты. Тебя же никогда нет дома, и даже когда ты здесь, на самом деле ты отсутствуешь. Наш дом – это место, куда тебя ненадолго заносит и откуда выносит по дороге с работы и на работу.

Я отвернулась и, помню, очень удивилась, когда он обнял меня. Подержав меня в объятиях минуту, он ушел наверх, уложил вещи и ушел. Десять вечера, воскресенье, 18 апреля 2004 года. Время смерти моего брака.


Головная боль утихла, я открываю глаза. По тому, как заполнили комнату тени, можно определить, что день уже клонится к вечеру: наверное, уже около четырех. Смотреть на часы я перестала после переезда сюда – пожалуй, это лишь слабое подобие бунта, но я нахожу в нем удовольствие. Я даже заклеила скотчем часы на экране своего ноутбука. Не то чтобы я хочу остановить время – просто отказываюсь быть у него в рабстве. Пусть себе утекает так быстро или тащится так медленно, как ему захочется, – меня это вполне устраивает.

12

Я оглядываюсь назад и не перестаю поражаться тому, как с течением времени самые безобидные факты принимают вид коварного умысла. Как циничный, скептический взгляд способен искажать происходящее, превращать его в то, что требует объяснений, обоснований и оправданий.

Выходные, на которые пришелся офисный переезд, помнятся мне как приятное событие, а не то, что следовало придирчиво выбирать и тщательно препарировать.

– Будет весело, – пообещала я Анжелике в поезде по дороге в Лондон. В ту субботу я внесла ее в список помощников. – Тебе ведь хочется посмотреть, где я работаю, правда, милая? Дэйв тоже приедет помогать и привезет своего сына. Заработаешь немного денег на мелкие расходы. На обед закажем пиццу и съедим ее в конференц-зале.

Она пожала плечами и отвернулась. Я надеялась, что ей, двенадцатилетней, как и мне, не терпится увидеть новые офисные помещения, которые Мина обустроила на верхнем этаже, – но нет, нисколько. Анжелика рано вступила в подростковый возраст, и сопровождавшее его безразличие ко мне в дальнейшем только усиливалось.

Во времена лорда Эплтона комнаты верхнего этажа были обшиты панелями темного дерева и увешаны тяжелыми деревенскими пейзажами, написанными маслом, но Мина посдирала их все с безжалостностью вторгшейся на чужую территорию иностранной державы. Как будто в старом, пахнущем затхлостью доме открыли ставни, распахнули настежь окна и двери и наконец впустили внутрь свежий воздух. Казалось, все это предвещает новую эпоху прозрачности.

Я оставила Анжелику распаковывать и расставлять туфли, которые Мина держала в офисе, – запасные варианты, для замены в последнюю минуту, – а сама ушла раскладывать свои вещи в соседнем кабинете. Там я уселась за свой письменный стол, оглядела чистое, хорошо освещенное пространство и ощутила трепет удовольствия. Моя комната. Я воспринимала ее как свое святилище. Распаковывая и расставляя вещи в новом кабинете, я испытала больше радости, чем от переезда в наш новый дом.

– Куда это поставить, Кристина?

В дверях, держа коробку, стоял сын Дэйва. Я улыбнулась, подошла и заглянула в нее, откинув клапан. Внутри лежали бумаги и папки из стола, которые Мина попросила меня разобрать. Реликвии отцовских времен, назвала она их.

– Это для архива, Фредди. А пока оставь коробку здесь. – Я отчетливо представляю себе эту коробку, задвинутую в угол моего кабинета, и прямо слышу раздающееся из нее зловещее тиканье. Но в то время я не обратила на нее никакого внимания. – Может, сходишь проверить, привез твой папа пиццу или нет?

Я зашла за Анжеликой и застала ее сидящей за столом, на который она взгромоздила ноги в туфлях Мины. Крутанувшись в кресле, дочь уставилась на меня. Потом поднесла к губам ручку, которую держала, как сигарету, и выпустила воображаемую струю дыма.

– Вы не сходите за моим обедом, Кристина? Принесите его сюда, на мой стол. И поживее. Умираю с голоду, – заявила она.

Я засмеялась, хоть и не считала ее выходку забавной.

– Ну и кого ты изображаешь? Мину? Так она не курит. Пойдем. Пиццу уже привезли.

Анжелика сбросила туфли, забралась в кресло с ногами, свернулась клубком и принялась накручивать на палец прядь волос. Перевоплощение получилось довольно удачным.

– Почему ты не у нее на свадьбе? – спросила она.

Оказывается, она знала, что в тот день Мина выходила замуж.

– Я на работе. Между прочим, я тут работаю, если ты еще не заметила. А теперь хватит, пойдем поедим. – Продолжая улыбаться, я подхватила с пола туфли Мины и понесла их в шкаф. – Ты здесь прекрасно справилась, Энджи. – Я обвела взглядом полки, надеясь ее отвлечь.

– Ты ведь купила новое платье?

Я присела на корточки, чтобы убрать туфли и заодно, повернувшись к Анжелике спиной, скрыть беспокойство.

– И шляпку. Теперь ты их вернешь?

– С какой стати ты рылась в моем шкафу?

– Я видела пакеты из магазинов, но в твоем шкафу новые вещи так и не появились, вот я и решила, что ты все их вернешь.

Я поднялась и пожала плечами, не зная, что сказать. Она заметила, как мне неловко.

– Прости, мама. – Анжелика вскочила с кресла, подошла и обняла меня. – Я не хотела тебя обидеть.

Я расстроилась, что не смогла скрыть, как это меня задело. Ей всего двенадцать, не хватало еще, чтобы она мне сочувствовала, но, несмотря на нежный возраст, она прекрасно разобралась в неявном подтексте и размытых границах моих отношений с Миной.

– Ничего, солнышко. Здесь с тобой мне нравится больше, чем на свадьбе.

Однако Анжелика была права: по такому случаю я действительно купила себе новый наряд. «Мне нужно что-нибудь особенное, я иду на свадьбу к Мине Эплтон», – сказала я продавщице, и выяснилось, что она большая поклонница Мины. «Обожаю передачу «Мина у себя дома», – отозвалась она. – Гордон Рамзи[2] ни в какое сравнение с ней не идет. А вас тоже по телевизору показывают?» – «Вообще-то, нет, – ответила я, – но мы с Миной много лет проработали вместе». Естественно, она захотела разузнать все, что можно, об Энди Уэбстере, женихе Мины, актере. Он сыграл главную роль в одной телевизионной мыльной опере и в то время был довольно известен. «Вы, наверное, близко знакомы с ними, если они пригласили вас на свадьбу». Пожав плечами, я улыбнулась. Сейчас при воспоминании об этом меня коробит.

Порой я задумывалась, почему Мина решила выйти за Энди Уэбстера. Он же был хлюпиком, не чета ей. Мне всегда казалось, что он с приветом. Через два месяца после начала их отношений она зашла ко мне в кабинет, прикрыла дверь и присела на угол моего стола. Сначала вертела в руках скрепки для бумаг с магнитной подставки на моем столе, пересыпала их из ладони в ладонь, потом собрала из них цепочку. Страсть как хотела поболтать.

– Как прошел ваш вечер?

Я зарезервировала для нее и Энди столик в «Ла Каприс».

– В ресторан мы так и не попали. Мы пришли туда, но как только Энди увидел снаружи фотографов, он схватил меня за руку и утащил прочь. И мы укатили на машине к побережью Эссекса, где он вырос. Там, на пляже, и перекусили – рыбой с картошкой и бутылкой вина. – Она улыбнулась.

– Оригинально. Было весело?

– Да, конечно. – Она поболтала ногами, как школьница, распрямила скрепку и стала чистить ею ногти. – Понимаете, он ласковый. Добрый. Очень-очень милый. Но я не знаю, можно ли мне выйти за него.

– Он сделал предложение? – удивилась я.

– Да. А какого мнения о нем вы, Кристина? – В то время я была едва знакома с Энди Уэбстером, но она вглядывалась в мое лицо так, будто на нем был написан ответ. – Он вам не нравится, я же вижу…

– Мина, я его почти не знаю. – Я улыбнулась. – Вы в него влюблены?

– Не знаю. В том-то и дело. – Она и вправду не знала, как быть. – Когда я выходила замуж в первый раз, я была так молода. И тогда думала, что влюблена. – Она пожала плечами, словно так и не разобралась в своих чувствах.

– Рядом с Энди вы кажетесь счастливой.

– Да, но… – Она потупилась. – Прошлой ночью у нас был секс. В первый раз. Честно говоря, не очень… – Она прикусила щеку изнутри. – Не ужас, но… Ну, знаете, разочарование.

Я кивнула. Еще как знала.

– Не хочу совершить ошибку. И как подумаю про еще один развод… – Она подергала себя за волосы. – Скажите, Кристина, как мне быть?

– Ну что ж… – Я задумалась. – Вы говорите, он ласковый, добрый и милый. Возможно, вот и ваш ответ.

Думаю, в итоге на ее решение повлияли его известность и репутация. Энди, как неограненный алмаз, оттенял ее более рафинированный образ: учеба в Швейцарии, отец в палате лордов. Во всяком случае, она наверняка сочла его выгодным активом. Он был полезен ей – на этом и остановимся.

Помню, как он бочком пробрался в мой кабинет незадолго до свадьбы и плюхнулся на диван. Он заехал за Миной, чтобы везти ее ужинать, но она задерживалась на совещании.

– Налить вам чаю, Энди?

– Лучше джина с тоником, Крисси.

– Извините, нет ни того ни другого. Может быть, виски? В кабинете Мины есть бутылка. Принести?

– Не выношу это пойло. Не беспокойтесь. Уверен, она уже скоро. – Он устроился поудобнее, разулся, задрал на подлокотник ноги и развернул газету. – Кстати, я в восторге от того дома в Примроуз-Хилл. – Мина поставила передо мной задачу подыскать им новый дом. – По-моему, Мина тоже, правда же? Она вам что-нибудь говорила на этот счет?

Да, говорила, вот только дом в Примроуз-Хилл отвергла, даже не взглянув на него.

– Нет, ничего не говорила. Кажется, там очень маленький сад? – отозвалась я, продолжая просматривать почту. – А ей хочется, чтобы вокруг дома было посвободнее.

Как будто я не знала, в чем дело. В земле. Ей хотелось земли, и побольше. Загородную резиденцию в пределах сорока минут езды от Лондона.

– Приличный там сад. По-моему, этот дом – то, что надо.

Я сделала ошибку: оторвалась от экрана и встретилась с ним глазами. Он не сводил с меня щенячьего взгляда.

– Вы поговорите с ней? Постарайтесь убедить ее, Крисси, ладно?

– Сделаю, что смогу, Энди.

Ему незачем было знать, что выбор уже сделан. Я подыскала идеальный дом, один из шести, которые осмотрела для Мины. В тридцати пяти минутах езды от Лондона, на обширном участке с рыбным прудом и полями для верховых прогулок. Мина пришла от него в восторг, но взяла с меня слово держать сделку в тайне. Энди должен был узнать о ней только после того, как она состоится.

Разумеется, когда он все узнал, ему пришлось смириться, как мирился он со всеми требованиями, которые в течение долгих лет предъявляла к нему Мина. И надо отдать ему должное: для обладателя столь ограниченных актерских способностей он изображал преданного мужа весьма убедительно. Ради Мины он каждый день являлся в суд, сидел в зале для публики вместе с ее тремя детьми. Олицетворение дружной семьи. Нет, не мне винить его в том, что он справился со своей ролью.

13

На моем мобильнике высветилось имя Дженни Хэддоу.

Шел 2005 год, после отставки лорда Эплтона прошло шесть лет, а его бывший секретарь до сих пор названивала мне всякий раз, стоило только лорду выразить озабоченность по поводу бизнеса. Он пытался поговорить с Миной… – эти разговоры она начинала всегда одинаково. Предыдущий состоялся всего два дня назад. «Лорд Эплтон чрезвычайно обеспокоен. – Дженни до сих пор звала его лордом Эплтоном, хоть они и жили теперь вместе в Финчем-Холле. – Возможно, ваших слов, Кристина, будет достаточно, чтобы мягко подтолкнуть Мину в верном направлении. Он просит лишь одного – чтобы она побывала на ферме Броклхерст. Своими глазами увидела, что происходит. Нам известно, что она назначила нового главу отдела закупок, но вдруг она не в курсе, как именно он действует? Он ведь, кажется, работал раньше в одной из крупных сетей? Там придерживаются иных методов. Может, если вам удастся втиснуть еще одно дело в ее график…»

Я пообещала сделать все, что в моих силах, но «втискивать в ее график» не собиралась ничего. Ферму Броклхерст я видела в списке у Мины, с пометкой «проблемный поставщик», и мне хватало ума не оспаривать деловую этику нового директора отдела закупок.

– Кристина Бутчер, – отрывисто сказала я в трубку тем утром, отвечая на звонок Дженни.

– Кристина, это Дженни.

Да знаю я, мысленно отозвалась я, закатывая глаза.

– Слушаю вас, Дженни.

– Я пыталась дозвониться до Мины по мобильному, но она не отвечает.

Я вздохнула в ожидании, когда она продолжит.

– Джон упал. – Я впервые услышала, как она назвала лорда Эплтона по имени. – Сегодня рано утром его увезли в больницу Святого Фомы. Я подумала, надо известить ее… – Она осеклась.

– Очень вам сочувствую, Дженни, – я сказала правду.

– Я набирала номер Мины и с мобильного Джона, думая, что хоть ему-то она ответит, но…

– Она в разъездах, Дженни. Наверное, там сигнал не ловится.

Я часто лгала, выгораживая Мину, но так, чтобы в моих словах неизменно присутствовала толика истины. Мина действительно была в разъездах, но всего лишь каталась в машине от нового дома до офиса и обратно – тридцать пять минут, и вся поездка.

– Врачи опасаются, что он уже не придет в себя, Кристина.

– Не волнуйтесь, Дженни, я ее разыщу.

Кажется, я еще раз выразила ей сочувствие – честно говоря, не помню. И взглянула на часы. Мина должна была подъехать с минуты на минуту, и я решила дождаться ее и передать известие лично, а не по телефону.

Когда раздался звонок Дженни, я как раз заканчивала с подарком, который Мина в тот вечер собиралась отвезти на Даунинг-стрит, 10. Она завела дружбу с премьер-министром, и их с Энди пригласили на празднование дня рождения дочери. Гарриет собиралась поступать в университет, и Мина понятия не имела, что ей подарить, вот я и подсказала идею насчет кулинарной книги – сборника собственных рецептов Мины, дополненных – моими стараниями и моей рукой – очаровательными и забавными историями. Получилось замечательно. Мине должно было понравиться. На внутреннем клапане я написала: Моей дорогой Гарриет – и подписалась именем Мины. Как раз когда я дула на чернила, Мина прошла через мой кабинет. Я выждала минуту, потом принесла ей кофе.

– Мина… – Я внутренне подобралась, готовясь сообщить известие. – Звонила Дженни.

– Да. Как я и думала.

Тут мне стало ясно, что она уже все знает. Наверное, видела сообщения Дженни, но решила не отвечать.

– Я вам очень сочувствую, Мина. Я высвобожу для вас время. – Я полагала, что она отправится прямиком в больницу. – И позвоню на Даунинг-стрит насчет сегодняшнего вечера, предупрежу, что вы не сможете…

– Не вздумайте! – Она становилась колючей и резкой, когда нервничала. – Созвонитесь с Полом. Можете заодно и поговорить с ним от моего имени. Предупредите его насчет моего отца, пусть подготовит черновик заявления для прессы на случай, если он умрет сегодня. – Она взглянула на часы. – Я ненадолго съезжу в больницу. Передайте Дэйву, пусть подаст машину. Подарок готов?

– Да. Хотите взглянуть?

– А это обязательно? Просто упакуйте его и оставьте на моем столе.

Лорд Эплтон скончался вскоре после визита Мины. Она была с ним почти до конца, но не совсем. Звонок из больницы застал ее в машине на обратном пути в офис, и она сразу же позвонила мне.

– Мне понадобится готовое заявление – сегодня вечером на Даунинг-стрит будут представители прессы. Несколько трогательных слов. Поговорите еще раз с Полом, хорошо?

– Да. Мина, примите мои соболезнования…

Но мое сочувствие ей не требовалось. Не в этот раз. Я понимала, каково ей, я сама незадолго до этого потеряла отца, и потому вдруг обнаружила, что пишу для нее «несколько трогательных слов» – то, что сама могла бы сказать о своем отце, если бы мне понадобилось выступить с речью. Закончив, я перечитала написанное, слегка сгладила тон. И когда заехал Пол, протянула ему листок.

– Она продиктовала мне это из машины, – пояснила я.

Он приподнял бровь, кивнул и вернул мне записи.

– Отлично. Значит, это не понадобится. – Он смял свой черновик и бросил его в мусорную корзину.

В тот вечер смерть лорда Эплтона стала главной новостью семичасового выпуска. Репортеры подоспели как раз вовремя, чтобы встретить Мину в сопровождении мужа на Даунинг-стрит, 10. В черном пальто она казалась хрупкой статуэткой и словно растерялась при виде целой толпы операторов и журналистов, кинувшихся к ней. Как будто никак не ожидала увидеть их там.

Если вы посмотрите этот ролик, как я смотрела его в Интернете множество раз, вы заметите, насколько продуманно срежиссирована вся сцена. Поведение Мины – мастер-класс сдержанности и достоинства. Вот она идет к двери дома номер десять, муж поддерживает ее под левый локоть, приготовленный мною подарок она прижимает к себе согнутой правой рукой. В последний момент она поворачивается и делает шаг в обратном направлении, оставляя Энди позади, за кадром. Делает паузу, словно у нее нет никакого желания говорить, – хотя я слышала, как она репетировала эту речь у себя в кабинете: мои слова слетали с ее губ и возвращались ко мне через стену, – смотрит себе под ноги, как будто собирается с духом, и наконец произносит прямо в камеру:

– Мне посчастливилось быть рядом с отцом, когда его не стало. Я держала его за руку, мы попрощались. – Пауза. – Он был великим человеком, чудесным отцом и любящим дедом. Мне будет очень не хватать его. – Еще одна краткая пауза, и вот она уже поворачивается и входит в дверь, преследуемая дробным стрекотом затворов.

Это выступление я долго и придирчиво изучала в поисках признака, указывающего на то, что она лжет, и поначалу заметить его было трудно. Но я его все-таки нашла. В следующий раз буду знать, куда смотреть.

14

Тем вечером в поезде я почувствовала привычную пульсацию в голове, за левой бровью, усиливающуюся по мере приближения к дому, и поняла, что она успеет превратиться в острую головную боль к тому времени, как я перешагну порог. Из комнаты Анжелики слышалась музыка. Я позвала дочь, но она меня не услышала. Или услышала, но не отозвалась.

В кухонной раковине стояли немытые тарелки после оставленного мною ужина. Я пришла поздно, поэтому не могла винить дочь за то, что она поела, не дождавшись меня. Вымыв посуду, я заглянула в холодильник, но есть не хотелось, поэтому я щелкнула кнопкой чайника, заварила себе чаю и направилась наверх.

– Привет, Энжи. Как у тебя прошел день, солнышко?

Дочь сидела на полу и красила ногти на ногах. На мои слова она никак не отреагировала. Я мялась в дверях: музыка ввинчивалась в мою измученную болью голову, едкий запах лака – в ноздри. Наконец я собралась с духом, вошла и, наклонившись, поцеловала ее в макушку.

– Привет, солнышко, – повторила я, перекрикивая музыку. Энжи вздрогнула и опрокинула пузырек с лаком. – Прости, не хотела тебя напугать. Что же ты ничего не подстелила? Ковролин измажешь. – Я подняла и поставила пузырек. – Принести тебе что-нибудь? Может, чаю?

Дочь помотала головой. Она во многом нуждалась, это было ясно, вот только я была не в силах ей помочь. Она ни при чем. Виновата я, и только я.

– Как у тебя прошел день? – снова спросила я.

– Нудно.

Я подступала к своей четырнадцатилетней дочери, как к дикому зверьку, – стараясь ничем не спровоцировать ее и в то же время изнывая от желания погладить. Во многих отношениях она еще оставалась ребенком, но я уже знала, что ее зубы и коготки смертельно опасны.

– Наверняка не настолько плохо, – ответила я.

Она ощетинилась колючим раздражением.

Толку от меня не было никакого. Обнять бы ее, сесть рядом на пол, послушать ее музыку, а я вместо этого отступила к двери. Как будто, едва очутившись дома, лишилась всех своих навыков и умений. Здесь не было ни рекомендаций, чтобы им следовать, ни трудового соглашения, чтобы на него ориентироваться. Быть секретарем мне всегда удавалось лучше, чем матерью.

– Я, пожалуй, помоюсь и лягу пораньше, – решила я. – Тогда – до утра?

– Спок-ночи, мам.

– Только не засиживайся допоздна. Завтра в школу.

Около полуночи она выключила музыку, и я наконец уснула, а в два часа ночи проснулась. Сквозь стену отчетливо слышался голос Анжелики: она говорила по мобильному. Его она выпросила у меня, когда узнала, что у дочери Мины, Лотти, уже есть свой телефон. На прошлой неделе девочки провели день в офисе – это была затея Мины. Так делают в Штатах. Называется «Вместе с дочкой на работу». Вопреки всем моим опасениям, обошлось без происшествий, и Мина, видимо, решила, что акция имела успех. Помню, на обратном пути в поезде Анжелика ни о чем другом не говорила, кроме телефона Лотти. «Она старше тебя», – напомнила я. «Свой телефон у нее с двенадцати лет», – возразила Анжелика, и в конце концов я сдалась.

Я выбралась из постели, постучала в дверь ее спальни и вошла.

– Энжи, солнышко, уже два часа ночи. Мы же договорились. В одиннадцать телефоны отключаем.

– Слушай, подожди, ладно? – сказала она в трубку, потом бросила мне: – Еще минутку, – и снова в телефон: – Так вот…

– Нет, прямо сейчас, – настаивала я.

– Ой, да отвали. – Она говорила отвернувшись, вполголоса, но не настолько тихо, чтобы я могла сделать вид, будто не расслышала.

– Не смей так со мной разговаривать. – Я попыталась изобразить авторитетный тон, как на работе, – властный, деловитый, которым я обращалась к Саре или Люси. – Ты слышала меня, Анжелика? Ну все, отключай телефон.

На мою дочь это не подействовало. Хихикая в мобильник, она накрылась одеялом с головой.

– Ты извини за это… – зашептала она собеседнику.

Я стащила с нее одеяло, выхватила телефон и дрожащими пальцами отключила его.

– Какого хрена? Не имеешь права выключать! – завопила она, пытаясь отнять у меня телефон.

– Уже выключила.

– Отдай. Хватит решать за меня, что и как мне делать.

– Я твоя мать. Решать, что и как тебе делать, – моя работа.

– Твоя работа – быть моей матерью? Ой, я тебя умоляю! Видела я твою работу. Ты жалкая неудачница. Только носишься целыми днями, делаешь, что тебе прикажут. Тоже мне, «вместе с дочкой – на работу»! Как ты только додумалась, позорище!

Я смотрела на нее и молчала. А когда она попыталась снова отнять у меня телефон, повернулась и вышла. «Корова», – процедила она сиплым от слез голосом, когда я закрывала дверь.

С тех пор дом и работа стали для меня двумя дрейфующими материками, все больше отдаляющимися друг от друга. Поначалу мне еще удавалось удерживаться на них обоих, но в конце концов пришлось спрыгнуть с одного и остаться на другом. Этот выбор не был осознанным, однако я бездействовала, когда мой дом начал уплывать от меня, и ничего не замечала, пока он не скрылся вдали.

15

По обе стороны дороги, ведущей к «Минерве», высятся живые изгороди, за ними стоят крепкие строения. Перестроенные амбары. Плавательные бассейны там, где когда-то росли сады. Лошади на лугах, ранее служивших пастбищами для коров. Вдалеке появляется «Минерва» с ее высокими стенами из красного кирпича и чугунными узорными воротами – в центре створок сплетаются буквы «М» и «Э». Этот дом нашла я, а название выбрала Мина. Я выяснила, что Минерва была римской богиней, но богиней чего именно, так и не поняла. Мудрости? Торговли? Искусств в целом? Или даже войны? Выбирай что хочешь.

Именно здесь Мина работала в первые недели после смерти отца, и я тоже предпочитала это место офису. Я ценила его за более интимную атмосферу. В «Минерве» мы с Миной вдвоем располагались у нее в кабинете: она за письменным столом, я – за небольшим, крытым сукном ломберным столиком у окна. Если приходилось работать допоздна, я ночевала в розовой комнате – маленькой спальне чуть дальше по коридору от спальни Мины. Там я держала зубную щетку и пижаму, которую помощница по хозяйству Маргарет стирала и снова клала, готовую к следующему разу, на мою подушку в комнате Кристины, как она ее называла.

Мы, обслуга, – помощница по хозяйству, секретарь, садовники и водитель – и стали семьей, поселившейся здесь, в просторном доме. Дети Мины, к тому времени уже подростки, все еще учились в закрытых школах и домой приезжали редко. Энди проводил будние дни в квартире у Гайд-парка, а роль мужа Мины играл только по выходным, сопровождая ее, если они куда-нибудь выезжали, или изображая хозяина дома, когда она принимала в «Минерве» гостей. Для внешнего мира они по-прежнему выглядели счастливой супружеской парой.

По утрам за мной заезжал Дэйв, и я хорошо помню всплеск удовольствия, когда его машина подруливала к дому. Словно ребенку, вспоминающему летние каникулы, мне кажется, что в это время всегда светило солнце. Закрыв глаза, я до сих пор ощущаю хвойный запах от елочки, висящей на зеркале заднего вида, – он смешивался с ароматами крема после бритья от Дэйва и кожи от сидений. Я оглядывалась на свой удаляющийся дом, садилась поудобнее, а опытные, умелые руки Дэйва вели машину в потоке транспорта. Мышцы его предплечий напрягались, и на свету поблескивали волоски на его загорелой коже. Соблазнительное начало дня. Многие говорят, что подобные ощущения у них вызывает пятничный полдень. А я испытывала их по воскресеньям, с нетерпением предвкушая будущую неделю. Слава богу, уже воскресенье, часто думала я. По выходным мне бывало одиноко: Анжелика проводила все больше времени со своим отцом и его новой подругой Урсулой.

Я отпирала входную дверь собственным ключом, коротко стучалась в дверь кабинета, входила и заставала Мину уже сидящей за столом.

– Я начала составлять список приглашенных на церемонию в память о моем отце. Думаю выбрать местом проведения Собрание Уоллеса: папа входил в число его попечителей, оно рядом с офисом. Вы не могли бы с ними созвониться? Поговорите с хранителем картинной галереи – кажется, его фамилия Каткарт, он был близким другом моего отца.

– Конечно. Вы уже пили кофе?

– Нет, попросила Маргарет дождаться вас. – Она улыбнулась. – Вы продолжайте составлять список, а я займусь звонками. – И она взяла один из трех мобильников, лежащих у нее на столе.

Тем утром она не выпускала телефон из рук. Один звонок за другим: глава отдела закупок, директор по связям с общественностью и финансовый директор – Стивен, Пол и Руперт.

– …Новых поставщиков уже нашли? Значит, хватит и факса. Фрейзерам и прочим по списку…

Я слышала ее, но не вслушивалась.

– Руперт? Вы подготовите мне цифры по стоимости земли? Позвоните, когда они будут у вас.

Я взяла себе на заметку поторопить финансового директора, если он не перезвонит в течение часа.

Мне удавалось определять эмоциональную температуру Мины по ее голосу. В то утро я различала в нем голод. Нетерпеливое стремление получить желаемое, которого у нее пока что нет. Как благодушно я была настроена, как приятно пощекотала самолюбие выпавшая мне честь – помочь с организацией церемонии памяти лорда Эплтона! По такому случаю могла бы подключиться к делу вся семья, но братьев и сестер у Мины не было, ее мать отсутствовала, а я, в некотором смысле, могла сойти за близкого ей человека, почти родственницу. Леди Эплтон прилетала из Женевы на похороны, но на церемонию не осталась, чем разочаровала меня лишь потому, что пропал шанс наконец-то познакомиться с ней.

Маргарет принесла кофе.

– Вы обе будете сегодня обедать здесь? – спросила она.

– Думаю, да. Мне принесите бутербродов на террасу, а составит ли Мина мне компанию, я не уверена. Сообщу вам позднее. И для Дэйва приготовьте, если вас не затруднит.

Мы с Маргарет отлично сработались, и обе знали свое место. По-моему, она нисколько не обижалась, что ей приходится обслуживать и меня.


Я перестала следить, с кем говорит Мина, но заметила ее растущее нетерпение.

– Ну и?.. Так сделайте с этим что-нибудь.

Я подала ей кофе и мельком увидела ее записи в блокноте: список фамилий и названий, какие-то рисунки возле них. Поначалу я не разобрала, что это, подумала, просто загогулины, но вдруг поняла, что это крошечные зверьки. Она обернулась, увидела, куда я смотрю, и вырвала страницу из блокнота. Тогда я приписала ее поступок чувству неловкости за корявые каракули. Зазвонил другой ее телефон, я потянулась к нему, но она меня опередила. Мобильники – проклятие современного личного помощника. Как прикажете быть в курсе всех событий, если не мы соединяем наших работодателей с теми, кто звонит им по личному номеру?

– Алекс?.. Вы уверены? Слишком хорошо, даже не верится. Да, меня полностью устраивает. Позже поговорим.

Спустя некоторое время я, наводя порядок на ее столе, узнала, что Алекс Монро – специалист по налоговому праву.

– Руперт вам так и не перезвонил, – напомнила я, когда она закончила разговор.

– Что, простите?

– Насчет цифр, о которых вы спрашивали. Позвонить ему и получить их для вас?

Я рассчитывала, что эти цифры дадут мне хоть какое-то представление об утреннем деле.

– Нет, благодарю, Кристина. Можно взглянуть на список приглашенных? – Она протянула руку за списком и просмотрела его. – Хорошо. А теперь мне надо показаться во дворе. Здесь фотограф из «Мейл», они делают материал о саде. Составите мне компанию?

– Там еще паренек из благотворительного фонда «Приют», – напомнила я, неся следом поднос. – Отдел пиара решил, что материалу это будет только на пользу.

– Хорошо.

– Маргарет спрашивала, что вам приготовить на обед.

– Пожалуй, мне бутерброд в мою комнату, Маргарет, – сказала Мина ей, когда мы вошли в кухню. У задней двери она повернулась ко мне. – Вот, Кристина, они будут вам впору. В саду грязища. – Она протянула мне пару сапог и наклонилась, чтобы надеть свои.

Такие проявления доброты заставали меня врасплох. Сапоги были новехонькие. Из тех, что носят за городом. Она не назвала их подарком, не сказала, что купила их специально для меня, но так наверняка и было, и позднее, когда мы вернулись, я пометила их внутри своими инициалами. Просто невыносимо было думать, что кто-нибудь еще сует в них ноги.

С тех пор как я впервые увидела этот дом, сад преобразился. Раньше его заполоняла ежевика и изросшиеся розы на вытянутых стеблях. Теннисный корт находился в плачевном состоянии, как и потрескавшийся пустой плавательный бассейн. Теперь же в саду навели порядок. Нижние лужайки окружили пирамидальные кусты тиса, из глубин пруда вздымалась статуя Минервы. Последнюю Мина привезла однажды из Италии, и не могу сказать, что она мне очень уж понравилась. На мой взгляд, в любом магазине для садоводов можно отыскать такую. Но Мине она пришлась по вкусу, и это главное.

Я видела, как сад Мины разрастался с годами по мере того, как она скупала соседние земельные участки. Двое из троих ее соседей согласились продать ей часть своих садов, чтобы она могла облагородить вид из дома и обеспечить себе уединение. Только один отказался – из дома с участком, примыкающим с северо-востока. Хозяева редко бывали там, большую часть года они жили за границей. Но Мина все равно высадила сотню повислых берез, чтобы скрыть тот дом из виду. Зимой, когда листья с берез облетали, дом, казалось, подкрадывался ближе и словно тайком играл в какую-то свою игру. Помню, однажды, выглянув из окна розовой комнаты, я заметила, что сквозь голые ветки видны его черные окна. А если я его видела, значит, оттуда могли увидеть и меня, и я, помню, еще подумала, что вечнозелеными кустами, каким-нибудь кипарисом, отгородиться от соседей можно было бы гораздо успешнее.

Фотографа мы застали на четвереньках в огороде, у грядки с какой-то зеленой порослью.

– Доброе утро, – окликнула его Мина. – Вам помочь?

Я держалась за ее спиной, глядя, как он неловко поднимается, чтобы поздороваться с ней, отряхивает брюки, несомненно обезоруженный ее радушием. Фотограф предложил снять Мину вместе с парнишкой из благотворительного фонда, и она принялась болтать с тем, словно с давним другом, хоть всего несколько минут назад мне пришлось напомнить ей, как его зовут.

Позднее, пока Мина отдыхала наверху, мы с Дэйвом обедали в дружеском молчании, сидя на застекленной террасе. В этом жарком помещении под стеклянной крышей Дэйва всегда клонило в сон. Некоторое время я сидела, глядя на него, потом собрала нашу грязную посуду и отнесла ее Маргарет. Мы с ним – я, секретарь, и он, водитель, – были глупы и так же введены в заблуждение окружающей нас обстановкой, как павлины, которые когда-то вышагивали по здешним газонам. Их теперь нет, этих павлинов. Мина распорядилась убрать их, потому что видеть не могла, как эти пугливые, нервные создания разгуливают повсюду, где хотят.

– Может, я отнесу? – спросила я у Маргарет, пока она добавляла последние штрихи к обеду для Мины.

– Ну, если вам не трудно… А я тогда подумаю насчет ужина для нее. Постарайтесь уговорить ее съесть заодно и ломтик кекса, ладно? По мне, так она слишком уж худенькая.

У подножия лестницы я сбросила туфли, мои натертые в сапогах пятки ярко розовели. Сапоги оказались маловаты всего на полразмера. Я постучалась в дверь Мины.

– Да?

После дневного сна голос Мины часто становился резким, скрипучим. Но, увидев, что это я, она сразу успокоилась, а я дождалась, когда она сядет, опираясь на подушки, и поставила поднос ей на колени.

– Присядьте на минутку – хорошо, Кристина?

Ей, кажется, было одиноко, а я только обрадовалась тому, что могу побыть с ней.

– Не припомню, чтобы когда-нибудь раньше так уставала, – призналась она.

– Наверное, переживать смерть родителей тяжелее, если у тебя нет братьев и сестер, – предположила я.

– Да, в этом вы правы. – Она взялась за столовую ложку, потом снова отложила ее.

Прямо хоть подходи и корми ее с ложечки. Ну же, всего одну. Кекс она едва ковырнула вилкой. Маргарет положила ей и грушу, и я узнала изящный фруктовый нож, который видела дома у Мины в Ноттинг-Хилл. Мне запомнилось, как она очистила яблоко так, что кожура скрутилась одной сплошной тонкой полоской. И я научилась чистить фрукты так же.

– Жаль, что ваша мама не смогла задержаться после похорон, Мина. Вам, наверное, хотелось бы сейчас побыть с ней.

– Боже упаси, – отозвалась она. – Мы с ней совсем не близки. У моей матери холодное сердце. Ее никогда не было рядом, когда я в ней нуждалась, даже в моем детстве. – Она отставила в сторону поднос и посмотрела на меня. – Вот и ваша мать, Кристина… это был рак, да? Он отнял ее у вас? – Она говорила так, будто мы обе сироты и ее мать тоже умерла.

У меня взмокли ладони: тревога, которую я всякий раз ощущала, думая о своей матери, впитывалась в подлокотники кресла. Наверное, он и теперь там – мой стыд, въевшийся в темно-красный бархат обивки принадлежащей Мине мебели.

– Нет, – больше я ничего не сумела добавить, и этим, наверное, пробудила в ней любопытство.

Она выбралась из постели, пересела поближе, на пуф у туалетного столика, и повернулась лицом ко мне. Не в силах смотреть ей в глаза, я потупилась, представляя, как было бы здорово провалиться в длинный ворс ковра и исчезнуть.

– Несчастный случай?

Мамину смерть я никогда раньше не обсуждала.

– Да, это был несчастный случай.

– Ох, Кристина. – Я услышала шорох бумажных платков, вытянутых из упаковки, потом почувствовала, как она вкладывает их мне в руку. – Посидите, успокойтесь, – посоветовала она. – Может, этот разговор пойдет вам на пользу.

Может быть, мысленно согласилась я. И перенеслась в прошлое, к листьям на тротуаре. Осень. Среда, половина шестого.

– По средам мама всегда приходила за мной попозже – из-за урока музыки. Я училась играть на пианино.

По словам моей учительницы, я подавала надежды. Мама строила на мой счет большие планы, но после ее смерти я бросила музыку. Позднее навыки игры на пианино пригодились мне – для машинописи.

– Какой она была, Кристина?

Я попыталась воскресить в памяти мамино лицо, но безуспешно: я стерла его оттуда давным-давно. Смотреть на ее фотографии я упорно отказывалась, наверное считая, что этого не заслуживаю. Что мне запрещено хранить в голове ее образ.

– Трудно вспомнить, столько времени прошло.

– Сколько, говорите, вам тогда было?

– Восемь.

– Ах да. Слишком рано, чтобы лишиться матери. – То же самое она сказала на моем собеседовании. Слово в слово. – Как печально, что вы не помните ее лица… Так вы, значит, возвращались домой из школы… – мягко вернулась она к прежнему разговору, побуждая меня продолжать.

– Да. Идти пешком до дома было совсем близко. Пятнадцать минут, и перейти только одну оживленную улицу. Мне не разрешалось переходить ее одной. Вот почему мама всегда за мной приходила. Когда мы были уже на середине проезжей части, откуда-то появился грузовик. Он сбил ее.

Мина протянула мне еще платок.

Мне вспомнился рев того грузовика и то, как у меня на глазах мама исчезла под ним. Мне, ребенку, показалось, что ее съели живьем.

Вот тогда-то мне и привиделось мельком мамино лицо – будто она находилась здесь же, в спальне, слушая, как я рассказываю историю ее смерти. Я не сразу сообразила, что это мое собственное отражение смотрит на меня из зеркала на туалетном столике за спиной Мины. Ты вылитая мама, Кристина, часто говорили мне в детстве. Глядя поверх плеча Мины, я видела себя в зеркале сопливой восьмилеткой с блестящей мокрой дорожкой под носом. Я вытерла ее платком. Мина вызвала призраков из моего прошлого, и теперь они соперничали за мое внимание.

– Я не понимаю, Кристина: вашу маму сбила машина, а вас нет? Она оттолкнула вас с дороги?

– Не помню.

– Возможно, вы вспомните, если попытаетесь, Кристина.

Я закрыла глаза и услышала, как часы у постели отсчитывают секунды.

– Когда ее сбили, я уже стояла на тротуаре с другой стороны улицы.

– Значит, вы, должно быть, убежали от нее.

Мне хотелось, чтобы Мина посочувствовала мне, жестом утешения положила руку на плечо, а она ломала голову над моим рассказом, пытаясь разобраться в нем.

– Так вы побежали вперед через дорогу, а мама бросилась за вами?

Она ждала, когда я заполню паузу. И я подчинилась.

– Да.

– Кошмар какой. Ужасно для вас – носить в себе такое чувство вины. Я же вижу, оно до сих пор с вами. – Она нахмурила лоб, склонила голову набок – выдала все внешние признаки сочувствия. – Но вы же были ребенком, Кристина. Напрасно вы себя вините. – Она обернулась к зеркалу. – Боже, вид у меня ужасный, – сказала она.

– Извините, что я расплакалась, Мина. Я об этом никогда не говорила.

– Правда?

Надувая щеки, она нанесла на них румяна.

– И даже с вашим отцом?

– Нет, ни разу.

– Печально. Вам было бы полезно услышать, что вы не виноваты – или хотя бы что он не винит вас в ее смерти. Видимо, поэтому груз оказался настолько тяжким. Вам хотелось бы знать, что отец простил вас. – Она грустно улыбнулась мне в зеркале. – Не тревожьтесь так, Кристина. Вы не упали в моих глазах. Вы же были совсем ребенком. И потом, это наш секрет. Я растрогана тем, что вы доверили его мне. Итак… вы захватите с собой поднос, когда пойдете вниз?

16

Я надеялась, что церемония памяти лорда Эплтона отчасти восстановит его репутацию, чтобы люди помнили, каким он был, а не каким стал. Возможно, я пыталась искупить вину за роль, которую сыграла в его отставке. В тот вечер в Собрание Уоллеса я шла с тяжестью на душе, однако ее несколько смягчила пустяковая добрая услуга, оказанная мною по пути. Кто-то обронил перчатку, и я нашла ее хозяина. Благодарность незнакомца – теплая улыбка, сердечное «спасибо» – окатили меня настолько приятной волной, что к приходу в Собрание мне полегчало.

Мне хотелось, чтобы лицо лорда Эплтона было первым, что увидят приглашенные, поэтому я распорядилась, чтобы слайды с его фотографий, сделанных в расцвете лет, проецировали на заднюю стену зала. Когда вошла Мина, я наблюдала за ней в ожидании если не слез, то хотя бы мимолетного выражения нежности на лице. Но на нем был написан лишь вызов.

Пока собирались приглашенные, я взяла бокал красного вина, поднялась по лестнице и оглядела зал сверху. И невольно восхитилась плодами своих трудов: Моцарт в исполнении струнного квартета, роскошные композиции из цветов, элегантные канапе на серебряных подносах. Здесь, в стороне от толпы, мне было комфортнее, и я задумалась: неужели и Дженни Хэддоу чувствует себя среди гостей не в своей тарелке? Недавно я заметила, как она, в элегантном зеленом шелковом платье, одиноко стояла, наблюдая за происходящим словно из-за кулис. Мы здесь ни рыба ни мясо – личные помощники, не совсем родня, не вполне друзья.

Поискав в толпе Мину, я заметила ее прямо подо мной, беседующей с председателем совета директоров гигантской конкурирующей сети супермаркетов, одним из тех людей, которых она предпочла бы не звать, но, взвесив все за и против, все-таки пригласила. Этого человека Мина презирала, и я сразу поняла, что он ей осточертел, хоть и не подозревал об этом. Все признаки были налицо, если знать, как их истолковать. Ее подмывало улизнуть, я увидела, как она по-кошачьи прищурила глаза, улыбнулась, потом коснулась его рукава – легонько задела ладонью – и удалилась плавной походкой танцовщицы. Мина пробиралась сквозь толпу, пока не очутилась в объятиях жены премьер-министра. Они расцеловались, и, кажется, жена премьера еще раз извинилась за отсутствие своего мужа. Мина же искусно скрыла разочарование. Ни к чему внушать чувство вины тем, кто влиятельнее вас, – это она хорошо понимала. Им свойственно рано или поздно выплескивать накопившееся раздражение на тех, из-за кого оно возникло. Или, хуже того, дистанцироваться от них.

Когда пришло время произносить речи, я увидела, как Мина вышла вперед. Она открыла рот, чтобы заговорить, и я тоже – мои губы в точности повторяли движения ее губ. Я знала эту речь наизусть, и хотя далеко не все слова в ней были моими, я вставила в нее несколько любимых выражений отца Мины – тех самых, которые она терпеть не могла при его жизни, а теперь, когда его не стало, так выразительно произносила.

– Мой отец гордился своей работой в сфере, которую он называл торговлей. Для него это была торговля, а не бизнес, и я благодарна ему за то, что он научил меня высоко ценить разницу.

Он свято верил в идеалы философа и революционера Томаса Пейна[3], говорил о вселенской гармонии применительно к фермеру, который продает выращенную им пшеницу, и коммерсанту, который ее покупает. Он был бизнесменом, наделенным совестью и уверенным, что прибыль не следует получать за чужой счет. Эту веру он прививал мне с малых лет, и нынешняя компания «Эплтон» следует ей, сделав ее основой своей этики.

Чуть позже я вернулась в большой зал, чтобы отыскать Дженни Хэддоу, прежде чем она уйдет. Я застала ее прощающейся с незнакомым мне мужчиной и ждала неподалеку, пока он не отошел.

– Дженни, привет.

– Кристина! – Кажется, она мне обрадовалась.

– Я только хотела поблагодарить вас за помощь со списком приглашенных.

По списку я пробежалась вместе с Дженни, она кое-что подсказала мне.

– О, не за что. Я была рада помочь.

Я спросила, с кем она только что разговаривала.

– Вы про Клиффорда Фрейзера? Его отец Джон был в числе тех, кого я советовала вам пригласить, но увы, он сейчас нездоров, поэтому не смог прийти. Фрейзеры на протяжении многих лет были поставщиками «Эплтона».

– А, по фамилии я их знаю…

– Но не в лицо. И это меня печалит, Кристина.

Я приготовилась дать отпор.

– Простите, это все ностальгия. Речь Мины прозвучала трогательно, но я невольно задумалась, не осталась ли в прошлом гармония, о которой она говорила, – между «Эплтоном» и его поставщиками. – Она взяла меня за руки, и я почувствовала старческую дрожь ее пальцев. – Так или иначе мне уже пора, а вам спасибо за организацию такой чудесной церемонии памяти лорда Эплтона. Он был бы в восторге. Вы превосходно справились с этой работой.

Тут-то я и поняла, что он не жаловался ей на меня, иначе она вряд ли была бы со мной настолько любезна.

– Вызвать вам машину, Дженни? Вы обратно, в Финчем-Холл?

Она удивленно взглянула на меня.

– О нет, я обратно к себе в квартиру. Поймаю на улице такси, но все равно спасибо вам. И спокойной ночи, Кристина. – Она клюнула меня в щеку и ушла.

То, что случилось дальше, подтверждено документами, хотя и не все подробности в них совпадают с моими. Я увидела Мину в обществе Клиффорда Фрейзера, и издалека мне показалось, что они поглощены оживленной беседой. Собеседник Мины чем-то напомнил мне моего отца. Разумеется, Фрейзер был гораздо моложе, но я сразу обратила внимание на то, сколько стараний он приложил, одеваясь по случаю: не в костюм, а в пиджак с брюками более темного оттенка синего цвета. Приближаясь к ним, я задумалась: может, у Фрейзера, как и у моего отца, пиджак был костюмным и выцвел потому, что его носили чаще? Узел галстука выглядел слишком маленьким и тугим, волосы, хоть и были тщательно причесаны, казались приклеенными к голове. Волос у моего отца было немного, так что переборщить с обилием средств для ухода за ними ему не составляло труда.

Должно быть, кто-то толкнул Клиффорда Фрейзера, потому что он вдруг качнулся вперед, выплеснув содержимое своего бокала. В этом он был не виноват, пролитое не попало на Мину, но она, видимо, испугалась, потому что взвизгнула. Клиффорд Фрейзер, явно сгорая от стыда, попытался извиниться, но Мина вцепилась в руку Энди и прижалась к нему так, словно ей грозила опасность. Муж повел ее прочь, и она, поравнявшись со мной, прошипела мне на ухо: «Уберите отсюда этого человека!» На лице у нее при этом застыло такое выражение, словно она только что обнаружила прямо перед собой источник смрада.

– Мистер Фрейзер, – я взяла его за руку, – позвольте я помогу вам найти ваше пальто.

Он провожал взглядом Мину.

– Я только хотел поговорить с ней. Мой отец и лорд Эплтон были давними друзьями.

– Да, конечно, были, – подтвердила я и увидела, как Мина о чем-то говорит с хранителем картинной галереи Ангусом Каткартом, а тот, в свою очередь, обращается к одному из охранников.

Не желая портить вечер переполохом из-за пустяка, я повела Клиффорда Фрейзера прочь. Мы были уже почти на лестнице, когда он обернулся к залу.

– Ваш отец был хорошим человеком. Он бы к нам прислушался! – крикнул он, и сразу несколько приглашенных обернулись, но Мины нигде не было видно.

Охранник пробился к нам и грубо взял мистера Фрейзера за руку выше локтя.

– Это ни к чему, – заверила я охранника. – Джентльмен уже уходит – ведь правда же, мистер Фрейзер? Ну, пойдемте искать ваше пальто.

Мне хотелось, чтобы вечер продолжался достойно, и Фрейзер, к счастью, позволил мне вывести его в вестибюль. Он был подшофе, держался на ногах нетвердо, но не более того. Я довела его почти до гардероба, когда он вдруг увернулся от меня и попытался прорваться в большой зал.

– Мистер Фрейзер, прошу вас, – твердо произнесла я.

Он сразу остановился, обернулся, и я увидела у него на глазах слезы.

– Я просто хочу встретиться с ней, вот и все.

– Вечер выдался длинным, мистер Фрейзер. Разрешите, я организую вам машину, и вы отправитесь домой.

Я сама забрала из гардероба пальто Фрейзера и вывела его из здания, надеясь, что на свежем воздухе он протрезвеет. На углу дежурили двое фотографов, поэтому я повела своего спутника в противоположную сторону и вместе с ним дождалась такси.

– Компания «Фрейзер», если не ошибаюсь, – один из самых давних поставщиков «Эплтона»? – Услышав такое признание заслуг, он расцвел. – Я Кристина Бутчер, личный помощник Мины Эплтон, – продолжала я и протянула руку для пожатия.

Он схватился за нее, его глаза заблестели. Он ведь понятия не имел, кто я такая. И каким влиянием располагаю.

– Я постараюсь договориться о вашей встрече, мистер Фрейзер.

– Спасибо вам, мисс Бутчер, я вам так признателен. – Он цеплялся за мою руку как за спасительную соломинку, и мне стало так же приятно, как раньше вечером, когда я вернула незнакомцу оброненную им перчатку.

– Я свяжусь с вами, – пообещала я, помогла ему сесть в такси и помахала вслед.

На следующее утро я вписала встречу с ним в электронный ежедневник Мины, выбрав день, до которого оставалось еще две недели.

17

– Это что еще за хрень? Господи, ну что вы там засели, Кристина? – Мина редко пользовалась бранными словами, считая их признаком слабости, потерей власти над собой. Ее палец упирался в экран компьютера. – Вот, это. Он.

Я сидела у нее на диване, мы утрясали расписание – такие моменты мне обычно нравились. Подойдя и остановившись у нее за спиной, я обнаружила, что, пока я перечисляла события предстоящего дня, она забежала в ежедневнике вперед, на следующую неделю. Сердце у меня екнуло при виде записи, на которую она указывала: Клиффорд Фрейзер, 11 часов.

Выражение лица Мины подтвердило, что это не просто вспышка раздражения.

– Я не желаю, чтобы этот человек даже приближался к зданию офиса. Какого черта вам вообще такое пришло в голову?

– Извините, Мина, если бы я знала…

– Если бы вы знали? Господи, да просто разберитесь, и все! И закройте за собой дверь.

Я покинула ее кабинет, радуясь, что еще слишком рано, девчонки не пришли и не стали свидетельницами этой сцены. Когда я садилась за свой стол, руки у меня тряслись, и мне пришлось немного подождать, прежде чем взяться за телефон.

– Доброе утро. Можно поговорить с мистером Фрейзером? Я звоню из офиса Мины Эплтон.

– Я слушаю.

Нет, это был не он. Голос казался старческим.

– Я звоню Клиффорду Фрейзеру.

– Это Джон, его отец. Могу я вам помочь?

– Нет. Мне надо поговорить с вашим сыном. Он на месте?

– Это Дженни? – голос заметно потеплел.

– Нет. Мисс Хэддоу уже несколько лет на пенсии. Я секретарь миссис Эплтон.

На другом конце провода возникла какая-то заминка, потом послышался женский голос:

– Алло? Это Салли Фрейзер, жена Клиффорда.

– Я звоню из офиса Мины Эплтон. Боюсь, произошло недоразумение. Нам придется отменить назначенную встречу с вашим мужем.

– Но ведь встреча только на следующей неделе.

– Я в курсе.

– Она уже назначена.

– Миссис Эплтон не может его принять.

– Так нельзя.

– Уверяю вас, можно.

– Он общался не с кем-нибудь, а с личной помощницей миссис Эплтон. – Я услышала, как она шуршит бумагами. – С Кристиной Бутчер… да, вот тут записано.

– Произошло недоразумение. Так что встреча не состоится.

– Он мог бы приехать в другой день.

– Мы отменяем встречу, а не откладываем. – Я положила трубку и стерла имя Клиффорда Фрейзера из ежедневника. А когда подняла голову, увидела входящую Люси.

– Доброе утро, – заглянув в дверь, поздоровалась она со своей обычной широкой улыбкой. – Все в порядке? – Она перевела взгляд на кабинет Мины, я вышла из-за стола и увидела, что жалюзи на внутреннем окне закрыты.

– В полном. У нее телеконференция. Вы не сделаете мне кофе, Люси? С самого утра не было ни единой свободной минутки.

– Конечно. – И она скрылась.

Я вернулась, притворила дверь и в безрадостном порыве солидарности закрыла жалюзи и у себя. Когда Люси подавала мне кофе, я увидела в открытую дверь, как Мина прошла мимо. Она была одета в пальто, но я знала, что на это утро у нее не назначено никаких встреч за пределами офиса. Весь ее день был расписан заранее: обед на рабочем месте, затем в три часа – встреча с представителем телекомпании.

– Куда это она? – спросила Люси.

Я понятия не имела.

– Назначила встречу в последнюю минуту. Не знаю точно, когда вернется.

Я ждала, что Мина позвонит, но телефон молчал, и по мере того как день продолжался, меня начало подташнивать. Даже казалось, что я подхватила какую-то заразу. Около половины седьмого Анжелика прислала эсэмэску, спрашивая, когда я вернусь. На нее это было не похоже, и я обрадовалась, что она хочет видеть меня дома. «Скоро выхожу, – ответила я тоже эсэмэской. – Все в порядке?»

«Потом расскажу», – написала она.

«Буду примерно в половине девятого, хх».

Если бы я вышла сразу, как раз в это время и была бы дома.

Я надела пальто и зашла к Мине в кабинет – как всегда, убедиться, что после возвращения она найдет его в приемлемом виде. Там был беспорядок, неряшливое свидетельство утренней вспышки раздражения. На стол светлого дерева натекла лужица чернил – я заметила, что конец ручки изгрызен. Обломки пластика валялись на полу вокруг кресла – там, куда она сплевывала их после того, как отгрызала. Скомканной бумагой был усеян ковер возле мусорной корзины: Мина швыряла в нее комки и промахивалась. Я встала на четвереньки, подобрала все огрызки до мельчайших, потом принялась за бумажные комки, разворачивая и прочитывая их на случай, если там найдется что-то важное.

– Вы еще здесь?

Хотела бы я знать, как долго Мина простояла в дверях, наблюдая, как я ползаю по полу вокруг ее стола. Наверное, достаточно, если успела снять пальто и перекинуть его через руку.

– Навожу порядок перед уходом.

Она не ответила, просто стояла в дверях и не сводила с меня глаз, пока я не поднялась и не отошла от ее стола.

– Присядете? – Она кивнула в сторону дивана, закрыла дверь, прошла к окну и встала ко мне спиной. Я видела, как ее худенькие лопатки движутся под свитером, точно сложенные крылья. – Я хотела поговорить с вами завтра утром, но раз уж вы еще здесь, можно и сейчас. Насколько я понимаю, вы не торопитесь.

Я все еще была в пальто и колебалась, думая, что дома меня ждет Анжелика.

– Если вам надо идти, так и скажите.

– Нет, ничего. – Я старалась, чтобы мой голос прозвучал как ни в чем не бывало, но мне это явно не удалось.

Она повернулась, бросила свое пальто на диван рядом со мной, прошла к столу и села.

– Так вот, насчет сегодняшнего утра. И истории с этим Фрейзером. – Она говорила скорее не со мной, а со своим компьютером, продолжая отсылать письма по электронной почте. – Она раздражала меня… – Она отключилась от сети, перевела на меня взгляд, и я уже собиралась подать голос, но она вскинула руку, останавливая меня. – Точнее, не просто раздражала. А вертелась у меня в голове весь день.

Я увидела, как она под столом скинула туфли и с ногами забралась в кресло, подогнув их под себя: элегантно проделать такой маневр на вращающемся офисном кресле смогла бы лишь женщина хрупкого сложения, как Мина, или ребенок.

– Как я уже сказала, эта история вертелась у меня в голове, неприятно отвлекала, досаждала своей навязчивостью. Полагаю, в этом все дело. Есть гораздо более важные вещи, о которых я должна думать.

Гораздо важнее, чем ты сама, ехидно подхватил голос у меня в голове. В кармане зазвонил мой телефон.

– Вам надо ответить?

– Нет. – Я отключила телефон, даже не взглянув, не Анжелика ли это.

– Так о чем я?.. Да, отвлекаться было неприятно. Это вынудило меня задаться вопросом, каким человеком должен быть тот, с кем мне хочется работать. И каков же ответ? Мои симпатии на стороне того, в ком я могу быть уверена. А не того, кто самонадеян и небрежен. – Она выглядела так уютно, по-кошачьи свернувшись в кресле. – Я не люблю самонадеянных людей, Кристина. Невольно возникают сомнения в их преданности. – Вопрос о преданности так и повис между нами. – Когда речь идет о тех, с кем работаешь уже давно, кому привык доверять, кто долгие годы входил в твою команду, воспринимаешь этих людей как семью. И, как в семье, миришься с тем, с чем, пожалуй, не следовало бы. Прощаешь ошибки, делаешь вид, будто ничего не замечаешь, ведь этот человек так близко тебе знаком – следовательно, думаешь ты, он действует в твоих интересах. И движим благими намерениями…

Она говорила с расстановкой, тщательно подбирая слово за словом, и каждое словно вытягивало из меня воздух. Вся моя профессиональная деятельность промелькнула перед моим мысленным взором. Но я так и не вспомнила, что такого натворила, чтобы Мине пришлось меня за это прощать. Моя деловая репутация безупречна. За исключением сегодняшнего случая – единственной внесенной в ежедневник встречи с человеком, который ей неприятен. Я сцепила руки на коленях, чтобы они не тряслись.

– Думаю, проблемы возникают, когда такой человек становится излишне фамильярным, слишком многое принимает как должное, позволяет себе небольшие вольности, которые на первый взгляд кажутся пустяковыми. И лишь когда приглядишься к ним повнимательнее, обнаруживается, что смотреть на них сквозь пальцы невозможно.

У меня есть привычка отключаться в состоянии стресса. Я увидела, как в смежный кабинет вошли уборщики – муж и жена, один опорожнял мусорные корзины, другая пылесосила. Потом заметила, что Мина умолкла. Она наблюдала за мной, а ее пальцы легко бегали туда-сюда по столу. Она перевела дыхание, а может, вздохнула – даже сейчас у меня путаются мысли, когда я вспоминаю тот вечер.

– Видите ли, дело не только в сегодняшнем инциденте с ежедневником. – Она взяла ручку и принялась рисовать каракули в блокноте. – Речь идет о том, что случилось несколько лет назад. Уже тогда я встревожилась, но решила промолчать. Мне хотелось дать вам еще один шанс. А теперь меня беспокоит собственная доверчивость. Возможно, вы уже забыли тот случай, Кристина, но я вам напомню, он отчетливо сохранился в моей памяти. Легкое грызущее сомнение, вновь выступившее сейчас из дальнего уголка на первый план.

Я затаила дыхание.

– Я разрешила вам, Саре и Люси переночевать в моей квартире у Гайд-парка. Кажется, это было во время железнодорожной забастовки, словом, по какой-то причине вы не могли добраться до дома. И я проявила гостеприимство. – Она посмотрела на меня, склонив голову набок. – А вы помните, Кристина?

– Да, кажется.

Так вот в чем дело. Вторая из двух моих ошибок. Долго же ей пришлось копаться в прошлом, чтобы отыскать ее.

– Вам кажется… – Она отложила ручку и снова устремила на меня взгляд. – Я оставила вас за старшую. Доверилась вам. Обидно доверять тем, кто этого не заслуживает.

Меня бросило в жар, и лицо наверняка раскраснелось: с самого детства собственная кожа выдавала меня.

– Кто-то из вас рылся в моей одежде и, подозреваю, даже примерил кое-что. Пользовался моими духами. Может быть, для вас это мелочи, но, поверьте, знать, что кто-то совал нос в твои личные вещи, весьма неприятно.

Она же сама предложила мне чувствовать себя как дома. Mi Casa Su Casa[4] – кажется, так она сказала. Я сгорала со стыда.

– Вдобавок пропало одно украшение. Стеклянная птичка. Она была ценной и, что еще важнее, моей любимой. Возможно, ее разбили. Возможно, все вы развеселились и опьянели от шампанского, которое я вам оставила. Или же птичка просто приглянулась одной из вас – настолько, что она тайком унесла ее к себе домой. Обвинять кого бы то ни было в воровстве я не спешу. Так или иначе суть в том, что случившееся скрыли. А это уже нечестность. Вы согласны?

Я кивнула, не в силах говорить от тошнотворного осознания, что Мина столько лет знала об этой провинности и молчала, чтобы при случае обратить ее против меня. Если бы она спросила о птичке сразу, я признала бы вину. Но она сделала из моей глупости прут, чтобы отхлестать меня по ногам.

– Я не выношу нечестности, Кристина. Квартиру я поручила вам. И полагала, что вы возьмете на себя ответственность за Сару и Люси. А эта история с Фрейзером… м-да, из-за нее я вновь усомнилась в вашей преданности. Дело в том, что я утратила доверие к вам. – Она поднялась, прошла к двери и распахнула ее, давая понять, что я должна уйти, но я не шелохнулась. – Утром мы поговорим еще раз. А сейчас я хочу, чтобы вы отправились домой и обдумали все, что сейчас услышали от меня. – Она впилась в меня взглядом голубых глаз, и я заставила себя встать и зашагать к двери. – Мне надо знать, что в случае необходимости я могу на вас рассчитывать. Что вы и есть тот человек, который готов не пожалеть усилий. И мне грустно думать, что к вам это, возможно, не относится.

– Сожалею, Мина, – только и сумела промямлить я.

– Да, Кристина, и я тоже. Жаль было бы потерять вас.

Я услышала, как дверь за моей спиной закрылась, и по пути к лифту мысленно увидела новую версию себя самой, нарисованную Миной, – излишне фамильярную, самонадеянную, склонную к предательству, не заслуживающую доверия, нечестную. Я бросилась в уборную, меня вырвало.

Как обычно, в доме, когда я вошла, было темно, но в кои-то веки я порадовалась тому, что Анжелика не стала спускаться, чтобы встретить меня. Мне требовалось время, чтобы собраться с духом. Пока что незачем беспокоить дочь нависшей надо мной перспективой потери работы. Я попыталась найти в этой ситуации хоть какой-нибудь плюс – например, что теперь смогу уделять Анжелике больше времени. Включив свет, я сняла пальто, заглянула в зеркало в холле, проверила, как я выгляжу, и попробовала жизнерадостно улыбнуться.

– Я дома! – позвала я.

Никто не ответил. Наверху я постучала в дверь ее комнаты, увидела под ней полоску света и вошла. Улыбнулась. В комнате было убрано – как мне подумалось, потому, что я уже несколько месяцев просила ее навести порядок. Мне понадобилось время, чтобы сообразить: Анжелики в доме нет, а комната выглядит опрятно только потому, что ее вещи исчезли.

Только тогда я вспомнила, что мой телефон по-прежнему отключен, включила его и увидела шесть пропущенных звонков от дочери. Никаких сообщений она не оставила. Я сразу же перезвонила ей, но она не ответила. Лишь вернувшись вниз, я нашла на полу в холле ее записку. Должно быть, наступила на нее, когда вошла, вот и не заметила. «Я переехала к папе».

Я села на ступеньку и расплакалась. Может, если бы я вернулась домой к обещанному времени, мне удалось бы уговорить ее остаться, но вместо этого я опять ее подвела. В глубине души я понимала, что с Майком и Урсулой ей будет лучше. Она заслуживала большего, чем дом, который я ей дала.

Всю ночь я пролежала без сна, в сомкнувшейся вокруг меня тишине дома. Я смотрела на одежду, приготовленную на утро и висящую на дверце шкафа. Пустой костюм. Меня выгонят быстро, я знала это. Мина не любит, когда кто-то болтается рядом в подвешенном состоянии. И обязательный срок до увольнения отрабатывать не придется. Ее слова эхом отдавались у меня в голове снова и снова: Жаль было бы потерять вас, жаль было бы потерять вас. Она сказала «было бы», а не «будет». Жаль было бы потерять вас. Проблеск надежды. Может быть, второй шанс.


На следующее утро, когда она вошла, я уже была наготове.

– Мина, теперь я понимаю, что должна была сразу обратиться к вам насчет Люси. Я уже некоторое время прикрываю ее, исправляю промахи, которые до сих пор предпочитала, как вы говорите, прощать. Она растяпа, и всегда была такой. Этому нет щадящего названия. Вся эта ситуация крайне неприятна мне, ведь я отношусь к преданности так же серьезно, как и вы, однако теперь я понимаю, что моей преданности Люси не заслуживала. Она не создана для этой работы. Она не помощь, а обуза. Доказательство тому – встреча с этим Фрейзером, и мне остается лишь извиниться за то, что я не исправила ее ошибку до того, как вы обратили на нее внимание.

Мина откинулась на спинку своего кресла, и, хотя старалась скрыть удивление, я его уловила. Такого она от меня не ожидала.

– Я уже поговорила с кадровиками, и мы вместе разработали предложение по компенсации. Они согласились со мной, что лучшим решением будет увольнение по собственному желанию. Она получит щедрое пособие, но при условии, что не подаст на нас в суд за несправедливое увольнение.

– Ясно. И вы готовы все уладить, Кристина?

– Полностью. Я свожу ее на обед, чтобы разговор прошел как по маслу.

Она улыбнулась, кивнула и, кажется, взглянула на меня по-новому.

– Только если вы согласны. Мне жаль, что вам приходится брать на себя задачу, которая вызывает у вас такую неловкость.

– Полностью согласна, – подтвердила я, улыбаясь ей в ответ.

Когда я вышла, чтобы пригласить Люси на обед, та сидела за своим столом, не подозревая, что в этот день в офис уже не вернется.

– Вы бы надели пальто, Люси. Я угощаю, но сумочку вам, пожалуй, лучше все-таки взять.

Сару я тайно посвятила в свои планы, и она сходила на обед пораньше. После ухода Люси ей светило повышение зарплаты.

Я зарезервировала столик в хорошем ресторане и преподнесла Люси новость об увольнении вместе с бутылкой дорогого вина. Почти всю бутылку выпила она.

– Люси, не принимайте случившееся близко к сердцу. Просто Мина утратила доверие к вам. Вы же знаете, что она за человек. Она способна быть очень взыскательной и придирчивой. А для меня работа с вами была удовольствием.

Когда подали десерт, она слегка всплакнула, и я пожала ей руку.

– Вас не уволили, Люси, просто для вас пришло время двигаться дальше. Вы ведь наверняка согласны, что вам назначили более чем щедрое пособие. А я позабочусь, чтобы Мина написала вам блестящие рекомендации. Ну, выпейте еще. За ваше будущее. Я точно знаю: оно будет светлым.

18

– Мои предположения? По-моему, это одна из больших сетей раскручивает какого-то злобного гаденыша.

Понедельник, пять часов. Я стояла за дверью кабинета Мины, удерживая на весу поднос со стаканами из уотерфордского хрусталя, ведерком льда и бутылкой виски, и соображала, как бы ухитриться открыть дверь. На помощь мне пришел милый Пол Ричардсон, директор Мины по связям с общественностью. Он поднял голову, увидел меня с ношей, вскочил, открыл дверь и оттеснил с моей дороги одного из своих подчиненных – юнца, которого переманил из какой-то бульварной газеты.

Они сидели в кабинете уже несколько часов и повсюду были разбросаны остатки еды и напитков, которые я им таскала. Я прошла по комнате так тихо, как только могла, собирая грязные тарелки и стаканы и стараясь держаться как можно незаметнее. Атмосфера была наэлектризована, что мне уже случалось замечать в последние недели, когда участились совещания в расширенном составе: будто в безмятежность нашего офиса на верхнем этаже впрыскивали агрессивную, суматошную энергию. Само собой, уровень стресса в этот период подскочил, но я бы не сказала, что это было неприятно. Мне скорее нравилось это ощущение потребности в экстренных действиях – по-моему, оно пробуждало во мне инстинктивное стремление сомкнуть ряды и встать на защиту Мины.

– Давайте-ка успокоимся, – заговорил Пол, пока я разливала напитки и раздавала стаканы в протянутые руки, и продолжал, словно меня не было рядом: – Я уже видел такое – и в авиационной индустрии, и в телекоммуникациях. Что мы имеем, так это крутых ребят, поигрывающих мускулами, когда их конкурент преуспевает там, где они потерпели поражение. Это же священный Грааль, Мина. Устойчивая прибыль и благосклонность публики. Они жаждут этого. Но у них этого нет. А у «Эплтона» есть. У «Эплтона» есть вы. Так что, боюсь, переход на личности неизбежен.

– Кто вообще такой этот Эд Брукс? И с каких это пор «Бизнес таймс» печатает журналистские расследования? – спросила Мина.

Я поставила перед ней виски и заметила кровь вокруг изгрызенного ногтя ее большого пальца – явный признак стресса. На ее письменном столе лежала газета. «Мина Эплтон обвиняется в травле и лицемерии» – гласил заголовок статьи.

– Кто-то из новеньких, – это подал голос тот самый пробивной юнец из пиар-отдела. – Пыжится, чтобы сделать себе имя. Кто вообще читает «Бизнес таймс»? Говорю же, это какой-то злобный гаденыш нажаловался амбициозному писаке.

От его дешевого костюма так и несло привычкой выкуривать по двадцать сигарет в день. Пол вскинул руку, призывая его угомониться.

– Я понимаю, Мина, вы расстроились. Но до сих пор вы получали и продолжаете получать хорошие отзывы в прессе: вспомните хотя бы тот биографический очерк в прошлое воскресенье. Уверяю вас, это пройдет.

Лично я особой уверенности не питала. Две недели назад Маргарет застукала в «Минерве» журналистов, роющихся в мусорных баках.

«Только богу известно, как они сюда попали, – рассказывая мне об этом случае, Мина, казалось, искренне недоумевала. – Теперь понимаю, насколько я была наивна».

Не наивна – самонадеянна.

– Сказать легко, Пол, но откуда вам знать?

– Поверьте мне, – убеждал он.

– Я согласен с Полом, – вступил в разговор финансовый директор Руперт Френч, вес которого скакал вверх-вниз, как мячик на резинке. Наверняка ему и досталась львиная доля печенья и бутербродов, которые я успела принести за время совещания. – Не случайно все эти истории начали всплывать вскоре после того, как был обнародован годовой отчет. – За этот же период он определенно раздался вширь. – Бизнес продолжает расти и развиваться, и, при всем глубочайшем уважении к вашему покойному отцу, раньше «Эплтон» не воспринимали как серьезную угрозу. Не то что теперь.

– Не стоит недооценивать журналистов. Особенно амбициозных. – Юнец потянулся за бутылкой виски. – Постараюсь разузнать про Эда Брукса все, что смогу. Вы слышали, что нашелся способ влезать в чужие телефоны?

Я мысленно взяла себе на заметку заказать еще еды.

– Вот только давайте не будем впадать в истерику. – Дугласа Рокуэлла, барристера и друга Мины, на совещание вызвала она сама. В то время он часто бывал у нее – ужинал, приезжал в «Минерву», встречался за завтраком. – Прослушивание телефонов запрещено законом. – Он налил себе воды. – Уже почти шесть. Посмотрим, попал ли этот сюжет в новости. – Он дотянулся до пульта и включил телевизор. Я смотрела на экран, стоя у двери своего кабинета.

В статье имелся третий подзаголовок: «Давление на Мину Эплтон растет. «Деловая женщина года» отвергает обвинения в нечестном ведении бизнеса».

«Кое-кто из ваших поставщиков утверждает, что вы прибегаете к бесчестным методам работы, миссис Эплтон. Что ваши слова расходятся с делами».

Микрофона, сунутого ей в лицо, Мина слегка испугалась. Репортер налетел на нее, когда она уже собиралась войти в здание. Хватило одной негативной статьи в газете, чтобы свежую кровь унюхали все. Я отметила, что Мина достойно вышла из положения, мягко отведя микрофон в сторону.

«Могу сказать лишь одно: в этих обвинениях, опубликованных единственной газетой и полученных из неназванного и неподтвержденного источника, нет ни толики правды. В настоящий момент я больше ничего не могу добавить».

Она вежливо улыбалась и выглядела невозмутимой, но я различила боль в ее глазах и невольно умилилась. Я выключила телевизор, присутствующие вскоре начали один за другим покидать кабинет Мины, пока не остался только Дуглас Рокуэлл. Я просунула голову в дверь. Мина бушевала.

– Я подам в суд! Нет у них ничего. Анонимный источник наболтал чепухи неопытному журналисту. – Она заложила прядь волос за ухо.

– Будьте осторожны, Мина, в суде понадобится приносить присягу, – предостерег он.

Она подняла голову и увидела в дверях меня.

– Заказать вам легкий ужин?

– Ради бога, идите домой, Кристина! И закройте за собой дверь.

Досадно было не иметь возможности сделать хоть что-нибудь еще. Мне хотелось внести свою лепту, однако пока я могла предложить лишь напитки и что-нибудь перекусить. Но вскоре пришло и мое время.


В тот вечер в подземке я сидела рядом со стариком, принарядившимся по какому-то случаю в пиджак со значками и нашивками – судя по «крылышкам», он служил в ВВС. От него пахло мылом «Имперская кожа». Когда он выходил, мы переглянулись с улыбкой, и я запоздало обнаружила, что один из его значков остался на сиденье. Выйдя на следующей станции, я поспешила на Бейкер-стрит, в бюро находок, но они уже закрылись. На следующее утро я подоспела пораньше и дождалась, когда бюро откроется. На Бейкер-стрит меня хорошо знали. Доброе утро, миссис Бутчер, что вы нам принесли на этот раз? Поездки я всегда планировала с запасом времени, чтобы совершать добрые дела по пути на работу и с работы. Я привыкла к приятным ощущениям, которые они мне приносили. Пожалуй, можно даже сказать, что у меня развилось что-то вроде зависимости от улыбок и слов благодарности от незнакомых людей.

19

На прогулки в саду «Лавров» я решилась не сразу. Помню, в первый раз мне пришлось уговаривать себя переставлять ноги, но теперь я отважна, прямо как искательница приключений. Постепенно я освоилась в новой обстановке, и прогулка перед завтраком непременно значится в моем нынешнем распорядке дня. Я ухожу недалеко, только чтобы размять ноги, и никогда не заглядываю за ограду. Этих прогулок я жду с нетерпением. Они помогают проясниться моей голове, благодаря им я чувствую себя не такой изолированной, отрезанной от всех. Вдобавок они служат напоминанием, что где-то там все еще есть большой мир. У меня прибавляется уверенности; пожалуй, можно даже сказать, что ее становится больше, чем я считала возможным обрести, и мне кажется, что я возродилась из жалкой трясущейся развалины, какой прибыла сюда.

Сегодня я гуляю уже во второй раз. Выхожу пройтись после обеда. Ветра нет, воздух неподвижен, ни один листок не шелохнется. Останавливаюсь на минутку, закрываю глаза и вслушиваюсь. Слышу трепет крыльев: голубь пролетает надо мной и садится на дерево. Тихонько воркует, устраиваясь поудобнее. Такие мелочи учишься ценить со временем. Открываю глаза, смотрю вверх, в небо, и вижу, что тучи сгущаются. Похоже, будет гроза. Перевожу взгляд на ограду, протягиваю руку и касаюсь ее. Деревянные столбики и проволока между ними. Не требуется особых усилий, чтобы покачать туда-сюда какой-нибудь из столбиков, не настолько уж крепко они вкопаны. И проволока непрочная, провисшая: я наступаю ногой на самую нижнюю и вдавливаю ее в землю.

Холодает, на земле темнеют первые капли дождя. Пора идти под крышу. Буду с удовольствием слушать, как дождь постукивает в окно, и заниматься своими ножницами, клеем и альбомом с вырезками. Вот как раз и она – статья мистера Эда Брукса, с которой все началось.

«Бизнес таймс», 24 марта 2009 года

Эд Брукс, ведущий рубрики

журналистских расследований

Мина Эплтон обвиняется в травле и лицемерии

Сеть супермаркетов «Эплтон», название которой стало синонимом честной торговли и добросовестных методов работы в отрасли, часто выслушивающей жалобы на попытки сбить фермерские цены, обвиняется в махинациях, травле и нечестности по отношению к давнему поставщику.

Согласно источнику, сообщившему газете эту информацию, несколько ферм были вынуждены продать свои земли по цене ниже рыночной из-за недобросовестных методов «Эплтона». Фермеры редко выступают против супермаркетов, опасаясь жестких ответных мер. Обвинение в лицемерии выдвинуто против самой Мины Эплтон, которую наш осведомитель называет «безжалостным и алчным дельцом».

Умерший четыре года назад лорд Джон Эплтон решительно и открыто поддерживал честные методы ведения торговли, и его дочь эксплуатировала тот же этический принцип, создавая и продвигая бренд компании…

Статья отправляется в альбом, а на следующую страницу – вырезки обо мне самой. Глоточки свежего воздуха.

Доброта незнакомцев

Спасибо вам, добрая женщина, за то, что нашли нагрудный знак ВВС, принадлежащий моему отцу. Ему восемьдесят три года, и для него очень важно, что знак ему вернули.

Его дочь Барбара, Тринг, Хартфордшир

В тот раз я удостоилась упоминания впервые. Я всегда просматривала рубрику «Доброта незнакомцев» в бесплатной газете, которую прихватывала в подземке по пути на работу. Эта вырезка поднимает мне настроение даже теперь, пока я приклеиваю ее к странице альбома. Во второй и в последний раз обо мне упомянули два месяца спустя.

Доброта незнакомцев

Я хотела бы поблагодарить добрую женщину, которая остановила меня на Оксфорд-стрит и дала пластыри для моих пяток, которые я стерла, по глупости отправившись на работу в новых туфлях.

Сандра из Бакса

Помню, стертые в кровь пятки Сандры из Бакса я заметила потому, что она поднималась передо мной по лестнице из подземки. Наверху в толпе я сначала потеряла ее и догоняла почти бегом.

– Они вам пригодятся, – сказала я и протянула ей два пластыря. Я всегда носила запас пластыря в сумочке как раз для таких случаев. От бега я дышала тяжело, как собака, и она поначалу испугалась, а когда увидела, что у меня в руке, просияла. Уходя, я спиной чувствовала тепло ее улыбки. Интересно, единственный ли я человек, которого упомянули в рубрике «Доброта незнакомцев» больше одного раза. Признаюсь честно, ради этого ощущения эйфории все и затевалось. Я подсела на благодарность, которой мне отвечали.

Листаю туда-обратно две страницы альбома: «Бизнес таймс» и «Доброта незнакомцев», я и Мина. Теперь-то я вижу, что моя зависимость – это подсознание в действии. Мои добрые дела были попыткой привнести в мою жизнь хоть что-то хорошее. В то время я еще не знала, что алчность и ложь уже прокрались в наши светлые, жизнерадостные служебные кабинеты. Я была глупа, раз не увидела этого, но должна была хотя бы почувствовать – в телефонных звонках, обрывках разговоров, а потом и в статье мистера Брукса, но я не поверила ни единому ее слову. Статья побудила меня лишь к одному – еще решительнее защищать Мину. Я воспринимала себя как хранительницу. Это я приняла меры, когда журналистов застукали роющимися в мусорных баках «Минервы». «Предоставьте это мне», – попросила я Маргарет. И распорядилась расставить по периметру камеры вместе с новой системой сигнализации. И наняла двух человек, чтобы патрулировали территорию с сумерек до рассвета. Обидно было видеть, как прелестный дом превращается в место, которое временами наверняка казалось Мине тюрьмой.

20

Старик мокнет под дождем, стоя возле офиса «Эплтона». Еще слишком рано, поэтому его не пускают. Для посторонних двери заперты. Но передо мной они разъезжаются, охранник внутри улыбается мне, и я прохожу мимо старика, не задумываясь. Только очутившись внутри и обернувшись, чтобы отряхнуть зонт, я случайно замечаю его. Пожалуй, мне немного любопытно, но и только. Старик пытается укрыться под козырьком здания, зонт ему держать нечем: обе руки заняты коробкой. Так вот что он оберегает – коробку, а не самого себя. Он весь промок. И, должно быть, замерз. День пронзительно холодный, помню, я еще заметила, какие у незнакомца красные руки. Он без перчаток. Ему ли бояться непогоды, ведь он всю жизнь работает под открытым небом. Я заставляю себя во всех красках воскресить в памяти собственную черствость, выжать из нее все до последнего мгновения.

Немного позже, спустившись по какому-то делу к администратору, я замечаю, что тот незнакомец уже прошел в вестибюль и теперь сидит на одном из диванчиков «Барселона», бережно держа коробку на коленях. Я вижу, что в коробке фрукты, каждый завернут в темно-синюю мягкую бумагу. По телевизору крутят свежий рекламный ролик «Эплтона». Пастбища купаются в золотистом солнечном сиянии, ветви деревьев в садах свисают под тяжестью плодов, натруженные руки срывают их, еще осыпанные росой, а потом эти же груши и яблоки показывают выложенными на полки супермаркета. За кадрами этой аппетитной фантазии, от которой рот наполняется слюной, звучит голос Мины: «Прекрасные продукты по справедливым ценам – не только для вас, наших покупателей, но и для наших фермеров. Мы, компания «Эплтон», стараемся, чтобы наш бизнес был честным для всех». Ее голос звучит задушевно, он успокаивает. Ему любой поверит.

Я ухожу к себе наверх, а когда снова спускаюсь, уже время обеда. Хочется есть, я выхожу из здания, чтобы перехватить какой-нибудь сэндвич. А когда возвращаюсь, меня подзывает администратор за стойкой у входа.

– Он никак не уходит, Кристина.

Я поворачиваюсь и вижу, что старик по-прежнему здесь, сидит, задумавшись.

– Хочет встретиться с кем-нибудь из отдела закупок, но ему не назначено, а я никого из них не могу уговорить спуститься, – объясняет администратор.

– Предоставьте его мне, – говорю я и с улыбкой направляюсь к старику. – Боюсь, сегодня здесь нет тех, кто мог бы вам помочь.

Он поднимает голову и смотрит на меня, от него пахнет дождем.

– Я их сегодня утром собрал, – сообщает он. – Такие сладкие еще поискать. – Он разворачивает один из плодов, и я вижу, что это груша – сияющая, отмытая до блеска.

– Охотно верю. Но вы ведь не договаривались о встрече, верно? Как я уже сказала, все заняты, вас некому принять.

– Я думал, может, миссис Эплтон их попробует. Только попробует и сразу поймет, какие они на вкус.

– К сожалению, ее здесь нет. Может быть, оставите их мне?

Надо отделаться от него, пока не вернулась Мина. Она приедет к четырем. В половине пятого пресс-конференция.

– Ничего, подожду. – Расставаться со своим сокровищем ему не хочется.

– Сегодня ее уже не будет, – лгу я, продолжая улыбаться и протягивать руки.

Он сдается и оставляет фрукты на мое попечение. Я продолжаю улыбаться, а он тяжело поднимается с места.

– Мне бы записку ей оставить, – говорит он, и я приношу ему ручку и бумагу, на которой он что-то пишет. Я так и не узнала, что именно. И уходит, прождав шесть часов.


Я уношу коробку к администратору, смотрю, как она разворачивает три груши и прибавляет их к идеально-красным яблокам и идеально-круглым апельсинам, уже лежащим в вазе с фруктами. Бананов в ней нет. Остальное я оставляю в офисной кухне, приклеив к коробке записку: «Угощайтесь!» Часть фруктов съедают, но народ здесь привередливый, он брезгует едой, которую считает некачественной, а на грушах попадаются мелкие бурые пятнышки. Я съедаю одну вместе с сэндвичем. Она восхитительна. И впрямь такие сладкие еще поискать. Записка незнакомца куда-то затерялась – я же деловая женщина, у меня столько гораздо более важных забот. День был как день, очередной в офисной жизни.

Когда приехала Мина и обратилась к журналистам с крыльца офиса «Эплтона», я напрочь забыла о старике с грушами.

– Спасибо всем, что пришли. Я вас не задержу. Хочу сказать только, что сегодня утром я отдала своему юристу распоряжение выдвинуть против издания «Бизнес таймс» иск о клевете за не соответствующие действительности и дискредитирующие заявления, касающиеся меня и компании «Эплтон». Боюсь, пока мне больше нечего добавить, кроме одного: я решительно отрицаю все эти злонамеренные обвинения и уверена в том, что истина выяснится в ходе суда. Благодарю вас за внимание.

21

Понадобился месяц, чтобы дело передали в суд, а когда это произошло, я почти перестала видеться с Миной, но мы общались почти каждый день. Я следила за процессом, читая статьи в газетах, смотрела в выпусках новостей, как она входит в здание суда и выходит из него – без каких-либо заявлений, но спокойно и с достоинством. Однажды она позвонила вечером, когда я уже собиралась домой.

– Кристина? Как хорошо, что я вас застала. У меня заказан столик в «Плюще». А Энди сегодня занят. Мне хочется переодеться после суда – вы не могли бы привезти мне что-нибудь? Поезжайте на такси. Там и встретимся.

Мина терпеть не могла есть в одиночестве. Я составила комплект из одежды, которую она держала в офисе, и подъехала к ресторану, опередив ее.

Официант проводил меня к столику.

– Принести вам что-нибудь выпить?

– Просто воды, будьте добры. С газом. Спасибо.

Немного погодя появилась Мина, и несколько посетителей сразу же на нее оглянулись. Схватив одежду, она ускользнула в дамскую комнату переодеваться.

– Это была Мина Эплтон?

Я оторвалась от меню. Какая-то женщина – самая обычная, ничем не примечательная женщина из толпы, – стояла надо мной и явно горела нетерпением.

– Да, – не задумываясь ответила я, и она устремилась за Миной вдогонку.

– Уже лучше, – объявила вернувшаяся Мина, усевшись и заказав виски со льдом.

Охотница за автографами за своим столиком хвасталась трофеем перед подружками.

– Нет мира нечестивым, – прошептала Мина, отворачиваясь от них. – Ну, как дела, Кристина?

Я посвятила ее в подробности событий этого дня, передала папку, которую финансовый директор просил показать ей. Пока она листала бумаги, я открыла меню, пробежала его глазами и решила заказать суп, а потом рыбные котлеты.

– Отлично, – заключила Мина, я закрыла меню и забрала у нее папку. – А-а, вот и она. – Вскочив, она с улыбкой замахала рукой, и я увидела, что к нашему столику направляется моложавая женщина, стройная и привлекательная. – Стелла, как я рада вас видеть! – Мина расцеловала ее в обе щеки. – Это Кристина, моя помощница. Кристина, это Стелла Паркер.

Я встала и пожала ей руку.

– Приятно познакомиться, Кристина, – произнесла Стелла.

Я отступила на шаг от своего стула.

– Стелла – моя спасительница. Знаете, я ведь до сих пор в своем уме только благодаря вам, – заявила Мина и отодвинула от стола мой стул, чтобы усадить на него Стеллу. – Спасибо, что привезли мне вещи, Кристина. Вы не могли бы?.. – И она протянула мне одежду, в которой ездила в суд.

– Приятно познакомиться, Стелла. – Я выдавила из себя улыбку. – Хорошего вам вечера, – добавила я.

Уходя, я слышала за спиной голос Мины:

– Терпеть не могу есть в одиночку, Стелла. Как я рада, что у вас нашлось время! Что будем пить – белое? Красное?

В ожидании, когда гардеробщик принесет мне пальто, я оглянулась и увидела, что они сидят, склонив друг к другу головы, как давние подруги.

Но давними подругами они не были. Я никогда не слышала от Мины упоминаний о Стелле Паркер, и дома первым делом занялась поисками информации о ней. Нутриционист и хилер, гласил ее сайт. Пройдя подготовку в области традиционной медицины, Стелла сама разработала уникальные методы терапии… Отзывы утверждали, что она волшебница и гуру, что ее руки творят чедеса. В ней было что-то от колдуньи, и тем вечером я, ужиная фасолью на тостах, пылала раздражением.

Я вошла в личный кабинет Мины в онлайн-банке, нашла платежи, адресованные Стелле Паркер, и отменила очередной. Почти не сомневаясь, что мисс Паркер будет слишком неловко поднять этот вопрос в разговоре с Миной, я ждала, когда она обратится за помощью ко мне. Что она и сделала, а я в ответ рассыпалась в извинениях: ошибка банковской системы и все такое. Я все улажу, Стелла, не беспокойтесь. Понадобилось время, чтобы я осознала: она стоила каждого пенни, вложенного в нее.


Четырнадцатого июля 2009 года Мине присудили 100 тысяч фунтов стерлингов в возмещение ущерба. В заключительной речи судья упрекнул «Бизнес таймс» за нежелание отказаться от своих заявлений, пока еще была возможность, и за стремление довести дело до суда. Мину он назвал достойным и порядочным человеком, пострадавшим по вине агрессивной и злонамеренной прессы.

– По-видимому, мишенью она была выбрана лишь за ее успехи в бизнесе. Это не что иное, как травля, «охота на ведьм».

Мина воздержалась от нападок на журналиста Эда Брукса или газету, в редакции которой он работал. Вместо этого она, стоя на крыльце Высокого суда рядом с безмолвно поддерживающим ее мужем, поблагодарила присяжных и судью за их разумное и взвешенное решение.

– Несмотря на то что последние несколько недель выдались беспокойными не только для меня, но и для моей семьи, а также для всех, кто работает в компании «Эплтон», я по-прежнему поддерживаю свободу прессы. Но я благодарна за то, что правда восторжествовала. Сумму, которую мне присудили в возмещение ущерба, я намерена пожертвовать благотворительному фонду «Приют». Благодарю вас.

Мина попросила меня устроить обед в знак признательности всем, кто поддерживал ее, пока тянулся судебный процесс, и если бы кто-нибудь заглянул в окна «Минервы» в тот день и увидел нас при свете солнца, счел бы это странным сборищем. Стелла Паркер сидела рядом с юристом Мины, Дугласом Рокуэллом. Стилист, помогавшая составлять комплекты одежды для появления в зале суда, болтала с финансовым директором Рупертом Френчем. Пожалуй, это застолье можно было бы назвать демократичным. Пригласили даже Сару, хотя выбрать день, удобный для всех, оказалось трудно, и она, увы, присутствовать на обеде все-таки не смогла.

Все прошло чудесно, и когда я уже поднималась из-за стола, чтобы вызвать машины и отправить гостей по домам, Мина постучала ножом по своему бокалу.

– Кристина, вы не присядете?

Я подчинилась, сконфуженная тем, что все одновременно посмотрели на меня.

– Последней по порядку, но ни в коем случае не по значимости, я хотела бы выразить благодарность Кристине за организацию этого замечательного обеда для всех нас, и, что еще важнее, я хочу поблагодарить вас, Кристина, за вашу незыблемую преданность и поддержку на всем протяжении судебного процесса и не только. Честное слово, не знаю, что бы я без вас делала. – Она подняла бокал, искрящимися от улыбки глазами глядя мне в глаза. – За Кристину!

Шампанского я больше не пью. От одного только его запаха меня выворачивает наизнанку.

22

После того званого обеда прошла неделя. Мина с семьей отправилась на Карибы, где сняла дом у богатого друга. Когда они улетали, в аэропорту их ждали несколько журналистов, и на фотографиях, которые появились в газетах, члены дружной и сплоченной семьи улыбались в объектив, стоя плечом к плечу. Загнать детей в эту поездку оказалось непросто. Они уже достигли совершеннолетия, но по-прежнему слишком зависели от кошелька матери, о чем им пришлось напоминать, как только начались попытки отвертеться от поездки под каким-нибудь надуманным предлогом. Но, как всегда после подобного нажима, напоказ дети Мины вели себя идеально.

По настоянию Мины я тоже взяла небольшой отпуск и собиралась куда-нибудь съездить, но, как назло, в воскресенье вечером свалилась с тяжелой вирусной инфекцией и большую часть недели провалялась в постели. К пятнице я заставила себя встать, одеться, и от одного этого мое состояние улучшилось. А позже днем мне полегчало настолько, что я отважилась добраться поездом до Лондона и наведаться в офис. Всю неделю там управлялась Сара, и хотя мы несколько раз созванивались, ради собственного спокойствия я пожелала убедиться, что к возвращению Мины все готово.

В офис я прибыла около четырех, Сара к тому времени уже убежала: ведь была пятница. А я только радовалась тому, что весь кабинет в моем распоряжении. Я проверила свои сообщения – ничего важного, – заглянула в кабинет Мины и уселась за стол, откуда было удобно осмотреть всю комнату и проверить, все ли здесь в порядке. Она всегда настолько придирчива! Книги и журналы на кофейном столике были сложены аккуратной стопкой, подушки на диване взбиты, жалюзи на окнах приспущены до половины.

Дэйв явился немного погодя, удивив меня. Заметил он меня не сразу, а когда все-таки заметил, то чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– А я думал, вы в отпуске.

– Если бы! – отозвалась я. – Подхватила вирус, пришлось сдавать билеты в Вену.

Не было никаких билетов в Вену, не было никогда, но она казалась мне местом, куда, по разумению Дэйва, должны ездить в отпуск такие люди, как я. Опера, немного культурного отдыха. Мы смотрели друг на друга: я из-за стола, он – стоя как вкопанный посреди кабинета.

– Я тоже не ожидала увидеть вас здесь, – сказала я.

– Мина дала мне кое-какие поручения, пока она в отъезде. – Но он по-прежнему стоял на месте.

Я давно работала вместе с Дэйвом и сразу заметила, что он что-то скрывает. Похоже, он собирался с духом и, когда наконец собрался, подошел к столу Мины, выдвинул ящик и достал связку ключей. Я узнала висящий на ней кожаный брелок от старого «Ягуара», принадлежавшего лорду Эплтону. Дэйв никак не объяснил свои действия, и я молчала – эту хитрость я переняла у Мины. Если потянуть паузу подольше, собеседник не выдержит и постарается ее заполнить.

– Она хочет, чтобы я съездил в Финчем, проверил, как там дела. Так что я лучше поеду: пятничные пробки и все такое.

Финчем – это старый дом лорда Эплтона в Котсуолдсе, где выросла Мина. Я взглянула на часы.

– Ну, до пробок вы уже не проскочите, так что мы могли бы выпить по чашечке перед вашим отъездом. Сейчас поставлю чайник. Может, пойдете пока устроитесь поуютнее в моем кабинете?

Когда требовалось, я умела проявлять настойчивость и видела: Дэйва что-то гложет. За чаем с печеньем мне удалось его разговорить.

– Мина хочет отдать мне машину лорда Эплтона. «Ягуар». Я всегда им восхищался, но… не знаю…

Распространяться ему явно не хотелось, но по тому, как он вертел в руках кожаный брелок на ключах, я видела, насколько сильно ему хочется эту машину.

– Вы же знаете, какая она щедрая. Просто согласитесь и поблагодарите, Дэйв. Я съезжу в Финчем вместе с вами, если вам от этого станет легче.

В доме, где прошло детство Мины, я не бывала никогда и очень хотела его увидеть, прежде чем его продадут. Вдобавок при мысли о возвращении в мой собственный пустой дом меня охватило уныние. Спонтанная поездка в Котсуолдс казалась более чем заманчивой.

– Нет, Кристина. Я не стал бы просить вас о таком одолжении. Ехать долго.

– Вот именно. Не хватало еще, чтобы вы уснули за рулем. Я поеду с вами, составлю вам компанию. И потом, если мы приедем туда вдвоем, обратно вы сможете повести «Ягуар», а я – вашу «Ауди». Ну, как вам?

– Да я даже не знаю.

– Честное слово, Дэйв, я буду только рада: глоток свежего деревенского воздуха – как раз то, что мне нужно, ведь я целую неделю провалялась в постели. – И я принялась спешно собирать нам в дорогу термос с кофе, пока Дэйв не передумал.

К тому времени как мы выехали, был уже седьмой час, возникли пробки, но Дэйву с его опытом не составило труда объехать их по боковым улицам, и вскоре мы уже мчались по шоссе М4. Мы оба молчали, но радио было включено, и мы слушали, как много раз прежде, пятничную вечернюю передачу для тех, кто за рулем. Посмотрев на нас из проезжающей мимо машины, любой мог бы принять нас за пару, направляющуюся за город на выходные.

Теперь-то я понимаю, почему эта поездка возбудила подозрения. Мы двое, шофер и секретарь, провели в дороге два часа, чтобы побывать в пустом загородном доме покойного отца нашей работодательницы. Мы поступили глупо. Мы понятия не имели, насколько пристальное внимание привлекла наша поездка, какой интерес к ней проявили незнакомые нам люди, на какие вопросы нам теперь предстоит отвечать, и ускользнули из Лондона, не ведая, что за нами следят.

Перед выездом на магистраль мы заскочили на заправку. Я осталась в машине, пока Дэйв заправлял ее. Позднее другие люди обсуждали подробности этой остановки, а я ее едва помнила – разве что обрывочно. Шум насоса, перекачивающего бензин. Руки Дэйва в силиконовых перчатках – он всегда надевал их, когда заправлял машину. Его куртка, брошенная на заднее сиденье. В окно магазина при заправке было видно, как Дэйв выбирает какие-то мелочи, но я не вникала: сначала писала эсэмэску Анжелике, потом читала ее ответ, – мы разговорились, чего нам никогда не удавалось при личной встрече. Потом я наливала кофе: один стакан мне, другой Дэйву – его я поставила в автомобильный «подстаканник», а потому вообще не замечала, чем он занят. Как я теперь понимаю, «Ягуар» ему достался не просто так. Он был вознаграждением, а не подарком.

Когда Дэйв вернулся в машину, изо рта у него пахло мятой. Обхватив рукой спинку моего сиденья и обернувшись всем корпусом назад, он ловко провел машину задним ходом и вырулил к выезду одной рукой.

По мере того как мы удалялись от города, воздух в машине менялся, к нему примешивался запах сырой, мшистой земли, и я ощутила трепет предвкушения: мы вступали на незнакомую территорию.

– Интересно, какой он, – размышляла я вслух.

– Большой. Жутковатый. Сейчас темно, а если подъезжаешь к нему при дневном свете, дом на вершине холма виден издалека.

– Вы уже бывали здесь? – Я постаралась не выдать обиды. Каждую неделю я составляла для Дэйва расписание, но поездок в Финчем в нем никогда не значилось.

– Да, раза два или три. Возил сюда Мину после смерти ее отца, помогал ей вывезти кое-какие вещи.

Я подумала, не вещи ли Дженни Хэддоу они вывозили. А надо было встревожиться. Надо было задуматься о том, чего еще я не знаю.

Мы свернули с шоссе и затормозили у чугунных ворот, запертых на висячий замок. В лучах фар я увидела, как Дэйв вынул из кармана связку ключей, положил на ладонь и перебирал пальцем, пока не нашел нужный. Он распахнул створки, сначала одну, потом другую, и мы въехали в ворота. Дом я увидела лишь мельком, Дэйв остановил машину у торцовой стены и заглушил двигатель.

– Машину он держал вот здесь, – сказал Дэйв. – В конюшне, перестроенной в гараж.

Я направилась за ним, он открыл ворота гаража и щелкнул выключателем. Лорд Эплтон ездил на старом «Ягуаре-XJ6». Я увидела, как Дэйв провел рукой по боку машины, погладил ее осторожно, словно опасался, что она шарахнется в испуге. Все мои сомнения насчет того, примет ли он дар Мины, развеялись еще в пути. Дэйв сел за руль, и я заметила, как он затаил дыхание, прежде чем повернуть в замке ключ зажигания. Как ему, наверное, хотелось, чтобы двигатель ожил, и он смог бы сразу же увести машину отсюда. Но двигатель был мертв. Не издавал ни звука.

– Как обидно, – сказала я. – Похоже, придется нам здесь задержаться. Утром вы сможете договориться насчет эвакуатора.

Я решила сделать все возможное, чтобы поездка не оказалась напрасной – так мне хотелось увидеть Финчем при свете дня.

До сих пор удивляюсь, вспоминая, как свободно мы вошли в величественный старый дом. В «Минерве» Мина всегда уговаривала меня чувствовать себя как дома, и я не видела причин полагать, что в доме своего детства она повела бы себя иначе. Мы очутились в просторном холле. Дэйв вел меня за собой, как ребенка, который боится темноты.

– Теперь мне ясно, почему вам не хотелось приезжать сюда одному, – сказала я.

Мебель в холле была укрыта белыми чехлами. На месте снятых картин на стенах остались призрачные очертания. Столько дверей, столько комнат – и все темные и запертые. Несмотря на все усилия, я так и не смогла представить, как Мина в детстве бегала по этому дому.

Я последовала за Дэйвом по коридору. Сначала гулким стуком на наши шаги отзывалась плитка на полу, потом звуки стихли: мы свернули в коридор, застеленный ковролином, вытертым и покрытым пятнами за десятки лет, в течение которых по нему ходили из кухни в жилые комнаты и обратно, носили еду и напитки. Сейчас мне отчетливо вспоминается, как мы с Дэйвом шли по стопам местной прислуги.

Этот дом разительно отличался от «Минервы». Кухня в Финчеме выглядела сугубо утилитарной – истертый линолеум на полу, гудящие и мерцающие лампы дневного света на потолке – и предназначенной для прислуги. Те, кто служил в Финчеме, знали свое место. Я присела за дочиста выскобленный сосновый стол, скорее хирургический, чем кухонный, залитый ярким и резким светом ламп, и увидела, что Дэйв заглядывает в холодильник. Разумеется, тот был пуст.

– А что вы купили на заправке? – спросила я в надежде, что он, может быть, прихватил какой-нибудь еды на завтрак. Досадно, что я сама до этого не додумалась.

– Шоколад, – ответил он. – И «Поло».

Дэйв питал пристрастие к мятным леденцам «Поло», сосал их один за другим всякий раз, когда нервничал. Когда он сидел на скамье подсудимых, я заметила, что пол под его ногами был усеян клочками серебристых оберток.

Пока он проверял, надежно ли заперто окно, я, заглядывая поочередно во все кухонные шкафы, отыскала в глубине одного из них бутылку бренди.

– По стаканчику на сон грядущий? – предложила я, найдя два бокала и протирая их рукавом пальто. Было ясно, что этим вечером Дэйву не придется садиться за руль, поэтому я плеснула нам обоим щедрую порцию. – Будем здоровы! – произнесла я, и спиртное обожгло мне горло. – Кажется, он для кулинарии, – пошутила я, состроив гримасу. – «Великолепная парочка в Финчеме!»

Самой себе я казалась персонажем приключенческих книг Энид Блайтон. Дэйв, похоже, не понял, о чем я. Видимо, в детстве он мало читал.

– Обойду-ка я лучше дом, – решил он, я направилась следом за ним в коридор, погасила свет в кухне, и темнота стала красться за нами.

– Даже не верится, что раньше здесь просто жила семья, правда? – спросила я, подняв голову и разглядывая огромную лестницу.

Он пожал плечами.

– Нам с вами – может быть, но ведь они-то не такие, как мы, верно?

Я удивилась, услышав от него про отличие «их» от «нас» – слишком уж старомодно это прозвучало. Но теперь я понимаю, что он был прав. Просто границы размылись. Я поднималась следом за Дэйвом по лестнице, собирая пальцами пыль с перил.

– Это хозяйская спальня, – сказал он, открывая дверь.

Вполне вероятно, здесь и была зачата Мина. Мне захотелось узнать, как выглядит мебель, и я стащила с нее чехлы. Кровать с балдахином на четырех столбиках, туалетный столик, шкаф для одежды, комод – все массивное, тяжелое, из резного дуба. На окнах висели душные, плотные парчовые шторы. Холодная комната. Мне представилось, как лорд и леди Эплтон спят на этой кровати, а маленькая Мина – у себя в комнате, дальше по коридору. Я отправилась на поиски детской.

Спальня Мины оказалась в самом конце справа, так далеко от комнаты родителей, как только было возможно, и мне подумалось, что Мине наверняка было одиноко лежать здесь ночами. Даже если бы она расплакалась, ее бы не услышали.

Я знала, каково это – лежать в постели и надеяться, что кто-нибудь придет тебя утешить. Проходит время, и ты сначала привыкаешь утешаться сама, а потом и вовсе отучаешься плакать.

Остановившись у окна, я выглянула наружу, но в темноте сельской местности не разглядела ничего. Как отличался этот вид от другого, из окна спальни моего детства! Под моим окном никогда не бывало совсем темно – там светили уличные фонари, я, стоя у окна, могла заглянуть в окна домов напротив – увидеть, как чужие семьи ужинают все вместе, смотрят телевизор, и даже когда шторы в окнах задергивали, на тонкой ткани без подкладки отчетливо вырисовывались движущиеся тени.

Я слышала, как Дэйв ходит по коридору, открывает и закрывает двери, заглядывает в каждую комнату. Дойдя до двери детской Мины, он остановился. Я уже успела снять чехол от пыли с широкой кровати и убедилась, что она полностью заправлена. Услышала, как Дэйв повернул ручку двери, вошел и остановился, глядя на меня. Я закрыла глаза в ожидании, когда он закроет дверь. И подойдет ко мне.

– Завтра мне бы хотелось уехать пораньше, – заговорил он. – Я обещал в обед отвезти мальчишек на футбол. Вам удобно будет здесь, наверху? Я пойду спать вниз.

– Меня все устраивает. Спокойной ночи, Дэйв, – не оборачиваясь, откликнулась я.

Когда он ушел, я осмотрела комнату. Почти ничто в ней не указывало на то, что когда-то здесь была детская: все игрушки, разумеется, давным-давно убрали. Остались лишь выстроившиеся на стеклянной крышке туалетного столика миниатюрные фарфоровые зверюшки. Кажется, их называли «уимзи»[5]. Сейчас их коллекционируют, хотя ума не приложу почему. По-моему, эти уродцы выглядят дешево.

Я взяла с туалетного столика щетку для волос – миниатюрную копию той, которую видела на туалетном столике леди Эплтон, – и провела ею по волосам, прислушиваясь к звукам в доме. В трубах шумела вода – это Дэйв заходил в туалет, – скрипели половицы, дребезжали оконные стекла. Под стеклом на туалетном столике лежала фотография. На ней я впервые увидела леди Эплтон, и этот образ запомнился мне надолго. С виду она полностью соответствовала определению, которое дала ей Мина: у моей матери холодное сердце.

На этом снимке она выглядела не как мать, а как модель со страницы модного журнала: сидит на садовом стуле, волосы зачесаны высоко на макушке, темные очки, помада, в одной руке – сигарета, в другой – бокал с коктейлем. Мина, лет четырех от роду, у ее ног на ковре – точно в такой же позе, как мать: держит чашку, оттопыривая мизинчик, в одной руке и карандаш в другой, как будто курит сигарету.

Я вернула фото на место, взяла одну из фарфоровых фигурок, белку, и повертела в руках. И увидела, что снизу на этикетке детским почерком подписано «Браунлоу». Как мило, подумала я. Мина дала имена всем фигуркам, приклеив к ним снизу крошечные этикетки. Белка, кролик, барсук, олененок, еж и ласка. Браунлоу, Персивал, Симпсон, Лансинг, Хогарт и Мактолли. Той ночью, лежа в постели, я чувствовала, как их глазки-бусинки изучают меня в темноте.

Теперь, когда мне не спится, я, вместо того чтобы считать овец, мысленно перечисляю имена этих зверьков и представляю себе, как белка, кролик, барсук, олененок, еж и ласка шествуют по полям и пожирают их, вонзая в дерн острые мелкие зубки.

23

Приезда Мины и возвращения в сколько-нибудь привычную колею я ждала с нетерпением. Но, едва войдя в кабинет тем утром в понедельник, сразу поняла: что-то не так. Прежде всего потому, что Мина уже была на месте, хотя я поставила перед собой задачу явиться как можно раньше. Жалюзи в ее кабинете были опущены, и я, пока снимала пальто, услышала, как она говорит с кем-то по телефону по-французски. Благодаря учебе в Швейцарии ее французский был беглым. В отличие от моего, так что я хоть и слышала ее, но не понимала. Похоже, она разговаривала со своей матерью: обе они предпочитали общаться друг с другом по-французски. Из уст Мины этот язык звучал не слишком приятно, в нем чувствовалось что-то скорее германское, чем галльское. Мне казалось, это было следствием натянутых отношений между ними.

Я ушла готовить кофе и фруктовую тарелку – дозу витамина С, чтобы смягчить стресс от смены часовых поясов, от которого, как я знала, она страдает, если прилетела домой накануне вечером. Потом постучалась к ней и вошла.

– Доброе утро. – Я поставила поднос и направилась к окну, чтобы поднять жалюзи. – Как прошел ваш отпуск?

Я думала, она вернется отдохнувшая – ведь как-никак суд уже выигран и остался позади, она провела шикарную неделю на Карибах, – но она была как комок нервов. Это ощущение витало в воздухе. Она подняла взгляд, и у меня от жалости к ней защемило сердце. Я видела перед собой испуганного ребенка с широко распахнутыми от страха глазами. Она перевела взгляд с меня на экран компьютера, потом снова на меня. Мне вспомнился случай с Клиффордом Фрейзером и ежедневником, но я твердо знала: что бы ни обеспокоило ее на этот раз, я тут ни при чем. На ее лице не отражалось ни гнева, ни раздражения, – только полная беспомощность.

– У меня не получается… – Она снова уставилась в компьютер.

Чем сильнее паниковала она, тем спокойнее действовала я. Налив ей кофе и переставив фрукты поближе, я подошла и встала за ее спиной, чтобы выяснить, в чем проблема.

– Вот, – сказала она, показывая в ежедневнике запись за прошлый месяц. Поездка в Женеву.

Некоторое время назад Мина решила поручить организацию всех своих поездок Саре – ни к чему вам вся эта возня с отелями и рейсами, Кристина. У вас есть дела поважнее, – и я сложила с себя эту обязанность. О ежемесячных поездках Мины в Женеву я попыталась расспросить Сару еще в то время, когда они только начали мелькать в ее расписании, и Сара пожала плечами и ответила, что Мина навещает мать. Зная характер отношений между ними, я отнеслась к ее словам скептически, но, если такое объяснение Мина выбрала для Сары, не мне ей противоречить.

– Я хочу удалить их все, но почему-то не получается… не знаю, как это сделать… – Мина всегда пасовала перед техникой.

– Разрешите взглянуть, – попросила я, и она поднялась, уступая мне свое кресло. Я придвинулась ближе к столу и, принимаясь за работу, чувствовала, что она дышит мне в затылок и наблюдает, как порхают по клавиатуре мои пальцы. Мне понадобилось всего пять минут, чтобы удалить все записи о поездках в Женеву.

– Вот и все, – объявила я, когда все было закончено, и повернулась лицом к ней.

С признательным взглядом и явным облегчением она взяла кофейную чашку, тарелку с фруктами и устроилась на диване. Я осталась сидеть в ее кресле, и на миг мне почудилось, будто мы поменялись ролями.

– Спасибо вам, Кристина. Может, вы введете вместо удаленных другие записи? Чтобы не казалось, будто в ежедневнике чего-то не хватает. Вам лучше, чем кому-либо, известно, чем заполнены мои дни.

– Конечно. – Я словно вернулась в школу, выполняю творческое задание под присмотром учителя, а часы тикают. Понадобилось пятнадцать минут, чтобы придумать новые, правдоподобные записи.

– Вот и все, – снова сказала я, купаясь в сиянии ее благодарной улыбки.

Глупая затея. Со страницы ежедневника записи удаляются, а с жесткого диска – нет. Мина об этом не подумала, а я понятия не имела, что следовало бы подумать. Хоть бы она была откровеннее со мной! В то время мной двигало лишь тщеславие – вера, что только я способна ей помочь. Ведь она обратилась ко мне, а просьба оказалась такой пустяковой. Самым меньшим, что я могла бы сделать.

– Можно узнать, зачем это понадобилось? Не вижу в поездках к матери ничего такого, что следует скрывать.

Я ждала, что она поделится своей тайной. Думала, услышу про любовника или какую-нибудь клинику. К тому времени ей уже приходилось «подправлять лицо», но, насколько я знала, все процедуры проводили две девушки, которых я заранее вызывала к ней в «Минерву». А возвращаясь из Женевы, она буквально светилась, и я это сразу замечала. Взглянув на меня, она пожала плечами.

– Вы совершенно правы, это ни к чему, но сегодня утром звонила моя мать – она беспокоится, что мои визиты могут быть… – Я увидела, как она силится подыскать выражение. Превратно истолкованы – вот на чем она остановилась. – Все сложно.

Этим она и ограничилась, считая, что знать что-либо еще мне не обязательно. И даже потом, спустя несколько месяцев, выяснив, что эти записи никуда не делись и что ей придется выдумать причину, по которой в ежедневник были внесены изменения, она не дала мне никаких объяснений, однако вновь обратилась за помощью ко мне. А я вновь не нашла в себе решимости ей отказать.

По воле случая, тем же утром Сара позвонила с известием, что заболела и до конца недели на работе не появится. Порой я гадаю, изменилось бы от ее присутствия в офисе хоть что-нибудь или нет.

Большую часть той недели Мина провела на встречах и совещаниях, в чем не было ничего из ряда вон выходящего. Так она вела дела, обхаживая и угощая политиков и представителей прессы, пока высшее руководство ее компании занималось повседневной жизнью «Эплтона». Делегирование было ее коньком. Но даже в ее отсутствие я чувствовала: что-то по-прежнему гнетет ее, и моя помощь с ежедневником не избавила ее от этой заботы. В ее мусорной корзине я находила обрывки окровавленных салфеток и знала, что она часто грызет заусенцы вокруг ногтя на большом пальце. На ковре вокруг ее кресла попадались прядки волос. Хорошо еще, что волосы у нее были густыми: мне представлялось, что под ее пышными локонами скрыты проплешинки – в тех местах, где она теребила и дергала их, вырывая клоками. Найти их было нетрудно. Темные волосы на светлом ковре. Особенно если знаешь, где искать. Только под вечер в четверг она наконец открылась мне.

– Кристина, вы не заглянете на минутку?

Ее улыбка меня не обманула. Меня потрясло, насколько хрупкой и уязвимой она казалась.

– Присядете? – Она похлопала по месту рядом с собой на диване.

Я обратила внимание, как она прячет под себя кисти рук, и поняла: она не хочет, чтобы я видела обгрызенную, красную кожу вокруг ногтей на больших пальцах. Она сидела потупившись, глядя на свои колени, а у меня снова возникло мимолетное ощущение, будто мы поменялись ролями, и сильной теперь была я.

– Наверное, это покажется странным, – начала она, – но вы – одна из немногих людей, которым, как мне кажется, я могу доверять.

С моей точки зрения, ничего странного тут и в помине не было.

– Я только что от Дугласа.

А вот это стало для меня новостью. Должно быть, визит к своему юристу она втиснула в расписание между дневными совещаниями. Мы сидели так близко, что, когда она повернулась ко мне лицом, я ощутила запах ее дыхания – запах страха, острый, едкий, нутряной.

– Дуглас позвонил мне, пока я была в разъездах. Ему стало известно, что полиция проверяет некую информацию, которую ей передали в связи с тем иском за клевету. – Она вытащила из-под себя руку и принялась обкусывать кожу на большом пальце, а мне захотелось ее остановить, как я делала, когда Анжелика грызла ногти. – Он объяснил, что полиция обязана все проверить, но это еще не значит, что будут какие-то последствия. Откровенно говоря, это же нелепость. Мы с ним страшно поскандалили. Знаете, Дуглас с самого начала советовал мне не подавать в суд на «Бизнес таймс». Он считал, что со временем эта история забудется, но ведь речь идет о моей репутации, Кристина, а не его. Доброе имя «Эплтона» – вот на чем стоит наш бизнес. Я не могла просто сидеть и смотреть, как какой-то журналист поливает нас грязью. Вы же понимаете, правда? Мне не оставалось ничего другого, кроме как подать в суд.

– Да, конечно.

– И я выиграла. Сам судья сказал, что это была «охота на ведьм». Меня оправдали. А теперь мне снова досаждают. – Она провела тыльной стороной ладони по глазам, и крошечная капелька крови с большого пальца попала на скулу. – Мне кажется, что я в опасности, – продолжала она. – Кажется, будто за мной следят, мои телефонные разговоры прослушивают… по-моему, они на все готовы, лишь бы уличить меня хоть в чем-нибудь.

– Кто они? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Полиция, пара газет. И, подозреваю, наши конкуренты – как знать? Толпа. Это же охота на ведьм. Дуглас посоветовал мне обратиться в полицию. По его словам, он уверен, что мог бы как-то разобраться, но почему я? Это же абсурд. Если полиция тратит время на такие вещи, значит, деньги налогоплательщиков пропадают зря. Пусть бы ловили настоящих преступников, а не таких людей, как я.

– До этого дело точно не дойдет.

– Надеюсь, что нет. Так или иначе идти в полицию я не собираюсь, но считаю своим долгом принять меры для собственной безопасности. – Она накрыла ладонью мою руку и поднялась. – Мне бы не помешало выпить. Составите мне компанию?

Я кивнула и собиралась предложить приготовить напитки, но Мина уже клала лед в стаканы и наливала виски. Потом она снова села, протянула мне стакан и повернулась ко мне лицом. Она смотрела на меня изучающе, будто оценивала меня, и я поняла: она решает, насколько мне можно доверять.

– Я могу чем-нибудь помочь? – вызвалась я.

– Вы такая милая. – Она коснулась моей руки. – Есть одно дело. С папиных времен я хранила у себя в столе кое-какие бумаги. Боюсь, если они попадут не в те руки, их воспримут превратно, сочтут тем, чем они не являются. Понимаете, это личные бумаги. Не предназначенные для посторонних глаз. Кажется, среди них также есть мои давние записи. Вы сложили их в коробки по моей просьбе, когда мы переезжали в другой кабинет.

– Да, теперь они в архиве.

– Правда? А вы можете забрать их оттуда? И желательно вообще из этого здания. Я бы забрала их домой, но вряд ли они там будут в безопасности: вы же знаете, Маргарет застала журналистов, роющихся в мусоре.

– Я могла бы забрать их.

– И заберете?

– Да.

– К себе домой?

– Да. Завтра же утром первым делом схожу в архив.

– Вы могли бы сказать, что в коробки попали ваши вещи, Кристина. Кажется, надо расписываться в каком-то журнале? – В кабинет будто вернулась прежняя Мина – хладнокровная, уверенная в себе, решительная. – Вы же понимаете, я не стала бы обращаться к вам с подобной просьбой, будь в этих коробках что-нибудь незаконное. Подлить? – Она забрала у меня стакан и наполнила его снова. – Кстати, давно собиралась вам сказать: в августе дом в Италии будет пустовать. Не хотите провести там недельку? Возьмите с собой Анжелику. Ей понравится.

Я видела снимки дома Мины в Италии и знала, как она любит его. Он предназначался только для близких друзей и членов семьи. Предложение было заманчивым, но я колебалась, сомневаясь, что Анжелика захочет отправиться на отдых со мной.

– У вас озабоченный вид, Кристина. Понимаю. С подростками бывает непросто. Может, Анжелика охотнее согласилась бы поехать с подругами? – Она положила ладонь на мою руку. – Так почему бы вам не сказать ей, что я предложила отдохнуть в Италии вам, но вы не сможете поехать, а потом спросить, не желает ли она собраться с подругами и съездить туда вместо вас? Ручаюсь, она сразу ухватится за такую возможность. Только ни в коем случае не говорите, что это я посоветовала. – Она дотронулась своим стаканом до моего и отпила большой глоток виски.

Я услышала, как она с хрустом разгрызла ледышку.

– Спасибо, Мина. Если вы действительно не против…

– Нисколько. Вы же для меня как член семьи, и вам это известно, Кристина. – Она поднялась, потянулась за своим пальто, а я залпом опустошила свой стакан и тоже встала, чтобы уйти. – Знаете, Кристина, если подумать, пожалуй, лучше вообще избавиться от тех материалов. – Ее голос звучал так, будто эта мысль только что пришла ей в голову или мы все еще говорили о приглашении в Италию. – Там нет ничего, что следовало бы сохранить, а мне больше не придется о них беспокоиться. Может, выбросите их по дороге домой? Или как будет лучше, на ваш взгляд. Предоставляю это решение вам. Считайте, что вам понадобится просто немного похозяйничать, навести порядок.

«Немного похозяйничать» – вот и все, о чем попросила меня Мина Эплтон. Все мое преступление заключалось в наведении порядка.

24

Кристина так бесстыдно лжет,

Что прямо оторопь берет.

Ее отец – тот с малых лет

Себе дал честности обет.

Кристине верить он пытался —

Чуть было с жизнью не расстался.

«Поучительные истории для детей». Книжка, которая когда-то стояла на полке в моей детской спальне. Помню, вскоре после маминых похорон отец взял книгу, полистал, нашел этот стих и прочитал его вслух, заменив имя «Матильда» на мое, «тетушку» на «отца» и кое-где переставив слова. Я молчала, глядя не на него, а на коросту у себя на сгибе локтя, и продолжала расчесывать ее, мою экзему. И тогда он прочел то же самое снова и еще раз. Кристина так бесстыдно лжет… В больнице, после маминой смерти, я поклялась ему, что не выбегала на проезжую часть и шла за руку с мамой. Он наверняка понял, что это ложь, но я упорно стояла на своем. Правда была невыносима.

Как правило, я никогда и ничего не пишу в книгах, но эту я только рада испортить. Зачеркиваю «Матильда» и надписываю сверху «Мина». У меня аккуратный четкий почерк, он хорошо смотрится на странице. Мина так бесстыдно лжет… Получается почти складно. Вырываю страницу, подравниваю края, вклеиваю ее в альбом для вырезок. Ее секретарь – та с малых лет дала о честности обет. Поверить Мине попыталась – чуть было с жизнью не рассталась. Вот «ее секретаря» вместо «тетушки» с разбегу не выговоришь, но если потренироваться, слово удается втиснуть в строчку, и когда я узнала, как Мина лгала мне, это открытие действительно меня чуть не убило.

Я тоже лгала, хотя ей – никогда. Все мы лгали. Дэйв тоже. Ложь была заразительной. Ведь в любом офисе полно обмана, правда? Люди покрывают ошибки – и свои, и начальства. И наш в этом отношении ничем не отличался.

Пожалуй, исключение – только Рейчел Фаррер. Представить себе не могу, чтобы с ее губ сорвалась ложь. Зато я врала ей без зазрения совести.

Владениями Рейчел Фаррер были несколько содержащихся в образцовом порядке комнат в подвале здания «Эплтона». Так же виртуозно, как я распоряжалась временем, Рейчел Фаррер управлялась с пространством. Даже когда уже казалось, что свободное место в архиве иссякло, она всегда ухитрялась разместить там еще несколько коробок или папок, принесенных ей на хранение.

– Вот и освободится у вас немного места, Рейчел, – сказала я.

Она стояла надо мной, пока я расписывалась в журнале учета.

– Только до тех пор, пока вы не вернете их, Кристина.

– Незачем. Там нет ничего, кроме моего старого хлама. Блокнотов со стенографическими записями и тому подобного. С самого переезда в другой кабинет у меня так и не дошли до них руки. Вряд ли там есть то, что стоит хранить.

– А разве это не мне решать? Может, там найдется что-нибудь имеющее отношение к истории компании. Если вы их не вернете, тогда я хотела бы перебрать содержимое и как минимум снять копии материалов, которые могут представлять интерес. – Она сняла очки и внимательно посмотрела на меня. Очки висели у нее на шее, на золотой цепочке, и я заметила, что к стеклам пристали крошки ее обеденного бутерброда.

– Вы правы, разумеется, – ответила я, – но не волнуйтесь, я распишусь и в случае чего верну их.

– Минутку, – спохватилась она. – Эти коробки были помечены неправильно. – Она снова надела очки и провела пальцем по записи, которую я сделала в журнале, а потом сравнила ее с этикетками на коробках. – Или же вы выбрали их по ошибке.

Надо было сразу догадаться, что от внимания Рейчел ничто не ускользнет.

– Нет, все верно. Это исключительно моя вина: пометки делались во время офисного переезда, и мои стенографические блокноты и личные вещи свалили без разбору в две коробки Мины. Точнее, согласно этикеткам это коробки Мины, а на самом деле не ее. Вы извините, тут все немного запутанно.

– На вас это не похоже, Кристина. Что вы не заметили сразу.

– О, я бы заметила, но тогда у нас еще работала Люси Бичем, и мне просто не хватало времени, чтобы исправлять все ее ошибки. До сих пор на них натыкаюсь.

– Ну и ну! – Рейчел Фаррер была недовольна, но приняла мои объяснения и сделала пометку насчет ошибки. – Забирайте, Кристина. Лучше на моей тележке.

– Супер! Спасибо.

В тот вечер домой меня отвез водитель. Если бы Дэйв был свободен, я выбросила бы эти коробки по дороге, как советовала Мина. Но вместо этого я притащила их к себе и поставила в гараже рядом с мешком вещей, оставленных Майком. С тех пор как он ушел, минуло шесть лет, мы уже успели развестись, но я так и не собралась избавиться от ненужного ему барахла. Да выкинь ты все это, Крисси, сказал он. А я не смогла. Я сказала, что отнесу вещи на барахолку, но и этого не сделала. В тот вечер вид мешка с его старой одеждой растревожил меня, и я долго лежала без сна, думая о нем, об Урсуле и Анжелике, живущих вместе, одной дружной семьей в уютном доме. Возможно, устроить костер я решила из чувства мести. Одним выстрелом убью сразу двух зайцев, думала я.

Я выбралась из постели, направилась в гараж и вынесла коробки Мины вместе с мешком Майка в сад, на газон. Потом приволокла стоявшую у стены садового сарая печку для сжигания мусора – ту, где Майк обычно разводил огонь в ночь фейерверков, и мы с ним и Анжеликой вставали вокруг печки и махали в воздухе зажженными бенгальскими огнями. Я начала с коробок Мины – хотела, чтобы огонь как следует разгорелся, прежде чем в него попадут вещи Майка. Вытащив из коробки первую пачку бумаг, я увидела, что это контракты. На одних была подпись лорда Эплтона, на других – Мины, но я без колебаний чиркнула спичкой и подожгла их. Когда пламя окрепло, я скормила ему вещи Майка. Помню, как слезились мои глаза от едкого дыма горящей синтетики. Я уже собиралась смять пустые архивные коробки и сжечь их заодно, когда заметила приставший ко дну одной из них клочок бумаги.

Вынув листок, я узнала рисунки Мины – зверюшек, которых она набрасывала в своем кабинете в «Минерве» вскоре после смерти отца. Я посветила себе телефоном и увидела то, чего не замечала раньше. Белка, барсук, кролик, олененок, еж и ласка. Рисунки не самые мастерские, но достаточно точные, чтобы я узнала на них фигурки, те самые «уимзи», которые видела на туалетном столике Мины в Финчеме. Рядом с каждой зверюшкой – имя или название одного из бывших поставщиков «Эплтона», в том числе и компании «Фрейзер». Для меня этот клочок бумаги имел сентиментальную ценность. Я умилялась, думая, как Мину, пока она работала тем утром, отвлекали воспоминания о детстве в Финчеме, как мелькали перед ее мысленным взором фигурки с блестящими глазками. И, подобно запасливой белке, я решила сохранить листок.

Я мало что хранила в память о былых временах.

25

Когда они явились, была среда, восемь часов утра. Я еще не успела снять пальто. Мне звонили из охраны и пытались предупредить, но, едва я положила трубку, полиция уже входила на верхний этаж. Я не испугалась, а возмутилась. От такой наглости. Они прошли мимо моего кабинета к двери Мины – я насчитала пятерых.

– А вы?.. – спросил один, останавливаясь и прислоняясь к моей двери.

– Кристина Бутчер. Личный помощник Мины Эплтон.

– Это ваш кабинет?

– Да.

– Мне он понадобится. – Он протянул руку за моим телефоном, я отдала его и увидела, как он просматривает журнал звонков.

– Давно вы работаете на Мину Эплтон?

– Пятнадцать лет.

– Ничего себе у нее требования, – заметил он, прокручивая список моих звонков и приподнимая бровь.

Я сняла пальто и, развязывая шарф, свободной рукой открыла ящик своего стола и вынула флешку, на которую скидывала резервные копии с ноутбуков Мины. Незнакомец так увлекся, роясь в моем телефоне, что не заметил, как я сунула флешку за пояс колготок. Я не считала, что сделала нечто противозаконное – просто приняла меры предосторожности, но мне понравилось думать, что я утаиваю что-то важное, и, усаживаясь за стол, я ощущала флешку, вдавившуюся мне в кожу.

– Она часто звонит вам. У вас есть другой мобильник?

– Нет.

– Нам придется изъять этот. И компьютеры.

– Почему?

Он не ответил.

– Как же мне работать? Все ведь на компьютерах.

Пропустив мой вопрос мимо ушей, он отошел. Я последовала за ним в кабинет Мины, смотрела, как руками в перчатках он выдвигает ящики, перебирает бумаги, листает блокноты, затем бросает их в полиэтиленовые пакеты. Они сняли с дивана подушки, расстегнули молнии на наволочках, а сами подушки выпотрошили. Абсурд. Один копался в шкафу, где Мина держала туфли, и с глумливой ухмылкой швырял их через плечо – десять пар одной модели, но разных цветов. Хорошо, что Мина этого не видела. Другой с досады пнул корзину для бумаг – подозреваю, потому что она оказалась пустой. Уборщики в кабинете уже побывали, но от Сары я позднее узнала, что полиция перерыла все мешки с мусором во дворе офиса.

– Где ее ноутбук? – спросил у меня один из них.

– Она привезет его с собой, – ответила я. – Если вы объясните мне, что ищете, возможно, я смогу вам помочь.

Мои просьбы они по-прежнему игнорировали и отказывались от чая и кофе, которые я просила Сару для них сделать. Мы с ней беспомощно стояли и смотрели, как они грузили компьютеры и папки на тележки, позаимствованные в архиве, как ходили туда-сюда, пока не забрали все подчистую. Тем временем я принимала звонки от сотрудников, успокаивала их, как могла, и не получала никаких известий от Мины, хотя несколько раз пыталась дозвониться ей на мобильник со стационарного телефона. Наконец мне позвонил Дэйв.

– Я еду забрать вас. Буду через сорок минут. Вы нужны ей в «Минерве».

– Сюда приезжала полиция.

– Да. И в «Минерву» тоже. – Он отключился, прежде чем я успела продолжить расспросы.

Радуясь возможности покинуть здание, я спустилась с нашего этажа и стала ждать Дэйва на улице. Снующие мимо прохожие, звуки и запахи транспорта убеждали меня, что привычная жизнь продолжается. Я думала, Дэйв разъяснит мне, в чем дело, но он упорно молчал всю дорогу, сказав только, что полицейские нагрянули в пять утра и до сих пор находятся в «Минерве».

– Что им надо? – спросила я.

– Об этом не беспокойтесь. Ничего они не найдут. Мы просто выполняем свою работу, Кристина.

Все правильно. Мы просто выполняли свою работу.

– Как Мина? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Когда я уезжал, подоспел Энди. Он теперь с ней. И этот малый, юрист. – Протянув руку, он включил радио. Передавали новости. Главный сюжет выпуска – полиция провела обыск в доме и офисе Мины Эплтон.


В коридоре меня ждала заплаканная Маргарет.

– Я слышала, он сказал, что ее могут посадить в тюрьму.

– Кто это сказал, Маргарет?

– Мистер Рокуэлл.

– А где Мина?

– С ним в кабинете.

– Ясно. Ладно, тогда мы с вами пойдем в гостиную. – И я первой направилась по коридору, ощущая перемену в доме: его как будто трясло после пережитого вторжения. Бросив пальто на подлокотник кресла, я села.

– Я уж думала, ее убили – когда приехала сегодня утром и столкнулась с полицией.

– Это наверняка было ужасно, Маргарет. Может, присядете пока? – спросила я, и она придвинула кресло поближе к моему. – Никто не умер, все скоро выяснится, в этом я уверена, а нам с вами надо браться за работу. Не волнуйтесь, мы справимся.

Она слушала вполуха.

– Сейчас они черт знает что творят в саду. Шастают повсюду. Дом перевернули вверх дном. Здесь я еще кое-как прибралась, а наверху даже не начинала. Свиньи прямо. Я видела, как один совал руку в унитаз.

– Позже я помогу вам. Наведем порядок вместе. А пока мне бы кофе и бутерброд, если можно. И еще, вы не могли бы известить Мину, что я здесь?

– Да, Кристина. – Она встрепенулась.

Из коридора послышался голос Дугласа Рокуэлла.

– Ради всего святого, поговорите с ней, Энди. Я по-прежнему считаю, что нам удастся избежать суда, если она согласится с ними встретиться.

– Попытаюсь, но вы же ее знаете.

Бедный Энди, у него нет ни единого шанса уговорить Мину.

– Да, Дуглас, вы же меня знаете. – Мина застала их за разговором о ней, и мне представилось, как они стоят перед ней, будто нашкодившие мальчишки.

– Хотя бы подумайте об этом, Мина. Меньше будет заморочек потом.

Дуглас был прав. Согласие действительно избавило бы ее от многих заморочек.

– Я уже подумала и приняла решение. А теперь – всего хорошего, Дуги. Будьте осторожны за рулем.

Помню, как я улыбнулась и соединила ладони, безмолвно изображая аплодисменты. В то время я восхищалась ее умением выступить против него и настоять на своем. А теперь понимаю, что это в ней взыграл гонор. И что никакой отваги в этом поступке не было и в помине. Имидж всегда был самым ценным достоянием Мины Эплтон. Святыней, защищая которую, она пошла бы на что угодно. Но расплачиваться пришлось нам, всем остальным. Я услышала, как закрылась за Дугласом Рокуэллом входная дверь, села и стала ждать.

– Кристина, – позвала она, открывая дверь.

Подняв голову, я увидела, что в дверях за ее спиной стоит Энди, и наши с ним взгляды на миг встретились. Не знаю точно, что я разглядела в его глазах – мольбу о помощи? Предостережение? Берегитесь, Кристина. Казалось, он хотел что-то сказать, но что, я понятия не имела. А потом она закрыла дверь, не впустив его.

Она была в халате и босиком. Распушившиеся, похожие на ореол вокруг головы волосы выглядели буйными по сравнению с их привычной укрощенной красотой, под глазами виднелись слабые синеватые тени. Она казалась уязвимой, и мое инстинктивное стремление помогать напомнило о себе. Мы обе Весы, Мина и я, и я вижу нас обеих как чаши весов. Разумеется, баланс всегда был несколько смещен в ее сторону, но, когда она слабела, ситуация менялась, сильнее становилась я. Вряд ли она вообще замечала, как я незаметно подстраиваюсь под нее, но любой хороший секретарь знает, как важно следить за балансом в таких взаимоотношениях. Секретарь и работодатель взаимозависимы: каждый отвечает потребностям другого. Однако секретарю необходимо быть нужным.

Вошла Маргарет с кофе и бутербродами на подносе и затеяла возню с тарелками и салфетками. Я хорошо понимала, зачем это ей – я сама делала то же самое в офисе, надеясь, что о моем присутствии в комнате все забудут.

– Это все, Маргарет, спасибо, – произнесла я. – Может, начнете убирать наверху? Уверена, вашими стараниями комнаты скоро будут выглядеть так, словно ноги тех болванов в них не было.

– Уже иду, – ответила она.

Мина сидела с остекленевшим взглядом, будто не видела ничего и не слышала наш разговор. Я дождалась, когда за Маргарет закроется дверь, и заговорила:

– Я вам очень сочувствую, Мина. Ужасно, когда в твой дом вот так вторгаются.

– Знаете, они ведь до сих пор здесь. Там, в саду. Не знаю, что они рассчитывают там найти. Даже в компостную кучу сунулись. Дуглас говорит, она вся перерыта. Будто партию наркотиков ищут или что-нибудь в этом роде. – Она поднялась, медленно направилась к окну, встала спиной ко мне, и на меня снова накатило непреодолимое желание защитить ее. – Я слышала, они и в офисе побывали. Забрали что-нибудь?

Ее голос звучал слабо, по сравнению с ним мой был сильным.

– Компьютеры, мобильники. Все разворотили, но мы уже навели порядок. Я подумала, что это может вам понадобиться, и сумела тайком вынести из офиса.

Она обернулась и озадаченно уставилась на флешку, которую я протянула ей на ладони, как на экзотическое насекомое.

– Что это?

– Флешка. – Я невольно улыбнулась.

– Да, но что на ней?

– Я всегда создаю резервные копии для ваших ноутбуков и мобильников. На случай, если вы их потеряете – сами знаете, насколько вы рассеянны.

Она взяла у меня флешку, снова посмотрела на нее и сунула в карман халата.

– О копиях я вообще не знала. А других нет?

– Нет. Только вашего стационарного компьютера, их забрала полиция, но там все то же самое, что и на жестком диске.

Наконец она улыбнулась мне и, кажется, немного отошла, а я почувствовала, как качнулись чаши весов, возвращаясь в привычное положение.

– Вы прямо сокровище, Кристина.

– Что они ищут?

Она отвернулась к окну.

– Кажется, это называется «сбор компромата». – Она подняла плечи и со вздохом опустила. – Пожалуй, мне будет лучше одеться. Пойдемте со мной. – Она направилась к двери.

Двери в коридоре остались открытыми, Мина отводила от них взгляд, а я заглядывала в каждую комнату, и мое недавнее негодование вылилось в ярость. Картины лежали на полу. Полотенца, ватные палочки, пачки салфеток – все было высыпано из упаковок и разбросано повсюду. И все незначительные, но продуманные мелочи, благодаря которым гости чувствовали себя как дома – мыло ручной работы, соли для ванны, масла, увлажняющие и ночные кремы – были вылиты, рассыпаны и втоптаны в ковры. Книги, сброшенные с полок, остались валяться распластанными на полу корешками вверх.

К тому времени когда мы вошли в спальню Мины, моя ярость сменилась острым ощущением несправедливости. Мы застали Маргарет на четвереньках собирающей шпильки.

– Я сама закончу здесь, Маргарет, – сказала я и закрыла за ней дверь.

Пока Мина принимала душ, я, ползая по полу, собрала оставшиеся шпильки и заколки, сложила их в серебряное блюдце на туалетном столике, затем оглядела комнату. Непосвященному могло показаться, что порядок в ней восстановлен, но я заметила детали, которые упустила Маргарет. Заново сложив ночную рубашку Мины, я спрятала ее под подушку. Потом повернула подушку на кресле у окна так, чтобы цветочный узор смотрелся как следует, поправила одну из картин. И села, только когда была полностью довольна видом комнаты.

По зеркалу туалетного столика распространялось запотевшее пятно, скрывая из виду отражение двери ванной. Я отвернулась и засмотрелась на ветки магнолии, растущей под окном спальни Мины. Ту же разновидность магнолии я видела в крошечном садике за ее прежним домом в Ноттинг-Хилл, когда пришла на собеседование по поводу работы в 1995 году. Давным-давно, думала я, а дождь стучал в окно, дерево дрожало на ветру.

Шум воды умолк, я услышала, как Мина чистит зубы, а когда она покинула ванную, обернулась. Розовая после душа, она куталась в полотенце, направляясь в свою гардеробную, и я с удовольствием увидела, что она немного пришла в себя. Одеваясь, она заговорила со мной прежним голосом – ободряющим и мягким.

– Полиция затеяла что-то вроде археологических раскопок. Из кожи вон лезет, чтобы разнюхать хоть что-нибудь, что можно предъявить мне.

Я изучала листья магнолии, от мясистой глянцевой поверхности которых отскакивали капли дождя.

– Обывателям такое нравится. Как же, прижали к ногтю богатых и привилегированных. Всех нас ставят на одну доску. Весь бизнес. И неважно, кто ты – банкир или хозяин магазина: если ты богат и преуспеваешь, значит, ты враг.

Она вышла из гардеробной, присела к туалетному столику, открыла баночку с кремом и окунула в нее пальцы.

– Боюсь, впереди у нас тернистый путь, Кристина, но вместе мы его одолеем. – Она крутанулась на табурете, положила ступню на колено и стала надевать носок. – У вас усталый вид, Кристина. Записать вас на консультацию к Стелле? К Стелле Паркер. Не знаю, знакомы вы с ней или нет. Во время судебного процесса она сотворила со мной чудо. Мне будет приятно знать, что моя «правая рука» на пике формы. – Она улыбнулась.

– Я в порядке, Мина, честное слово. – Мне нисколько не хотелось иметь дело с черной магией Стеллы Паркер.

– Да ладно вам, Кристина, позвольте в кои-то веки мне позаботиться о вас. – Мина подошла и села на подлокотник моего кресла. – Мне будет спокойнее, если я буду знать, что вы не остались без внимания. О, дождь идет, – продолжила она таким тоном, словно это худшее, что случилось за день.

Ветер усилился, магнолия размахивала ветками, как танцующий на свадьбе пьяный гость руками.

– Полицейские ушли, – добавила она. – Я обернулась и успела увидеть, как за окном плетутся прочь последние из них. – Те коробки, Кристина, из архива…

– Я увезла их домой. И сожгла…

Она вскинула руку.

– Знать подробности мне ни к чему. – Она улыбнулась и встала, вернувшись к туалетному столику, открыла ящик и вынула из него шкатулку с украшениями.

Пока она перебирала содержимое шкатулки, я думала, что она хочет чем-нибудь дополнить свою одежду, перебирает серьги и браслеты в поисках побрякушки, которая поднимет ей настроение, но она повернулась и протянула мне руку.

– Мне бы хотелось отдать вам вот это. Ее подарили мне на двадцать первый день рождения. Я всегда ею дорожила. – Она приблизилась ко мне, просунула пальцы под вырез моей блузки и приколола к ней брошь. Золотую, с темно-красным камнем в окружении мелкого жемчуга. – Знаю, вы не поклонница броских украшений, но, надеюсь, это вам понравится. Мне хочется, чтобы у вас появилось что-нибудь лично от меня.

– Она прелестна. Правда прелестна. Спасибо.

Позднее я узнала, что это рубин в оправе из розового золота, и хотя давно уже не ношу эту брошь, она до сих пор лежит в моей коробке с памятными вещицами.

– Вам спасибо, Кристина. Не знаю, что бы я делала без вас, честное слово, не знаю. Идем вниз? – Она дождалась, когда я встану, взяла меня под руку, и мы вдвоем прошли по коридору и вниз по лестнице.

Мы устроились в кабинете – она за письменным столом, я на своем привычном месте у окна. Шум воды в водосточных трубах и ветер, от которого дребезжали раздвижные рамы, придавал комнате ощущение особого уюта. Я наизусть перечислила встречи Мины на остаток недели:

– В четверг в десять – совещание с представителями министерства сельского хозяйства, вы едете туда. Затем обед с Сэмом из продюсерской компании, я уже зарезервировала столик в «Плюще». Вечером – коктейль с редактором «Новостей мира», затем – неофициальный ужин на Даунинг-стрит, десять. Думаю, там будет новый ведущий из телеконкурса талантов. В пятницу – пресс-конференция по запуску весенней вещательной сетки Би-би-си. Вам надо быть там к одиннадцати. В пресс-службе говорят, что передаче «Мина у себя дома» отведено центральное место, но все равно в час надо оттуда уйти, потому что предстоит заседание совета директоров по вопросу…

Я подняла голову и увидела, что она улыбается.

– Вы как будто вошли в некий транс, Кристина. И общаетесь с потусторонним миром. У вас действительно феноменальная память.

Кажется, она даже засмеялась, и я, возможно, засмеялась вместе с ней.

Тот день мне запомнился как счастливый. Мы вдвоем в умиротворенной обстановке кабинета работаем бок о бок: она обзванивает членов совета директоров, успокаивает их, берет дела под свой контроль, а я решаю практические задачи по замене ее ноутбуков и телефонов. Мы действуем синхронно. Наши естественные ритмы совпадают.

Когда Энди, старавшийся как можно дольше не попадаться Мине на глаза, в шесть наконец просунул голову в дверь, я поморщилась, услышав, как она обращается к нему, и не стала отводить глаз от ноутбука, сделав вид, что погружена в работу.

– Подожди в холле, хорошо? Я подойду через минуту. Мы с Кристиной уже заканчиваем. – Мина подошла поближе и села на подоконник, превращенный в банкетку. – Обожаю этот уголок, – продолжала она.

Небо было ясным, выглянули звезды, садовые фонари мерцали в кустах.

– Мы с Энди поужинаем пораньше в пабе. Там наверняка будет полно журналистов, но рано или поздно мне все равно придется иметь с ними дело. Пусть Маргарет покормит вас ужином, а Дэйв потом отвезет домой. – Она взяла меня за руку. – Еще раз спасибо вам, Кристина.

Газеты и телевизионные новости в выходные пестрели кадрами, на которых Мина и Энди рука об руку шагали по деревне под чистым вечерним небом. Одно издание проехалось насчет полной луны и волков, но в целом репортажи были позитивными. А пара держалась свободно и непринужденно, входя в чисто выбеленный и крытый соломой, какой-то сказочный с виду местный паб, где их приветствовал сам хозяин.

Вот они вдвоем с улыбкой опираются на стойку бара и смотрят на меня со страницы моего альбома для вырезок. Они так самодовольны, им даже в голову не приходит, что именно я наклеила на соседнюю страницу.

«Ист-Харнинг газетт», 23 июля 2009 года

Две женщины, выгуливавшие своих собак утром в прошлый четверг в лесу Суэйнстон, обнаружили труп семидесятипятилетнего мужчины. Рядом было найдено ружье. Полиция считает, что он покончил с собой.

Пиар-отделу Мины в тот раз удалось замять эту историю и добиться, чтобы она не попала в центральную прессу, но я надеялась, что хоть кто-нибудь где-нибудь сочтет смерть этого старика достаточно важной и значительной. Мне понадобилось время, чтобы найти ее в Сети, но в конце концов я все же наткнулась на заметку в несколько строк, опубликованную в местной газете. Никаких упоминаний о Мине, да никто бы и не осмелился: это случилось вскоре после успешно выигранного ею процесса по делу о клевете, и журналисты старались не рисковать.

Провели дознание, вынесли вердикт «самоубийство», старика похоронили, родня оплакала его. Значительные, роковые события прошли незамеченными для тех, кто нес за них ответственность, и я причисляю к ним себя. Известие местного, а не национального значения. И все же оно теперь здесь, на принадлежащем ему по праву месте в моем альбоме – как прослойка в бутерброде между победой Мины в суде и ее воскресной прогулкой с мужем в паб. Я нахожу удовольствие отчасти и в том, что восстанавливаю порядок повествования. Дополняю его недостающими деталями.

Кстати, вспомнила: я ведь получила сообщение от мистера Эда Брукса, главы отдела журналистских расследований «Бизнес таймс». Узнав, что он работает над книгой, я послала ему эсэмэску: «Желаю удачи». И он сразу же ответил: «Я был бы очень признателен Вам за согласие побеседовать. Неофициально». Приятно знать, что меня не забыли. Теперь у него есть мой номер. Мой домашний адрес у него был и раньше, и он уже наверняка выяснил, что там меня нет. Возможно, он думает, что я скрываюсь в каком-то тайном убежище. «Мне кажется, пока это небезопасно», – написала я в ответ, подкрепляя его вероятные предположения. И отключила телефон. Если он узнает, что я в «Лаврах», может отнестись ко мне предвзято. Не могу допустить, чтобы он усомнился в том, что я нахожусь в здравом уме.

26

Было всего пять часов утра в воскресенье, когда меня разбудил громкий стук во входную дверь. Я помню, какие ощущения он вызвал. Будто острые, костлявые пальцы нащупали край моей кожи и сорвали ее. Одно быстрое движение – и я осталась ободранной и ничем не защищенной. Словно кролик, висящий в лавке мясника. Освежуем кролика, – приговаривала мама, раздевая меня в раннем детстве перед купанием, и я поднимала руки, чтобы она через голову стянула с меня майку.

К тому времени как я выбралась из постели, они уже были в доме. Вломились так, что потрескалась дверная рама. Так я и провела воскресный день – обзванивала одного мастера за другим в поисках того, кто согласится ее починить. Говорили они громко, гулкими мужскими голосами, хотя я и заметила среди них одну женщину. Казалось, их нагрянуло множество, хотя впоследствии мне было трудно вспомнить, сколько именно: четыре, пять? Может, шесть. Пусть будет шесть. Шестеро полицейских.

– Кристина Бутчер?

Я кивнула.

– В доме есть кто-нибудь еще?

– Нет, – выдавила я.

– Спуститесь вниз, – снова велел полицейский.

Я оказалась в меньшинстве, совсем одна, но лишь радовалась тому, что Анжелики здесь нет.

– У вас есть ордер? – спросила я.

Ордером передо мной помахали, когда отправляли меня в гостиную. Понятия не имею, настоящий он был или нет. Откуда мне знать, как выглядят ордера на обыск? Я сидела на своем диване, в своей гостиной, но дом больше не был моим. Он принадлежал им.

– Принести вам чаю или кофе? – спросила я у ближайшего ко мне полицейского.

Стоя на четвереньках, он как раз проползал передо мной, запустив пальцы под край ковра. Обернувшись, он почти виновато улыбнулся.

– А что, было бы замечательно. Спасибо.

Я приняла их заказ: кофе – четыре с молоком, один черный, все с сахаром, два чая – один с сахаром, другой без. Стало быть, семеро. Теперь вспомнила. Шесть полицейских-мужчин и одна женщина. Я пробралась через развалы вещей, по пути найдя один свой тапок у подножия лестницы, другой – дальше по коридору, куда его пинком отшвырнули с дороги. Я обулась, сжала и разжала пальцы ног на свалявшейся флисовой подкладке.

Наполняя чайник, я увидела в кухонном окне отражение полицейского, который за моей спиной рылся в ящике у холодильника – перебирал старые счета, квитанции, инструкции. Все то, что я опасалась выбросить – а вдруг однажды понадобится кому-нибудь. Эти бумаги хранились в беспорядке, какого я не потерпела бы в офисе. Я вернулась в гостиную с подносом, на котором стояли горячие кружки.

– Теперь уже недолго осталось, – сказала женщина-полицейский, взяв свою кружку – чай с двумя кусками сахара.

В саду тоже были полицейские, водили лучами фонариков по земле вокруг печки, которую я так и не удосужилась оттащить на прежнее место. По прошествии стольких месяцев в ней не осталось ничего, кроме размокшей золы. Но ее все равно ворошили пальцами, выхватывали из нее какие-то обрывки и остатки, распихивали по пакетам все, что могли. Из комнаты для гостей забрали настольный компьютер, хотя там и не было ничего интересного для них – ничто в моем доме не могло помочь им в расследовании.

Они ушли в восемь утра, извиняясь за разгром и выбитую дверь. Но помощь в уборке не предложили. Зато мне было чем убить время, прежде чем позвонить Мине. В воскресное утро я не могла разбудить ее раньше половины десятого. Когда она ответила на звонок, мне вдруг стало страшно, что я разрыдаюсь, что ее сочувствие станет для меня последней каплей, но она держалась деловито.

– Ясно. Вы им что-нибудь рассказали?

– Нет. Я…

– Хорошо. Не волнуйтесь. Я найду вам адвоката.

– Адвоката?

Она нетерпеливо вздохнула.

– Да. Вас скорее всего вызовут на допрос. Я поговорю с Дугласом.

По моей щеке сползла слезинка.

– Кристина, вы меня слушаете?

– Да, слушаю.

– Просто сохраняйте спокойствие. Никому ничего не говорите.

– Не буду.


Мину арестовали первой. Она говорила мне, что была к этому готова.

– Ну, не то чтобы готова. Скорее, я этого ожидала, – уточнила она. – Да, ожидала. Просто не знала, когда именно это произойдет. Лежала ночью без сна, и мне все казалось, что они уже внизу. Я оставила Энди на ночь, чтобы он по моей просьбе спускался вниз и проверял, что там и как. Мне не хотелось появляться на снимках в газетах в ужасном виде, будто меня вытащили из постели, как преступницу.

Полицейские явились за ней не среди ночи и не рано утром. Это произошло в пять часов дня в пятницу, и к такому повороту она не подготовилась. Иначе вряд ли выбрала бы костюм горчичного цвета, в котором ее кожа отливала желтизной. Гораздо больше подошел бы синий – да, я уверена, что она выбрала бы что-нибудь светло-синее, чтобы оттенить цвет глаз.

Выйдя из лифта, она попала прямиком в руки двум офицерам полиции. Пресса уже ждала: ее арест был удачно подгадан по времени к шестичасовым выпускам новостей. Защитить ее было некому. Позднее я узнала, что Дуглас Рокуэлл взбесился и счел личным оскорблением то, что его не предупредили заранее. Даже ее пиарщики были не в курсе: их друзья из бульварной прессы не стали сливать им информацию. Наверное, пока полицейские зачитывали Мине права, ей казалось, будто власть утекает от нее. Дэйв ждал в машине, чтобы отвезти ее домой, и, когда увидел, как двое полицейских вывели ее из здания, последовал за их машиной и просидел возле участка несколько часов в ожидании, когда она выйдет.

Ее допросили и рано утром в субботу выпустили под залог. В газетах снова появились снимки, но на этот раз она хотя бы подготовилась к ним. Вид у нее был усталый, но кто-то привез ей сменную одежду – темно-синее платье с белым воротником и манжетами. Меня поразило детское выражение ее лица, когда она стояла с зачесанными назад волосами рядом с мужем, держащим ее за руку. Я поискала, нет ли в газете каких-нибудь ее высказываний, подсказок для меня, каково ей сейчас, но ничего не нашла. Лишь через двадцать четыре часа она наконец позвонила мне.

– …Так что да – ожидала, но, в сущности, была не готова. На долгие разговоры я сейчас не настроена, Кристина. Просто хотела выйти на связь. Эту неделю я побуду дома, поэтому разберитесь с расписанием встреч и остаток недели отдыхайте. Пусть на звонки отвечает Сара.

– Мне приехать в «Минерву»?

– Лучше не стоит. Я буду на связи.


Дома мне не сиделось, и на следующее утро я, как обычно, отправилась на работу. Так я впервые ослушалась Мину. Поднимаясь в горку у станции метро «Юстон», я услышала впереди постукивание трости. От этого звука включилось развившееся у меня шестое чувство, реагирующее на близость тех, кому нужна помощь. Я ускорила шаг и, пробираясь сквозь толпу пригородных пассажиров, нашла источник стука. Слепой, затертый в толпе. Он кое-как продвигался в ней, но его могли сбить с ног и затоптать, поэтому я протолкалась к нему и взяла его под руку.

– Вот так. Пойдем вместе, – сказала я.

Он склонил голову набок и заметно напрягся.

– Я не спешу, – добавила я, – не волнуйтесь.

Сразу было видно, что он из гордецов, не желающих принимать помощь.

– Дальше я сам справлюсь, – сказал он, когда мы дошли до вестибюля станции, но я усомнилась в его словах и протянула руку, забирая у него белую трость. – А то еще кто-нибудь споткнется о нее, – пояснила я, пожала ему руку, и мы направились к поездам.

– Так куда вам? – спросила я.

– Да я тут каждый день езжу, – ответил он.

– Куда именно? – Его трость я несла в левой руке, гадая, сколько народу считает слепой меня, а незнакомца – моим поводырем. Я повторила вопрос, перефразировав его и повысив голос, чтобы перекричать объявления по громкой связи. – Какой у вас конечный пункт маршрута?

– «Гудж-стрит», – наконец ответил он.

Оказалось, он еще и упрямый.

– Прекрасно. Мне как раз туда же.

Мне было с ним совсем не по пути, но я постаралась не ранить его гордость и покрепче взяла под руку. Должно быть, мы походили на некое двухголовое существо, когда одновременно шагнули на эскалатор.

Я ухитрилась усадить его в нужный поезд, хотя это было все равно что вести на поводу заартачившегося жеребца-тяжеловоза. И не услышала ни слова благодарности, но для меня это уже стало привычным делом. Я все больше убеждалась, что доброту незнакомцев ценят далеко не все.

Когда я прибыла в офис, Сара сидела без дела, и я отправила ее к пиарщикам. Телефоны у них звонили без умолку, а наши молчали, и, пока длилась неделя, мне казалось, что тишина подкрадывается ко мне и по-хозяйски устраивается на моем письменном столе. Те немногие журналисты, которые звонили Мине по прямому номеру, забрасывали меня градом вопросов. Однако я узнала от них гораздо больше, чем они от меня. Мне сообщили, что моей работодательнице, скорее всего, предъявили обвинения в лжесвидетельстве и воспрепятствовании осуществлению правосудия. Намекнули, что на суде по иску о клевете против «Бизнес таймс» Мина солгала и в газете, скорее всего, напечатали правду. Бред, думала я. Те же намеки я встречала в других газетах, но не стану утверждать, будто нисколько не встревожилась, услышав их произнесенными вслух по телефону, когда сидела одна в офисе. На той неделе со мной впервые связался мистер Эд Брукс. В отличие от остальных он не предлагал мне деньги, просто сказал, что хотел бы побеседовать. Неофициально.

– Мне нечего сказать, – ответила я ему. В то время беседовать мне и вправду было не о чем.

Я ждала звонка от Мины, не отходя от телефона, как влюбленная девчонка-подросток. Громкость на своем мобильнике я на всякий случай выставила на максимум.

В итоге Дэйв привез мне от нее записку. Наверное, я разминулась с ним на несколько минут: администратор сообщила, что он завез конверт и сразу уехал. Когда я позвонила ему, он уже возвращался в «Минерву», и мне стало завидно: хотелось сидеть сейчас в машине рядом с ним и ехать в загородный дом Мины, чувствуя себя необходимой и занятой.

Я прислонила конверт к подставке для мелочей на своем столе, оттягивая момент, когда открою его, и представляя, что это, наверное, приглашение приехать на выходные или несколько ободряющих слов: просьба не волноваться, уверения, что произошла нелепая ошибка и вскоре все уладится. Я уставилась на свое имя, надписанное Миной на конверте зеленой шариковой ручкой.

Как описать этот почерк? Мелкий. Четкий. С завитушками. Последнее – наверняка следствие ее швейцарского образования: если не ошибаюсь, там приветствуются вычурные хвостики у букв на французский манер. Так слова выглядят значительнее, чем есть на самом деле. Я отклеила клапан конверта. Внутри оказался маленький квадратный листок бумаги с орнаментом в стиле Уильяма Морриса по краю. Я узнала его: блок таких листочков стоял на столе в кабинете Мины. Записки, как таковой, не было, – только имя, номер телефона и подчеркнутое слово «адвокат». Никакой подписи, даже инициалов. Я взялась за телефон.

– Будьте добры, могу я поговорить с Сандрой Тисдейл? Это Кристина Бутчер.

Через несколько дней меня арестовали.

27

Женщину арестовали у нее дома в Хартфордшире по подозрению в воспрепятствовании осуществлению правосудия

Эта новость появилась во всех газетах, хотя впервые я прочитала ее в нашей местной. И поняла: не пройдет и нескольких часов, как газетчикам станет известно мое имя. Поэтому сразу же позвонила Анжелике.

– Пожалуйста, постарайся не волноваться, милая. Мне очень жаль, что это случилось с тобой. Что речь именно о твоей маме. Но, как говорится, то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Некоторое время она молчала, а когда заговорила, высказалась напрямик:

– Ты это сделала?

– Сделала что, дорогая?

– Господи, мама! Избавилась от улик. Препятствовала правосудию.

– Нет, конечно. Это недоразумение, только и всего, – повторила я Анжелике то, что твердила себе. В то время я все еще была убеждена в этом. И мне становилось все труднее отделять факты от вымысла.

Когда я явилась на первую встречу с Сандрой Тисдейл, никто не догадался бы, что элегантная женщина в темно-синем костюме, уверенным шагом поднявшаяся из подземки, направляется к адвокату по уголовным делам и что вскоре ее будут называть «подсудимой». Мне и самой едва верилось в это. Миссис Тисдейл специализировалась на защите таких людей, как я – «белых воротничков», заподозренных в преступных действиях.

Отличать факты от вымысла в те дни мне было трудно еще и потому, что офис моего адвоката выглядел как декорации к историческому фильму и располагался в ряду тщательно отреставрированных домов в георгианском стиле. Это лишь усиливало мои ощущения, будто я попала в мир, созданный чьим-то воображением. А порой происходящее казалось мне внетелесным опытом: я словно смотрела сверху на события, происходящие с кем-то другим, не со мной.

Сандра Тисдейл оказалась высокого роста и была одета, как и я, в деловой костюм, с той лишь разницей, что на безымянном пальце у нее красовалось кольцо с крупным бриллиантом. А я приколола к лацкану пиджака подаренную Миной брошь. Мне казалось, что она принесет удачу, но теперь я думаю, не обрушилось ли на меня проклятие в ту самую секунду, когда я позволила Мине прицепить ее к моей груди.

– Здравствуйте. – Сандра Тисдейл протянула мне руку, сверкнув радушной, но тут же исчезнувшей улыбкой. Она была занятой женщиной: это чувствовалось и в пожатии ее руки, и в стремительном взгляде, которым она меня окинула, оценивая материал для предстоящей работы.

Поднимаясь вслед за ней по лестнице, я разглядывала ее крупные икры и гадала, какого оттенка у нее колготки, – лишь бы не думать о том, где нахожусь. «Иллюзия» или «Шепот»? Наверняка из телесной гаммы. Мои были оттенка «Пляж» – скорее коричневатые, чем телесные. Мысли беспорядочно метались из стороны в сторону. Я пребывала где угодно, только не в настоящем, – дитя, идущее по следу из хлебных крошек в чащу леса и не знающее, что ждет впереди.

– Вот мы и пришли.

Мы очутились в обшитой деревянными панелями комнате, способной вместить человек двадцать. Вдвоем сели за один конец длинного овального стола, отполированного настолько старательно, что я различила в нем отражение своей брошки.

– Кофе?

Буфетный стол был уставлен разными напитками и закусками, и я заметила среди них термопот для кофе, выпущенный компанией, в которой работал мой отец. Его я и выбрала.

– Позвольте мне, – сказала Сандра, потянувшись за термопотом, но мне не хотелось отдавать его.

Она, наверное, посчитала мои трясущиеся пальцы признаком нервозности, а на самом деле это была внезапно возникшая у меня потребность в отце. Как мне хотелось еще раз поговорить с ним! Оказавшись в моих руках, этот термопот на миг вызвал ощущение, будто отец со мной и, может быть, простил меня.

Из выложенных на столе блокнотов с ручками я выбрала один, надписала в углу сегодняшнюю дату, затем вынула из сумки папку, которую начала собирать. На том этапе в ней лежали бумаги, подписанные мною в полицейском участке, и копия предъявленного мне обвинительного заключения. Впрочем, это было лишь начало – прошло немало времени, прежде чем папка заполнилась.

– Итак, расскажите мне о вашей работе, Кристина. Я помню, мы уже говорили об этом по телефону, и все-таки хотелось бы полностью убедиться…

– Ну, я забочусь о Мине и слежу за исполнением всех секретарских обязанностей. В том числе и в связи с ее работой на телевидении. Я – ее личный помощник номер один.

– Номер один?

– Да. Есть еще помощник номер два, который подчиняется мне, но все вопросы проходят через меня. Таким образом работать проще и эффективнее.

Она улыбнулась. Возможно, уловила гордость в моем голосе и что-то определенно записала в своем блокноте. Преданная? Глупая? Наивная? Внушаемая? Правильным было бы любое слово из перечисленных или все они, вместе взятые.

– Хорошо. А теперь расскажите мне о том, как вы побывали в архивах «Эплтона». Что находилось в коробках, за которые вы расписались? По телефону вы сказали, что блокноты со стенографическими записями?

– Да.

– Вы могли бы назвать содержимое этих коробок личными вещами?

– Да.

– Лично вашими?

– М-да.

– Кажется, вы не совсем уверены в этом. Вы проверили все, что в них было?

– Там лежали старые записные книжки – мои и Анжелики, моей дочери. И ее рисунки. Те, которые она нарисовала еще в начальных классах.

Я лгала своему адвокату, но я уверена, что она не удивилась бы, узнав об этом. Ничего другого от меня и не ждали. Пока я лгала убедительно и не признавалась в этом, моя ложь не представляла проблемы. Я это понимала. С тех пор как меня арестовали, Мина звонила мне каждый день, упрекнуть ее в недостаточном участии было невозможно. Как по часам, она звонила мне каждый вечер ровно в шесть, мы перебирали все подробности, и я представляла, как она сидит у себя в кабинете со стаканом в руке. Иногда я слышала, как позвякивала льдинка, когда Мина вращала виски в своем стакане. Я с нетерпением ждала этих звонков и тоже наливала себе выпить, словно мы решили пропустить по глотку вдвоем в конце рабочего дня.

– Ясно. Но на этикетках этих коробок значилось имя Мины Эплтон. Это так?

– Да, но во время переезда в другой офис произошла небольшая путаница. В основном там были мои вещи.

– В основном? Почему вы так уверены, что там не было ничего, принадлежащего Мине Эплтон, если вы не проверяли?

– Ну, полной уверенности у меня нет.

Она отложила ручку.

– Боюсь, в том-то и беда, Кристина. Вам необходима уверенность. Обвинение ухватится за любой признак сомнений. Итак… – Она снова взялась за ручку. – Коробки вы не проверяли, но совершенно уверены в том, что там находились рисунки вашей дочери и ваши старые блокноты со стенографическими записями. Предположительно многолетней давности – учитывая, сколько лет вы проработали у миссис Эплтон. – Точка вдавилась в бумагу. Всякий раз, когда я была в чем-то не уверена, Сандра неизменно поправляла меня. – Содержимое коробок вы не просматривали потому, что в этом не было необходимости. – Она подняла голову и улыбнулась.

– Правильно, – улыбнулась я в ответ.

– Хорошо. Важно, чтобы вы помнили, что мы, то есть вы твердо придерживаетесь фактов. Никаких домыслов. Если вы о чем-то не можете заявить со всей уверенностью, лучше об этом вообще не упоминать. Итак. Зачем вы развели костер?

– Я сжигала вещи бывшего мужа. Вещи, которые ему были больше не нужны. Думала, это лучший способ избавиться от них. А для меня – возможность двигаться дальше. – Эту фразу я стала произносить перед зеркалом после одного из телефонных разговоров с Миной.

– Да. Этот период, видимо, был мучительным для вас. Развод. Они не бывают легкими. Но к чему такая тщательность? Почему вы решили уничтожить все? И свои стенографические записи, и вещи вашего мужа?

Она ждала от меня ответа, держа наготове карандаш.

– Об этом обязательно спросят. Вам понадобится ответ.

– Про вещи из офиса я подумала во вторую очередь. Я сжигала вещи Майка и лишь потом решила добавить к ним те, что привезла с работы.

– Привезти коробки из офиса домой вы решили сами?

Это был вопрос, но я восприняла его как утверждение. Все, что от меня потребовалось, – кивнуть. История обретала форму при минимуме усилий с моей стороны.

– Наверняка в этот период вам было чрезвычайно трудно. Неудивительно, что вы порой допускали ошибки. С теми же этикетками на коробках. Легко понять, что вы могли мыслить не совсем четко, может быть, отвлекаться на раздумья о том, что ваш брак распался. – Она сочувственно мне улыбнулась.

Это Мина предложила сделать мой развод объяснением несвойственной мне бестолковости. Он стал ценным строительным материалом, из которого мы возводили нашу версию событий. И все же меня возмутило то, как упорно педалировала это Сандра Тисдейл. У вас путались мысли. Вы отвлекались. Делали ошибки. Неправда, я никогда не позволяла личным неприятностям вредить моей работе, но все равно сидела и кивала. С годами я приучилась держать язык за зубами. Выдержка жизненно важна в моей профессии, и я посоветовала бы каждому, кто собирается попробовать себя в ней, зарубить это себе на носу. Слишком уж часто от нас требуется прикусывать язык.

– Скоро закончим. Ежедневник. Почему вы удалили записи из ежедневника Мины Эплтон?

– Просто пришлось немного похозяйничать. В тот период пресса особенно настырно вторгалась в жизнь Мины, поэтому время от времени я открывала ежедневник и удаляла записи, которые внушали мне опасения, поскольку могли быть превратно истолкованы посторонними.

– Посторонними? Вы имеете в виду журналистов?

– Да, но не только. Поездки, записи о которых я удаляла, носили личный характер, и я беспокоилась, что кое-кто в компании может осудить Мину, обнаружив, что она отсутствует в офисе по личным делам. Вот я и заменяла их записями о деловых встречах.

– А она знала о том, что вы это делаете? Удаляете записи?

– Нет. Незачем было досаждать ей такими вопросами. Как я уже сказала, я просто хозяйничала, наводила порядок.

– Ясно. Когда мы говорили по телефону, я не совсем поняла, в чем заключались «дела личного характера» миссис Эплтон. Вы высказались весьма неопределенно.

– Правда? Извините, это вышло случайно. Полагаю, она навещала свою мать.

– Вы полагаете?

– Да. Ее мать живет в Женеве.

– Но вы не уверены, что она ездила именно туда?

– Уверена.

– По вашему тону этого не скажешь.

– Нет, я уверена. Так написано в ежедневнике. Билеты на авиарейсы для миссис Эплтон бронировала помощница номер два – Сара. Она же внесла Женеву в ежедневник, но я решила изменить записи, чтобы они выглядели более профессионально. Как встречи, а не абстрактные поездки в Женеву.

– Ясно. Скажу еще раз, Кристина: если вы в чем-то не уверены, лучше вообще не упоминать об этом в суде. Присяжных должны убедить ваши свидетельства, а если ваши слова будут туманными, может показаться, что вы уклоняетесь от ответа. Вы ведь понимаете это, верно?

– Да, понимаю.

Я отвернулась, на миг привлеченная удивительной чистотой оконных стекол. Окна здания в центре Лондона просто не могут так сверкать, если не мыть их как минимум дважды в неделю.

– Кристина?..

Я заставила себя вернуться к происходящему.

– Я спрашивала, случалось ли вам бывать в суде.

– Нет, никогда.

– Понятно. Сначала это будет магистратский суд. Думаю, там мы вряд ли станем отвечать на предъявленные обвинения.

– Но ведь ответом будет «невиновна»?

– Скорее всего, но отвечать на обвинения мы не станем, пока не увидим все дело против вас полностью. – Она поднялась. – Я встречусь с вами в магистратском суде за пятнадцать минут до назначенного времени. Мина Эплтон и Дэвид Сантини тоже будут там, вы явитесь все вместе.

Это меня порадовало – мысль о том, что мы будем стоять рядом, плечом к плечу.

Сандра снова села.

– Вы должны понимать, что ваша защита никак не связана с их защитой. У каждого из вас троих своя адвокатская группа. Я здесь, чтобы представлять в суде вас, а не Мину Эплтон.

Я улыбнулась, зная, что это не совсем так. Услуги моего адвоката оплачивала Мина. Сандру Тисдейл порекомендовал Дуглас Рокуэлл.

Она напористо продолжала:

– Миссис Эплтон предъявлено обвинение в лжесвидетельстве, а вам – нет. Для вашего дела важно, чтобы вас защищали независимо от нее, хотя, естественно, ее защита играет важную роль для вашей. Если ее признают виновной в воспрепятствовании осуществлению правосудия, скорее всего, будете признаны виновной и вы, как и мистер Сантини. В этом отношении вы выстоите или упадете вместе. Но вам необходимо понять, что я представляю вас одну.

Да, мы выстоим или упадем вместе. Это я прекрасно понимала.

– Мне известно, что вы близки – вы с миссис Эплтон. Что вы ей преданы. Известно также, что она была для вас хорошей работодательницей – щедрой и отзывчивой. Но никаких слов не хватит, чтобы в достаточной мере подчеркнуть, как важно для вас понять: никто не должен заподозрить, что она оказывает на вас влияние в ходе этого процесса. Вот почему у вас свой адвокат-солиситор, то есть я, и вот почему у вас будет свой адвокат-барристер[6].

Я ободряюще улыбнулась ей, она пожала мне руку, а потом болтала без умолку все время, пока мы спускались по лестнице, посвящая меня в свои планы на выходные. Довольно бестактно. У меня планов не было, вдобавок предстояло чем-то заполнить восемь недель, остававшихся до того дня, когда я предстану перед магистратским судом. При мысли о нем у меня начала зудеть кожа, еще до выхода из здания я стала почесываться: экзема, которой я страдала в детстве, выбрала именно этот момент, чтобы вернуться в мою жизнь.

Мне удалось заполнить эти восемь недель. Мой участок нашей тупиковой улицы никогда не выглядел таким опрятным и живописным, как в тот период: каждый клочок земли под деревьями пестрел цветами, которые я посадила.

Увы, они не выжили. Однажды ночью я вышла на улицу, вырвала их все до единого и выбросила на проезжую часть. Никто из соседей не попытался остановить меня или хотя бы выйти и убедиться, что со мной все в порядке. Наверное, они выглядывали в окна. Прячась за шторами, наблюдали, как я ползаю в темноте. А может, просто побоялись ко мне приближаться, и, пожалуй, их нельзя в этом винить. Я была не в себе.

А неделю спустя я затормозила у ворот «Лавров». Помню, как я смотрела сквозь створки в сторону особняка, и тогда он казался мне мрачным, зловещим местом. А теперь уже нет. Теперь я здесь как дома.

28

В магистратских судах пахнет по-особому, табаком и спиртным, как пахло в пабах, пока в них не запретили курить. Поблажек обвиняемым не делают. Нам не разрешают в виде исключения выпить или подымить, чтобы снять стресс. Но запах ощущается, исходит от тел тех, кто сидит на пластиковых стульях или стоит, прислонившись к стене. Сочится из потемневшей печени, проникает сквозь поры, пропитывает пожелтевшие пальцы и шершавые языки с налетом. Смешивается с запахом дешевого стирального порошка, въевшегося в толстовки с капюшонами и брюки от спортивных костюмов. Смердящие тела, чистая одежда. Я чувствовала себя здесь лишней и наверняка так же и выглядела. Моему внешнему виду было уделено немало внимания – Мина давала мне советы. На снимках того периода мы с Сандрой Тисдейл входим в здание суда, и угадать, кто из нас адвокат, а кто подсудимая, было бы непросто, если бы не подпись.

– Сейчас вернусь, – пообещала Сандра и отошла, прижимая к груди папки.

Она держалась как на вечеринке с коктейлями, щебетала и улыбалась сотрудникам суда, но, видимо, в том и заключалась ее работа, чтобы налаживать с ними контакт. Помню, какой одинокой и всеми покинутой чувствовала я себя, глядя ей вслед, и с каким облегчением вздохнула, когда вошел Дэйв. Я уже готова была помахать ему и позвать к себе, но тут заметила рядом его жену Сэм – они держались за руки – и притворилась, что не вижу их. А немного погодя вошли и Мина с Энди, которых сразу же увели в отдельный кабинет – привилегия, завидовать которой я не стала.

Мина Эплтон. Кристина Бутчер. Дэвид Сантини. Мы оказались гвоздем программы – наши имена назвали первыми. Втроем мы очутились и за стеклом на скамье подсудимых: мы с Дэйвом по обе стороны от Мины. Когда мне пришлось подтверждать свое имя и адрес, во рту пересохло, и каждое слово получалось с причмокиванием – мой страх слышали все. Зачитали обвинения: по одному мне и Дэйву, секретарю и водителю, и два – нашей работодательнице. Когда судья огласил условия нашего освобождения под залог, я оторопела: нам запретили поддерживать друг с другом какую бы то ни было связь, прямую или опосредованную. Меня отрезали от Мины и от моей работы, и я покинула здание суда, чувствуя себя еще более одинокой, чем раньше.

Через неделю мне позвонила Стелла Паркер. Нутриционист, хилер, массажистка Мины, а во время первого процесса – ее спасительница. Теперь ей предстояло спасать меня. С помощью Стеллы Мина поддерживала со мной связь, и недовольство, которое я испытала при знакомстве с ней, рассеялось. Стелла стала нашей посредницей.

Мне уже давно не приходилось раздеваться в присутствие кого-либо, поэтому первые несколько визитов Стеллы стали для меня пыткой. Но вскоре я научилась ценить ощущения, которые вызывали в моем теле ее ладони, с нетерпением ждала ее приездов и даже пристрастилась к ним. Я ложилась на обитый мягким материалом массажный стол, который она привозила с собой, закрывала глаза и отдавалась ее прикосновениям.

Она начинала с моих ступней, надавливала большими пальцами на их мясистые части, затем медленно продвигалась вверх по телу, задерживаясь на тех участках, которым, как она считала, требовалось особое внимание. Когда она добиралась до головы, пальцы гладили и мяли кожу до тех пор, пока, казалось, не начинали проскальзывать прямо в череп. Мне представлялось, как она кладет ладони на мой мозг и дочиста отмывает его от негативных мыслей. И я становилась пустоголовой, соглашалась на все и разрешала себе быть ведомой.

По мере приближения суда я все сильнее тревожилась, у меня нарушился сон.

– Мы не можем этого допустить, Кристина, – сказала Стелла предельно мягким тоном. – Сейчас подумаю, чем я могу помочь.

Я лежала с закрытыми глазами, как в трансе, соглашаясь на все, что она предлагала.

– Диазепам – от тревожности. Темазепам – для улучшения сна, – объявила она в следующий визит, выставляя флаконы с таблетками на тумбочку у моей кровати. Стелла прошла подготовку в области традиционной медицины, вспомнила я слова, прочитанные на ее сайте. Что подошло Мине, наверняка подойдет и мне.

29

Вечером накануне суда я уснула около десяти, все еще чувствуя запах массажных масел, которые Стелла Паркер втирала мне в кожу. Она утешала меня, как младенца, унимала мое волнение, потряхивала, будто погремушками, флаконами с таблетками, которые выстроились у моей постели.

– Одну такую таблетку примите, если проснетесь ночью, а вот эти две – утром.

Я наблюдала, как она делает надписи на этикетках.

– Кстати, Мина передает вам привет. Держитесь, Кристина, – сказала она, прежде чем сойти вниз, сама открыла дверь и покинула дом.

Меня тронула ее забота.

* * *

Подходя к уголовному суду Олд-Бейли в то первое утро, я вопреки своим предчувствиям не испытывала страха. Вспоминая то время, я вижу, какой расслабленно-спокойной я была. Опоенной, как животное перед закланием. И успокоенной сознанием того, что возвращаюсь к какому-никакому, а распорядку. Может, и довольно странному, но после недель, проведенных в своего рода чистилище, я наконец обрела причину вставать с постели по утрам.

Не прошло и нескольких дней, как я уже знала по именам всех сотрудников службы безопасности суда, мужчин и женщин, и здоровалась с ними так же, как с охранниками в «Эплтоне». Поначалу меня удивляли их просьбы снять пальто и положить его в лоток вместе с сумочкой, будто я уезжала за границу в отпуск, но и к этому я тоже привыкла. Ритуал судопроизводства приятно отвлекал внимание: старомодный дресс-код с париками, такой непривычный и даже нелепый поначалу, к концу первого же утра стал казаться совершенно обыденным. Удовольствие доставляла и четкость иерархии. В зале суда я знала свое место и нисколько не сомневалась в том, кто здесь главный.

Все мы находились в подчинении у судьи Бересфорда, который руководил процессом толково, спокойно и властно. За несколько недель я успела привязаться к нему. Он слегка шепелявил, поэтому казался трогательно ранимым, был неизменно обходителен и порой шутил, но лишь когда это было уместно.

Как участница школьной постановки, я ждала, когда придет моя очередь произнести заученные реплики, а пока от меня требовалось лишь каждый день отыскивать свою метку и не сходить с нее. Я сидела справа от Мины, Дэйв – слева, – мы воссоздавали тот же порядок, что и в магистратском суде. Бок о бок, с графинами воды перед нами, с сумками у ног. Мина – с открытым ноутбуком, Дэйв – с неизменным пакетиком мятных «Поло», я – с блокнотом и ручкой. Записывать я ничего не записывала, в отличие от Мины, которая клацала по клавиатуре со скоростью минимум шестьдесят слов в минуту. И печатала каждое произнесенное слово, пока обвинитель Джеймс Мейтленд излагал суть дела против нее.

– Мы здесь не для того, чтобы судить миссис Эплтон за ее методы ведения бизнеса, какими бы нечистоплотными они ни были. Обвинение намерено доказать лишь то, что Мина Эплтон лгала под присягой в суде общего права. Она предъявила иск «Бизнес таймс», уважаемой общенациональной газете, по поводу статьи, которая, по ее утверждению, содержала сплошную ложь. Мы докажем, что на самом деле в статье была написана правда, а миссис Эплтон лжесвидетельствовала в зале суда. Положив руку на Библию, она поклялась говорить правду. Вместо этого она солгала, а потом пыталась скрыть свою ложь, призвав на помощь двух своих самых преданных подчиненных. Своего секретаря и своего водителя.

Он сделал паузу. Повернулся и посмотрел на нас. И мы посмотрели на него в ответ – воплощения невинности.

– Супермаркеты «Эплтон» повсюду трубят о своем честном отношении к поставщикам. Честная сделка для всех – так говорится в их рекламе. Неправда, заявила «Бизнес таймс». Как только Мина Эплтон встала у руля компании, «Эплтон» разорвал контракты с давними поставщиками, без предупреждения отменил заказы, довел почти до разорения фермы, которыми управляли одни и те же семьи, из поколения в поколение. И когда эти фермы оказались в критической ситуации, Мина Эплтон предложила им себя в качестве избавительницы.

Джеймс Мейтленд был человеком небольшого роста, с бесцветными глазами, которые он пучил тем сильнее, чем больше распалялся.

– Но Мина Эплтон ни от чего их не избавила – напротив, она воспользовалась бедственным положением фермеров. Предложила им денежную ссуду, но только под залог их земель. И пока они страдали под тяжестью навязанного им долга, что же предприняла она? Она инициировала покупку их земель.

Он расхаживал туда-сюда, судейская мантия то и дело застревала у него сзади между штанин.

– Она скупила их и перепродала. И кто же стал покупателем? Теневые организации – как выяснилось в ходе неустанных расследований «Бизнес таймс», подставные компании. Затем эти подставные компании продали землю. На этот раз с существенной прибылью. После чего Мина Эплтон положила эту прибыль на счет в швейцарском банке…

Он говорил и говорил, и, боюсь, присяжные сочли его таким же нудным, как и я.

– Дамы и господа присяжные, уверен, все вы видели Мину Эплтон на экранах ваших телевизоров. Или, возможно, покупали ее кулинарные книги? Вам может показаться, что вы знаете ее. Но не обольщайтесь. «Бизнес таймс» разоблачила алчность и бесчестность Мины Эплтон. Ее лицемерие. Потому-то она и подала на них в суд. Алчность и бесчестность – вот истинное лицо Мины Эплтон.

Интересно, потирали ли присяжные руки, предвкушая процесс с участием знаменитости, разгорались ли их аппетиты при мысли о пикантных подробностях? Как у меня, когда я, открывая детектив, предвкушаю трупы, если повезет – больше одного. Неудивительно, что присяжные, столкнувшись с подробностями экономического, «беловоротничкового» преступления, в последующие недели пресытились им.

В сущности, труп в этом процессе фигурировал, но присяжные перешагнули через него – даже не заметили, что он лежит, мастерски погребенный защитой под нагромождением запутанной документации.

30

Клиффорд Фрейзер стал первым фермером, которого обвинитель вызвал в качестве свидетеля, и еще одним знакомым мне лицом в этом зале. Он растрогал меня, как никто из свидетелей. Особенно тем, что прятал руки, чтобы никто не заметил, как они трясутся.

Я узнала, что Фрейзеры единственные из поставщиков «Эплтона» отказались взять у Мины ссуду, но их ферму это не спасло. На землях, ранее принадлежавших им, уже велась застройка.

– Мистер Фрейзер, как долго ваша семья поставляла продукцию в супермаркеты «Эплтон»?

– Двадцать пять лет. – В отличие от рук, дрожь в голосе ему скрыть не удалось. – Мы заключали возобновляющиеся контракты с «Эплтоном». Подписывали бумаги каждый год.

– Что поставляла ферма Фрейзеров в супермаркеты «Эплтон» согласно этим контрактам?

– Фрукты. Груши, яблоки и сливы.

Пальцы Мины порхали по клавиатуре, ее идеальные ноготки тихонько постукивали по пластику: она записывала показания Фрейзера.

– Я хотел бы обратить внимание присяжных на документ номер двенадцать в их копиях материалов дела. Будьте добры открыть десятую страницу. Этот контракт подписан, как вы видите, Миной Эплтон и отцом Клиффорда Фрейзера, Джоном. Он датирован двадцать третьим ноября две тысячи четвертого года, то есть заключен за год до смерти лорда Эплтона. Копия контракта в ваших материалах – это копия мистера Джона Фрейзера. Копия контракта, оставшаяся у «Эплтона», таинственным образом исчезла.

– Мистер Мейтленд, – вмешался судья Бересфорд, – мы ждем вопроса.

– Да, Ваша честь. Мистер Фрейзер, как вы представляли себе обязательства между вами и «Эплтоном»?

– Перед тем как уйти в отставку лорд Эплтон приезжал на ферму проведать нас и дал слово, что «Эплтон» будет и дальше закупать нашу продукцию. Он объяснил, что согласовал это решение с дочерью, и она дала ему обещание. Некоторое время так все и было: мы продолжали подписывать контракты, но после отставки лорда Эплтона они не стоили даже бумаги, на которой были составлены.

– Вы не могли бы объяснить, что вы под этим подразумеваете, мистер Фрейзер? Как изменилось положение вещей, когда Мина Эплтон унаследовала бизнес своего отца?

– Началось с того, что заказы стали урезать в последнюю минуту: сначала заказывали одно количество фруктов, а потом вдруг без предупреждения брали только половину от заказанного, и у нас оставалась продукция, которую мы не могли сбыть. Так продолжалось несколько месяцев подряд.

– И что это означало для вашего бизнеса?

– Мы работали в убыток, поэтому у нас начали накапливаться долги.

– В «Эплтоне» знали об этом?

– Да. Нам предложили помощь, но запросили в залог земли, а нам, особенно отцу, не хотелось соглашаться на такие условия.

– И вы отказались от предложенной «Эплтоном» ссуды?

– Да. Это решение приняла вся семья. Вместо этого мы решили взять ссуду в банке, чтобы ферма продолжала работать. Понимаете, у нас же был подписан контракт с «Эплтоном», и мы по-прежнему надеялись, что все наладится.

– Вы можете объяснить, мистер Фрейзер, почему копия вашего последнего контракта с «Эплтоном» не фигурировала в качестве свидетельства в ходе предыдущего судебного процесса? Когда миссис Эплтон подала на газету в суд за клевету?

– Мы нашли этот контракт лишь после смерти отца. Он хранился в его комнате, запертый в железном сейфе. Комнату отец превратил в настоящую свалку и никому не позволял наводить там порядок. Мы думали, контракт потерялся, а после смерти отца нашли его, перебирая вещи. Но к тому времени было уже слишком поздно. Она уже выиграла дело против газеты.

– И этот контракт, подписанный «Эплтоном» и вами, – каким годом он датирован?

– Две тысячи четвертым.

– «Эплтон» выполнил условия контракта с вами?

– Нет. Мина его расторгла. Через два месяца. Как-то поздно вечером прислала факс, в котором отменила заказ на следующий день. Нам сообщили, что в нашей продукции больше не нуждаются. Факс пришел в десять часов вечера. Моя жена еще не спала и сразу поспешила наверх, чтобы показать мне сообщение. Мы не поверили своим глазам. У нас же эксклюзивная сделка с «Эплтоном». Нам было больше некуда податься, и мы поняли, что нашей ферме конец.

– Говорите, факс прислала она?

– Мина Эплтон.

– Что стало с фруктами, которые вы должны были поставить по условиям контракта?

– Нам пришлось вывозить их на свалку. Тоннами. У нас сердце кровью обливалось.

– Сколько всего тонн?

– Пятьдесят. Хватило бы на все супермаркеты «Эплтон» в стране.

– В тот период в магазинах «Эплтона» не продавались груши, яблоки или сливы?

– О, продавались, сколько угодно. Они уже договорились вместо нас с другим поставщиком.

– И вы говорите, у вас сердце кровью обливалось. У вас и вашего отца?

– Да. У всех нас – моей жены, сыновей. Это же был наш семейный бизнес. Я пытался поговорить с ней об этом. Думал, может, произошла ошибка.

– Вы пытались поговорить с Миной Эплтон?

– Да. Ее секретарь сказала, что мне надо договориться о встрече и прийти к ней.

– Ее секретарь?

– Да.

Он бросил на меня взгляд, и я почувствовала, как застыла Мина рядом со мной.

Она перестала печатать, ее пальцы зависли над клавиатурой.

– И что же было дальше, мистер Фрейзер?

– Я договорился о встрече с ней, думал, если мы увидимся и поговорим с глазу на глаз, что-нибудь решится, но эту встречу отменили. Как я понял, потому что мы не согласились взять у них ссуду.

Потом с ней пытался встретиться отец. Рано утром он уехал в Лондон, не предупредив нас. Взял с собой ящик с нашими грушами. Сам собрал их тем же утром. Хотел показать ей качество нашей продукции. Он гордился плодами наших трудов. И думал, если она увидит его и эти груши, то все поймет.

– А Мина Эплтон поняла, когда увидела вашего отца?

– Она с ним не виделась. Он сидел и ждал много часов. Потом его выставили. Он оставил груши, написал ей записку, но ответа от нее мы так и не дождались. Вернувшись домой, он рассказал нам, где был. Даже тогда он еще надеялся, что все это недоразумение. Что она его устранит. А когда она так ничего и не предприняла, он не выдержал. До того случая я никогда не видел отца плачущим, но, когда мы поняли, что для нас все кончено, он сел в кухне и заплакал. Фермерство – непростое занятие, у нас и прежде бывали трудные времена, но отец ни разу не пролил ни слезинки. Я никогда не видел его настолько сломленным.

Я представила себе, как отец Клиффорда Фрейзера, обессиленный, сидит в кухне за столом, закрыв лицо руками, и слезы капают у него между пальцев, и попыталась рассказать себе совсем другую историю. Ту, в которой я была доброй и внимательной. В которой остановилась, чтобы поговорить с мистером Джоном Фрейзером, увидев его ждущим возле офиса рано утром под дождем. В которой провела его внутрь и усадила. Может, даже принесла ему выпить чего-нибудь горячего. Помогла снять мокрую верхнюю одежду. Забрала у него коробку с фруктами, похвалила их и пообещала, что Мина обязательно увидит их, попробует, а я сделаю все возможное, чтобы убедить ее пересмотреть свое решение. Потом отправила его домой на такси и позаботилась о возмещении ему расходов на поездку. Но теперь было уже слишком поздно. Доброты к нему я не проявила. Я обращалась со стариком пренебрежительно и свысока.

– Мистер Фрейзер, пожалуйста, расскажите нам, что произошло, когда «Эплтон» внезапно расторг свой контракт с вами?

– Нам пришлось продать ферму. Выбора у нас не было.

– Так сразу?

– С тех пор как нам начали урезать заказы, у нас накопились долги, и когда контракт был окончательно расторгнут, продолжать работу мы уже не могли. Нам пришлось продать землю, чтобы выплатить деньги, которые мы задолжали банку.

– И кто же купил вашу землю, мистер Фрейзер?

– Некая компания «Лансинг».

– «Лансинг» – это подставной офшор. Компания-однодневка, – объяснил обвинитель присяжным. – Долго ваша семья занималась фермерством, мистер Фрейзер?

– Семьдесят лет.

– Семьдесят лет. Мистер Фрейзер, почему вы согласились побеседовать с представителем газеты лишь при условии, что ваше имя в ней упоминаться не будет?

– Я был напуган. Если бы другие супермаркеты узнали об этом, мы бы попали в черный список. Никто не стал бы покупать у нас фрукты. Вот так обстоит дело. К нам пристало бы клеймо скандалистов. Но так уж вышло, что мы все равно лишились всего. А после того как она выиграла суд… ну, тогда мне было уже нечего терять.

– Мистер Фрейзер, ваш отец умер вскоре после того суда, верно?

– Да.

– Я понимаю, как мучительны для вас эти расспросы, мистер Фрейзер, но не могли бы вы рассказать суду, как он умер?

– Он застрелился.

Я задрожала. Мине, должно быть, тоже стало зябко, потому что она протянула руку, достала из сумки кашемировый палантин, бережно развернула его и набросила на плечи, стараясь не зацепить нежную ткань кольцами. На портрете, нарисованном художником в зале суда, она выглядит, как гувернантка из девятнадцатого века: одежда невзрачных тусклых цветов, чистое, ненакрашенное лицо, густые волосы стянуты сзади, выбилась только одна волнистая прядь.

– Однажды утром, еще до того, как мы проснулись, он ушел в лес Суэйнстон. Он взял ружье – из тех, что мы держали на ферме, – и покончил с собой.

Желчь, подкатившая к горлу, просочилась мне в рот. Я вспомнила, как вскрыла письмо Джона Фрейзера к Мине. Оно было написано от руки и по ошибке оказалось среди писем ее поклонников. На такую почту я отвечала всегда. Но это письмо содержало просьбу. Оно пришло во время процесса по иску о клевете, и я приняла ответственное решение. Я порвала его. Мина его не видела. Должно быть, Джон Фрейзер написал его за несколько дней до того, как застрелился.

– Отец любил лес Суэйнстон. Когда я был еще маленьким, он часто брал меня туда с собой. Его тело нашли две женщины, выгуливавшие собак.

– Когда именно это случилось, мистер Фрейзер? Вы помните?

– И никогда не забуду. На следующий день после того, как Мина Эплтон выиграла суд против газеты.

В тот день я была с Миной в «Минерве». Помню, ей позвонил директор по связям с общественностью. Замните эту историю, Пол, велела она. Победа в суде вскружила ей голову, как и нам всем. В общенациональной прессе смерть Джона Фрейзера так и не была упомянута. Об этом позаботился ее отдел пиара.

– Спасибо, мистер Фрейзер. Больше вопросов нет.

Я задумалась, мелькали ли у Мины мысли о самоубийстве Джона Фрейзера, пока мы все пили шампанское на устроенном ею праздничном обеде. От озноба пальцы у меня онемели, я сжала руки на коленях. И тогда под столом, незаметно для окружающих, Мина накрыла мою руку ладонью. Я помню, какой теплой она была, как она пожала мне пальцы, чтобы остановить их дрожь.

31

После обеденного перерыва Клиффорд Фрейзер снова вышел на свидетельскую трибуну, на этот раз его допрашивал Дуглас Рокуэлл. В суде я едва узнала адвоката-барристера Мины – человека, который никогда не повышал голоса, вел себя в офисе так невозмутимо и неизменно отказывался от спиртного, с улыбкой покачивая головой. Мне, пожалуйста, просто воды, Кристина.

– Мистер Фрейзер, сколько лет было вашему отцу, когда он умер?

– Семьдесят пять.

– Семьдесят пять. Но, в сущности, неважно, сколько лет родителям и сколько нам. Смерть отца – всегда тяжелая утрата.

Я подняла взгляд на места для публики, почти ожидая увидеть, что оттуда на меня смотрит мой собственный отец. Я знаю, что прочла бы в его глазах. Стыд и срам, Кристина.

– А поскольку ваш отец покончил с собой, трудно даже вообразить, какую боль это вам причинило.

Клиффорд Фрейзер кивнул, принимая сочувствие.

– Из ваших слов складывается впечатление, что он, то есть ваш отец, мистер Джон Фрейзер, жил в хаосе – на «настоящей свалке», как вы выразились. Это так?

– Ну, не то чтобы…

– Он захламлял комнату и не впускал в нее ни вас, ни вашу жену, чтобы вы помогли навести там порядок. Он не доверял вам? – Адвокат не дал Клиффорду Фрейзеру времени для ответа. – Комнату загромождали бумаги и коробки. Возможно, хаос, в котором он жил, отражал его душевное состояние?

– Нет. Нет, ничего подобного. Он был уже стар, вот и все.

– Ваш отец Джон Фрейзер всю свою жизнь работал на земле. На своем веку он наверняка повидал немало перемен – новые методы работы, новые технологии. Совершенно новый мир, ведь так? С которым человеку его поколения было наверняка чрезвычайно трудно свыкнуться. В последние годы в анамнезе вашего отца появились нарушения душевного здоровья, а именно тревожность. Он принимал антидепрессанты некоторое время до того, как покончил с собой. – Адвокат сверился со своими записями. – Все эти обстоятельства всплыли в ходе дознания, правильно?

– Отец впал в депрессию, потому что нам лгали. Она лгала нам. И как только лорда Эплтона не стало…

– Мистер Фрейзер. Тот факс, о котором вы говорили. Тот самый, который вы получили от компании «Эплтон» и якобы отправленный вам Миной Эплтон, тот, в котором она расторгла контракт с вами, – у вас есть его копия? – Он улыбался, будто задавал совершенно безобидный вопрос, но я увидела, как Клиффорд Фрейзер заерзал в замешательстве. Плечи его пиджака были усыпаны перхотью, и мне хотелось подбежать и смахнуть ее, причесать ему волосы, поправить галстук.

– Нет.

– Нет? – Деланое удивление. – Но вы же говорите, он был от нее – от Мины Эплтон.

– Да.

– Значит, она подписалась на нем.

– Кажется, да…

– Вам кажется? К счастью, у нас есть копия этого факса. Прошу присяжных обратить внимание на том двадцать шесть в материалах дела.

Зашелестели страницы. Дуглас Рокуэлл передал копию Клиффорду Фрейзеру.

– Мистер Фрейзер, вы не зачитаете мне подпись под этим факсом?

Ответ получился невнятным.

– Мистер Фрейзер, пожалуйста, говорите громче, чтобы суд слышал вас.

– «Доминик Тейлор».

– Доминик Тейлор. Вы знаете, кто такой Доминик Тейлор, мистер Фрейзер?

– Да…

– К сведению присяжных: Доминик Тейлор – помощник закупщика компании «Эплтон». И поскольку он занимает настолько низкую позицию, маловероятно, что Мина Эплтон хотя бы видела этот факс, однако вы утверждаете, что его прислала она.

– Он все равно пришел от нее, она знала о нем. Никто ничего не делал без ее распоряжения.

Я почувствовала сырость под коленками, внутри нейлоновой оболочки.

– А этот контракт, мистер Фрейзер, который вы представили в качестве доказательства. – Адвокат поднял его. – Два жалких листа бумаги четвертого формата, многократно сложенных, с едва различимыми подписями. Это не контракт. Это список пожеланий, мистер Фрейзер. Мой восьмилетний сын мог бы смастерить такой документ на своем компьютере. Подделать подпись миссис Эплтон легко – достаточно только заполучить экземпляр одной из ее кулинарных книг с автографом. И еще, разве не удобно, что эта копия нашлась уже после смерти вашего отца, когда он не мог подтвердить ее подлинность? Так что нам приходится верить вам на слово, мистер Фрейзер.

В голосе Дугласа Рокуэлла слышалась противно-елейная напевность. Наглая уверенность местного задиры.

– Истина, мистер Фрейзер, заключается в следующем: нет свидетельств тому, что Мина Эплтон имела какое-либо отношение к этому факсу или что она хотя бы подписывала контракт с вами. И нет ни единой копии, кроме нечитабельного обрывка, который вы представили как доказательство.

– Она все равно знала – это она так решила. Вы просто все извратили…

Клиффорд Фрейзер растерял все слова, а я вонзила ноготь в мясистое основание большого пальца. И уставилась на идеально ровный полумесяц, вырезанный на собственной коже, потому что смотреть на свидетеля не могла.

– Мистер Фрейзер, вы ведь ни разу не встречались с Миной Эплтон официально, верно? Ваш единственный контакт с ней состоялся на церемонии памяти ее отца, если не ошибаюсь?

Он кивнул.

– Будьте добры ответить на вопрос, мистер Фрейзер. – Судья Бересфорд продемонстрировал редкую для него вспышку раздражительности.

– Да. Лорд Эплтон обычно лично навещал своих поставщиков. Но она никогда не удосуживалась.

– Стало быть, вы познакомились с ней на церемонии памяти ее отца. Но вас ведь не приглашали, так? В списке приглашенных значился ваш отец Джон. Однако вы все равно явились туда, будучи незваным гостем, да еще навеселе, явились на церемонию памяти человека, к которому, как уверяли нас, вы относились с уважением. По сути дела, вы были настолько пьяны, что вас пришлось выводить из здания после того, как ваше поведение стало оскорбительным и агрессивным. Было такое?

– Нет.

– Вас не пришлось выводить?

– Я был расстроен.

– Вы были расстроены. Вечер был посвящен памяти отца Мины Эплтон, а вы так расстроились, что повели себя агрессивно, и мистер Эндрю Уэбстер, муж миссис Эплтон, был вынужден вас сдерживать. Имеются свидетельские показания от сотрудников музея, присутствовавших на церемонии в тот вечер. Все они согласились подтвердить свои показания в суде, если бы обвинение сочло необходимым их вызвать. Но их не вызвали. Я хотел бы зачитать отрывок из одного такого показания. – Он повернулся к присяжным. – Его дал мистер Ангус Каткарт, хранитель картинной галереи Собрания Уоллеса: полагаю, оно дает некоторое представление о том, как вел себя мистер Фрейзер тем вечером.

«…мужу миссис Эплтон, Энди Уэбстеру, пришлось защищать свою жену, когда он [Клиффорд Фрейзер] попытался схватить и толкнуть ее. Он был сильно пьян, мы просили его уйти, но он отказывался. Секретарь миссис Эплтон вызвала ему такси, мы были вынуждены помочь ей вывести его из здания».

– К счастью, в тот вечер вы добрались домой благополучно, ведь правда же, мистер Фрейзер? Доехали до самого Кента на такси за счет миссис Эплтон. Да, перед самым уходом с вечера, посвященного памяти ее отца, миссис Эплтон попросила своего секретаря посадить вас в такси и отправить домой. Так или нет, мистер Фрейзер?

Мистер Рокуэлл был настолько убедителен, что если бы я не присутствовала на том вечере памяти лично, то поверила бы нарисованной им картине.

– Нет. Все было не так.

– Возможно, вас подводит память. Вы пили сегодня утром, мистер Фрейзер?

Кто знает, пил ли Клиффорд Фрейзер тем утром? Услышав этот вопрос, он покраснел, и присяжным этого хватило, чтобы подумать: да, вполне возможно. Если он и выпил, я его не виню, я сама приняла две таблетки вместе с бутербродом на обед, чтобы слегка приглушить тревогу. От лекарств в моей голове опять возник приятный туман, все происходящее я видела и слышала словно издалека.

– С чем мы можем согласиться, мистер Фрейзер, так это с тем, что вы злились на Мину Эплтон. Вы считали своим долгом свести с ней счеты. Для ведения бизнеса вам требовалась земля, а ее пришлось продать, вот вы и занялись поиском виноватых. Когда к вам обратились из газеты, вы были только рады рассказать все, что хотелось услышать журналистам. Разве не так, мистер Фрейзер?

– Нет.

– Мина Эплтон не разрывала контракта с вами, потому что никакого контракта с вами не существовало.

В коробке, увезенной из архива, я видела бумаги, похожие на контракты. Но Дуглас Рокуэлл сочинял настолько правдоподобно, что я разрешила себе поверить ему.

– С тех пор, как Мина Эплтон унаследовала бизнес своей семьи, ей удалось превратить «Эплтон» в одну из ведущих сетей супермаркетов страны, чем ее покойный отец наверняка мог бы гордиться. Связанные с семейным бизнесом тревоги вашего отца, мистер Фрейзер, – человека, который успешно управлял фермой долгие годы, – вполне понятны и объяснимы, но я полагаю, что они имеют отношение скорее к вашим методам ведения бизнеса, чем к Мине Эплтон. Больше вопросов нет, Ваша честь.

Пальцы Мины порхали по клавиатуре элегантно, как у пианистки. Не знаю, зачем она записывала каждое слово. В этом не было необходимости. Для этого в зале суда работала стенографистка. Однако Мина ловила слова, как прожорливая лягушка ловит языком мух, скармливала их ноутбуку и упивалась крахом Клиффорда Фрейзера.

32

На записях с камер видеонаблюдения даже самые безобидные поступки могут выглядеть подозрительно. Смутные черно-белые изображения с нечеткими контурами. Прячущиеся, крадущиеся фигуры, которые кажутся виновными во всех грехах лишь из-за того, что за ними тайно наблюдают, замирают на экране, после чего их заставляют двигаться еще и еще раз. Адвокат-барристер обвинения мистер Джеймс Мейтленд постарался, чтобы присяжные ничего не пропустили.

Черная «Ауди» – автомобиль Мины Эплтон для деловых поездок, с мистером Сантини за рулем – въезжает на заправку. Дэвид Сантини выходит из машины, берет из автомата пару одноразовых перчаток и заправляет машину, отвернувшись от камеры. Потом возвращает на место заправочный пистолет, снимает перчатки, бросает их в мусорный бак и садится в машину.

– Мистер Сантини, мы видим, как затем вы переставили машину, прошли через площадку заправочной станции и вошли в магазин. На записях с внутренних камер видно, что вы покупаете сладости, если не ошибаюсь. Затем встаете в очередь и расплачиваетесь. А здесь вы выходите из магазина. Вы кладете бумажник в задний карман, идете к бензоколонке и берете вторую пару одноразовых перчаток. После этого вы возвращаетесь к машине, еще раз пройдя через площадку. Однако в машину вы не садитесь. Вместо этого вы обходите ее и открываете багажник. И здесь мы видим, как вы надеваете вторую пару латексных перчаток.

Я тоже смотрела эти записи и видела то, чего раньше не увидела своими глазами, поскольку сидела в машине. И пыталась вспомнить, о чем думала и что делала в те минуты, когда на записи казалась темным пятном. Припомнила, что, пока Дэйв платил за бензин, я отправляла эсэмэску Анжелике, и, глядя на себя на мониторе, увидела, как изменилась моя тень, когда я наклонилась за термосом с кофе, который взяла с собой в поездку в Финчем.

– В нашем распоряжении оказались записи с трех камер, благодаря чему совершенно ясно, почему для парковки вы выбрали именно это место, мистер Сантини. Поначалу это была загадка, а теперь все прояснилось. Машину вы поставили вплотную к мусорным контейнерам. Их три. Вот здесь вы открываете багажник автомобиля миссис Эплтон. Вы решили надеть перчатки, чтобы уберечь руки. Мы видим также, что в этой поездке вас сопровождала миссис Бутчер, личный помощник Мины Эплтон. Вот она на пассажирском сиденье.

При упоминании моего имени у меня взмокли ладони, и я сцепила руки перед собой. Помню, каким беспокойным казался в тот вечер Дэйв. А я-то думала, ему неловко принимать в подарок от Мины машину ее отца.

Включили запись с камер. Я увидела, как Дэйв вынимает из багажника коробку и высыпает ее содержимое в один из мусорных контейнеров. Запись трижды воспроизводили и трижды останавливали. Как будто ловили Дэйва с поличным. Я чувствовала знакомое жжение на сгибе локтя: экзема напоминала о себе.

– Вы уже сообщили суду, мистер Сантини, что ваша работодательница, Мина Эплтон, просила вас съездить в дом ее покойного отца. Что это она дала вам такие указания. Вы утверждаете, что миссис Бутчер просто «решила составить вам компанию». Однако целью этой поездки было не проверить, что с домом, как вы утверждаете, а выбросить документы миссис Эплтон, ведь так? Она попросила вас избавиться от бумаг, которые подтвердили бы ее вину, если бы их нашли. К тому времени она уже знала, что полиция может приступить к расследованию в отношении ее бизнеса, так как после первого суда всплыла новая информация.

Мина смотрела на Дэйва не отрываясь. Мне было невыносимо видеть, как он лжет, и я отвела взгляд.

– Ни про какие документы я ничего не знаю. В коробке было полно мусора из машины. Ну, знаете, старых газет, упаковок от еды, завалявшихся под сиденьями. Я всегда держал в багажнике коробку для такого мусора – всего, что собирал в машине, – поэтому для миссис Эплтон она всегда была чистой. А когда я остановился на заправке, решил заодно выбросить и мусор.

– Если вы рассчитываете, что мы вам поверим, мистер Сантини, значит, вы хотите убедить нас, что машина миссис Эплтон была захламлена донельзя. Что упаковок от еды и газет, с помощью которых миссис Эплтон, должно быть, коротала время в поездках, хватило на целую коробку. Ведь она была заполнена бумагами до краев.

Он снова воспроизвел видеозапись, остановил ее, увеличил изображение, и я отчетливо увидела, что бумаги в коробке – листы формата А4 с печатным текстом.

– Я готов признать, что различить детали на экране трудно, но все же мы видим, что эти бумаги – отнюдь не газеты. Вдобавок я не наблюдаю ничего похожего на обертки от сладостей или какие-либо другие упаковки от съестного. То, что мы видим здесь, представляет собой документы, причем, кажется, официальные.

– Протестую, Ваша честь. При увеличении качества видеозаписи недостаточно для сколько-нибудь определенных выводов. На экране невозможно прочесть ни единого слова. Мистер Мейтленд манипулирует присяжными.

– Поддерживаю.

– Хорошо, Ваша честь. Мистер Сантини, я не вижу в этой коробке ни упаковок от еды, ни газет.

– Они лежали на дне, как я и говорил. Весь этот мусор я выгреб из-под сидений. Большую часть его оставила Кристина – она часто бросала в машине то, что ей было уже не нужно. Так что я часто наводил после нее порядок.

Он солгал не моргнув глазом, и я сделала все возможное, чтобы не выдать удивления. И твердила себе, что у него не было выбора. Это наше общее дело. Мы выстоим или упадем вместе.

Мистер Мейтленд снова включил запись, и я насторожилась, надеясь услышать звук закрывшегося багажника, но его не последовало. До тех пор, пока Дэйв не вынул оттуда что-то еще. Изображение застыло, вновь было увеличено, и на этот раз не вызвало никаких сомнений. Ноутбук. Определенно ноутбук. Дэйв выбросил в контейнер и его, запихнув поглубже руками в перчатках.

– Вы постарались как следует, мистер Сантини. Надежно спрятали и ноутбук, и «хлам», от которого избавлялись. Закопали их как можно глубже в мусор, уже находившийся в контейнере. Неудивительно, что для этой работы вы предпочли надеть перчатки. Вам требовалось спрятать ноутбук – на случай, если кто-нибудь заглянет в контейнер, увидит его и решит достать. А это ни к чему – верно, мистер Сантини? Этот ноутбук принадлежал миссис Эплтон, не так ли? И она попросила вас избавиться от него потому, что в нем содержалась информация, которую могли вменить ей в вину.

За годы мне не раз приходилось находить замену ноутбукам Мины, и я всегда верила, когда она объясняла мне, что по рассеянности теряет их.

– Ноутбук, мистер Сантини. Неужели вы ждете, что присяжные поверят, будто бы вы периодически выбрасывали из багажника миссис Эплтон еще и ноутбуки, наводя порядок?

– Этот ноутбук был моим.

– Вашим? Однако, мистер Сантини. Машина, которую вы водили, принадлежала компании миссис Эплтон, вы, по вашему собственному признанию, получили от нее распоряжение съездить в дом ее покойного отца. Вы находились на работе. Она дала вам поручения, и одним из них было избавиться от бумаг и ее ноутбука – разве не так, мистер Сантини?

– Нет. Это был мой ноутбук.

– И ведь она в долгу не осталась, а как же иначе: за то, что избавились от бумаг и ее ноутбука, она подарила вам чрезвычайно ценный автомобиль, принадлежавший ее отцу. «Ягуар». Вы и это отрицаете, мистер Сантини?

– Нет. Она действительно подарила мне машину. Это и была одна из причин, по которой я ездил туда в выходные. Чтобы забрать ее. Вот такая она щедрая, Мина. По отношению ко всем, кто с ней работает.

– Да неужели? Я бы сказал, далеко не ко всем. И определенно щедрая по отношению к вам и миссис Бутчер. Она отдала вам автомобиль как плату, верно? За то, что вы избавились от бумаг и ее ноутбука. Напоминаю вам, вы принесли присягу и обвиняетесь в воспрепятствовании осуществлению правосудия.

– Этот ноутбук был моим. Я выбросил его потому, что не хотел, чтобы его нашла моя жена. Однажды она меня уже подловила. – Он бросил взгляд на места для публики, где сидела его жена. – Моя жена Сэм заявила: если она еще хотя бы раз найдет на моем ноутбуке порно, она уйдет от меня. А на нем было порно. Вот я и унес его из дома, чтобы она его не нашла. И пообещал себе, что завяжу с этим делом.

Я почувствовала, как Мина поерзала на своем месте, увидела, как она переглянулась с женой Дэйва, и ее сочувствие показалось мне искренним. Я задалась вопросом: неужели он все-таки говорит правду? И что мы все-таки не заодно на этом суде? Что он невиновен, а виновна лишь я одна? Тогда я в первый, но далеко не в последний раз испытала чувство, будто проваливаюсь куда-то и попадаю в мир, где все не так, как мне представлялось. Я отчаянно размахиваю руками, бьюсь в попытках уцепиться за какую-нибудь твердую опору, но, едва дотягиваюсь до нее, как она тает.

33

В конце дня, когда заседание суда заканчивалось, я обычно ускользала от всех, отходила в сторонку и переобувалась, никем не замеченная, присаживаясь где-нибудь у входа, чтобы сменить шпильки на кроссовки. А через несколько минут слышала голоса журналистов, щелчки фотоаппаратов и понимала, что Мина вышла и общается с прессой – позирует для фотографий с мужем и детьми, прежде чем сесть в машину и уехать.

В суд и обратно они ездили на такси, как самая обычная семья. Мина также прилагала все старания, чтобы выглядеть заурядно в своих простых платьях с отложными воротничками «Питер Пэн» – наверное, по совету своего стилиста. В прошлом я присутствовала на нескольких таких «консультациях»: Мина примеряла разные наряды, прежде чем выбирала образ, подходящий случаю. Для Олд-Бейли она отдала предпочтение пуританскому стилю. Но он обманул далеко не всех. Позднее у меня вызвал улыбку один комментарий в газете: Мину Эплтон, звездную селебрити, ждал у зала суда не лимузин с шофером, а «Форд Эстейт» из местной таксомоторной компании. Ее одежда тоже отличалась почти квакерской простотой – впрочем, одним из ее талантов всегда было придирчивое внимание к деталям и неустанная забота о собственном имидже.

У меня вошло в привычку каждый день ходить пешком от Олд-Бейли до станции «Юстон», а уж потом ехать домой: ходьба помогала мне привести в порядок мысли и выкинуть из головы часть мусора, которого я наслушалась в суде. Дело против Мины я воспринимала как заговор конкурирующих сетей супермаркетов с целью подрыва ее репутации. Эти слова я так часто слышала от пиарщиков «Эплтона», что поверила в них. Оказывается, все время, пока я крутилась вокруг них на совещаниях и, чтобы стать невидимой, разливала напитки и подавала еду, я впитывала их слова жадно, как сухая губка.

Стелла установила для меня строгий режим на все время, пока продолжался суд: поощряла определенные продукты, ограничивала потребление алкоголя, строжайшим образом запретила газеты, а также новости по телевизору или радио. Кино – да, комедии – безусловно, но передачи о текущих событиях или новости? Verboten.

– Только когда все закончится, Кристина. Поберегите себя. Как это делает Мина. Она будет рада узнать, что вы следуете тому же совету.

Мне казалось, что утешение, которое я нахожу в ежедневном, рутинном посещении суда, выглядит извращенно, и я, наверное, была права. Моя потребность в упорядоченности жизни достигла маниакальных масштабов, пожалуй, кое-кто назвал бы ее обсессивно-компульсивной. По пути от станции к дому после очередного дня в суде я останавливалась, чтобы высморкаться рядом с платаном у края газона, в четырехстах метрах от станции. Прочистив нос, я разглядывала салфетку с темным от загрязненного лондонского воздуха пятном. Потом шла дальше, держа салфетку в руке, пока наконец не выбрасывала ее в третью по счету урну между платаном и домом. Этот порядок действий я не нарушала из боязни, что случится что-нибудь ужасное, как будто и без того не жила в кошмарном сне.

Дома я снимала одежду, в которой ходила в суд, убирала ее до следующего дня и набрасывала халат. Готовила на ужин продукты из списка, одобренного Стеллой, съедала приготовленное перед телевизором, постоянно перескакивая с канала на канал, чтобы не нарваться на новости, и наконец останавливала выбор на чем-нибудь спокойном и нейтральном.

Стелла служила мне прекрасной опорой, и по мере продвижения судебного процесса ее визиты ко мне участились. Она сама привозила мне прописанные лекарства и перед уходом оставляла их на тумбочке у моей кровати.

– Спите спокойно, – говорила она.


– Как убитая, – ответила я Сандре Тисдейл на вопрос, как я спала, тем утром, когда мне предстояло впервые выйти на свидетельскую трибуну. Мы договорились встретиться пораньше и провести краткое совещание в буфете Олд-Бейли, а заодно и позавтракать булочками с кофе.

– Извините за опоздание. – Мой барристер Генри Андерсон уселся, поддернув мантию, и положил свой парик на край стола.

Я отодвинула тарелку, чтобы к нему не пристали крошки лежащей на ней датской сдобы.

– Ну, Кристина, как вы? – спросил он, вглядываясь в мое лицо.

– Прекрасно, – ответила я, и, кажется, он так и думал.

– Вот и хорошо. Обвинение постарается заронить в головы присяжных мысль, будто бы вы забрали коробки из архива, чтобы выгородить миссис Эплтон. И что эти коробки содержали не только ваши стенографические блокноты и рисунки вашей дочери. Не дайте мистеру Мейтленду увести вас от истины, Кристина. Он попытается заговорить вам зубы, сбить вас с толку. Вместе с тем важно, чтобы вы держались не слишком холодно и невозмутимо. Присяжным надо увидеть, кто вы на самом деле. Это ваш шанс показаться им, так что старайтесь не выглядеть чересчур отчужденно. Пусть видят, кто вы – работающая женщина и мать. Порядочный человек, которому и в голову не придет нарушить закон. – Он изобразил кратчайшее из возможных похлопывание по моей руке и надел парик. – До встречи в зале.

Порой я задаюсь вопросом, что подумал бы мистер Андерсон, если бы случайно столкнулся со мной уже после окончания процесса. Испытал бы он угрызения совести или нет? Может, сказал бы себе, что действовал бы иначе, если бы знал, в каком я душевном состоянии? Или вообще не взялся бы за мое дело. Но под действием назначенных мне лекарств я была непроницаема. А может, он все понял, и это его устраивало. Кто-то успешно управлял мною – вот что имело значение. Мне подобрали и отрегулировали дозу лекарств с тем расчетом, чтобы я могла идеально функционировать на свидетельской трибуне. Спокойно, бдительно, но никак не отрешенно.

Пока мы шли в зал суда, Сандра Тисдейл, как обычно, болтала о пустяках – о погоде, отпусках, – но я слышала только, как цокают по мраморному полу ее шпильки. Цок-цок, цок-цок. Когда я пробиралась на свое место, Мина шепотом поздоровалась со мной, а Дэйв, проходя мимо, коснулся ладонью моей спины. Мелочь, но она многое значила.

Вошел судья Бересфорд, все мы поднялись, и я встала, как в церкви, сложив спереди опущенные руки. Бросив взгляд на места для публики, я увидела, что мне ободряюще улыбаются родные Мины, а не мои. Все, как я хотела. Мы с Майком оба решили, что Анжелике не стоит появляться в суде. Сам он предлагал приехать, но сразу отнесся с пониманием, когда услышал от меня, что лучше не стоит.

Лишь когда мы снова сели, до меня дошло, какая колоссальная задача мне предстоит. Пройти через зал суда, занять место на трибуне и произнести реплики, которые я так часто репетировала. У меня задрожали руки. Выступил пот. Стало страшно. Несмотря на всю видимость, спокойствия во мне не было. Мне помогла Мина – создала отвлекающий момент, сбив лежащую перед ней кипу бумаг на пол. Я наклонилась, чтобы помочь собрать их, и она воспользовалась случаем, чтобы взять меня за руку. Контакт длился всего несколько секунд, но за это время я успела понять: хоть мне и придется пройти через зал суда одной, как и отвечать на трибуне, мысленно Мина все время со мной.

Присяжным представилась первая возможность как следует разглядеть меня – женщину ростом пять футов семь дюймов, не особенно рослую, но великаншу по сравнению с ее работодательницей. С каштановыми волосами, подстриженными до подбородка. С хорошей кожей, но легким покраснением на щеках из-за розацеа, обострившейся несколько недель назад, – впрочем, я сумела накраситься так, что удачно замаскировала его. Карие глаза. Густые темные брови. Не красавица, но я всегда считала, что умею наилучшим образом подать себя. На мне были бледно-лимонная шелковая блузка, темно-синие юбка и жакет. Ни обручального кольца, ни серег, только подаренная мне Миной брошь, приколотая к лацкану.

– Миссис Бутчер, вы проработали личным помощником Мины Эплтон почти восемнадцать лет, правильно?

– Да, я приступила к работе в компании «Эплтон» в тысяча девятьсот девяносто пятом году. В следующем апреле будет восемнадцать лет.

– Вы не могли бы объяснить нам, в чем заключались ваши обязанности личного помощника миссис Эплтон?

– Со временем состав этих обязанностей изменился. Когда я только начинала, я занималась ее корреспонденцией, но в настоящее время, когда есть электронная почта и тому подобное, это уже не так важно… – Это была моя излюбленная тема, я говорила свободно и четко, моя уверенность с каждым словом росла.

– Думаю, из ваших слов можно заключить, что, несмотря на технические изменения, даже несмотря на то, что немалую часть переписки миссис Эплтон ведет по электронной почте, большинство входящих и исходящих контактов в ее офисе все равно осуществляется через вас. Это так?

– Да, и у меня действительно есть доступ к ее электронной почте. Видите ли, писем очень много. Я помогаю ей оставаться в курсе событий.

– По-видимому, ваша работа включает и управление другими аспектами ее жизни. Личными встречами, более частной стороной происходящего. Правильно?

– Да. Личное и публичное в ее жизни частично пересекаются. Отчасти моя работа – следить, чтобы ей хватало времени для всех необходимых дел. Все, что ей не обязательно делать самой, я беру на себя, чтобы высвободить ей время.

– Например, когда ее дети были младше, вы участвовали в поиске няни для них – вы имеете в виду что-то в этом роде?

– Да, правильно.

– Значит, вы близко знакомы с ее детьми и ее мужем. Можно сказать, вы были для них членом семьи. И что вам доверяли, как родному человеку. Вы с этим согласны?

– Ну, я не уверена, что выразилась бы именно так. Безусловно, я не считаю себя членом ее семьи, хотя, конечно, привязана к ее детям и полагаю, что мне доверяют. – Не удержавшись, я взглянула в сторону зала, и мне согласно кивнули и Лотти и мальчики.

– Доверие играет решающую роль в такой работе, как ваша, не правда ли? Особенно если вы работаете с публичным лицом. Должно быть, Мина Эплтон доверяла вам даже больше, чем некоторым руководителям своей компании.

– Я в этом не уверена…

Знай свое место, Кристина, знай свое место.

– Вот как? Вы же имели непосредственное отношение и к профессиональной, и к частной жизни миссис Эплтон. Вы, как никто другой, были посвящены в подробности, неизвестные остальным. Ведь это же правда?

– Думаю, в некотором смысле да.

– Мина Эплтон полагается на вас. Она знает вас как преданного и надежного сотрудника. Даже сейчас, пока вы находитесь здесь, на свидетельской трибуне, и даете показания в суде, она вам доверяет. – Он выдержал паузу. – Так как, по-вашему, миссис Бутчер, Мина Эплтон была – то есть, прошу прощения, является хорошим работодателем?

– Да, очень.

– Честным?

– Да.

– И, похоже, щедрым. Вам платили… – Он заглянул в свои записи и приподнял бровь. – …Семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов в год, верно?

Произнесенная вслух, эта цифра звучала внушительно. Присяжные явно удивились. Но для секретаря руководителя высшего ранга это обычная зарплата.

– Да.

– Для должности секретаря немало, так? Выше среднего, вы не находите?

– Моя должность отличается от обычной секретарской: ответственности больше, рабочий день длиннее. В наше время сотрудники на таких должностях иногда называют себя помощниками-референтами, но, честно говоря, я не чувствую необходимости в таком пиетете. Мне вполне достаточно называться секретарем.

Он улыбнулся.

– Воистину так. Я ни на минуту не сомневаюсь, что в должности секретаря вы честно отрабатываете каждый пенни своей зарплаты, миссис Бутчер. Вы согласились бы с тем, что миссис Эплтон – адекватный работодатель?

– Да, конечно.

– Она никогда не предъявляет несправедливых требований? Не ждет от вас обязательности, выходящей за все разумные рамки?

– Ни в коем случае.

– Я хотел бы обратить внимание присяжных на документ номер пятнадцать в пятом томе материалов дела, страница двадцать шесть.

Помню, я еще подумала, что глупо называть папку с бумагами «томом». Это слово будто нарочно выбрали, чтобы обязанность присяжных копаться в бумажных завалах казалась не такой изнурительной.

– Перед вами отчет о звонках на мобильный телефон миссис Бутчер. Как видно из этого документа, Мина Эплтон звонила своему секретарю миссис Бутчер в среднем по двадцать раз в день в течение месяца. Некоторые из этих звонков были сделаны в рабочие часы, но многие – рано утром или вечером, предположительно когда вы, миссис Бутчер, уже находились дома. Маркером выделены звонки, которые поступили к вам от работодательницы в выходные. Зачастую их бывало не меньше девяти. По-моему, это очень много. И вы называете такое поведение адекватным, миссис Бутчер? Когда ваш работодатель беспокоит вас по девять раз за выходной?

– Издержки профессии. Мина не придерживается графика работы с девяти до пяти – это было бы невозможно. В таком случае она ни за что не уложилась бы в расписание. И у меня, как у ее секретаря, рабочий день ненормирован. Обычное дело для тех, кто занимает такую должность, как я. Зачастую дневной график оказывается настолько плотным, что лишь по вечерам и в выходные удается наверстать упущенное. Я не возражаю.

– Вы не возражаете. Ваши представления о том, что является адекватным, миссис Бутчер, многие сочли бы неадекватными. И эти маленькие «наверстывания упущенного» всякий раз оказывались настолько срочными для вашей работодательницы миссис Эплтон, что с ними никак нельзя было подождать до следующего дня?

– Как я уже сказала, в течение рабочего дня времени хватает не всегда. Мина часто находится на совещаниях в офисе или за его пределами.

– Миссис Бутчер… я говорю «миссис», потому что вы сами предпочли называть себя так, хотя, если не ошибаюсь, с мистером Бутчером вы в разводе.

– Да.

– При таком вмешательстве в вашу частную, домашнюю жизнь со стороны Мины Эплтон неудивительно, что ваш брак пострадал. Серьезную жертву вам пришлось принести, не так ли? Пожертвовать браком ради работы.

– Протестую, ваша честь. Семейное положение моей подзащитной не имеет отношения к данному процессу.

– Поддерживаю. Мистер Мейтленд, распад брака из-за загруженности на работе – явление нередкое, с чем, я уверен, вы согласитесь. Мало того, в сфере юриспруденции процент разводов – один из самых высоких, не так ли, мистер Мейтленд?

– Вполне возможно, Ваша честь.

– Продолжайте, мистер Мейтленд.

– Спасибо, Ваша честь.

Разумеется, он был прав, но мне понадобилось некоторое время, чтобы понять: я в самом деле пожертвовала своим браком и дочерью ради работы. А в тот день я буквально излучала довольство собой. Я справлялась прекрасно – с легкостью произносила ложь.

Нет, меня не просили увезти коробки из архива. Ни Мина Эплтон, ни кто-нибудь другой. Это было мое собственное решение. Заняться коробками я собиралась давно, с самого переезда в другой кабинет, но все не доходили руки. Содержимое коробок принадлежало мне. Просто этикетки перепутались. Глупая ошибка, в которой виновата только я, и никто другой. Так вышло в суматохе из-за переезда.

Должно быть, мистер Мейтленд надеялся разоблачить мою ложь при перекрестном допросе сотрудницы архива Рейчел Фаррер несколько дней спустя, но Дуглас Рокуэлл ухитрился представить ее суду как весьма неприятную зануду и педантку, и во время ее показаний глаза присяжных остекленели от скуки. Я же, в отличие от нее, производила впечатление спокойствия и рассудительности, выдавала ложь сплошным потоком, но не считала ее ложью. В правильности своей позиции я не сомневалась: в моем представлении все это дело по-прежнему оставалось беспричинной травлей женщины, у которой я проработала дольше, чем пробыла в браке.

– Огонь – эффективный способ уничтожения улик, миссис Бутчер.

– Протестую.

– Поддерживаю. Прошу вас, мистер Мейтленд.

– Спасибо, Ваша честь. Миссис Бутчер, будьте добры, объясните, почему вы решили сжечь содержимое коробок, которые вы забрали из архива «Эплтона»? Этот поступок выглядит странно, поскольку сначала вы считали эти бумаги достаточно важными, чтобы хранить их в архиве, а потом вдруг предали их огню.

– Честно говоря, почти все они не были важными, за исключением рисунков моей дочери. А в архив я сдала их для того, чтобы не загромождать мой новый кабинет. Видите ли, верхний этаж офиса выдержан в минималистском стиле, там все скрыто из виду.

– Костер, разведенный среди ночи, кажется излишне тщательным способом избавления от хлама, миссис Бутчер.

– Сжечь заодно всякий хлам из офиса я решила уже потом. А поначалу собиралась избавиться лишь от вещей бывшего мужа, оставшихся в гараже. Он сообщил, что они ему не нужны, вот я их и сожгла. Все они хранились в гараже, сложенные в мусорный мешок, и мне, понимаете, хотелось отделаться от них, чтобы уж раз и навсегда. Наверное, для меня это был способ продолжить жить дальше после развода. – Свои реплики я знала назубок. – А когда взялась за дело, подумала, что неплохо бы заодно расчистить гараж от остального хлама, то есть от коробок с работы.

– Костер. Поздно ночью. И не просто поздно, а в три часа ночи. В то время, когда, как вам, возможно, казалось, его не заметят. Все это определено выглядит так, будто бы вы уничтожали что-то тайно, если можно так выразиться. Когда никто не видит.

– Вовсе нет. Я подумала, что вызову у соседей меньше раздражения, если разведу костер ночью. И потом, в то время я плохо спала. Тот период выдался для меня нелегким.

– Правда? Но если бы одна из ваших соседок не встала в это время к новорожденному малышу и не выглянула в окно, удивляясь, кому взбрело в голову жечь костры среди ночи, никто бы об этом не узнал, верно? На это вы и рассчитывали, миссис Бутчер? Что никто не узнает, как вы уничтожили эти документы. Вы хотели сохранить этот поступок в секрете.

– Нет, это не так. Как я уже сказала, в моей жизни был трудный период, мне не спалось. В три часа ночи мне часто случалось лежать без сна.

– И вы в ту ночь уничтожили контракты – так, миссис Бутчер? Контракты с поставщиками, которых, по утверждению миссис Эплтон, якобы никогда не существовало.

– Нет, ничего подобного.

– Согласитесь, миссис Эплтон несказанно повезло, что вы решили увезти домой именно эти коробки. На этикетках которых отчетливо значилось: «Личные вещи Мины Эплтон». Коробки, содержавшие документы, которые могли стать свидетельством против миссис Эплтон в ходе этого процесса, если бы вы не уничтожили их.

– Протестую, Ваша честь. Мистер Мейтленд утверждает, что ему известно о наличии улик в коробках, хотя доказательств этому нет.

– Поддерживаю.

– Миссис Бутчер, вы припоминаете, чтобы вам когда-либо случалось говорить «нет» вашей работодательнице?

– Не совсем понимаю вас.

– Это же прямой вопрос. Вы помните, чтобы за восемнадцать лет работы вам когда-либо приходилось отказывать Мине Эплтон?

– За неполные восемнадцать. Не припомню, чтобы миссис Эплтон обращалась ко мне с неприемлемыми или неразумными просьбами, так что нет, не приходилось.

– И за все время, пока вы работали с Миной Эплтон, вы ни разу не отказывались сделать то, о чем она вас просила?

– Не припомню такого, нет.

– Стало быть, миссис Бутчер, вас можно назвать безотказной помощницей Мины Эплтон, «миссис Да». Которая готова на все, о чем бы ее ни попросили.

– Я бы не стала называть себя так. Мина никогда не требовала от меня действий, которые были бы мне не по душе.

– Миссис Бутчер, одна из ваших обязанностей – сопровождать миссис Эплтон в деловых поездках, которых, полагаю, она совершает много. Я хотел бы напомнить вам об одной конкретной поездке. В две тысячи третьем году вы вместе с Миной Эплтон побывали в Нью-Йорке. Вы помните это?

Я взглянула на своего адвоката, не понимая, к чему клонит обвинитель. Адвокат лишь едва заметно пожал плечами, обеспокоенным он не выглядел.

– Да.

– В то время вы были не единственным секретарем миссис Эплтон. С вами работали еще двое, правильно? Вы называли их помощниками номер два и номер три, эти секретари подчинялись непосредственно вам. А вы считались номером один. Это верно?

– Да.

– В той конкретной поездке миссис Эплтон должна была сопровождать в Нью-Йорк секретарь номер три, Люси Бичем. Билет для нее был заказан и оплачен.

– Да, правильно.

– Хоть она и не называлась личным помощником или помощником-референтом, новичком в своем деле она явно не была. Она располагала секретарским опытом, верно? Впрочем, эта поездка за границу с миссис Эплтон стала бы для нее первой. Однако в последнюю минуту все переиграли, так? И вместо мисс Бичем в эту поездку с миссис Эплтон отправились вы. А почему?

– Кажется, Мина беспокоилась, что такую нагрузку Люси не потянет. И она была права. Вскоре после этого нам пришлось попрощаться с Люси…

– Вот как? Ваша работодательница полагала, что мисс Бичем «потянет» такую нагрузку, когда ей покупали билет и получали визу. Но за два дня до отъезда Мина Эплтон ясно дала понять, что недовольна. И заявила о своем желании, чтобы вместо Люси ее сопровождали вы. Это так?

– М-м… да.

– И не такой уж малой ценой: билет в бизнес-класс для мисс Бичем пропал, для вас был куплен новый билет в первый класс – впрочем, его оплатила компания «Эплтон». Но и вам пришлось поплатиться за эту поездку – разве не так, миссис Бутчер? Лично вы дорого заплатили за согласие. Ваш отец был болен. Полагаю, именно поэтому сопровождать миссис Эплтон поначалу было предложено мисс Бичем. Насколько я понимаю, ранее на той же неделе вашего отца госпитализировали. И он по-прежнему находился в больнице, когда Мина Эплтон попросила вас отправиться в Нью-Йорк вместе с ней. Вашему отцу было за восемьдесят, он болел пневмонией.

– Да.

– Вы были близки со своим отцом, миссис Бутчер?

Мне удалось только кивнуть.

– Матери вы лишились еще в детстве, братьев и сестер у вас не было. Нет никаких сомнений в том, что вы с отцом были близки.

Я не поднимала взгляда.

– Простите меня, миссис Бутчер, я вижу, как вам трудно. Может быть, прервемся ненадолго? Уверен, суд отнесется с пониманием.

– Нет. Я бы хотела продолжить.

– Спасибо, я вам признателен. Мина Эплтон знала, что вашего отца экстренно увезли в больницу, когда попросила вас сопровождать ее?

– Не уверена.

– Правда? Вы не уверены? Вы проработали вместе много лет и все-таки не уверены в том, знала ли она, что ваш отец тяжело болен?

– Вообще-то, да, она знала. Ранее на той же неделе я брала отгул на день, когда его увезли в больницу.

– Ясно. Значит, она дала вам день отгула, чтобы вы съездили в больницу. Насколько мне известно, за все время, пока вы работали у миссис Эплтон, этот отгул был единственным, который вы взяли. Если не считать ежегодных отпусков. В некотором роде рекорд, миссис Бутчер.

– М-м…

– Итак, миссис Эплтон знала о тяжелой болезни вашего отца и все-таки просила вас сопровождать ее?

– Ну, я бы не сказала…

– Миссис Бутчер, будьте добры – да или нет. – Он сделал шаг в мою сторону.

– Да, просила.

– Пока вы были в этой поездке, ваш отец умер, так? Трудно представить себе, каково вам пришлось, ведь вас не было с ним рядом.

– Протестую, Ваша честь.

– Мистер Мейтленд, мне необходимо услышать вопрос, или я попрошу вас перейти к следующему.

– Да, Ваша честь. Миссис Бутчер, вы сочли просьбу Мины Эплтон сопровождать вас в этой поездке приемлемой?

– Да.

– Хоть она и знала, что ваш престарелый отец тяжело болен? Хоть и знала, что он скорее всего умрет, пока вы в отъезде? Большинство людей сочли бы просьбу Мины Эплтон не только неприемлемой, но и безусловно жестокой, и манипулятивной. Но не вы. Мина Эплтон заставила вас выбирать между вашим отцом и ею, правильно? Миссис Бутчер, невольно напрашивается вопрос, не разучились ли вы за долгие годы службы у Мины Эплтон распознавать, что честно и что приемлемо. И даже что законно.

Чепуха, хотелось возразить мне, но слово присохло к языку. В зале для публики сидела Анжелика. Хотя не должна была. Мы же договорились. Я задумалась, давно ли она уже здесь. И сколько успела услышать. Она смотрела мне прямо в глаза.

– Миссис Бутчер.

Я перевела взгляд с дочери на мистера Мейтленда.

– Вам нужен перерыв, миссис Бутчер?

Я покачала головой.

– Вы объяснили суду, что за все время работы у миссис Эплтон ни разу не сказали ей «нет», потому что она никогда не просила вас сделать ничего неприемлемого или неразумного. Вы продолжаете настаивать на этом?

– Да.

– Миссис Бутчер, но разве вы не испытали хотя бы легкий душевный дискомфорт, когда вам пришлось оставить умирающего отца в больнице одного, чтобы сопровождать миссис Эплтон в Нью-Йорк?

Анжелика в то время была еще совсем крошкой. Она любила своего дедушку. Подробности обстоятельств его смерти она слышала впервые.

– Поездка была короткой. Я не сомневалась, что у него все наладится.

– Откуда такая уверенность?

– Просто я надеялась…

– Вы надеялись. Но ваш отец умер, ведь так? Пока вы были в отъезде. И вы все-таки продолжаете считать требования вашей работодательницы адекватными?

– Да. Ей было необходимо мое присутствие. Только я могла управиться с ее расписанием.

Вид у мистера Мейтленда стал ошарашенным. Присяжные не скрывали своего отвращения. Я знала, что и Анжелике сейчас тошно.

– Это вопрос суждений, разве нет? Смотря к чему вы привыкли. Поведение, которое одному человеку кажется адекватным, другой сочтет жестокой манипуляцией. Думаю, у нас не осталось никаких сомнений насчет прочности уз между вами и Миной Эплтон. И насчет степени влияния, которое она на вас оказывает. Ради нее вы готовы на все – правильно, миссис Бутчер? Неудивительно, что вы даже не задумались, когда вас попросили прикрыть ее ложь.

– Протестую.

– Поддерживаю.

Передо мной появился стакан с водой, но я не посмела протянуть к нему руку.

– Сопровождать ее – моя работа. Я была нужна ей. Люси Бичем просто не справилась бы.

Я взглянула на Анжелику и увидела, как она качает головой.

– Ваша работа, говорите? И вы не усматриваете в случившемся ничего выходящего за рамки вашей работы, миссис Бутчер?

Я опустила голову, и слезы, которые я до сих пор сдерживала, наконец пролились. Судья объявил обеденный перерыв на пятнадцать минут раньше, я сумела дойти до скамьи подсудимых, и тут ноги у меня подкосились.

Меня подхватила Мина, это она обняла меня, и мне показалось, что Анжелика смотрела мне вслед, пока я, поддерживаемая Миной, выходила из зала суда.

Вызвали штатную медсестру Олд-Бейли, я посидела с ней некоторое время, затем она отправила меня домой. Выйдя из здания, я поискала взглядом Анжелику, надеясь, что она ждет. Мне хотелось объясниться с ней.

Но у здания суда ее не было, и, когда я позвонила ей, она не ответила. В суде она увидела, кто я такая.

34

Меньше всего мне хотелось сидеть дома. Перерыв означал, что в моем расписании появилось больше ничем не заполненных часов, и они повисли передо мной, как болтающаяся складка на туго натянутой коже моего существования. Я сняла пальто, сунула сумочку под столик в холле, сбросила обувь и надела тапочки. Наполнила и включила чайник, прошла к задней двери дома, отперла ее, вышла на выщербленные, скользкие плитки дорожки и посмотрела в сторону сада. Прошел дождь, во всех углублениях и неровностях скопилась вода. Я обходила лужи мелкими шаркающими шажками, как старуха. Мне было страшно упасть. Подошвы моих тапок не создавали никакого сцепления. Каждую весну Майк сильной струей из шланга смывал с дорожки склизкую зелень, но за зиму она успевала вновь разрастись.

Тем утром я оставила снаружи две мисочки. Одна была пуста, я подняла ее, но нигде не заметила черного с белым кота, который явился к задней двери моего дома несколько дней назад, утром, истошным мяуканьем требуя впустить его. Пустую миску я унесла в дом и поставила в раковину, заварила чай, забрала его наверх, приняла душ, надела халат и снова спустилась вниз готовить ужин.

Замороженный фарш, который я вывалила на сковороду из пластикового контейнера, был подернут слоем желтоватого жира. Я думала об отце и о том, как мы ужинали вместе, пока я не уехала из дома и не вышла замуж. О том, как я готовила в выходные, а затем замораживала еду, и мы ели ее всю следующую неделю, – ту же привычку я принесла с собой в семейную жизнь.

Я зажгла газ и повозила фарш по сковороде деревянной ложкой. Он зашипел на разогретом металле. Оставив его оттаивать, я заново наполнила чайник для спагетти, переходя от плиты к кухонному столу и раковине, а потом обратно. Было тихо, даже радио молчало. Я вылила кипяток из чайника в кастрюлю, закрыла крышкой и дождалась, когда она затрясется и станет ясно, что вода готова для пасты. Макаронины я топила в кастрюле ложкой, пока они не влезли туда целиком, после чего вернула крышку на место и разыскала липкую ленту, чтобы заклеить открытую пачку спагетти.

Стоило мне повернуться к кастрюле спиной, как ее содержимое забурлило, плеснуло водой на плиту и погасило огонь. Запахло газом, но я не стала его выключать. Я с наслаждением, глубоко вдыхала его запах, пока промокала лужицу бумажным полотенцем: отрывала от рулона один лист за другим, клала их на плиту, смотрела, как они впитывают жидкость, а сама при этом наклонялась к конфорке. Запах был слабым и неопределенным. Я знала, что он не убьет меня, – о том, чтобы свести счеты с жизнью, я всерьез задумалась лишь позднее.

Я поужинала перед телевизором, поставив поднос на колени и думая об Анжелике. Мне представлялось, как она ужинает с отцом и мачехой в их новом доме. Она приехала из университета на Пасху, и я об этом знала. Днем раньше мы разговаривали с ней, я сообщила, что процесс идет успешно. А теперь она увидела его своими глазами. В тот вечер я ждала, что она позвонит. И сама набирала ее номер несколько раз. В конце концов я послала ей эсэмэску: «Я так виновата». Она не ответила.

Мой отец умер, когда я находилась в Нью-Йорке по работе. Это не преступление. Но мне все равно было стыдно, и, несмотря на все старания, в тот вечер я не могла не думать о папе. Даже просмотр документальных фильмов по телевизору стал пыткой. Я силилась сквозь музыку расслышать диктора и вспоминала, как часто, когда мы жили вместе, отец жаловался, что плохо слышит. Унеся поднос на кухню, я соскребла несъеденный ужин с тарелки в мусорное ведро.

Мне не хотелось ехать в Нью-Йорк. Навещая папу в больнице, я поняла, насколько серьезно он болен. И подготовила Люси к тому, что мое место рядом с Миной займет она. Я собиралась быть рядом с папой до конца. Оставался последний шанс поговорить с ним о маме. Мне – сказать ему правду, ему – выслушать и, как я надеялась, простить меня. Мина знала об этом, но в конечном итоге решение приняла все-таки я. Могла бы и отказаться. Возможно, я боялась, что папа даже на смертном одре не скажет слов, которые подарят мне душевный покой.

Я помню его похожую на воск кожу, мутные глаза, помню, как сидела рядом и держала его за руку. Его не стало рано утром, когда я спала на своем месте в первом классе рядом с Миной. Майк отвез меня в больницу, вместе со мной вошел в комнату, где лежало папино тело, потом подождал снаружи, чтобы доставить меня домой. Он проявил отзывчивость. А мне следовало прислушаться к нему. Не надо было соглашаться на эту поездку и оставлять отца умирать в одиночестве.

Наверное, на земле не бывает большего одиночества, чем остаться одному в момент смерти. После того как папы не стало, я поклялась себе: если мне посчастливится оказаться в нужном месте в нужное время, я обязательно буду держать за руку умирающих, кем бы они ни были, друзьями или врагами. Я стану для них утешением в последние минуты жизни.


Дорогая Кристина!

Я никогда не забуду силу духа и преданность, которую Вы проявили после столь невосполнимой утраты. Ваш отец был вправе гордиться такой дочерью, как Вы. Уверена, за долгие годы у него не было ни единого повода усомниться в Вашей преданности ему.

Не вините себя за то, что Вас не было с ним рядом, когда он умер. Ему было не обязательно видеть Вас – ведь Вы постоянно находились у него в сердце, как и он в Вашем. Душой Вы оставались рядом с отцом, дорогая Кристина. Вместе с ним до самого конца.

Со всей моей любовью, Мина хххх


Это письмо утешило меня, в тот вечер я достала его и перечитала. И постаралась убедить себя, что папа с уважением отнесся бы к моей преданности работе, что он понял бы это чувство долга. Он пережил войну. Никогда не ставил себя на первое место. Именно этим его качеством я особенно восхищалась и изо всех сил старалась ему подражать. Однако его достоинства и благородства я была лишена. Я оказалась трусихой. «Миссис Да», собственность Мины Эплтон.

Не припомню, чтобы я слышала, как приехала Стелла. Должно быть, она открыла дверь своим ключом, потому что вдруг очутилась рядом со мной. Она забрала у меня письмо, отложила его, задернула шторы, зажгла свечи и выключила свет. Я поднялась, дождалась, когда она снимет с меня халат, и легла на массажный стол. Она накрыла меня одеялом. Ее руки принялись гладить и мять мою кожу.

– Она хочет, чтобы вы знали, как она гордилась вами сегодня, – зашептала Стелла. – Она считает, что вы держались с поразительным достоинством. Измывательства над вами ничего не дадут обвинению.

Закончив, она снова надела на меня халат и довела до кровати.

Позднее меня разбудило мяуканье под задней дверью, я спустилась вниз и впустила кота. Он взбежал за мной наверх, обнюхал ванную, пока я сидела на унитазе, вместе со мной дошел до кровати и умостился тощим теплым тельцем в моих ногах.

35

Я счищала кошачью шерсть с пояса юбки и ставила перед собой задачу справиться со вторым днем допросов лучше, чем с первым.

– Миссис Бутчер, вы говорите, что вам не свойственно терять что-либо, в отличие от вашей работодательницы, правильно? Сколько раз за последние два года Мина Эплтон теряла свой мобильник или ноутбук?

– Понятия не имею.

– Но вам же наверняка это известно. Ведь это вам приходилось искать им замену, так?

– Да.

– Так сколько же раз вы были вынуждены звонить в технический отдел и договариваться, чтобы миссис Эплтон заменили мобильный телефон и ноутбук? Скажем, за последний год?

– Несколько – не помню, сколько именно.

– Несколько раз. У меня записано, сколько раз вы звонили в технический отдел по поводу мобильников и ноутбуков, которые миссис Эплтон якобы теряла. Я имею в виду страницы сорок четыре и сорок пять в восьмом томе дела. Здесь представлены сведения за трехлетний период. Внушительный список, не правда ли? За первый год потеряны и заменены четыре мобильных телефона. Вдобавок к пяти ноутбукам – ниже на той же странице. Пяти. В голове не укладывается. В следующем году пропали три мобильника и три ноутбука. В третьем, последнем, году – такое же количество. Три мобильника и три ноутбука. Это уже не просто безалаберность. Письма по электронной почте, телефонные звонки, которые могли стать свидетельством в ходе этого процесса, – все утрачено. И как же вы объясните исчезновение всех этих устройств, миссис Бутчер?

Я не торопилась: сегодня я поднялась пораньше, чтобы отрепетировать свои ответы перед зеркалом, даже изображала саркастическую улыбку.

– Честно говоря, это страшно бесит. Мина вечно все теряет. А я всякий раз пытаюсь найти потерянное. Мина рассеянна. – Моей целью было выказать беззлобное раздражение. – Положа руку на сердце, этим она меня доводит до белого каления. Речь ведь не только о трех последних годах, мистер Мейтленд. Мине всегда было свойственно терять вещи. Я уйму времени трачу на то, чтобы отыскать все, что она посеяла, или найти замену забытому где-либо имуществу. В техническом отделе хорошо знают ее привычки. Однажды она даже забыла свой ноутбук на кухне на Даунинг-стрит и вместо него ушла с ноутбуком премьер-министра. Они устраивали ужин. Очень неловко получилось. Последствия могли быть серьезными. К счастью, я заметила, что ноутбук не тот, как только Мина села в машину. Хорошо, что я оказалась там. Я заработалась допоздна, и Дэйв подвозил меня домой. Во всяком случае, мне удалось все уладить, прежде чем служба безопасности подняла тревогу.

– Вот так история, миссис Бутчер! Хотите сказать, Мина Эплтон ушла из гостей с личным ноутбуком премьер-министра? А вы все уладили и предотвратили серьезную угрозу для безопасности страны?

– Да. В таком изложении история и вправду звучит странно. Но, видите ли, все дело в доверии. Окажись на месте Мины кто-нибудь другой, все могло сложиться иначе, но Вера, секретарь премьер-министра, хорошо знает нас обеих, и мы с ней так быстро во всем разобрались, что даже не понадобилось ставить в известность самого премьер-министра. Честно говоря, всем, кто знаком с Миной, известно, что она немножко рассеянная, особенно когда дело касается техники. Но ей и кредитки случалось терять, и ключи от машины. Так что меня хорошо знают не только в техническом отделе, но и в ее банке, и в гараже. Потому что заменой утерянного всегда занимаюсь я. – Я услышала смех и спохватилась, подумав, не переборщила ли я. – Этот инцидент с ноутбуком… с тех пор прошло несколько лет. Может, не стоило о нем рассказывать?

Мина пожала плечами, но я видела, что она весела и даже довольна. Стелла потом рассказала мне, что в нескольких газетах этот момент был описан как «признак симпатии между двумя женщинами, пожатие плечами, означающее: теперь уже ничего не поделаешь. Это привнесло проблеск облегчения в то утомительное утро». Я почувствовала себя так, словно удостоилась положительной рецензии от театрального критика.

– Думаю, теперь об этом можно уже рассказывать без опасений, миссис Бутчер. – Судья Бересфорд улыбнулся мне поверх очков.

Я успешно продержалась весь день. После заседания меня пригласили в кабинет мистера Андерсона, и Сандра Тисдейл впервые безошибочно вспомнила, какой чай я предпочитаю. С молоком и без сахара. Их доверие ко мне восстановилось. Может, и присяжные отчасти простили мне отца, брошенного умирать в одиночестве. Я побаловала их возможностью заглянуть в мир неофициальных ужинов на Даунинг-стрит, 10, показала, что знаменитости из телевизора, заправляющие многомиллионным бизнесом, тоже люди и, как и все прочие, не чужды привычки терять ключи или кредитки. Сегодняшние мои показания разрядили обстановку.

К станции «Юстон» я шла с высоко поднятой головой. Пожалуй, даже чуточку слишком самоуверенно. Суд еще не закончился, я знала, что следующий день будет трудным, но в тот вечер выделила себе время для репетиций. Похоже, меня ловили на правде. А вот ложь давалась мне легко.

36

– Миссис Бутчер, вы ведали и до сих пор ведаете электронным ежедневником Мины Эплтон.

– Да. Я организую все ее встречи. Моя помощница Сара, секретарь номер два, имеет доступ к ежедневнику, но только я могу вносить в него поправки. Все идет через меня. Меня всегда держат в курсе дела.

– Совершенно верно, вас всегда держат в курсе дела. Значит, отчасти ваша работа состоит в том, чтобы в любую минуту знать, где именно находится Мина Эплтон?

– Да.

– Следовательно, если она по какой-либо причине отсутствовала в офисе, вы знали, где она и чем занята, правильно?

– Да.

– Я бы хотел обратить внимание присяжных на распечатки из ежедневника за три года – две тысячи девятый, десятый и одиннадцатый. В материалах, находящихся перед вами, вы увидите выделенные маркером записи за определенные даты, свидетельствующие о встречах Мины Эплтон вне офиса. Все эти записи относятся к началу февраля, мая, августа и ноября. То есть четыре раза в год за трехлетний период. Эти записи сделаны вами, миссис Бутчер?

– Да.

– Но если я правильно понимаю, вы не отвечаете за организацию поездок миссис Эплтон. Это входит в обязанности вашей помощницы – секретаря номер два, как вы ее называете. Верно?

– Да, организацией поездок Мины занимается Сара – мы с Миной вместе решили освободить меня от этой работы. Видите ли, она довольно трудоемка…

– Да, благодарю вас, миссис Бутчер. Вы можете сообщить нам, где Мина Эплтон находилась в указанные дни?

– Ну, я, разумеется, могу сказать вам то же самое, что она сказала мне. Она навещала свою мать. Ездила к ней так часто, как только могла. Они очень близки. Но я ей не поверила. Дело в том, что между Миной и ее матерью нет близости. Вообще. На самом деле я всерьез сомневаюсь, что в эти дни Мина исполняла свой дочерний долг в Женеве.

– И тем не менее продолжаете утверждать, что именно вы удалили записи из ежедневника и внесли в него поддельные?

– Да. Но только потому, что об этом меня попросила моя работодательница Мина Эплтон. И я помогла ей. Добросовестно и с честными намерениями. Я доверяла ей. И не задумывалась.

Мне нравится считать, что был момент, когда я колебалась, не сказать ли всю правду. Но нет, его не было.

– Вы можете сообщить нам, где Мина Эплтон находилась в указанные дни?

– Она навещала свою мать. Ездила к ней так часто, как только могла. Они очень близки.

– Она навещала свою мать? Вы в этом уверены?

– Да.

– Так почему же, миссис Бутчер, записи об этих «визитах к матери» были удалены из ежедневника и заменены другими? Записями, скрывающими факт пребывания Мины Эплтон в Женеве?

– Ну, боюсь, это была моя ошибка.

– Ваша ошибка?

– Да, я изменила записи позднее.

– Вы изменили записи? Хотите сказать, вы фальсифицировали записи в ежедневнике, чтобы скрыть факт ее пребывания в Женеве?

– Нет, я этого не говорила. Я просто объяснила, что изменила содержание записей, вот и все. Как я уже сказала, она навещала свою мать. А я, как я это называю, хозяйничала – наводила порядок.

– Хозяйничали? Удаляли записи из ежедневника и заменяли их поддельными? Я хотел бы привлечь внимание присяжных к страницам тридцать три – тридцать восемь в их томах дела. Это распечатки изначальных записей из ежедневника. Вы не могли бы прочесть их нам, миссис Бутчер?

Я взглянула на страницу, хотя и так знала, что там написано.

– «Мина в Женеве». «Мина в Женеве». «Мина в Женеве».

– Правильно. «Мина в Женеве». Однако эти записи были удалены и заменены поддельными. К сожалению для миссис Эплтон, изначальные записи были найдены на жестком диске ее компьютера. Была предпринята попытка удалить их из ежедневника, но эта попытка провалилась, и вот они, пожалуйста: Мина в Женеве. Все ясно и понятно. Мина Эплтон попросила вас удалить изначальные записи и заменить их поддельными, чтобы скрыть тот факт, что в указанные дни она посещала свой банк в Женеве – разве не так, миссис Бутчер?

– Нет, не так. Решение удалить эти записи я приняла сама. Мина ничего об этом не знала.

– Хотите сказать, Мина Эплтон понятия не имела, что вы удалили эти записи?

– Да, именно это я и говорю.

Он повернулся к присяжным, и хотя я не видела его лица, легко было представить, какой скептицизм на нем отразился.

– Миссис Бутчер, неужели для вас в порядке вещей действовать тайком от вашей начальницы, подделывая записи в ее ежедневнике?

– Как я уже объяснила, я просто наводила порядок. Я делаю это время от времени, когда Мина покидает офис по личным делам. Видите ли, кое-кого в совете директоров это раздражает – главным образом мужчин. Им не нравится, когда она целыми днями отсутствует в офисе, занятая делами, которые их не касаются. Из-за этого они могли поднять шум, так что лучше было им ничего не знать.

– Прошу прощения, позвольте мне разобраться. Вы подделали записи в ежедневнике миссис Эплтон, чтобы члены совета директоров не знали, где она находится? Значит, если бы она находилась, к примеру, в своем банке в Женеве, они бы не узнали об этом?

– В Женеву она ездила к матери, а не в банк. Как я уже говорила, она ездила к ней так часто, как только могла. Они очень близки.

Он покачал головой, не веря ни единому моему слову, но я твердо стояла на своем.

– Это был не первый раз, когда я меняла записи в ее ежедневнике, хотя я стараюсь, чтобы подобные вещи не стали обычным делом. Поскольку причин для этого нет. Мина работает не покладая рук, бизнес для нее неизменно превыше всего. Но порой случаются периоды, когда она отсутствует в офисе, уезжая по делам, не имеющим никакого отношения к «Эплтону». Например, было время, когда она проходила косметические процедуры, записи о которых я тоже удалила и заменила записями о встречах в одном из благотворительных фондов – кажется, «Приюте».

Это откровение с Миной я не согласовала, но, по-моему, оно сработало. Стало сочным куском, брошенным присяжным, и порадовало некоторых представителей прессы.

– Позвольте напомнить вам, миссис Бутчер, что вы принесли присягу. Я сформулирую свой вопрос к вам еще раз: Мина Эплтон просила вас удалить записи о поездках в Женеву, потому что они привлекали внимание к датам, когда она посещала швейцарский банк, чтобы положить на счет деньги, полученные от продажи земли?

– Про банковские счета мне ничего не известно. Записи в ежедневнике я изменила, и Мина об этом ничего не знала.

– Как кстати, миссис Бутчер, – если вспомнить причину, по которой все мы встретились здесь, в суде, – вы взяли на себя смелость убрать из ежедневника слово «Женева». Как удобно для миссис Эплтон! Женева пользуется широкой известностью как место оказания тайных банковских услуг, где можно класть деньги на анонимные номерные счета, в отношении которых власти не имеют права вести расследование. И еще раз повторюсь, миссис Бутчер: похоже, вы не смогли отказать своей работодательнице, когда она попросила вас замести за ней следы. Ведь это она поручила вам подделать записи в ежедневнике, верно? Удалить некоторые из них и заменить вымышленными. Она хотела, чтобы вы помогли ей скрыть информацию о визитах в швейцарские банки.

– Нет. Это не так.

– Причина, по которой миссис Эплтон хотела, чтобы свидетельства ее поездок в Женеву исчезли, чрезвычайно серьезна. Записи были удалены, когда началось расследование в отношении подставных компаний, купивших землю у «Эплтона».

– К сожалению, об этом я правда ничего не знаю.

– Я вам верю, миссис Бутчер. Уверен, вы не знали причин, которыми была продиктована просьба миссис Эплтон удалить эти записи. Но вы все-таки исполнили ее, верно? Как делали всегда, о чем бы она вас ни попросила, – делали, не задавая вопросов.

– Когда я стерла записи, я понятия не имела, что полиция ведет расследование по делу Мины. Теперь я понимаю, что совершила ошибку и своим поступком осложнила положение. Это было глупо, теперь мне это ясно.

– Миссис Бутчер, на самом деле вы пребываете в состоянии, когда ваше поле зрения ограничено, вас заботят лишь детали пожеланий вашей начальницы. А не картина в целом. Вы маленький, но очень важный винтик в механизме – жизненно важный для миссис Эплтон. Вы без колебаний следуете приказам, исполняете свою миссию – несете ответственность за женщину, которая в конечном итоге отвечает за вас. Ее обвиняют в лжесвидетельствовании под присягой, в воспрепятствовании осуществлению правосудия, а вас – в сокрытии ее лжи. Вот почему вы здесь, на скамье подсудимых в Олд-Бейли. Вы ведь на все готовы для Мины Эплтон, не так ли? И когда она просит вас стереть записи из ее ежедневника или уничтожить бумаги, вы подчиняетесь, не задумываясь. Чем еще вы готовы пожертвовать ради Мины Эплтон, миссис Бутчер? Своей свободой?.. У меня больше нет вопросов, Ваша честь.

37

К свидетельской трибуне Мина шествовала с достоинством молодой королевы из династии Тюдоров, готовой сложить голову на плахе. Все взгляды устремились на нее, пока она поднималась по ступеням, высоко вскинув голову на тонкой бледной шее над белым воротничком платья. Впрочем, она была не так уж молода, ей минуло пятьдесят шесть лет, но на ее лице не виднелось ни единой морщинки, в прическе – ни одного седого волоска.

Присяжные, которые впервые видели ее вблизи и во плоти, уставились на нее как завороженные. Без макияжа она смотрелась как более эфемерная версия человека с телеэкрана. Для публичной персоны она слишком нервничала, и это умиляло.

– Вы любите цитировать Томаса Пейна, если не ошибаюсь, миссис Эплтон?

– На самом деле не я, а мой отец – он был большим поклонником Пейна.

– Ваш отец, да. Честный человек. Цельная натура, ему доверяли не только его подчиненные, но и клиенты и поставщики. Он придерживался твердых взглядов относительно сферы, в которой работал, и не боялся высказывать их. Вы назвали бы это честностью?

– Да, назвала бы.

– О своих взглядах он не только заявлял, но и следовал им на деле. Он не был лицемером. Это тоже честность, миссис Эплтон?

– Безусловно.

– «Длительная привычка не допускать в мышлении ни единой ошибки придает ему внешнюю видимость правоты…», Томас Пейн. Ваш отец привел эту цитату в статье, которую написал для «Фармерс уикли». Не правда ли, он имел в виду то, что воспринимал как недобросовестные и нечестные методы работы крупных сетей супермаркетов? И призывал законодательные органы сделать более прочным положение поставщиков – садоводов, выращивающих фрукты, фермеров. Он добивался, чтобы в контракты между поставщиками и супермаркетами обязательно включали гарантии, что заказы на поставку не отменят в последний момент – и горы безупречной продукции не пропадут зря. Суть его рассуждений сводилась к следующему: если некая юридическая практика существует на протяжении многих лет, это еще не значит, что она правильная. Это верное и справедливое толкование, миссис Эплтон?

– Да, так и есть.

– Имидж «Эплтона» как компании с чистой совестью строился на репутации вашего отца. Вы сыграли на нем в рекламных кампаниях: «Эплтон». Прекрасные продукты. Справедливые цены. Мы следим, чтобы наш бизнес был честным». Имидж компании с «честным» отношением к поставщикам – ведь именно этим выделяется ваш бренд, так? В настоящее время «Эплтон» входит в тройку крупнейших сетей супермаркетов в стране. Есть предположение, что при вашем отце это было невозможно. Но, с другой стороны, в его намерения никогда и не входило вырастить чудовище.

Когда в газетной статье было подробно рассказано о том, что «Эплтон» под вашим руководством утратил всякое сходство с его рекламным образом, который вы цинично эксплуатировали, вы подали на газету в суд и выиграли его. Почему вы судились с ней? Потому что понимали: если правда всплывет, она уничтожит ваш имидж. А правда заключается в том, миссис Эплтон, что вы лицемерка. Алчная и бесчестная, какой вас и назвали в газете «Бизнес таймс». Ведь настоящая Мина Эплтон действительно такова, правда?

Мина приоткрыла рот, но, возможно, передумала протестовать и снова закрыла.

– С вами у руля «Эплтон» разорвал контракты с давними поставщиками, которые в итоге были доведены до банкротства, а вы завладели их землей, купив ее через подставные компании. Мало того, что «Эплтон» перестал быть бизнесом с чистой совестью, – вы превратили его в монстра. Вы можете объяснить, миссис Эплтон, почему все до единой копии подписанных контрактов с прежними поставщиками исчезли из архивов «Эплтона»?

Мне казалось, что под маской самообладания Мина кипит. Но когда она заговорила, ее голос был мягким и терпеливым. Таким тоном она могла бы разъяснять нам тонкости рецепта своих на удивление вкусных свекольных брауни.

– Мой отец, как вы говорите, был цельной натурой. Когда он давал кому-то слово, он держал его. В свою очередь, он доверял слову тех, с кем вел дела. – Она помедлила, потом сокрушенно вздохнула. – При всех достоинствах моего отца, у него не было ни способности, ни терпения вникать в детали, и, боюсь, в последние годы нашлось немало тех, кто этим воспользовался. – Она казалась олицетворением заботливой дочери. – Когда бизнес перешел ко мне, я была потрясена, увидев, насколько плачевно обстоят дела. Продукция некоторых поставщиков, которым отдавал предпочтение мой отец, имела недостаточно высокое качество – об этой проблеме я узнала от сотрудников отдела закупок. Видите ли, я прислушиваюсь к их словам и доверяю им эту работу. И стараюсь не вмешиваться. К примеру, в случае с компанией «Фрейзер». Сотрудник моей компании, ведающий закупками фруктов, был вне себя от досады и объяснил, что Фрейзеры как поставщики стали ненадежными, а качество их продукции – нестабильным. И я поверила своему закупщику на слово. Я доверяю своим сотрудникам и отношусь к ним с уважением.

– Вы не ответили на вопрос, миссис Эплтон. Контракты с этими поставщиками были подписаны, но вы разорвали их. А потом позаботились о том, чтобы копии этих контрактов, хранившиеся в «Эплтоне», исчезли. Вы избавились от доказательств их существования.

– Я никогда не подписывала контракта с Джоном Фрейзером – такого контракта не существовало вообще. Фрейзеры поставляли продукцию «Эплтону», когда компанией руководил мой отец, и мы самым добросовестным образом продолжали сотрудничать с ними некоторое время после того, как отец ушел в отставку. Но, как я уже сказала, по совету моего закупщика мы отказались от их продукции. Все, к чему я стремилась, – действовать в интересах компании, сохранить незапятнанной ее репутацию продавца качественных продуктов питания. И спасти бизнес моей семьи от краха.

Мне хотелось ей верить – несмотря на то что я своими руками сожгла эти контракты и чувствовала на щеках жар пламени, в котором они сгорели. Мне было необходимо, чтобы Мина убедила меня: все годы службы, которые я отдала ей, стоили того. Что она заслуживает моей преданности.

Семья Мины, солидарная с ней, сидела на самых ближних местах для публики. Далеко позади, в последнем ряду, я заметила одиноко сидящую Дженни Хэддоу. В число близких Мины она не входила. Могу лишь догадываться, что она чувствовала, глядя, как Мина с улыбкой сожаления вонзает когти в мертвую плоть лорда Эплтона.

– А как же бизнес других семей, миссис Эплтон? Тех самых, чье имущество пришлось распродать из-за того, что вы вели нечестную игру? Вы можете объяснить, почему и они – все те, у кого имелись эксклюзивные контракты на поставку продукции «Эплтону», все те, кто был достаточно хорош для вашего отца, – обанкротились, когда управление компанией взяли на себя вы?

Она покачала головой. Словно ей это было совершенно невдомек.

– Объяснить – нет, но могу сделать обоснованное предположение. Как и Фрейзеры, эти поставщики уже давно испытывали трудности в бизнесе. Вот почему мои закупщики решили больше не сотрудничать с ними. К тому времени их компании уже прогорали.

– Вот как? В таком случае они были легкой добычей для того, кто знал об этом и хотел завладеть их землей.

– Ничья земля меня не интересует.

– В самом деле? И тем не менее вы потребовали именно землю в качестве обеспечения, когда ссудили их деньгами. Зная, что выплатить эту ссуду они не смогут. И тогда вы забрали у них землю и перепродали ее.

– Деньгами их ссудил «Эплтон», а не я. И да, эта земля была продана, но не с целью получения прибыли.

– В первый раз – да. Прибыль была получена позднее, ведь так, миссис Эплтон? Вы продали землю – как вы говорите, без прибыли, – шести разным покупателям: «Браунлоу», «Персивалу», «Симпсону», «Лансингу», «Хогарту» и «Мактолли». Это названия шести учрежденных вами подставных компаний. Именно эти подставные компании затем перепродали землю с целью получения прибыли. Прибыли, которая досталась вам.

Если бы он только не упомянул названия подставных компаний! Тогда мне, возможно, удалось бы дольше придерживаться своей веры. Но в тот момент, когда были перечислены их названия, передо мной забрезжил свет – проблеск всей картины в целом.

Браунлоу, Персивал, Симпсон, Лансинг, Хогарт и Мактолли – семейство лесных жителей, имена, выхваченные из детской памяти Мины. Словно наяву, я увидела, как она сидит за письменным столом в «Минерве» и водит карандашом по бумаге. Я видела, что рядом с фамилией Фрейзера нарисован олененок Лансинг. И вспомнила, как Клиффорд Фрейзер говорил, что его ферму купила компания с таким же названием. Дженни Хэддоу тоже слышала это, хотя, в отличие от меня, вряд ли смогла проследить связь. В этот момент мне следовало встать и высказаться. Но я мысленно зажала уши и промолчала. Я предпочла ничего не знать и цепляться за свою роль преданной Мине служанки.

Обвинитель, нацелив на Мину палец, сделал шаг в ее сторону, и это был неблагоразумный поступок. Он стал похож на злодея из ярмарочного балагана, а она с ее изысканной женственностью – на нежную принцессу. На миг она потупилась, потом заморгала голубыми глазами, стоически ожидая, когда он договорит.

– Затем вы, миссис Эплтон, положили эту прибыль на счета в швейцарских банках – наличными, привезенными собственноручно. Отследить которые невозможно. Те поездки в Женеву вы совершали затем, чтобы класть наличные на номерные счета в швейцарских банках – счета, недосягаемые для властей. Ведь это правда, миссис Эплтон?

– Нет. Это неправда. Я ездила в Швейцарию в гости к своей матери.

Мина так бесстыдно лжет. В ее устах ложь звучала сущей правдой.

– Вот как? К чему тогда все попытки скрыть эти поездки, если они были настолько безобидны? Зачем просить секретаря удалить исходные записи и заменить их поддельными?

– Мой секретарь сказала вам правду: я об этом ничего не знала. А когда выяснила, что сделала Кристина, скажем так, удивилась.

– Когда вы выяснили? Ну надо же, миссис Эплтон. Просто в голове не укладывается, что вы не знали о записях, удаленных из вашего же ежедневника. И что не вы сами распорядились, чтобы ваш секретарь удалила их.

– Это правда.

– Скрывать поездки в Швейцарию и заметать следы в ваших интересах, а не в интересах вашего секретаря. У вас есть мотив, миссис Эплтон. А у вашего секретаря его нет. Если только она не получила распоряжение от вас.

Она заложила прядь волос за ухо, и я поняла: она борется с непреодолимым желанием подергать за них.

– У меня нет никаких причин «заметать следы», как вы выразились. С какой стати? Моя мать много лет живет в Швейцарии, и я езжу туда так часто, как только могу, чтобы повидаться с ней. О том, что Кристина меняла записи в ежедневнике, я узнала, лишь когда полиция начала расспрашивать меня об этом. И я, в свою очередь, спросила Кристину, а когда услышала от нее, что она сделала, откровенно говоря, была в шоке. Разумеется, она пришла в ужас, сообразив, что полиция решила, будто это моих рук дело, и очень извинялась, но никакого злого умысла в ее действиях не было. Просто глупый поступок человека, который… как бы сказать… словом, в то время Кристина была сама не своя.

Ни о чем таком мы не договаривались. Кристина следила за ежедневником. Для нее было обычным делом наводить в нем порядок, когда она считала нужным. Мы называли это «похозяйничать». Советоваться со мной ей было незачем. Я доверяла ей – вот каких объяснений я ждала от нее. Здесь, в зале суда, я взглянула на Мину и увидела, что она стоит на твердой почве, а я хватаюсь за утлый плот и нас разделяет мутно-серый океан.

– Да ладно вам, миссис Эплтон. Ваш секретарь уже доказала, что готова ради вас на все. Она ставит вас превыше собственной семьи. Даже когда ее отец лежал при смерти в больнице, она осталась верна вам. Миссис Бутчер явно не способна принимать какие бы то ни было решения, не посоветовавшись прежде с вами. Объяснение, согласно которому она действовала тайком от вас и подделывала записи в вашем ежедневнике, звучит совершенно неубедительно.

Впрочем, я вижу, в чем состоит ваше затруднение. Если бы исходные записи не обнаружились на жестком диске вашего компьютера, о них вообще никто бы не узнал, правильно? Но эти записи нашли. У вас возникла проблема, однако вам казалось, что разрешить ее проще простого. Достаточно только попросить исполнительную миссис Бутчер солгать ради вас. Почему бы не обвинить ее? А потом убедить солгать в суде? Сомневаюсь, что ее пришлось долго уговаривать.

Как же он был прав! Я затеребила пуговицу на манжете своей блузки, расстегнула ее, просунула пальцы в рукав до сгиба локтя и принялась чесаться, впиваясь в кожу ногтями и с наслаждением отколупывая от нее коросту. Мина вздохнула, опустив взгляд на свои руки.

– Мне трудно найти объяснение поступку Кристины. Даже для нее он был странным. – Она тепло улыбнулась. – Всему офису известна эксцентричность Кристины. Так что, когда она рассказала мне, как обошлась с ежедневником, я, признаться, встревожилась, как воспримет это полиция, но вместе с тем забеспокоилась о Кристине. В прошлом коллеги уже обращались ко мне по поводу ее непредсказуемых, порой диктаторских замашек, и хотя я не придавала таким инцидентам особого значения, на этот раз дело обстояло иначе.

Я оказалась в зале суда нагишом. Будто забыла сегодня одеться. Ушла из дома и ничего не заметила. И теперь все вокруг жадно глазели на меня. Мина пробудила в них аппетит. И всем стало любопытно узнать, что это за диковинное существо – миссис Кристина Бутчер. Я пыталась представить, как мои коллеги проскальзывают в кабинет Мины, дождавшись, когда я куда-нибудь отлучусь, и нашептывают ей байки о моих непредсказуемых замашках. А Мина сидит за своим столом, понимающе улыбается и выступает в роли моей преданной защитницы. Нет, этого я представить себе не могла, потому что знала: это неправда. Но присяжные купились.

– Мы с Кристиной долгое время проработали вместе. Однако ваши представления об отношениях между нами не соответствуют действительности. Вы назвали Кристину моей «миссис Да» – так вот, могу вас заверить, что это предположение очень далеко от истины. – Она усмехнулась. – Все мы вставали по стойке «смирно», стоило Кристине войти в комнату. В офисе ее звали «Привратницей». – Она одарила присяжных улыбкой. – Я к тому, что все эти разговоры про секретарей «номер один», «номер два», «номер три» – чепуха. Я слышала, как Кристина называет себя по телефону моим «секретарем номер один», – последние два слова Мина произнесла чопорным тоном, – но на самом деле это не так. Я не придерживаюсь подобной иерархии и не приветствую ее, так как она способна оказывать разобщающее влияние. Однако я очень привязана к Кристине, поэтому предпочитала смотреть сквозь пальцы на ее чудачества, включая вышеупомянутое. Справедливости ради, она секретарь, работающий у меня дольше всех, так что да, в этом смысле она у меня самая старшая.

Я заметила неприятные ухмылки на лицах нескольких присяжных, и даже Дэйва, похоже, такой отзыв обо мне позабавил.

– А эта история с дневниками… Кристина рассказала лишь половину правды. Да, она удалила эти записи потому, что я отсутствовала в офисе по личным причинам, но ее поступок объяснялся не чьим-то недовольством по этому поводу. Косо смотрела на подобные поступки сама Кристина. Она придерживается жесткой трудовой этики и никому из нас не прощает отсутствия по причинам личного характера.

Не помню, задавал ли в то время мистер Мейтленд какие-либо вопросы: я слышала только, как голос Мины ввинчивается в мою голову, видела, как ярко и задорно блестят ее глаза, пока она развлекает суд.

– Взять на себя организацию моих поездок я попросила Сару затем, чтобы она бронировала для меня авиабилеты в Женеву, не ставя в известность Кристину. Кристина не удосуживалась скрывать свое неприязненное отношение к моей матери, и я понимала: все дело в том, что мама предпочитает жить в Женеве, а не рядом со мной, и, с точки зрения Кристины, это предательство. На самом же деле мы с мамой очень близки. Она переселилась за границу много лет назад, когда мой отец завел роман со своей личной помощницей.

Мне казалось, что я чахну все сильнее с каждым словом Мины, а она произносила их легко и с оттенком сочувствия, словно отзывалась обо мне с нежностью.

Я взглянула на часы – маленькие, цифровые, неуместные в старомодной обстановке суда: эти красноглазые дьяволята, издеваясь надо мной, почти застыли, пока Мина болтала небылицы о своей ущербной секретарше.

– И все-таки эта женщина проработала у вас восемнадцать лет – женщина, которую вы так подробно и многословно описали как непорядочную и неадекватную особу.

– Нет, я совсем не это имела в виду, – широко раскрыв невинные глаза, запротестовала Мина. – Когда случилась эта история с ежедневником, Кристина была расстроена. Она очень скрытна и не распространяется о своей личной жизни, за что я всегда ее уважала… – Закусив губу, она сделала паузу и продолжала: – Но суду важно знать, в каком душевном состоянии она пребывала в тот период и почему вела себя так непредсказуемо. Когда я наконец узнала от нее все, я ее поняла. Как раз в то время ее дочь заявила, что больше не хочет жить с ней и переезжает к своему отцу и его новой подруге. Могу представить, каким мучительным стал ее отъезд для Кристины и как подкосил ее.

На меня она ни разу не взглянула, и мне казалось, будто я, выйдя из комнаты, услышала из-за двери то, чего бы лучше не слышала.

– Кристина надеялась, что ее работа, как и я, заполнит пустоту в ее жизни. Ее брак распался, дочь уехала – работа для нее была всем. И если я отсутствовала в офисе, особенно по личным причинам, ей это не нравилось. Наверное, у нее при этом возникало чувство… – она умолкла и посмотрела на присяжных так, словно ожидала от них подсказки, – не то чтобы зависти, но явно неопределенности и неуверенности. Как я уже сказала, она была сама не своя.

Мистер Мейтленд не скрывал раздражения, и я начала воспринимать его как своего защитника. Мне хотелось, чтобы он подловил и разоблачил ее.

– Вы рисуете себя воплощением сочувствия, миссис Эплтон. Но ведь это не так, правда? Потому мы и находимся здесь, в суде, – потому, что вы готовы лгать, изворачиваться и вообще на все готовы, лишь бы сохранить свой фальшивый имидж. Он скрывает, кто вы на самом деле, не правда ли? Вашу алчность, бесчестность. Лицемерие. Где было ваше сочувствие, когда умирал отец Кристины Бутчер? Хотелось бы узнать, отпустили ли вы ее хотя бы на его похороны?

Она распрямила плечи и уставилась на него в упор.

– Я сказала Кристине, что она может отсутствовать столько времени, сколько ей понадобится. Если бы я знала, насколько тяжело болен ее отец, я бы настояла на этом. И я неоднократно говорила Кристине, что в списке ее приоритетов на первом месте должна быть семья.

Я смотрела на нее в мучительном недоумении. Она ведь знала, как тяжело болен папа. Потому я и просила Люси заменить меня. Мне вспомнилась сцена в ее кабинете перед поездкой в Нью-Йорк. Вы ясно дали понять, каковы ваши приоритеты, бросила она. И презрительно добавила: Разве вам не пора бежать домой, к своей семье? Но в конечном итоге решение приняла я. Трусиха, не посмевшая прекословить ей.

– Да неужели? – Мистер Мейтленд не поверил ни единому ее слову. – А она, стало быть, пропустила ваш совет мимо ушей. Это не похоже на ту миссис Бутчер, которую мы видели здесь, в суде, – на женщину, которая никогда не отвечала вам отказом.

Мина кивнула, словно соглашаясь с ним.

– Размышляя над ее решением отправиться со мной, а не остаться с отцом, я пришла к выводу, что ей было страшно. Остаться было бы слишком мучительно.

Я увидела, как она посмотрела сначала на присяжных, потом на меня. На ее лице было написано неподдельное беспокойство. Теперь-то я понимаю, что она, по сути дела, выбирала следующее оружие и чистила его, чтобы потом с хладнокровной точностью вогнать мне под ребра.

– Жаль, что мне не удалось объясниться с Кристиной пораньше, – возможно, я сумела бы уговорить ее обратиться за помощью. Под ее внешней практичной деловитостью скрывается крайне ранимая натура. Я увидела ее однажды мельком, когда она рассказывала мне о смерти своей матери. Это было вскоре после того, как умер мой отец, в момент редкой доверительности между нами. Мать Кристины погибла в аварии, когда Кристина была еще ребенком. И она считала себя виноватой в ее смерти. Подробности в настоящий момент неуместны, скажу только, что чувство вины не давало ей покоя. Так что да, мистер Мейтленд, хоть я, возможно, и не сумела позаботиться о ней должным образом, но я ни в коем случае не настаивала, чтобы она сопровождала меня в той поездке в Нью-Йорк, – совсем напротив.

Я выскользнула из собственного тела, взглянула на себя сверху вниз и задумалась, кто она такая, эта женщина в бледно-лимонной блузке, со стиснутыми на коленях руками. Увидела седину вдоль пробора, где отросли волосы и стал виден их натуральный цвет. Многое из того, что я услышала на суде за несколько недель, явилось для меня неожиданностью, но самой большой из всех – как Мина изобразила меня. Неадекватной. Отчаявшейся. Неуравновешенной. Порой даже посмешищем. Тогда я и поняла то, чего не сознавала раньше: линия защиты Мины Эплтон строилась главным образом на очернительстве, психологическом уничтожении меня как личности. Скорее всего, она знала об этом с самого начала. А я позволила себя использовать. Сыграла ей на руку.

– Я понимаю, миссис Эплтон, насколько вам может быть полезен такой самоотверженный человек с обостренным, глубоким чувством преданности и «ранимой натурой». Тот, кого легко убедить сделать все, о чем вы попросите. К примеру, избавиться от материалов, которые могут инкриминировать вам, удалить записи в вашем ежедневнике, а потом солгать под присягой в суде ради вас.

– Нет-нет! У Кристины есть голова на плечах. Она считает себя незаменимой и на все сто процентов предана своему делу. В этом я ее не виню, мистер Мейтленд. Однако Кристина ни за что бы не солгала – ни мне, ни кому-нибудь еще, если уж на то пошло. Это просто не в ее характере. А удаление записей из моего ежедневника… да, странный поступок. Но непорядочный? Нет. Она, как я уже сказала, была сама не своя. Просто случился сбой. В ее жизни выдался трудный период. С каждым из нас такое случается, верно? Кристину нельзя считать ни лживой, ни непорядочной. Какими бы необоснованными ни выглядели ее действия, я уверена в чистоте ее намерений. Она честный и добрый человек. Сознательно она не причинила бы вреда никому.

– Вы рисуете портрет женщины, доведенной до отчаяния, миссис Эплтон. Той, которая готова на все, лишь бы угодить вам.

– Нет. Это несправедливо по отношению к Кристине. Она старательная, преданная делу, трудолюбивая женщина, которая очень гордится своей работой.

– Так преданная делу и трудолюбивая? Или непредсказуемая и склонная к паранойе? Которая из них, миссис Эплтон? Вы называете действия миссис Бутчер сбоем, и этот сбой оказался чрезвычайно удобным для вас. Если она действительно настолько «непредсказуема», как вы утверждаете, трудно понять, почему вы продержали ее у себя на работе так долго.

– Я доверила бы Кристине собственную жизнь. И жизнь моих детей. Но в тот период она вела себя странно. Дело не только в путанице с коробками из архива или ежедневником – примерно в то же время она допустила немало других ошибок, и еще одному моему секретарю, Саре, пришлось устранять последствия. Я очень привязана к Кристине. Она совершила ошибки, вот и все. Мы все ошибаемся.

Да, мы все ошибаемся, Мина.

Всем присутствующим в зале я казалась именно такой, какой она описала меня. Жалким, одиноким созданием, которое заполняет свою пустую жизнь лишь работой. Ненадежным, никчемным, нечестным. Даже вызывающим гадливость, жутковатым, способным действовать за спиной у своего начальства и обольщаться насчет собственного статуса. Я отдавалась работе на все сто процентов, однако этого ей все равно было мало.

А какое впечатление производила сама Мина? Эта женщина, утверждавшая, будто привязана ко мне? Впечатление щедрой, справедливой работодательницы, готовой сквозь пальцы смотреть на мои недостатки. Хранившей верность мне – несмотря на то, что любой другой, менее отзывчивый и понимающий работодатель отделался бы от меня давным-давно.

Как потешались газеты всякий раз, упоминая обо мне!


Не столько мисс Манипенни, сколько миссис Дэнверс. Одинокая и замкнутая женщина средних лет, на грани неуравновешенности, цепляющаяся за свою работодательницу, словно от нее зависит вся ее жизнь…

Если близкие Мины Эплтон являлись в суд каждый день и сидели в первом ряду зала, а за их спинами жена ее водителя Дэвида Сантини слушала показания, которые порой наверняка причиняли ей страдания, членов семьи Кристины Бутчер в зале не было – ее дочь побывала на заседании лишь один раз. Пока Мина Эплтон давала показания, ее секретарь держалась безучастно и улыбнулась, лишь когда ее назвали «Привратницей».


В выступлении Мины в суде мне не к чему придраться. Она держалась скромно, во время перекрестного допроса ее голос звучал ровно и уверенно. Неправда срывалась с ее губ и взмывала к потолку, и ее призраки, находясь в зале суда, тем не менее зависали вне досягаемости. Было известно, что они здесь, но, пока не удавалось их увидеть или потрогать, они оставались эфемерными, нереальными. Мистер Мейтленд знал про них и старался изо всех сил, чтобы их увидели остальные, но потерпел фиаско. У него не было ни единого шанса.

Почти невозможно было убедить присяжных, что Мина, начисто лишенная каких-либо атрибутов богатства и успеха, в своей простой одежде, с зачесанными назад волосами, с отмытой от макияжа кожей, способна на обман, в котором обвинял ее мистер Мейтленд. Как могла эта миниатюрная женщина, ни разу не повысившая голос, разрушить жизнь несчастных фермеров и их близких? Воображения присяжных не хватало, чтобы поверить, будто бы она присваивала чужие земли, скрывала прибыль, довела старика до того, что он убил себя выстрелом в голову. Мистер Мейтленд не сумел представить ни единого весомого доказательства, и все благодаря мне, ее секретарю, и Дэйву, ее водителю.

Вернувшись на скамью подсудимых, Мина дотянулась до моей руки и пожала ее. И, наверное, ощутила, какая она холодная и влажная. А когда я повернулась и посмотрела ей в глаза, я увидела, насколько черна ее душа. В этот момент я поняла: она виновна во всех преступлениях, в которых ее обвиняют.

А что увидела Мина, ответив мне взглядом? Подозреваю, пустоту. Ничего опасного.

38

– Защита вызывает леди Эплтон.

Пока Мина не вышла на трибуну, я беспокоилась, что ее мать не сможет убедительно свидетельствовать в ее пользу, что она подведет Мину. А теперь всей душой надеялась на это. Надеялась, что она окажется такой же бессердечной, какой описывала ее Мина. Надеялась на правду. Что мать Мины встанет и будет решительно отрицать, что они с дочерью когда-либо были близки. Что алиби Мины окажется ложью. Мне хотелось увидеть ее разоблаченной и униженной, какой сделали меня.

Престарелая дама, вошедшая в зал суда, ничуть не походила на избалованную, эгоистичную особу, созданную моим воображением. Она совсем не вписывалась в образ, который складывался в моей голове долгие годы. Образ матери, которая, по утверждению Мины, всегда ставила себя на первое место.

В свои почти девяносто леди Эплтон выглядела слабой и хилой. Она передвигалась с помощью двух тростей, под тонкой тканью клетчатой рубашки отчетливо виднелась ее искривленная спина. Элегантностью она не блистала, но даже в простых прямых брюках и туфлях на плоской подошве с застежками-липучками держалась с достоинством. Одежда слегка опрощала ее – уверена, это было сделано нарочно, чтобы присяжные воспринимали ее как собственную бабушку. Аккуратно подстриженным белым волосам леди Эплтон не давали падать на лицо два черепаховых гребня. Голубые глаза, как у дочери, тонкий нос, решительно сжатые губы.

– Чертовы палки!

Хоть она и выглядела хилой, но голос ее разнесся по всему залу, и на лицах присутствующих, наблюдавших, как она сражается со своими тростями, направляясь к трибуне, отразились сочувствие и восхищение.

– Вы позволите помочь вам, леди Эплтон?

– Нет, благодарю, я сама отлично справлюсь.

Ее свидетельство было кратким: положение стоя причиняло ей мучительную боль, а от предложенного стула она отказалась.

– Моя дочь чрезвычайно занята, но она все же находит время проведать меня. Раньше и я по возможности бывала в Англии, но в последние годы поездки даются мне с трудом. Мы всегда были близки. У Мины столько дел и обязанностей – разумеется, в бизнесе, но не только, еще и в благотворительной деятельности, так что ей нелегко выкраивать время для поездки в Женеву, однако она все-таки ухитряется. Для старой матери у нее всегда находится время.

Я решила переехать за границу… ну, я говорю «решила», но к обстоятельствам этого решения я не причастна. Так или иначе Швейцария стала моим домом и много лет остается им. Там чище воздух. Климат мне подходит. Мой врач говорит, что, с тех пор как я поселилась там, емкость моих легких увеличилась вдвое.

Она прижимала к груди руку с выступающими венами, и все видели обручальное кольцо у нее на пальце. Он так много говорил присяжным, этот узкий ободок из платины, – о нарушенных клятвах, о том, что эту женщину предал мужчина – возможно, не столь благородный, каким пыталось представить его обвинение. Леди Эплтон жила в изгнании, а роман ее мужа с его секретарем продолжался.

С мест для публики на нее смотрела Дженни Хэддоу. Элегантная, как всегда. На мой взгляд, она была более достойна носить титул леди Эплтон, чем простенько одетая старушка на свидетельской трибуне.

– Леди Эплтон, вы можете подтвердить, что ваша дочь провела с вами указанные ею дни?

– Да, могу. И предполагать что-либо иное – полный абсурд. Она проводила со мной каждый из тех дней, когда приезжала в Женеву. Я недовольна ее секретарем, которая вызвала всю эту путаницу, – впрочем, надежностью она никогда не отличалась. У меня есть своя помощница, которая ведает моими делами, так вот она бы никогда не позволила себе такие вольности, как секретарь моей дочери. А Мине даже резкого слова о ней не скажи, хоть она и признавалась мне порой, что эта особа сводит ее с ума. Но ведь моя дочь известна излишней доверчивостью. И, честно говоря, преданность Мины переходит все границы. Но правда заключается в том, что у Мины нет абсолютно никаких причин скрывать тот факт, что она навещала меня.

– Внесем ясность, леди Эплтон: вы можете подтвердить, что в указанные дни ваша дочь была с вами?

– Да, целиком и полностью. Я поклялась на Библии говорить правду, что я сейчас и делаю. Мина приезжала ко мне прямо из аэропорта, а вечером улетала обратно в Лондон. Весь день она проводила со мной. И если бы она отлучалась в банк с целью каких-нибудь махинаций, я бы знала об этом. Она хорошая дочь. И всегда была такой.

Я видела, как, прежде чем сойти с трибуны, леди Эплтон повернулась к Мине, и от взгляда, которым они обменялись, у меня побежали мурашки.


Как обычно, в конце дня я пыталась улизнуть незамеченной, но меня перехватила Сандра Тисдейл.

– С вами все хорошо, Кристина?

Я видела, что, по ее мнению, со мной хорошо далеко не все: ее взгляд бегал по моему лицу, она силилась понять, что происходит у меня в голове.

– Просто понадобилось в уборную, вот и все. До завтра. – И я повернулась, чтобы уйти, но она удержала меня за руку.

– Постарайтесь не волноваться. Знаете, все понимают, каково это. Как это трудно – предстать перед судом. Присяжные бывают удивительно отзывчивыми – особенно к таким подсудимым, как вы, не привыкшим к вниманию публики. – Она придвинулась ближе, жарко дыша мне в ухо. – Мы в этом твердо уверены.

Я заторопилась в женский туалет, толкнула дверь, обрадовалась, увидев, что там никого нет, и заперлась в кабинке. С колотящимся сердцем я нашарила в сумочке таблетки. У меня развилась зависимость от них, я надеялась, что они утихомирят мое сердце и окутают меня одеялом спокойствия, чтобы можно было держаться и дальше. Выждав минуту, я дернула цепочку старомодного бачка, сработавшего так громко, что эхо отразилось от кафельных стен. Может, поэтому я и не услышала, как открылась дверь и вошел кто-то еще.

Когда я вышла из кабинки, перед зеркалом у раковины, глядя на себя в зеркало, стояла леди Эплтон, ее трости были прислонены поодаль. Меня поразила ее осанка – прямая, гордая, уверенная, с вытянутой, как по струнке, спиной. Она смотрела на мое отражение в зеркале, изучала меня, как я – ее.

– А я-то гадала, куда она запропастилась. Между прочим, это рубин.

Я не сразу поняла, о чем она, и ее глаза раздраженно блеснули.

– Камень в брошке, которая на вас. Восемнадцатикаратное золото, вокруг камня мелкий жемчуг. Должно быть, теперь уже немалая ценность. Я так понимаю, вы получили ее в подарок от Мины, а не просто присвоили?

Отвечать не имело смысла.

– Я спрашиваю только потому, что ей самой она досталась в подарок от меня. Она говорила, что потеряла эту вещицу, а она вот где. Приколота к вашей груди. Как мило. Мина всегда была выдумщицей, с раннего детства. Знаете, а ведь сердечко у нее холодное.

Теперь я наконец видела леди Эплтон такой, какой представляла себе много лет подряд. Властной, ледяной. Мне вспомнился снимок, который я видела на туалетном столике Мины в Финчеме: маленькая Мина сидит у ног матери, подражая ее позе – держит чайную чашку, как бокал с коктейлем, карандаш – как сигарету. Они как отражения друг друга. Должно быть, Мина с малых лет усвоила: таким людям, как она, сойдет с рук что угодно.

Леди Эплтон расстегнула сумочку, вынула помаду, выкрутила тюбик, приоткрыла рот и приблизила лицо к зеркалу. Ее бледные ненакрашенные губы стали ярко-красными, помада затекла в мелкие морщинки вокруг рта. Поворачивая лицо то так, то этак, она оглядела себя в зеркале.

– Пожалуй нет, – решила она и протянула руку. – Не принесете мне салфетку?

Она общалась со мной сквозь зеркало, не удосуживаясь обернуться, и я видела, что ей даже в голову не приходит, что я могу отказаться выполнить то, что она мне велит. Я оторвала от рулона немного туалетной бумаги и принесла ей. Она стирала помаду, пока от нее не остался лишь слабый оттенок на губах.

– По-моему, неплохо у меня получилось – что скажете? – Она изучила собственное лицо. – Вот так. Я готова к съемке крупным планом. – Она протянула мне бумагу, чтобы я ее выбросила, и я, шагнув ближе, чтобы взять ее, задела трости. Мы обе увидели, как они с сухим стуком повалились на пол.

Я наклонилась и подобрала их, хотя, подозреваю, она прекрасно могла бы сделать это сама.

– Дверь?

Придержав перед ней открытую дверь, я услышала, как она закрылась за ее спиной с глухим вздохом. Потом перевела взгляд на бумагу с красными пятнами помады, стертой с ее губ, которую все еще держала в руке, и от отвращения к себе меня передернуло.

Я надеялась, что к тому времени, когда я выйду, все уже разъедутся, но они по-прежнему были здесь. Прямо цирк какой-то: Мина и ее мать в окружении журналистов. Леди Эплтон, леди Эплтон!.. Какой же хитрой старой бестией она оказалась! Как ловко сумела им понравиться! Она улыбалась, подняв подбородок и глядя в объективы.

– Как вы думаете, как отнесся бы к этому суду ваш муж, леди Эплтон?

– Мой муж Джон всегда гордился нашей дочерью. Я знаю, что он был бы на ее стороне. Как и я. – Она потрепала Мину по руке.

– Каковы ваши дальнейшие планы, леди Эплтон? Вы останетесь в стране, пока не закончится судебный процесс?

– Разумеется! Вот он, мой приоритет. – Она снова похлопала дочь по руке и оперлась на нее, начиная спускаться с лестницы. – В такие моменты любой дочери нужна мать. А теперь прошу нас извинить… – Она вцепилась в свои трости, потом игривым жестом помахала одной из них перед собой, расчищая путь, и журналисты с фотографами расступились, пропуская Мину, ее мать и остальных членов ее семьи к краю тротуара.

Замерев, я не сводила с них глаз: Мина усадила свою мать на переднее сиденье, сама села сзади, ее муж устроился рядом с ней. Трое внуков леди Эплтон заняли второе такси. Я шагнула сквозь зеркало и попала в мир, где все оказалось не таким, как мне представлялось. В том числе, похоже, и я сама.

39

В последние недели процесса обвинение и защита вызывали свидетелей одного за другим, но их показания проходили мимо меня незамеченными. На суде я присутствовала, но не вникала в происходящее. Мне запомнилось только, как Руперт Френч, финансовый директор Мины, вышел на трибуну и выступил весьма убедительно, уверяя, что знать не знает ни о каких счетах в швейцарских банках или подставных компаниях. Но, пока он в мельчайших подробностях излагал условия предоставления ссуд различным поставщикам, я подняла взгляд к потолку, и мне показалось, что вихрь белой бумаги нисходит с него, укрывает пеленой зал суда, как свежевыпавший снег, засыпает и меня, и присяжных.

Должно быть, это Стелла подала сигнал тревоги Мине, а та, полагаю, проконсультировалась с Дугласом Рокуэллом, в свою очередь, переговорившим наедине с Сандрой Тисдейл. Я была уязвимой, ненадежной, или, возможно, они сказали, что я едва держусь. Как бы там ни было, они явно заволновались из-за того, что я отчасти утратила стойкость. Справлялась не так хорошо, как все они надеялись.

Стелла пеклась обо мне, как только могла, – ухаживала за мной каждый вечер, следила, чтобы я как следует питалась, утешала, когда на меня находила плаксивость, постоянно передавала слова ободрения и поддержки от Мины.

Больше мне не приходилось ездить на заседания суда на поезде: как сказала Стелла, Мина настаивает, чтобы в вашем распоряжении была машина. Эта машина приезжала за мной каждое утро, а потом ждала меня, чтобы отвезти домой после заседания. Они позаботились обо всем. Я – ни о чем.

Мой барристер мистер Андерсон обратился к судье Бересфорду со словами процесс крайне негативно сказался на моей клиентке, или как-то так, и мне разрешили на оставшихся заседаниях сидеть в пределах процессуальной зоны, а не на скамье подсудимых. Меня отделили от Мины и Дэйва, и я стала самой себе казаться невидимкой. В процессуальной зоне я исчезала. Даже судья в заключительной речи переврал мою фамилию. «Кристина Бейкер», – сказал он и тут же поправился с извинениями и взглядом, который казался искренним.

Бойтесь худшего, но надейтесь на лучшее, сказал мой барристер, когда присяжным пришло время удалиться и обдумать свой вердикт. Он предупредил, насколько напряженным может стать ожидание, и посоветовал мне не уходить слишком далеко от здания суда.

– Не более чем на пятнадцать минут ходьбы, Кристина.

Сандра Тисдейл хотела, чтобы я осталась с ней, но мне необходимо было уйти, и я постаралась заверить ее, что со мной все отлично. Мне нужно было на воздух, но, когда я вышла, оказалось, что я понятия не имею, куда идти. Помню, я блуждала по улицам вокруг Олд-Бейли неуклонно, как мне казалось, сужающимися кругами и вдруг, подняв голову, увидела, что стою возле собора Святого Павла, в котором и нашла убежище.

Я преклонила колени и уперлась лбом в стоящую впереди скамью, наслаждаясь прикосновением твердого дерева к моей голове. Вокруг слышались приглушенные голоса бродивших по собору туристов. Я закрыла глаза в надежде, что в меня просочится нечто, что даст мне силы. И когда вдруг зазвонил мой телефон, я выхватила его из сумки дрожащими пальцами.

– Мама, ты где?

Я не виделась с Анжеликой и не слышала от нее ни слова с того дня, когда она побывала в суде. Она вместе с друзьями собиралась после университета год поездить по миру.

– Мам?..

– Слышу. Я здесь. – Слезы жгли мне глаза.

– Где? – повторила Анжелика.

– В соборе Святого Павла. А ты? В аэропорту?

– Еще нет. Хотела повидаться с тобой перед отъездом, вот и пришла в суд. Думала, застану тебя там. Я сейчас приду к тебе, никуда не уходи. – В ее голосе слышалась истерика.

Я села на скамью и заплакала. Мне казалось, Анжелика поставила на мне крест.

Я вытерла глаза, поднялась и вышла из собора. Чувствуя тяжесть телефона в кармане, я решила: если мне позвонят до прихода Анжелики, я не стану отвечать. И не вернусь. Потом решила отключить телефон. Жертвовать встречей с дочерью я не собиралась.

В утреннем прогнозе погоды обещали дождь в юго-восточной части города, и точно: небо помрачнело, готовилось разверзнуться ливнем. Но не сейчас. Сквозь тучи еще был виден слабый проблеск солнца. Я ждала Анжелику на ступенях, вглядываясь в лица прохожих.

А потом я увидела, как она мчится ко мне, и почувствовала, как она падает в мои объятия. И крепко обняла ее. А мне уже казалось, этого больше никогда не будет. Ни я, ни она не сумели заговорить сразу, я гладила ее по спине, как делала, когда она была маленькой.

– Мне надо было увидеться с тобой перед отъездом. На случай… – Она не договорила.

На случай, если меня признают виновной. Посадят в тюрьму, пока она за границей.

– А где твой рюкзак, детка? – Я вдруг забеспокоилась, как бы из-за меня она не передумала уезжать.

– Он у папы и Урсулы. Они отвезут меня в аэропорт. Когда сегодня утром я сказала им, что хочу увидеться с тобой, они пообещали подвезти меня до суда, но тебя там не было…

Она вдруг расплакалась, я взяла ее за руку и повела за угол, где мы нашли скамейку и сели.

– Так когда твой рейс?

– Только в пять.

– Хорошо, что папа и Урсула подвезли тебя. Папа терпеть не может водить машину в Лондоне.

Она улыбнулась.

– Представляешь, мама, он целую вечность ездил кругами в крайнем ряду, не зная, где припарковаться, и в конце концов поставил машину на многоэтажной парковке черт знает где, так что несколько миль до суда мы проехали на такси, а потом я одна добиралась на другом такси сюда…

– Бедный папа. – Я держала ее за руку и не хотела отпускать. – Как я рада, что ты здесь. Просто увидеть тебя…

Ее пальцы дрогнули, и я разозлилась на себя за всю боль, которую ей причинила.

– Я так виновата, Энжи, – продолжала я. – Во всем, что случилось. В том, что заставила тебя пройти через все это, увидеть меня в суде. Я подвела тебя по всем статьям.

– Не надо, мама. Было невыносимо думать, что я уеду, не повидавшись с тобой. Мне не хотелось, чтобы ты считала, будто я все еще злюсь. Или что мне все равно.

– Милая… – Я притянула ее поближе к себе. – Как бы я хотела вернуться назад и все исправить, но это невозможно. Я так тебя люблю. Да, я не очень-то умею выражать свои чувства, но дороже тебя у меня никого нет.

Она положила голову мне на плечо, я вдохнула ее запах.

– А я помню эти духи, – продолжала я. – Это ведь я привезла их тебе из очередной поездки? Тебе, кажется, было лет четырнадцать. «Шанель номер девятнадцать»?

– Да. Я пользуюсь ими только по особым случаям. – Она убрала руку, потом снова просунула свои пальцы между моими, и мы продолжали сидеть, сцепив руки. – А помнишь, мама, я раньше собирала вырезки в альбом?

– Да, помню.

– Ты думала, что я делаю это из-за Мины, ведь так? Потому что она знаменитость.

– Наверное, да, так я и думала.

– Но на самом деле не поэтому. В тот день, вернувшись из суда, я нашла свой альбом и пересмотрела его. И вспомнила, как часто листала его, когда была маленькой, когда ты куда-нибудь уезжала или задерживалась на работе. А я скучала по тебе. Я смотрела на ее снимки, которые вырезала из газет, и объясняла себе: она важное лицо, вот почему ты должна быть рядом с ней, а не со мной. Тебе надо работать.

То же самое и я твердила себе долгие годы.

– Прости меня, Энжи. Я так сильно подвела тебя.

– Нет. Это она подвела и унизила тебя, мама. Почему ты позволяла ей так обращаться с собой?

Я пристыженно отвернулась.

– Не знаю.

– Это какая-то мистика, но, когда я в суде наблюдала за тобой, мне показалось, что у тебя стокгольмский синдром или что-то в этом роде. Как будто она годами держала тебя в заложниках, и теперь у тебя вконец запудрены мозги.

Я рассмеялась.

– Ну а теперь я свободна. И знаешь, мне не страшно, Энжи. Я готова к любому решению, которое примут присяжные. И хочу, чтобы ты знала об этом. Так что не вздумай беспокоиться обо мне во время поездки. Со мной все будет хорошо. Честное слово.

– Я же знаю, мама, что она виновна, но пусть это сойдет ей с рук. Не хочу, чтобы ты попала в тюрьму.

Я обняла ее за плечи и привлекла к себе.

– Детка, как ни странно, я ничего не имею против тюрьмы. Я в самом деле ее не боюсь. В суде наговорили столько лжи. Я хочу наконец правды. – Я сжала ее лицо в ладонях и поцеловала. – Ну все, надо посадить тебя в такси и отправить к папе, а то он запаникует. Ты передашь ему и Урсуле спасибо от меня?

Она кивнула.

– Я понимаю, Энжи, почему ты захотела жить с ними. Урсула добрая. Папа теперь гораздо счастливее, и мне приятно знать, что у тебя есть дом, где тебя любят. Не вздумай жалеть, что переселилась к ним.

Держась за руки, мы дошли до края тротуара, я увидела такси, сунула пальцы в рот и свистнула, подзывая его. Энжи рассмеялась, и мы с ней расстались на веселой ноте. Еще одно объятие, еще один поцелуй, а потом я махала ей вслед, пока такси не скрылось из виду. И только после этого включила телефон.

Звонок я не пропустила – он раздался лишь через час, как раз когда я жевала бутерброд в кафе. Мой голос прозвучал ровно. Я ощущала странное спокойствие. Честно говоря, мне не терпелось увидеть, как Мину отправят в тюрьму. Когда я возвращалась, надвигающийся дождь наконец начался. Я раскрыла зонт и выбросила из головы все мысли.

40

Сандра Тисдейл ждала меня у входа, в зал суда мы с ней вошли вместе. По пути были расставлены желтые пластиковые знаки, предупреждавшие, что пол мокрый и скользкий, и, помню, я еще подумала, что изображенный на них комично плюхнувшийся мультяшный человечек выглядит на редкость неуместно среди скульптур и колонн. Мои туфли поскрипывали от влаги, выжатой из кожаных подошв на мраморный пол, и этот скрип снится мне до сих пор. Если меня признают невиновной, значит, по этим коридорам я иду в последний раз, – с этой мыслью я огляделась по сторонам, оценивая их классический стиль.

Дэйв уже был на месте, его руки непрерывно совершали какие-то мелкие движения, пол рядом с ним усеивали крошечные клочки фольги от мятных «Поло». На скамье подсудимых нас пока было двое. Я смотрела на него, но он упорно отводил взгляд. А потом появилась Мина. Помню, проходя за мной на свое место, она провела ладонью по моей спине.

У меня так неистово стучало сердце, что я прижала пальцы к запястью, проверяя пульс – мне казалось, он достиг рекордного значения. Мина сидела неподвижно, положив тонкие пальцы перед собой. Щеки ее были розовее обычного, но я так и не поняла, естественный это цвет или румяна. Я видела, как она смотрит в зал для публики, где собрались ее родные – мать, муж и трое детей.

Два вердикта Мины начали зачитывать первыми – один по обвинению в лжесвидетельствовании, другой – в воспрепятствовании осуществлению правосудия, – а я, закрыв глаза, молилась, чтобы ее признали виновной. Вы выстоите или упадете вместе – эта фраза сверлила мне мозг, повторяясь вновь и вновь. Мне хотелось нашего падения.

Когда раздалось невиновна по обоим пунктам, меня замутило, колени мои подкосились. Я привалилась к столу, зажмурив глаза. И даже не слушала вердикт Дэйва и свой собственный. В этом не было необходимости. Вы выстоите или упадете вместе. Я открыла глаза и увидела, как все три команды защитников обмениваются рукопожатиями и поздравлениями. Поработали на славу.

Я обернулась, чтобы посмотреть на мистера Джеймса Мейтленда, обвинителя, который делал вид, что собирает бумаги, и явно оттягивал момент, когда ему придется пожать руки юристам противной стороны. Команда обвинения будто съежилась, мантии вдруг стали им велики.

Волны благодарности накатывали на присяжных со стороны мест для публики. Неужели зрители и вправду считали, что правосудие восторжествовало? Одна Дженни Хэддоу не поднялась на ноги, и я, поймав ее взгляд, с сожалением покачала головой в надежде, что она поймет. А потом Мина притянула меня к себе.

В одной газете этот момент был описан так: Две женщины слились в объятиях. Но все было по-другому. Она пыталась заглянуть мне в глаза, а я не давалась. Я ждала обвинительного приговора. Чтобы нас посадили за решетку. Чтобы все началось сначала по предписанному распорядку. Чтобы свершилось правосудие. А меня вместо этого выкинули на свободу.

– Хороший результат. Поздравляю. Надеюсь, вы отметите этот успех. – Мой барристер и солиситор пожимали мне руку, лучезарно улыбались, сыпали поздравлениями, хотя не могли не знать, что отмечать успех мне было не с кем. Наверное, от этого им стало неловко, и они заволновались, не придется ли им приглашать меня на бокал шипучки.

– Может быть, позднее. А пока я хочу вернуться домой и как следует выспаться. Спасибо, – сказала я, словно мне предлагали махнуть куда-нибудь вместе и отпраздновать нашу победу шампанским, и почувствовала, с каким облегчением они попрощались и отошли.

Прячась от дождя под крышей портика, я ждала свою машину. Мимо прошла Мина, со всех сторон окруженная членами своей семьи. Энди держал над ней зонт. Я видела, как их обступили фотографы и журналисты. Она не стала им отказывать. Несколько тщательно подобранных фраз – побыть в кругу семьи… поддержка близких друзей… может, бокал-другой шампанского… – и клан Эплтонов расселся по машинам и укатил, расплескивая лужи.

Я стояла на прежнем месте, и Дэйв не заметил меня, когда выбежал к краю тротуара, чтобы поймать такси. Обернувшись, он жестом подозвал жену, открыл дверцу машины, пропустил жену вперед и сел сам, а я провожала взглядом очертания их голов в заднем окне, пока такси не скрылось из виду. Наверное, они были так счастливы и вздыхали с таким облегчением! Бедняги. Они понятия не имели, что вскоре сердце Дэйва поставит на их счастье крест.

Я стояла все там же одна. Дождь усиливался, а я где-то оставила свой зонт. Интересно, есть ли в Олд-Бейли бюро находок? Я представила, как составляю в нем компанию своему зонту, сворачиваясь клубочком на полке в ожидании, что кто-нибудь придет и заберет меня оттуда.

Спустившись с крыльца, я зашагала вдоль дороги, высматривая свою машину. Может, ее задержал дождь. Я не знала, кому звонить: раньше машина всегда приезжала вовремя, договаривалась об этом не я, а кто-то другой для меня. Я набрала номер Стеллы Паркер, но у нее сразу включилась голосовая почта. Прождав полчаса, я смирилась с мыслью, что машины в моем распоряжении больше нет. Вот тогда-то меня и начала точить омерзительная жалость к себе, которая вгрызлась в мое нутро и сожрала то немногое, что оставалось от моего чувства собственного достоинства.

Я вернулась под крышу и присела, чтобы переобуться, с удовольствием сбросив шпильки. Но, когда я стала завязывать шнурки кроссовок, петля то и дело выскальзывала, словно я была не способна даже на такую мелочь. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь поднял меня, отнес в машину, увез домой, а там уложил в постель и посидел рядом, пока я не усну.

В сумке завибрировал телефон, и оказалось, что я пропустила эсэмэску от Майка и еще одну – от Анжелики. Оба радовались за меня, и я кое-как набрала ответы: «Оправдали. Еду отмечать с адвокатами, ххх», после чего отключила телефон. Можно было бы поймать такси, но усилия, которые для этого потребовались бы – поднять руку, назвать водителю адрес, достать из сумки кошелек, расплатиться, – казались мне непомерными. И я направилась пешком к «Юстону», по пути выкинув в урну свои элегантные, купленные за сто пятьдесят фунтов специально для поездок в суд туфли. Вид у меня, наверное, был еще тот: волосы облепили голову, одежда промокла насквозь. Дождь принес облегчение, охладив мою разгоряченную кожу.

Наконец очутившись в вагоне, я закрыла глаза, притворившись спящей, чтобы не встречаться взглядом с другими пассажирами, хотя вряд ли кто-нибудь из них догадался бы, кто я и откуда еду. Грубая обивка сиденья раздражала кожу через промокшую одежду, и я не могла дождаться, когда доберусь до дома и сдеру с себя все, что на мне надето.

Я закрыла за собой переднюю дверь дома и некоторое время постояла у порога.

За дверью, ведущей в сад, мяукал кот, я прошла по коридору и впустила его. Обрадовавшись мне, он, как всегда, вбежал в дом. Я поставила ему миску с едой, в другую налила молока.

О первых двадцати четырех часах, прошедших после суда, я мало что помню – только ощущение, которое до сих пор держу в себе. Что я действительно помню, так это то, как избавилась от мокрой одежды и встала голышом перед зеркалом в холле и как отвратительно мне было мое собственное отражение. На коже краснели шелушащиеся пятна, и я изо всех сил принялась скрести ногтями шею, запястья, сгибы локтей. И чем сильнее я чесалась, тем больше жаждущих ртов, казалось, открывалось на моей коже – пересохших и умоляющих об избавлении.

Помню, кот сначала терся о мои ноги, потом взбежал по лестнице и ждал, что я последую его примеру, но наверх я направилась только ради таблеток, лежавших на тумбочке у кровати. Мне хотелось затеряться во сне. Когда я улеглась, кот раздражал меня тем, что мурлыкал и требовал внимания, и я пинком согнала его с кровати. Потом приняла четыре таблетки, закрыла глаза и стала ждать избавления.


Меня разбудили мусорщики, шумевшие за окном, и я поняла, что уже четверг. Долгий сон не освежил меня. Я сошла вниз, разыскала сумку, включила телефон и, пока он оживал, присела на нижнюю ступеньку лестницы. Ни единой эсэмэски или пропущенного звонка – никто не пытался связаться со мной. Меня охватила тоска. А следом за ней – жгучая ненависть к себе.

И тут я унюхала вонь, от которой желудок чуть не вывернулся наизнанку. На миг я испугалась, что она исходит от меня, но вскоре поняла, что виноват кот. Наверное, он несколько часов мяукал под дверью, просился выйти. А потом нагадил. На коврике у двери в сад я увидела кал, на полу – лужу мочи и, помню, еще подумала, какое оно быстрое, это разложение. Кот был ни в чем не виноват, но я все равно наказала его. Сначала загремела его миской, и он вылез из тайного убежища, где прятался. Схватив за шкирку, я повозила его мордой по его же нечистотам, открыла дверь и выкинула вон. И встала у окна, глядя, как он улепетывает в темноту. Больше он не приходил, и я его за это не виню.

Хорошо еще, никто не видел моего упадка в последующие недели. Я позволила себе запустить свой дом, свое тело, свой разум. Плотный туман сгущался вокруг меня до тех пор, пока не стало ясно, что мне уже не разглядеть путь вперед, а оглядываться назад слишком страшно.

Как ни странно вспоминать об этом сейчас, но из мрака меня вывел не кто иной, как Мина. Точнее, несколько слов в записке, которую она прислала мне после суда. Смена обстановки Вам бы не повредила, Кристина. Она была права. Сменить обстановку – вот что мне требовалось. И я отправилась в «Лавры».

41

И вот я здесь. Сижу на своем обычном месте с чашкой чая в руке и смотрю в сад, всем вполне довольная. Ночь ясная, луна яркая, и сквозь кроны повислых берез, посаженных, чтобы защитить моих соседей от любопытных глаз, мне открывается такой же вид, как птице, сидящей на ветке, особенно сейчас, зимой. Я отставляю чашку, беру бинокль и замечаю свет в розовой комнате – в спальне, где раньше спала, когда допоздна работала в «Минерве». Комната Кристины – так ее называли. А может, так ее называла лишь Маргарет. Да, я провожу у окна уйму времени. Просто сижу, наблюдаю, жду.

Когда я впервые вошла в дверь «Лавров», не могу сказать, что они меня потрясли. Здесь не слишком уютно. Как и многим другим домам, которые сдаются в аренду, этому недостает индивидуальности, хоть я и старалась, как могла, создать в нем домашнюю атмосферу. С владельцами я не встречалась, они живут за границей, но, уверена, они получат обо мне от агентства положительные отзывы. Я хороший арендатор. Тихий, аккуратный, готовый приплачивать, лишь бы меня не беспокоили. Хоть я и не знакома со здешними хозяевами, в душе я ими восхищаюсь. Я знаю, насколько они упрямы, даже принципиальны, и это мне в них нравится. Приятно сознавать, что есть люди, готовые сказать «нет» самой Мине Эплтон. Они отказались продавать свою землю, благодаря чему мне теперь есть где побродить.

Теперь, по прошествии времени, первые дни в «Лаврах» кажутся мне сном, состоянием подвешенности между прошлым и настоящим. Я блуждала из комнаты в комнату, не зная, где и как обосноваться. Мне требовался определенный режим, и я начала рано вставать и выходить на прогулку перед завтраком. Это время суток я всегда особенно любила. Как тихую нишу между домом и работой. В «Лаврах» прогулки ранним утром возрождают меня к жизни, прочищают голову после бессонных ночей. Таблетки я больше не принимаю, но отучить себя от них оказалось непросто.

Близость «Минервы» неизбежно будоражит воспоминания. Тиканье часов на каминной полке в кабинете, запах духов Мины, вкус виски – одной мысли обо всем этом достаточно, чтобы меня затошнило. Вдобавок меня преследует скрип моих мокрых туфель по мраморным коридорам Олд-Бейли и вердикт. Они ошиблись. Мина Эплтон виновна, впрочем, как и я. И хотя я больше не сижу на прописанных таблетках, я до сих пор в некоторой степени страдаю зависимостью.

С собой я взяла напоминания о тех временах, когда работала в «Эплтоне». Я храню эти сувениры в жестянке из-под кекса, который однажды подарила мне Мина, и перебираю их, пожалуй, с патологической частотой. Открытки на Рождество и день рождения, которые она присылала, записки, которые писала, даже письмо, в котором мне предложили работу, а она приписала от руки: Надеюсь, Вы согласитесь. С наилучшими пожеланиями, М. На вырванных из блокнотов страницах, на самоклеющихся листочках – клочки торопливых слов, подписанных буквой «М» с завитушками и иногда крестиком-поцелуем. Среди них лежит письмо с соболезнованиями, присланное после смерти моего отца и по-прежнему вложенное в конверт.


Дорогая Кристина!

Я никогда не забуду силу духа и преданность, которую Вы проявили после столь невосполнимой утраты. Ваш отец был вправе гордиться такой дочерью, как Вы. Уверена, за долгие годы у него не было ни единого повода усомниться в Вашей преданности ему.

Не вините себя за то, что Вас не было с ним рядом, когда он умер. Ему было не обязательно видеть Вас – ведь Вы постоянно находились у него в сердце, как и он в Вашем. Душой Вы оставались рядом с отцом, дорогая Кристина. Вместе с ним до самого конца.

Со всей моей любовью, Мина хххх


Мне хотелось бы думать, что это искреннее выражение чувств, но правда состоит в том, что это письмо я написала себе сама. Как раз такое, какое хотела бы получить от Мины. Пока я писала его ее затейливым почерком, а потом перечитывала, письмо стало для меня временным утешением.

Мина славится своими открытками и глубокомысленными записками. Умение писать их – одна из ее черт, вызывающих восхищение. Как это Мине Эплтон всегда удается помнить даже о мелочах! Она умеет сделать так, чтобы человек воспрял духом, прочитав несколько продуманных, тщательно выбранных слов. Зачастую это мои слова. За годы я написала от имени Мины столько писем, так почему бы не послать одно из них самой себе? Когда умер папа, я получила от нее эсэмэску: «Думаю о Вас, М. хх». Помню, как я была признательна за два крестика-поцелуя.

Последнее письмо я получила от Мины после суда, и, когда читала его, нисколько не сомневалась, что каждое слово в нем – ее собственное. Я узнала ее почерк на конверте, как только он упал на мой придверный коврик. Мне понадобилось перечитать письмо несколько раз, чтобы понять его смысл, а когда он до меня дошел, я подумала, что ни за что не отправила бы такое письмо в том виде, в каком получила его, – без предварительной шлифовки. Ему недоставало утонченности.

Это письмо носит следы моей ярости – наклеенный крест-накрест скотч удерживает вместе заново сложенные мелкие клочки, на которые я его разорвала.


Дорогая Кристина!

Я решила на время отойти от руководства «Эплтоном». Следовательно, в ближайшем будущем Ваши услуги мне не понадобятся. Советую Вам устроить себе давно заслуженный отпуск. Уверена, смена обстановки Вам бы не повредила, Кристина.

В знак признательности за многолетнюю службу я договорилась о единовременной денежной выплате перечислением на Ваш счет. Вы наверняка согласитесь, что Вам ее будет более чем достаточно, чтобы обдумывать свое будущее столь долго, сколько понадобится. Желаю Вам успехов в этом деле.

С уважением,

Мина


Сумма и впрямь была более чем достаточной – даже щедрой. При некоторой бережливости мне вообще больше никогда не понадобилось бы работать, хотя это была бы жизнь, о которой я даже думать не хотела. В гневе я изорвала письмо – эта вспышка силы угасла за секунды, оставив черную дыру в том месте, где некогда находилось мое будущее. Я вспоминала Джона Фрейзера и отчаяние, овладевшее им. Смерть могла бы стать избавлением и для меня.

Меня до сих пор ранят отсутствующие детали этого письма. Слова, которых в нем нет. В нем нет ни с любовью, ни с наилучшими пожеланиями. Нет даже благодарю Вас. Со мной порвали, в этом не было никаких сомнений, но сейчас я уже способна воспринимать этот разрыв как своего рода свободу. Свободу приходить и уходить, когда мне вздумается, жить по собственному графику, больше не подстраиваясь под чужие требования.

Изгороди, которая раньше отделяла «Лавры» от «Минервы», больше нет. Она пришла в состояние полной негодности. Но беспокоить по этому поводу своего арендодателя я не стану. Все равно она была хлипкой. С недавних пор мне было достаточно лишь перешагнуть через нее, чтобы удлинить маршрут своих прогулок. Теперь уже дважды в день. Я дополнила свое расписание еще одной прогулкой – поздним вечером. Оказалось, мне лучше спится, если размять ноги перед тем, как лечь в постель.

42

Этим утром я напала на золотую жилу – снимок Мины Эплтон на одной из внутренних полос газеты. Мина участвует в сборе средств и стоит рядом с министром здравоохранения. Они соприкасаются плечами, голова Мины склонена набок. Вид у нее кокетливый и, если вдуматься, карикатурный для женщины ее лет. Ее, кажется, пригласили принять участие в правительственной кампании по улучшению питания детей нашей страны. Это первое найденное мною веское подтверждение тому, что она намерена вновь вести жизнь публичной персоны.

На некоторое время после суда она почти пропала со страниц газет. Я нашла лишь пару упоминаний о ней в хронике – без снимков, только имя. В программе телевидения ее передача по-прежнему не значилась, но ее агент наверняка трудился не покладая рук, чтобы вернуть «Мину у себя дома» на наши экраны. Видимо, ей посоветовали какое-то время вести себя тихо. Нехорошо, если Мина оправится от пережитого слишком быстро. Ведь кое-кто из записных циников, в том числе и мистер Эд Брукс из «Бизнес таймс», до сих пор не верит, что Мина Эплтон невиновна в преступлениях, которые ей приписывают. Но доказательств у них нет, а я пока не готова выступить с заявлением.

Вырезая ее снимок и наклеивая его на страницу, я вижу, как незаметно она вернулась, словно никуда и не исчезала. Словно все будет забыто и переосмыслено заново в соответствии с ее новым воплощением. Теперь уже не столько деловой женщины, сколько филантропки. После этой фотографии не удивлюсь, если она подумывает о политической карьере. Как уютно она смотрится, пристроившись к правительственному чиновнику! Это, конечно, не член кабинета министров, но пока и он сойдет, думает она. Мне известны признаки того, что Мина чувствует себя уверенно. Я вижу это по наклону ее головы, улавливаю, когда покидаю пределы «Лавров», гуляю среди повислых берез и поглядываю в сторону «Минервы». В воздухе витает запах этой уверенности. Осознания своих прав. Самонадеянности.

Она позволила себе ослабить меры безопасности. Было время, когда ее территорию патрулировали три охранника, теперь же остался всего один, да и тот никуда не годный лодырь. Между двумя и четырьмя часами утра он уходит вздремнуть в летний домик. Я его видела: почти невменяемый с затычками в ушах, абсолютно никчемный и глухой к звукам извне, он не услышит, даже если кто-то подкрадется к нему вплотную. На ограде по периметру участка все еще установлены камеры, но, по-моему, попасть на них может лишь незваный гость, незнакомый с их расположением. Сигнализация больше не работает: прошла неделя с тех пор, как я перекусила провод, и никто, похоже, этого не заметил. С мышами в «Минерве» всегда была беда. Уже не в первый раз какая-нибудь из них могла испортить проводку. В свое время я следила, чтобы работу систем безопасности регулярно проверяли, но теперь меня там нет, и некому названивать в охранную компанию и добиваться, чтобы все наладили в срочном порядке в тот же день.

Бедная Маргарет, должно быть, сбивается с ног и рвет на себе волосы. Приятно видеть, что ее распорядок совсем не изменился: отдых по воскресеньям раз в две недели – остальные выходные дни для нее рабочие, – готовка для тех же гостей, что и обычно. Впрочем, я заметила, что их теперь не так много, как прежде. Но ведь еще рано: прошло всего два месяца, как закончился суд. Мина только начинает входить в ритм.

В прошлое воскресенье она устраивала небольшое сборище. Я слышала, как к двенадцати подъехали машины, и мне было нетрудно представить себе происходящее. Сразу по прибытии гостей поведут выпить на застекленную террасу. В час – обед, сервированный в столовой, в три Маргарет подаст кофе в гостиную. В половине четвертого я вышла прогуляться, вдоль повислых берез: любопытно было посмотреть, верны ли мои предсказания.

Еще бы, все точно как по нотам. В три сорок пять из-за деревьев послышались голоса. Как я и предвидела, Мина устраивала гостям обычную послеобеденную экскурсию по территории. Один раз она засмеялась, и этот звук попал из-за деревьев прямо в меня, как пуля. Ох уж этот смех! Раньше я не замечала, насколько он пронзительный. От него у меня свело зубы, пришлось со всей поспешностью отступить в тишину «Лавров».

Так что да, я знакома с распорядком в «Минерве», хотя пришлось привыкать к виду нового водителя за рулем автомобиля Мины. Бедняга Дэйв все еще в критическом состоянии в больнице – неудивительно, что ему нашли замену. И все же я удивилась. И с тех пор взяла себе за правило прислушиваться к шуму машины, уезжающей утром и возвращающейся вечером.

Еще больше меня удивило другое открытие: Мина так и не сменила пароль на своем компьютере, но, с другой стороны, меня же больше нет рядом, чтобы следить за такими мелочами. Я слежу за ее электронным ежедневником со своего ноутбука, входя в систему и наблюдая, как появляются и исчезают записи о встречах. Последние несколько недель я вижу в ее ежедневнике поездки в театры, обеды, встречи с агентом, одну – с издателем, по-прежнему регулярные ежемесячные визиты в «Приют», и вот теперь – еще один, новый благотворительный фонд. Но нет никакого телевидения, а ей, должно быть, так недостает работы на камеру! Зато она, возможно, хотя бы отчасти поймет, каково это – исчезнуть из виду.

Мне, как и Дэйву, неизбежно были должны найти замену, и я постоянно высматриваю «новенькую». Раз или два мне казалось, будто я слышу ее голос в саду. Он такой юный, но работать у Мины я и сама начала в том же возрасте. Кажется, новенькую я видела однажды стоящей у окна в розовой спальне. Она смотрела сквозь деревья в сторону «Лавров». Мне понадобились годы, чтобы заслужить эту привилегию, а она обосновалась там как дома, не прошло и нескольких недель. Когда я схватилась за бинокль, у меня тряслись руки.

Но в бинокль я увидела, что в комнате никого нет. Должно быть, померещилось. С тех пор такое случалось несколько раз, и теперь я понимаю, что видела саму себя. Воспоминания о пребывании там, в том времени, возвращались ко мне снова и снова.

Скоро обед. Время сделать передышку. Услышав, как уезжает машина Мины и ворота с электрическим жужжанием закрываются, я решаю воспользоваться ее отсутствием и прогуляться по саду. Вот там-то я и застаю свою замену. Но вместо обиды, неприязни и зависти, которых я ожидала, ощущаю лишь жалость. Вот она, пристроилась, как пичужка, на скамье у кухонной двери, жует бутерброд, явно привезенный из дома. Рядом пластиковый контейнер размером как раз для бутерброда. Некоторое время я стою под прикрытием грабов с переплетенными ветками, образовавшими живую изгородь вдоль одной стороны сада, и наблюдаю за незнакомкой. Она понятия не имеет, что я рядом, но, кажется, нервничает. Если хлопну в ладоши – наверняка подскочит. Нет, мое место не для этой девушки. Даже если Сара кое-как справляется в офисе, Мине нужен кто-нибудь гораздо более опытный, чтобы заменить меня. А этой пигалице с виду не больше двадцати, совсем еще желторотая. Не удивлюсь, если окажется, что она здесь временно, прислана на испытательный срок из агентства, с которым мы обычно сотрудничали.

Взяла на заметку: позвонить в агентство и выяснить.

43

Начался дождь. Я смотрю, как он льется, слушаю, как шумит в водосточных трубах, и наслаждаюсь уютным ощущением оттого, что сижу под крышей, за письменным столом. Я так хорошо устроилась, здесь есть все, что нужно для успешной офисной работы. Стационарный телефон, мой ноутбук, канцелярские принадлежности. Я выбирала их с удовольствием, они всегда были моей слабостью – приличные ручки, качественная бумага. Единожды секретарь – всегда секретарь. Я оглядываю свой кабинет и понимаю, что многое в нем выглядит так же, как в кабинете «Минервы». Бизнес, окутанный домашней атмосферой.

Сегодня утром я обнаружило еще одно сокровище.

Мина Эплтон подписывает контракт на шестизначную сумму за право издать ее мемуары.

Мысль о том, что Мина пишет мемуары, настолько нелепа, что я готова улыбнуться. Письменное слово никогда не было ее коньком, и помощи от своего временного секретаря в этом деле она вряд ли дождется.

Я задергиваю шторы и снова усаживаюсь за стол. Близится вечер, до конца сегодняшнего дня мне надо приступить к задаче, которую я долго откладывала. Я веду пальцем вниз по списку предстоящих дел. Проверить банковские счета. Она поменяла пароли, в этом я почти уверена, и если да, интересно, хватит ли мне духу позвонить в банк завтра утром. Я составила и записала для себя несколько фраз, чтобы не спотыкаться в разговоре. Да, мне известно, что мы только что сменили их, но в связи с недавними событиями Мина стала очень внимательна к вопросам безопасности. Мы совершенно не хотим рисковать. Боюсь, мне, вероятно, придется побеспокоить вас вновь через несколько дней. Вы так внимательны к нам, мистер Оукшот. Я ввожу номер счета клиента – он остался прежним, – перевожу дыхание, затем набираю четырехзначный пароль. Страница открывается, узел обиды и раздражения затягивается у меня внутри. Если бы меня заблокировали, это было бы хоть что-то. По крайней мере, я поняла бы, что она считает меня опасной. Человеком, способным злоупотребить доверием и служебным положением. А оказалось, она даже не удосужилась обо мне подумать. Она полностью уверена в моей безобидности, и это оскорбление притупляет удовольствие от доступа к ее банковским счетам. Я пробую найти плюсы в таком положении вещей. Хорошо то, что у меня до сих пор есть возможность пользоваться привилегиями помощника номер один Мины Эплтон, пусть даже на этой должности я больше не состою. Она доверяет мне. Я вычеркиваю телефонный звонок в банк из списка дел на завтра и принимаюсь за работу.

Просматриваю все ее личные счета, заново знакомлюсь с тем, как обстоят дела. Вот Стелла Паркер. Неплохо же окупилось время, которое она потратила на меня, пока шел процесс: выплаты ей значительно возросли. Интересно, каково ей будет, если они вдруг прекратятся? Некоторое время я думаю о том, не прервать ли финансовый поток в ее сторону. Но, с другой стороны, она просто еще один наемный служащий. Она выполняет свою работу, только и всего.

Я с удивлением вижу в личной банковской выписке Мины свою фамилию. Я-то думала, что мне заплатили из денег «Эплтона», но нет. Возможно, Мина просто не хотела афишировать свою щедрость. Фамилия Дэйва тоже есть в выписке, но Мина несправедлива к нему. Он получил меньше, чем я, и меня так и подмывает восстановить справедливость, перечислив ему еще одну кругленькую сумму. Это меньшее, что может сделать Мина. Но пока мне нельзя так рисковать.

Однако больше всех меня интересуют выплаты Элизабет Эплтон. Леди Эплтон. Матери Мины. Раньше я расстраивалась из-за того, что Мине приходится каждый месяц перечислять столько денег на счет матери. Я знала, что при жизни лорд Эплтон назначил бывшей жене щедрое содержание, а также что по завещанию оставил ей крупную сумму денег и недвижимость. Мина по этому поводу лишь пожимала плечами. У мамы дорогостоящие пристрастия. Она всегда была до ужаса тщеславна. Пожалуй, хотя бы это соответствует действительности. Должно быть, леди Эплтон стоило немалых усилий выглядеть в суде так безобидно и убого.

Я прокручиваю страницу, отслеживая выплаты, и отмечаю, как резко они взлетели – сначала перед судом, а потом еще раз после него. Значительный рост. Видимо, это доля прибыли, причитающаяся Элизабет Эплтон, – или просто плата за роль, так убедительно сыгранную в суде. Подозреваю, что верны оба предположения. Как бы мне хотелось перекрыть денежный поток и ей заодно, но банк известит Мину эсэмэской, а это мне совсем ни к чему. Я выхожу из системы с чувством знакомого оживления, какое часто испытывала, когда была довольна проделанной за день работой.

Потом я готовлю себе ужин – скромный, из привезенных с собою консервированных запасов. Мои возможности покупать свежие продукты ограничены: сначала надо убедиться, что Мина уехала, а потом незаметно улизнуть на своей машине за провизией. Иногда приходится выезжать среди ночи и тащиться несколько миль до какого-нибудь круглосуточного супермаркета. Любого, кроме «Эплтона». Мне нравится видеть у себя на кухне товар от конкурентов.

Я устраиваюсь в гостиной, чтобы позвонить Анжелике. На снимке, который она прислала мне в прошлый раз, она с двумя подружками стоит на белом песчаном пляже, на фоне бирюзового моря, и улыбается. Как в раю. Я не ожидала, что она ответит, и, когда я слышу ее голос, у меня перехватывает дыхание.

– Мама, как ты?

Фоном в трубке я слышу музыку.

– У меня все замечательно, дорогая. Ты все еще в Сиднее?

Я смотрю на ее снимок в телефоне: она улыбается, довольная, строит свою жизнь.

– Да, сегодня наша последняя ночь здесь. Завтра едем на побережье. – Она почти кричит, пересиливая шум.

Прощальная вечеринка в баре, а завтра они с подругами уезжают в только что купленном трейлере.

– Здорово. Ну а я просто хотела попрощаться.

– Что? – Ей трудно расслышать меня.

– Говорю, хотела попрощаться, детка. Пока ты не уехала. Желаю прекрасно провести время. Вот и все, что я хотела сказать. – На этом у меня правда все.

– Спасибо, мама. Как новая работа?

Она думает, что я работаю в маленькой компании в Хартфордшире. Это безобидная ложь. Я действительно работаю. И нахожусь в Хартфордшире. Пусть думает, что я вся в делах. Она же знает, что я счастлива, только когда занята.

– Напряженно. Отчасти поэтому я и звоню. Не знаю, когда удастся созвониться в следующий раз.

– Лишь бы тебе было в радость, мама. Ладно, мне пора. Как только приедем в Мельбурн, я отправлю тебе эсэмэску. Люблю тебя. – Она спешит к подругам.

Этому я только рада. Так и должно быть. Может, как мать я все-таки хоть чего-то стою.

– Желаю приятно провести время. До свидания, моя дорогая. Я тебя люблю.

Я не сказала, что скучаю по ней, – это было бы неправдой. Анжелику я люблю, как никого и никогда, но не скучаю по ней и утешаюсь сознанием, что и она по мне не тоскует. Мы с дочерью давным-давно научились обходиться друг без друга.

Слышу, как тормозит на дорожке у дома машина Мины. Смотрю, сколько времени: час ночи. Выглядываю за дверь. Условия для прогулки в самый раз. Весь день шел дождь, земля под ногами будет мягкой.

Я выхожу из дома и запираю заднюю дверь. Легкая изморось еще ощущается, я подставляю ей лицо, достаю из кармана фонарик и пробираюсь по саду, направляя луч света себе под ноги. Иду по сырой траве, переступаю через ограду. Лавирую между повислых берез, пока не оказываюсь с другой стороны от них и вижу сад «Минервы».

Я выключаю фонарик, стараюсь держаться ближе к деревьям и смотрю на дом по другую сторону газона. Шторы задернуты, но в двух окнах – кабинета и кухни – виден свет. Охранник не любит дождь и прячется в летнем домике – ничего другого я от него и не ожидала. И все-таки я помню об осторожности, направляясь, как обычно, к скамье, с которой открывается прекрасный вид на дом. Некоторое время я просто сижу и дышу влажным воздухом. Гаснет свет в кабинете, немного погодя – в кухне. Я жду и наконец вижу, как вспыхивает на верхнем этаже единственный глаз засыпающего дома.

Я встаю со своей скамьи и иду к тому окну, обходя стороной мощенные камнем дорожки, чтобы мокрая трава приглушила звук шагов. Остановившись под окном Мины, поднимаю голову. Странно думать, что она там, с другой стороны, – снимает макияж, готовится ко сну, не подозревая, что я здесь, внизу. Все еще странно, хоть я уже не в первый раз стою под ее окном, прячась в тени магнолии.

Она в доме одна. Маргарет уехала на ночь, временная помощница покинула дом в обеденное время. Это был последний день ее работы. И вправду неопытная девчушка, убедилась я, поболтав с сотрудником агентства по телефону. К ней никаких претензий, объяснила я ему, не поскупившись на ободряющие восклицания, потому что не хотела быть несправедливой к ней, но с завтрашнего дня мы в ее услугах не нуждаемся. Почему бы ей не уйти в обед? Ведь сегодня же пятница. Мина с утра в отъезде, а когда наступит понедельник, меньше всего ее будет волновать отсутствие секретаря.

В три часа ночи она наконец выключает свет. Могу себе представить, как она устала. Водитель высадил ее в час, потом она два часа провела в кабинете – может, писала мемуары. Затем заглянула на кухню и наконец поднялась в спальню.

Мне тоже пора в постель. Я поворачиваю обратно к «Лаврам». Уже дойдя до повислых берез, слышу, как открывается дверь летнего домика, оборачиваюсь и вижу выходящего оттуда охранника. Он водит лучом фонарика по газонам, потом приступает к обходу сада. Сразу видно, что к этому душа у него не лежит. Он всегда следует одним и тем же путем, не замечая, как я удаляюсь среди деревьев, – земля такая славная, мокрая, никаких тебе сухих веток, хрустящих под ногами.

44

Понедельник, утро, я встала и уже полностью готова. При мысли о предстоящем дне внутри у меня все трепещет. Оглядываю себя в зеркало. Лицо не накрашено, на коже – никаких следов экземы, волосы наконец-то снова натурального цвета, и серебристые пряди в них придают им блеск, который мне даже нравится. Изысканный и элегантный. Я закручиваю их и закалываю почти так же, как носила Дженни Хэддоу.

Я шагаю по газону, шпильки вязнут в дерне. Я думала было надеть туфли на плоской подошве, но мне хотелось выглядеть как можно лучше в первый день, поэтому я остановила свой выбор на элегантных лодочках. Я стираю с них землю с росистыми травинками, потом берусь за ручку застекленной двери, надеясь, что Маргарет не забыла оставить ее незапертой.

Войдя в кабинет, я узнаю покалывание во всем теле – прилив энергии, как в первый раз, когда я приехала в «Минерву». Все вокруг выглядит знакомым, но у меня такое чувство, будто я вижу этот кабинет в первый раз. Не спеша оглядываюсь, прежде чем сесть за письменный стол.

Приятно видеть, что старомодный настольный ежедневник все еще на своем месте. Открываю страницу с сегодняшней датой. До обеда – никаких записей. В полном соответствии с офисным электронным ежедневником, который я проверяла сегодня утром. Пол Грин. Судя по всему, он ведет ее обедать. Водитель – я уже знаю, что его зовут Кит, – должен заехать за Миной в одиннадцать. Просматриваю следующие страницы, стараясь не отвлекаться ни на почерк временной помощницы, ни на тот факт, что она пользовалась синей шариковой ручкой вместо черной перьевой, как я.

Возле телефона – аккуратно сложенные стопкой бумаги, которые я просматриваю и нахожу контракт с издательством на ее мемуары. По его условиям, к концу года она должна сдать черновик рукописи, и я гадаю, как у нее продвигается работа, но в стопке на столе нет никаких свидетельств прогресса. Открываю ящик стола, достаю ее ноутбук, ввожу пароль и зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, вижу, что вошла в систему. Она и здесь даже не подумала сменить пароль. Какая безалаберность!

Примерно час спустя, все еще сидя за столом, я слышу, как дверь за моей спиной открывается. Оборачиваюсь и вижу на ее лице выражение, ради которого стоило ждать. Она одета на выход, накрашена, до меня долетает знакомый запах ее духов, но у меня такое чувство, будто я вижу ее впервые, как и ее дом. Она почти на пятнадцать лет старше меня, однако всякий, увидев нас сейчас рядом, решил бы, что старшая по возрасту я. Невероятно, но я, похоже, обогнала ее. Может, все дело в минутах и часах, которые я выискивала и экономила для нее долгие годы. Во всем том времени, которое создавала как по волшебству. Я постарела, а Мина будто бы осталась прежней. Миниатюрной моложавой брюнеткой.

Но, приглядевшись, я замечаю, что она жульничает. Гладкость и блеск ее кожи я когда-то считала признаком здоровья, а теперь вижу в нем результат не в меру активного вмешательства в естественный процесс старения. В ней есть что-то от восковой фигуры.

Прошло много времени с тех пор, как мы с ней в последний раз оставались наедине, поэтому я даю ей время собраться с мыслями. У нее усталый вид, я улыбаюсь.

– Кофе?

45

– Маргарет! – Она отступает на шаг, все еще держась за дверную ручку, и снова зовет прислугу. Я смотрю, как на ее лице проступает осознание, что ей не ответят.

– У Маргарет выходной. Приготовить вам кофе могу и я. Мне не трудно. – Я улыбаюсь, желая, чтобы она успокоилась, но она слишком взбудоражена.

– Какого черта вы здесь делаете? Где Бекки?

– Бекки? Временная помощница? – Я сохраняю спокойствие, хотя она повысила на меня голос, а это уже оскорбление. – Она закончила работу в пятницу. Я позвонила в агентство и сообщила, что мы в ней больше не нуждаемся.

Ей не нравится, что я сижу в ее кресле, и я это вижу. Ее взгляд бегает по всему кабинету, несомненно, она прикидывает, что я успела разнюхать.

– Может, закроете дверь и присядете? – предлагаю я, и что-то в моем тоне заставляет ее подчиниться.

По крайней мере, дверь она закрывает, но потом начинает оглядываться с таким видом, словно понятия не имеет, где ей сесть. И явно ждет, что я освобожу ей место. Но я лишь киваю в сторону стула, который обычно занимала сама.

Она смотрит на меня, окидывает беглым взглядом мое лицо, волосы, одежду. Кажется, даже мои туфли интересуют ее.

– Вы неважно выглядите, Кристина, – наконец произносит она.

– Неужели? Никогда не чувствовала себя лучше. Вы были правы, Мина, смена обстановки принесла мне огромную пользу.

Она с любопытством изучает мою одежду. Я так и знала, что она ее удивит.

– Вам не нравится? Я столько времени потратила, решая, что надеть.

Возможно, вот она, причина ее беспокойства. Бледно-розовая шелковая блузка с крошечными золочеными пуговками. Точно такая же, как раньше носила она сама. И серый костюм с белой отстрочкой – тоже давний и любимый. От Армани. Нет, Армани на мне ей не нравится. Как и туфли, похожие на ее запасные, которые она держала у себя в офисе. Многочисленные пары разных цветов. Она изо всех сил скрывает злость, но я-то вижу, что она готова вырваться на поверхность. Закинув ногу на ногу, Мина улыбается мне.

– Прошу прощения, Кристина. Я была застигнута врасплох, когда вошла и увидела вас здесь.

Я улыбаюсь ей в ответ.

– Так как ваши дела? На самом деле? – она спрашивает так, будто ей не все равно. Тянет время. Думает, что скоро за ней приедет водитель.

– Прекрасно, спасибо, Мина, но, должна заметить, вы выглядите усталой.

– Да, так и есть. Вчера поздно легла. Вообще-то, мне предстоит напряженный день, так что… Может, перехватим по-быстрому кофе, выясним, как у нас дела, и потом я организую машину, чтобы отвезти вас домой?

– Да уж, еще как поздно! Домой вы вернулись лишь за полночь. Потом еще работали здесь, в кабинете, прежде чем ушли наверх. К тому времени как вы наконец погасили у себя свет, был четвертый час. Так что неудивительно, что сегодня утром вы чувствуете усталость. Таблетку принимали? На меня от них тоже нападала вялость.

По ее спине словно проводят ледяным пальцем: она вдруг понимает, что я следила за ней. Открывает рот, чтобы заговорить, но мне достаточно лишь приложить палец к собственным губам, и она передумывает.

– Помните моего барристера? Мистера Андерсона? Как он был хорош! Вы выбрали для меня отличного юриста. «Преследование корыстных целей более чем очевидно во времена, в которые мы все живем…» Помните его заключительную речь в мою защиту? Я – да.

«С какой легкостью мы в итоге забываем, что среди нас есть люди, которые живут, не стремясь поставить себя на первое место. Кристина Бутчер – одна из них. Обычная женщина скромного происхождения, она тихо и смиренно ведет жизнь, достойную подражания. Это трагедия… трагедия, которая заключается в том, что настолько порядочная и отзывчивая женщина очутилась здесь, в суде. Это и есть воспрепятствование осуществлению правосудия».

Она делает вдох, собираясь перебить меня, но я качаю головой, и она лишь судорожно глотает. А я продолжаю:

– «Если бы только в этом мире было больше таких людей, как Кристина Бутчер! Порядочная и достойная женщина, она попала под град обвинений и лживых домыслов только потому, что выполняла свою работу». И вправду было некрасиво с вашей стороны ставить меня в такое положение, Мина. Вы эксплуатировали мою преданность.

Я внимательно наблюдаю за ней. Она облизывает губы. У нее пересохло во рту. Она ждет, когда я объясню, чего хочу, но я помню: молчание – это власть. Помню, как она пользовалась им, вынуждая людей, в том числе и меня, заполнять паузы хоть чем-нибудь, нести чушь, выставлять себя на посмешище, в то время как сама сидела и наблюдала. И я молчу, только меряю ее взглядом, как делала она, когда увидела впервые сегодня утром. Если она еще и не напугана, то, по крайней мере, уже выбита из колеи.

Мы обе слушаем, как тикают часы, отсчитывая секунды и минуты молчания. Она оборачивается, чтобы узнать время. И тогда я вижу его. Страх. Однажды я с ним уже сталкивалась, но не с таким, как сейчас. Интересно, если подойти к ней и наклониться, удастся ли мне уловить тот же едкий и кислый оттенок запаха, какой мне уже случалось ощущать раньше?

Наверное, она испугалась, что я поступлю с ней так же, как с циферблатом часов, который я скрыла из виду, замотав липкой лентой. Очень может быть, мысленно отзываюсь я.

– Должно быть, сейчас около половины одиннадцатого, – говорю я. – Если судить по тому, как лежат тени в комнате, но, с другой стороны, сегодня пасмурно, так что или половина одиннадцатого, или что-нибудь вроде того. Не имеет значения. Время. Надо сбросить цепи его рабства. Как сделала я. Я больше не ношу часы. И сразу почувствовала себя свободной. Но у вас, конечно, все иначе. Вам никогда не приходилось по-настоящему беспокоиться о времени. Я всегда следила, чтобы вам его хватало с избытком.

Боится ли она сейчас, что ее время истекает? Я улыбаюсь, подхожу к ней и протягиваю руку.

– А это я лучше заберу. Сами знаете, как небрежно вы с ними обращаетесь.

Помедлив всего мгновение, она отдает мне мобильник. Она думала, я не видела, как она своими элегантными пальцами пыталась включить его в кармане, позвать на помощь. Проверяю мобильник: ничего у нее не вышло, пальцы оказались недостаточно ловкими. Я меняю пароль. Теперь телефон для нее бесполезен.

– Итак, что насчет кофе? – спрашиваю я.

– Как вы сюда попали?

Меня вновь поражает ее тон – высокомерный, негодующий. Недальновидный. Пропустив ее вопрос мимо ушей, я кладу мобильный к себе в карман.

– Я отменила ваш деловой обед и настроила на вашей электронной почте автоответчик с сообщением «отсутствует в офисе». Известила, кого следовало, что мы позвоним позже на неделе, чтобы заново назначить встречи. Давайте выпьем кофе в кухне. Там теплее.

Я замечаю, как она опирается на обе руки, чтобы подняться со стула. Да, ее руки дрожат.

– Где Маргарет? – снова спрашивает она, и я задумываюсь, зачем: то ли беспокоится за экономку, то ли боится за себя. Второе – вне всяких сомнений.

– Думаю, она дома. Мы поговорили вчера вечером. Она так обрадовалась, узнав, что я возвращаюсь. Вы же знаете, она терпеть не может что-либо менять. Честно говоря, временную помощницу она считала рохлей, потому и была счастлива услышать, что мой «длинный отпуск» подошел к концу. Только после вас. – Я следую за ней к двери и пропускаю вперед.

Я иду за ней на кухню, оглядываясь по сторонам. За время моего отсутствия в доме, похоже, ничто не изменилось. Мы проходим через застекленную террасу, и я вспоминаю, как мы с Дэйвом обедали здесь, глядя в сад.

– Вы знали, что Дэйв попал в больницу? – спрашиваю я.

Она поворачивает голову, и я вижу знакомый изгиб ее скулы.

– Конечно.

– Это все из-за суда. От необходимости лгать в суде ради вас.

– Вовсе нет, Кристина, это неправда. Отец Дэйва перенес инфаркт точно в таком же возрасте. Странно, что вы этого не знали. – Так бы и отвесила ей пощечину. – Да, печально, но суд тут ни при чем.

– Я отправлю ему цветы и письмо от вашего имени. Пусть его родные знают, что вы думаете о них.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны, но мы уже обо всем позаботились.

Я догоняю ее, иду прямо по пятам. Она и вправду слишком худа. Лопатки движутся у нее под свитером, эти ее крылья дьявола.

В кухне сумрачно, я включаю свет и сажусь за стол.

– Вы ведь не откажетесь приготовить кофе? Мне надо сделать несколько звонков.

Она несет чайник к раковине, наполняет его, а я не спускаю с нее глаз. Не доверяю ей. И это печально. Когда теряешь к кому-то доверие. Замечаю, как она медлит возле плиты, уже поставив чайник на конфорку. Значит, ее знобит. Это хорошо. А может, она просто не знает, где хранится кофе? Но в конце концов она отходит от плиты, достает из буфета кофе и высыпает три ложки в маленькую кофеварку. Похоже, она старается угодить мне – добавляет сахара в сахарницу, находит серебряные щипчики, свой любимый молочник. У нее всегда было столько красивых вещиц, и я замечаю среди них фруктовый нож с перламутровой рукояткой, который впервые увидела у нее на кухне в Ноттинг-Хилл. Может, она заодно почистит нам какой-нибудь фрукт?

Я достаю ее телефон, набираю пароль, уверенная, что она его не сменила. Водитель – Кит. А вот и он.

– Доброе утро, Кит.

Мина оборачивается на звук моего голоса, бросается вперед, но она так мала, что я легко останавливаю ее одной рукой, и она спотыкается. Мое прикосновение удивляет ее так же, как и меня.

– Это Кристина Бутчер. Помощница Мины. – Он слышит обо мне впервые, и я просвещаю его: – Господи, да нет же. Никакая я не новенькая. Мы с Миной проработали вместе много лет, я просто была в длинном отпуске, вот и все. Бекки заменяла меня, пока я отсутствовала. В общем, Кит, я звоню, чтобы сообщить: сегодня Мина решила поработать из дома. Извините, что не предупредила заранее, но я сама об этом только что узнала. – Он уже в пути. – Очень жаль. На вашем месте я бы сразу повернула домой, пока она не передумала. Вы же ее знаете.

Как быстро ко мне вернулось мое прежнее, деятельное «я». Эта спокойная, авторитетная уверенность. Едва услышав, как я говорю по телефону, я изумилась: с какой стати мне вообще вздумалось сомневаться, что я на своем месте?

– Я тоже буду ждать знакомства с вами. До скорой встречи.

Вижу, как она трясущимися руками наливает кипяток в кофейник.

– Осторожнее! – предупреждаю я. – А то обожжетесь.

Она переносит поднос на обеденный стол.

– Так чего же вы хотите, Кристина?

– Так чего же вы хотите, Кристина? – эхом повторяю я.

Тщеславна она неимоверно. Наблюдая, как она ходит по кухне, я замечаю, что она поглядывает на собственное отражение в любой зеркальной поверхности, какие только попадаются, – во всем, что есть здесь хромированного и сияющего. Не может удержаться.

– Вы помните, Мина, как проводили собеседование со мной, принимая на работу? Это было в вашей лондонской кухне. Вы варили мне кофе, а я сидела за столом и смотрела на вас. У меня осталось столько впечатлений. Раньше я никогда не бывала в таких местах, не видела комнат, которые выглядят идеально. Это было чудесно. Вы так по-доброму отнеслись ко мне. Я чувствовала себя как дома, где мне рады. Знаете, я ведь страшно нервничала, а вы помогли мне успокоиться.

– Это я помню, – подтверждает она и разливает кофе. Но потом медлит, и я вижу, что она забыла, какой именно кофе я пью.

– С молоком и без сахара.

– Ну конечно, – говорит она.

Ну конечно. Мне нравится звучание этих слов, когда их произносит она. Добавив молока, она подает мне чашку.

– Так вы нервничали, Кристина? Я ничего такого не заметила. Помню только, подумала, что вы ведете себя довольно сдержанно, не в обиду вам будь сказано. И это мне в вас понравилось. Я расценила это как цельность натуры. Как признак, что вам не свойственно изливать чувства. – Она берет свою чашку и смотрит на меня поверх нее своими голубыми глазами.

Я отвожу взгляд. Она пытается смягчить меня.

– Неужели вам здесь не одиноко? – Это такая свобода – иметь возможность задать все вопросы, на которые я не отваживалась раньше. Спросить о том, над чем ломала голову долгие годы. – Я вот о чем: мы ведь вряд ли услышим, как ваш муж открывает дверь своим ключом, верно? Но я видела в вашем ежедневнике, что в следующие выходные приезжают погостить ваши друзья, так что, наверное, к тому времени он объявится.

– Мы заключили соглашение. Оно устраивает нас обоих. Не такая уж это и редкость. У него своя жизнь, у меня – моя.

Я помню, что сказала про нее родная мать: «сердечко у нее холодное».

– Соглашение? Полагаю, как с наемным работником. Которым можно распоряжаться. А дети? Вы и с ними заключили соглашение?

Ее руки лежат на столе, и память на миг переносит меня в зал суда, где я наблюдала, как ее длинные пальцы порхают по клавишам или неподвижно лежат на коленях. Я успокаивалась, видя, как спокойна она. Как она владеет собой. Теперь же ее пальцы вздрагивают, ногти постукивают по столу. Меня это раздражает, я накрываю ее руки своей ладонью, останавливаю ее пальцы.

– Можно мне сказать, Кристина? – спрашивает она, выдергивая свою руку из-под моей.

– Сделайте одолжение.

– Присяжные признали меня невиновной, как и вас. Я не преступница, Кристина. И вы тоже. Ни вас, ни Дэйва, ни меня не объявили виновными. Но то, что вы делаете сейчас, – преступление. Вы вторглись в мой дом. Вы держите меня здесь против моей воли. – Ее глаза искрятся. Неужели от слез? Судя по голосу, она в отчаянии. – «Я доверила бы Кристине собственную жизнь. И жизнь моих детей. Я очень привязана к Кристине – ей я доверяю». Все это правда от первого до последнего слова, Кристина.

Она поспешила.

– Вы кое-что упустили, Мина. Из того, что сказали тогда. «Примерно в то же время она допустила немало других ошибок, и еще одному моему секретарю, Саре, пришлось устранять последствия. Для Кристины что-нибудь напутать – в порядке вещей».

– Но вы ведь наверняка понимаете, что на самом деле я так не считала. Так мне велел сказать Дуглас Рокуэлл. У меня не было выбора. Я всегда доверяла вам, Кристина, но то, что вы совершаете сейчас, – ошибка. Мы могли бы сделать вид, что этого не было. Вы ведь не преступница. Это не про вас.

А вот и нет.

46

Она голодна, бедняжка. Еще не завтракала, а кофе натощак никогда не шел Мине на пользу. Такой у нее деликатный организм.

Зато я начала день с чая, тоста, яйца вкрутую и половинки грейпфрута. Вижу, как она мучается – головокружение, вспышки головной боли, с которыми она пытается справиться, массируя виски кончиками пальцев. Если не съест что-нибудь как можно скорее, скоро ее затошнит. Обычно я приносила ей тарелку с фруктами, чтобы повысить уровень сахара в крови, и пальцы у меня так и зудят от желания взяться за ее хорошенький фруктовый ножик. Но я держусь. Просто наблюдаю и жду. Наконец она сдается.

– Кристина, нельзя ли мне сделать себе тост? Сегодня утром я ничего не ела. – Она отодвигает стул от стола.

– О, я сама, – говорю я, поднимаюсь и иду к хлебной доске. Она сразу же соглашается – наверное, считает, что я до сих пор не в силах бороться со своим желанием приносить пользу.

Я вытягиваю из подставки хлебный нож, отрезаю два ломтя хлеба на закваске, кладу их на решетку для тостов на плите. Готовые тосты я мажу сливочным маслом и слегка посыпаю солью, как она любит, после чего ставлю их на стол.

– Спасибо вам, Кристина, – говорит она, откусывает и пальцем подбирает каплю масла, стекающую из уголка рта. Она не торопится. Жует. Глотает. – Спасибо вам, – повторяет она, чуть не поперхнувшись этими словами.

Может, это из-за ножа у меня в руке. Нож тревожит ее. Он самый обычный, хлебный – кухонная принадлежность. Я кладу его себе на колени под столом – пусть думает, что его у меня нет. Как перевернулся с ног на голову мир, в котором она очутилась! Ее преданный и надежный секретарь, женщина, которой даже во сне не привиделось бы тронуть Мину хоть пальцем, теперь сидит у нее на кухне с ножом в руке.

– Вы правы, Кристина. Бывает тоскливо и одиноко, но работа вознаграждает за все.

Браво, Мина! Не могу не восхититься ее стараниями скрыть свою нервозность. С ее точки зрения, выказать слабость – значит, совершить ошибку. Тем не менее я вижу эту слабость и слышу тот самый льстивый тон, который она пускает в ход, стремясь завоевать упрямого собеседника. С членами совета директоров этот прием всегда срабатывал. Возможно, я должна быть польщена, что против меня применили то же средство.

– Скорее всего, вы понимаете это лучше, чем кто бы то ни было, Кристина. Мы с вами обе усердные, работящие женщины-профессионалы. А мои дети… даже если они присутствовали на суде из корыстных побуждений, я их за это не виню.

Она ждет моей реакции, и я реагирую – стучу спинкой ножа снизу по столу. Она продолжает.

– Знаете, дети приезжали в суд затем, чтобы поддержать и вас. Особенно Лотти. Она всегда вас любила. С самой первой встречи. Вы ее помните? Помните, как она явилась на кухню, уселась ко мне на колени и слушала, как мы беседуем? Она сразу сказала мне, что вы очень хорошая. Я предложила вам работу в том числе и по этой причине. Мне было важно знать, что вы нравитесь детям.

– Разумеется, я им нравилась, – подтверждаю я. – Ведь я столько для них сделала, когда они были маленькими. Когда вы отправили их в закрытые школы, это я им писала. Подписывалась за вас, как будто эти письма им посылали вы. И посылочки, которые собирала в выходные, – кексы, печенье. Я прикрывала вас, делала незаметным ваше отсутствие, и они верили, что небезразличны вам. Вы понятия не имеете, сколько я для вас сделала.

Я словно оправдываюсь и чувствую, как жар приливает к коже. Я знаю, что Мина это видит. Она качает головой и грустно улыбается.

– Я это знаю, Кристина. Когда я звонила детям, они иногда благодарили меня. Разумеется, благодарить им следовало не меня, а вас. Но вы же не хотели, чтобы я объяснила им это, правда? Тогда все старания были бы напрасны, ведь так? Ваши старания сохранить эту тайну. Ведь смысл был в том, чтобы они чувствовали себя нужными и любимыми, и вам это удалось. Вы восполнили мое отсутствие. И да, я была благодарна вам, хотя, возможно, недостаточно ясно давала это понять. Сожалею об этом. Я знаю, как важно это было для детей и как ответственно вы подошли к делу.

Я ничего не могу с собой поделать. Ее слова действуют на меня. Я слишком долго ждала, когда услышу их.

– А еще, Кристина, я сожалею о том, что сказала в суде. У меня не было выбора. Я сделала это ради всех нас – не только ради себя, но и ради вас с Дэйвом. Мы же все это понимали, правда? Мы трое. Что выстоим или упадем вместе.

– Надо было с самого начала сказать мне правду.

– Но я же сказала.

– Нет. В Женеву вы ездили не к своей матери.

– К ней.

Крепко вцепившись в рукоятку ножа, я вытаскиваю его из-под стола. Хватит притворяться, что его нет рядом. Она вздрагивает.

– Ложь номер один, – говорю я и делаю зарубку на деревянном столе. – Вы заплатили своей матери, чтобы она соврала в суде. Ее месячное содержание удвоилось после того, как она выступила в вашу защиту. Сумма на счету Элизабет Эплтон значительно выросла после суда.

Тик-так, тик-так. Она пытается понять, откуда, черт возьми, мне это известно. А потом до нее доходит. Ну конечно же. Она ведь доверяла мне всегда и во всем, даже не задумываясь – а зачем? У нее даже мысли не возникло, что я, ее секретарь Кристина Бутчер, в один прекрасный день стану для нее угрозой. Теперь она понимает, как была самонадеянна.

Я проработала у нее восемнадцать лет, а она даже не представляет, кто я такая. Интересно, удосужилась ли она хотя бы прочитать, что писали обо мне в газетах? Секретарь Мины Эплтон представляла собой в суде одинокую фигуру. Когда процесс закончился, мне и Дэйву посвятили по целому абзацу. Истории нашей жизни изложили в ста пятидесяти словах.


Водитель – Дэвид Сантини. Бывший сотрудник службы охраны Дэвид Сантини, в такси к которому в Лондоне однажды села Мина Эплтон, даже представить себе не мог, что когда-нибудь он… и т. д. и т. п.


Секретарь – Кристина Бутчер. Когда полиция явилась в дом Кристины Бутчер с обыском в пять часов утра в воскресенье, хозяйка, в отличие от большинства людей, не выказала ни возмущения, ни страха, а встретила полицейских подносом с горячими напитками…

На протяжении всего процесса миссис Бутчер была рядом со своей работодательницей…

Она была не просто секретарем – ей доверяли самые сокровенные стороны жизни Мины Эплтон, от банковских счетов до забот о ее троих детях…


Нет, Мина лишь бегло проглядывала то, что касалось нас: гораздо больше ее интересовали статьи о ней самой, занимавшие целые развороты, – сначала рассказы о ее блистательной карьере, потом – о ее триумфе.

Я вижу, что нож не на шутку тревожит ее. Зрачки Мины сжались, стали крошечными точками. Я достаю ее мобильник и начинаю набирать текст большими пальцами, задевая нож краем ладони. Через несколько секунд приходит ответная эсэмэска. Я поворачиваю телефон к Мине, чтобы она могла прочесть. Это сообщение из ее банка. «В регулярные платежи на счет Элизабет Эплтон с последними цифрами …165 внесены указанные изменения».

– О прекращении выплат она узнает только на следующей неделе. Но, возможно, у нее есть доступ к тем номерным счетам в швейцарских банках. Она может просто присвоить их себе? Я не знаю, как там все устроено.

– Ох, Кристина, нет никаких номерных счетов.

Ложь номер два. Я делаю на столе еще одну зарубку.

– Вы никак не можете не лгать? Даже сейчас?

Она смотрит, как я достаю из кармана листок бумаги. Замечает, что это лишь куцый обрывок, и не придает ему значения. Но видимость бывает обманчивой, и я расправляю листок краем ладони. Теперь ей видно, что на нем написано. На этом обрывке перечислены знакомые ей названия бывших поставщиков «Эплтона». Их давно уже не существует: они стали жертвой ее алчности. Рядом с каждым названием – рисунок. Интересно, помнит ли она, как, сидя за своим столом в кабинете, присваивала символ в виде зверька каждому из своих обреченных поставщиков?

– Белка, кролик, барсук, олененок, еж и ласка. – Я провожу по ним пальцем сверху вниз. – В Финчеме я ночевала в вашей спальне. Видела фигурки этих зверьков на вашем туалетном столике. И то, как вы старательно подписали их имена: Браунлоу, Персивал, Симпсон, Лансинг, Хогарт и Мактолли. Точно так же, как назвали подставные компании. Едва ли это совпадение. Все это время они оставались в вашей голове и наконец были вызваны из памяти.

Она качает головой, словно испытывая разочарование.

– Это и есть ваша неопровержимая улика? Кристина, этот клочок бумаги ничего не значит. На нем даже нет даты. Кто определит, когда были сделаны эти записи?

Я замечаю, что она закатывает глаза, видя, как я сворачиваю листок и убираю его обратно в карман.

– Это доказательство.

– Доказательство чего? Ох, Кристина! Ничего это не доказывает. Список поставщиков и какие-то рисунки с подписями – не более чем каракули. – Она произносит это самым убедительным тоном, но мне понятен ход ее мыслей. Она наверняка думает: если ее слово будет против моего, кто мне поверит? Такой неадекватной, неуравновешенной, ненадежной? – Только не говорите, что и фигурки-уимзи у вас в кармане. – Она улыбается. – Пожалуйста, давайте на этом остановимся. Я могу вам помочь. Ну же, позвольте мне позаботиться о вас. – Она разговаривает со мной, как с шестилетним ребенком.

– Если эта бумажка ничего не значит, зачем же тогда вы просили меня избавиться от нее? Она нашлась в той коробке из архива, среди документов, которые вы велели мне сжечь.

Мина все еще улыбается, но теперь, похоже, задумалась: если я сохранила этот обрывок, что еще попало ко мне в руки?

– Я ничего не просила вас сжигать, Кристина.

– Вы сказали, чтобы я избавилась от коробок, а не сожгла их – да, правильно. Вы предлагали выбросить их где-нибудь по пути домой. Точно так же, как Дэйву – выкинуть ваш ноутбук и другие изобличающие вас улики на заправке.

Улыбка сползает с ее лица, я вижу, как ее место занимает ненависть, и задумываюсь, испытывала ли она вообще когда-нибудь ко мне симпатию. Я кладу ее мобильник обратно в карман и мысленно считаю до пятнадцати, прежде чем снова заговорить.

– Я и флешку сохранила. На ней тьма улик – с одного ноутбука, который вы так беспечно куда-то задевали.

– Понятия не имею, о чем вы говорите. – Она все понимает, но я молчу, а она не может остановиться и спешит заполнить паузу, которую я держу. – Вы же отдали ее мне. Я помню. Флешка была только одна, вы положили ее мне на ладонь и сказали, что других нет. Я всегда доверяла вам, Кристина, очень сомневаюсь, чтобы вы солгали мне в таком вопросе.

Но я вижу, что, произнося эти слова, она не чувствует в них уверенности.

– «В электронной почте, бумагах – где-нибудь всегда остаются следы. Даже в случае с подставными компаниями. Компьютеры, мобильники – их содержимое неизбежно привело бы к вам. И вы распорядились, чтобы ваш водитель и ваш секретарь избавились от улик».

Раньше ее забавляла моя способность наизусть цитировать протоколы совещаний, извлекать из памяти телефонные номера, страницами воспроизводить записи многомесячной давности из ее ежедневника. Но теперь, похоже, она не находит в цепкости моей памяти ничего занимательного. И, похоже, начинает тревожиться еще об одном: что еще я держу у себя в голове? Подслушанные телефонные разговоры. Совещания, на которых я присутствовала, никем не замеченная. Тихо, как мышка, я находилась в самой гуще событий.

– Кристина, мы же проработали вместе восемнадцать лет. Вы ведь не предадите меня теперь, правда? – Рискнув, она тянется к моей руке. Ее кожа на краткий миг касается моей.

Я задерживаю свою руку под ее лишь настолько, чтобы почувствовать, какая влажная у нее ладонь.

– Мина, вам прекрасно известно, насколько я ответственна. Я не справилась бы со своей работой, если бы не подстраховывалась всегда и во всем. Мы слышали в суде, насколько вы рассеянны – вечно все теряете. Я беспокоилась, что вы где-нибудь посеете и эту флешку, поэтому скопировала все, что на ней было, на другую. – Я раскрываю ладонь и показываю ей флешку, и она вновь смотрит на нее, как на экзотическое насекомое. – Я думала, что вам может понадобиться что-нибудь с ваших пропавших ноутбуков, потому и хранила ее для вас. А она, оказывается, пригодилась не вам, а мне.

47

Я зажимаю флешку в кулаке и смотрю, как Мина открывает рот, собираясь заговорить. Я поднимаю руку, и она замирает. Все выходит гораздо проще, чем я предполагала.

На этой флешке нет ничего, никаких веских улик, но Мина не знает, как я выгляжу, когда лгу, а я стала настоящим виртуозом в этом деле. Училась на лучших образцах. В одном она права: в то время мне и в голову не приходило что-либо от нее утаивать. Тогда я еще была честной до неприличия.

– Дать вам воды?

Она побледнела – как бы не упала в обморок. Ногтем большого пальца она скребет кожу вокруг ногтя на указательном. Еще минута – и наверняка начнет дергать себя за волосы.

– Чего вы хотите, Кристина?

Нож в моей руке наверняка служит подсказкой. Хоть это и нож для хлеба, он убийственно острый. Немецкий. Высшего качества. Профессиональный. Такой, каким пользовалась Мина в передаче. Иногда даже шутила, что им недолго и палец себе оттяпать. Наблюдая за ней, я увлекаюсь. Как она силится раскусить меня! Угадать, что творится у меня в голове. Но даже не представляет. Вообще.

А я вижу ее насквозь – ясно, как никогда прежде. Без проблем читаю ее мысли. Ведь я посвятила этой задаче всю свою карьеру. Подстраивалась к каждому ее чиху, по изменениям тона угадывала настроение, отзывалась на любые ее потребности. Ну вот, началось: она тянет себя за волосы, пока не выдергивает несколько тонких прядок. Одна остается лежать на плече, другая плавно падает на пол.

Ее мобильник вибрирует у меня в кармане, я достаю его и смотрю на экран. Сара. Я как раз о ней вспоминала.

– Доброе утро, Сара, как дела? Это Кристина.

Слышу удивление в ее голосе. В моей руке поблескивает нож, Мина ерзает на своем месте.

– Да, длинный отпуск. Врач сказал, что переутомилась. Так или иначе теперь со мной все в полном порядке. Спасибо, что спросили.

Из агентства по электронной почте Саре прислали письмо насчет временного секретаря. Хотят подтверждения, что в ее услугах больше нет нужды.

– А, Бекки. Я сама поговорила с ней в пятницу. По-моему, такой загруженности она не ожидала и, когда я сообщила ей новость, даже вздохнула с облегчением. – Слушая ответ Сары, я наблюдаю за Миной. – Извините, Сара, но Мина сказала, что предупредила вас. Вы же знаете ее. Мы с ней все обговорили еще неделю назад. – Я чувствую, как напрягается Мина, похоже, нечестность больше не вызывает у нее восхищения. – Ну так как у вас дела? – Я впервые беседую с Сарой как с союзницей, моей коллегой – две сотрудницы на одной стороне. – Должно быть, скоро снова в декрет? А как ваши малыши? – Она обожает рассказывать о своих детях, но раньше я никогда ими не интересовалась. – Я так за вас рада! Да, самое время. Знаете, после всего, что случилось, я сомневалась, что мне захочется вернуться, но Мина меня переубедила.

Сара меня понимает, ей известно, какой настойчивой может быть Мина. Наш разговор продолжается еще минуту. Она передает мне несколько сообщений, я говорю, что остаток недели Мина намерена поработать в «Минерве».

– Я надеялась повидаться со всеми нашими в офисе, но она, видимо, теперь бывает там гораздо реже. Хотите поговорить с ней, Сара? Только она наверху, сейчас отнесу ей телефон… Нет? Ясно. В таком случае – пока, созвонимся.

Отложив телефон, я улыбаюсь. Мина только что смогла убедиться, как виртуозно я оберегаю ее от нежелательных контактов.

– Поговорим в кабинете? – предлагаю я и встаю.

Когда она проходит вперед, я следую за ней, оставив хлебный нож на столе. Зато прихватываю фруктовый. Он легко помещается в мой карман. Мина не подозревает, что он там.

Мы идем по коридору, я бросаю взгляд на окно в дальнем конце холла и вижу, что выглянуло солнце и блестит листва в саду, который все выходные поливал дождь. Вдалеке работает садовник – интересно, заметила ли его Мина? И подумывает ли попытаться выбежать на улицу и позвать на помощь? Наверняка так и есть. Но мы с ней еще не закончили. Нам предстоит напряженный день.

Я закрываю за нами дверь кабинета и смотрю, куда она пойдет. Сядет за стол? Или у окна, на моем любимом месте? Как уютно мне было в этом уголке!

Она идет прямиком к столу и садится. Я не возражаю: ведь стол как-никак ее. Придвигаю ближе свой стул.

Только теперь она замечает мой альбом для вырезок. А ведь он лежит здесь с самого утра. Красивый, солидный, в кожаном переплете.

– Взгляните. Я собирала их для себя, но, по-моему, они пригодятся для ваших мемуаров. В качестве небольшого обзорного исследования. На случай, если вы что-нибудь забудете.

Она придвигает к себе альбом и открывает его. Со снимка на нее глядят она сама и ее отец. Мина Эплтон со своим отцом лордом Джоном Эплтоном, гласит подпись. Нечеткий силуэт на дальнем плане – я, мое лицо обведено красный ручкой. Она отталкивает альбом. Будто испугавшись, что страницы пропитаны ядом и даже прикосновение к ним грозит смертью.

– Может, потом посмотрите внимательно. В конце я оставила несколько пустых страниц. Специально для сенсационных материалов, которые ожидаются в ближайшие дни.

Она мертвенно бледнеет.

– Кстати, пока я ждала вас сегодня утром, я взяла на себя смелость прочесть то, что вы уже написали, и, не в обиду вам будь сказано, ваши мемуары нужно немного подредактировать. Может быть, приступим? Ведь вам скоро сдавать рукопись. – Я придвигаю к ней ноутбук. – Знаете, мне кажется, что книга сразу же вызовет ажиотаж, как только выйдет. У вас отбоя не будет от интервью. Не удивлюсь, если права на экранизацию оторвут с руками.

К шуткам она не расположена. Я смотрю, как она вбивает пароль, но он не подходит. Она пробует еще раз и беспомощно смотрит на меня. Я улыбаюсь и подхожу, чтобы помочь. Обращаться с техникой она никогда не умела.

Пока она нежилась в постели сегодня утром, я меняла пароль и читала ее книгу. Она не слишком продвинулась в работе – написала всего две с половиной тысячи слов, и, если уж на то пошло, не самых удачных. С другой стороны, это же первый черновик рукописи.

– Я тут кое-что набросала. – Я передаю ей заранее распечатанные страницы и смотрю на нее, пока она их читает. Ее память гораздо хуже моей, и я понимаю, что напомнила ей кое-что, о чем она забыла напрочь.

– Может, внесете правку?

Она так и делает, а я вспоминаю, как удивилась в суде скорости, с которой она печатала. Тому, как стремительно ее пальцы порхали по клавишам. Я держусь поблизости, смотрю, как возникают на экране слова, слежу за тем, чтобы она не наделала ошибок, а заодно и чтобы не попыталась попросить о помощи по электронной почте.

– Почему вы остановились? – спрашиваю я, хотя уже знаю почему. – Что-то не так с этим описанием? – Я вглядываюсь в свои записи, как будто и без того не знаю их содержание. – Неужели я в чем-то ошиблась? Я точно помню, как вы отзывались о леди Эплтон. Моя мать до ужаса тщеславна, однажды сказали вы мне. А в другой раз – кажется, сразу после смерти вашего отца – вы объяснили: Мы с ней совсем не близки. У моей матери холодное сердце. Ее никогда не было рядом, когда я в ней нуждалась, даже в моем детстве. Важно нарисовать объективную картину, вам не кажется? Отчасти именно поэтому вы такая, какая есть, верно, Мина? Давайте-ка я помогу.

Я оттесняю ее в сторону, кладу свои руки поверх ее рук, и мои пальцы так же, как и ее, порхают по клавишам. Набирая слова, я читаю их вслух:

– Я многим обязана своей матери. Еще в раннем детстве я узнала, насколько важно всегда ставить себя на первое место. И, пожалуй, ее заслуга – еще одно мое открытие, сделанное в раннем возрасте: таким людям, как мы, все сходит с рук. Все, дальше сами, – говорю я и отодвигаюсь. – Я подумала, что обидно будет не упомянуть об «уимзи» – фигурках, которые вы держали на своем туалетном столике. Не рассказать, как вы дали им имена, как подписали крошечные ярлычки. Именно на такие детали охотнее всего клюют читатели.

Она продолжает перепечатывать мои записи. А когда медлит в нерешительности, я постукиваю флешкой по зубам, словно ручкой. Небрежно, невзначай, будто задумавшись о следующем пункте списка своих дел. Это действует безотказно: ее пальцы вновь принимаются проворно выстукивать: Браунлоу, Персивал, Симпсон, Лансинг, Хогарт и Мактолли.

Я попросила Маргарет оставить нам обед в холодильнике, и мы съели его за письменным столом. Милая Маргарет, как она обрадовалась вчера вечером, услышав мой голос! Она же понятия не имела, что я возвращаюсь на работу, и я сказала ей то же самое, что и Саре. Что поддалась на уговоры Мины.

Этого дня я ждала с нетерпением и не пожалела времени на подготовку к нему. Я прихватила распечатку для звонка ее финансовому директору, и хочу, чтобы она сделала его сама. Она прочитывает мои записи, откладывает листок, и я жду, что она возьмется за телефон, но она смотрит на меня и улыбается.

– Боюсь, ничего не выйдет, Кристина.

48

Я чувствую, как распределение силы между нами меняется – она утекает от меня к ней. Вот от этой ее особой улыбочки я всегда ощущала себя ничтожеством. Раньше я бы отвела взгляд, задаваясь вопросом, что же такого натворила. Так улыбаются тем, кто не дотягивает до какого-то уровня. Снисходительно, свысока. Я стараюсь сохранять невозмутимый вид, но она уже нащупала у меня слабину, и к ней возвращается уверенность.

– У меня больше нет полномочий отдавать распоряжения. Я думала, вам известно, что я согласилась отойти на второй план в руководстве «Эплтона». Так что, каким бы благонамеренным ни был ваш план, он не сработает. Руперт Френч просто рассмеется мне в лицо, если я изложу ему ваше требование.

Я попросила ее о такой малости, о самом меньшем, что она могла бы сделать! И так старательно все расписала: составила инструкцию по выплате компенсаций поставщикам, которых она разорила. По перечислению денег на их счета со счетов «Эплтона». Я подсчитала все суммы до последнего пенни – по данным, которые предоставил мне мистер Эд Брукс. Теперь я понимаю, какую сделку она заключила. Она сложила с себя полномочия в совете директоров в обмен на помощь своего финансового директора в суде. Мне хотелось, чтобы эти деньги поступили со счетов самого «Эплтона», ведь тогда это можно было бы рассматривать как публичное признание нечистоплотности их методов ведения бизнеса. Я разочарована, но ухитряюсь ответить ей улыбкой.

– В таком случае вам придется позвонить в свой швейцарский банк. Эти деньги вам не принадлежат.

Она не двигается с места, смотрит на меня недоверчиво и качает головой. Я вижу это как в замедленной съемке: ее волосы взлетают над плечами, веки опускаются. Опять эта кошачья улыбка, а потом ее губы слегка выпячиваются, придавая улыбке оттенок жалости. Ко мне. К бедной, старой, глупой Кристине.

– Вижу, вы не знаете, как это делается, Кристина. Осуществить транзакцию, позвонив в мой швейцарский банк по телефону, попросту невозможно. Для этого я должна приехать туда лично. То есть отправиться в Женеву.

Я чувствую, что густо краснею, – как обычно, кожа меня выдает. Разумеется, она права. В таких делах я не разбираюсь.

Она стреляет взглядом во флешку у меня в руке. Как бы она не поняла и это. Не догадалась, что на ней ничего нет. Я прячу флешку в карман, она стукается о лезвие фруктового ножа. Смотрю, как растет ее уверенность в себе, – а у меня ее, наоборот, становится меньше. Мина снова берется за распечатку.

– Доброе утро, Руперт… – жизнерадостность в ее голосе фальшива. – Я тут подумала о наших бывших поставщиках. Мне не нравится, как мы с ними обошлись… бла-бла-бла… – Она комкает мою распечатку и швыряет ее в мусорную корзину. – Ну, знаете, Кристина! Неужели вы всерьез считали, что я соглашусь? Последую вашим инструкциям? Это же публичное признание вины, а такого не будет никогда. – Я молчу, она смотрит на меня как на слабоумную. – Это бизнес. Он так устроен. Да, я вытеснила с рынка эти фермы, и да, я купила их землю. Это была удачная сделка, которая принесла солидную прибыль. И никаких налогов. Никаких нарушений закона: в моих методах ведения бизнеса нет ничего незаконного.

– Вы лгали в суде. Вы лжесвидетельствовали. В газете написали правду.

Она подается ко мне, смотрит мне в лицо, и я вижу, как в ее глазах сквозь голубизну проступает цвет стали.

– Да. Но это значит, что и вы лгали, верно? – Она закидывает ногу на ногу, усаживается поудобнее. – Вы в самом деле считаете, что сами ни в чем не виновны? Что вы бедненькая секретарша, которая просто выполняла свою работу? Кого вы из себя корчите, черт возьми? Робин Гуда хренова? – Она ударяет кулаком по столу. – Вы взломали мой личный счет в банке, и только богу известно, сколько денег присвоили. Так что хватит притворяться, будто хотите поступить по совести. Просто уходите. Если уйдете прямо сейчас, я готова сделать вид, что ничего не произошло.

Она поворачивается в кресле и теперь сидит спиной ко мне – почти, но не совсем. Она всегда так делала, когда отпускала меня, – для меня этот жест служил сигналом покинуть комнату. Я вижу, как она следит за моим отражением в оконном стекле, ожидая, что я встану и уйду.

Я встаю, направляюсь к двери и слышу, как быстро поворачивается кресло: она следит за мной. И не представляет, как я ее презираю. За недостаток воображения и потерю контроля. Я запираю дверь, вынимаю из замка ключ, поворачиваюсь и улыбаюсь.

– Давайте выпьем. Самое время. – Я стучу лезвием фруктового ножа по бокалу, словно собираясь произнести тост.

49

За окном темно, и времени может быть сколько угодно – от половины пятого до девяти. Она понятия не имеет, который час, и наверняка это сбивает ее с толку, хотя мой намек был более чем прозрачен. Время выпить. Могла бы и догадаться, что сейчас около шести.

– Кристина, просто скажите мне, чего вы хотите. – По ее голосу слышно, насколько она измучена.

Вместо ответа я наливаю ей виски со льдом и подавляю зевок: я и сама немного устала, а впереди длинная ночь.

Я подаю ей стакан, и она отпивает большой глоток. Смотрю, как он скатывается вниз внутри ее неестественно гладкой шеи. Она отводит глаза, возможно не выдержав моего пристального взгляда, обмякнув, откидывается на спинку кресла. Я занимаю место на подоконнике, сбрасываю туфли и поджимаю ноги. Кажется, на глаза у нее снова навернулись слезы, хотя она прячет их, разглядывая свой стакан и гоняя в нем ледышки. Мне надо быть начеку. Я всегда была слишком восприимчива к редким минутам слабости Мины. Особенно когда она старалась храбриться, как сейчас. Она поднимает на меня полные слез голубые глаза, но моя жалость к ней недостаточно сильна. Мне жаль ее, но не очень.

– А вы сами разве не будете? – спрашивает она.

– Да, спасибо, почему бы и нет?

Я не двигаюсь, и ей требуется минута, чтобы понять: я хочу, чтобы она меня обслужила. Когда это до нее наконец доходит, она с достоинством идет к шкафчику и выбирает такой же хрустальный стакан, как тот, из которого пьет сама. Льда она кладет недостаточно, виски льет слишком много – собирается напоить меня. Но тут я замечаю, что она и себе готовит такую же щедрую порцию. Она приносит мне стакан, но не касается его своим, как обычно делала. И не произносит никаких «ваше здоровье», так что я делаю это за нее. Я не выпью ни капли, но сомневаюсь, что она это заметит. Фруктовый нож у меня под рукой, лежит на коленях, и она садится на место.

– Я сожалею, Кристина, – спустя некоторое время говорит она.

Бедняжка Мина, это все из-за ее догадок! Она не находит слов, проигрывает в голове всевозможные сценарии. Кажется, на одном из них она и останавливается: главное, говорить что-нибудь, не сидеть молча.

– Не надо было мне так обращаться с вами. Вы же знаете, как я не люблю ругаться. – Взгляд ее голубых глаз ввинчивается в мои, теперь в них нет ни следа слез. – Я понимаю, что вы правы. Насчет поставщиков. Я согласна с вами. Им полагается компенсация. – Она отпивает еще глоток виски. – Уверена, вместе мы что-нибудь придумаем. Знаете, я ведь жалею, что не рассказала вам все сразу. И обязана признаться в этом, даже если вы мне не верите. Дело не только в том, что мы сейчас здесь, при таких обстоятельствах. Я действительно так считаю. Во время судебного процесса я так часто раскаивалась, что не была с вами откровенна! Но к тому времени было уже слишком поздно. Мне казалось, я попала в ловушку. Это было ужасное время для всех нас, Кристина.

А я помню его иначе. У меня затекли ноги, я вытягиваю их, разминаю пальцы, снова надеваю туфли. Она ждет, когда я закончу, потом продолжает:

– Пожалуй, имеет смысл нам с вами вместе слетать в Женеву. Может, подумаете об этом? Я с удовольствием объясню вам, как там все устроено. На самом деле ничего особо сложного.

Я замечаю, как она стреляет взглядом поверх моего плеча. Шторы не задернуты, можно выглянуть в сад, посмотреть на мерцающие вдали огоньки. Впрочем, они ее не интересуют. Она гадает, там ли еще садовник, а еще – когда появится охранник. Надеется увидеть его, когда он будет делать обход с фонариком. Я задергиваю шторы.

– Дайте-ка я налью вам еще, – говорю я, вскакиваю и забираю у нее стакан, как будто мы снова играем наши былые роли. Наверное, она думает, что это мне и нужно. Чтобы все стало так, как раньше. Наливаю ей еще одну щедрую порцию.

– Спасибо, Кристина, – говорит она, словно мы перенеслись в прошлое и пьем после напряженного рабочего дня: она, хозяйка, и я, прислуга. – А как же вы? Не хотите еще один?

«Еще один». Словно я собираюсь уходить.

– Вы же меня знаете, у меня свой темп.

– Так что скажете? Как вам эта идея? Насчет нашей совместной поездки в Женеву?

– Ну вот, опять дождь начинается, – говорю я.

Я люблю слушать стук капель по мощеной подъездной дорожке и теперь забираюсь на подоконник с ногами, не удосужившись снять туфли, и вытягиваю ногу поудобнее. Слышу, с какой досадой она разгрызает кубик льда. Торопиться я не собираюсь. Думаю, как это было бы – снова сидеть рядом с ней в первом классе. В Женеве я не бывала и позволила себе представить, как гуляю с ней вдоль озера: воздух морозный, небо голубое, вода искрится на солнце. Мы постояли бы рядом, глядя в озерную глубину. Она увидела бы, как отражается в воде, а мне нестерпимо захотелось бы толкнуть ее в воду и посмотреть, как она утонет в собственном отражении. Но нет, я хочу, чтобы все случилось совсем не так. Поэтому представляю, как мы в солнечных очках сидим в кафе, пьем крепкий кофе, и квадратики шоколада на блюдцах, завернутые в золотистую фольгу, оплывают по краям от тепла наших чашек.

Я моргаю, прогоняя видение, и поражаюсь настойчивой потребности выбраться отсюда. Стены этого дома смыкаются вокруг меня. Он пожирает меня заживо. Здесь, на подоконнике, мне слишком уж уютно.

Я встаю и подхожу к столу. Закрыв ноутбук, собираю бумаги в аккуратную стопку и ставлю ручки в подставку – навожу порядок, как обычно в конце рабочего дня. Она следит, как я включаю ее мобильник. Он оживает, как и ее глаза, насторожившиеся в надежде. В телефоне ждут несколько сообщений, но автоответчик приструнил большую часть тех, кто в противном случае названивал бы ей. Нет ничего такого, что не может подождать. Я опять выключаю мобильник, беру свою сумку, вижу, как она следит за мной, пока я иду к двери, достаю из кармана ключ и отпираю замок.

– Ну так что? – спрашиваю я. Она озадачена. – Пройдемся по саду? По старой памяти.

– Да, было бы неплохо. – Она пытается говорить как ни в чем не бывало, но язык у нее заплетается, она чуть не падает, спеша покинуть комнату.

Я протягиваю руку, чтобы поддержать ее, но она проскальзывает мимо меня в коридор.

– Вам понадобится пальто, – говорю я ей вслед, когда она нетвердой походкой устремляется к передней двери, и наблюдаю, как она хватается за засов, поднимает его, дергает дверную ручку. Дверь не открывается. Об этом я сегодня утром позаботилась первым делом. Ключи от всех наружных дверей надежно спрятаны в моей сумке. Дом накрепко заперт. – Вот, – говорю я, подавая ей пальто. – Дайте-ка я помогу вам.

Она просовывает руки в рукава.

– Выйдем через заднюю дверь, – предлагаю я и следую за ней через холл, по коридору и на кухню.

Хлебный нож все еще лежит на столе, где я его оставила, и я успеваю схватить его первой и вернуть на место, в подставку. Она бросается к задней двери, толкает ее, тянет за ручку. Пора бы уже ей вспомнить, насколько я предусмотрительна.

– Возьмите, – говорю я, подавая ей сапоги. – На улице сыро.

Она наклоняется, чтобы обуться, и я замечаю, что она дрожит. Скорее всего, и голова у нее кружится. О третьей порции виски она еще пожалеет. Я кое-что добавила в бутылку, напрасно она так пожадничала. Я наблюдаю за ней, прикидывая, когда эффект проявится полностью. Седация, мышечная релаксация, снижение тревожности. Я бы не сказала, что она выглядит как-то особенно расслабленной. Остерегайтесь принимать напитки от незнакомых людей – это я вычитала в Интернете. Правда, я-то знакомая. Но предупреждают людей не зря: разжиться рогипнолом на удивление легко.

У нее шевелятся губы. Она пытается что-то сказать. Мне приходится наклониться к ней, чтобы расслышать.

– Свежий воздух, – кажется, именно это она лепечет. В ней еще теплится жизнь. Голова еще работает, хоть и отнюдь не с обычной быстротой.

Я оглядываюсь в поисках своих сапог, но их нигде нет. Кто-то выбросил их или продал на блошином рынке. Она жмется к двери, как пес, которому приспичило на улицу. Я качаю головой. Она дергает за ручку. А мне не хочется пачкать новые туфли, и потом, она наверняка попытается улизнуть. Хоть далеко она и не убежит, у меня все равно нет сил играть в догонялки.

– Я передумала, посидим лучше в тепле.

Ее разочарованный вид – как подарок.

50

В гостиной я подвожу ее к креслу, и она валится в него.

– Вы продрогли, – говорю я: ее ладошка в моей холодна как лед.

На спинке кресла висит аккуратно сложенный плед, я беру его. Пока я укутываю пледом ее плечи, мне вспоминается палантин, который она носила на заседаниях суда.

– Вечно вы мерзнете. Вам бы пополнеть не мешало. – Я растираю ее ладони в своих, чтобы согреть, но она по-прежнему выбивает дробь зубами. Ей нужен бренди, и я открываю шкаф, нахожу бутылку. – Сейчас согреетесь. – Я подношу стакан к ее губам, крепко прижимаю до тех пор, пока она не открывает рот и не делает глоток. – Еще?

Она мотает головой и бормочет что-то невнятное. Первой пропадает речь. Наверняка она удивляется, что ее не слышат.

Она следит за мной взглядом, пока я хожу по комнате – включаю боковые лампы, создаю в гостиной уют, сама устраиваюсь поудобнее, плюхнувшись на диван и вытянув ноги.

– Длинный выдался день, – говорю я. – Вы, наверное, проголодались. Ужин Маргарет не оставила, но я с удовольствием что-нибудь приготовлю сама. И вы поужинаете с подноса в постели. Вы ведь не откажетесь? – Она не отвечает. – Ну, тогда пойдемте, я отведу вас наверх. – Я покидаю удобный диван, помогаю ей подняться, поправляю плед на ее плечах.

Она, похоже, решительно настроена идти сама, без посторонней помощи, и я отступаю и жду, что она вот-вот упадет. Но она оказывается крепче, чем я думала. Чуть пошатывается, но высоко держит голову, и это достойно восхищения.

Она поднимается по лестнице, держась одной рукой за перила, и я вижу, каких усилий ей стоит скрывать от меня слабость. Проходя по коридору, я заглядываю в розовую комнату. Как заманчиво выглядит постель! Я тоже устала, так бы и прилегла и поспала, но надо принести ей что-нибудь поесть, а потом еще закончить кое-какие дела.

Пока я отвлеклась, она успела уйти вперед, к своей комнате. Надеется захлопнуть дверь перед моим носом и запереться изнутри, но куда ей, при моем-то проворстве. Закрыться она не успевает: я ставлю ногу между дверью и косяком. Вхожу, поворачиваю ключ в замке и кладу его к себе в карман. А когда оборачиваюсь, она уже лежит в постели полностью одетая.

– Раздеться не хотите?

Она качает головой и укладывается на бок, лицом ко мне, и лежит так с открытыми глазами. Ее глаза следят за мной, пока я собираю ее одежду, оставшуюся с утра, – это сделала бы Маргарет, будь она на рабочем месте. Я сворачиваю одежду в узел, чтобы унести вниз. Задергиваю шторы, включаю лампы, отгораживаюсь от ночи. Я знаю, что у нее в спальне припрятан еще один мобильник, нахожу его в ящике туалетного столика и включаю. Сообщение от Энди, к которому обратились насчет интервью для журнала. Естественно, сначала он должен спросить у нее разрешения. «Безусловно, действуй», – пишу я в ответ. В ближайшие несколько недель наверняка не будет отбоя от желающих взять интервью.

Я оглядываюсь, беру подушку с кресла у окна и поворачиваю ее так, чтобы узор «турецкий огурец» располагался на ней правильно – с моей точки зрения, это толстым концом завитка вверх. Ветер крепчает. Дует прямо в окна. Я слышу знакомые звуки: это скребут по стеклу ветки магнолии. Надвигается гроза, поэтому охранник даже не высунется наружу, это исключено. Как ей, должно быть, досадно: за долгие годы она столько денег вбухала в охрану, а теперь, когда ей так нужна помощь, рядом никого нет.

– Я только схожу вниз. Ненадолго, – предупреждаю я, выхожу и запираю ее в комнате.

Странное ощущение: я в «Минерве», сама по себе. Не то чтобы одна, это я помню, но ощущение такое, будто я у себя дома. Наконец-то на своем месте. Меня больше не пожирают заживо, а окутывают коконом и оберегают.

В кухне я достаю из морозилки контейнер с овощным супом, приготовленным Маргарет, и размораживаю его на плите. Подумываю, не съесть ли тарелочку, но мне не до еды. В суп я добавляю еще одну дозу. Это средство не яд, от него она не умрет. Всего лишь расслабится. Быстрее уснет. Флунитразепам. Из той же группы препаратов, что и диазепам, которым пичкала меня Стелла Паркер. Я достаю из кармана нож для фруктов, режу яблоко, выкладываю ломтики на тарелку. Нож до сих пор безупречно острый. Его берегли все эти годы. Я нагружаю поднос и несу его наверх, а возле двери ставлю на пол, чтобы отпереть ее.

Когда я вхожу, в постели ее нет. Она оказывается в ванной. Должно быть, доползла туда на руках, цепляясь за ковер, потому что с трудом верится, что ей хватило сил проделать такой путь ногами. На полу повсюду осколки стекла, и я вижу, что она разбила окно симпатичной табуреткой, на которой обычно стоит цветок в горшке. Повсюду рассыпана земля, бедный папоротник лежит набоку и выглядит почти так же жалко, как Мина, которая дрожит, скорчившись на боку возле ванны. Я присаживаюсь рядом с ней. Ее глаза открыты, но на меня она старается не смотреть. Тем не менее я помогаю ей приподняться, подхватываю под руки, ставлю на ноги и волоку в постель. Думаю, не переодеть ли ее в ночную рубашку, но не вижу в этом смысла. Вместо этого просто усаживаю ее, как куклу, прислонив к подушкам.

– Вот. – Я ставлю поднос ей на колени.

Она слишком слаба, чтобы держать в руках ложку, и я кормлю ее, как малое дитя. Одну ложку, еще одну.

– Это домашний овощной суп, его приготовила Маргарет. Утром она будет здесь. Маргарет вас и найдет, – объясняю я.

Она отворачивается, отказываясь от очередной ложки. С яблоком ей определенно не справиться, но я на всякий случай ставлю тарелку рядом с ней. Голова у нее клонится вниз, еле держится на шее, я отставляю поднос и присаживаюсь на край постели. Я могла бы сделать с ней что угодно, но пока хочу просто поговорить.

– Вы бывали в лесу Суэйнстон, Мина? – Вопрос риторический. – Я – да. Там прекрасно. По крайней мере, было в тот день, когда я туда ездила. Светило солнце, я забрела глубоко, в самую чащу. Был полдень, солнце сияло вовсю, но, посмотрев вверх, я не увидела его из-за деревьев и помню, как холодно мне стало. Я подумала, что это, должно быть, то самое место. Наверное, тут с ним все и случилось. Я задрожала, совсем как на суде, когда услышала, что Джон Фрейзер покончил с собой.

В то время, через неделю после суда, мне было совсем худо, я ни в чем больше не видела смысла. Я стояла, глядя вверх, на деревья, и мне казалось, что я слышу эхо выстрела, похожее на громкий удар кнута. Я закрыла глаза и поверила, что это ружье Джона Фрейзера. Я перенеслась в прошлое и увидела, как он положил подбородок на дуло и нажал спусковой крючок. Воспоминания об этом, застрявшие в лесу, повторялись вновь и вновь. Я видела, как разлетелись с тревожным щебетом птицы, а потом вернулись и заскакали вокруг его тела, как обычно делают пернатые, поблескивая любопытными глазками.

Я видела эту картину так отчетливо, что мне захотелось воссоздать ее для Мины. Чтобы и она ощутила тот же стыд, который охватил меня. К тому времени я уже прочитала ту самую заметку в местной газете – несколько сухих строк о смерти старика.

– Вы знали, что отец Джона Фрейзера, Малкольм, переселился сюда из Шотландии еще в войну? Он купил земельный участок в Кенте и занялся фермерством, стал создавать дело, чтобы потом передать его сыну. При Джоне компания «Фрейзер» разрослась, потом за дело взялся Клиффорд. Клиффорд был хорошим фермером, Мина. При нем дело процветало. Он действительно вкладывал в эту ферму всю свою душу.

У Клиффорда трое сыновей. Ферма предназначалась им в наследство. Она была их будущим, а потом явились вы и отняли его. Жаль, что вас не было со мной в тот день, Мина. Если бы вы почувствовали то же, что и я, возможно, что-то шевельнулось бы в вас, пробудило угрызения совести. И тогда вы могли бы хоть что-то исправить. – Я смотрю на нее. Глаза у нее закрыты, но я настойчиво продолжаю: – В лес Суэйнстон я взяла с собой веревку. Хотела повеситься. Чтобы мое тело нашли на том же месте, что и тело Джона Фрейзера. И чтобы установили связь – между ним, мной и вами. Как я была зла из-за того, что вас нет рядом и вы не видите то, что вижу я! Это и заставило меня покинуть лес и вернуться домой. Моя злость на ваше отсутствие. Вот что с тех пор двигало мной.

Я щиплю ее за руку, сжимаю пальцами, скручиваю ее кожу. Она сидит не шелохнувшись. Ничего не чувствует.

51

Выйдя за дверь ее комнаты, я жду и прислушиваюсь. Тишина. Я несу поднос вниз, заглядываю в кабинет, собираю грязные стаканы и возвращаюсь на кухню. Загружаю ее тарелку, ложку и стаканы в посудомойку и включаю ее. Гонять технику ради такой малости слишком расточительно, но вся посуда должна быть безукоризненно чистой. Сковороду и деревянную ложку я мою руками.

Дождь закончился, я смотрю, как капли срываются с мясистого листа какого-то растения в свете одного из садовых фонарей. Волшебное зрелище. Вижу, охранник уже на ногах. Свет его фонарика во влажном тумане выглядит нездешним, неземным. Он совершает формальный обход, никуда не торопится, не спеша шагает по дорожкам. Направляется в сторону дома. Скоро он увидит меня в окне, я помашу ему, и он, несомненно, ответит мне кивком. Скорее всего, он примет меня за Мину или Маргарет. Злоумышленники не включают посудомоечные машины, проникнув в чужой дом. Домашние хлопоты – отличная маскировка.

Я вытираю руки посудным полотенцем, прохожу по нижнему этажу, возвращаю каждый ключ на свое место. Когда утром явится Маргарет, все должно выглядеть как обычно.

Конечный пункт моего обхода – кабинет. В нем горит свет, шторы задернуты. Шум воды в водостоках, как всегда, вызывает у меня ощущение уюта. Я достаю телефоны Мины и включаю их. Они сразу принимаются выдавать сообщения, я наскоро просматриваю их, но оставляю без ответа. «Спасибо» от Энди, все остальные – по работе, даже приглашения на ужин и то деловые, а не дружеские, хотя в ее мире граница между работой и личной жизнью размыта. Как здания, мимо которых я проходила по пути к «Эплтону»: из-за нарядных ящиков с цветами на окнах и блестящих черных входных дверей не разберешь, где жилой дом, а где офис.

Я сажусь за стол, открываю ноутбук Мины, перечитываю поправки, которые мы внесли в ее мемуары этим утром. Мне нравилось смотреть, с каким выражением она их печатала, я пытаюсь представить себе, какими будут лица тех, кто прочтет эти строки потом. Я восстанавливаю на ноутбуке прежний пароль, затем проделываю то же самое с мобильниками. Больше отказывать ей в доступе к ним незачем.

Я вынимаю из сумки свой ноутбук, открываю его и начинаю печатать: «Меня зовут Кристина Бутчер, я проработала у Мины Эплтон почти восемнадцать лет…»

Я отвечаю на все те вопросы, которые мне задавали на суде, только на этот раз – чистую правду. Это всего лишь исповедь секретаря, но я стараюсь, чтобы она была настолько подробной, насколько это в моих силах. Рассказываю обо всем, что знаю, обо всем, что слышала, что видела, обо всем, что меня просили сделать, и обо всем, что сделала. По крайней мере, этого хватит, чтобы изобличить Мину Эплтон как лгунью, способную манипулировать другими людьми и заставлять их лгать ради нее. Убеждать она умеет. Уверена, все это поймут. Я достаю из кармана пустую флешку, переписываю на нее свою исповедь, потом распечатываю ее и расписываюсь на каждой странице. Пока я держу эти страницы в руках, мой гнев проходит, и, когда я наконец берусь за телефон, рука у меня больше не дрожит. Эд Брукс отвечает на звонок сразу – он ждал его.

– Миссис Бутчер? Кристина? – Он просит меня называть его просто Эдом.

– Да. Я все написала, распечатала и подписала. Пять страниц. Я сегодня отправлю их вам по почте.

Он просит меня прислать и файл по электронной почте – на всякий случай. У меня возникает чувство, будто мы коллеги, заработавшиеся допоздна в офисе.

– А вам удалось записать свой разговор с ней? – спрашивает он и откровенно радуется, когда я отвечаю, что удалось. – Молодец! Я понимаю, вам было нелегко.

Я не отвечаю.

– Кристина?.. С вами все в порядке?

– Не совсем.

– Вы поступаете правильно, – уверяет он.

– Надеюсь. Но ничего не могу с собой поделать. Я до сих пор считаю, что обязана быть преданной ей. Понимаете, я много раз лгала ради Мины. Но ей самой – никогда. – Он пытается меня успокоить, но я перебиваю его: – Это бесполезно. Слишком долго я проработала у нее. Я должна хотя бы предупредить ее о вашей статье.

Он приходит в волнение. Тревожится, что она добьется судебного запрета на публикацию.

– Вы не понимаете, – говорю я. – Я не привыкла держать что-нибудь в тайне от нее. Я решила сегодня же вернуться в «Минерву». Может, на этот раз она меня послушает. Согласится исправить положение.

– Кристина, пожалуйста, не делайте этого. Она надавит на вас и убедит пойти на попятный. Извините, но в этом отношении вы ей и в подметки не годитесь.

– А если я сначала отправлю вам все материалы? Прямо у моего дома есть почтовый ящик. – И это правда. – Обещаю вам, я ни слова не скажу Мине, пока материалы не будут благополучно отправлены вам. Просто она должна быть готова к этому, вот и все, Эд.

– Нет. Вот это уже ошибка. Вы ничего ей не должны, Кристина.

– Извините, но я уже приняла решение.

Он недоволен, но к моему решению относится с уважением и на прощанье выражает надежду, что мы с ним когда-нибудь встретимся.

– Да, хотелось бы, – говорю я, но в мои намерения встреча с мистером Эдом Бруксом не входит.

Я нажимаю отбой, потом включаю запись, сделанную на диктофон в моем телефоне, и в комнате звучит голос Мины:

– Да, я вытеснила с рынка эти фермы, и да, я купила их землю. Это была удачная сделка, которая принесла солидную прибыль. И никаких налогов. Никаких нарушений закона: в моих методах ведения бизнеса нет ничего незаконного.

– Вы лгали в суде. Вы лжесвидетельствовали. В газете написали правду.

– Да. Но это значит, что и вы лгали, верно?.. Уверена, мы вместе что-нибудь придумаем… Кристина, мы же проработали вместе восемнадцать лет. Вы ведь не предадите меня теперь, правда?

Этот голос выбивает меня из колеи, я знаю, что слышу его в последний раз. Я скачиваю файл с телефона, отправляю его по электронной почте Эду, и он сразу же отвечает на мое письмо. Этого достаточно, чтобы снова вызвать ее в суд, утверждает он. В мусорной корзине я замечаю смятый текст обращения к финансовому директору, который подготовила для Мины. Еще одна деталь для полиции. Листок развернут, прочитают напечатанный на нем текст и поймут, что я пыталась убедить ее поступить по совести.

Я кладу распечатку своей исповеди вместе с уже не пустой флешкой в конверт. Прикидываю вес пакета, подержав его на ладонях, наклеиваю марки. Короткая прогулка перед сном пойдет мне на пользу.

Почтовый ящик всего в нескольких сотнях ярдов от дома, я проталкиваю конверт в щель – он с трудом пролезает в нее.

На обратном пути я сворачиваю к «Лаврам» за своей машиной, поставленной сбоку от дома. Хозяева будут считать арендатора, снимавшего у них особняк, прямо-таки образцовым, хотя так и не узнают моего настоящего имени. Запирая дверь сегодня утром, я оставила дом сверкающим чистотой. Из него исчезли все мои вещи: одежда, книги – все, что могло меня выдать. Я утопила их все в декоративном озерце, когда утром направлялась к «Минерве», и убедилась, что абсолютно все ушло на дно. Возможно, я что-то упустила или забыла. Я и не утверждаю, что способна задумать и осуществить идеальное преступление. Вовсе нет. Может быть, однажды кто-нибудь выловит мои вещи из озера. Но, с другой стороны, кому и зачем понадобится искать их? А если найдут – ну что ж, значит, кому-то доведется разгадывать увлекательную загадку. Мне нравится идея привнести во всю эту историю оттенок тайны. Как в старомодном романе, детективе с развязкой в гостиной, который я читала в «Лаврах». Труп в спальне. Следы борьбы в ванной. Обрывки, которые кто-нибудь свяжет воедино.

Я возвращаюсь в «Минерву», набираю код на пульте электрических ворот, въезжаю и ставлю машину на подъездной дорожке. Минуту сижу неподвижно и слышу, как ворота, лязгнув металлом, закрываются за мной.

52

Я отпираю дверь, вхожу, оставляю ключи на столике и заглядываю в кабинет, чтобы погасить лампы. Мне вспоминаются ночи, когда я стояла в саду, глядя, как зажигается и гаснет свет в разных комнатах, – следила за перемещениями женщины в доме. Теперь эта женщина – я.

Я не спеша направляюсь наверх, ощущая каждую ворсинку пушистого ковра, веду ладонью по перилам, чувствуя гладкость дерева. Этот путь я проделываю в последний раз. На верхней площадке лестницы я смотрю вниз, но там темно, все заволакивает мгла, которая словно поднимается по ступенькам следом за мной. Я прохожу по площадке, снова заглядываю в розовую комнату, но теперь постель в ней уже не манит меня, я направляюсь к двери комнаты Мины, отпираю ее и вхожу.

Она еще дышит, пульс на удивление быстрый. В каком-то беспокойном забытье мотает головой на шелковой наволочке – видимо, ищет на ней местечко попрохладнее. Я отворачиваюсь и иду в ее гардеробную. Здесь столько одежды и обуви, но я точно знаю, что она захочет надеть. Что-нибудь простое. Темно-синее платье с белым воротничком. Я вешаю его на дверь, выбираю белье и туфли, откладываю их в сторону.

Я присаживаюсь к ее туалетному столику и окидываю себя в зеркале долгим, внимательным взглядом. Стараюсь быть объективной, чтобы выяснить, осталось ли во мне хоть что-нибудь от прежней Кристины Бутчер, и это мне удается: кажется, я чувствую, как она дрожит где-то глубоко внутри – наверное, ей немного страшно. Ловлю ее взгляд и объясняю, что бояться не надо. Я тоже дрожу и принимаю таблетки: одни – чтобы унять тревожность, другие – чтобы уснуть. Ванна поможет мне расслабиться. Горячая и глубокая.

Я раздеваюсь, стараясь не наступать на осколки стекла, которыми по-прежнему усыпан пол, аккуратно сворачиваю свою одежду, кладу ее на опущенную крышку унитаза, потом шагаю через бортик ванны и соскальзываю в воду. Я позаимствовала у Мины роскошное масло для ванны, и его запах наполняет комнату. Я закрываю глаза. Самое трудное еще впереди, но я отказываюсь думать об этом, дарю себе еще несколько минут, проводя рукой под носом и вдыхая восхитительный аромат. Кожа у меня стала гладкой, и, когда я выхожу из воды и вытираюсь, мне кажется, что я вся лоснюсь, как скаковая лошадь. Я выхожу в спальню, чтобы одеться. Бледно-розовая блузка, серый костюм.

Скоро взойдет солнце. Я раздвигаю шторы и вижу, что небо темно-розовое с лиловым. Интересно, будет ли этим утром дом выглядеть иначе, чем обычно. Не станет ли он в одночасье уродливым. Надеюсь, нет. Хочу, чтобы его увидели в лучшем свете – пусть на фотографиях будет прекрасный дом с кирпичными стенами, позолоченными солнцем, с задернутыми шторами и укрытой одеялом Миной внутри.

Слышу, как за моей спиной она что-то бормочет во сне. Ведь это сон? Я не уверена, поэтому подхожу поближе, чтобы проверить. Вглядываюсь в нее. С близкого расстояния видно, какая она вся искусственная. Кожа ее выглядит неестественно.

Я беру в ладони ее лицо, поворачиваю так и этак, и вижу, как под кожей что-то перемещается. Вся эта дрянь, которую годами в нее закачивали, движется и скользит. Шевелится, будто какие-то живые твари у нее внутри ползают, копошатся, стараясь устроиться поудобнее. Она снова лепечет что-то неразборчивое. «Ш-ш-ш», – шепчу я, откидываю одеяло и раздеваю ее. Снятую одежду я бросаю в кучу, как сделала бы она сама, уверенная, что кто-нибудь другой ее соберет, потом надеваю на нее выбранные вещи. С ее вялыми конечностями легко управиться. Но, ворочая ее, перестилая постель и снова укладывая обратно, я взмокла от усилий. Обхожу вокруг кровати и устало ложусь – моя голова на подушке рядом с ее.

– Ну все, тихо, я здесь, – говорю я. – Терпеть не могу, когда кто-нибудь умирает в одиночестве. – Я беру ее за руку и не отпускаю.


Первой здесь окажется Маргарет. Войдет, увидит весь этот натюрморт, и поначалу ничего не поймет. Ее мозгам понадобится некоторое время, чтобы осмыслить увиденное. А когда она его осмыслит, то выронит поднос с завтраком для Мины – зазвенит разбитая посуда. Чай и апельсиновый сок растекутся по ковру. А Маргарет будет визжать не переставая.

Или, возможно, завизжит Мина. Может, она очнется еще до прихода Маргарет. Она будет вся в крови, кровью пропитается все вокруг. Она откроет глаза, все ее чувства будут подавать настойчивые сигналы тревоги, твердить: что-то не так. Но из недавнего прошлого к ней вернутся лишь бессвязные обрывки. Слишком мелкие, чтобы связать их воедино. В этом калейдоскопе красок и форм не будет никакого смысла. В том-то и весь фокус с рогипнолом – выраженная амнезия, или ограниченная, или полная потеря памяти. Для Мины предыдущие двенадцать часов останутся зияющим пробелом. Объясняясь, она будет вновь и вновь повторять: Не помню, не могу вспомнить. Если ей и поверят, то с трудом. Ведь к тому времени станет известно: этой женщине нельзя доверять. Она будет твердить: Мне что-то подсыпали, она что-то подсыпала мне. Никаких подтверждений этому не найдут. К тому времени когда будут сделаны анализы, все улики бесследно исчезнут из ее организма.

А я останусь. С закрытыми глазами. Одетая для рабочего дня в офисе. Элегантный костюм, туфли, подаренная Миной брошь на лацкане. Надеюсь, я буду выглядеть мирно и безмятежно, даже перепачканная кровью. Ведь я буду истекать ею на протяжении нескольких часов, лежа в кровати рядом с Миной.

Поначалу создастся впечатление, что меня убили. На Мину будут смотреть оценивающе, прикидывая, способна ли она на такое. Из мести? В припадке необузданной ярости? На миг обезумев из-за предательства своего секретаря? Осмотр моего тела ясности не внесет. На каждом из моих запястий найдут глубокий порез. Выяснится также, что я проглотила настоящий коктейль из бензодиазепинов. Значит, я сделала это сама? Может быть. Беспорядок будет затяжным, сохранится на все то время, пока соберутся детали головоломки. Неразбериха. Эта мысль мне нравится. В кои-то веки наводить порядок придется не мне.

У дома начнет собираться пресса. Журналисты дождутся, когда из дверей выведут Мину Эплтон. Вся в моей засохшей крови, она шокирует их своим видом. Может, на нее наденут наручники. Надеюсь, что да. Но наверняка она выйдет в сопровождении полицейских. Этот ее образ сохранится навсегда. Удалить его отовсюду ей ни за что не удастся.

Потом мой труп унесут – наверное, в черном мешке, застегнутом на молнию. «Минерва» станет местом преступления, дом Мины вновь будет кишеть полицейскими.

Даже если обвинение в убийстве ей не предъявят, мистер Эд Брукс добьется, чтобы справедливость восторжествовала. От ее репутации не останется ничего. Она будет навсегда запятнана.

Я поудобнее беру ее руку, обхватываю ее пальцами фруктовый нож и провожу лезвием по своим запястьям. Мне очень важно, чтобы она сделала это вместе со мной – хочу, чтобы отпечатки ее пальцев смешались с моими. От элемента сомнения вся эта история только выиграет.

И это будет история, которую Мина не сможет ни стереть, ни переиграть, – она станет достоянием гласности, ее фрагменты будут всплывать то там, то здесь. Люди станут ловить эти обрывки, внимательно изучать их, рассматривать, поднося к свету так и сяк. Постараются увязать их все воедино, предложить свою версию случившегося этой ночью. Но в конечном итоге неважно, в чем состоит истина.

В каком бы свете ни представили эту историю, Мина Эплтон навсегда останется женщиной, чьи руки обагрены кровью.

А единственный непреложный факт? Его будут упоминать вновь и вновь: Труп ее секретаря был найден в ее доме.

От автора

Я сама работала секретарем много лет назад, но при написании этой книги обратилась за помощью к двум профессионалам, занимающим секретарские должности в настоящее время, – Кэтрин Ахмад и Айрин Хейкалис. Обе они высококвалифицированные личные помощницы, не имеющие ни малейшего сходства с Кристиной Бутчер, как и их работодатели – с Миной Эплтон. Я благодарна им за терпение и великодушие, с которыми они отвечали на мои порой неожиданные, но чаще банальные вопросы. Спасибо вам обеим за ваше терпение, жизнерадостность и доброту! То же самое относится к Патрику Рукаслу, который понял, к чему я стремлюсь, и показал мне путь к цели; и Сюзанне Уотерс, которая искусно помогала мне ориентироваться и разглядеть за деревьями лес. Я также признательна Оливеру Бланту – за то, что он устроил мне такую интересную экскурсию по Олд-Бейли и показал то, что без его опытного глаза ускользнуло бы от моего внимания. Спасибо и Рейчел Фаррер, но не сотруднице архива, а реальному лицу: она активно поддерживает работу фонда по борьбе с раковыми заболеваниями у детей «Си-Эл-Ай-Си Сарджент» и сама предложила назвать ее именем одного из персонажей этой книги. За уделенное мне время, терпение, доброту и проницательность я хотела бы поблагодарить моих агентов Фелисити Блант и Люси Моррис из агентства «Кёртис Браун». А также Мелиссу Пиментел, которая с поразительным мастерством продала эту и предыдущую книгу за рубеж. Спасибо моему редактору из издательства «Трансуолд» Саре Адамс: благодаря вам я считала, что времени у меня хоть отбавляй, вы оберегали меня от стресса, связанного с жестким сроком сдачи рукописи. Под вашим спокойным и уверенным руководством я сумела пройти по тернистому пути к своей второй книге. Большое спасибо также Кейт Самано и Энн О’Брайен за их кропотливое редактирование рукописи, и Элисон Бэрроу и Ларри Финлею, а также всем сотрудникам «Трансуолд» – для меня честь публиковаться в вашем издательстве. Я хотела бы поблагодарить моего агента в США Дженнифер Джоэл из «Ай-Си-Эм» – мне повезло, что у меня есть вы; а также Мэри Гоул и Джонатана Бернема из издательства «Харпер-Коллинз», критический взгляд которых помог сделать эту книгу лучше. Спасибо Айрис Тапхом из канадского офиса «Харпер-Коллинз».

И, наконец, хочу поблагодарить моих друзей и родных, которые мирились со всеми перипетиями рождения образа Кристины Бутчер у меня в голове. Спасибо моей сестре Кэти Хьюз за ее неоценимую помощь, в особенности за рассказ о старике с фруктами; спасибо Бет Холгейт за прочтение первого черновика рукописи и за то, что она вселила в меня уверенность, необходимую для продолжения работы; спасибо Саре Олинс за долгие прогулки, плодотворные беседы и мудрые советы. Спасибо моим драгоценным Джорджу и Бетти – вы внушили мне чувство гордости и были более чем великодушны, поддерживая вашу маму. И моему милому Грегу: теперь ему уже нечего опасаться, Кристины Бутчер больше нет.

Об авторе

Рени Найт— известный британский режиссер-документалист и сценарист. Ее роман «Все совпадения случайны» был переведен на 25 языков, а права на экранизацию приобрела студия «20th Century Fox». Только в Великобритании 6 ведущих издательских домов претендовали на издание романа, а после публикации он сразу же попал в список 100 лучших книг по версии Amazon.co.uk. В феврале 2019 года вышел новый роман Рени Найт «Секретарь».

1

Перевод М. Чайковского. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Гордон Рамзи – знаменитый британский шеф-повар, чьи рестораны удостоены 16 звезд Мишлен.

3

Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский писатель, философ, публицист, прозванный «крестным отцом США».

4

Мой дом – твой дом (исп.).

5

Wade Whimsies – наборы фарфоровых и керамических фигурок животных, которые компания «Wade Ceramics Ltd» выпускала с 1954 г.

6

Солиситор – адвокат, ведущий подготовку материалов, с которыми в суде выступает барристер – адвокат более высокого ранга.


home | my bookshelf | | Секретарь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу