Book: Любовник из провинции



Васильева Ксения

Любовник из провинции

Ксения Васильева

Любовник из провинции

(Страсти и долги)

Роман в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАСТИ.

На эти две фотографии, висевшие у них дома на стене в большой комнате, с детских лет любил смотреть Митя. А, если уж точно, то и не Митя Дмитрий, а Вадим. Митей упорно называла его с первого дня бабушка. За ней потянулись и другие, и мальчик стал Митей для всех, рожденный в 1950 году в красивом южном городе.

Фотографии эти разительно отличались всем: бумагой, качеством и, главное, - персонажами. Это были отец и дед Мити. На одной, в металлической тонкой рамочке, на желтовато-глянцевом плотном картоне, на фоне колонн и пальм, на гнутом венском стуле сидел, заложив ногу на ногу и сцепив на колене тонкие нервные руки, небольшой господин с бородкой - эспаньолкой, как тогда называли, - Митин дед. Он сидел так напряженно и нервно, и узкие глаза его были столь пронзительны, что чудилось, - у этого человека каждая минута на счету, и заскочил он к фотографу, господину Пиляцкину на секунду, дабы оставить свой нынешний облик, так и рвущийся куда-то с этого картона, - своим близким.

На втором фото - с унылым серым фоном, сидел за столом, чуть перекосившись, в затертом пиджачке и галстуке-веревочке, добрый и мягкий по виду молодой мужчина с близоруко прищуренными глазами. Это был Саша Кодовской, Митин папа. Маленький Митя смотрел на них и не мог сказать, кто же ему больше нравится? Конечно, дед был красивее, - блестел глянцевый картон, золотой обрез, металлическая рамка и дедов острый хищный взгляд. Но в серенькой фотографии отца было что-то такое, что вызывало щекот в носу и глазах, желание пожалеть отца и прижаться лицом к его пиджачку... Но, вы, сделать это было невозможно, - обоих не было на этом свете, спросить же, кто лучше, - у мамы или бабушки, - Митя стеснялся.

Но однажды бабушка, застав Митю перед этими фото, сказал: "Дед был великолепный человек. Деловой, энергичный и удачливый. И к тому же дипломат. Не то, что... - Она не продолжила, но Митя понял, про кого бабушка хотела сказать. И мама услышала, что сказала бабушка. И рассердилась.

-Конечно, если с утра до вечера нахваливать папу (деда Мити), то мальчик забудет об отце! - Сказала мама обиженно. - А дед вечно что-то придумывал, авантюрничал и прогорал! Ты сама мне об этом рассказывала!

-Неправда, не всегда, - гордо ответила бабушка, - дело с авиаторами у него было роскошное! И мы все лето провели а Италии. Мама нервно ответила:

-Подумаешь, ваша Италия! Меня еще на свете не было и мне нечего помнить! И. Обернувшись к Мите, прикрикнула: "Митя! Иди гуляй! Вечно ты толчешься там, где взрослые разговаривают!

А бабушка, блестя, как дед глазами, насмешничала: "конечно, что такое Италия! Чепуха! Вот комнатенка в коммуналке - это высшее достижение. Но извини, я больше не буду портить ребенка, - и выплыла из комнаты как парусник, готовый к абордажу.

Когда бабушка вышла, мама сказала Мите:

-Твой дедушка был замечательный человек, но у него были свои слабости и недостатки... Когда вырастешь, если захочешь узнать и понять, - узнаешь и поймешь. А бабушка в тот же день сообщила Мите, что его отец был человеком прекраснейшей души и обожал его, Митю. И маму Мити. Но ему не повезло... В чем не повезло папе Митя знал: отец умер, когда Мите был год. У него открылся застарелый туберкулез. О его ранней смерти говорили с печалью и до сих пор мама плакала, когда вспоминала его. А вот о том. Что произошло с дедом, не говорили никогда. Как будто он взял вдруг и исчез.

И все-таки Митя выбрал первым номером деда. И потому, чтобы не обидеть отца, любил его больше. А о деде бабушка нет-нет да и рассказывала внуку. О городах, где они с ним бывали, - городах с необыкновенными названиями: Париж, Ницца, Вена... Там у деда были какие-то миссии... Что это "миссия"? - спрашивал Митя и бабушка не объясняла, а начинала ворчать: " я старая, не помню, все перезабыла..." Но однажды на его приставания сердито ответила: "Дед был дипломатом и финансистом. У него в знакомых был - целый мир. И везде он мог достать деньги... Митя не унимался: "Он был разведчик? Да, бабушка?"

-Господь с тобой! - Испугалась она. - Он занимался заемами. Ладно, хватит, ты мне надоел со своими расспросами!

- И ты с ним ездила? - не унимался Митя.

- Ездила! - Уже раздраженно ответила бабушка.

- А потом? - Тихо спросил Митя.

- Потом я уехала...

- И никогда его не увидела? - Вдруг прозренчески угадал митя.

- Никогда... - Ответила бабушка и вышла из комнаты.

Мама Мити преподавала в школе французский язык, который знала с детства. Они с бабушкой дома часто переходили на французский и Митя, ничего не понимая, обижался. И как-то попросил бабушку научить его. Так, придя в первый класс, он свободно болтал по-французски. Учился хорошо, играючи, не просиживая за уроками дни. А, став постарше, заимел мечту, которая брала истоки из бабушкиных недомолвных разговоров о своем муже, Митином деде: он хотел стать Министром иностранных дел, ни много, ни мало. Иначе не стоит жить. О мечте своей скоро рассказал и бабушке и маме, - он был открытым мальчиком. Мама возмутилась и сказала бабушке:

- Ты знаешь, о чем мечтает твой внук?

Бабушка кивнула.

- Что это за мечта? Понимаю - героем, физиком, хирургом, - горячилась мама, - а то Министром!

- Не вижу в этом ничего плохого, - заявила бабушка.

- А я вижу! - Возбудилась еще больше мама. - Ему надо думать, как стать порядочным человеком и хорошим гражданином! Вот - главное! А он... -Мама чуть не плакала.

Митя удивился ее такой реакции и решил больше на тему своего будущего не говорить. Но о своей мечте сказал кому-то в школе, и пошла гулять молва , которая не напугала директора, когда докатилась до него, а обрадовала. Венценосная Митина идея попала в десятку. Последнее время эта лучшая школа в городе выдавала лишь среднеарифметических граждан. И тут явился мальчик со своей блестящей идеей стать одним из первых! И Митю стали лелеять.

Узналось, что он пишет стихи. Тут же организовали публикацию этих виршей в городской молодежной газете. Потом, на всякий случай поинтересовались, не играет ли чудо-мальчик на каком-нибудь музыкальном инструменте. Оказалось, что Чудо играет на фортепиано - бабушкина домашняя школа. Тут руководство школы впало в транс, и на педсовете было решено отправить Митю по путевке в Москву, в Институт Международных отношений.

На выпускном вечере на сцену актового зала пригласили Митину маму, усадили в кресло и благодарили за то, что она одна сумела вырастить и воспитать такого сына... Вспомнили и папу, который работал в той же школе учителем математики. Бабушку не вспомнили, даже на выпускной не пригласили. Но она нисколько не огорчилась. Ей было достаточно, что внук любит ее.

А мама вернулась с торжественной части совершенно счастливой. Она показывала бабушке Золотую медаль, путевку в МГИМО... И говорила, говорила... Что всегда знала, что всегда чувствовала...

Ехать в Москву надо было в конце лета, но Митя засобирался сразу после выпускного. Делать ему в родном городе было нечего. Сам город стал казаться маленьким и неказистым, хотя на самом деле был красивым, зеленым и величественным. Проходя по его улицам, Митя с высокомерием думал, как однажды приедет сюда, пройдет бульварами, - великим и неотразимым. И все встреченные знакомые будут восторженно шептать друг другу, что этот известный человек когда-то мальчиком жил здесь.

Как "золотому мальчику", ему полагалось общежитие, но был еще вариант, который мама отвергала, а бабушка приветствовала: в Москве жила двоюродная сестра Митиной мамы - Кира, Кира Константиновна. Мама считала, что Кира еще молодая женщина, живет хоть и в двух комнатах, но в коммуналке. Митя ей будет только в тягость. На что бабушка заметила, что Кира - одинокая, и Митя будет ей не в тягость, а в радость. После споров все же отправили Кире дипломатическое письмо, на которое быстро получили телеграмму: "Счастлива. Жду Митю".

Москва Мите не понравилась. Сильная летняя жара и тысячи приезжих взметали сухую пыль на привокзальной площади с

продавленным грязным асфальтом.

Боясь попасть в провинциалы (хотя это было видно даже ленивому), Митя не стал спрашивать, как проехать к Центру, где жила тетя Кира, а выбрав толпу погуще, справедливо полагая, что куда -нибудь она да выведет, последовал за ней.

Так он добрался до Садового кольца и тут все-таки задал вопрос насчет теткиного адреса. Оказалось, - недалеко.

Митя зашагал по Садовому, которое ему тоже не понравилось: вопреки названию, пыльное, с непреходящим гулом несущихся машин и без единого деревца.

Дома вдоль Садового своей беспросветной тусклой обыденностью наводили тоску.

Он глянул вверх, надеясь увидеть там чистые и свежие небеса своего детства... но нет! - над ним плотным потолком нависало московское сиротское серенькое небо.

Митя вдруг подумал, что ему трудно будет в этой Москве, которую он наверное, никогда не полюбит и которую он сам себе выбрал для жизни.

Он стоял на широчайшей лестнице старинного дома, перед высокой двухстворчатой дверью со множеством наклееных бумажек с фамилиями жильцов и количеством звонков.

"Звонить три раза",- значилось у фамилии тетки.

Тут он услышал позади себя низкий женский голос: вы не ко мне ли, молодой человек?

Он обернулся и только было собрался хоть что-то сказать, женщина улыбнулась: Митенька!? Похож на маму! Правильно?

Митя кивнул.

Тетка была высокой, средних лет (тридцать семь!) женщиной, с грубоватым лицом и острыми светлыми глазами. Она быстро схватила его за руку, протащила в квартиру по короткому коридорчику,

втолкнула в комнату, воскликнула, - я сейчас, забыла хлеб,- и

исчезла.

Митя остался стоять у порога вместе со своим чемоданом. Да, похоже, ни он, ни его чемодан не оказались по чину этой чисто убранной, обставленной красивой старинной мебелью комнате (за занавеской в дверном проеме, видимо, была вторая).

Пришла тетка и Митя бросился отбирать у нее авоську. Она отдала ее, усмехнулась и ткнула губами куда-то Мите в висок.

Тетка была значительно выше него. Теперь она не показалась Мите такой уж пожилой, - просто уставшей. Да и серый костюм полумужского кроя забирал те немногие краски, что были в ее лице.

Она потрепала его по волосам и ласково-смешливо сказала: вот и вырос Митечка, правда не очень.

То, что в первые же минуты их знакомства тетка сказала о его росте, обидело Митю, и он вдруг подумал, что тетя Кира - не добрая. Он покраснел.

Тетка увидела это, поняла, и рассмеялась по-доброму: я же шутя. Митечка оч-чень милый и мы будем дружить.

Митя, конечно, не мог понять, почему так наигран веселый кирин тон и почему она сразу сказала о его росте. Дело в том, что Кира была так же скована, как и племянник. Она видела его последний раз второклассником, ребенком, и теперь не могла найти правильный тон с этим полумальчиком-полуюношей.

Бездетная неумеха с чужим ребенком! Вдруг появившимся ниоткуда.

Все-таки они разговорились. И первый шаг сделал Митя. Он во время вспомнил о приветах и Кира с облегчением стала расспрашивать его о маме, бабушке, школе...

Разговаривая, Кира нарезала колбасу, сыр, хлеб, разливала по чашкам чай... Пояснила, что обедает на работе, дома ничего не готовит, чтобы не шляться в общественную кухню, но что теперь они будут обедать вместе, дома.

Они сели за стол и тетка Кира вдруг вздохнула, - обленилась старею... Когда я была у вас? Сто лет назад! Ну, ничего, теперь мы восполним пробел.

И от этих слов Митю оставило напряжение, которое началось в Москве и все не проходило.

Кира вынула из буфета белье, положила на зеленую бархатную кушетку и сказала: здесь ты будешь спать. Книги можешь читать

любые, но никому не давать. Гости - пожалуйста, но по договоренности со мною...

Митя слушал ее и думал, какие гости? Кто у него есть в Москве? Даже смешно! Но ничего не сказал.

Заснул он в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Уже сквозь сон услышал, как Кира сказала, что она не против, если он у нее останется жить на все время учебы...

Проснулся Митя так поздно, как никогда не просыпался дома,

- и один.

На столе лежала записка.

Кира писала, что придет поздно, еда в холодильнике, а почти рядом с домом Музей Изящных искусств им. Пушкина.

Итак, тетку он сегодня может и вообще не увидеть, что его порадовало все же при ней он чувствовал себя неуютно.

Он сделал зарядку, пожалев, что не взял гантели.

Невысокий его рост?.. Так пусть хоть накачанная мускулатура. Митя порадовался, что у тетки нет большого зеркала: он себе

не нравился. При маленьком росте, худоба и всегда бледность, - даже летом, когда остальные мальчишки становились черными, проводя все время на пляже. Узкие длинные глаза неопределенного цвета...

Его прозвали японцем, на что его бабушка сердилась.

... Глупые мальчишки, говорила она, японцы - другая раса, у них плоские лица и прямые черные волосы! А ты - чистейший европейский тип,польский, венгерский, даже испанский, уж я-то знаю, всех в своей жизни повидала! В тебе есть по-ро-да, понимаешь?

После этого Митя долго смотрел в их большое трюмо и убедился, что бабушка права как всегда: нос с тонкой горбинкой, высокие скулы, золотистокаштановые волосы мягкими волнами... Какой же он японец!

После зарядки Митя сел писать письмо домой. Он постановил себе писать еженедельно, а может и чаще. И обязательно съездить после собеседования домой (а если не выдержит, - то и насовсем, что почему-то радовало...).

Так он думал. Вольно думать! Ничто не мешает. А вот исполнить?.. Сложнее. Что-то всегда мешает и стопорит.

Митя еще не полюбил Москву, но бродил по ней охотно. Он теперь знал Москву лучше, чем сами москвичи, которые носятся как заведенные по однажды определенному жизнью маршруту.

Кира поражалась и радовалась его интересу к городу, когда он вечером с жаром рассказывал ей о своих прогулках. Обедать вместе они так и не начали, - нелепо мчаться к определенному времени, чтобы вместе съесть тарелку супа, который еще и сварить надо!

Митя был свободолюбив, тетка - тоже и они решили, что идея обедов не оправдывает себя.

Виделись они не часто, что только улучшало их отношения.

Мама прислала Мите длинное письмо, где в частности, сильно сомневалась в целесообразности пребывания Мити у Киры все пять лет института.

Со всякими экивоками мама писала, что Кира - человек замечательный, добрейший, но сложный, и восторги первых недель могут

поутихнуть со временем, а место в общежитии будет потеряно...

Бабушка сделала приписку, где ни слова не говорилось о Кире, зато все о котенке Диме, которого взяла бабушка. Имя Дима ей не нравится, а котенка она полюбила...

Митя посмеялся над припиской, а по поводу Киры задумался.

Он помнил, что она к ним приезжала, что после ее отъезда мама и бабушка говорили о ней. Но не прислушивался тогда, естественно, и ничего сейчас вспомнить не мог, как ни пытался.

Разве думал он, что пути его и почти неведомой ему тетки так тесно переплетутся?

Сейчас Митя относился к Кире - идеально. Он считал ее умной свободной женщиной.

И она совершенно перестала казаться ему старой.

(Здесь стоит прерваться и, отойдя вдаль лет, осветить фигуру его тетки Киры, которая сыграет немалую роль в судьбе Мити.

Кира родилась в Москве, с первого своего дня жила в этой квартире. Мама умерла родами и Кира осталась с отцом.

Отец не женился второй раз и всю свою любовь отдал дочери, замечательной его Кирюшке, свойскому парнишке, так считал папа.

Он был инженер, но кроме этого альпинист, горнолыжник, гитарист и песенник.

Кире было с ним отлично!

Отец погиб на фронте, когда ей исполнилось пятнадцать, и с тех пор она жила в этой квартире одна. Путь в профессии Кира выбрала отцовский. Пошла учиться в МАИ.

В те времена Кира была высокой нескладной девушкой, которая среди модных тогда, - немецкого типа блондиночек небольшого роста, с голубенькими глазками, - выглядела весьма одиозно, тем более, что в институт она ходила в отцовских ковбойках и свитерах, и тяжелых ботинках.

Парни дружили с ней, но за девушку, в которую можно влюбиться, не брали. Они называли ее ласково - мотыжка, Кирка, с ударением на последнем слоге, она не обижалась - парни ее интересовали лишь как товарищи. Она пришла в институт, чтобы получить знания и стать знающим дело специалистом.

И вот на такую нескладеху обратил томные хохлацкие глаза институтская краса и гордость - Петя Холенко.

Это стало шоковым ударом для всего населения института, как женского, так и мужского. Юные дамы кипели от негодования, а

мужчины были поражены. И акции Кирки-мотыги внезапно поползли

вверх. Оказалось, что очень элегантно носить растянувшийся свитер и тяжелые ботинки, кое-как закручивать густые волосы на маковке...

Мужчины стали приглашать Киру на вечера и вечеринки и стало считаться сверхшикарным сидеть рядом с ней и слушать как она своим хрипловатым низким голосом рассказывает о горах и восхожде

ниях, либо о каких-нибудь новостях из жизни турбин и турбиночек.



Блондиночки же, со своими рюшиками, алыми ротиками и золотистыми кудряшками, похожие на ангелочков со старинных рождественс

ких открыток, бессильно злились.

А если злится ангелочек, тут уж требуется вмешательство Матушки-Судьбы.

И оно произошло.

Петя Холенко, не выдержав своей любви к Кире-мотыге, признался ей и попросил стать его женой.

Кира выкатила на него свои пасмурные серые глаза и спросила: что с тобой, Петька?

И тот ответил, что он все сказал.

Тогда Кира популярно разобъяснила ему, что пока она ни с кем не собирается соединять свою жизнь. И вообще прохладно относится к совместным проживаниям, - это мешает развитию индивидуальности.

Она не успела закончить свою мысль, как Петя Холенко встал и ушел с вечеринки, где все это и происходило.

После этого бум на Киру упал.

Парни поняли, что блондиночки-ангелочки правы: Кирка была и остается киркой и только. А Петька Холенко просто временно свихнулся.

Ангелочки поимели то, что принадлежало им по праву, и чем чуть было не завладела нескладеха Кирка.

С тех давних пор Кира все свое время отдала турбинам и турбиночкам.

Но не следует думать, что она, как положительный герой некоего соцреализма, ничем в жизни больше не интересовалась. Интересовалась. И всем.

Ходила в театры, на выставки, читала книги, выпивала, когда хотела, курила, как хороший мужик, и любовники у нее случались, из тех, кто проявлял слишком сильную настырность, а ей не было противно.

Но секс, сам по себе, занимал ее меньше всего, - то ли она вообще была спокойной натурой, то ли время не пришло, то ли у нее была иная ориентация, о которой она не догадывалась.

На работе в проектном институте она сразу вызвала уважение своим серьезным отношением к делу и острым, мужского крепкого склада умом. Быстро доросла до руководителя группы проектов.

И, естественно, вызывала множество пересудов и догадок, - отчего такая мозговитая, вполне симпатичная женщина, да еще получающая немало, одинока. Тем более, что каждый год Кира в мужской компании ходила либо в горы, либо на байдарках летала по горным рекам. Там-то уж могла найти себе пару?.. Может быть, она

- тайная пьяница? И ей в жизни больше ничего не нужно? Но как ни следили за ней вострые глазенки, - не могли уследить, чтобы она пришла на работу с опозданием или с мешками под глазами, или...

Тогда решили, что она малость ШИЗО, - и на этом все дамы успокоились.

В квартире Кира тоже ни с кем близко не сходилась.

Соседи раздражали ее шумливостью, хотя не были особо шумными людьми, просто их было столько, что когда одни заканчивали ссору,

танцы, скандал или пение по пьяному делу, - другие начинал...

И еще. Стоило ей выйти на кухню, как кто-нибудь просил у нее совета. Вид у нее был солидный и советов от нее ждали тоже солидных, - причем по любым поводам: от приобретения какой-либо вещи, до - стоит ли измудохать любовницу мужа, которая, оказалось, живет рядом в подъезде.

Кира обычно отвечала, - не знаю, вам виднее, или - вам жить, вам и решать.

Ее посчитали гордячкой и перестали вообще о чем-либо спрашивать.

Чему она была несказанно рада.

А потом купила плитку и вообще перестала бывать в общей кухню. К счастью, ее комнаты выходили прямо в переднюю, остальные

ютились в длинном коридоре, так что с соседями она встречалась

лишь поутру, когда шла в туалет.

Так и жила она,- одиноко, - в принципе, и принципиально.

До той поры, пока не произошла тривиальная встреча на работе.

В отдел технической информации пришла новенькая. Пухленькая невысокая блондиночка, из коих складывался кирин вражий лагерь в студенческом коллективе.

У блондиночки были круглые огромные небесно голубые глаза, маленький алый ротик бантиком, тоненькая талия и соблазнительные, пышные, колышащиеся бедра, которых она, дурочка, стеснялась.

Звали ее мягко и непритязательно - Леля, Елена, Елена Николаевна. Приход новенькой, да еще молодой, - событие на любой работе.

А если она еще и хорошенькая? И с такими бедрами?

Представляете, что сделалось с мужским населением института? Женатики и холостяки, юнцы и пожилые, тюхи и пижоны, - все

взвихрились вокруг Лели, а некоторые подлетали так близко, что пугали бедняжку новенькую.

Она растерялась, хотя была уже замужем и имела маленького сынулю. По простоте души она решила, что если не ответит ни на одно притязание, то испортит о себе мнение, - сочтут глупой недотрогой... Но отвечать основательно Леле не хотелось, а прогулками, - она понимала - никто из поклонников не ограничится.

Отметим, что мужа своего Леля не любила. Никогда? Возможно.

И тут выступила из тени Кира, к тому времени уже большая начальница и первая умница. Она довольно долго присматривалась к новенькой, не однажды уловив ее растерянный взгляд, обращенный в никуда, и решила, что разгонит всю эту мужицкую шарагу.

До чего ж они надоедные!

Кира просто, без подходов, познакомилась с Лелей и своим острым насмешливым умом, необычностью суждений и независимостью поведения завоевала лелино внимание, а вскоре и девчоночью влюб

ленность в старшую подругу, такую необыкновенную и мудрую, обратившую свое высочайшее внимание на глупенькую обыкновенную женщинку.

И что главное,- в своих разговорах с Лелей Кира насмешливо и чуть брезгливо рассмотрела всех красавцев и элегантцев так, что от них ничего не осталось.

Леля изменилась. Она перестала быть Лелей, немножко глупенькой, растерянной, моргающей своими огромными глазами в лад речей, - она стала Еленой Николаевной, почти такой же строгой, как Кира.

Бывшие ее почитатели находили, что Леля многое потеряла, став Еленой Николаевной, и что хорошо для Киры, плохо - для Лели.

Ушла шармантность! вздыхали бывшие ухажеры.

В институте ждали, когда эта странная дружба развалится, потому что хорошо знали Киру - у нее бывали такие дружбы, - заканчивались они обычно: Кира переставала общаться со своей пассией-подругой.

Но эта дружба, несмотря на предсказания, крепла и разваливаться не собиралась. Тогда стали решать такой вопрос: о чем может так долго и заинтересованно говорить с этой толстушкой - дурушкой умница Кира?

О чем же они действительно говорили? А обо всем. И отнюдь не о том, что интересовало только Киру. Наоборот. Это Кира интересовалась всем, что касалось Лели. Она обсуждала с ней новое платье, поздний приход мужа домой, приснившийся Леле странный сон, поведение Леши - сынули, и как быть, если вчера Леля обозвала домашнюю работницу стервой, а она и вправду - стерва...

И что замечательно - Кира стала любить давать советы, которых Леле каждый день требовалась куча.

Оказалось, что Кира - сундук с драгоценностями, система Менделеева, комод с приданым, - что по нерадивости хозяина не использовалось по назначению и потихоньку превратилось бы в прах.

Но вдруг дало ростки и расцвело.

Леля искренне полюбила Киру, считая ее лучшим человеком на Земле, хотя, как все умные люди немного жестким. Леле на таких, увы, - везло! И не потому, что она тянулась к таким, а потому что они тянулись к ней.

Это заблуждение, что слабый ищет сильного. Слабый боится сильных... Вот сильному слабый необходим. Сильному всегда необ

ходимо играть в свои игры со слабым.

Муж Лели тоже был сильным человеком. У Лели с ним сложилась обычная семейная жизнь, ничем особым не отличающаяся: есть

ребенок, существует приязнь, позади несколько пустых интрижек и

у него и у нее... Ничего особенного.

И это с какого-то момента стало тяготить Лелю.

Она вдруг с ужасом подумала, что ей скоро тридцать, а она ни разу по-настоящему не любила, - со слезами, расставаниями,

дрожью в коленках и всем прочим, чем полны романтические книги.

Ей стало страшно и обидно. Но что делать? Делать было нечего.

И вот теперь у нее появилась подруга, - близкий человек, которому она могла рассказать все, - от и до. Могла рассказать даже о своем страхе безлюбия... Но пока - не рассказывала.

Кира внимательно выслушивала ее простенькие семейные истории, и тихо начинала ненавидеть лелиного мужа.

Она вполне уверилась, что Леле надо развестись с ее "Володькой" и начать новую совершенную жизнь. А Кира ей в этом поможет. Она сделает все для Лели. И какие прекрасные наступят времена! Какие?.. - Это и самой Кире было не совсем ясно, но Главная Идея созрела - развод и очищение.

Но Кира понимала, что так сразу сказать об этом Леле она не может, Леля еще не готова для такого резкого решения. Кире надо исподволь, тихо, проводить с глупышкой Лелей миссионерскую работу.

Она поняла, что эта почти тридцатилетняя женщина не разбужена. Спит ее тело. И лишь чуть шелохнулась душа...

Иногда, оставаясь наедине с собой, без Лели, Кира, отстранясь от вечных лелиных проблем, вдруг холодно думала, зачем ей, собственно, Леля? Ведь она взваливает Лелю на себя...

И тут же с многочисленными доводами начинала объяснять себе свою деятельность в отношении Лели...

А все это было полуфальшью, полуспасением от правды, кото

рая заключалась совсем в другом. Кира любила Лелю. Но не признавалась себе в этом.

Это лежало подо дном дна ее природы. Такою она была создана.

Кира не спала ночами, курила сигарету за сигаретой, сидя на подоконнике и глядя на просыпающуюся улицу... И наконец нашла для себя пристойный выход, не специально, - на уровне интуиции: Леля - ее создание и она не может бросить это создание во враждебном и глухом к человеческому страданию или одиночеству - мире.

После работы они частенько ходили в РНУ ( так они назвали маленькое кафе-стекляшку) - Рай На Углу,- и предавались беседам и беседам, уже с неким романтическим уклоном, вроде того, что уехать бы отсюда и поселиться в каком-нибудь заповеднике...

Об этом мечтательно говорила Кира, а Леля с восторгом в глазах поддакивала ей.

Когда пришло письмо от двоюродной сестры, что в Москву приезжает на учебу племянник Митя - Вадим, Кира вначале разозлилась. Теперь ей надо будет приходить домой, варить обеды и т.д. и т.п. и прощай РНУ, прощай вечерние беседы с Лелей, их чаепития их откровения, их дружба...

Но, будучи умной и жесткой, сказала себе: никто не заставит ее делать то, чего она не захочет...

Кира успокоилась. И даже как-то обрадовалась, что приедет юный человек, свежий, не знающий не только Москву, но, наверное, вообще почти ничего в жизни...

Это вдохновило Киру.

У нее появится еще один восторженный абориген и снова понадобится ее миссионерская мощь.)

Пока Митя наслаждался Москвой и своими открытиями, подруги теперь много говорили о нем.

Говорила Кира.

Леля изредка задавала вопросы, но этот провинциальный кирин мальчик совсем ее не интересовал и она даже подумала, что он

своим приездом может помешать их планам.

Она собралась разводиться с Володькой...

И Леля стала питать к этому Мите нечто похожее на неприязнь. Кира почувствовала это и решила, что необходимо показать Митю

Леле, посидеть вместе за чаем, а потом наедине с ней посмеяться не зло, но остро, - над его мягким южным выговором, над росточком, и над многим другим...

Кира не стала пользовать ключ, дабы не смутить Митю, - вдруг он валяется на кушетке и совсем не в виде, а Кире, она это

сейчас поняла, хотелось, чтобы Митя понравился Леле, а Леля

Мите.

Митя открыл дверь, не думая, что это тетка.

До этого он и вправду валялся на тахте и читал.

Рубашка его была помята, как и лицо, потому что читал он долго и в одной позе, уперев пятерню в щеку ...

Если бы Кира была матерью, она бы позвонила из любого автомата и сказала, что надеть, как причесаться, и так далее. Но Кира была всего-навсего теткой, да еще бездетной.

Первой, в темноте коридора, Митя увидел Елену Николаевну и решил, что это к кому-нибудь из соседей, но тут же, узрев позади незнакомки тетку Киру, смутился до онемения и так и стоял, не

пропуская их в комнату.

Кира рассмеялась. Слегка его отодвинула, и они с улыбающейся тоже Лелей вошли в квартиру.

Походя она представила его этой полной большеглазой даме: вот наш Митенька. Он несколько растерян от неожиданности и своего домашнего вида и потому выглядит сейчас не таким миленьким и ум

неньким, каким я его тебе обрисовала. Но все равно. Это будущий

Чичерин. А это моя любимая подруга - Елена Николаевна. Вадим Александрович, Елена Николаевна. Полагаю, Митечка, тетей Лелей ты ее называть не будешь? Для этого она слишком молода и хороша собой.

Последние слова Кира произнесла уже с несколько сердитой насмешливостью, - ей было неприятно, что у Мити сейчас такая мятая, красная и тупая физиономия!

Митя, убитый, молчал. И в тишине комнаты прозвучал лелин напряженный, звенящий и фальшивый голос: ах, Кира, Кира! Для такого юного человека я уже тетя. Но нет, Митечка, - все-таки Елена Николаевна.

Митя наконец, попытался улыбнуться, постоял для вежливости чуток и удалился с книгой в теткину спальню: он был воспитанный мальчик и знал, что взрослым мешать не следует. Он считал, что очень ловко и во время освободил дам от своего нелепого присутствия. Совершенно не подозревая, что причиной прихода сегодня этой толстоватой дамы, теткиной подруги, был сам он.

Кира была потрясена его невниманием.

Она-то смотрела на Лелю и себя все ж таки другими глазами. Они молодые дамы, а он - будущий студент и дипломат - и

должен соответствовать! Ему уже семнадцать, - надо уметь вести себя светски!

И, вспыхнув, она крикнула в сторону спальни, - Митя! Немедленно приведи себя в порядок и выйди к нам!

Митя побелел от унижения. Но мальчик он был послушный и начал переодеваться и причесываться, глотая соленые слезы.

Вышел к дамам.

Леля видела, что Кира просто не в себе, а мальчик расстроился, бедняжка. Она мельком глянула на Митю. Он причесал свои густые, золотисто коричневые волосы, надел перкалевую белую рубашку и даже галстук, который купил уже в Москве. И стал и вправду милым...

Но настроение посидеть за чаем у Лели исчезло и она, светски улыбаясь сказала.

- Меня заждалась моя семейка...

И, обратившись к Мите прощебетала, - Митечка, сожалею, что две пожилые тетки испортили вам настроение, но будьте снисходи

тельны к возрасту...

Еще раз улыбнулась и исчезла.

Когда она ушла, Кира приказала Мите: сядь. И выслушай меня.

Митя сел, а Кира довольно долго изучала его, как портной изучает глазами кусок сукна, принесенный заказчиком не из шикарных. Кусок небольшой, а заказчик требовательный, и хоть не из больших богачей, но терять его портной не хочет, вот и сидит перед куском сукна, думая, выйдет фрачок или нет.

Наконец, Кира заявила: ты не понравился Елене Николаевне.

Митя понимал это и сам и потому заявление тетки не расстроило его, а разозлило. - Ну и что? - Спросил он нарочито вызывающе и даже грубо.

Кира вспыхнула от митиной прикурочки: а то, что я с ее мнением очень считаюсь. Она - женщина с прекрасным вкусом.

- Ну и что? - Почти высокомерно повторил Митя, изнемогая от неожиданного страдания и возникшей острой неприязни к тетке и ее толстухе. - Я говорю сейчас не о твоей внешности! - Закричала Кира, забыв или не зная, что перед нею юная нежная душа, которую раньше положенного времени лучше не терзать. - Я говорю о твоей невоспитанности! И ты собираешься сделать дипломатическую карьеру! Ты же не знаешь элементарных правил поведения в обществе (Кира сама их, эти правила, презирала, но тем не менее поучала)! Ты должен быть любезным, милым, дамы это ценят, а ты?

Кира закурила. Она уже немного успокоилась и теперь чисто воспитывала Митю.

- Через пять лет ты должен будешь стать человеком - комильфо. Не знаю, получится ли у тебя за эти пяти лет... Ты сейчас просто дошкольник, ничтожество. Как так? Мама - преподаватель... Твоя

бабушка - великая аристократка... - тут Кира остановилась, почувствовав, что едет не туда... и пробурчала, - хорошо, что ты знаешь язык и играешь на пианино... Ты и стихи ведь пишешь?.. - спросила она уже доброжелательно - пар вышел, можно было расслабиться.

Митя не ответил.

Кира внимательно посмотрела на него и сказала: не хочешь - не отвечай. Но предупреждаю тебя: Елена Николаевна - мой истинный единственный друг, человек тончайшей души. Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? Подумаешь, мол, старые тетки, мне на вас наплевать... Ладно, не будем ссориться. Надеюсь, ты воспринял урок. - Заключила она, потрепала его по голове и ушла в свою спальню.

Но в движении ее руки не было тепла.

Теткина жесткая беседа возымела действие.

Митя стал тщательно следить за своим внешним видом.

Особо он обращал внимание на прическу и выражение лица. Про свои волосы он точно знал, что они хороши и потому с удовольствием предался возникшей моде на длинные волосы у мужчин, - не ходил к парикмахеру с тех пор, как в последний раз стригся в родном городе. А выражение лица он решил иметь надменное. Это придавало ему, - слишком юному, невысокому,- некую значительность и избавляло от лишних вопросов и знакомств, - так он считал, хотя нельзя сказать, чтобы кто-нибудь с ним жаждал познакомиться.

Подошло время идти Мите в институт Международных отношений. Он тщательно причесался, надел свой лучший единственный кос



тюм, даже немного капнул теткиными духами на волосы, выверил выражение лица и вышел на улицу.

Часть пути он надумал проделать пешком, ибо, не признаваясь себе в этом, несколько дрейфил и решил проверить на прохожих впечатление от себя, - особенно на женщинах.

Но, увы! Никто в Москве не хотел его замечать!

И внезапно Мите захотелось уехать. К маме и бабушке, в родной теплый зеленый город! И ведь так просто это сделать! Вернуться сейчас к тетке, собрать чемодан, взять в долг из тех денег, что лежали в шкатулке, - она же сказала, что он может их брать!- написать ей записку, чтобы не прощаться,не видеть ее, и!..

Митя точно знал, что мама вначале будет сердиться и кричать, а потом успокоится и тихо станет радоваться, а бабушка будет радоваться сразу. В его городе есть Пединститут и еще институты... ... И что дальше?..

Откуда-то возник этот голос. Который все испортил.

Митя понял, что путь избран и сойти с него он не имеет права.

И как бы ему не хотелось сбежать, - этого не сделает.

Так размышлял Митя, все замедляя и замедляя шаги с приближением института.

Институт встретил его неприветливо. В стеклянных высоких дверях Митя невольно уступил дорогу двум высоченным и необыкновенно смазливым парням, которые, как показалось Мите, захохотали ему вслед. И в стекло двери он увидел себя... Лучше бы не видел!

У стола секретарши приемной комиссии, девицы с истинно надменным лицом,- возможно, с таким выражением она и родилась,- стояла маленькая черноволосая девушка.

Митя не знал, как себя вести: то ли стать в очередь за девушкой, то ли сесть в кресло у журнального столика... Пока он раздумывал, маленькая девушка вышла на улицу.

Мите секретарша отбарабанила заученно, нисколько не удивившись его прекрасным документам, что собеседование будет через две недели, а консультация сегодня, через час.

Митя поблагодарил надменную девицу и вышел из института.

Все произошло так обыденно! Было почему-то горько и обидно. На улице он увидел черноволосую маленькую девушку, которая

как бы ждала его. Она подошла и спросила: вы по конкурсу?

На что Митя заявил, что он - медалист и направлен сюда по путевке. Девушка вроде бы осадила его: я - тоже. А когда у нас собеседование? Я не спросила.

Митя ответил, что кажется через две недели...

Его "кажется" девочке показалось, видимо, легкомысленным, потому что она посмотрела на него с осуждением. Она вообще была слишком серьезна для своего маленького роста и круглого личика.

Круглые личики и маленькие фигурки в сознании нашем всегда сочетаются с веселостью натуры и улыбчивыми ямочками. Но здесь было не так.

Маленький свой ротик девочка свела в узелок и озабоченно сказала, что узнает на консультации.

Митя испугался, что первый встреченный на необитаемом острове живой организм - черненькая девочка - сейчас исчезнет и у него не будет ни одной, самой малой завязки с этим чопорным - и в общем-то - не внушившим ему радость учения - институтом. И он сказал, - давайте пройдемся по набережной? Час еще...

Девочка поколебалась из своих каких-то соображений, но ответила положительно и они побрели к набережной.

Во время гулянья девочка редко развязывала свой ротик-узелок, зато Митя разболтался. Ну, как же! Это был фактически первый его слушатель в Москве, тетка не в счет. Он рассказал о себе почти все, а девочка только и сказала, что ее зовут Нэля и они с папой живут на Грузинской.

(О том, что ее папа работает в правительстве, что у них здесь

пятикомнатная квартира, а в Киеве, откуда они родом и откуда недавно перевели сюда папу, осталась еще квартира и дача, и ее мама живет там... Нэля не сказала. И конечно, не сообщила Нэля, что Митя ей понравился, но она посчитала его "теленком", а значит требующим веревочки, и таковую Нэля собиралась надеть на тонкую митину шею.)

Они посидели вдвоем на консультации и после Митя пригласил Нэлю в кино, - он был так благодарен ей за то, что она разделила его одиночество в общем-то в знаменательный день.

В кино он угостил ее мороженым, был галантен, и отправился провожать.

На своей улице Нэля вдруг разговорилась.

Она призналась Мите, что так же, как и он, она - москвичка недавняя... Это ужасно обрадовало Митю - гораздо легче общаться с человеком, подобным тебе, а не со столичной штучкой, которая молчит и неизвестно, что о тебе думает.

Девочка посмотрела на окна шестого этажа и сказала, что свет у них горит, значит папа дома.

Митя подумал, что мамы у них, видимо, нет, но спросить посовестился.

Нэля объяснила это сама. Оказалось, что мама есть, в Киеве, не хочет бросать дачу и квартиру, но очень скучает без них...

Митя удивился всему этому и спросил: как же это?..

Нэля решила вовсе добить парня: вот так. У нас и тут пятикомнатная квартира и там... Прямо, не знаем, что в них делать! У меня папа министр, - добавила она с гордостью.

Митя, задрав голову, изучал окна, завешенные газетами, и мельком подумал, что согласился бы здесь побывать в гостях, чтобы увидеть, как живут министры... А может, когда-нибудь и позовет

эта Нэля, подумал он довольно равнодушно.

Черненькая Нэля не виделась ему предметом для обожания.

Только в конце, когда Нэля собралась идти домой, Митя спросил номер телефона, - на всякий случай, - она назвала и подумала, что парень стеснительный, не нахал, как москвичи, - когда те узнавали о ее папе, тут-то и начинался облом и любовь до гроба. Все же, хотя она и не очень верила в такую скоропалительную любовь, у нее выросла сильная самоценность - не надо забывать, что ей тоже было всего семнадцать!

Когда Митя пришел домой из первого своего наиважнейшего путешествия, тетка Кира была дома.

После того, малоприятного для них обоих разговора, они друг с другом были не очень-то ловки: то слишком предупредительны, то стойко молчаливы. Но сейчас Митя был переполнен впечатлениями, на языке висели новости, и ему невмоготу было все держать в себе.

Он вообще не был скрытным, все всегда рассказывал бабушке, реже маме, но ему и скрывать-то было нечего. И он не относился к тому многочисленному разряду подростков, которые скрывают от своих близких ВСЕ, считая их своим первейшими врагами.

Кира спросила: где это ты так поздно прогуливаешься? И Митя, не услышав в голосе тетки насмешки или строгости, рассказал обо всем, что с ним произошло.

Вообще-то дружба между племянником и теткой как-то стала глохнуть. Вернее она находилась в состоянии раздумья, - зацвести ей на этой малоприспособленной почве, или тихо, вовсе не безобразно, погибнуть, как гибнут на балконах нерадивцев цветы, при этом вроде бы и не теряя своей формы, - теряя лишь самое ЖИЗНЬ.

Небезинтересно, что и дружба-любовь Киры с Лелей тоже подошла к какому-то перепутью. Кира вдруг стала суховата с подругой. А все потому, что элясь на Митю, Кира одновременно обижалась на Лелю, за то, что той не понравился Митя, хотя Леля об этом не говорила.

Подходил кирин день рождения. Свои дни рождения они отмечали одинаково. Вдвоем. Сматывались с работы пораньше и шли обедать в кафе Националь, с его традициями по-старинке: белые скатерти на столах, старики - официанты, пальма в углу.

Они кутили вдвоем целый вечер и были счастливы. Сюда формально приглашался и лелин Володька, но он каждый раз отговаривался чем-нибудь.

И славно!

После ресторана они шли пить чай к Кире, благо это было совсем рядом.

Володька иной раз возбухал, говоря, что быть не может, чтобы две бабы без мужиков столько времени торчали в ресторане. Леля ничего не пыталась объяснять, а только напоминала о том, что мужчины собираются нередко без женщин и ничего, все жены только довольны, - хоть один день свободы в длинной веренице рабства.

И вот подошел этот день и Леля нервничала. Если бы это был ЕЕ день, то она подошла бы к Кире и попрежнему сказала: ну, махнем в Националь ? Но теперь, как говорится, в эпоху кризиса, она не смела навязываться Кире...

А Кира?.. Кира тоже уже хотела закрыть все эти проблемы. Одним махом. Она придумала такое! И потирала ручки от удовольствия.

Кира решила позвать в Националь и Митю. Был повод: он поступил в институт и должен реабилитировать себя!

И ее маленький племянник явно меняется. Он перестал надевать этот жуткий бордовый галстук, всегда хорошо причесан, держится прямо и как-то значительно улыбается, чуть-чуть, уголками губ. У него есть уже знакомая девочка, маленькая, как он рассказал, с

ротиком-узелком и суровыми черными бровями. Девочку зовут, кажется, Нэля. Но Кира ее звать не собирается.

... Девочек нам не надо, - задуман менуэт с двумя истинными дамами. Но Леле она об этом заранее не скажет, это будет крошечная кирина месть.

Леля, задумавшись, медленно шла к Националю. Ее удивляла не присущая Кире озорная сегодня веселость... Что-то придумала ее подруга?

Так, в задумчивости, подошла Леля ко входу в Националь.

Киры еще не было.

Леля безотчетно смотрела в толпу, роящуюся у входа и так же безотчетно отметила чьи-то прекрасные волосы, выделяющиеся среди начесов и стрижек... Тяжелые, коричнево золотые, они лисьими хвостами сбегали на шею и блестели в лучах косого низкого солнца.

... Какая прелесть, подумала Леля и захотелось увидеть лицо...

Воспоминание стукнуло неожиданно, но она не успела понять,- какое, потому что пошла на этот зов, - на необычайный блеск волос...

Человек обернулся. И оказался Митей. Кириным провинциальным племянником.

Леля до дурноты испугалась этого и видимо испуг как-то по-иному отразился на ее лице, потому что увидевший ее Митя

взволнованно спросил: вам плохо, Елена Николаевна?

- Ничего, Митечка, все прошло, ничего... - говорила Леля, а сама думала, что НЕ ДОЛЖНО быть у маленького племянника Киры таких волос! У маленьких провинциальных племянников должна быть стрижечка под бобрик, чтобы сквозь светлые, младенчески светлые волосики, просвечивали на розовой коже родинки, а лучше - шрамики от золотухи, перенесенной в раннем детстве! Волосики, как многажды пользованная зубная щеточка!..

А Митя говорил, что ждет Киру, Леля же не переставала думать о нем, Мите. Когда он обернулся, ей открылось совершенство линий его лица, изысканная впадина виска, медленно и высокомерно перетекающая к темному изогнутому рту...

Нет, НЕ ДОЛЖНО быть таким лицо маленького племянника из какой-то южной провинции!

И голос!.. Тихий, гортанный, которым нужно говорить вовсе не то, что приходилось, а совсем иные слова... Правда, на месте был серый коверкотовый костюм и беленькая перкалевая сорочка.

Леля, будто в забытьи, смотрела на это чудо, - с узкими неопределенного, орехового цвета глазами, вознесенные к вискам и желтоватой - цвета слоновой кости - гладкой, с тенями и блеском,

- кожей.

Митя видел, что Елена Николаевна разглядывает его как-то странно, и ужасно смущался и нервничал: конечно, он отвратительно одет, мал, ничтожен и эта женщина, столь ценимая его теткой, наверняка посмеивается над ним, примечая всякие его ошибки, а потом станет обсуждать их с теткой и та снова разозлится...

Тогда и он стал смотреть на Елену Николаевну в упор, как бы бессловесно говоря, что и она не идеальна и он тоже может найти у нее недостатки...

Тут пришла Кира и впервые за последнее время Митя обрадовался тетке. А она была розовая от быстрой ходьбы, хитрая и улыбающаяся. Как она задумала, так и получилось: эти двое встретились и пробыли какое-то время вместе!

Она сразу заявила Мите, что сегодня - день ее рождения, но она специально не сказала ему об этом, чтобы он не бегал за подарком, как это у них ТАМ принято, и не покупал зряшней ерунды.

Она нанесла чувствительный удар по митиному самолюбию и он твердо сказал себе, что больше сегодня ей не удастся так безнаказанно и нахально отшлепать его. И готов был уничтожить эту белую, довольную всем, пышную Елену Николаевну, которая молча наблюдала сцену еще одного митиного унижения. И еще одна немаловажная вещица угнетала его: сам сегодняшний вечер. Он интуитивно чуял, что должен быть на высоте. Именно за этим позвала его тетка Кира.

Выдержит он этот экзамен, - хорошо. Нет... - все с ним ясно.

Именно это пугало его и вконец портило настроение.

Они подошли к лестнице, которая вела в зал ресторана и надо было как-то начинать соответствовать только-только врученной роли!

Втроем подниматься по лестнице было невозможно, поэтому получилось, что Митя шел с Еленой Николаевной, пропустив ее несколько вперед (он твердо заучил, что женщин пропускают вперед, не знал, бедняжка, что в ресторане все наоборот!). Кира сзади

них...

Митя начал свой путь через чистилище, догадываетесь, куда? Правильно, - в ад.

Он ничего не знал: должен ли он взять под локоть Елену Николаевну? Надо ли хоть что-то говорить во время восхождения (или совсем наоборот...)? И еще пришлось смотреть на себя и на нее в зеркало, которое появилось за поворотом, прямо перед ними!..

Он с ужасом взглянул на Елену Николаевну и глаза ее, большие, круглые и голубые, не напугали, как давеча на улице, а успокоили, и он смог пройти мимо зеркала.

А сама Леля, успокоив его, вся сжалась, съежилась, чтобы хоть как- то стать потоньше и помоложе.

Кира их мучений не замечала. Она была довольна.

В зале, от столиков, на них посмотрели, но без особого внимания, мало ли какого люда в любых сочетаниях ошивается по московским ресторанам вечерами?

Но Мите и Леле показалось, что ВСЕ разглядывают их и еле удерживаются - пока! - от откровенного хохота.

Оба они сразу, быстрее Киры, которая жила сегодня как бы в отдельном от них темпе, увидели свободный столик и с облегчением плюхнулись на стулья.

Леля сразу же закурила, а Митя, потрясенный роскошью лепнины, лампионов, бархатных гардин на огромных окнах, рассматривал зал.

Здесь, в этот час, было как в консерватории перед началом гала-концерта, - тишина, шепотки, шажки входящих...

Царят благоговение, трепет и ожидание.

Позже ресторан станет похож на самое себя.

Подошел официант. Митю ударило в пот, а Кира вроде бы и не видела официанта, что-то рассказывая Леле. Официант был тертый и ничего замечательного от таких гостей, как эти две дамочки и мальчишка, не ждал.

Физиономия у него была достаточно кислая и он нетерпеливо постукивал карандашиком по блокноту.

Митя понял, что деваться ему некуда, - ни тетка не поможет, ни эта ее подруга... И он, прокашлявшись, сказал, поразив официанта в самую печенку: три порции зернистой икры, семгу, салат "Столичный"...

И продолжал заявлять такой заказ, что у официанта глаза чуть не вывалились на его засаленный блокнотик. Ошибся он, старый

ресторанный волк! - Не дамы это, а две старые потаскушки, а

мальчишка - командировочный, которого они хомутнули! Мало ли кто

как выглядит! И стал внимательно слушать сопляка.

Скоро он, осчастливленный, мчался выполнять роскошный заказ, только почему-то с малым количеством спиртного. Вот тебе и маль

чишка! а что спиртного мало, так может язвенник.

А "язвенник" сидел лиловый от прилившей к лицу, казалось, всей крови организма, и вид у него был, не в пример официанту,

несчастный.

Кира разозлилась на идиотский митин заказ - по количеству и набору блюд, - но постаралась не культивировать это в себе, - решив посмотреть, что же дальше будет?

Недовольна была и Леля, вернее, по-новому относясь к Мите, она огорчилась, что он выглядел и глупеньким, и нахальным. Ей не жаль было ни своих, ни кириных денег, но мальчик с тициановскими волосами не должен так беспардонно распоряжаться чужими деньгами! Мгновенно Митя стал для нее именно тем племянником, у которого волосики, как потертая зубная щетка. А жаль...

Появился официант и припер полный поднос всяческой еды. Тетка ехидно заметила, что "Митя сегодня держит стол", но тем не менее с огромным удовольствием принялась за еду, - чего ей себя ограничивать? Ей же платить! Ну еще Лелька добавит...

Леля что-то поклевывала, а Митя не ел вообще. И все они молчали.

За столом назревала скука и Митя с ужасом пытался хоть что-то вспомнить, чтобы рассказать или хотя бы сказать о чем-то, но как всегда, в экстремальные минуты - голова была пуста и, если что и было в ней, - так это звон.

Спасла положение Леля. Она вспомнила историю из свой юности про первый поход в ресторан. История была забавная, Кира посмеялась, Митя кое-как выдавил улыбку, но за столом произошла разрядка.

Предоставленный самому себе, Митя стал исподтишка рассматривать обеих женщин.

Кира напомнила ему попугая, с которым ходил по дворам у них в городе гадальщик. Попугай был розового цвета, нахохленный и страшно гордый. Но внимание свое Митя сосредоточил на Елене Николаевне.

Он ощутил, что она своей мягкостью и своим спокойствием благотворно влияет на его безумную тетку, но вместе с тем она казалась ему немного странной, и ему захотелось постичь эту странность и потому он часто и воровато на нее посматривал.

Ему она понравилась. Красиво одета (права тетка, говоря про ее высокий вкус!): синий костюм с глубоким вырезом, из которого поднимается высокая, белая, совсем не толстая шея, с маленькой головкой, - как бутон, - пышные вьющиеся стриженые волосы обрамляли ее спокойное мягкое лицо с круглыми яркими голубыми глазами и маленьким розовым ртом. Ее бедер не было видно и она казалась тоненькой - верх у нее был изящный и небольшой.

Мите вдруг захотелось, чтобы эта женщина думала о нем хорошо. А что если они встретятся во дни митиного величия?.. Она - еще привлекательная дама, станет восторгаться его успехами... Он совершенно не представлял, сколько лет Елене Николаевне.

Леля почувствовала его взгляд, и мельком глянув на Митю, увидела в глазах его почтительность и уважительную задумчивость.

Она полуулыбнулась ему, а внутренне вся сжалась, потому что сейчас явственно представила пропасть между ним и ею. И испугалась того, что это могло придти ей в голову - ни о какой пропасти она вообще не должна даже думать, это не имеет права приходить в голову, потому что - НЕ ИМЕЕТ! Чтобы преодолеть страх и растерянность, Леля громко и весело сказала: что ж мы? Набросились на еду и ни тоста за виновницу торжества? Нашу умницу, красавицу, - королеву Божьей милостью!

Кира обмякла, а Митя, дрожащей рукой, придерживая галстук, налил сухое светлое вино в узкие бокалы. От выпитого вина, грозной закуски с перцем и травами, сигаретного дыма, а больше - от ресторанной музыки, откровенной и замедленной, митины бледные скулы запылали. Пылали уши и даже ладони, которые мучительно хотелось опустить в снег и тогда придет успокоение, которое никак не приходило.

Худая темноволосая певичка медленно, низким хриповатым голосом сообщала: Джонни из э бой фор ми...

Митя, зная английский слабо, это понял, перевел для себя: Джонни, мальчик только для меня... и загрустил.

О том, что ему никто не скажет таких слов, потому что его никто ТАК не любит и он тоже никого не любит. И Митя отчаянно затосковал о девушке, которая где-нибудь на острове Таити ждет своего Джонни. Хотя вино было не крепким и количество его малым, Митя чувствовал, что у него кружится голова и винная фантасмагория окутывает все вокруг и он вдруг нечетко сказал: и никогда он не придет.

- Что? - переспросила Кира, оторвавшись от беседы с Лелей.

Митя молчал. Леля же почувствовала изменение в митином настрое, поняла, что надо уходит на воздух и сказала опять же весело и с улыбкой: а не пойти ли нам к тебе, Кируля, и не выпить ли там кофе?

Кира заартачилась и заявила, что если кому-то надоело в ее компании, то пусть идет, а она будет пить кофе здесь, и с ликером.

Кофе пили в ресторане.

Женщины дымили уже, не переставая, и Кира протянула пачку сигарет Мите.

Митя взял сигарету, ловко прикурил и также ловко сказал, что начинать когда-нибудь надо. Женщины переглянулись - на глазах Митя менялся и то вызывал жалость, то нежность. И Кира похвалила себя за сегодняшнюю придумку и подумала, пусть курит, не младенец же он в пеленках. Пеленки остались там, у мамы и бабушки...

А вслух сказала, что сестрица бы ее убила из рогатки. Митя небрежно пожал плечами, выпуская изо рта клубы дыма, - Кира поучила его и как курить, - и стал рассматривать танцующих.

Вернее, одну пару: толстого большого седого мужчину и тоненькую девушку-блондиночку в стоптанных туфельках и потрепанной юбке. Девушка была пьяновата и клонила головку со спутанными волосами своему кавалеру на плечо, а сама хитро подмигивала Мите. Он ей улыбнулся. Она казалась ему очаровательной...

Кира стала поддразнивать Митю и подсмеиваться над девушкой - какая она растрепа и неряха, втянула и Лелю, которая только ради кириного дня, дала себя втянуть.

Ей не хотелось, чтобы Митя смотрел на эту девушку, которая была много-много моложе Лели...

Наконец-то и Кира устала. Официанта предъявил ужасающий счет. Дамы стали рыться в сумочках, радуясь, что совместных денег

кажется хватит.

Официант уже сменил подобострастную улыбку на четвертьпрезрительную, потаскухи оплачивают! А "язвенник" как умер.

Но язвенник не умер, а вдруг встрепенулся, пришел в себя от своих дум, полез в карман коверкотового пиджачка, достал кипу денег и надменно заявил: сдачи не надо.

Официант сомлел, Кира озверела и обозвала Митю сопляком, а у Лели от безобразности сцены заболело сердце.

По лестнице вниз они шли молча. Митя вроде бы и уничтоженный теткой, однако чувствовал себя на высоте. Кира пылала от гнева, а Леле было стыдно за Митю - ведь, наверное, это кирины домашние деньги?..

На улице оказалось тепло, почти как в ресторане, только не дымно и не пьяно. И всем им троим вдруг захотелось пройтись, чтобы ушло все, что принес сегодня этот нелепый в сущности поход в ресторан.

Но Кира сухо сказала: Митя, иди домой, а мы немного пройдемся с Еленой Николаевной. Тебе спать пора. Этим она подчеркивала, что ничего не изменилось, - Митя все равно недоношенный цыпле

нок, что бы он не пытался из себя изобразить.

Митя хотел возразить, что не имеет права отпускать их одних гулять так поздно... Но понял, что нарвется на еще одну отповедь!.. И попрощавшись чисто официально, ушел домой.

Настроение у него становилось с каждой минутой все поганее и поганее. Деньги эти, - не деньги даже, а символы, символы любви

мамы и бабушки,- были присланы, собраны Мите на зимнее пальто,

которого у него никогда не было, - на юге не нужно, но здесь!..

И вот эти деньги он сегодня выбросил в Национале. Ему не было их жалко и не нуждался он в зимнем пальто! Но сам факт, сам жест!..

- жест сопляка и дряни! Права тетка Кира! Но права она или нет, он ее не любит, и чем дальше - тем больше.

Странно, что вначале тетка ему нравилась, он даже думал, что она идеал современной женщины: умная, свободная, насмешливая. Он грешил против своих допотопных,- как он стал считать, - мамы и бабушки. Ему начало казаться, что они все делали не так, были смешны и старомодны и... не очень-то умны.

А сейчас он вдруг подумал, что свобода у тетки нарочитая, и современность тоже, - будто взятые напрокат. Все у тетки неправда или полуправда! Одиночество и подруга Леля - вот теткины две правды и никаких других нет.

Кира и Леля шли по бульварам, как и всегда в этот день. Но теперь их настроение было иным. И виной этому была Леля, скорее ее вопрос-упрек: Кира, ну зачем ты с ним так?..

- Ты о мальчишке? - Надменно и пренебрежительно спросила Кира, - знай, дорогая, что он сегодня наверняка истратил деньги, собранные матерью ему на пальто или, - что не исключаю,- взял из наших с ним, семейных... И то, и другое - гадость, не находишь? Вообще, это глупое желание учиться только в МГИМО!.. Не знаю, что из него получится! Мелкий клерк, не более, но, возможно, ему большего и не нужно. Я бы отправилась на его месте домой и пошла бы учиться в их ПЕД...

Тут Кира по какой-то неуловимой лелиной улыбке поняла, что перегнула палку в своей недоброжелательности к племяннику и

быстро сказала: ты думаешь, он мне мешает? Ничуть. Во мне даже

проявились родственные чувства и как ни странно, как говорят в

спорте, - я за него болею... Я-то решила, что он достаточно

повзрослел и чуточку поумнел, и вот на тебе, - ЖЕСТ!

Кира от возмущения тряхнула головой.

- Кира, - мягко упрекнула Леля, - он, конечно, еще не взрослый... Я уверена, что этот жест с деньгами он сделал от широты

души и чтобы показаться нам с лучшей стороны. Я сначала тоже как-то рассердилась на него, а потом поняла... Он сам станет казниться... Не надо было его прогонять, и так... - Леля замялась, но все-таки решила уточнить, - так неуважительно.

- Ах, великая добрячка! - Крикнула Кира, остановившись, - да более доброго, чем я, человека не сыскать, ты сама знаешь! Вы все делаете из меня зверя! Да, да! Стоит мне хоть кого-то покритиковать, как поднимается крик: грубая, злая! И первой кричишь ты. Не кричишь, естественно, ты же не из крикливых, как я. Ты тихо и скромно осуждаешь, но как!

Леля уже ругала себя, что затеялась с Кирой. Но ей вдруг невыносимо жалко стало Митю, - не племянника Киры - а мальчика с тициановскими волосами.

Кира посмотрела на Лелю - та шла, опустив голову, и Кире стало ее жаль: курица, что с нее возьмешь!

И она уже по-доброму проворчала: ангел во плоти... А кто на тебя белые одежды надел? Злая Кира!

Ссора миновала. Мало ли что бывает между друзьями, но это не повод для расставания.

НАСТУПИЛА НОЧЬ

Московская ночь без тишины. С гудками машин, светом в одиноких окнах, гулкими шагами в переулках, дальними хоровыми пьяными песнями...

Ночь, в которую, - только если очень хочешь спать и если москвич, заснешь.

Тетка давно похрапывала в своей келейке. Разговор меж нею и Митей не состоялся, - Митя притворился крепко спящим. Но он не

спал. Наверное, уже не меньше часа и, главное, - не хотел спать,

хотя знал, что надо. Он считал баранов, как учила его бабушка, и

которые всегда действовали незамедлительно, - а теперь вот прокололись. Переворачивал подушку холодной стороной и так ее всю прогрел собою, что сбросил на пол, усмотрев в ней причину своего не сна. Простыня под ним, которая всегда лежала как приклееная, сегодня взбивалась в ужасные комки и открывала кушетку, кото

рая как нарочно бугрилась сегодня злым ежом.

Митя вздыхал, поправлял постель, снова ложился, - но ничего не помогало. Тогда он завернулся в одеяло и подошел к окну. В подъезде напротив откровенничала парочка и Митя побоялся, что они его увидят и отпрянул от окна. Он не хотел никому мешать.

Ему вдруг показалось, что наконец-то он заснет, что нету больше жара в теле и подходит добрая, предвещающая сон, расслабленность. Он лег. Но все оказалось бутафорией.

БЕССОНИЦЫ Митя еще не знал и боролся с будущей подругой испробованными всеми методами. А надо было ей отдаться. И тогда, возможно, она бы сжалилась и ушла.

И вот когда Митя изнемогши, перестал бороться, к нему пришла ясность. Она пришла в виде Елены Николаевны, такой, какою она

была вчера в ресторане.

Она стояла вполоборота к настольной лампе и тяжелая голубая серьга заискрилась в розовом маленьком ухе. Митя вчера не помнил этого, а оказалось вот, - помнит, а глаза Елены Николаевны в тот миг - круглые и голубые, - тоже, как и эти камни, искрились...

Видение было настолько ярким, что Митя, облившись потом, сел в постели.

Он понял, почему ОНА пришла. И это не испугало его, а осчастливило до сердцебиения, но теперь это было не то жгучее сердцебиение, которое навевало мысль о болезни и смерти, - оно было самой жизнью, ее сердцевиной - любовью.

Увы, Митя понял, что безумно влюблен в Елену Николаевну, и это случилось не сейчас, а раньше, сейчас - он просто понял это.

Он перестал бояться бессоницы, а наоборот - радовался, что всего только три часа и можно еще долго вспоминать каждое движение Лели, каждую минуту...

Он вспомнил, как они встретились у Националя и как она странно на него смотрела... Что было в этом взгляде? Да нежность же, Митя! Нежность!

Это открытие было потрясением.

... А как она сказала - простите... - когда, передавая кофе, нечаянно кольнула его своими белыми блестящими длинными ногтями... ... Простите... Ему ее прощать? Мальчишке, которого постоянно унижает тетка?.. ТАК можно сказать только любимому...

Митя вскочил и стал ходить по комнате, теперь уже зная точно, что не заснет. Он уже призывал утро. Чтобы утром, под любыми предлогами бежать к тетке в институт и увидеть ЕЕ - Елену Николаевну. А тетка? Что тетка! Митя даже засмеялся. Глупая его тетка ничего не узнает! Он лег поверх одеяла и вмиг заснул.

Проснулся он с ощущением случившегося. Тетки уже не было. И то, что произошло с ним ночью, при свете дня не ушло, но несколько видоизменилось. Яркости, что пришла на рассвете, - не было. В одном он был уверен - в своей любви.

Мите до невозможности захотелось увидеть Елену Николаевну, но просто увидеть, а посмотреть, - такая ли она, какою приходила к нему ночью?..

Пойти встретить тетку? Почему вдруг? Но Митя решил, что вчерашняя ссора ему подмога - он пришел как бы замаливать грехи, а там... видно будет.

И снова его поразило, что вчера в это же время он не помнил о Леле и не думал о ней... Глупец! Вчера он был вообще другой человек.

Тетка с работы вышла одна, но это не расстроило Митю - Леля задержалась где-то на минутку. Тетка с удивлением воззрилась на него: что это с ним? Никогда не приходил... Даже когда она заболела, он не предложил ее встретить. Но у Мити был такой винова

тый вид, что она поняла - причина в их вчерашней размолвке. И

она решила дальше не ссориться.

А Митя стоял и смотрел в толпу, вываливающуюся из дверей института.

Кира обернулась на него и, как бы отвечая на его немой вопрос, сказал нетерпеливо, сама расстраиваясь из-за подруги: Лелька заболела. Вечные ее гриппы! Я ей предлагала хорошую консультацию у профессора, но она из тех, кого уже на носилках вынесут! Пойдем.

Кира продолжала ворчать, они двигались к метро, а Митя никак не мог понять, что он не увидит Лелю ни завтра, ни послезавтра,

а может неделю, и две!..

Ему хотелось взять тетку за руку и проникновенно, заглядывая в глаза, попросить: тетечка Кирочка, давайте позвоним Елене Николаевне!.. И навестим ее...

Если бы он так сказал, Кира бы обрадовалась, потому что ей хотелось поговорить с Лелей, но звонить не самой... А тут Митя!

Но Митя ничего не сказал.

Леля вовсе не была больна гриппом, у нее началось стойкое отвращение к самой себе: надо же такое учудить! Влюбиться в маленького мальчика! Племянника подруги. Да еще вчера помаленьку намекать ему! Это ее "Простите..." - звучало, как " милый, любовь моя"... А ее взгляды! О Боже! какая же она глупая и пошлая баба! Если бы он узнал! Да обсмеялся бы мальчоночка над "Лелей"!

Обо всем этом она думала на работе и Кира заметила ее посеревшее, страдальческое лицо и спросила, что с ней?

- Наверное мой вечный грипп, - ответила как можно более беспечно

Леля.

А теперь Леля лежала в постели и ждала, когда подействует снотворное, - заснуть, все забыть, проснуться выздоровевшей от этой дурацкой, какой-то юношеской страсти, как будто ей восемнадцать. Уже засыпая, она подумала, что в восемнадцать она бы этого мальчика не оценила. Была в нем какая-то тайна... Притяжение почти материальное, неодолимое...

Митя изредка, еще до роковой любви к Леле, звонил черненькой девочке, Нэле, - поболтать, договориться о встрече, пойти в кино. До Лели ( как до нашей эры...) Митя, провожая Нэлю или сидя с ней в кино, понимал, что он может удивлять ее своим бездействием: если влюблен, то почему не пытается ее поцеловать? А если нет, - то зачем звонит и встречается?..

Он не был влюблен в Нэлю и сознавал, что в таком случае, он как честный мужчина не должен морочить ей голову. Либо прекратить встречи, либо прозрачно намекнуть, что у них только дружба, не более...

Хотя и ему, и ей было скучно в Москве, где они никого не знали, и внезапное расставание, как и предложение дружбы выглядели бы глупым. Пусть идет, как идет, решил Митя. Но если бы он знал мысли Нэли по поводу него, он немало бы удивился.

Нэля считала, что Митя давно в нее влюблен и только из великой скромности не предпринимает никаких движений. Она была из тех, кто не любит правду и умеет ее не знать.

И вот после первой своей бессоницы и мучений последних дней, Митя решил позвонить Нэле, - ему становилось невмоготу тащить

непомерную ношу своей трагической любви, - как он считал.

Митя и Нэля встретились. Митя был молчалив и грустен.

Нэля не удивилась этому и даже как-то внутренне засуетилась, поняв, что сегодня-то Митя признается ей в любви! Вон как он похудел и побледнел! Страдает! Так думала Нэля, готовясь к страстным признаниям.

Ах, если бы! Митя был бы счастлив влюбиться в Нэлю!

Он вздохнул и подумал, а если бы с ним рядом сейчас шла Леля?.. И даже задохнулся лишь от предположения. А перед Нэлей ему стало неловко. Зачем он позвонил ей? Не надо было...

Он искоса взглянул на нее: маленькая, полная собственного достоинства, нарядно одетая, грациозная, в туфлях на высоком и тонком каблучке Нэля была вполне хорошенькой, но!..

Митя вдруг заторопился, наболтал чего-то о тетке, которая заболела и он должен еще идти за лекарством, но вот забыл... И, проводил Нэлю до дома. А Нэля вовсе на него не обиделась. Она

понимала свое: он боится признаться, - он скромный и нерешительный... Надо подтолкнуть его самой!

И если раньше Митя только нравился ей, то эти догадки не на шутку взволновали ее и она почти влюбилась и ждала теперь следующего свидания, зная, что оно должно быть решающим, она Мите поможет!.. Дурачок, подумала Нэля с нежностью.

За дни болезни Лели (она взяла бюллетень) Митя и Кира как-то сблизились и у них снова наступили хорошие отношения. Это произошло опять-таки из-за Лели: каждый из них хотел хотя бы поговорить о ней , если уж нельзя видеться. Так Митя узнал, что Леля замужем, впрочем, об этом он догадывался, что у нее есть сын семи лет, узнал, что она много курит и потому часто болеет всякой дрянью - гриппами, ангинами и ларингитами, что любит сухое вино и оказывается!.. - Леля любит пастилу и синий цвет!

На этих интереснейших темах тетках и племянник снова сдружились.

Вышла на работу Леля и Митя стал ждать, когда же она придет сюда пить чай после работы. Но она не заходила, а Кира все мрачнела и мрачнела.

Митя не выдержал и как-то вечером спросил, что это Елена Николаевна не заходит?..

Спросил он это, стоя лицом к книжным полкам, спиной - к Кире, чтобы она не заметила, как он покраснел и как задрожали у него руки.

А Кира вдруг в полголоса, будто себе, горько сказала: что-то у нас с Лелей пошло не так. Я ее звала, но она отговаривается домашними делами...

Митя вздрогнул, - так вот оно что! Ему надо было это предвидеть! Леля догадалась о его любви и не желает его видеть! Он ей отвра-ти-те-лен. Конечно, кто он такой?! Ему - Нэля! Вот, кто для него!

И он готов был заплакать и заплакал бы, если бы не присутствие тетки. Он сдержал свои еще детские, но уже по-серьезному поводу слезы. И тут же решил, что больше никогда и ничем не проявит свою любовь.

А Леля и впрямь отдалилась от Киры. Она испугалась своей неожиданной влюбленности.

И решила сколько можно дольше удерживаться от посещений кириного дома - там для нее сейчас сосредоточилось все: дружба, которая рушилась, и любовь, которую надо разрушить.

У Мити начались занятия. Они встретились с Нэлей и он снова почувствовал неловкость, потому что с того раза, как сбежал со свидания, он ей не звонил. И видел, что Нэля дуется. А она не то, чтобы сердилась на Митю, а хотела показать, что это так, - и тем самым нарушить его непомерную скромность и боязнь. Она знала и такие варианты, - когда ее папа был не привлекающим фактором, а скорее отдаляющим, - когда поклонник ощущает комплекс неполноценности, чувствуя свою малость и ничтожность.

Скоро намечался проверочный семинар, который как тест определял, кого в какой поток и многое другое. И Нэля, не чинясь (а как же еще растормозить Митю?), предложила заниматься вместе.

Митя обрадовался, что она вроде бы не сердится и предложил заниматься у него. Нэля согласилась, потому что так Митя будет больше раскован, у себя...

Митя, помня первый разговор с теткой, спросил, можно ли они позанимаются с Нэлей здесь? Кира удивилась и воскликнула: конечно, можно, о чем ты говоришь! Она и забыла о своем предупреждении насчет гостей, наверное, в тот момент ей хотелось выглядеть строгой...

И добавила, - не уводи ее рано, я хочу посмотреть на эту твою Нэлю!

В Мите как-то нехорошо отозвалось это - "твоя Нэля"

Настроившийся против Нэли, Митя довольно сумрачно встретил ее на углу. Нэля же, естественно ни о чем не подозревала,и была весела как птичка. Не в пример Мите. Она надела новое розовое платье из кримплена, уложила в парикмахерской головку, и они являли собою очень милую пару: Митя был выше Нэли, его острое, с высокими скулами бледное лицо гармонировало с ее круглым, смуглым личиком и, главное - они были так юны!..

Они уже поднимались по темной широкой лестнице и ничего пока не происходило. Митя был молчалив и даже как-то суров.

... Сдерживает волнение, определила состояние Мити оптимистка по

своему поводу - Нэля. Сегодня уж он не отвертится от объяснения

и поцелуя!..

Нэля не хотела болтаться по институту, как другие девчонки, - одна. Она должна сразу заиметь "своего" мальчика, чтобы у нее был определенный статус!

Комната тетки Нэле понравилась. В таких она бывала редко и никогда не жила. Старинных, тихих. Она обтрогала каждую вещичку, и фарфоровые пастушок и пастушка, с отбитыми носами, показались ей красивее, чем новенькая колхозница, которую подарил ей папа на день рождения.

- У тебя хорошо, - уточнила свой осмотр Нэля и Митя проникся к ней симпатией, - хотя бы! - и спросил: может выпьем чаю?

Но Нэля была аккуратистка, - раз решили заниматься, значит надо заниматься, чай - потом.

Они расположились в разных концах кушетки и Нэля своим четким рассудительным голоском стала читать предмет, на этот раз - историю.

Вначале Митя слышал ее, но потом в тексте обнаружились провалы, а потом исчез и весь учебник вместе с читающей Нэлей... Зато появился родной город с мамой и бабушкой, который стал будто далеким прошлым и письма в него из Москвы шли реже и реже. Сначала на него обижались. Обижалась мама, а бабушка делала свои маленькие легкомысленные приписки, как обычно. Потом мама фактически перестала писать, только - живы, здоровы... И недавно пришло коротенькое письмо от бабушки, которое состояло из двух строк: мне можешь не писать, я уже ни в чем не нуждаюсь, но маме - обязан.

Мите стало невыносимо стыдно и он сразу же написал длиннейшее письмо...

... Появилась вместо Нэли Леля... Она улыбалась и манила его куда-то...

За дни, прошедшие с теткиного дня рождения, он понял, чего хочет. Почему так мучительны воспоминания о Леле. Почему он краснеет даже наедине с самим собой... Вот и сейчас волна слабости, нежности и мучительности заливает его мозг, сердце, тело... Вот дело в чем, - ТЕЛО! Он хочет быть с нею. БЫТЬ.

Тут прорвался нэлин голос, который спрашивал (уже не единожды), не спит ли он?

Митя открыл глаза и ответил: нет.

Нэля была возмущена: ты врешь! Ты спал! Стыдно! Я иду домой! Дрожащими руками она стала запихивать в сумку учебник, вдруг

до слез обидевшись на этого Митьку!..

Митя осознал, насколько он виноват. Нэля надрывалась, читала, а он в это время мечтал о другой женщине... Что может быть обиднее! Хорошо, что она этого не знает, но, видимо, что-то ощутила.

Митя стал так пылко просить прощения, объясняя свой сон неумением с детства слушать книги, что Нэля простила его и осталась, вопреки своему принципу, - не менять никогда решений.

Стал читать Митя. Но и это не смогло заглушить его мысли, эмоции, и он читал, запинаясь, пропуская целые абзацы, останавливаясь надолго, чтобы отыскать утерянное место...

Нэля уже не сердилась вовсе, так как по себе судила и о митином состоянии: какая уж тут история с географией, когда они одни в квартире!..

Она вздохнула и Митя быстро предложил сделать перерыв.

Они побежали в ближайшую столовку поесть и Митя надеялся, что Нэля уйдет, - сумочку свою она взяла. Но нет! После столовки Нэля направила свои мелкие, но очень тверденькие шажочки к теткиному дому.

После обеда они и не думали заниматься. Митя совсем расслабился.

А Нэля ждала.

И каким-то образом, как-то сопрягаясь с тоской по Леле, к Мите тоже пришло желание, правда без всякой романтической окраски,

- поцеловать Нэлю. Ведь он никогда в жизни не целовался и вдруг почувствовал, что хочет этого. Все равно, кто с ним рядом, он ХОЧЕТ ЕЕ ПОЦЕЛОВАТЬ.

Он встал с оттоманки, прошелся, надеясь, что ЭТО пройдет, но ОНО не проходило.

Нэля видела его метания и ждала.

Она-то знала точно, что сегодня они поцелуются и все будет в порядке. Но вдруг Мите показалось, что в прихожей теткины шаги, да и время подходило, и он ужасным шепотом сказал: тетка!

Они, как ненормальные, бросились к двери, Нэля успела схватить свою сумочку, и у двери остановились. Никаких шагов не было.

Они стояли рядом, почти касаясь друг друга...

Митя вдруг, закрыв глаза, приблизился к нэлиному лицу, ощутив ее теплое свежее дыхание и губами ткнулся куда-то в холодную щеку. И тогда она повернула голову и они, наконец-то, неумело и сильно поцеловались. Отчего оба испугались и обмерли. Митя от первости необычного ощущения, Нэля - не по первости, а от чувств к Мите.

Она засмеялась, чтобы снять напряжение, и они вдруг кубарем кинулись из квартиры, по лестнице, и выскочили из подъезда.

Кира шла сегодня домой в несколько лучшем настроении. Она предвкушала знакомство с этой девочкой Мити, - хоть какое-то развлечение. Леля отходила все дальше и дальше от нее, и Кира постепенно впадала в транс.

Но дома ее не ждал никто. Разве что неприбранность и даже - некоторый кавардак: один стул опрокинут, на кушетке разбросаны

подушки, книжный шкаф раскрыт.

Кира рассвирепела. Дрянной парень! Она его приютила, а он отплатил наглостью! А потому, что она никому не нужна. Даже

сопливому племяннику, - он не находит нужным ее уважать. А зачем? Она ему нужна только как квартира, пристанище... Человеческой ценности он не понимает, чего она хочет от такого?

Кира заварила чай покрепче, который был лекарством от всех душевных травм, и задумалась над своею жизнью, о чем она задумы

ваться не любила, - грустное это занятие.

Проводив Нэлю Митя ехал домой и думал над той странной близостью, которая возникла после ТОГО у него с Нэлей... Эта близость тревожила его и он вспоминал Нэлю и ощущение ее теплых

мягких губ...

Вдруг его ударило током: он - подлец! Какой же он подлец! Он любит одну женщину, а целует другую, и уже почти мечтает о ней!.. Так вот он, оказывается, какой?..

Впав в мрачнейшую прострацию, он появился у тетки. Она сидела за столом и вид у нее был какой-то смурной, что там она еще выдумала?..

- Я же просила тебя не уходить до моего прихода, - недовольно сказала Кира.

Митю встряхнули требовательность и недовольство тона, он, как и она, тоже быстро накалялся, поэтому несколько взвинченно

спросил: а что, нам нельзя было уйти? Заключенные, что ли?

... Ого, как заговорил!

- Нет, вы могли уходить, когда вам угодно. Но я же попросила подождать... Не из каприза (Кира тут же придумала причину), я плохо себя чувствую и подумала, что тебе возможно придется сходить для меня в аптеку...

- Тогда вы так бы мне и сказали! А то - посмотреть на Нэлю... А ей уже надо было идти... - Врал и Митя.

- Не в Нэле дело. А дело в тебе. - Безапелляционно заявила Кира.

- Я оставила дом как дом, а пришла в бордель! Ты посмотри! Книжный шкаф распахнут, скатерть съехала, стул валяется, все всклокоченно! И ты еще считаешь себя воспитанным и культурным человеком! Да ты не только элементарно не воспитан, ты азов человеческих отношений не знаешь! - Кира уже кричала, - ты... Ты - провинциальное ничтожество! - Проорала она, совершенно уже зашедшись.

Кровь бросилась Мите в голову, - такого он еще о себе не слышал! И он, ничего не сознавая, тоже завопил: Замолчите! Сию же минуту! Вы не смеете!.. - Он задыхался от ненависти к ней, поняв, что тетка хотела задеть и маму, и бабушку, - Я возненавижу вас и не буду уважать! - И уже тихо, силы иссякли на крике, - добавил, - впрочем я и теперь вас не очень уважаю...

Он замолчал, потому что понял, что сказал нечто ужасное. Теперь надо отсюда съезжать. Ему стало жаль... Не квартиры, нет!

Всей ауры, главной в которой была Леля...

Он вышел, не дожидаясь, пока тетка придет в себя. Но недалеко. На кухню.

Там никого не было. На столе соседа, старого еврея - выпивохи Вани Руцкина (тот гордился тем, что он Ваня и еврей, да еще старопьющий. Евреи, говорил Ваня, если и пьют, то смолоду, в старости - никогда),- лежала открытая пачка Беломора.

Митя взял папиросу, закурил и с наслаждением втянул в себя горький дым. Пришел на кухню Руцкин, увидел Митю, обрадовался и сообщил, что у него есть поллитра и, что сейчас он найдет третьего. Но Митя еще не пробовал водку и пока не хотел, поэтому поблагодарив Ваню Руцкина, он стянул еще одну папиросу и обреченно пошел к тетке.

Там все было тихо. Из келейки слышалось похрапывание. Слава Богу! Как хорошо, что можно побыть одному.

А утром Кира заболела. Ее лихорадило, поднялась температура, болела голова, и врач сказал, что это грипп, осложненный повышением давления и нервной лихорадкой.

Митя слышал диагноз и чувствовал себя виноватым. Сразу после ухода врача побежал в аптеку, вскипятил чайник, подал Кире чай, сделал грелку к ногам, - в общем суетился.

И Кира, хотя и была плоха, оценила это и подумала, что они оба сумасшедшие и оба виноваты, что не надо поминать плохое, а то ведь она может остаться совсем одна и формула - некому воды подать - приобретет реальное и грозное звучание.

Отношения меж Митей и ею во время болезни улучшились, потому что Митя ходил за больной, как за ребенком, и они ни о чем сложном не говорили. Но каждый из них думал о том, что, видимо, им нельзя жить бок о бок, и каждый старался прогнать эту мысль.

За время кириной болезни Леля навещала ее только дважды - когда не было Мити. Она сидела, как на иглах дикобраза, вздрагивала при каждом стуке и скоро умчалась.

Свое неравнодушие к кириному племяннику она считала патологическим и боялась, что если он войдет, то она покраснеет, побагровеет, и так и будет сидеть - толстуха свекольного цвета... Поэтому разговоров у них с Кирой не получалось. Так, перетреп...

Болезнь Киры затянулась. Весь организм, как оркестр - вдруг разладился, и Митя заметно повзрослел за это время, видя не только физические страдания человека, но и ощущая моральные.

Однажды Кира, сидя в постели, укрытая теплым одеялом, несчастная, похожая на маленького обиженного ребенка, постаревшего от болезни, сказала: Митя, мы же не отмечали начала твоих занятий! Мы должны устроить бал в Национале, как тогда, помнишь? И обязательно втроем!.. А позвонишь Елене Николаевне ты. - Уточнила она.

Митя пришел в полное смятение и вскрикнул: нет, тетя Кира, нет!

(Что подумало бы 99,9 теток? Подумало бы, что тут дело нечисто и Елена Николаевна - баба-жох!..)

Но Кира была невинна как котенок и потому стала убеждать Митю, что именно так надо сделать и нечего ему стесняться! ей ка

жется, что Леля лучше стала к нему относиться...

Митя обрадовался этому, но с ужасом понял, что придется звонить, Кира от него не отстанет.

- Теперь я нравлюсь Елене Николаевне? - задал Митя сакраментальный вопрос.

Но и тут Кира не ворохнулась мозгами! Она назидательно сообщила: теперь, по-моему, - да. Теперь ты - другой... А тогда?

Помнишь себя? Этакий бирючок - несмышленыш.

И, посчитав, тему закрытой, Кира стала разрабатывать детали. Что он должен сказать и как.

В тот знаменательный день Митя, - так сложилось, - вышел из института с Нэлей, с которой после их поцелуя виделся лишь мельком, и Нэля этому не удивлялась, а посмеивалась над ним и повторяла себе: робкий растяпа.

Сегодня она думала, что он проводит ее домой, но "робкий растяпа" пробормотал что-то косноязычное опять насчет болезни тетки и умчался.

Нэля решила, что это уж слишком! Не звонит, не приглашает никуда и в институте проскальзывает, как уж... Она дернула плечиком, сказала - "ему же будет хуже" - и своей тверденькой походочкой пошла одна к метро.

А Митя безумно тропился. Он боялся, что не успеет и Елена Николаевна уйдет, или уже ушла раньше, или... Он вбежал домой запыхавшись, еле дыша, и это было ему на руку, не так заметно его невероятное волнение. Кира заторопила его, и вот Митя сидит у телефона и Кира, не мигая - буквально! смотрит на него.

Он услышал ее голос в трубке и почему-то спросил: можно Елену Николаевну?

А Леля поняла, что это Митя, и еле слышно сказала: это я, и

- что угодно...

Митя стал невразумительно объяснять, что "угодно" и Леля в ужасе затихла у трубки.

... Так вот значит как!.. Он узнал ее телефон и вызывает на свидание! И не потому что влюблен, пусть такая дурь даже не лезет ей в голову! Увидел, как возрастная дамочка смотрит на него и готова на все!..

Леля собралась с силами и дрожащим голосом сказала: Митя, разве я давала вам повод для такого... - договорить она не успела, так как Кира выхватила из рук Мити трубку, увидев, какое у него сделалось лицо, и завопила: Лелька, это я, твоя болезненная подруга! Митька так растерян, что аж говорить разучился. Он сегодня приглашает нас в Националь, по случаю своих первых успехов в учебе... Как?

Леля поняла, что свидание, скорее, с Кирой, чем с Митей и обругала себя за идиотизм, - разве Митя посмел бы?.. Как она могла такое придумать! Только от глупейшей и пошлейшей своей "любви"... Идти ей не захотелось, но она, конечно, согласилась.

Кира победно посмотрела на Митю, настроение у нее стало преотличным.

Но Митя был не годен для веселья, он вышел из комнаты и прошел на кухню. Там, как будто специально для него, на руцкинском столе лежали папиросы. Он закурил и стал смотреть в окно. И, затягиваясь саднящим прогорклым нищенским дымом, он вдруг подумал, что сегодняшняя встреча не нужна. Почему он так подумал? Он не

мог бы объяснить.

А когда они подходили к ресторану, он боялся одного - покраснеть и раскрыться перед равнодушной Еленой Николаевной и добродушной сегодня, как объевшийся тигр, - Кирой. Того же боялась и Леля. Но когда они встретились, они просто забыли покраснеть, так велик был их интерес друг к другу, переходящий в наивное любопытство. Ведь после того, как они поняли, что влюбились, они не виделись. Митя представлял себе Лелю красавицей - так оно и было! (Нельзя сказать, чтобы он был совсем не прав, Леля действительно была мила, только, пожалуй, выглядела на все тридцать, наверное из-за своей полноты). И если Митя, заново плененный прелестью Елены Николаевны, смотрел на нее, не отводя глаз, то она избегала этого. Это его огорчало. Хотя, что он такое? Неказистый мальчишка - вот и все.

Он не знал, что видит Леля. А она ВИДЕЛА его лицо. Всегда бледное, сейчас оно светилось изнутри неровно и неярко, как свет задуваемой ветром свечи, и черты его будто менялись: вдруг необыкновенно ширились и темнели глаза, сквозь кожу висков проникал желтоватый свет, который удлинял черты и делал их неуловимо прекрасными. Резко выступала тонкая горбинка носа...

Вот потому и боялась смотреть пристально Елена Николаевна.

А всего-то это был смущающийся мальчик, племянник подруги!.. И мгновение, когда они подали друг другу руки, стало для Лели озарением, - он тоже влюблен в нее!

Когда и почему это случилось, она не думала, - она наполнилась ликованием... Нет! Восторгом. Даже не так...

Но это сможет объяснить нам лишь сама тридцатилетняя женщина, которая давным-давно забросила себя, постылую, и вдруг узнавшая, что прекрасный юный принц по ней сохнет.

И Кира смотрела на них в эту минуту. Которая длилась и длилась, - в протяженности взгляда, в промедлении пожатия рук, в полушаге... Как в замедленном кадре.

Для Киры эта замедленность и митино необычное лицо стали вдруг чем-то неприятным. И когда они все поднимались по лестнице

с зеркалами и лампионами, Кира не прекращала думать о том, что

ее так оцарапало. Она искала и... наконец-то! - Нашла. Теперь

она поняла причину этого некрасивого румянца и просящего взгляда

Мити!

... Кошка останется кошкой, недобро подумала она, отметив и лелин благосклонный взгляд...

Кира размышляла: конечно, в Лельку невозможно не влюбиться, но кому!? Мальчишке, не имеющему ничего ни в кармане, ни за душой! Да и внешность у него, скажем скромно, - не фонтан, так, один из миллиардов... А Лельке все ж приятно - обожание! Зря Кира так вздернулась. Ей даже стало как-то жаль мальчишку, - когда Лелька поймет окончательно, что славы такая любовь не делает, - она отшвырнет Митьку, конечно же, осторожно и тактично... Да, как ни крути, а с Митечкой расставаться придется...

Кира почти успокоилась, однако решила еще сегодня последить. Интересно же!

Они вошли в зал и Леля захотела сесть за тот же столик, к счастью, он был свободен.

Кира сделала заказ - сегодня она желала держать стол.

Наступило жуткое время ожидания - втроем.

Надо было говорить что-то обыденное и веселое. Но ничего даже приблизительно похожего на легкую светскую беседу не могли придумать эти несчастные двое, как не могли и взглянуть друг на друга, боясь, что Кира их засечет.

Взгляды их внезапно сталкивались и тут же испуганно отлетали.

Но сверхвнимательная сегодня Кира все ж подсекла их скрестившиеся взгляды и впала во мрак. В отчаяние. Ее Лелька! Которая так надменно носила свое полное тело по их институту мимо всех мужчин, что казалась легкой и стройной! А ее круглые голубые глаза отдавали таким холодом при любом мужском внимании-приставании!.. А что теперь?.. Этот синюшный цыпленок? Он-то пусть себе влюбляется! Даже забавно! Самой же быть ледяной комильфо.

А Лелька как простенькая сикушка мечет томные взоры! - невыносимо!

Но Кира была на высоте - не дала заметить им, что она все понимает...

Выпили за митины успехи, за кирино выздоровление, за встречу... После вина Митя осмелел, хотя предупреждал себя - не пить: он

уже заметил, что алкоголь сметает в нем преграды, заложенные воспитанием, размышлениями, чтением...

Сидя напротив Лели, он через стол оказывал ей мелкие, но так окрашенные нежностью, услуги, что были они очевидны для взрослого и трезвого взгляда. И Леля, думая, что ее взгляд отражает лишь обычную доброжелательность, ошибалась: он выражал все, что она испытывала к этому мальчику с тициановской головой.

Так они и сидели, как бы вдвоем, отделенные от Киры, опутанные вином, и улыбались друг другу бессмысленно и бесстыдно.

... Лелька напилась, думала Кира, пытаясь хоть как-то спасти перед собой ситуацию и лелин имидж. А Леля невпопад вдруг и горячо заговорила о том, что ей предлагают место в издательстве Иностранной литературы и она как раз хотела посоветоваться с Кирой...

- Если ты хочешь уйти от нас, - тебе мой совет не нужен, если не хочешь, - тоже, - ответила Кира, похолодев от такой перспективы, но, скорее, это пьяная болтовня... Если же нет... Тогда их дружбе - конец.

И она почувствовала, что ее физическая болезнь возвращается: разболелось горло, стянуло обручем голову, стало невыносимо душно в этом прокуренном пропитом зале.

Леля увидела, как вдруг отекло и посерело кирино лицо, испугом наполнились глаза, - Кира боялась болеть,- и спросила с тревогой: Кира, тебе плохо? Уйдем?

И Кира, ощутив искренность ее тона, заявила, что все отлично и она будет пить здесь до полуночи. Она ждала, что Леля сейчас скажет Мите, чтобы он шел домой, а они еще посидят, она надеялась, что тревога за нее подвигнет Лелю... Но этого не произошло.

Леля обрадовалась кириной лжи, хотя видела, что это ложь, но ей хотелось сидеть здесь, в чаду и дыме, в гуле пьяных голосов, с этой незамысловатой пошленькой музычкой... Сквозь этот чад светились напротив узкие темневшие внезапно отчего-то глаза и можно было протянуть руку и сказать: Митя... Передайте пожалуйста сигареты... Как признание в любви. И слышать в ответ: Елена Николаевна...

Это было непостижимо и хотелось, чтобы длилось вечно, всегда. Ничего больше - только этот аляповатый, ставший уже неприс

тойным, зал и шепот: Митя... Елена Николаевна...

Но кирино совсем побелевшее лицо вдруг закачалось перед ней и Леля поняла, что больше - нельзя. Кира позволила себя увести, потому что уже совсем расползлась и еле двигалась.

Они вышли и стали ловить такси. И снова наступили счастливые минуты они ВДВОЕМ, ВМЕСТЕ, заботились о Кире! Они одинаково думали о том, что должны хорошо относиться к Кире, которая соединила их. Они суетились у такси, как нашкодившие дети, - не существовало уже ни возраста, ни сана.

Киру усадили на переднее сидение, - она сама этого захотела,

- и когда машина тронулась, Леля вдруг молоденьким, фальшивым, тоненьким голосом назвала адрес Киры, сообщив, что одну ее не оставит... На это Кира резонно заметила, что она не одна, а с Митей и Леля почувствовала стыд. А Митя - счастье, ибо понял, что из-за него Елена Николаевна хочет ехать к ним!

И вдруг все погасло.

Леля, скользя глазами по мокрому асфальту, озарением поняла, как она смешна и непристойна. Кончилось сомнительное чародейство ресторанного зальца с пропыленными, жирными от чада занавесями и хмель, потеряв свою воздушность, превратился в то, что он есть - тяжкую тяжесть. А она пьяноватая, с проявившимися морщинами бабенка, воркующая с мальчиком!..

Кира видела это все! Поэтому она и почувствовала себя так, - ей стало стыдно за нее, Лелю!

Отвернувшись к оконцу Елена Николаевна тихо заплакала от страшного, черного, все рушащего стыда. Рукой, в мягкой перчатке, она вытирала слезы у глаз, со щек, у носа, и никак не могла унять. Перчатка намокла и она сняла ее, держа как платок у глаз и боясь одного, - чтобы никто не заметил.

Митя смотрел на Лелю и видел, что она отвернулась от него, видимо, занятая своими мыслями, в которых не было места ему, иначе она хоть коротко взглянула бы на него! Хоть коротко...

И он начал погружаться в бездну, из которой - так думают в ранней юности! - нет возврата. Он смотрел на ее склоненную к ок

ну голову и увидел, что лелины плечи вздрагивают, а руку она

прижала ко рту... Плачет?.. Наглый дурак! Она смеется! Над ним.

Он похолодел от ужаса - стопроцентного настоящего ужаса - страшно видеть наяву, что над тобой смеются!.. Мите захотелось почти по-настоящему открыть дверцу машины и выкинуться вон, на бегущий мокрый асфальт, чтобы доказать, что он принадлежит к миру сильных, пылких, простых и открытых, которых можно не любить, можно ненавидеть, но над которыми нельзя смеяться!

Он даже взялся за битую корявую ручку, чтобы свершить то, о чем только секунду назад подумал ( в его годы это и делается только так. Мгновение, вспышка, и... все кончено. Без раскладок и раздумий. Потом бы вернул. Поздно), но было не суждено. Поворот. Машину занесло, шофер, выворачивая, оглянулся и Митя отдернул руку, будто тот мог догадаться, ЧТО Митя только что не совершил.

Машину занесло и Елене Николаевне пришлось опереться рукой на сидение и тут открылось ее лицо. Оказалось, что Елена Николаевна плакала! Не смеялась!

Митя, не раздумывая, как и минуту назад, когда хотел лишить себя жизни, положил свою холодную жаждущую руку на руку Лели. Он почувствовал, как что-то царапнуло его ладонь, замирая, вспомнил про перстень с голубым камнем, окруженный золотым частоколом, сжал с силой лелины пальцы, вдавив частокол себе в ладонь. Глаза его были закрыты, он не чувствовал ничего, кроме этой боли, которая - он этого хотел! - становилась все острее. Невольно из горла его вырвался гортанный звук, природу которого он не смог бы объяснить.

А Леля смотрела на него и все, что с ним происходило, отражалось на ее лице. Она видела, как мертвеют его щеки, не двигаются, будто исчезают глаза под закрытыми веками, как безвольно откинулась голова и рассыпались волосы по дрянной дерматиновой спинке такси... И ей хотелось невозможного провести влажной еще от слез рукой по его лицу и снять эти напряжение, боль и мертвенность.

Она чуть шевельнула пальцами зажатой руки, будто назвала его по имени и он понял. Убрал руку. Она раскрыла свою - ладонью вверх, безвольно, откровенно, - отдаваясь.

Он ощутил это движение и снова накрыл ее ладонь своею. Мир перестал существовать для него - осталась только рука и он узнал наслаждение такой силы, какой не достичь телам.

Лелина ладонь раскрывалась все откровеннее. Леля теперь тоже не смотрела на Митю. Глаза ее закрылись. Она не представляла за минуту до того, как отдала Мите свою руку, что может скрываться в такой, казалось бы банальной части тела!

Прошла возможно минута и в их пальцы вошла нежность. После страсти. Их пальцы медленно скользили по запястьям, прослеживали вены, обегали лунки ногтей, задерживаясь как невысказанные слова на выпуклостях ладоней...

Митя вел Лелю, которой, впрочем, как и ему, открылось таинство любви, о котором она и не предполагала. Митя вел ее и был так чуток, потому что был причастен. Причастен ордену...

Он и не подозревал об этом, а теперь узнал.

Леля же постигала все как чужестранка.

Кира обернулась к ним, увидела их лица, их мертвые лица со вдавленными веками и, опустив глаза, посмотрела на их текучие как ручьи руки.

Она смотрела долго, потому что они ее не видели, смотрела на худые длинные пальцы подростка, которым позволялось скользить так непристойно по такой белой на темном дерматине руке Лели. И это зрелище, - как в театре на высотах спектакля, когда тишина, ни вздоха - в первую минуту увлекло ее своею странной притягательностью...

Но в следующую минуту она уже пылала ненавистью.

Голос Киры, рассчитывающейся с шофером, не сразу, но вернул Митю и Лелю в действительность. Леля первой разомкнула веки и через секунду ее глаза встретились с митиными, - и, поняв, что теперь она отвечает за двоих, вдруг наполнилась мужеством и силой. Она сказала мягко, но четко: Митечка, помогите Кире выйти из машины, - видя, как слабо справляется с этим ее подруга.

Митя быстро исполнил приказ, выскочив из машины и подав тетке руку. Кира едва переносила его присутствие, но была ужасно слаба сейчас, да и жил он пока в ее квартире!..

Она увидела, что Леля идет следом и не стала возражать, - не было сил.

Митя же, ведя по лестнице тетку, прислушивался к шагам Лели и ему казалось, что - вот миг! и он, обернувшись никого не увидит.

Это было таким сильным наваждением, что он обернулся со страхом и посмотрел на Лелю дольше, чем это было прилично...

Кира вдруг захохотала, не сдерживаясь, и Елена Николаевна все поняла. Как они были несдержаны с Митечкой, и что предстоит им сейчас, а Мите потом!.. И ей тоже!

Но она не испугалась.

Елена Николаевна вдруг перестала бояться потерять Киру.

Но как всякий слабый человек Леля все же искала лазейку для улаживания всего: Кира такая уставшая и больная!..

... Конечно, думала Леля, Кира - не добрячка, и естественно отнесется к их любви - однозначно плохо...

Она всерьез думала о перспективах! - и этим ничем не отличалась от юного Мити, только внешне держалась лучше. Была деятельной, милой, усадила Киру в кресло, укрыла пледом, повесила плащи...

А Митя стоял у стены и не сводил с нее глаз. Она это чувствовала и замирала под этим взглядом. Но надо держать себя в руках!

- Митя, - сказала она и Митя вздрогнул, - я пойду поставлю чайник, а вы накройте стол... Не стойте как незваный гость!

Она ушла на кухню, хотя чайник всегда кипятили в комнате на плитке, но ей хотелось сделать так, - оставить их одних и самой немного побыть наедине.

Тетка и племянник остались вдвоем.

Они молчали (Митя, наконец, сел на стул). Кире был отвратителен этот дрожащий кролик, приезд которого так круто изменил ее жизнь и которую - она понимала!- такой как прежде - не сделаешь.

Кира внимательно смотрела на Митю - разглядывала! - но он не видел этого брезгливого взгляда, опустив глаза на свои мокрые некрасивые ботинки...

... Обколдованная Лелька, думала Кира, что же она в нем видит?

Красавца? Умника? Рыцаря? Кого? Ведь невозможно же принимать позор вот из-за этого вот существа, которое скорчилось на стуле, подогнуло ноги и уставилось своими непонятного цвета глазенками на грязные ботинки!..

Кира готова была взашей вытолкать это развратное как насекомое, ничтожество, но сдерживалась.

А Лельку же надо было спасать, и очень ненавязчиво и осторожно. Кира знала, что сначала - после спасения - Лелька станет ее врагом, а потом сама будет плакать слезами и благодарить Киру за то, что та спасла ее от чуши и глупости. А если быть честной, то Кира виновата, и немало! Нельзя было сквозь пальцы смотреть на семейную жизнь Лельки! Этот ее жуткий муж, который шляется, какие-то няньки и домработницы, которые то воруют, то исчезают, то беременеют невесть от кого... А Кира? Разве была она ласкова с Лелькой? Нет и еще раз нет! И особенно последнее время... Вот и появился "герой-любовник", - ближайшее, что нашлось под боком у всеми заброшенной Лельки, оказавшейся такой еще девчонкой!.. Может быть и хорошо, что так случилось, подумала вдруг Кира, - как прививка с болью, когда рядом опытный врач и целитель!

Вошла Елена Николаевна с чайником. На кухне она охолонула и поняла, что действует вопреки всем правилам такта, но она боялась за Митю, видела, как он беспомощен и осталась его защищать!

Но Кира сидела в кресле этакой добродушной теткой, с пледом на коленях и полуулыбкой... И Леля решила, что все же Кира ничего не знает и вздохнула освобожденно.

Они сели пить чай, довольно вяло, ибо ни чая, ни кофе никому не хотелось.

Умудренные дамы делали хотя бы вид, чего не умел Митя: он смотрел на Лелю - свою прекрасную возлюбленную, и делал это украдкой, что было совсем плохо...

И тогда Кира спросила с еле сдерживаемой злостью: Вадим, неужели ты не понимаешь, что смотреть так, как ты смотришь на Елену Николаевну непристойно?

Леля вздрогнула, мгновенно поняв, что она - дура из дур! - доверилась кириному добродушному виду - обычному ее актерству!

Кира остановила ее рукой.

- Я старалась его воспитать, но не получилось! Он оказался слишком нечистоплотным...

- Кира! - Крикнула Леля.

Кира ласково успокоила ее: не кричи, послушай минутку... У Мити есть девочка, Нэля, и почему он сегодня не пригласил ее, - я не знаю... Это некрасиво... Она здесь бывает и они... играют на кушетке, как я понимаю не в детские игры...

Кира улыбалась снисходительно.

Митю обдало жаром и сразу же он захолодел, замерз, и не мог вымолвить слова... Как? Она еще и лжет!

Круглые голубые глаза повернули к нему свой свет, он смог только смотреть в них... Преданно и с нескончаемой любовью.

А Кира, видя, что оба молчат, еще добавила: он не промах, наш Митечка!.. Девчонку, дочь какого-то большого человека, охомутал... Что-то ты побледнела, матушка моя? Не надо с мальчишками ручками в такси жаться, как будто ты - Нэля!

Митя пришел в ужас и вместо того, чтобы сказать тетке что-то веское и мужское, тихо вытащился из комнаты и пошел на кухню.

Там, как всегда, сидел Ваня Руцкин и ждал "третьего".

Митя посмотрел на стол - "Беломора" не было, - тихо пошел из кухни, прошел мимо теткиной комнаты, и вышел на улицу.

Вдруг ему стало отвратительно все, что он оставил позади себя. Не Леля! Но и она будто поблекла в той мутной стоячей воде. Он подумал, и это моя тетка! Сестра моей мамы!.. Потом он внезапно решил, что она права и что все - к лучшему. Елена Николаевна - это Елена Николаевна, а он - сопляк и просто теткин племянник... Разве при свете дня он посмеет подойти к Елене Николаевне? А она? И она не пройдет с ним по улице при свете дня... Хоть и горько сознавать, но все это - блеф, ресторанный мятеж, ночные его безумства...- стирает собою белый светлый день.

Он медленно брел по улицам и в отчаянии своих мыслей вдруг стал черпать некую сладость, которая обычно, под конец, ему,- отчаянию,сопутствует.

Кира и Леля молчали после ухода Мити. Леля, не поднимая глаз, разбирала бахромки скатерти, - отделяя белые от красных...

На Киру она смотреть не хотела и не знала, как ей уйти... Кира тщетно ждала ее взгляда, не дождалась, и проникновенно,

- они же были одни! - сказала, дотронувшись легко до лелькиной руки: ты рассердилась? Лелька!

Леля зло отдернула руку. Кира закурила и отвернулась, как бы обидевшись и оставляя Лелю наедине со своим несправедливым отношением к Кире, ее единственной подруге!..

А Леля горестно думала о том, что конечно у Мити есть девочка, которую он любит, и это так естественно! Противоестественно то, что произошло меж ней и мальчиком сегодня и виновата она, Леля. Она возбудила в юном существе запретные эмоции, которые, как и положено, пока дремали и возможно, в таком бурном виде, не проснулись бы никогда!..

Она вспомнила, что собиралась защищать свою любовь и съежилась от стыда. Чад рассеялся.

Тут она услышала кирин крик: Лелька, не оставляй меня! Не уходи! Я умру.

Она посмотрела на Киру - какое у нее несчастное лицо...

А Кира говорила и говорила, теперь уже тихо: я буду любить тебя... Ни один мужик не будет так верен и надежен, как я... Я буду делать для тебя все! Поверь мне - они не стоят тебя! Они все такие же, как твой муж! Не лучше, Лелька! И Митя тоже, он пока еще мальчик, в этом все дело... Тебе все врут. И твои бабы!.. Ничего нет! Нет! Они придумывают для того, чтобы скрасить свою жизнь, украсить то, что невозможно украсить! Поверь мне любви между мужчиной и женщиной не существует! Пошлый секс! Мы - разные, мы из разных пород! И когда проходит ощущение первого обладания - уходит все, и начинается вражда... Ты это можешь понять? Я не выдумываю, - это закон...

Но, увы, это кирино сверхоткровение пришло поздно. Уже существовала митина рука с кровяными ранками на ладони от ее кольца... А Кира вдруг перестала вызывать жалость и стала противна своим просящим лицом и умоляющим тоном. Чего она просит?.. Так мог бы смотреть Митя...

Отвращение к Кире росло и Леля призналась себе в том, что оно и раньше скользило в ней иногда и оставляло осадок. Чего Кира хочет от Лели? Чтобы она возненавидела Митю? Ни-ког-да! Не видеться - да, Леля это сделает, но возненавидеть? Леля рассмеялась неожиданно для себя и ей стало легко. Она схватила сумку, сдернула с вешалки плащ, и пошла к выходу.

Кира что-то говорила ей вслед, но она не слушала и не слышала, она бежала домой. Она не могла быть с этой чужой - вдруг оказалось - женщиной, вызвавшей у нее отвращение. По улицам она

бежала, чтобы остудить себя. Ее нес ветер.

Домой она пришла поздно, но так как муж был уверен в ее верности, то и спал сном праведника. А она лежала рядом, боясь движением нарушить его сон и думала о том, что с этой работы надо уходить и надо заканчивать дружбу (ли?..) с Кирой... Она возможно, многое бы простила Кире, но не эту патологическую ненависть к Митечке. И не эти просящие чего-то глаза, от которых хотелось отмахнуться, как от назойливого насекомого.

А Митя сидел на ступенях чужого дома, курил папиросы и сигареты, которые стрелял у редких прохожих, и был свободен ото всего - и от себя тоже. Потому что не думал, что с ним будет и где он найдет себя на следующий день... Это его не интересовало. Его тело, его рука, чувствовали, помнили то, что произошло в такси, на грязном холодном дерматиновом сидении... - их соединенные руки и это ощущение полной отрешенности от всего мира. Ему хотелось лечь на мокрый от мороси тротуар, вытянуться до хруста и отдать земле неясное тревожащее чувство своей несвободы, - от чего-то жгучего и тайного, что, - он знал - теперь не покинет его никогда.

Под утро его прогнал милиционер.

Он встал, разбитый и изнемогший от переощущений и мыслей, ослабелый и не могущий сейчас бороться ни с чем, - пусть все беды и горести валяться ему на голову!.. Но в одном он был твердо уверен: от тетки Киры надо съезжать. И немедленно. Он не сможет терпеть ее присутствия, а она! Она ненавидит его, какое тут может быть совместное проживание, даже если бы он предложил ей деньги за постой, даже если бы стал снимать вторую комнатенку у Вани Руцкина, - тетка не потерпела бы своего племянника в одной с ней квартире... Это он тоже понимал. И он направился к Кире, хотя знал, что неприлично рано.

... Ничего, думал Митя со злорадством, пусть пошевелиться, старая корова...

У тетки произошло все быстро и достаточно безболезненно.

В большой комнате ее не было,- конечно, она еще спала, и Митя постарался как можно бесшумнее собрать свой не увеличившийся багаж и на цыпочках проследовал к двери...

Тут его остановил резкий, совсем не со сна голос Киры: только не вздумай возвращаться!

Митя вздрогнул и как бы молчанием ответив ей, направился к выходу, но она продолжила, - и не советую тебе навязываться Елене Николаевне, она просила тебе это передать как-нибудь поизящнее.

Митя вынес и это, но ноги вдруг задрожали и он вынужден был присесть на стул, утирая враз взмокший лоб. Тут Кира и вышла, запахивая халат, видимо, еще какие-то полуродственные чувства возникли в ней или что-то еще, - но она спросила: а куда ты пойдешь? Мне надо знать - твои будут бомбить меня, ты же не удосужишься им сразу сообщить!

И он ответил ей, хотя до этого вовсе не думал так: к Нэле. Мы с ней договорились.

- Вот как!? - Вскрикнула Кира, которая так и не узнала, что за человек ее маленький племянник Митя.

Он ушел из кириного дома, забыв тут же о вырвавшейся хвастливой фразе:"к Нэле" - ведь он так не думал, - само что-то сработало в защитной сфере организма.

Идти Мите пока было некуда - даже институт открыт лишь для теток с тряпками и метлами - и потому он сел в выехавший на линию старый трамвай, но так весело звонивший и дребезжащий, что

даже исправил митино состояние и Митя "продребезжал" с ним два полных маршрута.

Больше было невмоготу и он поехал в институт. Там еще властвовали тетки со швабрами и он уговорил одну из них взять его чемодан в каморку с ведрами и прочим, пока он будет устраиваться в общежитие...

Не сразу уладилось с общежитием.

По приезде, после первого наидобрейшего разговора с теткой, Митя отказался от общежития и теперь мест не было.

Он чуть не расплакался у стола секретарши и она, посмотрев на него повнимательнее, - маленького, бледного, небогато одетого, на его блестящий матрикул, - смилостивилась и написала направление и записку коменданту общежития, чтобы мальчонку обязательно как-нибудь да приткнули.

Общежитское начальство вздыхало и хмурилось, но наконец разродилось решением поставить одиннадцатую койку в самую большую комнату, где уже проживало десять здоровых ражих провинциальных, как и сам Митя (только что не ражий), парней. Комната когда-то была залой, а теперь просто голимой холодной общежитской жилплощадью с огромным окном, застекленным мелкорезаными стекляшками и от которого еще дуло.

Из обитателей комнаты было только трое. Двое спали, укрывшись с головой одеялами, а третий тут же познакомился с Митей, сказав, что его зовут Спартак, он из Белоруссии и после армии.

Спартак ел копченую рыбу, лежащую на газетном обрывке, что-то поминутно сплевывая и тут же вычищая зубы.

Он Мите совсем не понравился, зато Митя приглянулся Спартаку: он понял, что этот парнишка-школяр будет нуждаться в защите, а Спартака хлебом не корми, дай защитить слабого. Он служил на флоте и в нем глубоко засело понятие морской дружбы.

Митя этого ничего не знал и потому уныло лег на койку, застланную реденьким байковым одеялом.

Митя и Нэля встретились в институте нескоро. Получилось, что они в разное время попали " на картошку", потом их определили в разные группы и потоки и только однажды они вместе слушали лекции.

Нэля первой увидела Митю в коридоре и так обрадовалась, что даже удивилась себе: ей казалось, что Митя перестал для нее существовать. Ушел безболезненно и навсегда. Какое-то время она ждала его звонка, потом перестала, обидевшись, а потом убедила себя, что Митя еще совсем ребенок и не дорос до чувств. А как он испугался их поцелуя!

По прошествии времени Нэля даже стала посмеиваться над его робостью и зла на него не держала. Просто с ним надо терпение и долгую возню.

Митя не появлялся, терпение не надобилось, вокруг Нэли организовался хоровод парней, понимающих, кто есть кто и что - почем, поэтому Нэля стала подзабывать своего, как она считала, поклонника. Увидев его, вопреки всем разумным раскладам Нэля обрадовалась и почувствовала себя счастливой, идя рядом с ним по улице.

Она расспрашивала Митю о его жизни, - не из любопытства, Нэля не была любопытна, просто ей хотелось знать о Мите все,- но он как-то странно увиливал от рассказов и тогда она методически - как она умела, - стала его добивать. И добила.

Митя нехотя признался, что живет в общежитии... Нэля даже остановилась от потрясения - эта перемена показалась ей прямо катастрофичной. ... Значит с теткой что-то, противная она, подумала Нэля, хотя етку Мити никогда не видела... И снова дотошно стала давить. И Митя сдался, он был слабее Нэли, а она - девочка крепенькая, с маленькими, но крепенькими ручками и небольшим, но устойчивым и крепеньким умом. Митя не смог устоять перед таким натиском и сообщил, что тетка его выгнала.

- Но почему? За что? - вскрикнула Нэля.

Митя, конечно, не стал рассказывать - за что и почему, - а неясно объяснил, что тетка его ненавидела всегда и он ее не любит и они друг другу мешали и так далее... Он что-то говорил, а перед глазами вставали картины ТОЙ жизни: Елена Николаевна, о которой он запретил себе думать, потому что мысли о ней болели как соляные раны, - не смертельно, но дико больно.

Нэля же, не дослушав митины сбивчивые объяснения, прервала его и сказала, что она так и думала, что он с теткой не уживется (она так раньше не думала, но ей всегда казалось что она обладает тайной предвидения)...

Она начала расспрашивать его об общежитии и ей показалось диким, что их - в комнате одиннадцать, что парни любят выпить и на занятия особо не ходят и чистоплотностью не отличаются... Они все приехали из-за "чистоты" своих биографий и домашний мальчик Митя был для них и обузой, и помехой, и посмешищем. Но не для Спартака, - потому Митю все же по-настоящему не трогали.

Нэля не только слушала Митю, но и раскидывала своим крепеньким практичным умцом. На языке у нее уже повисло одно весьма дельное предложение, но она пока не сообщала его.

Они довольно долго ходили по улицам и Нэля смолчала, решив обдумать все дома. Расстались они опять друзьями.

Нэля пришла домой озабоченной, даже морщинка появилась меж бровей, черных и густых, как у отца.

Отец спросил, что с его ненаглядной дочечкой такое, и она без колебаний (уже!), твердо и прямо глядя отцу в глаза, сказала, что хочет пригласить своего друга пожить у них дома, так как в общежитии ему плохо, там одиннадцать человек в комнате, а друг ее отличник и талантливый человек... Пока, сказала Нэля, он найдет себе комнату.

Глядя отцу прямо в глаза, она все же отчаянно покраснела и отец рассмеялся, услышав при этом сообщение о дружбе.

Отец Нэли, Трофим Глебович, давно уже занимал командные высоты в эшелонах власти, но, став опытным руководителем людей, в душе остался тем же, прокаленным степными ветрами и солнцем, парнем, - широким, хлебосольным, добрым, но и крутым, могущим иной раз и отчаянно напиться, петь, плясать, куролесить... Однако на приемах он держался весомо, там никогда не напивался и не стеснялся своего сельского южного говора и толстых малоподвижных рук сельхозрабочего.

Свою Нэлю он обожал. Ему казалось, что она вылеплена из другого теста, - хотя откуда ему, другому-то тесту, взяться? И эта нэлина "чужесть" умиляла его и заставляла трепетать перед собс

твенной дочерью. Она виделась ему высокородной панночкой, тогда как себя он ощущал батраком и сыном батрака (чем и был на самом деле), даже сидя в своем огромном служебном кресле, куда могли ы поместиться аж четверо, поплоше должностями и похилее телом.

Трофим Глебович сразу понял, что Нэля влюблена в этого своего" товарища" и по-мужицки боясь ранней ее порчи, ответил, что знает, какая у нее добрая душа, но заранее сказать ничего не может, а сначала хочет посмотреть на "товарища"...

Тут нашла коса на камень.

Нэля сдвинула свои черные "бривы", стала вылитым отцом и сообщила, что никаких смотрин она устраивать не собирается и что если отец против, то пусть скажет сразу.

Но такие отцы, даже если они тысячу раз против, ни в чем не могут отказать своим принцам и принцессам, - эти отцы навсегда ударены громом и молнией от сознания высокой значимости и прекрасности своих отпрысков. А если детки не выдерживают, скажем, критики, то родители будут винить всех вокруг поголовно, но дите свое в обиду не дадут...

Итак, папенька Трофим Глебович не смог отказать своей бровастенькой и глазастенькой дочке, студентке первого курса самого престижного столичного вуза.

... Друг так друг. Он не станет докапываться. В конце концов, отец при ней и всегда сумеет, - так или этак, - сокрушить обидчика.

А Нэля, скорее, ждала запрета. Именно со стороны. Не от самой себя.

Когда отец разрешил поселить здесь Митю, это означало для нее полный переход Мити в разряд друзей, потому что, как порядочная девушка, она уже не должна будет надеяться на какие-либо иные отношения. Что, прямо в папином доме, что ли? Она будет дружелюбной, но еприступной - никаких, конечно, поцелуев! Иначе она станет выглядеть охотницей за мужчинами, и вообще - девушкой, которую нельзя уважать.

А Митя ничего такого не думал, когда Нэля, в следующую их встречу, уже приближаясь к своему дому, сказала, что она решила, а ее папа согласился, чтобы Митя у них какое-то время пожил, пока не найдет комнату, - ведь у них в квартире их целых пять, а живут они с папой вдвоем.

Митя ничего такого не думал, а как-то даже для себя удивительно быстро согласился переехать.

В общежитии ему ни с кем не пришлось прощаться - даже Спартака не было.

Митя оставил ему записку, что - съезжает, а куда - не написал. На выходе из общежития, вдруг что-то свербнуло ему по сердцу, - что? - он не понял, но захотелось вернуться и снова спать на железной койке под тоненьким байковым одеялом, затыкая уши, дабы не слышать пьяных глаголов сожителей.

Едучи к новому месту жительства Митя наконец подумал о том, чего так боялась Нэля, о чем, - по нэлиным расчетам - он должен был подумать сразу. Что Нэля его арканит, что он - дурень, зря согласился у них жить, но уж если согласился, то ухо должен держать востро, чтобы не дать себя охомутать, тем более, что любит он попрежнему Елену Николаевну, а к Нэле испытывает лишь приятельские чувства.

Мужескую эту премудрость Митя подцепил в общежитии, где вечерами велись откровенные беседы, как по содержанию, так и по средствам выражения - парни были опытные.

Митя уяснил, что самое страшное, когда тебя помимо твоей воли заарканят и ты - человек конченый: пойдут дети...( почему они "пойдут"? удивлялся Митя) и ни от чего не отвертишься, - твоей молодой свободной жизни - конец.

То, что он об этом знает и сможет себя уберечь от притязаний, как-то приободрило Митю и он уже твердо зашагал со своим чемоданом по бульварам, припорошенным снежком.

Нэлин дом располагался весьма приятно среди Москвы. Пешая дорога, ведущая к нему, была бульварами, с маленькими деревянными забегаловками и желтыми фонарями, светившимися сквозь решетку голых ветвей.

Митя пошел медленнее, на бульварах нравилось все, в отличие от района, где жила Кира, хотя там тоже был центр.

У лифта Мите пришлось попотеть.

Лифтерша привязалась к нему, куда он идет.

Митя сначала не хотел говорить, но швейцарка или лифтерша, кто ее разберет, вцепилась в него, как клещ. Тогда он назвал Нэлю, - он не знал, как зовут ее отца. Швейцарка покачала головой,

глядя на его "заслуженный" чемодан, и недовольно, но пропустила,

сказав как в назидание: Трофим-то Глебович дома.

Митя уже был готов сбежать - еще бы минута разговора с неприязненной швейцаркой...

В лифте он с трепетом оглядел красного дерева полированные стенки, зеркала, мягкие бархатные диванчики... В лифте он еще не ездил и хотя понимал, что надо нажать кнопку, - не знал, какую... Швейцарка, которая следила за ним в стеклянную дверь, вошла и уже дружелюбно спросила: впервой в лифте? И нажала на кнопку, а потом еще спросила: Трофима Глебыча племянник, оттудова?

Митя кивнул и они плавно уехали на шестой этаж.

Митя нэлиному отцу не понравился. Не потому, что был слишком юн и беден. Как разумный человек Трофим Глебович считал, что эти недостатки поправимы. Не понравились ему митина хлипкость, неспортивность и взгляд узкий, неопределенный, ускользающий. Отец хотел бы видеть дочериного избранника другим: открытый взгляд голубых глаз, разворот плеч... Хотя бы это. Остальное папа брал на себя. Что дочь влюблена, Трофим видел. Что рано, он считал скорее плюсом: чем раньше попал хлюпик в его, трофимовы, руки, - тем лучше, но...

Мите нэлин папенька показался ужасным. Короткая бычья шея заканчивалась небольшой круглой головой, которая навевала мысль, что она является лишь продолжением шеи... А черные разросшиеся бровищи?...

Они сидели за столом, напротив друг друга, а Нэля им как бы прислуживала, нося чай, нарезая закуски, подавая то, это, и была счастлива, - наконец-то они, Митя и папа, сидели у них в столовой за столом и разговаривали. На Митю она старалась не смотреть, потому что уверила себя, что они только друзья, а на друзей не смотрят слишком часто и с чувством, а иначе она на Митю смотреть не могла.

Трофим расспрашивал Митю о его жизни подробно, примерно, как в хорошем отделе кадров для очень серьезной должности, - и действительно, коль судьба Мити стать зятем, - эта должность не малая.

И папа скрупулезно выяснял все, а Митя был в изнеможении и ужасе и не один раз укорил себя, что позарился на дармовое жилье. Но отвечал Трофиму Глебовичу как на экзамене - четко и подробно, без умолчаний и хохмочек.

Даже если бы нэлиному папе пришло в голову спросить Митю о том, как он относится к его Нэле, то Митя, не задержавшись ни на минуту, ответил бы: никак.

А если бы Трофим поднажал и спросил, кого же тогда Митя любит, то рассказал бы, наверное, о Елене Николаевне.

Вот в таком Митя был состоянии, и вообще, был вот таким.

А папа, поговорив с мальчонкой, почувствовал себя гораздо лучше: пригоден был для воспитания этот Митя, а его прямота и честность говорили о том, что Митя воспринимает серьезно и Нэлю и его, папу.

А значит будет слушаться, - и присно и во веки веков.

Разошлись из-за стола поздно. Папа сказал, что спать Митя будет в столовой, на диване. Митя согласно кивнул - ему было все равно,- лишь бы лечь и погасить свет. А папа специально избрал эту комнату, так как в нее выходил папин кабинет, а нэлина комната была дальше, по коридору. Там же были и остальные комнаты, но... как любил повторять Трофим Глебович: доверяй и проверяй.

Теперь и в институт и из него Нэля и Митя ходили вместе.

Митя было робко сказал, что лучше им незадолго перед институтом разъединяться... На что Нэля весьма обиделась: мало ли девчонок провожают в институт их ухажеры? И никто не думает, что они вместе живут. Митя покорился, хотя его раздражало и это, и то, что Нэля обязательно забегала к нему в один из перерывов, чтобы сказать какую-нибудь ерунду, типа, купить хлеба или кончились спички... Ей хотелось, чтобы возникли у других мысли, что дело-то у Митьки с Нэлькой не просто. А Митя именно этого и боялся, потому что вовсе не жаждал никаких уз ни с Нэлей, ни с ее папой.

Постепенно Митя входил в студенческую среду, а вот Нэля наоборот отдалялась от нее, потому что главным для нее стал Митя, а Митя теперь был не только в институте, но и дома! и от этого она испытывала ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения и,

возможно, - счастья.

Митя вдруг оказался центром студенческой жизни, совершенно неожиданно. Его дружок по общежитию Спартак был невероятным любителем и ценителем джаза и собирал его по крупицам, надеясь сбить хорошую команду. Тут и занадобился Митя, который в короткую свою бытность в общежитии, как-то во время вечернего обмена трепом, сказал, что играет на фоно и даже сочинял когда-то в юности(!?) песнюшки. Спартак вспомнил об этом и слезно стал просить Митю поучаствовать в его джазкоманде.

Митя, в принципе, не с большой радостью учился музыке. - потакал желаниям мамы и бабушки, но серьезно играть и бацать импровизы в любительском джазе - разные вещи, и Митя согласился. А когда стал что-то сочинять, - в основном о потерянной романтической любви, да еще и петь вполне красивым небольшим голосом,

то стал просто-напросто героем.

Оказалось, что он хорош необыкновенно ( это объявила женская часть института) и то, что раньше вызывало недоверие, стало его главной привлекательностью: узкие длинные глаза с неуловимым выражением и цветом, изящество небольшой фигурки, тонкая полуулыбка на изогнутых губах.

Нормы поэта далеки от норм обычных мужчин, а Митя - по внешности - был истинный поэт и песни у него были грустные, разъедающие душу и тревожащие девичьи сны. Все песни были посвящены Елене Николаевне.

Когда Митя выходил с микрофоном на авансцену и начинал нашептывать " ну, скажи мне, где же ты, как с тобой встретиться... И надежда в сердце светится, светится, тает..." зал молчал как пришибленный, особенно малая девичья его часть.

А когда песня заканчивалась, зал взрывался визгом и воплями. Ему писали записки о любви, жаждали встреч, но он возвел в душе своей аналой Елены Николаевны и никого не допускал в свое сердце, хотя, скажем честно, это уже была искусственная любовь, сделанная из того, что оставалось, - а оставались уже обломки и осколки. Но так было надо Мите, чтобы чувствовать себя именно ем романтическим томным героем, которого так жаждала толпа.

Он бессознательно создавал свой имидж, от которого, в принципе, потом уже не отступал.

На него в институте пошла мода и Нэля в ужасе чувствовала, что Митя,этот скользкий уж!- уплывает из ее ручек и скоро уплывет навеки. Она была в панике, но виду не показывала.

А Митя и вправду постепенно, но быстро отплывал от ее пристани.

Он уже сложил в уме свою ближайшую программу на жизнь: он снимает комнату, - деньги у него появились, так как их джаз стали приглашать в другие места и платить за это, - неутомимый Спартак держал все в своих руках, - переезжает, наконец, от Нэли и ее папы, начинает серьезно заниматься поэзией, разыскивает Елену Николаевну и...

Что "и" он еще не придумал, но оно, это - "и"- грело своей непредсказуемостью.

Нэлин папа уехал в командировку, уже не первую за время проживания у них Мити.

В первый раз уехал он с неспокойным сердцем, хотя и чувствовал своим опытом и нутром, что зря беспокоится... Он видел по нэлиным глазам и по частым митиным вечерним отсутствиям, что дело у них не клеится и, скорее всего, по митиным поводам. Это его и успокаивало и, честно говоря, злило, как смел этот мозгляк ыть равнодушным к его очаровательной дочке! Он права не имеет

смотреть на нее! А тут явное пренебрежение. Но все же Трофим уезжал спокойным. Хотя подумывал о том, что парня надо гнать из квартиры! Он-то, дурной папашка, уже собирался воспитывать мальца, уже подумывал, куда определить его на практику, - в общем, ввел Митьку ( как он называл его про себя) в обиход их семьи...

А оказалось?

Поэтому Трофим решил, что как только приедет из командировки, так сразу и попросит мальца об выходе, а дочке своей глупышке уж как-нибудь разъяснит, что к чему. И с легким сердцем папа уехал, радуясь, что сопляка скоро в их доме не будет и духу.

В этот вечер, впрочем как почти и всегда теперь, Митя пришел поздно. Открыл своим ключом дверь и понял, что в квартире никого. Или все спят. Это его несказанно обрадовало, надоело видеть оскорбленный нэлин вид, мрачные папины взоры!

Но как только щелкнула входная дверь, тут же откуда-то метнулась Нэля в длинном атласном халате. Митя не ожидал ее и потому, вздрогнув, спросил: что случилось? Очень у нее был напуганный вид.

Нэля ответила, что ничего, просто она испугалась со сна скрежета ключа во входной двери, забыв, что Мити нет дома. А папа уехал.

- Вот как? - Бездумно откликнулся Митя и, обогнув Нэлю, стоящую на его пути, прошел в столовую.

А Нэля ушла к себе и вдруг заплакала, неожиданно. Он обошел ее стороной, будто она шкаф или заразная!

Нэля горчайше плакала.

С этого часа Митя знал, что они с Нэлей вдвоем в квартире и мысль эта, не возбуждая, однако же не уходила в пассив. Спартак уже подыскал им на двоих комнату в центре и только и ждал, когда они вместе поселятся, и Митечка будет писать свои клевейшие песни. Митя должен был буквально сегодня развязаться с Нэлей, поблагодарить ее, ну и... отбыть навсегда. ... Очень хорошо, что папа уехал. Митя содрогнулся, представив ебе папину злобу, - ведь такой и в физиономию может въехать.

Для услаждения горькой пилюли, Митя принес коробку пирожных, которые купил на Столешниковом в фирменном магазине, где всегда дивно пахло ванилью и пышным свежим сладким тестом.

Нэля ушла к себе и придется идти за ней...

Митя вздохнул: как же не любил он вот таких ситуаций!

Даже с человеком, к которому он абсолютно равнодушен! И вообще странность какая-то: за некоторое количество месяцев он уже второй раз бежит из дома, где его приютили, и, так сказать, уходит не с лучшими рекомендациями.

Он постучал Нэле в комнату, она не ответила - не могла же она за пять-десять минут заснуть?.. Наверняка, опять обижается, и Митя, стукнув еще раз, сказал в дверь: Нэля, я принес пирожные, давай выпьем чаю... И ему стало гнусно: ведь за чаем с этими пирожными он скажет ей о том, что уезжает от них. Он конечно понимал, что Нэля расстроится, а папа обрадуется... Но вот так вот, с пирожными и, как говорила бабушка, льдом под сердцем?!. Противно и гадко и он - гадкий... Может быть, тогда,- не сегодня?..

Пока он размышлял, Нэля вышла и уже не в халате, а в домашнем хорошеньком платьице, причесанная и напудренная, - Мите показалось, что глаза у нее покраснели. Стало еще гаже.

А у нее, видно, исправилось настроение, она побежала на кухню ставить чайник, достала варенье и вынула праздничный чайный сервиз.

Пирожные Нэля положила в хрустальную ладью и достала из папиных закромов бутылку марочного вина. Белоснежная хрусткая скатерть на столе, фарфор и хрусталь и даже при минимуме еды каза

лось, что состоится прием высоких гостей.

Нэля церемонно пригласила Митю к столу - она сегодня вечером была не папина дочка, а хозяйка, которая и вести себя должна соответственно.

Митя, слегка оробевший и от приема, и от своих подлых мыслей, прошел к столу и восхитился: последнее время он стал очень ревностно относиться к убранству стола, - хотелось, чтобы за столом всегда было красиво, как приучала его бабушка.

Они принялись пить чай.

Хорошо, что бормотал что-то телевизор, а то молчание стало бы тягостным. Митя любил в принципе поболтать, Нэля - нет. А сейчас ему надо было не болтать, а СООБЩАТЬ. О том, что он съезжает.

А Нэля была счастлива от того, что они с Митей вдвоем...

У нее даже возникла зыбкая мечта: вот они с Митей проводят свои вечера, вот так, и вокруг них их дети, красивые милые ангелочки, а Митя импозантный холеный мужчина, ее муж...

Она гнала эти мечты и полумечты, боясь сглазить свое хрупкое придуманное счастье. Но ведь недаром он пришел сегодня с пирожными из Столешникова, которые Нэля так любила и говорила Мите об этом! И он знал, что папа уехал ( Митя вовсе не знал ни того, ни другого, он всегда полуслушал вечерние застольные речи отца и дочери)...

Наконец, стало просто неловко молчать, а говорить о главном Мите - ох, как не хотелось! И он вдруг с легкостью решил, что сегодня ничего Нэле не скажет, а скажет завтра, в институте, в перерыв между лекциями, наскоро... Или вообще напишет записку и оставит здесь на столе, Нэля завтра уходит в институт раньше него! Отлично! Он тогда сразу сможет забрать чемодан! Он напишет, что ему неловко их стеснять и что он в самое ближайшее время зайдет. А в институте они не так уж часто и видятся!..

У Мити исправилось настроение и он сказал Нэле, что пожалуй бы испробовал фирменное папино вино. Нэля совсем развеселилась, они выпили вина, а Митя значительно высоко поднял рюмку, но ничего значительного не сказал, - нечего было. Но для Нэли это было хорошим знаком, она же знала, что Митя - робкий, и уже это движение рюмки вверх для него многое, конечно же, значило. Она разволновалась, как тогда, дома у его тетки, перед тем, как они поцеловались... Может быть, сегодня тоже?.. Ведь они же совсем одни в квартире...

Митя захмелел и вдруг сказал, что написал песню, которая имеет дикий успех ( Нэля только один раз была на его концерте, - она боялась увидеть его поклонниц и приревновать его...).

- Хочешь сейчас спою? - спросил он Нэлю, ему жаждалось слушателей, успеха, восхищения, пусть даже только одной Нэли...

- Да, - только и смогла произнести Нэля, потому что даже в мечтах этого не видела: Митя поет для нее!

Митя небрежно уселся за фоно, - казенное, которое привезли по приказу папы, чтобы при гостях Нэля смогла сыграть им что-нибудь из своего четырехклассного музобразования, - и заиграл свою коронную песенку, чуть напевая ее, тихо и томительно медленно, со значением, так сказать. Когда он печально произнес последнее слово "тает..." он обернулся на Нэлю, желая увидеть эффект. И увидел. Он увидел не только восхищение в ее глазах, но и любовь, любовь к нему! - он вмиг огорчился...

И тут же окончательно и твердо решил, что оставит завтра записку и возможно придется перейти в другое учзаведение...

Он встал с вертящегося стула, закрыл пианино и сказал: пора, наверное, спать. Я что-то забурел с винишка.

И Нэля, увидев его как-то сразу поблекшее лицо, вдруг подумала с горечью, что Мите с ней стало скучно( что ему с ней всегда скучно, она и предположить не могла), но сказала тем не менее доброжелательно и как сумела - весело: давай, правда. Мне ведь завтра с утра идти...

Он хотел помочь ей помыть посуду, но она не разрешила, пояснив, что с таким количеством посуды она сама справится.

Митя очень скоро заснул, но так же скоро и проснулся.

Проснулся он в странном дискомфорте: болела голова, пробивала дрожь и накатывал холодный пот, - то ли страха, то ли ожидания чего-то сверхъестественного и жуткого.

Фонарь за окном покачивался и гремел от ветра и это наводило еще дополнительный ужас.

Митя сел на диване и ему показалось, что он один в квартире, которая полнится чем-то непонятным и опасным. Ему так захотелось закричать, позвать: Нэля! и чтобы она, как в детстве мама прибежала к нему, села возле, зажгла весь свет и укачивала его до тех пор, пока он не заснет, головой в ее коленях. Он стал ругать себя психопатом и идиотом, но ничего не помогало - откуда-то пришла эта дрожь и не уходила.

Он понимал, что сам с собой не справится, что ему сейчас необходим человек рядом, тут - Нэля, с которой они сели бы на кухне за стол и пили бы горячий крепкий чай с оставшимися пирожными и он бы что-нибудь Нэле рассказывал, а потом так бы там и заснул, за столом, и отлично проспал до утра... Он прислушался к себе... Дрожь, звон и страх нарастали и он ничего не мог с ними поделать.

Надо идти к Нэле и, хоть это и неловко, но разбудить ее. Сейчас она не виделась ему существом иного пола, она была человеком на необитаемом острове, полном ужасов и детских страхов.

Митя надел папин махровый халат, папины тапки и облегченно, от того, что принял решение, - побрел к нэлиной комнате. Нелю он позвал с порога, приоткрыв дверь, но не входя в комнату. Она тут же проснулась и села в постели. Свет фонаря освещал ее кровать и Митя отчетливо ее видел. Она была в белой рубашке с короткими рукавами и почему-то держала руку у горла ( рубашка была с вырезом и Нэля как-то инстинктивно схватилась за вырез, соединяя его).

- Что ты, Митя? - почему-то шепотом спросила она.

И Митя бросился к ней - в жажде человеческого тепла и бегства от одиночества, которое вдруг на него накатило как болезнь.

Он схватил ее за прохладные плотные руки и прижался лицом к ее щеке... А она, как-то удивленно ахнув, вдруг кругло и мягко упала на спину и Митя оказался лежащим на ее груди, которую вдруг почувствовал под рукой, твердую, кругленькую, с торчащим соском.

И на него накатило уже другое. Что-то вспыхнуло в нем - он не понял то ли какая-то злость на нее, то ли желание причинить боль, и он сдавил эти грудки, горевшие под его руками.

Нэля опять охнула, но на этот раз протяжно и замерла, а он, ужасаясь себе, рвал на ней полотняную плотную рубашку, которая никак не поддавалась. Тогда он задрал рубашку и прижался к выпуклому нежному нэлиному животу. И вдруг ощутил, что внизу, там,

- у него что-то с болью разрастается, напрягается и мешает лежать. Он опять ужаснулся, но в каком-то безумном порыве (Нэля лежала мертво) стал искать Ее вход и нашел, рукой, и ничего уже не соображая, только горя неутолимым желанием СДЕЛАТЬ ЭТО, рукой же направил свое ужасно огромное ЭТО ТУДА, к ней. ЭТО вошло почти сразу, задержавшись на секунду перед какой-то преградой и вместе с нэлиным болезненным вскриком вошло дальше, а он в поту хотел, чтобы дальше и дальше и делал так, а Нэля уже плакала и шептала: больно, Митя, больно...

От этого шепота он зверел и стал вдруг двигаться туда и сюда и это доставило ему что-то необыкновенное, какое-то немое чувство восторга, которое перекрывало все, что он знал или о чем мечтал по ночам. Так он двигался и двигался все быстрее, уже сам плача и крича, как и Нэля, и вдруг... Как вспышка сверхсвета: его скрутило, что-то промчалось в нем со сладкой болью и он перестал ощущать себя. Он умер. И был счастлив. Он был на небе среди ангелов и облаков, и теплые струи несли его дальше, дальше, дальше... очнулся он от того, что Нэля со слезами и вздохами выползла из-под него.

Он не мог поднять голову и только прошелестел губами: не уходи...

И она, перестав вдруг плакать, тоже прошептала: я никуда от тебя никогда не уйду.

Музыкой неземного царства прозвучали ее слова.

Нэля снова зашептала: Митя, я пойду помоюсь, столько крови...

- Крови?! - Вскрикнул он и наконец, пришел в себя.

Он посмотрел на постель, - Нэля зажгла ночник,- вся простыня была в крови и он похолодел от ужаса: что он с ней сделал? Какой ужас! Надо же срочно врача, а как? Ибо ни мама, ни бабушка, ни

бойкие товарищи никогда не касались первого соития двух невинных. Никто не сказал ему, что девушка, становясь женщиной, проливает кровь. Все как-то думали, что это общеизвестно, но Митя не знал.

Он посмотрел на Нэлю: тебе нельзя идти в ванну! Лежи! Я вызову врача. Я виноват. Прости. Я не знал, что я такой... Он смутился и потянулся к телефону, решив ответить за все, - не трус же он, в самом-то деле. Но Нэля сначала с удивлением смотревшая на него, вдруг тихо рассмеялась и сказала, как маленькому: Митечка, не надо врача. Так полагается. Просто ты сделал меня женщиной. Надо, чтобы кровь...

Митя теперь понял, и побагровел, - какой же он придурок! Что-то вспомнилось ему, что-то он кажется слышал и читал, но когда вот так, с тобой... Это ужасно.

Нэля была тактичной девочкой, она мягко коснулась его встрепанных волос и сказала: так я пойду в ванну? Хочешь, пойдем вместе? Ведь ты тоже запачкался?

Она сказала это очень просто и спокойно, а он опустил глаза вниз и увидел, что съежившийся ( а какой он ужасный был!) его членик весь в крови. Это снова привело его в состояние дурноты. Нэля тихо выскользнула из постели, ойкнув, видимо от боли и зажимая ноги, пошла в ванную, оставляя на ковре капли. Принесла оттуда мокрое полотенце. Митя стеснялся вытираться при ней и она отвернулась.

Когда он вытерся, то вдруг увидел, что прямо на глазах растет и растет его древо детонасаждения. Он смутился страшно. И этого он не знал. Он думал, что ЭТО случается один раз, - а что потом?.. А кто же знает! То есть знают мужчины, а он пока - начинающий... И чтобы Нэля не заметила этого бесчинства, Митя набросил на себя простыню. Но зоркие нэлины глазки все увидели и кажется она нисколько не была смущена, а даже обрадована. Она откинула простыню, от чего Митя задрожал - и от безумного желания снова войти в нее и почувствовать это необычайное ни с чем не сравнимое наслаждение и от смущения, - ему казалось, что просто неприлично показывать это покачивающееся огромное сооружение из плоти, похожее на древесный ствол.

Нэля нежно прошептала: Митя, не стесняйся, ты такой прекрасный мальчик! Я так тебя люблю! Пусть будет больно, я хочу... - она повернулась на спину и сказала: иди.

И это коротенькое слово сорвало с него весь минимум культуры и воспитания. Он схватил ее за груди, раздирал ей ноги, он не вошел в нее он врезался так, что она закричала протяжно и со слезами, - не так! больно! ты - сумасшедший! Он и впрямь стал сумасшедшим: ничего не зная о сексе, он во второй свой заход роделывал с ней то, о чем и не догадывался,- он садился на нее,

не разрешил тушить лампу, всю ее измял и истерзал... Так они ровели всю ночь до утра и только уже в поздний рассвет заснули, забыв об институте, обо всем и обо всех. очью им казалось, что они превратились в сверхчеловеков и никогда, ни в какие времена, ни у кого, - не было такого.

Когда днем они проснулись, Митя, приподнявшись на локте и чувствуя снова это необыкновенное чувство желания, сказал Нэле: ты - моя жена.

И Нэля вздрогнула и заплакала от нового своего сладчайшего имени. Но Митя, уже снова обнимая свою жену и желая одного, - войти в нее и ощутить, вдруг испугался: а что если теперь он только и будет что - хотеть и хотеть Этого? И больше ничего, в жизни? Но... Но тут же забыл об этом, вжимаясь лицом в нэлин мягкий и вместе с тем пружинистый живот.

Этот день они провели в постели, то резвились как невинные котята, то кидались в страсть и забвение. Но к вечеру Митя вдруг сурово поднялся, надел папин халат и удалился. Нэля ничего не поняла, но почему-то быстро оделась, причем в свое самое красивое платье - шелковое, трикотажное, до колен, с меленькими разными по цвету цветочками на темносинем поле. Она знала, что платье - очень "идучее".

Подкрасилась, хотя раньше этого не делала, а вот сегодня захотелось, и пока Митя где-то пропадал, с забившимся в горле сердцем подумала, что безумно любит Митю и что он - необыкновенный.

Митя вошел официальный и строгий. В костюме, белой рубашке и галстуке. Причесан, побрит и только очень бледен.

Он вошел в комнату, остановился посередине и официально предложил Нэле руку и сердце. Это всегда во всех рассказах бабушки звучало: "он сделал ей предложение руки и сердца".

Нэля стояла у постели как неживая, только краска бросилась в лицо и она так же, как и Митя, холодно и официально ответила: я согласна.

Потом они посмотрели друг на друга и бросились в объятия. Нэля шептала: я сейчас испеку пирог, ты подождешь?

И Митя, который почувствовал вдруг невероятный голод, счастливо засмеялся: только скорее! А то я умру с голоду!

Они сидели за накрытым столом и все было другое, нежели вчера.

Митя вспомнил, что сегодня он собирался написать Нэле запису о том, что он навеки исчезает из ее жизни, а тут... А тут оказалось, что она - его жена и оказалось, что он ее любит, потому что его все время сосет желание потрогать ее, поцеловать, лечь с ней.

Наконец, трапеза закончилась ( было и шампанское, и вино, и разные закуски, которые папа всегда держал в своем личном холодильнике, не потому что жмотился для них, а потому что считал, - детям совсем не обязательно выпивать и закусывать разносолами, им хватало и так разнообразной еды) и Нэля, унеся посуду, сказала, что идет спать.

Митю она не позвала и он стал мучиться: почему она не позвала его? Он не понравился ей? Но тогда почему она согласилась выйти за него замуж? А может быть надо вторую ночь спать отдельно? Нельзя же все время так... Тем не менее он испытывал муки желания и на знал, хорошо ли это? А может он сексуальный маньяк и только сейчас это проявилось? Он вдруг вспомнил далекую теперь Елену Николаевну и понял, что произошло с ними в такси тогда: они отдались друг другу, но не телами... Он вспомнил свое то ощущение, когда сжимал ее руку и понял, что оно сродни тому, что он испытал вчера... Значит... Значит, Елена Николаевна принадлежала ему там, в машине...

Только вчера с Нэлей все было резче и естественнее. А тогда его бедный орган вздымался в темноте машины и бился, не находя выхода. Он тогда удивился и несколько испугался. Так вот оно что!.. Но мысли о Елене Николаевне не взволновали его, - у него есть юная прелестная жена Нэля, тело которой так мучительно прекрасно. Как он мог быть к ней равнодушен? Наверное, все же

не был - он просто ничего не понимал. Тут Митя разделся, накинул папин халат и твердо направился к Нэле - он же ее муж и имеет на ее все права!

А она тоже изождалась и корила себя за то, что не позвала Митю. Она хотела, чтобы он вошел к ней сам. А он не шел и холод стал проникать в каждую клетку ее тела - она замораживалась от ужаса: а вдруг он не придет? А вдруг он расхотел ее? И спит сейчас на диване... Он же так устал за ночь! Но тут же она решила, что пойдет к нему сама и сделает все, чтобы он снова ее захотел.

У нее были старшие подруги и в теории она знала многое, уж гораздо больше, чем Митя, но он оказался изобретательнее ее, по наитию, по таланту.

Назавтра Нэля в институт решила не ходить: опять бурная ночь, опять часовой сон... Она валялась в постели и когда Митя встал, заявила о том, что не идет и приготовит шикарный обед к его приходу.

Митя солидно поцеловал ее в щечку, чтобы не возбуждаться, и отправился в институт. Никогда не чувствовал он себя таким легким, пружинящим, надменным. Ему казалось, что все человечество ничего не смыслит в любви и только они с Нэлей - избранники.

Спартака он встретил после первой пары.

Тот, сияя, подскочил к нему и завопил: ну, когда переезжаем? Сегодня?

- Никогда. - Гордо отозвался Митя, но понял, что держится глупо, добавил уже нормальным тоном: Спартачище, я никуда не перееду. У Спартака вытянулось лицо - его любимый поэт и композитор Митечка наколол!

- Почему? - прошептал он, еще не врубаясь в сообщение Мити.

- Я, Спартачище, женился, - ответил Митя и снова почувствовал укол гордости.

- Что? - спросил, снова не врубаясь, Спартак.

Митя раздражился на его непонимание и ответил, что им надо поговорить.

Спартак тут же откликнулся - он не мог понять, то ли Митечка хохмит, то ли сам он, Спартак, чего-то недопонимает: давай, на хрен две лекции, пошли посидим.

И они отправились в ближайшую забегаловку на бульварах.

В забегаловке с мутными заляпанными стеклами, дощатыми стенками и постоянными алконавтами они взяли по кружке пива и выставили на подобие столика бутылку портвешка.

Митя, выпив и ощутив некую эйфорию и жажду полного раскрытия, поведал балдеющему от изумления Спартаку все свои злоключения и победы (начиная с его приезда в Москву, то есть и о Елене Николаевне...). Он, наверное, не хотел никаких советов, просто необходимо было излить кому-то доброжелательному и постороннему историю своей жизни.

Когда Митя закончил свой рассказ и закончились у них денежки

- даже на пиво нехватало - Спартак закруглил рассказанное: дурак ты, Митька, интеллигент! Ничего ты эту свою Нэлю не любишь. А та, Елена, конечно, бабец ничего, но старуха. И от тетки тебе не след было отъезжать, от дурак! - и Спартак сокрушенно покачал головой.

Мите вдруг стало обидно до слез.

Уж очень припечатал его Спартак. Он опустил глаза и допил остатки пива из кружки, чтобы Спартак ничего не заметил. Но Спартак был достаточно взрослый мужик и к тому же любивший этого незадачливого поэта, он сменил тон, на веселый и легкий.

- А вообще-то, Мить, все путем. Жить будешь за пазухой у Министра, чуешь хоть это? Поживешь, и Нэльку полюбишь, она - девица вполне, фигурка, то-се...

- Но я и сейчас люблю ее! - Закричал, запротестовал Митя.

- Да, ладно, чего ты! Люби на здоровье, - испугался Спартак его горячности. Вот псишок! Все они - поэты - такие, сделал далеко идущий вывод Спартак.

Митя вдруг задумался над тем, чему раньше не придавал никакого значения. Ведь нэлин папа действительно большой начальник, И это вдруг окрасило Нэлю в новые яркие цвета...

И Митя уже по-другому посмотрел на Спартака, а тот назидательно произнес лишь одно слово: вот. Он знал, что совет дан и, главное, - принят. Но тут же Спартак и завопил, - они уже шли по бульвару, - так ты, что, теперь и джаз росишь?

- Никогда и ни за что, - твердо ответил Митя, - это то, что я люблю больше всех женщин!

Спартак вполне удовлетворился этим эйфорическим восклицанием и они расстались. Ненадолго, - так они решили.

Митя и Нэля играли в дочки-матери.

Митя был муж, глава семьи, который приходит домой и ждет, когда верная и любящая жена начнет за ним ухаживать: принесет тапки, наденет их на его утомившиеся за день ноги, теплый бархатный (папин) халат, накормит горячим наваристым супом, второе

- обязательно с мясом, а на третье - мусс или сок, или компот и сладкий воздушный пирожок.

Нэля с каким-то даже восторгом перестала ходить в институт и все дни посвящала дому: готовке, приборке, стирке... Ей это безумно нравилось ведь делала она все для любимого Митечки, который ночью давал ей сказочные ощущения.

Она стала темпераментной и нежной женщиной и все у них было в унисон, что доводило Митю до вершин счастья. Но случилась у них и неувязка. Придя со свидания со Спартаком, Митя, расслабленный и возбужденный вином и разговором, вдруг подошел к Нэле на кухне

- она стояла у плиты и что-то там допаривала - и довольно пылко сзади ухватил ее за грудки и стал целовать шею под кружком стриженых волос, он уже был готов задрать ей платье и тут же, - как прекрасно, что это возможно! - неистово любить ее.

Нэля резко оторвала его руки от своих грудок и сердито сказала: Митя, сейчас нельзя.

- Но почему? ты же хочешь? Я знаю. И я хочу. Кто нам мешает? Удивился и раздражился он.

Нэля довольно сурово сказала: а ночью что делать будем?

- Тоже самое, - засмеялся Митя.

- Нет, так некрасиво. На кухне, у плиты... - уже чуточку сдаваясь пробормотала Нэля, она и вправду хотела Митю. Даже больше, чем ночью.

- Так это же и замечательно, - уже безумствуя и волнуясь, прошептал Митя и добился-таки своего: Нэля наклонилась над плитой, а Митя сделал все так, как у них еще не было.

Папа приехал неожиданно. Хорошо, что не ранним утром, когда юный супруг шлялся по квартире в папином халате на голое тело, выставив напоказ все свое существо, а Нэля в ночной рубашонке бегала из кухни в столовую...

Сейчас все было пристойно.

Митя ушел в институт, а Нэля, собралась на рынок и уже одетая, с зонтом и кошелкой стояла в прихожей.

Папа своим ключом открыл дверь, так как не думал кого-то застать и удивился, увидев Нэлю с кошелкой.

- Куда это ты собралась? - Сурово спросил он, - и почему не в институте?

Он раздевался в передней, а Нэля молчала, окаменев и потеряв речь от его внезапного появления и от того, что она должна будет сообщить отцу.

Отец ничего не знал и потому спокойно прошел в столовую. За ним поплелась Нэля, не сняв пальто и не бросив кошелку в передней.

Трофим Глебович сел за стол и сказал: "Ну, давай попьем тогда чайку и побалакаем, а уж потом ты пойдешь в магазин".

Взглянул на дочь и удивился еще больше: она не сняла пальто, в руке дурацкая кошелка и выражение лица не ластящееся и виноватое, а какое-то суровое (от страха) и новое.

- Что такое, Нэля? - Уже недовольно спросил он.

И Нэля, будучи дочерью своего отца, тоже сурово сдвинув брови, сказала о главном: Папа, Митя сделал мне предложение и я согласилась стать его женой.

Папа ошеломленно молчал, сразу же про себя отметив это "согласилась".

... Неужели?.. Ах, поганец!

Он остро посмотрел на дочь.

Да, она изменилась, - как будто раскрылся бутон: ярче, полнее стали губы, светились таинственно глаза и взгляд был мягким и чуть рассеянным, лицо из кругленького детского превратилось в острое, со скулами, - женское лицо.

Папа все-таки имел кое-какой опыт на этот счет.

Что ей сказать? Как? Неужели согласиться, чтобы этот сопляк стал ее мужем?..

И он решил так.

- Сядь, - сказал он, - сними пальто. Приди в себя. Ты, что, совсем уже з глузду зьихава (когда Трофим волновался, он частенько пользовал свой незабвенный украинский)? Ладно, об этом потом. А вот скажи, почему ты в институт не собираешься, а бежишь на базар?

Нэле хотелось бы поговорить о Мите и о себе, об их будущей жизни и свадьбе, а разговор повернул в совсем несимпатичное русло... Но отвечать было надо, и честно, чтобы потом к этому не возвращаться.

- Папа, я решила пока уйти из института.

Дальше она продолжить не успела, потому что папа взревел как раненый бык ( он готов был не только реветь, но и рыдать и ко

го-то убивать! Он знал, кто этот дьявол-искуситель! И мало он не

получит! Пусть только прибудет сюда со своей кривой улыбочкой и насмешкой в глазках!): что это значит - "пока"?

Нэля молчала, глядя куда-то поверх папиной головы. Что она могла ответить? Сказать правду, что учиться она не собирается, а собирается стать прекрасной женой дипломата? Чтобы папа озверел уже окончательно? Лучше помолчать, потом как-нибудь.

Папа озверел.

Он вскочил со стула и заревел пуще: нет, ты пойдешь в институт!! Я тебя сам туда отвезу! Ты будешь там учиться, хоть двести раз повыходи замуж! Давай, собирайся, слышишь?

Но Нэля твердо стояла и не двигалась.

Тогда в злобе папа вырвал у нее из рук кошелку и огрел дочь, - чего никогда не делал,- по чем попало, а попало по плечу и хлестнуло по скуле, которая сразу же вздулась и покраснела.

Нэля была крепенькая девочка, она не заплакала и не убежала, а сказала как бы даже спокойно: если ты еще раз ударишь меня, я уйду из дома навсегда.

Это было самое страшное заклинание, которое Нэля употребила пару раз в жизни, когда папа в сильном подпитии налетал на мать. Действовало оно безотказно - папа сникал, потому что не мог себе представить жизнь без своей возлюбленной дочери. Жена могла бы уйти - и хай ее! но не его Нэличка!..

Папа тут же бросил на пол злосчастную кошелку, заткнулся, подошел к дочери и виновато и любяще глядя на нее, попросил у нее прощения, объясняясь попутно в неизбывной к ней любви...

Потом тем же елейно - извиняющимся тоном он предложил дочери побеседовать хоть немного, - он приехал, а тут такие изменения, должен же он хоть в чем-то разобраться...

Нэля присела на край стула, как бы говоря, что базар ей нужнее, чем разговор с отцом.

Трофим Глебович тяжко плюхнулся в кресло - силы оставляли его. Ведь сейчас, на глазах, рушилась его давняя мечта, которую он лелеял еще, как говорят, над младенческой зыбкой дочери. Бог не дал сына и потому все свои карьерные замыслы Трофим оборотил на дочь, тем более, что девочка она была смышленая и дипломатическая служба ее привлекала. Пусть не послом, не первым, но третьим Нэля вполне бы потянула, а там видно будет. Теперь же нате вам, здрасьте! Выходит за хлюпика, который по всей видимости никем дельным не станет, и сама бросает институт совершенно безовсяких угрызений и всего такого!..

Он сказал уже не злобно, а тоскливо и слабо: дочечка, да как же ты так можешь? Ведь так хотела именно в этот институт... А теперь, что? В домработницы к своему?.. Я-то думал! Сам образование еле-еле получил, мать и вовсе недоучка... Как же это ты, а?

Нэля не удержалась: никто не виноват в вашей малограмотности! Я человек уже вполне образованный и у меня сейчас свои цели...

- Я - твой отец и хочу знать, что же у тебя за цели? - он сказал это потверже, но все так же по-доброму, хотя в душе опять бушевала гроза: "цели у нее"! Б....! Цели! Перепихиваться с мозгля

ком! И чем интересно? У такого и любилки, поди, нет.

Но сказать все это папа не посмел.

- Папа, - сказала Нэля очень твердо - она решила открыть отцу все, потому что уважала его, любила и считала хоть и вспыльчивым, но вполне разумным, - ты не должен сердиться. Выслушай меня и пойми (Трофим Глебович несколько успокоился - уж очень уверенно начала Нэля, не сбиваясь и не теряя лицо, как говорят. Может, чего умного и скажет?..). Я люблю Митю, а он любит меня. Митя

- талант. Все об этом знают. Я хочу быть ему женой. Помощницей. Секретарем, домработницей, матерью его детей - этого мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Разве не так? Если все это делать с любовью и душой. И в ответ получать и любовь и дружбу. У меня все.

Наверное, вся вселенская тоска, которую Трофим Глебович не смог скрыть, отразилась в его глазах, потому что Нэля уже с раздражением и слезами в голосе крикнула: ты можешь понять, что я не хочу учиться! Мне нравится готовить обеды! И Митя станет знаменитым, вот увидишь!

И закончила: назло всем!

Трофим Глебович понимал, что своею властью он сейчас может вызвать машину и силой приказа заставить Нэлю поехать в институт и так далее... Но. Но он боялся своей дочечки, он чувствовал в ней ту самую силу, которая играла в нем и дотолкала крестьянского парня до кресла министра. Нет, с его дочечкой так поступать нельзя - не дай Бог, сорвется и уйдет куда-нибудь со своим Митей, и не дозовешься ее, не допросишься вернуться в родной дом. Поэтому он выбрал вялый, явно пораженческий вариант.

Он сказал,- хорошо, Нэля, только не кричи так. Я хочу поговорить с ним.

И хотя не собирался сегодня на работу, вдруг уехал, вызвав машину.

Митю в большой перерыв вдруг вызвали в деканат и он пошел туда на ватных от страха ногах, - что и где случилось? В трубке, которую как оружие сжимала его вспотевшая рука, раздался боевой голосок Нэли: папа приехал. Бушевал как гроза. Вечером будет с нами говорить, но ты ничего не бойся.

Митя прошептал: хорошо,- и поплелся из деканата.

За ним с интересом следила секретарь. Она удивлялась, как такой маленький и невзрачный мальчик имеет столь оглушительный успех у девчонок? Она, конечно, слышала, как он поет и видела, как преображается он на эстраде... Но ведь потом-то он становится снова тем, что есть?.. А тут еще дочка министра звонит в деканат... Чудны дела.

Митя плелся в нэлин дом нога за ногу.

Шел заснеженными бульварами, по скользкой дорожке, и думал о том, что вот сегодня решается именно его судьба. Не Нэли,- Его.

Митя не сомневался, что папа будет орать и, как говорится, топать ногами... И что ему, Мите, останется делать? Как благородный гордый мужчина, он должен будет взять свою жену за руку и достойно уйти, уведя ее с собой. Куда? На бульвар? На мерзлую скамейку?

Или выслушать и вытерпеть все и бросится папе в ноги, прося прощения?

Этого ему делать не хотелось.

Тогда - что? Уйти самому? Обратно в общежитие? К Спартаку? Это было бы самое лучшее из всех вариантов, но... Но отныне и навсегда - Нэля его жена и он не имеет права отказываться от нее и доставлять ей горе. Отныне они навеки неразделимы. И потому Митя, хотя и медленно, но продвигался вперед, ничего пока не решив, кроме того, что он - в ответе за Нэлю, свою жену.

Трофим Глебович, накрученный с утра, был разозлен митиным опозданием и потому вопреки своей установке - быть тихим и спокойным, - встретил будущего зятя резко: а-а, герой! Мог бы и не припоздняться, я-то во время, хотя мои дела и твои... - тут Трофим замолчал, потому что увидел сверкнувший гневом взгляд дочери.

... Сейчас, подумал он, начнется скандал и чем он закончится неизвестно...

Дрогнуло у Трофима ретивое.

Митя пробормотал: извините, Трофим Глебович, поезд в метро стоял минут десять.

Нэля при полном дальнейшем молчании подала на стол. И беспрекословно ушла, когда Митенька-муж вдруг суховато, но с затаенной нежностью сказал ей: Нэлечка, извини, но нам с Трофимом Глебовичем надо поговорить вдвоем.

И Трофим вдруг размяк - ему подумалось: любит. Может, и вправду у них получится?.. Но уж больно мозглеват этот Митька! Ах, ты, беда какая!

Он вспомнил слова жены, когда они уже с чемоданами выходили из их киевской квартиры: смотри, Троня ( жена так его называла), не прозевай Нэличку!

И он раздраженно кинул в ответ: да брось ты, кликуша нашлась!

Но это скорее было не против жениных слов, а против нее самой - белой расплывшейся бабы с редким перманентом и необъятной задницей, про такую говорят - как стул. Трофим любил худеньких и быстрых,- такие находились.

Они сидели за чаем и молчали, пока Трофим Глебович предавался мрачным мыслям, а Митя собирался с духом, чтобы произнести честный монолог об их с Нэлей судьбе и жизни. Но монолог пока не давался, а папа окончательно решил, что все у них наверное, уже совершилось и теперь надо следить, чтобы этот заморыш не исчез со своим зашарпанным чемоданом, кто его знает!

... Ладно уж, горестно подумал папа, пусть поживут, а через годик Нэлька сама его раскусит и не вспомнит, как звали...

- Ну, рассказывай, Дмитрий, что тут у вас происходило, чем, как говорится, жили-не тужили.

Если Нэля считала, что молчанием добьешься большего, чем словами, то Митя, - наоборот, - верил в силу слова и теперь раскрыл папе, что они с Нэлей уже фактически муж и жена...

С будущим тестем Митя обязан быть честным.

Закончил Митя следующим пассажем: Трофим Глебович, поверьте, я люблю Нэлю и она любит меня. Я люблю ее давно ( Митя как-то

вдруг уверился в этом) и прошу вас ее руки...

Митя остановился, вспотел и никак не мог решить - вставать ему или нет?.. Он продолжал сидеть и чувствовал, что совершает неловкость, грешит против хорошего тона, как сказала бы бабушка. И катастрофически покраснел.

Но Трофим не заметил этих терзаний и рефлексий, он воспринял только слова Мити - и его достойное поведение.

С души свалился камень, не камень - скала: муж - это муж, а не проживающий на их площади молодой человек...

Теперь надо было решать с другим.

- А как институт? - спросил Трофим Глебович.

- Что? Нормально...- Митя удивился вопросу, потому что Нэля еще не сообщила ему о своем решении.

- Она же его бросить собралась. Приемы тут для твоих почитателей устраивать, дура, - не выдержал все-таки Трофим.

- Бросить? Она мне ничего не говорила, - так же удивленно протянул Митя, а Трофим подумал: ну и дурак ты, парень. Она из тебя веревки будет вить, но это и неплохо...

Вслух же он сказал: "Короче, женитесь, раз уж приперло, куда денешься. Но институт бросить - ни-ни! Ты учишься и она. Живете здесь, никаких съемных хат. Баловства, пьяни, гулянок не потерплю. Выгоню. Будешь плохо учиться - выгоню". - Все это Трофим говорил не грозно, но веско и как-то оскорбительно, - будто он, Митя, паршивая приблудная собака!..

Как бы он хотел сейчас встать и уйти, уведя с собой Нэлю! Но пока ему было некуда ее уводить и можно было только гневно мечтать о таком времени.

Трофим недаром слыл умелым руководителем, он заметил, что Митя расстроился и понял, что несколько перегнул и тут же сменил тон на дружеский...

- Давай, - сказал Трофим простецки,- Дмитрий (Митя радовался, что папа не знает его настоящего нелюбимого имени...), позовем

мою и твою Нэльку и выпьем, у меня заветная бутылочка есть - виски шотландское, настоящее.

Потом они сидели втроем, благостные и довольные друг другом. Этому способствовала волшебница и чародейка, искусница и баловница, заключенная в красивую бутылку, - но не все ли равно, какая бутылка и что там налито, главное - градус!..

А Нэля, пока они беседовали вдвоем, наделала салатов и поджареных хлебцев с сыром и зеленью, доказывая, какая она хорошая хозяйка.

Папа, подпив, вроде бы даже полюбил Митю и скептически обозрев его лучший костюм, написал какую-то бумажку в первую секцию ГУМа, где одевались родственники больших людей, и сказал, что к свадьбе Митя будет одет и красиво и дешево.

Митя попробовал было отказаться из чувства собственного достоинства, но Нэля широко раскрыла глаза: Митя, ты же мой муж и папин зять!..

И папа подхватил тут же: и это, Дмитрий, накладывает на тебя некоторые обязанности - быть хорошо, но скромно одетым. Хорошо себя вести. Любить жену и Советскую власть. И подрасти! - Уже заржал в конце папа, выдав свой свод законов.

На последнее Митя подобиделся и заявил, что Наполеон был маленького роста, но на голову выше всех своих высоченных генералов и жена его, Жозефина, была на голову выше Бонапарте, но это ничего не значило, и вообще, Митя собирается расти, но совсем в другом смысле...

- Вот это правильно! - грохнул по столу кулаком захмелевший папа, ты, давай, учись на пять, а там не волнуйся, подможем!

Нэля блестящими от счастья глазами смотрела то на одного, то на другого и кивала головкой.

А папа летел на крыльях чародейки-волшебницы.

- Я ведь тоже, Дмитрий,- шептал он Мите, подмигивая глазом на Нэлю, не очень-то, чтобы баба ученой была. Пусть пироги печет и выглядит, как пава-королева... Но Нэлька не девка, а целое Министерство! Голо-ва-а! Ей учиться надо. Окончить институт честь-по чести, а там видно будет, может в загранку махнете... Ты язык-то учи как следует! - Вдруг сурово приказал папа и Митя ответил: я и учу, - а сам хватал под столом коленки Нэли, изнемогая от острого желания быть с ней.

Нэля сбросила его руку, и - умница! - взяла чайник и пошла на кухню. Тут же вскочил и Митя, пробормотав, что идет в туалет, но папа уже сильно захмелел и сидел, пригорюнившись и не замечая, что комната опустела.

Митя, догнав Нэлю у кухни, отнял у нее чайник, поставил на пол и тут же, у двери кухни, яростно овладел ею и Нэля не возражала, а вполне была довольна и даже помогала ему, став гибкой и пружинистой, и нисколько не стесняясь того, что стоит она совсем не в эстетической позе, выставив для Митиных забав свой кругленький задок и держась руками за ручку двери.

Они уже ничего и никого не боялись - с сегодняшнего вечера, с благословения папы они стали мужем и женой.

Свадьбу сыграли тихую, хотя папа хотел пир на весь мир, но Нэля была беременна и чувствовала себя плохо - ее тошнило с утра до вечера и она почти все первое время беременности лежала.

Даже любимому Митечке теперь от нее не доставалось ничего - она не хотела.

Митя написал маме и бабушке, сообщил, что женился, немного рассказал, как и где живет и извинился, что на свадьбу не пригласил. Но решено было отпраздновать, когда родится первенец - вот тогда, скопом, за все и отгулять.

От мамы и бабушки долго не было ответа, а потом пришло письмо, - как всегда от мамы, с бабушкиной припиской.

Мама, конечно, рыдала и писала о том, что Митя сделал все слишком рано и что сразу ребенок... - этого мама даже предста

вить не может, потому что сам Митя - еще ребенок...

Письмо было горестное, сумбурное и ни слова о Нэле, жене Мити, все о нем и о нем: сетования и ахи...

Бабушкина приписка была даже суховата. Она поздравила Митю и Нэлю, написала, что, конечно, рановато, но она так и думала...

И в конце бабушка вдруг вскользь заметила, что Мите не следовало уезжать в Москву.

Вот такое письмо получил Митя и расстроился. Чем-то письмо его растревожило и он даже не стал показывать его Нэле, сказав, что там одни поздравления.

Немного прошло времени, как Митя стал папой. У них с Нэлей родился сын, которого они с обоюдного согласия назвали Дмитрий, второй Митя. Нэля, естественно, бросила институт и тут уж никто не возражал - маленький ребенок, кормежка, то и се...

На гражданские "крестины" приехала митина мама ( бабушка сказалась старой и слабой, а на самом деле впала уже в такой период жизни, когда даже личная жизнь ее любимого внука становится менее интересной, чем то, что приблудный котенок научился писать в унитаз...) и мама Нэли.

Кумы были настолько разными, что никак не находилось хоть что-то, что их бы объединяло. Даже общий внук вызывал разные эмоции.

Митина мама заплакала, когда увидела лежащего в колясочке крошечного человечка - СЫНА ЕЕ МАЛЕНЬКОГО МИТЕЧКИ!

Она не могла поверить в то, что ее мальчик сделал вот этого мальчика, и плакала, плакала, как над дорогим покойником...

Даже Митя раздраженно сказал: мама, хватит, перестань же, в конце концов, неловко как-то...

- Да? - Безнадежно переспросила мама, - я больше не буду. И ушла в комнату, которую ей предоставили.

А нэлина мама, толстая, белая и большая ( в противоположность митиной...) была слишком активной: суетилась над ребенком, с нэлиными грудями, чтобы не начался мастит, поругивала папу за пьянство, Митю за то, что болтается под ногами и ничем не помогает и т. д.

Она стала главным человеком в доме и все просто мечтали, когда же она уедет в свой Киев.

Мама настаивала, чтобы Митя позвонил тетке Кире.

Митя не стал возражать и подумал, что, может быть, и стоит таким образом хоть формально помириться с теткой.

Но из дома почему-то звонить не хотелось, где царила пронырливая теща, которая все замечала, отмечала и становилась все более недовольной (ей не нравился ни Митя, ни его мама... Хотя кто ей нравился? Если подумать, то и никто ), и он пошел на улицу позвонить из автомата.

Войдя в промозглую будку, учуяв туалетный запах, Митя взял трубку и набрал номер... но тут же нажал на рычажок.

Мгновенно застучало сердце, вспотели руки и он явственно ощутил себя в теткиной квартире, в ТОМ времени, и из какого-то уголка памяти выплыла Елена Николаевна со своими голубыми блестящими глазами и пышными формами.

Он вспомнил и такси и соитие их рук на холодном дерматине сиденья и усмехнулся. Над своими дикими мечтами, желаниями и ощущениями тогда. Как это было далеко! Теперь он - мужчина и знает, ЧТО ЭТО ТАКОЕ!.. Он подумал в этом плане об Елене и что-то дрогнуло в нем... Захотел ли он ее? Он не понял, но ощутил одно - сейчас встреть он Елену Николаевну, он знал бы, как себя вести и куда пойти с ней и что с ней сделать... И эти мысли ужаснули его: значит, он вполне может изменить своей, - как он думал, - любимой жене Нэле? Вот так запросто? Он ощутил даже возбуждение, которое относилось к его воспоминаниям, но никак не к Нэле.

Митя не стал звонить тетке, сказав маме, что Кира уехала в командировку на полгода.

Мама совсем загрустила и собралась уезжать.

Ее особо и не задерживали. Теща, так та не скрывала своей радости, она считала, что митина мама может сглазить их счастье, настроить Митю против жены и семьи, и вообще,- не было в мире человека, которого теща не подозревала бы в различнейших гадствах и подлостях.

Митя проводил маму на вокзал, они поцеловались отрешенно и вдруг оба заплакали и сразу же каждый постарался с этим справиться.

Какой тоненькой стала ниточка, соединявшая их!

Потом он долго бродил по городу, - не хотелось идти домой.

Он вдруг ощутил возраст. Казалось бы, - смешно, восемнадцать лет... Но в эти годы он стал и мужем, и отцом, и долг ответственности настиг его. Отныне он - глава семьи.

И это так поразило его и ударило, что он понял, - надо срочно выпить, развеять эту непомерную тяжесть, внезапно осознанную им.

Разве он хотел этого? Разве он хотел стать отцом? Нисколько! Он просто захотел стать мужчиной, скорее испытать все на себе - и вот, что из этого вышло.

На "своем" бульваре он зашел в "деревяшку", так местные алканы называли павильон Пиво-Воды, и где главным действом было - пить водку, в стоячку. Стульев не полагалось.

Там было как всегда многолюдно и свободное место было только рядом с человеком в черных очках...

... Слепой, с радостью подумал Митя. Слепой, - значит, не станет лезть в душу и не будет настырно глазеть и требовать внимания.

Митя, как и полагалось, взял стакан водки, кружку пива и салат ( такого количества разного алкоголя он еще не потреблял).

Глядя на мутный, плохо отмытый стакан с прозрачной жидкостью он опять подумал о сыне и посчитал, что должен сейчас выпить за него,- это как-то снимет греховность митиных мыслей.

Пока Митя ничего не чувствовал к своему сыну, тем более, что день ото дня тот становился похож даже не на Нэлю, а на ее папу и ничего митиного не было в нем.

Выпитый почти залпом стакан водки привел его в короткий зверский шок. Мите показалось, что он вот тут, на заплеванном полу деревяшки умрет, скрючившись от ужаса и боли.

Но он не умер, а наоборот - через минуту почувствовал, как блаженное тепло разлилось по телу и мир вдруг заиграл ярчайшими красками. Радужным стал мир и веселым.

Митя со слезами счастья улыбнулся слепому и за один раз проглотил салат, показавшийся ему восхитительным. Он уже готов был бежать домой, валиться с Нэлей в постель и гулькать как голубь над колыбелью сына, - в такое он пришел состояние.

Но тут раздался голос слепого: похоронил?

Сказал это слепой утверждающе.

- Ага, - радостно ответил Митя, посчитав, что возражать слепому нельзя. - Ну и порядок, - охотно и с удовлетворением откликнулся слепой.

И вдруг Митя в своей безудержной эйфории схватил узластую руку слепого и стал ее благодарно трясти, на что слепой забормотал недовольно: ну ты чего, чего?..

Но на Митю удержу не было. Он завопил: давайте с вами выпьем, у меня сын родился!

Слепой поднял брови, вроде бы удивясь, но тут же снова утвердил: все равно, похоронил. Молодую свою жись. - И добавил, - возьми мне двести.

Митя помчался к стойке, взял себе пятьдесят, слепому двести грамм водки и пошел к столу, предвкушая хорошую философскую беседу...

Но слепой приказал: вали отседа. Домой. Не люблю в канпании пить. Иди, я сказал.

Митя не посмел ослушаться и даже не стал пить свои пятьдесят, придвинул стакан к руке слепого. И ушел.

Дома его уже нетерпеливо ждали, и когда он вошел нетвердой походкой, папа хотел взреветь, Нэля остановила его жестом и увела Митю в спальню.

Там она устроила ему тихий, но основательный скандал. Выходило, что у Мити задатки пьяницы, что его мало интересует семья, что, наверное, зря они сразу завели ребенка, лучше было бы сделать аборт и Нэле продолжить учебу, а там... Там посмотреть, смогут ли они составить настоящую семейную пару, Нэля в этом сейчас вовсе не уверена. Митя услышал из этого только - аборт и вскинулся: как? Ты могла бы убить Митеньку?

Это пронзило его ужасом и почему-то вспомнился слепой с его "похоронил"...

Нэля сама испугалась того, что сказала и истерично зарыдала, но тут Митя знал, как действовать, он задрал ей платьице, снял трусики и свершил то, что вершат все мужчины, успокаивая женщин. Истерика прекратилась. Все забыто. Только жажда тел занимала их.

Митеньке был месяц, а Нэля снова забеременела.

Узнав об этом, она долго втихомолку рыдала и пришла к решению, что надо делать аборт, а после предохраняться, ЛЮБОВНИК ИЗ ПРОВИНЦИИ

(Страсти и долги)

Роман в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАСТИ.

На эти две фотографии, висевшие у них дома на стене в большой комнате, с детских лет любил смотреть Митя. А, если уж точно, то и не Митя Дмитрий, а Вадим. Митей упорно называла его с первого дня бабушка. За ней потянулись и другие, и мальчик стал Митей для всех, рожденный в 1950 году в красивом южном городе.

Фотографии эти разительно отличались всем: бумагой, качеством и, главное, - персонажами. Это были отец и дед Мити. На одной, в металлической тонкой рамочке, на желтовато-глянцевом плотном картоне, на фоне колонн и пальм, на гнутом венском стуле сидел, заложив ногу на ногу и сцепив на колене тонкие нервные руки, небольшой господин с бородкой - эспаньолкой, как тогда называли, - Митин дед. Он сидел так напряженно и нервно, и узкие глаза его были столь пронзительны, что чудилось, - у этого человека каждая минута на счету, и заскочил он к фотографу, господину Пиляцкину на секунду, дабы оставить свой нынешний облик, так и рвущийся куда-то с этого картона, - своим близким.

На втором фото - с унылым серым фоном, сидел за столом, чуть перекосившись, в затертом пиджачке и галстуке-веревочке, добрый и мягкий по виду молодой мужчина с близоруко прищуренными глазами. Это был Саша Кодовской, Митин папа. Маленький Митя смотрел на них и не мог сказать, кто же ему больше нравится? Конечно, дед был красивее, - блестел глянцевый картон, золотой обрез, металлическая рамка и дедов острый хищный взгляд. Но в серенькой фотографии отца было что-то такое, что вызывало щекот в носу и глазах, желание пожалеть отца и прижаться лицом к его пиджачку... Но, вы, сделать это было невозможно, - обоих не было на этом свете, спросить же, кто лучше, - у мамы или бабушки, - Митя стеснялся.

Но однажды бабушка, застав Митю перед этими фото, сказал: "Дед был великолепный человек. Деловой, энергичный и удачливый. И к тому же дипломат. Не то, что... - Она не продолжила, но Митя понял, про кого бабушка хотела сказать. И мама услышала, что сказала бабушка. И рассердилась.

-Конечно, если с утра до вечера нахваливать папу (деда Мити), то мальчик забудет об отце! - Сказала мама обиженно. - А дед вечно что-то придумывал, авантюрничал и прогорал! Ты сама мне об этом рассказывала!

-Неправда, не всегда, - гордо ответила бабушка, - дело с авиаторами у него было роскошное! И мы все лето провели а Италии. Мама нервно ответила:

-Подумаешь, ваша Италия! Меня еще на свете не было и мне нечего помнить! И. Обернувшись к Мите, прикрикнула: "Митя! Иди гуляй! Вечно ты толчешься там, где взрослые разговаривают!

А бабушка, блестя, как дед глазами, насмешничала: "конечно, что такое Италия! Чепуха! Вот комнатенка в коммуналке - это высшее достижение. Но извини, я больше не буду портить ребенка, - и выплыла из комнаты как парусник, готовый к абордажу.

Когда бабушка вышла, мама сказала Мите:

-Твой дедушка был замечательный человек, но у него были свои слабости и недостатки... Когда вырастешь, если захочешь узнать и понять, - узнаешь и поймешь. А бабушка в тот же день сообщила Мите, что его отец был человеком прекраснейшей души и обожал его, Митю. И маму Мити. Но ему не повезло... В чем не повезло папе Митя знал: отец умер, когда Мите был год. У него открылся застарелый туберкулез. О его ранней смерти говорили с печалью и до сих пор мама плакала, когда вспоминала его. А вот о том. Что произошло с дедом, не говорили никогда. Как будто он взял вдруг и исчез.

И все-таки Митя выбрал первым номером деда. И потому, чтобы не обидеть отца, любил его больше. А о деде бабушка нет-нет да и рассказывала внуку. О городах, где они с ним бывали, - городах с необыкновенными названиями: Париж, Ницца, Вена... Там у деда были какие-то миссии... Что это "миссия"? - спрашивал Митя и бабушка не объясняла, а начинала ворчать: " я старая, не помню, все перезабыла..." Но однажды на его приставания сердито ответила: "Дед был дипломатом и финансистом. У него в знакомых был - целый мир. И везде он мог достать деньги... Митя не унимался: "Он был разведчик? Да, бабушка?"

-Господь с тобой! - Испугалась она. - Он занимался заемами. Ладно, хватит, ты мне надоел со своими расспросами!

- И ты с ним ездила? - не унимался Митя.

- Ездила! - Уже раздраженно ответила бабушка.

- А потом? - Тихо спросил Митя.

- Потом я уехала...

- И никогда его не увидела? - Вдруг прозренчески угадал митя.

- Никогда... - Ответила бабушка и вышла из комнаты.

Мама Мити преподавала в школе французский язык, который знала с детства. Они с бабушкой дома часто переходили на французский и Митя, ничего не понимая, обижался. И как-то попросил бабушку научить его. Так, придя в первый класс, он свободно болтал по-французски. Учился хорошо, играючи, не просиживая за уроками дни. А, став постарше, заимел мечту, которая брала истоки из бабушкиных недомолвных разговоров о своем муже, Митином деде: он хотел стать Министром иностранных дел, ни много, ни мало. Иначе не стоит жить. О мечте своей скоро рассказал и бабушке и маме, - он был открытым мальчиком. Мама возмутилась и сказала бабушке:

- Ты знаешь, о чем мечтает твой внук?

Бабушка кивнула.

- Что это за мечта? Понимаю - героем, физиком, хирургом, - горячилась мама, - а то Министром!

- Не вижу в этом ничего плохого, - заявила бабушка.

- А я вижу! - Возбудилась еще больше мама. - Ему надо думать, как стать порядочным человеком и хорошим гражданином! Вот - главное! А он... -Мама чуть не плакала.

Митя удивился ее такой реакции и решил больше на тему своего будущего не говорить. Но о своей мечте сказал кому-то в школе, и пошла гулять молва , которая не напугала директора, когда докатилась до него, а обрадовала. Венценосная Митина идея попала в десятку. Последнее время эта лучшая школа в городе выдавала лишь среднеарифметических граждан. И тут явился мальчик со своей блестящей идеей стать одним из первых! И Митю стали лелеять.

Узналось, что он пишет стихи. Тут же организовали публикацию этих виршей в городской молодежной газете. Потом, на всякий случай поинтересовались, не играет ли чудо-мальчик на каком-нибудь музыкальном инструменте. Оказалось, что Чудо играет на фортепиано - бабушкина домашняя школа. Тут руководство школы впало в транс, и на педсовете было решено отправить Митю по путевке в Москву, в Институт Международных отношений.

На выпускном вечере на сцену актового зала пригласили Митину маму, усадили в кресло и благодарили за то, что она одна сумела вырастить и воспитать такого сына... Вспомнили и папу, который работал в той же школе учителем математики. Бабушку не вспомнили, даже на выпускной не пригласили. Но она нисколько не огорчилась. Ей было достаточно, что внук любит ее.

А мама вернулась с торжественной части совершенно счастливой. Она показывала бабушке Золотую медаль, путевку в МГИМО... И говорила, говорила... Что всегда знала, что всегда чувствовала...

Ехать в Москву надо было в конце лета, но Митя засобирался сразу после выпускного. Делать ему в родном городе было нечего. Сам город стал казаться маленьким и неказистым, хотя на самом деле был красивым, зеленым и величественным. Проходя по его улицам, Митя с высокомерием думал, как однажды приедет сюда, пройдет бульварами, - великим и неотразимым. И все встреченные знакомые будут восторженно шептать друг другу, что этот известный человек когда-то мальчиком жил здесь.

Как "золотому мальчику", ему полагалось общежитие, но был еще вариант, который мама отвергала, а бабушка приветствовала: в Москве жила двоюродная сестра Митиной мамы - Кира, Кира Константиновна. Мама считала, что Кира еще молодая женщина, живет хоть и в двух комнатах, но в коммуналке. Митя ей будет только в тягость. На что бабушка заметила, что Кира - одинокая, и Митя будет ей не в тягость, а в радость. После споров все же отправили Кире дипломатическое письмо, на которое быстро получили телеграмму: "Счастлива. Жду Митю".

Москва Мите не понравилась. Сильная летняя жара и тысячи приезжих взметали сухую пыль на привокзальной площади с

продавленным грязным асфальтом.

Боясь попасть в провинциалы (хотя это было видно даже ленивому), Митя не стал спрашивать, как проехать к Центру, где жила тетя Кира, а выбрав толпу погуще, справедливо полагая, что куда -нибудь она да выведет, последовал за ней.

Так он добрался до Садового кольца и тут все-таки задал вопрос насчет теткиного адреса. Оказалось, - недалеко.

Митя зашагал по Садовому, которое ему тоже не понравилось: вопреки названию, пыльное, с непреходящим гулом несущихся машин и без единого деревца.

Дома вдоль Садового своей беспросветной тусклой обыденностью наводили тоску.

Он глянул вверх, надеясь увидеть там чистые и свежие небеса своего детства... но нет! - над ним плотным потолком нависало московское сиротское серенькое небо.

Митя вдруг подумал, что ему трудно будет в этой Москве, которую он наверное, никогда не полюбит и которую он сам себе выбрал для жизни.

Он стоял на широчайшей лестнице старинного дома, перед высокой двухстворчатой дверью со множеством наклееных бумажек с фамилиями жильцов и количеством звонков.

"Звонить три раза",- значилось у фамилии тетки.

Тут он услышал позади себя низкий женский голос: вы не ко мне ли, молодой человек?

Он обернулся и только было собрался хоть что-то сказать, женщина улыбнулась: Митенька!? Похож на маму! Правильно?

Митя кивнул.

Тетка была высокой, средних лет (тридцать семь!) женщиной, с грубоватым лицом и острыми светлыми глазами. Она быстро схватила его за руку, протащила в квартиру по короткому коридорчику,

втолкнула в комнату, воскликнула, - я сейчас, забыла хлеб,- и

исчезла.

Митя остался стоять у порога вместе со своим чемоданом. Да, похоже, ни он, ни его чемодан не оказались по чину этой чисто убранной, обставленной красивой старинной мебелью комнате (за занавеской в дверном проеме, видимо, была вторая).

Пришла тетка и Митя бросился отбирать у нее авоську. Она отдала ее, усмехнулась и ткнула губами куда-то Мите в висок.

Тетка была значительно выше него. Теперь она не показалась Мите такой уж пожилой, - просто уставшей. Да и серый костюм полумужского кроя забирал те немногие краски, что были в ее лице.

Она потрепала его по волосам и ласково-смешливо сказала: вот и вырос Митечка, правда не очень.

То, что в первые же минуты их знакомства тетка сказала о его росте, обидело Митю, и он вдруг подумал, что тетя Кира - не добрая. Он покраснел.

Тетка увидела это, поняла, и рассмеялась по-доброму: я же шутя. Митечка оч-чень милый и мы будем дружить.

Митя, конечно, не мог понять, почему так наигран веселый кирин тон и почему она сразу сказала о его росте. Дело в том, что Кира была так же скована, как и племянник. Она видела его последний раз второклассником, ребенком, и теперь не могла найти правильный тон с этим полумальчиком-полуюношей.

Бездетная неумеха с чужим ребенком! Вдруг появившимся ниоткуда.

Все-таки они разговорились. И первый шаг сделал Митя. Он во время вспомнил о приветах и Кира с облегчением стала расспрашивать его о маме, бабушке, школе...

Разговаривая, Кира нарезала колбасу, сыр, хлеб, разливала по чашкам чай... Пояснила, что обедает на работе, дома ничего не готовит, чтобы не шляться в общественную кухню, но что теперь они будут обедать вместе, дома.

Они сели за стол и тетка Кира вдруг вздохнула, - обленилась старею... Когда я была у вас? Сто лет назад! Ну, ничего, теперь мы восполним пробел.

И от этих слов Митю оставило напряжение, которое началось в Москве и все не проходило.

Кира вынула из буфета белье, положила на зеленую бархатную кушетку и сказала: здесь ты будешь спать. Книги можешь читать

любые, но никому не давать. Гости - пожалуйста, но по договоренности со мною...

Митя слушал ее и думал, какие гости? Кто у него есть в Москве? Даже смешно! Но ничего не сказал.

Заснул он в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Уже сквозь сон услышал, как Кира сказала, что она не против, если он у нее останется жить на все время учебы...

Проснулся Митя так поздно, как никогда не просыпался дома,

- и один.

На столе лежала записка.

Кира писала, что придет поздно, еда в холодильнике, а почти рядом с домом Музей Изящных искусств им. Пушкина.

Итак, тетку он сегодня может и вообще не увидеть, что его порадовало все же при ней он чувствовал себя неуютно.

Он сделал зарядку, пожалев, что не взял гантели.

Невысокий его рост?.. Так пусть хоть накачанная мускулатура. Митя порадовался, что у тетки нет большого зеркала: он себе

не нравился. При маленьком росте, худоба и всегда бледность, - даже летом, когда остальные мальчишки становились черными, проводя все время на пляже. Узкие длинные глаза неопределенного цвета...

Его прозвали японцем, на что его бабушка сердилась.

... Глупые мальчишки, говорила она, японцы - другая раса, у них плоские лица и прямые черные волосы! А ты - чистейший европейский тип,польский, венгерский, даже испанский, уж я-то знаю, всех в своей жизни повидала! В тебе есть по-ро-да, понимаешь?

После этого Митя долго смотрел в их большое трюмо и убедился, что бабушка права как всегда: нос с тонкой горбинкой, высокие скулы, золотистокаштановые волосы мягкими волнами... Какой же он японец!

После зарядки Митя сел писать письмо домой. Он постановил себе писать еженедельно, а может и чаще. И обязательно съездить после собеседования домой (а если не выдержит, - то и насовсем, что почему-то радовало...).

Так он думал. Вольно думать! Ничто не мешает. А вот исполнить?.. Сложнее. Что-то всегда мешает и стопорит.

Митя еще не полюбил Москву, но бродил по ней охотно. Он теперь знал Москву лучше, чем сами москвичи, которые носятся как заведенные по однажды определенному жизнью маршруту.

Кира поражалась и радовалась его интересу к городу, когда он вечером с жаром рассказывал ей о своих прогулках. Обедать вместе они так и не начали, - нелепо мчаться к определенному времени, чтобы вместе съесть тарелку супа, который еще и сварить надо!

Митя был свободолюбив, тетка - тоже и они решили, что идея обедов не оправдывает себя.

Виделись они не часто, что только улучшало их отношения.

Мама прислала Мите длинное письмо, где в частности, сильно сомневалась в целесообразности пребывания Мити у Киры все пять лет института.

Со всякими экивоками мама писала, что Кира - человек замечательный, добрейший, но сложный, и восторги первых недель могут

поутихнуть со временем, а место в общежитии будет потеряно...

Бабушка сделала приписку, где ни слова не говорилось о Кире, зато все о котенке Диме, которого взяла бабушка. Имя Дима ей не нравится, а котенка она полюбила...

Митя посмеялся над припиской, а по поводу Киры задумался.

Он помнил, что она к ним приезжала, что после ее отъезда мама и бабушка говорили о ней. Но не прислушивался тогда, естественно, и ничего сейчас вспомнить не мог, как ни пытался.

Разве думал он, что пути его и почти неведомой ему тетки так тесно переплетутся?

Сейчас Митя относился к Кире - идеально. Он считал ее умной свободной женщиной.

И она совершенно перестала казаться ему старой.

(Здесь стоит прерваться и, отойдя вдаль лет, осветить фигуру его тетки Киры, которая сыграет немалую роль в судьбе Мити.

Кира родилась в Москве, с первого своего дня жила в этой квартире. Мама умерла родами и Кира осталась с отцом.

Отец не женился второй раз и всю свою любовь отдал дочери, замечательной его Кирюшке, свойскому парнишке, так считал папа.

Он был инженер, но кроме этого альпинист, горнолыжник, гитарист и песенник.

Кире было с ним отлично!

Отец погиб на фронте, когда ей исполнилось пятнадцать, и с тех пор она жила в этой квартире одна. Путь в профессии Кира выбрала отцовский. Пошла учиться в МАИ.

В те времена Кира была высокой нескладной девушкой, которая среди модных тогда, - немецкого типа блондиночек небольшого роста, с голубенькими глазками, - выглядела весьма одиозно, тем более, что в институт она ходила в отцовских ковбойках и свитерах, и тяжелых ботинках.

Парни дружили с ней, но за девушку, в которую можно влюбиться, не брали. Они называли ее ласково - мотыжка, Кирка, с ударением на последнем слоге, она не обижалась - парни ее интересовали лишь как товарищи. Она пришла в институт, чтобы получить знания и стать знающим дело специалистом.

И вот на такую нескладеху обратил томные хохлацкие глаза институтская краса и гордость - Петя Холенко.

Это стало шоковым ударом для всего населения института, как женского, так и мужского. Юные дамы кипели от негодования, а

мужчины были поражены. И акции Кирки-мотыги внезапно поползли

вверх. Оказалось, что очень элегантно носить растянувшийся свитер и тяжелые ботинки, кое-как закручивать густые волосы на маковке...

Мужчины стали приглашать Киру на вечера и вечеринки и стало считаться сверхшикарным сидеть рядом с ней и слушать как она своим хрипловатым низким голосом рассказывает о горах и восхожде

ниях, либо о каких-нибудь новостях из жизни турбин и турбиночек.

Блондиночки же, со своими рюшиками, алыми ротиками и золотистыми кудряшками, похожие на ангелочков со старинных рождественс

ких открыток, бессильно злились.

А если злится ангелочек, тут уж требуется вмешательство Матушки-Судьбы.

И оно произошло.

Петя Холенко, не выдержав своей любви к Кире-мотыге, признался ей и попросил стать его женой.

Кира выкатила на него свои пасмурные серые глаза и спросила: что с тобой, Петька?

И тот ответил, что он все сказал.

Тогда Кира популярно разобъяснила ему, что пока она ни с кем не собирается соединять свою жизнь. И вообще прохладно относится к совместным проживаниям, - это мешает развитию индивидуальности.

Она не успела закончить свою мысль, как Петя Холенко встал и ушел с вечеринки, где все это и происходило.

После этого бум на Киру упал.

Парни поняли, что блондиночки-ангелочки правы: Кирка была и остается киркой и только. А Петька Холенко просто временно свихнулся.

Ангелочки поимели то, что принадлежало им по праву, и чем чуть было не завладела нескладеха Кирка.

С тех давних пор Кира все свое время отдала турбинам и турбиночкам.

Но не следует думать, что она, как положительный герой некоего соцреализма, ничем в жизни больше не интересовалась. Интересовалась. И всем.

Ходила в театры, на выставки, читала книги, выпивала, когда хотела, курила, как хороший мужик, и любовники у нее случались, из тех, кто проявлял слишком сильную настырность, а ей не было противно.

Но секс, сам по себе, занимал ее меньше всего, - то ли она вообще была спокойной натурой, то ли время не пришло, то ли у нее была иная ориентация, о которой она не догадывалась.

На работе в проектном институте она сразу вызвала уважение своим серьезным отношением к делу и острым, мужского крепкого склада умом. Быстро доросла до руководителя группы проектов.

И, естественно, вызывала множество пересудов и догадок, - отчего такая мозговитая, вполне симпатичная женщина, да еще получающая немало, одинока. Тем более, что каждый год Кира в мужской компании ходила либо в горы, либо на байдарках летала по горным рекам. Там-то уж могла найти себе пару?.. Может быть, она

- тайная пьяница? И ей в жизни больше ничего не нужно? Но как ни следили за ней вострые глазенки, - не могли уследить, чтобы она пришла на работу с опозданием или с мешками под глазами, или...

Тогда решили, что она малость ШИЗО, - и на этом все дамы успокоились.

В квартире Кира тоже ни с кем близко не сходилась.

Соседи раздражали ее шумливостью, хотя не были особо шумными людьми, просто их было столько, что когда одни заканчивали ссору,

танцы, скандал или пение по пьяному делу, - другие начинал...

И еще. Стоило ей выйти на кухню, как кто-нибудь просил у нее совета. Вид у нее был солидный и советов от нее ждали тоже солидных, - причем по любым поводам: от приобретения какой-либо вещи, до - стоит ли измудохать любовницу мужа, которая, оказалось, живет рядом в подъезде.

Кира обычно отвечала, - не знаю, вам виднее, или - вам жить, вам и решать.

Ее посчитали гордячкой и перестали вообще о чем-либо спрашивать.

Чему она была несказанно рада.

А потом купила плитку и вообще перестала бывать в общей кухню. К счастью, ее комнаты выходили прямо в переднюю, остальные

ютились в длинном коридоре, так что с соседями она встречалась

лишь поутру, когда шла в туалет.

Так и жила она,- одиноко, - в принципе, и принципиально.

До той поры, пока не произошла тривиальная встреча на работе.

В отдел технической информации пришла новенькая. Пухленькая невысокая блондиночка, из коих складывался кирин вражий лагерь в студенческом коллективе.

У блондиночки были круглые огромные небесно голубые глаза, маленький алый ротик бантиком, тоненькая талия и соблазнительные, пышные, колышащиеся бедра, которых она, дурочка, стеснялась.

Звали ее мягко и непритязательно - Леля, Елена, Елена Николаевна. Приход новенькой, да еще молодой, - событие на любой работе.

А если она еще и хорошенькая? И с такими бедрами?

Представляете, что сделалось с мужским населением института? Женатики и холостяки, юнцы и пожилые, тюхи и пижоны, - все

взвихрились вокруг Лели, а некоторые подлетали так близко, что пугали бедняжку новенькую.

Она растерялась, хотя была уже замужем и имела маленького сынулю. По простоте души она решила, что если не ответит ни на одно притязание, то испортит о себе мнение, - сочтут глупой недотрогой... Но отвечать основательно Леле не хотелось, а прогулками, - она понимала - никто из поклонников не ограничится.

Отметим, что мужа своего Леля не любила. Никогда? Возможно.

И тут выступила из тени Кира, к тому времени уже большая начальница и первая умница. Она довольно долго присматривалась к новенькой, не однажды уловив ее растерянный взгляд, обращенный в никуда, и решила, что разгонит всю эту мужицкую шарагу.

До чего ж они надоедные!

Кира просто, без подходов, познакомилась с Лелей и своим острым насмешливым умом, необычностью суждений и независимостью поведения завоевала лелино внимание, а вскоре и девчоночью влюб

ленность в старшую подругу, такую необыкновенную и мудрую, обратившую свое высочайшее внимание на глупенькую обыкновенную женщинку.

И что главное,- в своих разговорах с Лелей Кира насмешливо и чуть брезгливо рассмотрела всех красавцев и элегантцев так, что от них ничего не осталось.

Леля изменилась. Она перестала быть Лелей, немножко глупенькой, растерянной, моргающей своими огромными глазами в лад речей, - она стала Еленой Николаевной, почти такой же строгой, как Кира.

Бывшие ее почитатели находили, что Леля многое потеряла, став Еленой Николаевной, и что хорошо для Киры, плохо - для Лели.

Ушла шармантность! вздыхали бывшие ухажеры.

В институте ждали, когда эта странная дружба развалится, потому что хорошо знали Киру - у нее бывали такие дружбы, - заканчивались они обычно: Кира переставала общаться со своей пассией-подругой.

Но эта дружба, несмотря на предсказания, крепла и разваливаться не собиралась. Тогда стали решать такой вопрос: о чем может так долго и заинтересованно говорить с этой толстушкой - дурушкой умница Кира?

О чем же они действительно говорили? А обо всем. И отнюдь не о том, что интересовало только Киру. Наоборот. Это Кира интересовалась всем, что касалось Лели. Она обсуждала с ней новое платье, поздний приход мужа домой, приснившийся Леле странный сон, поведение Леши - сынули, и как быть, если вчера Леля обозвала домашнюю работницу стервой, а она и вправду - стерва...

И что замечательно - Кира стала любить давать советы, которых Леле каждый день требовалась куча.

Оказалось, что Кира - сундук с драгоценностями, система Менделеева, комод с приданым, - что по нерадивости хозяина не использовалось по назначению и потихоньку превратилось бы в прах.

Но вдруг дало ростки и расцвело.

Леля искренне полюбила Киру, считая ее лучшим человеком на Земле, хотя, как все умные люди немного жестким. Леле на таких, увы, - везло! И не потому, что она тянулась к таким, а потому что они тянулись к ней.

Это заблуждение, что слабый ищет сильного. Слабый боится сильных... Вот сильному слабый необходим. Сильному всегда необ

ходимо играть в свои игры со слабым.

Муж Лели тоже был сильным человеком. У Лели с ним сложилась обычная семейная жизнь, ничем особым не отличающаяся: есть

ребенок, существует приязнь, позади несколько пустых интрижек и

у него и у нее... Ничего особенного.

И это с какого-то момента стало тяготить Лелю.

Она вдруг с ужасом подумала, что ей скоро тридцать, а она ни разу по-настоящему не любила, - со слезами, расставаниями,

дрожью в коленках и всем прочим, чем полны романтические книги.

Ей стало страшно и обидно. Но что делать? Делать было нечего.

И вот теперь у нее появилась подруга, - близкий человек, которому она могла рассказать все, - от и до. Могла рассказать даже о своем страхе безлюбия... Но пока - не рассказывала.

Кира внимательно выслушивала ее простенькие семейные истории, и тихо начинала ненавидеть лелиного мужа.

Она вполне уверилась, что Леле надо развестись с ее "Володькой" и начать новую совершенную жизнь. А Кира ей в этом поможет. Она сделает все для Лели. И какие прекрасные наступят времена! Какие?.. - Это и самой Кире было не совсем ясно, но Главная Идея созрела - развод и очищение.

Но Кира понимала, что так сразу сказать об этом Леле она не может, Леля еще не готова для такого резкого решения. Кире надо исподволь, тихо, проводить с глупышкой Лелей миссионерскую работу.

Она поняла, что эта почти тридцатилетняя женщина не разбужена. Спит ее тело. И лишь чуть шелохнулась душа...

Иногда, оставаясь наедине с собой, без Лели, Кира, отстранясь от вечных лелиных проблем, вдруг холодно думала, зачем ей, собственно, Леля? Ведь она взваливает Лелю на себя...

И тут же с многочисленными доводами начинала объяснять себе свою деятельность в отношении Лели...

А все это было полуфальшью, полуспасением от правды, кото

рая заключалась совсем в другом. Кира любила Лелю. Но не признавалась себе в этом.

Это лежало подо дном дна ее природы. Такою она была создана.

Кира не спала ночами, курила сигарету за сигаретой, сидя на подоконнике и глядя на просыпающуюся улицу... И наконец нашла для себя пристойный выход, не специально, - на уровне интуиции: Леля - ее создание и она не может бросить это создание во враждебном и глухом к человеческому страданию или одиночеству - мире.

После работы они частенько ходили в РНУ ( так они назвали маленькое кафе-стекляшку) - Рай На Углу,- и предавались беседам и беседам, уже с неким романтическим уклоном, вроде того, что уехать бы отсюда и поселиться в каком-нибудь заповеднике...

Об этом мечтательно говорила Кира, а Леля с восторгом в глазах поддакивала ей.

Когда пришло письмо от двоюродной сестры, что в Москву приезжает на учебу племянник Митя - Вадим, Кира вначале разозлилась. Теперь ей надо будет приходить домой, варить обеды и т.д. и т.п. и прощай РНУ, прощай вечерние беседы с Лелей, их чаепития их откровения, их дружба...

Но, будучи умной и жесткой, сказала себе: никто не заставит ее делать то, чего она не захочет...

Кира успокоилась. И даже как-то обрадовалась, что приедет юный человек, свежий, не знающий не только Москву, но, наверное, вообще почти ничего в жизни...

Это вдохновило Киру.

У нее появится еще один восторженный абориген и снова понадобится ее миссионерская мощь.)

Пока Митя наслаждался Москвой и своими открытиями, подруги теперь много говорили о нем.

Говорила Кира.

Леля изредка задавала вопросы, но этот провинциальный кирин мальчик совсем ее не интересовал и она даже подумала, что он

своим приездом может помешать их планам.

Она собралась разводиться с Володькой...

И Леля стала питать к этому Мите нечто похожее на неприязнь. Кира почувствовала это и решила, что необходимо показать Митю

Леле, посидеть вместе за чаем, а потом наедине с ней посмеяться не зло, но остро, - над его мягким южным выговором, над росточком, и над многим другим...

Кира не стала пользовать ключ, дабы не смутить Митю, - вдруг он валяется на кушетке и совсем не в виде, а Кире, она это

сейчас поняла, хотелось, чтобы Митя понравился Леле, а Леля

Мите.

Митя открыл дверь, не думая, что это тетка.

До этого он и вправду валялся на тахте и читал.

Рубашка его была помята, как и лицо, потому что читал он долго и в одной позе, уперев пятерню в щеку ...

Если бы Кира была матерью, она бы позвонила из любого автомата и сказала, что надеть, как причесаться, и так далее. Но Кира была всего-навсего теткой, да еще бездетной.

Первой, в темноте коридора, Митя увидел Елену Николаевну и решил, что это к кому-нибудь из соседей, но тут же, узрев позади незнакомки тетку Киру, смутился до онемения и так и стоял, не

пропуская их в комнату.

Кира рассмеялась. Слегка его отодвинула, и они с улыбающейся тоже Лелей вошли в квартиру.

Походя она представила его этой полной большеглазой даме: вот наш Митенька. Он несколько растерян от неожиданности и своего домашнего вида и потому выглядит сейчас не таким миленьким и ум

неньким, каким я его тебе обрисовала. Но все равно. Это будущий

Чичерин. А это моя любимая подруга - Елена Николаевна. Вадим Александрович, Елена Николаевна. Полагаю, Митечка, тетей Лелей ты ее называть не будешь? Для этого она слишком молода и хороша собой.

Последние слова Кира произнесла уже с несколько сердитой насмешливостью, - ей было неприятно, что у Мити сейчас такая мятая, красная и тупая физиономия!

Митя, убитый, молчал. И в тишине комнаты прозвучал лелин напряженный, звенящий и фальшивый голос: ах, Кира, Кира! Для такого юного человека я уже тетя. Но нет, Митечка, - все-таки Елена Николаевна.

Митя наконец, попытался улыбнуться, постоял для вежливости чуток и удалился с книгой в теткину спальню: он был воспитанный мальчик и знал, что взрослым мешать не следует. Он считал, что очень ловко и во время освободил дам от своего нелепого присутствия. Совершенно не подозревая, что причиной прихода сегодня этой толстоватой дамы, теткиной подруги, был сам он.

Кира была потрясена его невниманием.

Она-то смотрела на Лелю и себя все ж таки другими глазами. Они молодые дамы, а он - будущий студент и дипломат - и

должен соответствовать! Ему уже семнадцать, - надо уметь вести себя светски!

И, вспыхнув, она крикнула в сторону спальни, - Митя! Немедленно приведи себя в порядок и выйди к нам!

Митя побелел от унижения. Но мальчик он был послушный и начал переодеваться и причесываться, глотая соленые слезы.

Вышел к дамам.

Леля видела, что Кира просто не в себе, а мальчик расстроился, бедняжка. Она мельком глянула на Митю. Он причесал свои густые, золотисто коричневые волосы, надел перкалевую белую рубашку и даже галстук, который купил уже в Москве. И стал и вправду милым...

Но настроение посидеть за чаем у Лели исчезло и она, светски улыбаясь сказала.

- Меня заждалась моя семейка...

И, обратившись к Мите прощебетала, - Митечка, сожалею, что две пожилые тетки испортили вам настроение, но будьте снисходи

тельны к возрасту...

Еще раз улыбнулась и исчезла.

Когда она ушла, Кира приказала Мите: сядь. И выслушай меня.

Митя сел, а Кира довольно долго изучала его, как портной изучает глазами кусок сукна, принесенный заказчиком не из шикарных. Кусок небольшой, а заказчик требовательный, и хоть не из больших богачей, но терять его портной не хочет, вот и сидит перед куском сукна, думая, выйдет фрачок или нет.

Наконец, Кира заявила: ты не понравился Елене Николаевне.

Митя понимал это и сам и потому заявление тетки не расстроило его, а разозлило. - Ну и что? - Спросил он нарочито вызывающе и даже грубо.

Кира вспыхнула от митиной прикурочки: а то, что я с ее мнением очень считаюсь. Она - женщина с прекрасным вкусом.

- Ну и что? - Почти высокомерно повторил Митя, изнемогая от неожиданного страдания и возникшей острой неприязни к тетке и ее толстухе. - Я говорю сейчас не о твоей внешности! - Закричала Кира, забыв или не зная, что перед нею юная нежная душа, которую раньше положенного времени лучше не терзать. - Я говорю о твоей невоспитанности! И ты собираешься сделать дипломатическую карьеру! Ты же не знаешь элементарных правил поведения в обществе (Кира сама их, эти правила, презирала, но тем не менее поучала)! Ты должен быть любезным, милым, дамы это ценят, а ты?

Кира закурила. Она уже немного успокоилась и теперь чисто воспитывала Митю.

- Через пять лет ты должен будешь стать человеком - комильфо. Не знаю, получится ли у тебя за эти пяти лет... Ты сейчас просто дошкольник, ничтожество. Как так? Мама - преподаватель... Твоя

бабушка - великая аристократка... - тут Кира остановилась, почувствовав, что едет не туда... и пробурчала, - хорошо, что ты знаешь язык и играешь на пианино... Ты и стихи ведь пишешь?.. - спросила она уже доброжелательно - пар вышел, можно было расслабиться.

Митя не ответил.

Кира внимательно посмотрела на него и сказала: не хочешь - не отвечай. Но предупреждаю тебя: Елена Николаевна - мой истинный единственный друг, человек тончайшей души. Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? Подумаешь, мол, старые тетки, мне на вас наплевать... Ладно, не будем ссориться. Надеюсь, ты воспринял урок. - Заключила она, потрепала его по голове и ушла в свою спальню.

Но в движении ее руки не было тепла.

Теткина жесткая беседа возымела действие.

Митя стал тщательно следить за своим внешним видом.

Особо он обращал внимание на прическу и выражение лица. Про свои волосы он точно знал, что они хороши и потому с удовольствием предался возникшей моде на длинные волосы у мужчин, - не ходил к парикмахеру с тех пор, как в последний раз стригся в родном городе. А выражение лица он решил иметь надменное. Это придавало ему, - слишком юному, невысокому,- некую значительность и избавляло от лишних вопросов и знакомств, - так он считал, хотя нельзя сказать, чтобы кто-нибудь с ним жаждал познакомиться.

Подошло время идти Мите в институт Международных отношений. Он тщательно причесался, надел свой лучший единственный кос

тюм, даже немного капнул теткиными духами на волосы, выверил выражение лица и вышел на улицу.

Часть пути он надумал проделать пешком, ибо, не признаваясь себе в этом, несколько дрейфил и решил проверить на прохожих впечатление от себя, - особенно на женщинах.

Но, увы! Никто в Москве не хотел его замечать!

И внезапно Мите захотелось уехать. К маме и бабушке, в родной теплый зеленый город! И ведь так просто это сделать! Вернуться сейчас к тетке, собрать чемодан, взять в долг из тех денег, что лежали в шкатулке, - она же сказала, что он может их брать!- написать ей записку, чтобы не прощаться,не видеть ее, и!..

Митя точно знал, что мама вначале будет сердиться и кричать, а потом успокоится и тихо станет радоваться, а бабушка будет радоваться сразу. В его городе есть Пединститут и еще институты... ... И что дальше?..

Откуда-то возник этот голос. Который все испортил.

Митя понял, что путь избран и сойти с него он не имеет права.

И как бы ему не хотелось сбежать, - этого не сделает.

Так размышлял Митя, все замедляя и замедляя шаги с приближением института.

Институт встретил его неприветливо. В стеклянных высоких дверях Митя невольно уступил дорогу двум высоченным и необыкновенно смазливым парням, которые, как показалось Мите, захохотали ему вслед. И в стекло двери он увидел себя... Лучше бы не видел!

У стола секретарши приемной комиссии, девицы с истинно надменным лицом,- возможно, с таким выражением она и родилась,- стояла маленькая черноволосая девушка.

Митя не знал, как себя вести: то ли стать в очередь за девушкой, то ли сесть в кресло у журнального столика... Пока он раздумывал, маленькая девушка вышла на улицу.

Мите секретарша отбарабанила заученно, нисколько не удивившись его прекрасным документам, что собеседование будет через две недели, а консультация сегодня, через час.

Митя поблагодарил надменную девицу и вышел из института.

Все произошло так обыденно! Было почему-то горько и обидно. На улице он увидел черноволосую маленькую девушку, которая

как бы ждала его. Она подошла и спросила: вы по конкурсу?

На что Митя заявил, что он - медалист и направлен сюда по путевке. Девушка вроде бы осадила его: я - тоже. А когда у нас собеседование? Я не спросила.

Митя ответил, что кажется через две недели...

Его "кажется" девочке показалось, видимо, легкомысленным, потому что она посмотрела на него с осуждением. Она вообще была слишком серьезна для своего маленького роста и круглого личика.

Круглые личики и маленькие фигурки в сознании нашем всегда сочетаются с веселостью натуры и улыбчивыми ямочками. Но здесь было не так.

Маленький свой ротик девочка свела в узелок и озабоченно сказала, что узнает на консультации.

Митя испугался, что первый встреченный на необитаемом острове живой организм - черненькая девочка - сейчас исчезнет и у него не будет ни одной, самой малой завязки с этим чопорным - и в общем-то - не внушившим ему радость учения - институтом. И он сказал, - давайте пройдемся по набережной? Час еще...

Девочка поколебалась из своих каких-то соображений, но ответила положительно и они побрели к набережной.

Во время гулянья девочка редко развязывала свой ротик-узелок, зато Митя разболтался. Ну, как же! Это был фактически первый его слушатель в Москве, тетка не в счет. Он рассказал о себе почти все, а девочка только и сказала, что ее зовут Нэля и они с папой живут на Грузинской.

(О том, что ее папа работает в правительстве, что у них здесь

пятикомнатная квартира, а в Киеве, откуда они родом и откуда недавно перевели сюда папу, осталась еще квартира и дача, и ее мама живет там... Нэля не сказала. И конечно, не сообщила Нэля, что Митя ей понравился, но она посчитала его "теленком", а значит требующим веревочки, и таковую Нэля собиралась надеть на тонкую митину шею.)

Они посидели вдвоем на консультации и после Митя пригласил Нэлю в кино, - он был так благодарен ей за то, что она разделила его одиночество в общем-то в знаменательный день.

В кино он угостил ее мороженым, был галантен, и отправился провожать.

На своей улице Нэля вдруг разговорилась.

Она призналась Мите, что так же, как и он, она - москвичка недавняя... Это ужасно обрадовало Митю - гораздо легче общаться с человеком, подобным тебе, а не со столичной штучкой, которая молчит и неизвестно, что о тебе думает.

Девочка посмотрела на окна шестого этажа и сказала, что свет у них горит, значит папа дома.

Митя подумал, что мамы у них, видимо, нет, но спросить посовестился.

Нэля объяснила это сама. Оказалось, что мама есть, в Киеве, не хочет бросать дачу и квартиру, но очень скучает без них...

Митя удивился всему этому и спросил: как же это?..

Нэля решила вовсе добить парня: вот так. У нас и тут пятикомнатная квартира и там... Прямо, не знаем, что в них делать! У меня папа министр, - добавила она с гордостью.

Митя, задрав голову, изучал окна, завешенные газетами, и мельком подумал, что согласился бы здесь побывать в гостях, чтобы увидеть, как живут министры... А может, когда-нибудь и позовет

эта Нэля, подумал он довольно равнодушно.

Черненькая Нэля не виделась ему предметом для обожания.

Только в конце, когда Нэля собралась идти домой, Митя спросил номер телефона, - на всякий случай, - она назвала и подумала, что парень стеснительный, не нахал, как москвичи, - когда те узнавали о ее папе, тут-то и начинался облом и любовь до гроба. Все же, хотя она и не очень верила в такую скоропалительную любовь, у нее выросла сильная самоценность - не надо забывать, что ей тоже было всего семнадцать!

Когда Митя пришел домой из первого своего наиважнейшего путешествия, тетка Кира была дома.

После того, малоприятного для них обоих разговора, они друг с другом были не очень-то ловки: то слишком предупредительны, то стойко молчаливы. Но сейчас Митя был переполнен впечатлениями, на языке висели новости, и ему невмоготу было все держать в себе.

Он вообще не был скрытным, все всегда рассказывал бабушке, реже маме, но ему и скрывать-то было нечего. И он не относился к тому многочисленному разряду подростков, которые скрывают от своих близких ВСЕ, считая их своим первейшими врагами.

Кира спросила: где это ты так поздно прогуливаешься? И Митя, не услышав в голосе тетки насмешки или строгости, рассказал обо всем, что с ним произошло.

Вообще-то дружба между племянником и теткой как-то стала глохнуть. Вернее она находилась в состоянии раздумья, - зацвести ей на этой малоприспособленной почве, или тихо, вовсе не безобразно, погибнуть, как гибнут на балконах нерадивцев цветы, при этом вроде бы и не теряя своей формы, - теряя лишь самое ЖИЗНЬ.

Небезинтересно, что и дружба-любовь Киры с Лелей тоже подошла к какому-то перепутью. Кира вдруг стала суховата с подругой. А все потому, что элясь на Митю, Кира одновременно обижалась на Лелю, за то, что той не понравился Митя, хотя Леля об этом не говорила.

Подходил кирин день рождения. Свои дни рождения они отмечали одинаково. Вдвоем. Сматывались с работы пораньше и шли обедать в кафе Националь, с его традициями по-старинке: белые скатерти на столах, старики - официанты, пальма в углу.

Они кутили вдвоем целый вечер и были счастливы. Сюда формально приглашался и лелин Володька, но он каждый раз отговаривался чем-нибудь.

И славно!

После ресторана они шли пить чай к Кире, благо это было совсем рядом.

Володька иной раз возбухал, говоря, что быть не может, чтобы две бабы без мужиков столько времени торчали в ресторане. Леля ничего не пыталась объяснять, а только напоминала о том, что мужчины собираются нередко без женщин и ничего, все жены только довольны, - хоть один день свободы в длинной веренице рабства.

И вот подошел этот день и Леля нервничала. Если бы это был ЕЕ день, то она подошла бы к Кире и попрежнему сказала: ну, махнем в Националь ? Но теперь, как говорится, в эпоху кризиса, она не смела навязываться Кире...

А Кира?.. Кира тоже уже хотела закрыть все эти проблемы. Одним махом. Она придумала такое! И потирала ручки от удовольствия.

Кира решила позвать в Националь и Митю. Был повод: он поступил в институт и должен реабилитировать себя!

И ее маленький племянник явно меняется. Он перестал надевать этот жуткий бордовый галстук, всегда хорошо причесан, держится прямо и как-то значительно улыбается, чуть-чуть, уголками губ. У него есть уже знакомая девочка, маленькая, как он рассказал, с

ротиком-узелком и суровыми черными бровями. Девочку зовут, кажется, Нэля. Но Кира ее звать не собирается.

... Девочек нам не надо, - задуман менуэт с двумя истинными дамами. Но Леле она об этом заранее не скажет, это будет крошечная кирина месть.

Леля, задумавшись, медленно шла к Националю. Ее удивляла не присущая Кире озорная сегодня веселость... Что-то придумала ее подруга?

Так, в задумчивости, подошла Леля ко входу в Националь.

Киры еще не было.

Леля безотчетно смотрела в толпу, роящуюся у входа и так же безотчетно отметила чьи-то прекрасные волосы, выделяющиеся среди начесов и стрижек... Тяжелые, коричнево золотые, они лисьими хвостами сбегали на шею и блестели в лучах косого низкого солнца.

... Какая прелесть, подумала Леля и захотелось увидеть лицо...

Воспоминание стукнуло неожиданно, но она не успела понять,- какое, потому что пошла на этот зов, - на необычайный блеск волос...

Человек обернулся. И оказался Митей. Кириным провинциальным племянником.

Леля до дурноты испугалась этого и видимо испуг как-то по-иному отразился на ее лице, потому что увидевший ее Митя

взволнованно спросил: вам плохо, Елена Николаевна?

- Ничего, Митечка, все прошло, ничего... - говорила Леля, а сама думала, что НЕ ДОЛЖНО быть у маленького племянника Киры таких волос! У маленьких провинциальных племянников должна быть стрижечка под бобрик, чтобы сквозь светлые, младенчески светлые волосики, просвечивали на розовой коже родинки, а лучше - шрамики от золотухи, перенесенной в раннем детстве! Волосики, как многажды пользованная зубная щеточка!..

А Митя говорил, что ждет Киру, Леля же не переставала думать о нем, Мите. Когда он обернулся, ей открылось совершенство линий его лица, изысканная впадина виска, медленно и высокомерно перетекающая к темному изогнутому рту...

Нет, НЕ ДОЛЖНО быть таким лицо маленького племянника из какой-то южной провинции!

И голос!.. Тихий, гортанный, которым нужно говорить вовсе не то, что приходилось, а совсем иные слова... Правда, на месте был серый коверкотовый костюм и беленькая перкалевая сорочка.

Леля, будто в забытьи, смотрела на это чудо, - с узкими неопределенного, орехового цвета глазами, вознесенные к вискам и желтоватой - цвета слоновой кости - гладкой, с тенями и блеском,

- кожей.

Митя видел, что Елена Николаевна разглядывает его как-то странно, и ужасно смущался и нервничал: конечно, он отвратительно одет, мал, ничтожен и эта женщина, столь ценимая его теткой, наверняка посмеивается над ним, примечая всякие его ошибки, а потом станет обсуждать их с теткой и та снова разозлится...

Тогда и он стал смотреть на Елену Николаевну в упор, как бы бессловесно говоря, что и она не идеальна и он тоже может найти у нее недостатки...

Тут пришла Кира и впервые за последнее время Митя обрадовался тетке. А она была розовая от быстрой ходьбы, хитрая и улыбающаяся. Как она задумала, так и получилось: эти двое встретились и пробыли какое-то время вместе!

Она сразу заявила Мите, что сегодня - день ее рождения, но она специально не сказала ему об этом, чтобы он не бегал за подарком, как это у них ТАМ принято, и не покупал зряшней ерунды.

Она нанесла чувствительный удар по митиному самолюбию и он твердо сказал себе, что больше сегодня ей не удастся так безнаказанно и нахально отшлепать его. И готов был уничтожить эту белую, довольную всем, пышную Елену Николаевну, которая молча наблюдала сцену еще одного митиного унижения. И еще одна немаловажная вещица угнетала его: сам сегодняшний вечер. Он интуитивно чуял, что должен быть на высоте. Именно за этим позвала его тетка Кира.

Выдержит он этот экзамен, - хорошо. Нет... - все с ним ясно.

Именно это пугало его и вконец портило настроение.

Они подошли к лестнице, которая вела в зал ресторана и надо было как-то начинать соответствовать только-только врученной роли!

Втроем подниматься по лестнице было невозможно, поэтому получилось, что Митя шел с Еленой Николаевной, пропустив ее несколько вперед (он твердо заучил, что женщин пропускают вперед, не знал, бедняжка, что в ресторане все наоборот!). Кира сзади

них...

Митя начал свой путь через чистилище, догадываетесь, куда? Правильно, - в ад.

Он ничего не знал: должен ли он взять под локоть Елену Николаевну? Надо ли хоть что-то говорить во время восхождения (или совсем наоборот...)? И еще пришлось смотреть на себя и на нее в зеркало, которое появилось за поворотом, прямо перед ними!..

Он с ужасом взглянул на Елену Николаевну и глаза ее, большие, круглые и голубые, не напугали, как давеча на улице, а успокоили, и он смог пройти мимо зеркала.

А сама Леля, успокоив его, вся сжалась, съежилась, чтобы хоть как- то стать потоньше и помоложе.

Кира их мучений не замечала. Она была довольна.

В зале, от столиков, на них посмотрели, но без особого внимания, мало ли какого люда в любых сочетаниях ошивается по московским ресторанам вечерами?

Но Мите и Леле показалось, что ВСЕ разглядывают их и еле удерживаются - пока! - от откровенного хохота.

Оба они сразу, быстрее Киры, которая жила сегодня как бы в отдельном от них темпе, увидели свободный столик и с облегчением плюхнулись на стулья.

Леля сразу же закурила, а Митя, потрясенный роскошью лепнины, лампионов, бархатных гардин на огромных окнах, рассматривал зал.

Здесь, в этот час, было как в консерватории перед началом гала-концерта, - тишина, шепотки, шажки входящих...

Царят благоговение, трепет и ожидание.

Позже ресторан станет похож на самое себя.

Подошел официант. Митю ударило в пот, а Кира вроде бы и не видела официанта, что-то рассказывая Леле. Официант был тертый и ничего замечательного от таких гостей, как эти две дамочки и мальчишка, не ждал.

Физиономия у него была достаточно кислая и он нетерпеливо постукивал карандашиком по блокноту.

Митя понял, что деваться ему некуда, - ни тетка не поможет, ни эта ее подруга... И он, прокашлявшись, сказал, поразив официанта в самую печенку: три порции зернистой икры, семгу, салат "Столичный"...

И продолжал заявлять такой заказ, что у официанта глаза чуть не вывалились на его засаленный блокнотик. Ошибся он, старый

ресторанный волк! - Не дамы это, а две старые потаскушки, а

мальчишка - командировочный, которого они хомутнули! Мало ли кто

как выглядит! И стал внимательно слушать сопляка.

Скоро он, осчастливленный, мчался выполнять роскошный заказ, только почему-то с малым количеством спиртного. Вот тебе и маль

чишка! а что спиртного мало, так может язвенник.

А "язвенник" сидел лиловый от прилившей к лицу, казалось, всей крови организма, и вид у него был, не в пример официанту,

несчастный.

Кира разозлилась на идиотский митин заказ - по количеству и набору блюд, - но постаралась не культивировать это в себе, - решив посмотреть, что же дальше будет?

Недовольна была и Леля, вернее, по-новому относясь к Мите, она огорчилась, что он выглядел и глупеньким, и нахальным. Ей не жаль было ни своих, ни кириных денег, но мальчик с тициановскими волосами не должен так беспардонно распоряжаться чужими деньгами! Мгновенно Митя стал для нее именно тем племянником, у которого волосики, как потертая зубная щетка. А жаль...

Появился официант и припер полный поднос всяческой еды. Тетка ехидно заметила, что "Митя сегодня держит стол", но тем не менее с огромным удовольствием принялась за еду, - чего ей себя ограничивать? Ей же платить! Ну еще Лелька добавит...

Леля что-то поклевывала, а Митя не ел вообще. И все они молчали.

За столом назревала скука и Митя с ужасом пытался хоть что-то вспомнить, чтобы рассказать или хотя бы сказать о чем-то, но как всегда, в экстремальные минуты - голова была пуста и, если что и было в ней, - так это звон.

Спасла положение Леля. Она вспомнила историю из свой юности про первый поход в ресторан. История была забавная, Кира посмеялась, Митя кое-как выдавил улыбку, но за столом произошла разрядка.

Предоставленный самому себе, Митя стал исподтишка рассматривать обеих женщин.

Кира напомнила ему попугая, с которым ходил по дворам у них в городе гадальщик. Попугай был розового цвета, нахохленный и страшно гордый. Но внимание свое Митя сосредоточил на Елене Николаевне.

Он ощутил, что она своей мягкостью и своим спокойствием благотворно влияет на его безумную тетку, но вместе с тем она казалась ему немного странной, и ему захотелось постичь эту странность и потому он часто и воровато на нее посматривал.

Ему она понравилась. Красиво одета (права тетка, говоря про ее высокий вкус!): синий костюм с глубоким вырезом, из которого поднимается высокая, белая, совсем не толстая шея, с маленькой головкой, - как бутон, - пышные вьющиеся стриженые волосы обрамляли ее спокойное мягкое лицо с круглыми яркими голубыми глазами и маленьким розовым ртом. Ее бедер не было видно и она казалась тоненькой - верх у нее был изящный и небольшой.

Мите вдруг захотелось, чтобы эта женщина думала о нем хорошо. А что если они встретятся во дни митиного величия?.. Она - еще привлекательная дама, станет восторгаться его успехами... Он совершенно не представлял, сколько лет Елене Николаевне.

Леля почувствовала его взгляд, и мельком глянув на Митю, увидела в глазах его почтительность и уважительную задумчивость.

Она полуулыбнулась ему, а внутренне вся сжалась, потому что сейчас явственно представила пропасть между ним и ею. И испугалась того, что это могло придти ей в голову - ни о какой пропасти она вообще не должна даже думать, это не имеет права приходить в голову, потому что - НЕ ИМЕЕТ! Чтобы преодолеть страх и растерянность, Леля громко и весело сказала: что ж мы? Набросились на еду и ни тоста за виновницу торжества? Нашу умницу, красавицу, - королеву Божьей милостью!

Кира обмякла, а Митя, дрожащей рукой, придерживая галстук, налил сухое светлое вино в узкие бокалы. От выпитого вина, грозной закуски с перцем и травами, сигаретного дыма, а больше - от ресторанной музыки, откровенной и замедленной, митины бледные скулы запылали. Пылали уши и даже ладони, которые мучительно хотелось опустить в снег и тогда придет успокоение, которое никак не приходило.

Худая темноволосая певичка медленно, низким хриповатым голосом сообщала: Джонни из э бой фор ми...

Митя, зная английский слабо, это понял, перевел для себя: Джонни, мальчик только для меня... и загрустил.

О том, что ему никто не скажет таких слов, потому что его никто ТАК не любит и он тоже никого не любит. И Митя отчаянно затосковал о девушке, которая где-нибудь на острове Таити ждет своего Джонни. Хотя вино было не крепким и количество его малым, Митя чувствовал, что у него кружится голова и винная фантасмагория окутывает все вокруг и он вдруг нечетко сказал: и никогда он не придет.

- Что? - переспросила Кира, оторвавшись от беседы с Лелей.

Митя молчал. Леля же почувствовала изменение в митином настрое, поняла, что надо уходит на воздух и сказала опять же весело и с улыбкой: а не пойти ли нам к тебе, Кируля, и не выпить ли там кофе?

Кира заартачилась и заявила, что если кому-то надоело в ее компании, то пусть идет, а она будет пить кофе здесь, и с ликером.

Кофе пили в ресторане.

Женщины дымили уже, не переставая, и Кира протянула пачку сигарет Мите.

Митя взял сигарету, ловко прикурил и также ловко сказал, что начинать когда-нибудь надо. Женщины переглянулись - на глазах Митя менялся и то вызывал жалость, то нежность. И Кира похвалила себя за сегодняшнюю придумку и подумала, пусть курит, не младенец же он в пеленках. Пеленки остались там, у мамы и бабушки...

А вслух сказала, что сестрица бы ее убила из рогатки. Митя небрежно пожал плечами, выпуская изо рта клубы дыма, - Кира поучила его и как курить, - и стал рассматривать танцующих.

Вернее, одну пару: толстого большого седого мужчину и тоненькую девушку-блондиночку в стоптанных туфельках и потрепанной юбке. Девушка была пьяновата и клонила головку со спутанными волосами своему кавалеру на плечо, а сама хитро подмигивала Мите. Он ей улыбнулся. Она казалась ему очаровательной...

Кира стала поддразнивать Митю и подсмеиваться над девушкой - какая она растрепа и неряха, втянула и Лелю, которая только ради кириного дня, дала себя втянуть.

Ей не хотелось, чтобы Митя смотрел на эту девушку, которая была много-много моложе Лели...

Наконец-то и Кира устала. Официанта предъявил ужасающий счет. Дамы стали рыться в сумочках, радуясь, что совместных денег

кажется хватит.

Официант уже сменил подобострастную улыбку на четвертьпрезрительную, потаскухи оплачивают! А "язвенник" как умер.

Но язвенник не умер, а вдруг встрепенулся, пришел в себя от своих дум, полез в карман коверкотового пиджачка, достал кипу денег и надменно заявил: сдачи не надо.

Официант сомлел, Кира озверела и обозвала Митю сопляком, а у Лели от безобразности сцены заболело сердце.

По лестнице вниз они шли молча. Митя вроде бы и уничтоженный теткой, однако чувствовал себя на высоте. Кира пылала от гнева, а Леле было стыдно за Митю - ведь, наверное, это кирины домашние деньги?..

На улице оказалось тепло, почти как в ресторане, только не дымно и не пьяно. И всем им троим вдруг захотелось пройтись, чтобы ушло все, что принес сегодня этот нелепый в сущности поход в ресторан.

Но Кира сухо сказала: Митя, иди домой, а мы немного пройдемся с Еленой Николаевной. Тебе спать пора. Этим она подчеркивала, что ничего не изменилось, - Митя все равно недоношенный цыпле

нок, что бы он не пытался из себя изобразить.

Митя хотел возразить, что не имеет права отпускать их одних гулять так поздно... Но понял, что нарвется на еще одну отповедь!.. И попрощавшись чисто официально, ушел домой.

Настроение у него становилось с каждой минутой все поганее и поганее. Деньги эти, - не деньги даже, а символы, символы любви

мамы и бабушки,- были присланы, собраны Мите на зимнее пальто,

которого у него никогда не было, - на юге не нужно, но здесь!..

И вот эти деньги он сегодня выбросил в Национале. Ему не было их жалко и не нуждался он в зимнем пальто! Но сам факт, сам жест!..

- жест сопляка и дряни! Права тетка Кира! Но права она или нет, он ее не любит, и чем дальше - тем больше.

Странно, что вначале тетка ему нравилась, он даже думал, что она идеал современной женщины: умная, свободная, насмешливая. Он грешил против своих допотопных,- как он стал считать, - мамы и бабушки. Ему начало казаться, что они все делали не так, были смешны и старомодны и... не очень-то умны.

А сейчас он вдруг подумал, что свобода у тетки нарочитая, и современность тоже, - будто взятые напрокат. Все у тетки неправда или полуправда! Одиночество и подруга Леля - вот теткины две правды и никаких других нет.

Кира и Леля шли по бульварам, как и всегда в этот день. Но теперь их настроение было иным. И виной этому была Леля, скорее ее вопрос-упрек: Кира, ну зачем ты с ним так?..

- Ты о мальчишке? - Надменно и пренебрежительно спросила Кира, - знай, дорогая, что он сегодня наверняка истратил деньги, собранные матерью ему на пальто или, - что не исключаю,- взял из наших с ним, семейных... И то, и другое - гадость, не находишь? Вообще, это глупое желание учиться только в МГИМО!.. Не знаю, что из него получится! Мелкий клерк, не более, но, возможно, ему большего и не нужно. Я бы отправилась на его месте домой и пошла бы учиться в их ПЕД...

Тут Кира по какой-то неуловимой лелиной улыбке поняла, что перегнула палку в своей недоброжелательности к племяннику и

быстро сказала: ты думаешь, он мне мешает? Ничуть. Во мне даже

проявились родственные чувства и как ни странно, как говорят в

спорте, - я за него болею... Я-то решила, что он достаточно

повзрослел и чуточку поумнел, и вот на тебе, - ЖЕСТ!

Кира от возмущения тряхнула головой.

- Кира, - мягко упрекнула Леля, - он, конечно, еще не взрослый... Я уверена, что этот жест с деньгами он сделал от широты

души и чтобы показаться нам с лучшей стороны. Я сначала тоже как-то рассердилась на него, а потом поняла... Он сам станет казниться... Не надо было его прогонять, и так... - Леля замялась, но все-таки решила уточнить, - так неуважительно.

- Ах, великая добрячка! - Крикнула Кира, остановившись, - да более доброго, чем я, человека не сыскать, ты сама знаешь! Вы все делаете из меня зверя! Да, да! Стоит мне хоть кого-то покритиковать, как поднимается крик: грубая, злая! И первой кричишь ты. Не кричишь, естественно, ты же не из крикливых, как я. Ты тихо и скромно осуждаешь, но как!

Леля уже ругала себя, что затеялась с Кирой. Но ей вдруг невыносимо жалко стало Митю, - не племянника Киры - а мальчика с тициановскими волосами.

Кира посмотрела на Лелю - та шла, опустив голову, и Кире стало ее жаль: курица, что с нее возьмешь!

И она уже по-доброму проворчала: ангел во плоти... А кто на тебя белые одежды надел? Злая Кира!

Ссора миновала. Мало ли что бывает между друзьями, но это не повод для расставания.

НАСТУПИЛА НОЧЬ

Московская ночь без тишины. С гудками машин, светом в одиноких окнах, гулкими шагами в переулках, дальними хоровыми пьяными песнями...

Ночь, в которую, - только если очень хочешь спать и если москвич, заснешь.

Тетка давно похрапывала в своей келейке. Разговор меж нею и Митей не состоялся, - Митя притворился крепко спящим. Но он не

спал. Наверное, уже не меньше часа и, главное, - не хотел спать,

хотя знал, что надо. Он считал баранов, как учила его бабушка, и

которые всегда действовали незамедлительно, - а теперь вот прокололись. Переворачивал подушку холодной стороной и так ее всю прогрел собою, что сбросил на пол, усмотрев в ней причину своего не сна. Простыня под ним, которая всегда лежала как приклееная, сегодня взбивалась в ужасные комки и открывала кушетку, кото

рая как нарочно бугрилась сегодня злым ежом.

Митя вздыхал, поправлял постель, снова ложился, - но ничего не помогало. Тогда он завернулся в одеяло и подошел к окну. В подъезде напротив откровенничала парочка и Митя побоялся, что они его увидят и отпрянул от окна. Он не хотел никому мешать.

Ему вдруг показалось, что наконец-то он заснет, что нету больше жара в теле и подходит добрая, предвещающая сон, расслабленность. Он лег. Но все оказалось бутафорией.

БЕССОНИЦЫ Митя еще не знал и боролся с будущей подругой испробованными всеми методами. А надо было ей отдаться. И тогда, возможно, она бы сжалилась и ушла.

И вот когда Митя изнемогши, перестал бороться, к нему пришла ясность. Она пришла в виде Елены Николаевны, такой, какою она

была вчера в ресторане.

Она стояла вполоборота к настольной лампе и тяжелая голубая серьга заискрилась в розовом маленьком ухе. Митя вчера не помнил этого, а оказалось вот, - помнит, а глаза Елены Николаевны в тот миг - круглые и голубые, - тоже, как и эти камни, искрились...

Видение было настолько ярким, что Митя, облившись потом, сел в постели.

Он понял, почему ОНА пришла. И это не испугало его, а осчастливило до сердцебиения, но теперь это было не то жгучее сердцебиение, которое навевало мысль о болезни и смерти, - оно было самой жизнью, ее сердцевиной - любовью.

Увы, Митя понял, что безумно влюблен в Елену Николаевну, и это случилось не сейчас, а раньше, сейчас - он просто понял это.

Он перестал бояться бессоницы, а наоборот - радовался, что всего только три часа и можно еще долго вспоминать каждое движение Лели, каждую минуту...

Он вспомнил, как они встретились у Националя и как она странно на него смотрела... Что было в этом взгляде? Да нежность же, Митя! Нежность!

Это открытие было потрясением.

... А как она сказала - простите... - когда, передавая кофе, нечаянно кольнула его своими белыми блестящими длинными ногтями... ... Простите... Ему ее прощать? Мальчишке, которого постоянно унижает тетка?.. ТАК можно сказать только любимому...

Митя вскочил и стал ходить по комнате, теперь уже зная точно, что не заснет. Он уже призывал утро. Чтобы утром, под любыми предлогами бежать к тетке в институт и увидеть ЕЕ - Елену Николаевну. А тетка? Что тетка! Митя даже засмеялся. Глупая его тетка ничего не узнает! Он лег поверх одеяла и вмиг заснул.

Проснулся он с ощущением случившегося. Тетки уже не было. И то, что произошло с ним ночью, при свете дня не ушло, но несколько видоизменилось. Яркости, что пришла на рассвете, - не было. В одном он был уверен - в своей любви.

Мите до невозможности захотелось увидеть Елену Николаевну, но просто увидеть, а посмотреть, - такая ли она, какою приходила к нему ночью?..

Пойти встретить тетку? Почему вдруг? Но Митя решил, что вчерашняя ссора ему подмога - он пришел как бы замаливать грехи, а там... видно будет.

И снова его поразило, что вчера в это же время он не помнил о Леле и не думал о ней... Глупец! Вчера он был вообще другой человек.

Тетка с работы вышла одна, но это не расстроило Митю - Леля задержалась где-то на минутку. Тетка с удивлением воззрилась на него: что это с ним? Никогда не приходил... Даже когда она заболела, он не предложил ее встретить. Но у Мити был такой винова

тый вид, что она поняла - причина в их вчерашней размолвке. И

она решила дальше не ссориться.

А Митя стоял и смотрел в толпу, вываливающуюся из дверей института.

Кира обернулась на него и, как бы отвечая на его немой вопрос, сказал нетерпеливо, сама расстраиваясь из-за подруги: Лелька заболела. Вечные ее гриппы! Я ей предлагала хорошую консультацию у профессора, но она из тех, кого уже на носилках вынесут! Пойдем.

Кира продолжала ворчать, они двигались к метро, а Митя никак не мог понять, что он не увидит Лелю ни завтра, ни послезавтра,

а может неделю, и две!..

Ему хотелось взять тетку за руку и проникновенно, заглядывая в глаза, попросить: тетечка Кирочка, давайте позвоним Елене Николаевне!.. И навестим ее...

Если бы он так сказал, Кира бы обрадовалась, потому что ей хотелось поговорить с Лелей, но звонить не самой... А тут Митя!

Но Митя ничего не сказал.

Леля вовсе не была больна гриппом, у нее началось стойкое отвращение к самой себе: надо же такое учудить! Влюбиться в маленького мальчика! Племянника подруги. Да еще вчера помаленьку намекать ему! Это ее "Простите..." - звучало, как " милый, любовь моя"... А ее взгляды! О Боже! какая же она глупая и пошлая баба! Если бы он узнал! Да обсмеялся бы мальчоночка над "Лелей"!

Обо всем этом она думала на работе и Кира заметила ее посеревшее, страдальческое лицо и спросила, что с ней?

- Наверное мой вечный грипп, - ответила как можно более беспечно

Леля.

А теперь Леля лежала в постели и ждала, когда подействует снотворное, - заснуть, все забыть, проснуться выздоровевшей от этой дурацкой, какой-то юношеской страсти, как будто ей восемнадцать. Уже засыпая, она подумала, что в восемнадцать она бы этого мальчика не оценила. Была в нем какая-то тайна... Притяжение почти материальное, неодолимое...

Митя изредка, еще до роковой любви к Леле, звонил черненькой девочке, Нэле, - поболтать, договориться о встрече, пойти в кино. До Лели ( как до нашей эры...) Митя, провожая Нэлю или сидя с ней в кино, понимал, что он может удивлять ее своим бездействием: если влюблен, то почему не пытается ее поцеловать? А если нет, - то зачем звонит и встречается?..

Он не был влюблен в Нэлю и сознавал, что в таком случае, он как честный мужчина не должен морочить ей голову. Либо прекратить встречи, либо прозрачно намекнуть, что у них только дружба, не более...

Хотя и ему, и ей было скучно в Москве, где они никого не знали, и внезапное расставание, как и предложение дружбы выглядели бы глупым. Пусть идет, как идет, решил Митя. Но если бы он знал мысли Нэли по поводу него, он немало бы удивился.

Нэля считала, что Митя давно в нее влюблен и только из великой скромности не предпринимает никаких движений. Она была из тех, кто не любит правду и умеет ее не знать.

И вот после первой своей бессоницы и мучений последних дней, Митя решил позвонить Нэле, - ему становилось невмоготу тащить

непомерную ношу своей трагической любви, - как он считал.

Митя и Нэля встретились. Митя был молчалив и грустен.

Нэля не удивилась этому и даже как-то внутренне засуетилась, поняв, что сегодня-то Митя признается ей в любви! Вон как он похудел и побледнел! Страдает! Так думала Нэля, готовясь к страстным признаниям.

Ах, если бы! Митя был бы счастлив влюбиться в Нэлю!

Он вздохнул и подумал, а если бы с ним рядом сейчас шла Леля?.. И даже задохнулся лишь от предположения. А перед Нэлей ему стало неловко. Зачем он позвонил ей? Не надо было...

Он искоса взглянул на нее: маленькая, полная собственного достоинства, нарядно одетая, грациозная, в туфлях на высоком и тонком каблучке Нэля была вполне хорошенькой, но!..

Митя вдруг заторопился, наболтал чего-то о тетке, которая заболела и он должен еще идти за лекарством, но вот забыл... И, проводил Нэлю до дома. А Нэля вовсе на него не обиделась. Она

понимала свое: он боится признаться, - он скромный и нерешительный... Надо подтолкнуть его самой!

И если раньше Митя только нравился ей, то эти догадки не на шутку взволновали ее и она почти влюбилась и ждала теперь следующего свидания, зная, что оно должно быть решающим, она Мите поможет!.. Дурачок, подумала Нэля с нежностью.

За дни болезни Лели (она взяла бюллетень) Митя и Кира как-то сблизились и у них снова наступили хорошие отношения. Это произошло опять-таки из-за Лели: каждый из них хотел хотя бы поговорить о ней , если уж нельзя видеться. Так Митя узнал, что Леля замужем, впрочем, об этом он догадывался, что у нее есть сын семи лет, узнал, что она много курит и потому часто болеет всякой дрянью - гриппами, ангинами и ларингитами, что любит сухое вино и оказывается!.. - Леля любит пастилу и синий цвет!

На этих интереснейших темах тетках и племянник снова сдружились.

Вышла на работу Леля и Митя стал ждать, когда же она придет сюда пить чай после работы. Но она не заходила, а Кира все мрачнела и мрачнела.

Митя не выдержал и как-то вечером спросил, что это Елена Николаевна не заходит?..

Спросил он это, стоя лицом к книжным полкам, спиной - к Кире, чтобы она не заметила, как он покраснел и как задрожали у него руки.

А Кира вдруг в полголоса, будто себе, горько сказала: что-то у нас с Лелей пошло не так. Я ее звала, но она отговаривается домашними делами...

Митя вздрогнул, - так вот оно что! Ему надо было это предвидеть! Леля догадалась о его любви и не желает его видеть! Он ей отвра-ти-те-лен. Конечно, кто он такой?! Ему - Нэля! Вот, кто для него!

И он готов был заплакать и заплакал бы, если бы не присутствие тетки. Он сдержал свои еще детские, но уже по-серьезному поводу слезы. И тут же решил, что больше никогда и ничем не проявит свою любовь.

А Леля и впрямь отдалилась от Киры. Она испугалась своей неожиданной влюбленности.

И решила сколько можно дольше удерживаться от посещений кириного дома - там для нее сейчас сосредоточилось все: дружба, которая рушилась, и любовь, которую надо разрушить.

У Мити начались занятия. Они встретились с Нэлей и он снова почувствовал неловкость, потому что с того раза, как сбежал со свидания, он ей не звонил. И видел, что Нэля дуется. А она не то, чтобы сердилась на Митю, а хотела показать, что это так, - и тем самым нарушить его непомерную скромность и боязнь. Она знала и такие варианты, - когда ее папа был не привлекающим фактором, а скорее отдаляющим, - когда поклонник ощущает комплекс неполноценности, чувствуя свою малость и ничтожность.

Скоро намечался проверочный семинар, который как тест определял, кого в какой поток и многое другое. И Нэля, не чинясь (а как же еще растормозить Митю?), предложила заниматься вместе.

Митя обрадовался, что она вроде бы не сердится и предложил заниматься у него. Нэля согласилась, потому что так Митя будет больше раскован, у себя...

Митя, помня первый разговор с теткой, спросил, можно ли они позанимаются с Нэлей здесь? Кира удивилась и воскликнула: конечно, можно, о чем ты говоришь! Она и забыла о своем предупреждении насчет гостей, наверное, в тот момент ей хотелось выглядеть строгой...

И добавила, - не уводи ее рано, я хочу посмотреть на эту твою Нэлю!

В Мите как-то нехорошо отозвалось это - "твоя Нэля"

Настроившийся против Нэли, Митя довольно сумрачно встретил ее на углу. Нэля же, естественно ни о чем не подозревала,и была весела как птичка. Не в пример Мите. Она надела новое розовое платье из кримплена, уложила в парикмахерской головку, и они являли собою очень милую пару: Митя был выше Нэли, его острое, с высокими скулами бледное лицо гармонировало с ее круглым, смуглым личиком и, главное - они были так юны!..

Они уже поднимались по темной широкой лестнице и ничего пока не происходило. Митя был молчалив и даже как-то суров.

... Сдерживает волнение, определила состояние Мити оптимистка по

своему поводу - Нэля. Сегодня уж он не отвертится от объяснения

и поцелуя!..

Нэля не хотела болтаться по институту, как другие девчонки, - одна. Она должна сразу заиметь "своего" мальчика, чтобы у нее был определенный статус!

Комната тетки Нэле понравилась. В таких она бывала редко и никогда не жила. Старинных, тихих. Она обтрогала каждую вещичку, и фарфоровые пастушок и пастушка, с отбитыми носами, показались ей красивее, чем новенькая колхозница, которую подарил ей папа на день рождения.

- У тебя хорошо, - уточнила свой осмотр Нэля и Митя проникся к ней симпатией, - хотя бы! - и спросил: может выпьем чаю?

Но Нэля была аккуратистка, - раз решили заниматься, значит надо заниматься, чай - потом.

Они расположились в разных концах кушетки и Нэля своим четким рассудительным голоском стала читать предмет, на этот раз - историю.

Вначале Митя слышал ее, но потом в тексте обнаружились провалы, а потом исчез и весь учебник вместе с читающей Нэлей... Зато появился родной город с мамой и бабушкой, который стал будто далеким прошлым и письма в него из Москвы шли реже и реже. Сначала на него обижались. Обижалась мама, а бабушка делала свои маленькие легкомысленные приписки, как обычно. Потом мама фактически перестала писать, только - живы, здоровы... И недавно пришло коротенькое письмо от бабушки, которое состояло из двух строк: мне можешь не писать, я уже ни в чем не нуждаюсь, но маме - обязан.

Мите стало невыносимо стыдно и он сразу же написал длиннейшее письмо...

... Появилась вместо Нэли Леля... Она улыбалась и манила его куда-то...

За дни, прошедшие с теткиного дня рождения, он понял, чего хочет. Почему так мучительны воспоминания о Леле. Почему он краснеет даже наедине с самим собой... Вот и сейчас волна слабости, нежности и мучительности заливает его мозг, сердце, тело... Вот дело в чем, - ТЕЛО! Он хочет быть с нею. БЫТЬ.

Тут прорвался нэлин голос, который спрашивал (уже не единожды), не спит ли он?

Митя открыл глаза и ответил: нет.

Нэля была возмущена: ты врешь! Ты спал! Стыдно! Я иду домой! Дрожащими руками она стала запихивать в сумку учебник, вдруг

до слез обидевшись на этого Митьку!..

Митя осознал, насколько он виноват. Нэля надрывалась, читала, а он в это время мечтал о другой женщине... Что может быть обиднее! Хорошо, что она этого не знает, но, видимо, что-то ощутила.

Митя стал так пылко просить прощения, объясняя свой сон неумением с детства слушать книги, что Нэля простила его и осталась, вопреки своему принципу, - не менять никогда решений.

Стал читать Митя. Но и это не смогло заглушить его мысли, эмоции, и он читал, запинаясь, пропуская целые абзацы, останавливаясь надолго, чтобы отыскать утерянное место...

Нэля уже не сердилась вовсе, так как по себе судила и о митином состоянии: какая уж тут история с географией, когда они одни в квартире!..

Она вздохнула и Митя быстро предложил сделать перерыв.

Они побежали в ближайшую столовку поесть и Митя надеялся, что Нэля уйдет, - сумочку свою она взяла. Но нет! После столовки Нэля направила свои мелкие, но очень тверденькие шажочки к теткиному дому.

После обеда они и не думали заниматься. Митя совсем расслабился.

А Нэля ждала.

И каким-то образом, как-то сопрягаясь с тоской по Леле, к Мите тоже пришло желание, правда без всякой романтической окраски,

- поцеловать Нэлю. Ведь он никогда в жизни не целовался и вдруг почувствовал, что хочет этого. Все равно, кто с ним рядом, он ХОЧЕТ ЕЕ ПОЦЕЛОВАТЬ.

Он встал с оттоманки, прошелся, надеясь, что ЭТО пройдет, но ОНО не проходило.

Нэля видела его метания и ждала.

Она-то знала точно, что сегодня они поцелуются и все будет в порядке. Но вдруг Мите показалось, что в прихожей теткины шаги, да и время подходило, и он ужасным шепотом сказал: тетка!

Они, как ненормальные, бросились к двери, Нэля успела схватить свою сумочку, и у двери остановились. Никаких шагов не было.

Они стояли рядом, почти касаясь друг друга...

Митя вдруг, закрыв глаза, приблизился к нэлиному лицу, ощутив ее теплое свежее дыхание и губами ткнулся куда-то в холодную щеку. И тогда она повернула голову и они, наконец-то, неумело и сильно поцеловались. Отчего оба испугались и обмерли. Митя от первости необычного ощущения, Нэля - не по первости, а от чувств к Мите.

Она засмеялась, чтобы снять напряжение, и они вдруг кубарем кинулись из квартиры, по лестнице, и выскочили из подъезда.

Кира шла сегодня домой в несколько лучшем настроении. Она предвкушала знакомство с этой девочкой Мити, - хоть какое-то развлечение. Леля отходила все дальше и дальше от нее, и Кира постепенно впадала в транс.

Но дома ее не ждал никто. Разве что неприбранность и даже - некоторый кавардак: один стул опрокинут, на кушетке разбросаны

подушки, книжный шкаф раскрыт.

Кира рассвирепела. Дрянной парень! Она его приютила, а он отплатил наглостью! А потому, что она никому не нужна. Даже

сопливому племяннику, - он не находит нужным ее уважать. А зачем? Она ему нужна только как квартира, пристанище... Человеческой ценности он не понимает, чего она хочет от такого?

Кира заварила чай покрепче, который был лекарством от всех душевных травм, и задумалась над своею жизнью, о чем она задумы

ваться не любила, - грустное это занятие.

Проводив Нэлю Митя ехал домой и думал над той странной близостью, которая возникла после ТОГО у него с Нэлей... Эта близость тревожила его и он вспоминал Нэлю и ощущение ее теплых

мягких губ...

Вдруг его ударило током: он - подлец! Какой же он подлец! Он любит одну женщину, а целует другую, и уже почти мечтает о ней!.. Так вот он, оказывается, какой?..

Впав в мрачнейшую прострацию, он появился у тетки. Она сидела за столом и вид у нее был какой-то смурной, что там она еще выдумала?..

- Я же просила тебя не уходить до моего прихода, - недовольно сказала Кира.

Митю встряхнули требовательность и недовольство тона, он, как и она, тоже быстро накалялся, поэтому несколько взвинченно

спросил: а что, нам нельзя было уйти? Заключенные, что ли?

... Ого, как заговорил!

- Нет, вы могли уходить, когда вам угодно. Но я же попросила подождать... Не из каприза (Кира тут же придумала причину), я плохо себя чувствую и подумала, что тебе возможно придется сходить для меня в аптеку...

- Тогда вы так бы мне и сказали! А то - посмотреть на Нэлю... А ей уже надо было идти... - Врал и Митя.

- Не в Нэле дело. А дело в тебе. - Безапелляционно заявила Кира.

- Я оставила дом как дом, а пришла в бордель! Ты посмотри! Книжный шкаф распахнут, скатерть съехала, стул валяется, все всклокоченно! И ты еще считаешь себя воспитанным и культурным человеком! Да ты не только элементарно не воспитан, ты азов человеческих отношений не знаешь! - Кира уже кричала, - ты... Ты - провинциальное ничтожество! - Проорала она, совершенно уже зашедшись.

Кровь бросилась Мите в голову, - такого он еще о себе не слышал! И он, ничего не сознавая, тоже завопил: Замолчите! Сию же минуту! Вы не смеете!.. - Он задыхался от ненависти к ней, поняв, что тетка хотела задеть и маму, и бабушку, - Я возненавижу вас и не буду уважать! - И уже тихо, силы иссякли на крике, - добавил, - впрочем я и теперь вас не очень уважаю...

Он замолчал, потому что понял, что сказал нечто ужасное. Теперь надо отсюда съезжать. Ему стало жаль... Не квартиры, нет!

Всей ауры, главной в которой была Леля...

Он вышел, не дожидаясь, пока тетка придет в себя. Но недалеко. На кухню.

Там никого не было. На столе соседа, старого еврея - выпивохи Вани Руцкина (тот гордился тем, что он Ваня и еврей, да еще старопьющий. Евреи, говорил Ваня, если и пьют, то смолоду, в старости - никогда),- лежала открытая пачка Беломора.

Митя взял папиросу, закурил и с наслаждением втянул в себя горький дым. Пришел на кухню Руцкин, увидел Митю, обрадовался и сообщил, что у него есть поллитра и, что сейчас он найдет третьего. Но Митя еще не пробовал водку и пока не хотел, поэтому поблагодарив Ваню Руцкина, он стянул еще одну папиросу и обреченно пошел к тетке.

Там все было тихо. Из келейки слышалось похрапывание. Слава Богу! Как хорошо, что можно побыть одному.

А утром Кира заболела. Ее лихорадило, поднялась температура, болела голова, и врач сказал, что это грипп, осложненный повышением давления и нервной лихорадкой.

Митя слышал диагноз и чувствовал себя виноватым. Сразу после ухода врача побежал в аптеку, вскипятил чайник, подал Кире чай, сделал грелку к ногам, - в общем суетился.

И Кира, хотя и была плоха, оценила это и подумала, что они оба сумасшедшие и оба виноваты, что не надо поминать плохое, а то ведь она может остаться совсем одна и формула - некому воды подать - приобретет реальное и грозное звучание.

Отношения меж Митей и ею во время болезни улучшились, потому что Митя ходил за больной, как за ребенком, и они ни о чем сложном не говорили. Но каждый из них думал о том, что, видимо, им нельзя жить бок о бок, и каждый старался прогнать эту мысль.

За время кириной болезни Леля навещала ее только дважды - когда не было Мити. Она сидела, как на иглах дикобраза, вздрагивала при каждом стуке и скоро умчалась.

Свое неравнодушие к кириному племяннику она считала патологическим и боялась, что если он войдет, то она покраснеет, побагровеет, и так и будет сидеть - толстуха свекольного цвета... Поэтому разговоров у них с Кирой не получалось. Так, перетреп...

Болезнь Киры затянулась. Весь организм, как оркестр - вдруг разладился, и Митя заметно повзрослел за это время, видя не только физические страдания человека, но и ощущая моральные.

Однажды Кира, сидя в постели, укрытая теплым одеялом, несчастная, похожая на маленького обиженного ребенка, постаревшего от болезни, сказала: Митя, мы же не отмечали начала твоих занятий! Мы должны устроить бал в Национале, как тогда, помнишь? И обязательно втроем!.. А позвонишь Елене Николаевне ты. - Уточнила она.

Митя пришел в полное смятение и вскрикнул: нет, тетя Кира, нет!

(Что подумало бы 99,9 теток? Подумало бы, что тут дело нечисто и Елена Николаевна - баба-жох!..)

Но Кира была невинна как котенок и потому стала убеждать Митю, что именно так надо сделать и нечего ему стесняться! ей ка

жется, что Леля лучше стала к нему относиться...

Митя обрадовался этому, но с ужасом понял, что придется звонить, Кира от него не отстанет.

- Теперь я нравлюсь Елене Николаевне? - задал Митя сакраментальный вопрос.

Но и тут Кира не ворохнулась мозгами! Она назидательно сообщила: теперь, по-моему, - да. Теперь ты - другой... А тогда?

Помнишь себя? Этакий бирючок - несмышленыш.

И, посчитав, тему закрытой, Кира стала разрабатывать детали. Что он должен сказать и как.

В тот знаменательный день Митя, - так сложилось, - вышел из института с Нэлей, с которой после их поцелуя виделся лишь мельком, и Нэля этому не удивлялась, а посмеивалась над ним и повторяла себе: робкий растяпа.

Сегодня она думала, что он проводит ее домой, но "робкий растяпа" пробормотал что-то косноязычное опять насчет болезни тетки и умчался.

Нэля решила, что это уж слишком! Не звонит, не приглашает никуда и в институте проскальзывает, как уж... Она дернула плечиком, сказала - "ему же будет хуже" - и своей тверденькой походочкой пошла одна к метро.

А Митя безумно тропился. Он боялся, что не успеет и Елена Николаевна уйдет, или уже ушла раньше, или... Он вбежал домой запыхавшись, еле дыша, и это было ему на руку, не так заметно его невероятное волнение. Кира заторопила его, и вот Митя сидит у телефона и Кира, не мигая - буквально! смотрит на него.

Он услышал ее голос в трубке и почему-то спросил: можно Елену Николаевну?

А Леля поняла, что это Митя, и еле слышно сказала: это я, и

- что угодно...

Митя стал невразумительно объяснять, что "угодно" и Леля в ужасе затихла у трубки.

... Так вот значит как!.. Он узнал ее телефон и вызывает на свидание! И не потому что влюблен, пусть такая дурь даже не лезет ей в голову! Увидел, как возрастная дамочка смотрит на него и готова на все!..

Леля собралась с силами и дрожащим голосом сказала: Митя, разве я давала вам повод для такого... - договорить она не успела, так как Кира выхватила из рук Мити трубку, увидев, какое у него сделалось лицо, и завопила: Лелька, это я, твоя болезненная подруга! Митька так растерян, что аж говорить разучился. Он сегодня приглашает нас в Националь, по случаю своих первых успехов в учебе... Как?

Леля поняла, что свидание, скорее, с Кирой, чем с Митей и обругала себя за идиотизм, - разве Митя посмел бы?.. Как она могла такое придумать! Только от глупейшей и пошлейшей своей "любви"... Идти ей не захотелось, но она, конечно, согласилась.

Кира победно посмотрела на Митю, настроение у нее стало преотличным.

Но Митя был не годен для веселья, он вышел из комнаты и прошел на кухню. Там, как будто специально для него, на руцкинском столе лежали папиросы. Он закурил и стал смотреть в окно. И, затягиваясь саднящим прогорклым нищенским дымом, он вдруг подумал, что сегодняшняя встреча не нужна. Почему он так подумал? Он не

мог бы объяснить.

А когда они подходили к ресторану, он боялся одного - покраснеть и раскрыться перед равнодушной Еленой Николаевной и добродушной сегодня, как объевшийся тигр, - Кирой. Того же боялась и Леля. Но когда они встретились, они просто забыли покраснеть, так велик был их интерес друг к другу, переходящий в наивное любопытство. Ведь после того, как они поняли, что влюбились, они не виделись. Митя представлял себе Лелю красавицей - так оно и было! (Нельзя сказать, чтобы он был совсем не прав, Леля действительно была мила, только, пожалуй, выглядела на все тридцать, наверное из-за своей полноты). И если Митя, заново плененный прелестью Елены Николаевны, смотрел на нее, не отводя глаз, то она избегала этого. Это его огорчало. Хотя, что он такое? Неказистый мальчишка - вот и все.

Он не знал, что видит Леля. А она ВИДЕЛА его лицо. Всегда бледное, сейчас оно светилось изнутри неровно и неярко, как свет задуваемой ветром свечи, и черты его будто менялись: вдруг необыкновенно ширились и темнели глаза, сквозь кожу висков проникал желтоватый свет, который удлинял черты и делал их неуловимо прекрасными. Резко выступала тонкая горбинка носа...

Вот потому и боялась смотреть пристально Елена Николаевна.

А всего-то это был смущающийся мальчик, племянник подруги!.. И мгновение, когда они подали друг другу руки, стало для Лели озарением, - он тоже влюблен в нее!

Когда и почему это случилось, она не думала, - она наполнилась ликованием... Нет! Восторгом. Даже не так...

Но это сможет объяснить нам лишь сама тридцатилетняя женщина, которая давным-давно забросила себя, постылую, и вдруг узнавшая, что прекрасный юный принц по ней сохнет.

И Кира смотрела на них в эту минуту. Которая длилась и длилась, - в протяженности взгляда, в промедлении пожатия рук, в полушаге... Как в замедленном кадре.

Для Киры эта замедленность и митино необычное лицо стали вдруг чем-то неприятным. И когда они все поднимались по лестнице

с зеркалами и лампионами, Кира не прекращала думать о том, что

ее так оцарапало. Она искала и... наконец-то! - Нашла. Теперь

она поняла причину этого некрасивого румянца и просящего взгляда

Мити!

... Кошка останется кошкой, недобро подумала она, отметив и лелин благосклонный взгляд...

Кира размышляла: конечно, в Лельку невозможно не влюбиться, но кому!? Мальчишке, не имеющему ничего ни в кармане, ни за душой! Да и внешность у него, скажем скромно, - не фонтан, так, один из миллиардов... А Лельке все ж приятно - обожание! Зря Кира так вздернулась. Ей даже стало как-то жаль мальчишку, - когда Лелька поймет окончательно, что славы такая любовь не делает, - она отшвырнет Митьку, конечно же, осторожно и тактично... Да, как ни крути, а с Митечкой расставаться придется...

Кира почти успокоилась, однако решила еще сегодня последить. Интересно же!

Они вошли в зал и Леля захотела сесть за тот же столик, к счастью, он был свободен.

Кира сделала заказ - сегодня она желала держать стол.

Наступило жуткое время ожидания - втроем.

Надо было говорить что-то обыденное и веселое. Но ничего даже приблизительно похожего на легкую светскую беседу не могли придумать эти несчастные двое, как не могли и взглянуть друг на друга, боясь, что Кира их засечет.

Взгляды их внезапно сталкивались и тут же испуганно отлетали.

Но сверхвнимательная сегодня Кира все ж подсекла их скрестившиеся взгляды и впала во мрак. В отчаяние. Ее Лелька! Которая так надменно носила свое полное тело по их институту мимо всех мужчин, что казалась легкой и стройной! А ее круглые голубые глаза отдавали таким холодом при любом мужском внимании-приставании!.. А что теперь?.. Этот синюшный цыпленок? Он-то пусть себе влюбляется! Даже забавно! Самой же быть ледяной комильфо.

А Лелька как простенькая сикушка мечет томные взоры! - невыносимо!

Но Кира была на высоте - не дала заметить им, что она все понимает...

Выпили за митины успехи, за кирино выздоровление, за встречу... После вина Митя осмелел, хотя предупреждал себя - не пить: он

уже заметил, что алкоголь сметает в нем преграды, заложенные воспитанием, размышлениями, чтением...

Сидя напротив Лели, он через стол оказывал ей мелкие, но так окрашенные нежностью, услуги, что были они очевидны для взрослого и трезвого взгляда. И Леля, думая, что ее взгляд отражает лишь обычную доброжелательность, ошибалась: он выражал все, что она испытывала к этому мальчику с тициановской головой.

Так они и сидели, как бы вдвоем, отделенные от Киры, опутанные вином, и улыбались друг другу бессмысленно и бесстыдно.

... Лелька напилась, думала Кира, пытаясь хоть как-то спасти перед собой ситуацию и лелин имидж. А Леля невпопад вдруг и горячо заговорила о том, что ей предлагают место в издательстве Иностранной литературы и она как раз хотела посоветоваться с Кирой...

- Если ты хочешь уйти от нас, - тебе мой совет не нужен, если не хочешь, - тоже, - ответила Кира, похолодев от такой перспективы, но, скорее, это пьяная болтовня... Если же нет... Тогда их дружбе - конец.

И она почувствовала, что ее физическая болезнь возвращается: разболелось горло, стянуло обручем голову, стало невыносимо душно в этом прокуренном пропитом зале.

Леля увидела, как вдруг отекло и посерело кирино лицо, испугом наполнились глаза, - Кира боялась болеть,- и спросила с тревогой: Кира, тебе плохо? Уйдем?

И Кира, ощутив искренность ее тона, заявила, что все отлично и она будет пить здесь до полуночи. Она ждала, что Леля сейчас скажет Мите, чтобы он шел домой, а они еще посидят, она надеялась, что тревога за нее подвигнет Лелю... Но этого не произошло.

Леля обрадовалась кириной лжи, хотя видела, что это ложь, но ей хотелось сидеть здесь, в чаду и дыме, в гуле пьяных голосов, с этой незамысловатой пошленькой музычкой... Сквозь этот чад светились напротив узкие темневшие внезапно отчего-то глаза и можно было протянуть руку и сказать: Митя... Передайте пожалуйста сигареты... Как признание в любви. И слышать в ответ: Елена Николаевна...

Это было непостижимо и хотелось, чтобы длилось вечно, всегда. Ничего больше - только этот аляповатый, ставший уже неприс

тойным, зал и шепот: Митя... Елена Николаевна...

Но кирино совсем побелевшее лицо вдруг закачалось перед ней и Леля поняла, что больше - нельзя. Кира позволила себя увести, потому что уже совсем расползлась и еле двигалась.

Они вышли и стали ловить такси. И снова наступили счастливые минуты они ВДВОЕМ, ВМЕСТЕ, заботились о Кире! Они одинаково думали о том, что должны хорошо относиться к Кире, которая соединила их. Они суетились у такси, как нашкодившие дети, - не существовало уже ни возраста, ни сана.

Киру усадили на переднее сидение, - она сама этого захотела,

- и когда машина тронулась, Леля вдруг молоденьким, фальшивым, тоненьким голосом назвала адрес Киры, сообщив, что одну ее не оставит... На это Кира резонно заметила, что она не одна, а с Митей и Леля почувствовала стыд. А Митя - счастье, ибо понял, что из-за него Елена Николаевна хочет ехать к ним!

И вдруг все погасло.

Леля, скользя глазами по мокрому асфальту, озарением поняла, как она смешна и непристойна. Кончилось сомнительное чародейство ресторанного зальца с пропыленными, жирными от чада занавесями и хмель, потеряв свою воздушность, превратился в то, что он есть - тяжкую тяжесть. А она пьяноватая, с проявившимися морщинами бабенка, воркующая с мальчиком!..

Кира видела это все! Поэтому она и почувствовала себя так, - ей стало стыдно за нее, Лелю!

Отвернувшись к оконцу Елена Николаевна тихо заплакала от страшного, черного, все рушащего стыда. Рукой, в мягкой перчатке, она вытирала слезы у глаз, со щек, у носа, и никак не могла унять. Перчатка намокла и она сняла ее, держа как платок у глаз и боясь одного, - чтобы никто не заметил.

Митя смотрел на Лелю и видел, что она отвернулась от него, видимо, занятая своими мыслями, в которых не было места ему, иначе она хоть коротко взглянула бы на него! Хоть коротко...

И он начал погружаться в бездну, из которой - так думают в ранней юности! - нет возврата. Он смотрел на ее склоненную к ок

ну голову и увидел, что лелины плечи вздрагивают, а руку она

прижала ко рту... Плачет?.. Наглый дурак! Она смеется! Над ним.

Он похолодел от ужаса - стопроцентного настоящего ужаса - страшно видеть наяву, что над тобой смеются!.. Мите захотелось почти по-настоящему открыть дверцу машины и выкинуться вон, на бегущий мокрый асфальт, чтобы доказать, что он принадлежит к миру сильных, пылких, простых и открытых, которых можно не любить, можно ненавидеть, но над которыми нельзя смеяться!

Он даже взялся за битую корявую ручку, чтобы свершить то, о чем только секунду назад подумал ( в его годы это и делается только так. Мгновение, вспышка, и... все кончено. Без раскладок и раздумий. Потом бы вернул. Поздно), но было не суждено. Поворот. Машину занесло, шофер, выворачивая, оглянулся и Митя отдернул руку, будто тот мог догадаться, ЧТО Митя только что не совершил.

Машину занесло и Елене Николаевне пришлось опереться рукой на сидение и тут открылось ее лицо. Оказалось, что Елена Николаевна плакала! Не смеялась!

Митя, не раздумывая, как и минуту назад, когда хотел лишить себя жизни, положил свою холодную жаждущую руку на руку Лели. Он почувствовал, как что-то царапнуло его ладонь, замирая, вспомнил про перстень с голубым камнем, окруженный золотым частоколом, сжал с силой лелины пальцы, вдавив частокол себе в ладонь. Глаза его были закрыты, он не чувствовал ничего, кроме этой боли, которая - он этого хотел! - становилась все острее. Невольно из горла его вырвался гортанный звук, природу которого он не смог бы объяснить.

А Леля смотрела на него и все, что с ним происходило, отражалось на ее лице. Она видела, как мертвеют его щеки, не двигаются, будто исчезают глаза под закрытыми веками, как безвольно откинулась голова и рассыпались волосы по дрянной дерматиновой спинке такси... И ей хотелось невозможного провести влажной еще от слез рукой по его лицу и снять эти напряжение, боль и мертвенность.

Она чуть шевельнула пальцами зажатой руки, будто назвала его по имени и он понял. Убрал руку. Она раскрыла свою - ладонью вверх, безвольно, откровенно, - отдаваясь.

Он ощутил это движение и снова накрыл ее ладонь своею. Мир перестал существовать для него - осталась только рука и он узнал наслаждение такой силы, какой не достичь телам.

Лелина ладонь раскрывалась все откровеннее. Леля теперь тоже не смотрела на Митю. Глаза ее закрылись. Она не представляла за минуту до того, как отдала Мите свою руку, что может скрываться в такой, казалось бы банальной части тела!

Прошла возможно минута и в их пальцы вошла нежность. После страсти. Их пальцы медленно скользили по запястьям, прослеживали вены, обегали лунки ногтей, задерживаясь как невысказанные слова на выпуклостях ладоней...

Митя вел Лелю, которой, впрочем, как и ему, открылось таинство любви, о котором она и не предполагала. Митя вел ее и был так чуток, потому что был причастен. Причастен ордену...

Он и не подозревал об этом, а теперь узнал.

Леля же постигала все как чужестранка.

Кира обернулась к ним, увидела их лица, их мертвые лица со вдавленными веками и, опустив глаза, посмотрела на их текучие как ручьи руки.

Она смотрела долго, потому что они ее не видели, смотрела на худые длинные пальцы подростка, которым позволялось скользить так непристойно по такой белой на темном дерматине руке Лели. И это зрелище, - как в театре на высотах спектакля, когда тишина, ни вздоха - в первую минуту увлекло ее своею странной притягательностью...

Но в следующую минуту она уже пылала ненавистью.

Голос Киры, рассчитывающейся с шофером, не сразу, но вернул Митю и Лелю в действительность. Леля первой разомкнула веки и через секунду ее глаза встретились с митиными, - и, поняв, что теперь она отвечает за двоих, вдруг наполнилась мужеством и силой. Она сказала мягко, но четко: Митечка, помогите Кире выйти из машины, - видя, как слабо справляется с этим ее подруга.

Митя быстро исполнил приказ, выскочив из машины и подав тетке руку. Кира едва переносила его присутствие, но была ужасно слаба сейчас, да и жил он пока в ее квартире!..

Она увидела, что Леля идет следом и не стала возражать, - не было сил.

Митя же, ведя по лестнице тетку, прислушивался к шагам Лели и ему казалось, что - вот миг! и он, обернувшись никого не увидит.

Это было таким сильным наваждением, что он обернулся со страхом и посмотрел на Лелю дольше, чем это было прилично...

Кира вдруг захохотала, не сдерживаясь, и Елена Николаевна все поняла. Как они были несдержаны с Митечкой, и что предстоит им сейчас, а Мите потом!.. И ей тоже!

Но она не испугалась.

Елена Николаевна вдруг перестала бояться потерять Киру.

Но как всякий слабый человек Леля все же искала лазейку для улаживания всего: Кира такая уставшая и больная!..

... Конечно, думала Леля, Кира - не добрячка, и естественно отнесется к их любви - однозначно плохо...

Она всерьез думала о перспективах! - и этим ничем не отличалась от юного Мити, только внешне держалась лучше. Была деятельной, милой, усадила Киру в кресло, укрыла пледом, повесила плащи...

А Митя стоял у стены и не сводил с нее глаз. Она это чувствовала и замирала под этим взглядом. Но надо держать себя в руках!

- Митя, - сказала она и Митя вздрогнул, - я пойду поставлю чайник, а вы накройте стол... Не стойте как незваный гость!

Она ушла на кухню, хотя чайник всегда кипятили в комнате на плитке, но ей хотелось сделать так, - оставить их одних и самой немного побыть наедине.

Тетка и племянник остались вдвоем.

Они молчали (Митя, наконец, сел на стул). Кире был отвратителен этот дрожащий кролик, приезд которого так круто изменил ее жизнь и которую - она понимала!- такой как прежде - не сделаешь.

Кира внимательно смотрела на Митю - разглядывала! - но он не видел этого брезгливого взгляда, опустив глаза на свои мокрые некрасивые ботинки...

... Обколдованная Лелька, думала Кира, что же она в нем видит?

Красавца? Умника? Рыцаря? Кого? Ведь невозможно же принимать позор вот из-за этого вот существа, которое скорчилось на стуле, подогнуло ноги и уставилось своими непонятного цвета глазенками на грязные ботинки!..

Кира готова была взашей вытолкать это развратное как насекомое, ничтожество, но сдерживалась.

А Лельку же надо было спасать, и очень ненавязчиво и осторожно. Кира знала, что сначала - после спасения - Лелька станет ее врагом, а потом сама будет плакать слезами и благодарить Киру за то, что та спасла ее от чуши и глупости. А если быть честной, то Кира виновата, и немало! Нельзя было сквозь пальцы смотреть на семейную жизнь Лельки! Этот ее жуткий муж, который шляется, какие-то няньки и домработницы, которые то воруют, то исчезают, то беременеют невесть от кого... А Кира? Разве была она ласкова с Лелькой? Нет и еще раз нет! И особенно последнее время... Вот и появился "герой-любовник", - ближайшее, что нашлось под боком у всеми заброшенной Лельки, оказавшейся такой еще девчонкой!.. Может быть и хорошо, что так случилось, подумала вдруг Кира, - как прививка с болью, когда рядом опытный врач и целитель!

Вошла Елена Николаевна с чайником. На кухне она охолонула и поняла, что действует вопреки всем правилам такта, но она боялась за Митю, видела, как он беспомощен и осталась его защищать!

Но Кира сидела в кресле этакой добродушной теткой, с пледом на коленях и полуулыбкой... И Леля решила, что все же Кира ничего не знает и вздохнула освобожденно.

Они сели пить чай, довольно вяло, ибо ни чая, ни кофе никому не хотелось.

Умудренные дамы делали хотя бы вид, чего не умел Митя: он смотрел на Лелю - свою прекрасную возлюбленную, и делал это украдкой, что было совсем плохо...

И тогда Кира спросила с еле сдерживаемой злостью: Вадим, неужели ты не понимаешь, что смотреть так, как ты смотришь на Елену Николаевну непристойно?

Леля вздрогнула, мгновенно поняв, что она - дура из дур! - доверилась кириному добродушному виду - обычному ее актерству!

Кира остановила ее рукой.

- Я старалась его воспитать, но не получилось! Он оказался слишком нечистоплотным...

- Кира! - Крикнула Леля.

Кира ласково успокоила ее: не кричи, послушай минутку... У Мити есть девочка, Нэля, и почему он сегодня не пригласил ее, - я не знаю... Это некрасиво... Она здесь бывает и они... играют на кушетке, как я понимаю не в детские игры...

Кира улыбалась снисходительно.

Митю обдало жаром и сразу же он захолодел, замерз, и не мог вымолвить слова... Как? Она еще и лжет!

Круглые голубые глаза повернули к нему свой свет, он смог только смотреть в них... Преданно и с нескончаемой любовью.

А Кира, видя, что оба молчат, еще добавила: он не промах, наш Митечка!.. Девчонку, дочь какого-то большого человека, охомутал... Что-то ты побледнела, матушка моя? Не надо с мальчишками ручками в такси жаться, как будто ты - Нэля!

Митя пришел в ужас и вместо того, чтобы сказать тетке что-то веское и мужское, тихо вытащился из комнаты и пошел на кухню.

Там, как всегда, сидел Ваня Руцкин и ждал "третьего".

Митя посмотрел на стол - "Беломора" не было, - тихо пошел из кухни, прошел мимо теткиной комнаты, и вышел на улицу.

Вдруг ему стало отвратительно все, что он оставил позади себя. Не Леля! Но и она будто поблекла в той мутной стоячей воде. Он подумал, и это моя тетка! Сестра моей мамы!.. Потом он внезапно решил, что она права и что все - к лучшему. Елена Николаевна - это Елена Николаевна, а он - сопляк и просто теткин племянник... Разве при свете дня он посмеет подойти к Елене Николаевне? А она? И она не пройдет с ним по улице при свете дня... Хоть и горько сознавать, но все это - блеф, ресторанный мятеж, ночные его безумства...- стирает собою белый светлый день.

Он медленно брел по улицам и в отчаянии своих мыслей вдруг стал черпать некую сладость, которая обычно, под конец, ему,- отчаянию,сопутствует.

Кира и Леля молчали после ухода Мити. Леля, не поднимая глаз, разбирала бахромки скатерти, - отделяя белые от красных...

На Киру она смотреть не хотела и не знала, как ей уйти... Кира тщетно ждала ее взгляда, не дождалась, и проникновенно,

- они же были одни! - сказала, дотронувшись легко до лелькиной руки: ты рассердилась? Лелька!

Леля зло отдернула руку. Кира закурила и отвернулась, как бы обидевшись и оставляя Лелю наедине со своим несправедливым отношением к Кире, ее единственной подруге!..

А Леля горестно думала о том, что конечно у Мити есть девочка, которую он любит, и это так естественно! Противоестественно то, что произошло меж ней и мальчиком сегодня и виновата она, Леля. Она возбудила в юном существе запретные эмоции, которые, как и положено, пока дремали и возможно, в таком бурном виде, не проснулись бы никогда!..

Она вспомнила, что собиралась защищать свою любовь и съежилась от стыда. Чад рассеялся.

Тут она услышала кирин крик: Лелька, не оставляй меня! Не уходи! Я умру.

Она посмотрела на Киру - какое у нее несчастное лицо...

А Кира говорила и говорила, теперь уже тихо: я буду любить тебя... Ни один мужик не будет так верен и надежен, как я... Я буду делать для тебя все! Поверь мне - они не стоят тебя! Они все такие же, как твой муж! Не лучше, Лелька! И Митя тоже, он пока еще мальчик, в этом все дело... Тебе все врут. И твои бабы!.. Ничего нет! Нет! Они придумывают для того, чтобы скрасить свою жизнь, украсить то, что невозможно украсить! Поверь мне любви между мужчиной и женщиной не существует! Пошлый секс! Мы - разные, мы из разных пород! И когда проходит ощущение первого обладания - уходит все, и начинается вражда... Ты это можешь понять? Я не выдумываю, - это закон...

Но, увы, это кирино сверхоткровение пришло поздно. Уже существовала митина рука с кровяными ранками на ладони от ее кольца... А Кира вдруг перестала вызывать жалость и стала противна своим просящим лицом и умоляющим тоном. Чего она просит?.. Так мог бы смотреть Митя...

Отвращение к Кире росло и Леля призналась себе в том, что оно и раньше скользило в ней иногда и оставляло осадок. Чего Кира хочет от Лели? Чтобы она возненавидела Митю? Ни-ког-да! Не видеться - да, Леля это сделает, но возненавидеть? Леля рассмеялась неожиданно для себя и ей стало легко. Она схватила сумку, сдернула с вешалки плащ, и пошла к выходу.

Кира что-то говорила ей вслед, но она не слушала и не слышала, она бежала домой. Она не могла быть с этой чужой - вдруг оказалось - женщиной, вызвавшей у нее отвращение. По улицам она

бежала, чтобы остудить себя. Ее нес ветер.

Домой она пришла поздно, но так как муж был уверен в ее верности, то и спал сном праведника. А она лежала рядом, боясь движением нарушить его сон и думала о том, что с этой работы надо уходить и надо заканчивать дружбу (ли?..) с Кирой... Она возможно, многое бы простила Кире, но не эту патологическую ненависть к Митечке. И не эти просящие чего-то глаза, от которых хотелось отмахнуться, как от назойливого насекомого.

А Митя сидел на ступенях чужого дома, курил папиросы и сигареты, которые стрелял у редких прохожих, и был свободен ото всего - и от себя тоже. Потому что не думал, что с ним будет и где он найдет себя на следующий день... Это его не интересовало. Его тело, его рука, чувствовали, помнили то, что произошло в такси, на грязном холодном дерматиновом сидении... - их соединенные руки и это ощущение полной отрешенности от всего мира. Ему хотелось лечь на мокрый от мороси тротуар, вытянуться до хруста и отдать земле неясное тревожащее чувство своей несвободы, - от чего-то жгучего и тайного, что, - он знал - теперь не покинет его никогда.

Под утро его прогнал милиционер.

Он встал, разбитый и изнемогший от переощущений и мыслей, ослабелый и не могущий сейчас бороться ни с чем, - пусть все беды и горести валяться ему на голову!.. Но в одном он был твердо уверен: от тетки Киры надо съезжать. И немедленно. Он не сможет терпеть ее присутствия, а она! Она ненавидит его, какое тут может быть совместное проживание, даже если бы он предложил ей деньги за постой, даже если бы стал снимать вторую комнатенку у Вани Руцкина, - тетка не потерпела бы своего племянника в одной с ней квартире... Это он тоже понимал. И он направился к Кире, хотя знал, что неприлично рано.

... Ничего, думал Митя со злорадством, пусть пошевелиться, старая корова...

У тетки произошло все быстро и достаточно безболезненно.

В большой комнате ее не было,- конечно, она еще спала, и Митя постарался как можно бесшумнее собрать свой не увеличившийся багаж и на цыпочках проследовал к двери...

Тут его остановил резкий, совсем не со сна голос Киры: только не вздумай возвращаться!

Митя вздрогнул и как бы молчанием ответив ей, направился к выходу, но она продолжила, - и не советую тебе навязываться Елене Николаевне, она просила тебе это передать как-нибудь поизящнее.

Митя вынес и это, но ноги вдруг задрожали и он вынужден был присесть на стул, утирая враз взмокший лоб. Тут Кира и вышла, запахивая халат, видимо, еще какие-то полуродственные чувства возникли в ней или что-то еще, - но она спросила: а куда ты пойдешь? Мне надо знать - твои будут бомбить меня, ты же не удосужишься им сразу сообщить!

И он ответил ей, хотя до этого вовсе не думал так: к Нэле. Мы с ней договорились.

- Вот как!? - Вскрикнула Кира, которая так и не узнала, что за человек ее маленький племянник Митя.

Он ушел из кириного дома, забыв тут же о вырвавшейся хвастливой фразе:"к Нэле" - ведь он так не думал, - само что-то сработало в защитной сфере организма.

Идти Мите пока было некуда - даже институт открыт лишь для теток с тряпками и метлами - и потому он сел в выехавший на линию старый трамвай, но так весело звонивший и дребезжащий, что

даже исправил митино состояние и Митя "продребезжал" с ним два полных маршрута.

Больше было невмоготу и он поехал в институт. Там еще властвовали тетки со швабрами и он уговорил одну из них взять его чемодан в каморку с ведрами и прочим, пока он будет устраиваться в общежитие...

Не сразу уладилось с общежитием.

По приезде, после первого наидобрейшего разговора с теткой, Митя отказался от общежития и теперь мест не было.

Он чуть не расплакался у стола секретарши и она, посмотрев на него повнимательнее, - маленького, бледного, небогато одетого, на его блестящий матрикул, - смилостивилась и написала направление и записку коменданту общежития, чтобы мальчонку обязательно как-нибудь да приткнули.

Общежитское начальство вздыхало и хмурилось, но наконец разродилось решением поставить одиннадцатую койку в самую большую комнату, где уже проживало десять здоровых ражих провинциальных, как и сам Митя (только что не ражий), парней. Комната когда-то была залой, а теперь просто голимой холодной общежитской жилплощадью с огромным окном, застекленным мелкорезаными стекляшками и от которого еще дуло.

Из обитателей комнаты было только трое. Двое спали, укрывшись с головой одеялами, а третий тут же познакомился с Митей, сказав, что его зовут Спартак, он из Белоруссии и после армии.

Спартак ел копченую рыбу, лежащую на газетном обрывке, что-то поминутно сплевывая и тут же вычищая зубы.

Он Мите совсем не понравился, зато Митя приглянулся Спартаку: он понял, что этот парнишка-школяр будет нуждаться в защите, а Спартака хлебом не корми, дай защитить слабого. Он служил на флоте и в нем глубоко засело понятие морской дружбы.

Митя этого ничего не знал и потому уныло лег на койку, застланную реденьким байковым одеялом.

Митя и Нэля встретились в институте нескоро. Получилось, что они в разное время попали " на картошку", потом их определили в разные группы и потоки и только однажды они вместе слушали лекции.

Нэля первой увидела Митю в коридоре и так обрадовалась, что даже удивилась себе: ей казалось, что Митя перестал для нее существовать. Ушел безболезненно и навсегда. Какое-то время она ждала его звонка, потом перестала, обидевшись, а потом убедила себя, что Митя еще совсем ребенок и не дорос до чувств. А как он испугался их поцелуя!

По прошествии времени Нэля даже стала посмеиваться над его робостью и зла на него не держала. Просто с ним надо терпение и долгую возню.

Митя не появлялся, терпение не надобилось, вокруг Нэли организовался хоровод парней, понимающих, кто есть кто и что - почем, поэтому Нэля стала подзабывать своего, как она считала, поклонника. Увидев его, вопреки всем разумным раскладам Нэля обрадовалась и почувствовала себя счастливой, идя рядом с ним по улице.

Она расспрашивала Митю о его жизни, - не из любопытства, Нэля не была любопытна, просто ей хотелось знать о Мите все,- но он как-то странно увиливал от рассказов и тогда она методически - как она умела, - стала его добивать. И добила.

Митя нехотя признался, что живет в общежитии... Нэля даже остановилась от потрясения - эта перемена показалась ей прямо катастрофичной. ... Значит с теткой что-то, противная она, подумала Нэля, хотя етку Мити никогда не видела... И снова дотошно стала давить. И Митя сдался, он был слабее Нэли, а она - девочка крепенькая, с маленькими, но крепенькими ручками и небольшим, но устойчивым и крепеньким умом. Митя не смог устоять перед таким натиском и сообщил, что тетка его выгнала.

- Но почему? За что? - вскрикнула Нэля.

Митя, конечно, не стал рассказывать - за что и почему, - а неясно объяснил, что тетка его ненавидела всегда и он ее не любит и они друг другу мешали и так далее... Он что-то говорил, а перед глазами вставали картины ТОЙ жизни: Елена Николаевна, о которой он запретил себе думать, потому что мысли о ней болели как соляные раны, - не смертельно, но дико больно.

Нэля же, не дослушав митины сбивчивые объяснения, прервала его и сказала, что она так и думала, что он с теткой не уживется (она так раньше не думала, но ей всегда казалось что она обладает тайной предвидения)...

Она начала расспрашивать его об общежитии и ей показалось диким, что их - в комнате одиннадцать, что парни любят выпить и на занятия особо не ходят и чистоплотностью не отличаются... Они все приехали из-за "чистоты" своих биографий и домашний мальчик Митя был для них и обузой, и помехой, и посмешищем. Но не для Спартака, - потому Митю все же по-настоящему не трогали.

Нэля не только слушала Митю, но и раскидывала своим крепеньким практичным умцом. На языке у нее уже повисло одно весьма дельное предложение, но она пока не сообщала его.

Они довольно долго ходили по улицам и Нэля смолчала, решив обдумать все дома. Расстались они опять друзьями.

Нэля пришла домой озабоченной, даже морщинка появилась меж бровей, черных и густых, как у отца.

Отец спросил, что с его ненаглядной дочечкой такое, и она без колебаний (уже!), твердо и прямо глядя отцу в глаза, сказала, что хочет пригласить своего друга пожить у них дома, так как в общежитии ему плохо, там одиннадцать человек в комнате, а друг ее отличник и талантливый человек... Пока, сказала Нэля, он найдет себе комнату.

Глядя отцу прямо в глаза, она все же отчаянно покраснела и отец рассмеялся, услышав при этом сообщение о дружбе.

Отец Нэли, Трофим Глебович, давно уже занимал командные высоты в эшелонах власти, но, став опытным руководителем людей, в душе остался тем же, прокаленным степными ветрами и солнцем, парнем, - широким, хлебосольным, добрым, но и крутым, могущим иной раз и отчаянно напиться, петь, плясать, куролесить... Однако на приемах он держался весомо, там никогда не напивался и не стеснялся своего сельского южного говора и толстых малоподвижных рук сельхозрабочего.

Свою Нэлю он обожал. Ему казалось, что она вылеплена из другого теста, - хотя откуда ему, другому-то тесту, взяться? И эта нэлина "чужесть" умиляла его и заставляла трепетать перед собс

твенной дочерью. Она виделась ему высокородной панночкой, тогда как себя он ощущал батраком и сыном батрака (чем и был на самом деле), даже сидя в своем огромном служебном кресле, куда могли ы поместиться аж четверо, поплоше должностями и похилее телом.

Трофим Глебович сразу понял, что Нэля влюблена в этого своего" товарища" и по-мужицки боясь ранней ее порчи, ответил, что знает, какая у нее добрая душа, но заранее сказать ничего не может, а сначала хочет посмотреть на "товарища"...

Тут нашла коса на камень.

Нэля сдвинула свои черные "бривы", стала вылитым отцом и сообщила, что никаких смотрин она устраивать не собирается и что если отец против, то пусть скажет сразу.

Но такие отцы, даже если они тысячу раз против, ни в чем не могут отказать своим принцам и принцессам, - эти отцы навсегда ударены громом и молнией от сознания высокой значимости и прекрасности своих отпрысков. А если детки не выдерживают, скажем, критики, то родители будут винить всех вокруг поголовно, но дите свое в обиду не дадут...

Итак, папенька Трофим Глебович не смог отказать своей бровастенькой и глазастенькой дочке, студентке первого курса самого престижного столичного вуза.

... Друг так друг. Он не станет докапываться. В конце концов, отец при ней и всегда сумеет, - так или этак, - сокрушить обидчика.

А Нэля, скорее, ждала запрета. Именно со стороны. Не от самой себя.

Когда отец разрешил поселить здесь Митю, это означало для нее полный переход Мити в разряд друзей, потому что, как порядочная девушка, она уже не должна будет надеяться на какие-либо иные отношения. Что, прямо в папином доме, что ли? Она будет дружелюбной, но еприступной - никаких, конечно, поцелуев! Иначе она станет выглядеть охотницей за мужчинами, и вообще - девушкой, которую нельзя уважать.

А Митя ничего такого не думал, когда Нэля, в следующую их встречу, уже приближаясь к своему дому, сказала, что она решила, а ее папа согласился, чтобы Митя у них какое-то время пожил, пока не найдет комнату, - ведь у них в квартире их целых пять, а живут они с папой вдвоем.

Митя ничего такого не думал, а как-то даже для себя удивительно быстро согласился переехать.

В общежитии ему ни с кем не пришлось прощаться - даже Спартака не было.

Митя оставил ему записку, что - съезжает, а куда - не написал. На выходе из общежития, вдруг что-то свербнуло ему по сердцу, - что? - он не понял, но захотелось вернуться и снова спать на железной койке под тоненьким байковым одеялом, затыкая уши, дабы не слышать пьяных глаголов сожителей.

Едучи к новому месту жительства Митя наконец подумал о том, чего так боялась Нэля, о чем, - по нэлиным расчетам - он должен был подумать сразу. Что Нэля его арканит, что он - дурень, зря согласился у них жить, но уж если согласился, то ухо должен держать востро, чтобы не дать себя охомутать, тем более, что любит он попрежнему Елену Николаевну, а к Нэле испытывает лишь приятельские чувства.

Мужескую эту премудрость Митя подцепил в общежитии, где вечерами велись откровенные беседы, как по содержанию, так и по средствам выражения - парни были опытные.

Митя уяснил, что самое страшное, когда тебя помимо твоей воли заарканят и ты - человек конченый: пойдут дети...( почему они "пойдут"? удивлялся Митя) и ни от чего не отвертишься, - твоей молодой свободной жизни - конец.

То, что он об этом знает и сможет себя уберечь от притязаний, как-то приободрило Митю и он уже твердо зашагал со своим чемоданом по бульварам, припорошенным снежком.

Нэлин дом располагался весьма приятно среди Москвы. Пешая дорога, ведущая к нему, была бульварами, с маленькими деревянными забегаловками и желтыми фонарями, светившимися сквозь решетку голых ветвей.

Митя пошел медленнее, на бульварах нравилось все, в отличие от района, где жила Кира, хотя там тоже был центр.

У лифта Мите пришлось попотеть.

Лифтерша привязалась к нему, куда он идет.

Митя сначала не хотел говорить, но швейцарка или лифтерша, кто ее разберет, вцепилась в него, как клещ. Тогда он назвал Нэлю, - он не знал, как зовут ее отца. Швейцарка покачала головой,

глядя на его "заслуженный" чемодан, и недовольно, но пропустила,

сказав как в назидание: Трофим-то Глебович дома.

Митя уже был готов сбежать - еще бы минута разговора с неприязненной швейцаркой...

В лифте он с трепетом оглядел красного дерева полированные стенки, зеркала, мягкие бархатные диванчики... В лифте он еще не ездил и хотя понимал, что надо нажать кнопку, - не знал, какую... Швейцарка, которая следила за ним в стеклянную дверь, вошла и уже дружелюбно спросила: впервой в лифте? И нажала на кнопку, а потом еще спросила: Трофима Глебыча племянник, оттудова?

Митя кивнул и они плавно уехали на шестой этаж.

Митя нэлиному отцу не понравился. Не потому, что был слишком юн и беден. Как разумный человек Трофим Глебович считал, что эти недостатки поправимы. Не понравились ему митина хлипкость, неспортивность и взгляд узкий, неопределенный, ускользающий. Отец хотел бы видеть дочериного избранника другим: открытый взгляд голубых глаз, разворот плеч... Хотя бы это. Остальное папа брал на себя. Что дочь влюблена, Трофим видел. Что рано, он считал скорее плюсом: чем раньше попал хлюпик в его, трофимовы, руки, - тем лучше, но...

Мите нэлин папенька показался ужасным. Короткая бычья шея заканчивалась небольшой круглой головой, которая навевала мысль, что она является лишь продолжением шеи... А черные разросшиеся бровищи?...

Они сидели за столом, напротив друг друга, а Нэля им как бы прислуживала, нося чай, нарезая закуски, подавая то, это, и была счастлива, - наконец-то они, Митя и папа, сидели у них в столовой за столом и разговаривали. На Митю она старалась не смотреть, потому что уверила себя, что они только друзья, а на друзей не смотрят слишком часто и с чувством, а иначе она на Митю смотреть не могла.

Трофим расспрашивал Митю о его жизни подробно, примерно, как в хорошем отделе кадров для очень серьезной должности, - и действительно, коль судьба Мити стать зятем, - эта должность не малая.

И папа скрупулезно выяснял все, а Митя был в изнеможении и ужасе и не один раз укорил себя, что позарился на дармовое жилье. Но отвечал Трофиму Глебовичу как на экзамене - четко и подробно, без умолчаний и хохмочек.

Даже если бы нэлиному папе пришло в голову спросить Митю о том, как он относится к его Нэле, то Митя, не задержавшись ни на минуту, ответил бы: никак.

А если бы Трофим поднажал и спросил, кого же тогда Митя любит, то рассказал бы, наверное, о Елене Николаевне.

Вот в таком Митя был состоянии, и вообще, был вот таким.

А папа, поговорив с мальчонкой, почувствовал себя гораздо лучше: пригоден был для воспитания этот Митя, а его прямота и честность говорили о том, что Митя воспринимает серьезно и Нэлю и его, папу.

А значит будет слушаться, - и присно и во веки веков.

Разошлись из-за стола поздно. Папа сказал, что спать Митя будет в столовой, на диване. Митя согласно кивнул - ему было все равно,- лишь бы лечь и погасить свет. А папа специально избрал эту комнату, так как в нее выходил папин кабинет, а нэлина комната была дальше, по коридору. Там же были и остальные комнаты, но... как любил повторять Трофим Глебович: доверяй и проверяй.

Теперь и в институт и из него Нэля и Митя ходили вместе.

Митя было робко сказал, что лучше им незадолго перед институтом разъединяться... На что Нэля весьма обиделась: мало ли девчонок провожают в институт их ухажеры? И никто не думает, что они вместе живут. Митя покорился, хотя его раздражало и это, и то, что Нэля обязательно забегала к нему в один из перерывов, чтобы сказать какую-нибудь ерунду, типа, купить хлеба или кончились спички... Ей хотелось, чтобы возникли у других мысли, что дело-то у Митьки с Нэлькой не просто. А Митя именно этого и боялся, потому что вовсе не жаждал никаких уз ни с Нэлей, ни с ее папой.

Постепенно Митя входил в студенческую среду, а вот Нэля наоборот отдалялась от нее, потому что главным для нее стал Митя, а Митя теперь был не только в институте, но и дома! и от этого она испытывала ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения и,

возможно, - счастья.

Митя вдруг оказался центром студенческой жизни, совершенно неожиданно. Его дружок по общежитию Спартак был невероятным любителем и ценителем джаза и собирал его по крупицам, надеясь сбить хорошую команду. Тут и занадобился Митя, который в короткую свою бытность в общежитии, как-то во время вечернего обмена трепом, сказал, что играет на фоно и даже сочинял когда-то в юности(!?) песнюшки. Спартак вспомнил об этом и слезно стал просить Митю поучаствовать в его джазкоманде.

Митя, в принципе, не с большой радостью учился музыке. - потакал желаниям мамы и бабушки, но серьезно играть и бацать импровизы в любительском джазе - разные вещи, и Митя согласился. А когда стал что-то сочинять, - в основном о потерянной романтической любви, да еще и петь вполне красивым небольшим голосом,

то стал просто-напросто героем.

Оказалось, что он хорош необыкновенно ( это объявила женская часть института) и то, что раньше вызывало недоверие, стало его главной привлекательностью: узкие длинные глаза с неуловимым выражением и цветом, изящество небольшой фигурки, тонкая полуулыбка на изогнутых губах.

Нормы поэта далеки от норм обычных мужчин, а Митя - по внешности - был истинный поэт и песни у него были грустные, разъедающие душу и тревожащие девичьи сны. Все песни были посвящены Елене Николаевне.

Когда Митя выходил с микрофоном на авансцену и начинал нашептывать " ну, скажи мне, где же ты, как с тобой встретиться... И надежда в сердце светится, светится, тает..." зал молчал как пришибленный, особенно малая девичья его часть.

А когда песня заканчивалась, зал взрывался визгом и воплями. Ему писали записки о любви, жаждали встреч, но он возвел в душе своей аналой Елены Николаевны и никого не допускал в свое сердце, хотя, скажем честно, это уже была искусственная любовь, сделанная из того, что оставалось, - а оставались уже обломки и осколки. Но так было надо Мите, чтобы чувствовать себя именно ем романтическим томным героем, которого так жаждала толпа.

Он бессознательно создавал свой имидж, от которого, в принципе, потом уже не отступал.

На него в институте пошла мода и Нэля в ужасе чувствовала, что Митя,этот скользкий уж!- уплывает из ее ручек и скоро уплывет навеки. Она была в панике, но виду не показывала.

А Митя и вправду постепенно, но быстро отплывал от ее пристани.

Он уже сложил в уме свою ближайшую программу на жизнь: он снимает комнату, - деньги у него появились, так как их джаз стали приглашать в другие места и платить за это, - неутомимый Спартак держал все в своих руках, - переезжает, наконец, от Нэли и ее папы, начинает серьезно заниматься поэзией, разыскивает Елену Николаевну и...

Что "и" он еще не придумал, но оно, это - "и"- грело своей непредсказуемостью.

Нэлин папа уехал в командировку, уже не первую за время проживания у них Мити.

В первый раз уехал он с неспокойным сердцем, хотя и чувствовал своим опытом и нутром, что зря беспокоится... Он видел по нэлиным глазам и по частым митиным вечерним отсутствиям, что дело у них не клеится и, скорее всего, по митиным поводам. Это его и успокаивало и, честно говоря, злило, как смел этот мозгляк ыть равнодушным к его очаровательной дочке! Он права не имеет

смотреть на нее! А тут явное пренебрежение. Но все же Трофим уезжал спокойным. Хотя подумывал о том, что парня надо гнать из квартиры! Он-то, дурной папашка, уже собирался воспитывать мальца, уже подумывал, куда определить его на практику, - в общем, ввел Митьку ( как он называл его про себя) в обиход их семьи...

А оказалось?

Поэтому Трофим решил, что как только приедет из командировки, так сразу и попросит мальца об выходе, а дочке своей глупышке уж как-нибудь разъяснит, что к чему. И с легким сердцем папа уехал, радуясь, что сопляка скоро в их доме не будет и духу.

В этот вечер, впрочем как почти и всегда теперь, Митя пришел поздно. Открыл своим ключом дверь и понял, что в квартире никого. Или все спят. Это его несказанно обрадовало, надоело видеть оскорбленный нэлин вид, мрачные папины взоры!

Но как только щелкнула входная дверь, тут же откуда-то метнулась Нэля в длинном атласном халате. Митя не ожидал ее и потому, вздрогнув, спросил: что случилось? Очень у нее был напуганный вид.

Нэля ответила, что ничего, просто она испугалась со сна скрежета ключа во входной двери, забыв, что Мити нет дома. А папа уехал.

- Вот как? - Бездумно откликнулся Митя и, обогнув Нэлю, стоящую на его пути, прошел в столовую.

А Нэля ушла к себе и вдруг заплакала, неожиданно. Он обошел ее стороной, будто она шкаф или заразная!

Нэля горчайше плакала.

С этого часа Митя знал, что они с Нэлей вдвоем в квартире и мысль эта, не возбуждая, однако же не уходила в пассив. Спартак уже подыскал им на двоих комнату в центре и только и ждал, когда они вместе поселятся, и Митечка будет писать свои клевейшие песни. Митя должен был буквально сегодня развязаться с Нэлей, поблагодарить ее, ну и... отбыть навсегда. ... Очень хорошо, что папа уехал. Митя содрогнулся, представив ебе папину злобу, - ведь такой и в физиономию может въехать.

Для услаждения горькой пилюли, Митя принес коробку пирожных, которые купил на Столешниковом в фирменном магазине, где всегда дивно пахло ванилью и пышным свежим сладким тестом.

Нэля ушла к себе и придется идти за ней...

Митя вздохнул: как же не любил он вот таких ситуаций!

Даже с человеком, к которому он абсолютно равнодушен! И вообще странность какая-то: за некоторое количество месяцев он уже второй раз бежит из дома, где его приютили, и, так сказать, уходит не с лучшими рекомендациями.

Он постучал Нэле в комнату, она не ответила - не могла же она за пять-десять минут заснуть?.. Наверняка, опять обижается, и Митя, стукнув еще раз, сказал в дверь: Нэля, я принес пирожные, давай выпьем чаю... И ему стало гнусно: ведь за чаем с этими пирожными он скажет ей о том, что уезжает от них. Он конечно понимал, что Нэля расстроится, а папа обрадуется... Но вот так вот, с пирожными и, как говорила бабушка, льдом под сердцем?!. Противно и гадко и он - гадкий... Может быть, тогда,- не сегодня?..

Пока он размышлял, Нэля вышла и уже не в халате, а в домашнем хорошеньком платьице, причесанная и напудренная, - Мите показалось, что глаза у нее покраснели. Стало еще гаже.

А у нее, видно, исправилось настроение, она побежала на кухню ставить чайник, достала варенье и вынула праздничный чайный сервиз.

Пирожные Нэля положила в хрустальную ладью и достала из папиных закромов бутылку марочного вина. Белоснежная хрусткая скатерть на столе, фарфор и хрусталь и даже при минимуме еды каза

лось, что состоится прием высоких гостей.

Нэля церемонно пригласила Митю к столу - она сегодня вечером была не папина дочка, а хозяйка, которая и вести себя должна соответственно.

Митя, слегка оробевший и от приема, и от своих подлых мыслей, прошел к столу и восхитился: последнее время он стал очень ревностно относиться к убранству стола, - хотелось, чтобы за столом всегда было красиво, как приучала его бабушка.

Они принялись пить чай.

Хорошо, что бормотал что-то телевизор, а то молчание стало бы тягостным. Митя любил в принципе поболтать, Нэля - нет. А сейчас ему надо было не болтать, а СООБЩАТЬ. О том, что он съезжает.

А Нэля была счастлива от того, что они с Митей вдвоем...

У нее даже возникла зыбкая мечта: вот они с Митей проводят свои вечера, вот так, и вокруг них их дети, красивые милые ангелочки, а Митя импозантный холеный мужчина, ее муж...

Она гнала эти мечты и полумечты, боясь сглазить свое хрупкое придуманное счастье. Но ведь недаром он пришел сегодня с пирожными из Столешникова, которые Нэля так любила и говорила Мите об этом! И он знал, что папа уехал ( Митя вовсе не знал ни того, ни другого, он всегда полуслушал вечерние застольные речи отца и дочери)...

Наконец, стало просто неловко молчать, а говорить о главном Мите - ох, как не хотелось! И он вдруг с легкостью решил, что сегодня ничего Нэле не скажет, а скажет завтра, в институте, в перерыв между лекциями, наскоро... Или вообще напишет записку и оставит здесь на столе, Нэля завтра уходит в институт раньше него! Отлично! Он тогда сразу сможет забрать чемодан! Он напишет, что ему неловко их стеснять и что он в самое ближайшее время зайдет. А в институте они не так уж часто и видятся!..

У Мити исправилось настроение и он сказал Нэле, что пожалуй бы испробовал фирменное папино вино. Нэля совсем развеселилась, они выпили вина, а Митя значительно высоко поднял рюмку, но ничего значительного не сказал, - нечего было. Но для Нэли это было хорошим знаком, она же знала, что Митя - робкий, и уже это движение рюмки вверх для него многое, конечно же, значило. Она разволновалась, как тогда, дома у его тетки, перед тем, как они поцеловались... Может быть, сегодня тоже?.. Ведь они же совсем одни в квартире...

Митя захмелел и вдруг сказал, что написал песню, которая имеет дикий успех ( Нэля только один раз была на его концерте, - она боялась увидеть его поклонниц и приревновать его...).

- Хочешь сейчас спою? - спросил он Нэлю, ему жаждалось слушателей, успеха, восхищения, пусть даже только одной Нэли...

- Да, - только и смогла произнести Нэля, потому что даже в мечтах этого не видела: Митя поет для нее!

Митя небрежно уселся за фоно, - казенное, которое привезли по приказу папы, чтобы при гостях Нэля смогла сыграть им что-нибудь из своего четырехклассного музобразования, - и заиграл свою коронную песенку, чуть напевая ее, тихо и томительно медленно, со значением, так сказать. Когда он печально произнес последнее слово "тает..." он обернулся на Нэлю, желая увидеть эффект. И увидел. Он увидел не только восхищение в ее глазах, но и любовь, любовь к нему! - он вмиг огорчился...

И тут же окончательно и твердо решил, что оставит завтра записку и возможно придется перейти в другое учзаведение...

Он встал с вертящегося стула, закрыл пианино и сказал: пора, наверное, спать. Я что-то забурел с винишка.

И Нэля, увидев его как-то сразу поблекшее лицо, вдруг подумала с горечью, что Мите с ней стало скучно( что ему с ней всегда скучно, она и предположить не могла), но сказала тем не менее доброжелательно и как сумела - весело: давай, правда. Мне ведь завтра с утра идти...

Он хотел помочь ей помыть посуду, но она не разрешила, пояснив, что с таким количеством посуды она сама справится.

Митя очень скоро заснул, но так же скоро и проснулся.

Проснулся он в странном дискомфорте: болела голова, пробивала дрожь и накатывал холодный пот, - то ли страха, то ли ожидания чего-то сверхъестественного и жуткого.

Фонарь за окном покачивался и гремел от ветра и это наводило еще дополнительный ужас.

Митя сел на диване и ему показалось, что он один в квартире, которая полнится чем-то непонятным и опасным. Ему так захотелось закричать, позвать: Нэля! и чтобы она, как в детстве мама прибежала к нему, села возле, зажгла весь свет и укачивала его до тех пор, пока он не заснет, головой в ее коленях. Он стал ругать себя психопатом и идиотом, но ничего не помогало - откуда-то пришла эта дрожь и не уходила.

Он понимал, что сам с собой не справится, что ему сейчас необходим человек рядом, тут - Нэля, с которой они сели бы на кухне за стол и пили бы горячий крепкий чай с оставшимися пирожными и он бы что-нибудь Нэле рассказывал, а потом так бы там и заснул, за столом, и отлично проспал до утра... Он прислушался к себе... Дрожь, звон и страх нарастали и он ничего не мог с ними поделать.

Надо идти к Нэле и, хоть это и неловко, но разбудить ее. Сейчас она не виделась ему существом иного пола, она была человеком на необитаемом острове, полном ужасов и детских страхов.

Митя надел папин махровый халат, папины тапки и облегченно, от того, что принял решение, - побрел к нэлиной комнате. Нелю он позвал с порога, приоткрыв дверь, но не входя в комнату. Она тут же проснулась и села в постели. Свет фонаря освещал ее кровать и Митя отчетливо ее видел. Она была в белой рубашке с короткими рукавами и почему-то держала руку у горла ( рубашка была с вырезом и Нэля как-то инстинктивно схватилась за вырез, соединяя его).

- Что ты, Митя? - почему-то шепотом спросила она.

И Митя бросился к ней - в жажде человеческого тепла и бегства от одиночества, которое вдруг на него накатило как болезнь.

Он схватил ее за прохладные плотные руки и прижался лицом к ее щеке... А она, как-то удивленно ахнув, вдруг кругло и мягко упала на спину и Митя оказался лежащим на ее груди, которую вдруг почувствовал под рукой, твердую, кругленькую, с торчащим соском.

И на него накатило уже другое. Что-то вспыхнуло в нем - он не понял то ли какая-то злость на нее, то ли желание причинить боль, и он сдавил эти грудки, горевшие под его руками.

Нэля опять охнула, но на этот раз протяжно и замерла, а он, ужасаясь себе, рвал на ней полотняную плотную рубашку, которая никак не поддавалась. Тогда он задрал рубашку и прижался к выпуклому нежному нэлиному животу. И вдруг ощутил, что внизу, там,

- у него что-то с болью разрастается, напрягается и мешает лежать. Он опять ужаснулся, но в каком-то безумном порыве (Нэля лежала мертво) стал искать Ее вход и нашел, рукой, и ничего уже не соображая, только горя неутолимым желанием СДЕЛАТЬ ЭТО, рукой же направил свое ужасно огромное ЭТО ТУДА, к ней. ЭТО вошло почти сразу, задержавшись на секунду перед какой-то преградой и вместе с нэлиным болезненным вскриком вошло дальше, а он в поту хотел, чтобы дальше и дальше и делал так, а Нэля уже плакала и шептала: больно, Митя, больно...

От этого шепота он зверел и стал вдруг двигаться туда и сюда и это доставило ему что-то необыкновенное, какое-то немое чувство восторга, которое перекрывало все, что он знал или о чем мечтал по ночам. Так он двигался и двигался все быстрее, уже сам плача и крича, как и Нэля, и вдруг... Как вспышка сверхсвета: его скрутило, что-то промчалось в нем со сладкой болью и он перестал ощущать себя. Он умер. И был счастлив. Он был на небе среди ангелов и облаков, и теплые струи несли его дальше, дальше, дальше... очнулся он от того, что Нэля со слезами и вздохами выползла из-под него.

Он не мог поднять голову и только прошелестел губами: не уходи...

И она, перестав вдруг плакать, тоже прошептала: я никуда от тебя никогда не уйду.

Музыкой неземного царства прозвучали ее слова.

Нэля снова зашептала: Митя, я пойду помоюсь, столько крови...

- Крови?! - Вскрикнул он и наконец, пришел в себя.

Он посмотрел на постель, - Нэля зажгла ночник,- вся простыня была в крови и он похолодел от ужаса: что он с ней сделал? Какой ужас! Надо же срочно врача, а как? Ибо ни мама, ни бабушка, ни

бойкие товарищи никогда не касались первого соития двух невинных. Никто не сказал ему, что девушка, становясь женщиной, проливает кровь. Все как-то думали, что это общеизвестно, но Митя не знал.

Он посмотрел на Нэлю: тебе нельзя идти в ванну! Лежи! Я вызову врача. Я виноват. Прости. Я не знал, что я такой... Он смутился и потянулся к телефону, решив ответить за все, - не трус же он, в самом-то деле. Но Нэля сначала с удивлением смотревшая на него, вдруг тихо рассмеялась и сказала, как маленькому: Митечка, не надо врача. Так полагается. Просто ты сделал меня женщиной. Надо, чтобы кровь...

Митя теперь понял, и побагровел, - какой же он придурок! Что-то вспомнилось ему, что-то он кажется слышал и читал, но когда вот так, с тобой... Это ужасно.

Нэля была тактичной девочкой, она мягко коснулась его встрепанных волос и сказала: так я пойду в ванну? Хочешь, пойдем вместе? Ведь ты тоже запачкался?

Она сказала это очень просто и спокойно, а он опустил глаза вниз и увидел, что съежившийся ( а какой он ужасный был!) его членик весь в крови. Это снова привело его в состояние дурноты. Нэля тихо выскользнула из постели, ойкнув, видимо от боли и зажимая ноги, пошла в ванную, оставляя на ковре капли. Принесла оттуда мокрое полотенце. Митя стеснялся вытираться при ней и она отвернулась.

Когда он вытерся, то вдруг увидел, что прямо на глазах растет и растет его древо детонасаждения. Он смутился страшно. И этого он не знал. Он думал, что ЭТО случается один раз, - а что потом?.. А кто же знает! То есть знают мужчины, а он пока - начинающий... И чтобы Нэля не заметила этого бесчинства, Митя набросил на себя простыню. Но зоркие нэлины глазки все увидели и кажется она нисколько не была смущена, а даже обрадована. Она откинула простыню, от чего Митя задрожал - и от безумного желания снова войти в нее и почувствовать это необычайное ни с чем не сравнимое наслаждение и от смущения, - ему казалось, что просто неприлично показывать это покачивающееся огромное сооружение из плоти, похожее на древесный ствол.

Нэля нежно прошептала: Митя, не стесняйся, ты такой прекрасный мальчик! Я так тебя люблю! Пусть будет больно, я хочу... - она повернулась на спину и сказала: иди.

И это коротенькое слово сорвало с него весь минимум культуры и воспитания. Он схватил ее за груди, раздирал ей ноги, он не вошел в нее он врезался так, что она закричала протяжно и со слезами, - не так! больно! ты - сумасшедший! Он и впрямь стал сумасшедшим: ничего не зная о сексе, он во второй свой заход роделывал с ней то, о чем и не догадывался,- он садился на нее,

не разрешил тушить лампу, всю ее измял и истерзал... Так они ровели всю ночь до утра и только уже в поздний рассвет заснули, забыв об институте, обо всем и обо всех. очью им казалось, что они превратились в сверхчеловеков и никогда, ни в какие времена, ни у кого, - не было такого.

Когда днем они проснулись, Митя, приподнявшись на локте и чувствуя снова это необыкновенное чувство желания, сказал Нэле: ты - моя жена.

И Нэля вздрогнула и заплакала от нового своего сладчайшего имени. Но Митя, уже снова обнимая свою жену и желая одного, - войти в нее и ощутить, вдруг испугался: а что если теперь он только и будет что - хотеть и хотеть Этого? И больше ничего, в жизни? Но... Но тут же забыл об этом, вжимаясь лицом в нэлин мягкий и вместе с тем пружинистый живот.

Этот день они провели в постели, то резвились как невинные котята, то кидались в страсть и забвение. Но к вечеру Митя вдруг сурово поднялся, надел папин халат и удалился. Нэля ничего не поняла, но почему-то быстро оделась, причем в свое самое красивое платье - шелковое, трикотажное, до колен, с меленькими разными по цвету цветочками на темносинем поле. Она знала, что платье - очень "идучее".

Подкрасилась, хотя раньше этого не делала, а вот сегодня захотелось, и пока Митя где-то пропадал, с забившимся в горле сердцем подумала, что безумно любит Митю и что он - необыкновенный.

Митя вошел официальный и строгий. В костюме, белой рубашке и галстуке. Причесан, побрит и только очень бледен.

Он вошел в комнату, остановился посередине и официально предложил Нэле руку и сердце. Это всегда во всех рассказах бабушки звучало: "он сделал ей предложение руки и сердца".

Нэля стояла у постели как неживая, только краска бросилась в лицо и она так же, как и Митя, холодно и официально ответила: я согласна.

Потом они посмотрели друг на друга и бросились в объятия. Нэля шептала: я сейчас испеку пирог, ты подождешь?

И Митя, который почувствовал вдруг невероятный голод, счастливо засмеялся: только скорее! А то я умру с голоду!

Они сидели за накрытым столом и все было другое, нежели вчера.

Митя вспомнил, что сегодня он собирался написать Нэле запису о том, что он навеки исчезает из ее жизни, а тут... А тут оказалось, что она - его жена и оказалось, что он ее любит, потому что его все время сосет желание потрогать ее, поцеловать, лечь с ней.

Наконец, трапеза закончилась ( было и шампанское, и вино, и разные закуски, которые папа всегда держал в своем личном холодильнике, не потому что жмотился для них, а потому что считал, - детям совсем не обязательно выпивать и закусывать разносолами, им хватало и так разнообразной еды) и Нэля, унеся посуду, сказала, что идет спать.

Митю она не позвала и он стал мучиться: почему она не позвала его? Он не понравился ей? Но тогда почему она согласилась выйти за него замуж? А может быть надо вторую ночь спать отдельно? Нельзя же все время так... Тем не менее он испытывал муки желания и на знал, хорошо ли это? А может он сексуальный маньяк и только сейчас это проявилось? Он вдруг вспомнил далекую теперь Елену Николаевну и понял, что произошло с ними в такси тогда: они отдались друг другу, но не телами... Он вспомнил свое то ощущение, когда сжимал ее руку и понял, что оно сродни тому, что он испытал вчера... Значит... Значит, Елена Николаевна принадлежала ему там, в машине...

Только вчера с Нэлей все было резче и естественнее. А тогда его бедный орган вздымался в темноте машины и бился, не находя выхода. Он тогда удивился и несколько испугался. Так вот оно что!.. Но мысли о Елене Николаевне не взволновали его, - у него есть юная прелестная жена Нэля, тело которой так мучительно прекрасно. Как он мог быть к ней равнодушен? Наверное, все же

не был - он просто ничего не понимал. Тут Митя разделся, накинул папин халат и твердо направился к Нэле - он же ее муж и имеет на ее все права!

А она тоже изождалась и корила себя за то, что не позвала Митю. Она хотела, чтобы он вошел к ней сам. А он не шел и холод стал проникать в каждую клетку ее тела - она замораживалась от ужаса: а вдруг он не придет? А вдруг он расхотел ее? И спит сейчас на диване... Он же так устал за ночь! Но тут же она решила, что пойдет к нему сама и сделает все, чтобы он снова ее захотел.

У нее были старшие подруги и в теории она знала многое, уж гораздо больше, чем Митя, но он оказался изобретательнее ее, по наитию, по таланту.

Назавтра Нэля в институт решила не ходить: опять бурная ночь, опять часовой сон... Она валялась в постели и когда Митя встал, заявила о том, что не идет и приготовит шикарный обед к его приходу.

Митя солидно поцеловал ее в щечку, чтобы не возбуждаться, и отправился в институт. Никогда не чувствовал он себя таким легким, пружинящим, надменным. Ему казалось, что все человечество ничего не смыслит в любви и только они с Нэлей - избранники.

Спартака он встретил после первой пары.

Тот, сияя, подскочил к нему и завопил: ну, когда переезжаем? Сегодня?

- Никогда. - Гордо отозвался Митя, но понял, что держится глупо, добавил уже нормальным тоном: Спартачище, я никуда не перееду. У Спартака вытянулось лицо - его любимый поэт и композитор Митечка наколол!

- Почему? - прошептал он, еще не врубаясь в сообщение Мити.

- Я, Спартачище, женился, - ответил Митя и снова почувствовал укол гордости.

- Что? - спросил, снова не врубаясь, Спартак.

Митя раздражился на его непонимание и ответил, что им надо поговорить.

Спартак тут же откликнулся - он не мог понять, то ли Митечка хохмит, то ли сам он, Спартак, чего-то недопонимает: давай, на хрен две лекции, пошли посидим.

И они отправились в ближайшую забегаловку на бульварах.

В забегаловке с мутными заляпанными стеклами, дощатыми стенками и постоянными алконавтами они взяли по кружке пива и выставили на подобие столика бутылку портвешка.

Митя, выпив и ощутив некую эйфорию и жажду полного раскрытия, поведал балдеющему от изумления Спартаку все свои злоключения и победы (начиная с его приезда в Москву, то есть и о Елене Николаевне...). Он, наверное, не хотел никаких советов, просто необходимо было излить кому-то доброжелательному и постороннему историю своей жизни.

Когда Митя закончил свой рассказ и закончились у них денежки

- даже на пиво нехватало - Спартак закруглил рассказанное: дурак ты, Митька, интеллигент! Ничего ты эту свою Нэлю не любишь. А та, Елена, конечно, бабец ничего, но старуха. И от тетки тебе не след было отъезжать, от дурак! - и Спартак сокрушенно покачал головой.

Мите вдруг стало обидно до слез.

Уж очень припечатал его Спартак. Он опустил глаза и допил остатки пива из кружки, чтобы Спартак ничего не заметил. Но Спартак был достаточно взрослый мужик и к тому же любивший этого незадачливого поэта, он сменил тон, на веселый и легкий.

- А вообще-то, Мить, все путем. Жить будешь за пазухой у Министра, чуешь хоть это? Поживешь, и Нэльку полюбишь, она - девица вполне, фигурка, то-се...

- Но я и сейчас люблю ее! - Закричал, запротестовал Митя.

- Да, ладно, чего ты! Люби на здоровье, - испугался Спартак его горячности. Вот псишок! Все они - поэты - такие, сделал далеко идущий вывод Спартак.

Митя вдруг задумался над тем, чему раньше не придавал никакого значения. Ведь нэлин папа действительно большой начальник, И это вдруг окрасило Нэлю в новые яркие цвета...

И Митя уже по-другому посмотрел на Спартака, а тот назидательно произнес лишь одно слово: вот. Он знал, что совет дан и, главное, - принят. Но тут же Спартак и завопил, - они уже шли по бульвару, - так ты, что, теперь и джаз росишь?

- Никогда и ни за что, - твердо ответил Митя, - это то, что я люблю больше всех женщин!

Спартак вполне удовлетворился этим эйфорическим восклицанием и они расстались. Ненадолго, - так они решили.

Митя и Нэля играли в дочки-матери.

Митя был муж, глава семьи, который приходит домой и ждет, когда верная и любящая жена начнет за ним ухаживать: принесет тапки, наденет их на его утомившиеся за день ноги, теплый бархатный (папин) халат, накормит горячим наваристым супом, второе

- обязательно с мясом, а на третье - мусс или сок, или компот и сладкий воздушный пирожок.

Нэля с каким-то даже восторгом перестала ходить в институт и все дни посвящала дому: готовке, приборке, стирке... Ей это безумно нравилось ведь делала она все для любимого Митечки, который ночью давал ей сказочные ощущения.

Она стала темпераментной и нежной женщиной и все у них было в унисон, что доводило Митю до вершин счастья. Но случилась у них и неувязка. Придя со свидания со Спартаком, Митя, расслабленный и возбужденный вином и разговором, вдруг подошел к Нэле на кухне

- она стояла у плиты и что-то там допаривала - и довольно пылко сзади ухватил ее за грудки и стал целовать шею под кружком стриженых волос, он уже был готов задрать ей платье и тут же, - как прекрасно, что это возможно! - неистово любить ее.

Нэля резко оторвала его руки от своих грудок и сердито сказала: Митя, сейчас нельзя.

- Но почему? ты же хочешь? Я знаю. И я хочу. Кто нам мешает? Удивился и раздражился он.

Нэля довольно сурово сказала: а ночью что делать будем?

- Тоже самое, - засмеялся Митя.

- Нет, так некрасиво. На кухне, у плиты... - уже чуточку сдаваясь пробормотала Нэля, она и вправду хотела Митю. Даже больше, чем ночью.

- Так это же и замечательно, - уже безумствуя и волнуясь, прошептал Митя и добился-таки своего: Нэля наклонилась над плитой, а Митя сделал все так, как у них еще не было.

Папа приехал неожиданно. Хорошо, что не ранним утром, когда юный супруг шлялся по квартире в папином халате на голое тело, выставив напоказ все свое существо, а Нэля в ночной рубашонке бегала из кухни в столовую...

Сейчас все было пристойно.

Митя ушел в институт, а Нэля, собралась на рынок и уже одетая, с зонтом и кошелкой стояла в прихожей.

Папа своим ключом открыл дверь, так как не думал кого-то застать и удивился, увидев Нэлю с кошелкой.

- Куда это ты собралась? - Сурово спросил он, - и почему не в институте?

Он раздевался в передней, а Нэля молчала, окаменев и потеряв речь от его внезапного появления и от того, что она должна будет сообщить отцу.

Отец ничего не знал и потому спокойно прошел в столовую. За ним поплелась Нэля, не сняв пальто и не бросив кошелку в передней.

Трофим Глебович сел за стол и сказал: "Ну, давай попьем тогда чайку и побалакаем, а уж потом ты пойдешь в магазин".

Взглянул на дочь и удивился еще больше: она не сняла пальто, в руке дурацкая кошелка и выражение лица не ластящееся и виноватое, а какое-то суровое (от страха) и новое.

- Что такое, Нэля? - Уже недовольно спросил он.

И Нэля, будучи дочерью своего отца, тоже сурово сдвинув брови, сказала о главном: Папа, Митя сделал мне предложение и я согласилась стать его женой.

Папа ошеломленно молчал, сразу же про себя отметив это "согласилась".

... Неужели?.. Ах, поганец!

Он остро посмотрел на дочь.

Да, она изменилась, - как будто раскрылся бутон: ярче, полнее стали губы, светились таинственно глаза и взгляд был мягким и чуть рассеянным, лицо из кругленького детского превратилось в острое, со скулами, - женское лицо.

Папа все-таки имел кое-какой опыт на этот счет.

Что ей сказать? Как? Неужели согласиться, чтобы этот сопляк стал ее мужем?..

И он решил так.

- Сядь, - сказал он, - сними пальто. Приди в себя. Ты, что, совсем уже з глузду зьихава (когда Трофим волновался, он частенько пользовал свой незабвенный украинский)? Ладно, об этом потом. А вот скажи, почему ты в институт не собираешься, а бежишь на базар?

Нэле хотелось бы поговорить о Мите и о себе, об их будущей жизни и свадьбе, а разговор повернул в совсем несимпатичное русло... Но отвечать было надо, и честно, чтобы потом к этому не возвращаться.

- Папа, я решила пока уйти из института.

Дальше она продолжить не успела, потому что папа взревел как раненый бык ( он готов был не только реветь, но и рыдать и ко

го-то убивать! Он знал, кто этот дьявол-искуситель! И мало он не

получит! Пусть только прибудет сюда со своей кривой улыбочкой и насмешкой в глазках!): что это значит - "пока"?

Нэля молчала, глядя куда-то поверх папиной головы. Что она могла ответить? Сказать правду, что учиться она не собирается, а собирается стать прекрасной женой дипломата? Чтобы папа озверел уже окончательно? Лучше помолчать, потом как-нибудь.

Папа озверел.

Он вскочил со стула и заревел пуще: нет, ты пойдешь в институт!! Я тебя сам туда отвезу! Ты будешь там учиться, хоть двести раз повыходи замуж! Давай, собирайся, слышишь?

Но Нэля твердо стояла и не двигалась.

Тогда в злобе папа вырвал у нее из рук кошелку и огрел дочь, - чего никогда не делал,- по чем попало, а попало по плечу и хлестнуло по скуле, которая сразу же вздулась и покраснела.

Нэля была крепенькая девочка, она не заплакала и не убежала, а сказала как бы даже спокойно: если ты еще раз ударишь меня, я уйду из дома навсегда.

Это было самое страшное заклинание, которое Нэля употребила пару раз в жизни, когда папа в сильном подпитии налетал на мать. Действовало оно безотказно - папа сникал, потому что не мог себе представить жизнь без своей возлюбленной дочери. Жена могла бы уйти - и хай ее! но не его Нэличка!..

Папа тут же бросил на пол злосчастную кошелку, заткнулся, подошел к дочери и виновато и любяще глядя на нее, попросил у нее прощения, объясняясь попутно в неизбывной к ней любви...

Потом тем же елейно - извиняющимся тоном он предложил дочери побеседовать хоть немного, - он приехал, а тут такие изменения, должен же он хоть в чем-то разобраться...

Нэля присела на край стула, как бы говоря, что базар ей нужнее, чем разговор с отцом.

Трофим Глебович тяжко плюхнулся в кресло - силы оставляли его. Ведь сейчас, на глазах, рушилась его давняя мечта, которую он лелеял еще, как говорят, над младенческой зыбкой дочери. Бог не дал сына и потому все свои карьерные замыслы Трофим оборотил на дочь, тем более, что девочка она была смышленая и дипломатическая служба ее привлекала. Пусть не послом, не первым, но третьим Нэля вполне бы потянула, а там видно будет. Теперь же нате вам, здрасьте! Выходит за хлюпика, который по всей видимости никем дельным не станет, и сама бросает институт совершенно безовсяких угрызений и всего такого!..

Он сказал уже не злобно, а тоскливо и слабо: дочечка, да как же ты так можешь? Ведь так хотела именно в этот институт... А теперь, что? В домработницы к своему?.. Я-то думал! Сам образование еле-еле получил, мать и вовсе недоучка... Как же это ты, а?

Нэля не удержалась: никто не виноват в вашей малограмотности! Я человек уже вполне образованный и у меня сейчас свои цели...

- Я - твой отец и хочу знать, что же у тебя за цели? - он сказал это потверже, но все так же по-доброму, хотя в душе опять бушевала гроза: "цели у нее"! Б....! Цели! Перепихиваться с мозгля

ком! И чем интересно? У такого и любилки, поди, нет.

Но сказать все это папа не посмел.

- Папа, - сказала Нэля очень твердо - она решила открыть отцу все, потому что уважала его, любила и считала хоть и вспыльчивым, но вполне разумным, - ты не должен сердиться. Выслушай меня и пойми (Трофим Глебович несколько успокоился - уж очень уверенно начала Нэля, не сбиваясь и не теряя лицо, как говорят. Может, чего умного и скажет?..). Я люблю Митю, а он любит меня. Митя

- талант. Все об этом знают. Я хочу быть ему женой. Помощницей. Секретарем, домработницей, матерью его детей - этого мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Разве не так? Если все это делать с любовью и душой. И в ответ получать и любовь и дружбу. У меня все.

Наверное, вся вселенская тоска, которую Трофим Глебович не смог скрыть, отразилась в его глазах, потому что Нэля уже с раздражением и слезами в голосе крикнула: ты можешь понять, что я не хочу учиться! Мне нравится готовить обеды! И Митя станет знаменитым, вот увидишь!

И закончила: назло всем!

Трофим Глебович понимал, что своею властью он сейчас может вызвать машину и силой приказа заставить Нэлю поехать в институт и так далее... Но. Но он боялся своей дочечки, он чувствовал в ней ту самую силу, которая играла в нем и дотолкала крестьянского парня до кресла министра. Нет, с его дочечкой так поступать нельзя - не дай Бог, сорвется и уйдет куда-нибудь со своим Митей, и не дозовешься ее, не допросишься вернуться в родной дом. Поэтому он выбрал вялый, явно пораженческий вариант.

Он сказал,- хорошо, Нэля, только не кричи так. Я хочу поговорить с ним.

И хотя не собирался сегодня на работу, вдруг уехал, вызвав машину.

Митю в большой перерыв вдруг вызвали в деканат и он пошел туда на ватных от страха ногах, - что и где случилось? В трубке, которую как оружие сжимала его вспотевшая рука, раздался боевой голосок Нэли: папа приехал. Бушевал как гроза. Вечером будет с нами говорить, но ты ничего не бойся.

Митя прошептал: хорошо,- и поплелся из деканата.

За ним с интересом следила секретарь. Она удивлялась, как такой маленький и невзрачный мальчик имеет столь оглушительный успех у девчонок? Она, конечно, слышала, как он поет и видела, как преображается он на эстраде... Но ведь потом-то он становится снова тем, что есть?.. А тут еще дочка министра звонит в деканат... Чудны дела.

Митя плелся в нэлин дом нога за ногу.

Шел заснеженными бульварами, по скользкой дорожке, и думал о том, что вот сегодня решается именно его судьба. Не Нэли,- Его.

Митя не сомневался, что папа будет орать и, как говорится, топать ногами... И что ему, Мите, останется делать? Как благородный гордый мужчина, он должен будет взять свою жену за руку и достойно уйти, уведя ее с собой. Куда? На бульвар? На мерзлую скамейку?

Или выслушать и вытерпеть все и бросится папе в ноги, прося прощения?

Этого ему делать не хотелось.

Тогда - что? Уйти самому? Обратно в общежитие? К Спартаку? Это было бы самое лучшее из всех вариантов, но... Но отныне и навсегда - Нэля его жена и он не имеет права отказываться от нее и доставлять ей горе. Отныне они навеки неразделимы. И потому Митя, хотя и медленно, но продвигался вперед, ничего пока не решив, кроме того, что он - в ответе за Нэлю, свою жену.

Трофим Глебович, накрученный с утра, был разозлен митиным опозданием и потому вопреки своей установке - быть тихим и спокойным, - встретил будущего зятя резко: а-а, герой! Мог бы и не припоздняться, я-то во время, хотя мои дела и твои... - тут Трофим замолчал, потому что увидел сверкнувший гневом взгляд дочери.

... Сейчас, подумал он, начнется скандал и чем он закончится неизвестно...

Дрогнуло у Трофима ретивое.

Митя пробормотал: извините, Трофим Глебович, поезд в метро стоял минут десять.

Нэля при полном дальнейшем молчании подала на стол. И беспрекословно ушла, когда Митенька-муж вдруг суховато, но с затаенной нежностью сказал ей: Нэлечка, извини, но нам с Трофимом Глебовичем надо поговорить вдвоем.

И Трофим вдруг размяк - ему подумалось: любит. Может, и вправду у них получится?.. Но уж больно мозглеват этот Митька! Ах, ты, беда какая!

Он вспомнил слова жены, когда они уже с чемоданами выходили из их киевской квартиры: смотри, Троня ( жена так его называла), не прозевай Нэличку!

И он раздраженно кинул в ответ: да брось ты, кликуша нашлась!

Но это скорее было не против жениных слов, а против нее самой - белой расплывшейся бабы с редким перманентом и необъятной задницей, про такую говорят - как стул. Трофим любил худеньких и быстрых,- такие находились.

Они сидели за чаем и молчали, пока Трофим Глебович предавался мрачным мыслям, а Митя собирался с духом, чтобы произнести честный монолог об их с Нэлей судьбе и жизни. Но монолог пока не давался, а папа окончательно решил, что все у них наверное, уже совершилось и теперь надо следить, чтобы этот заморыш не исчез со своим зашарпанным чемоданом, кто его знает!

... Ладно уж, горестно подумал папа, пусть поживут, а через годик Нэлька сама его раскусит и не вспомнит, как звали...

- Ну, рассказывай, Дмитрий, что тут у вас происходило, чем, как говорится, жили-не тужили.

Если Нэля считала, что молчанием добьешься большего, чем словами, то Митя, - наоборот, - верил в силу слова и теперь раскрыл папе, что они с Нэлей уже фактически муж и жена...

С будущим тестем Митя обязан быть честным.

Закончил Митя следующим пассажем: Трофим Глебович, поверьте, я люблю Нэлю и она любит меня. Я люблю ее давно ( Митя как-то

вдруг уверился в этом) и прошу вас ее руки...

Митя остановился, вспотел и никак не мог решить - вставать ему или нет?.. Он продолжал сидеть и чувствовал, что совершает неловкость, грешит против хорошего тона, как сказала бы бабушка. И катастрофически покраснел.

Но Трофим не заметил этих терзаний и рефлексий, он воспринял только слова Мити - и его достойное поведение.

С души свалился камень, не камень - скала: муж - это муж, а не проживающий на их площади молодой человек...

Теперь надо было решать с другим.

- А как институт? - спросил Трофим Глебович.

- Что? Нормально...- Митя удивился вопросу, потому что Нэля еще не сообщила ему о своем решении.

- Она же его бросить собралась. Приемы тут для твоих почитателей устраивать, дура, - не выдержал все-таки Трофим.

- Бросить? Она мне ничего не говорила, - так же удивленно протянул Митя, а Трофим подумал: ну и дурак ты, парень. Она из тебя веревки будет вить, но это и неплохо...

Вслух же он сказал: "Короче, женитесь, раз уж приперло, куда денешься. Но институт бросить - ни-ни! Ты учишься и она. Живете здесь, никаких съемных хат. Баловства, пьяни, гулянок не потерплю. Выгоню. Будешь плохо учиться - выгоню". - Все это Трофим говорил не грозно, но веско и как-то оскорбительно, - будто он, Митя, паршивая приблудная собака!..

Как бы он хотел сейчас встать и уйти, уведя с собой Нэлю! Но пока ему было некуда ее уводить и можно было только гневно мечтать о таком времени.

Трофим недаром слыл умелым руководителем, он заметил, что Митя расстроился и понял, что несколько перегнул и тут же сменил тон на дружеский...

- Давай, - сказал Трофим простецки,- Дмитрий (Митя радовался, что папа не знает его настоящего нелюбимого имени...), позовем

мою и твою Нэльку и выпьем, у меня заветная бутылочка есть - виски шотландское, настоящее.

Потом они сидели втроем, благостные и довольные друг другом. Этому способствовала волшебница и чародейка, искусница и баловница, заключенная в красивую бутылку, - но не все ли равно, какая бутылка и что там налито, главное - градус!..

А Нэля, пока они беседовали вдвоем, наделала салатов и поджареных хлебцев с сыром и зеленью, доказывая, какая она хорошая хозяйка.

Папа, подпив, вроде бы даже полюбил Митю и скептически обозрев его лучший костюм, написал какую-то бумажку в первую секцию ГУМа, где одевались родственники больших людей, и сказал, что к свадьбе Митя будет одет и красиво и дешево.

Митя попробовал было отказаться из чувства собственного достоинства, но Нэля широко раскрыла глаза: Митя, ты же мой муж и папин зять!..

И папа подхватил тут же: и это, Дмитрий, накладывает на тебя некоторые обязанности - быть хорошо, но скромно одетым. Хорошо себя вести. Любить жену и Советскую власть. И подрасти! - Уже заржал в конце папа, выдав свой свод законов.

На последнее Митя подобиделся и заявил, что Наполеон был маленького роста, но на голову выше всех своих высоченных генералов и жена его, Жозефина, была на голову выше Бонапарте, но это ничего не значило, и вообще, Митя собирается расти, но совсем в другом смысле...

- Вот это правильно! - грохнул по столу кулаком захмелевший папа, ты, давай, учись на пять, а там не волнуйся, подможем!

Нэля блестящими от счастья глазами смотрела то на одного, то на другого и кивала головкой.

А папа летел на крыльях чародейки-волшебницы.

- Я ведь тоже, Дмитрий,- шептал он Мите, подмигивая глазом на Нэлю, не очень-то, чтобы баба ученой была. Пусть пироги печет и выглядит, как пава-королева... Но Нэлька не девка, а целое Министерство! Голо-ва-а! Ей учиться надо. Окончить институт честь-по чести, а там видно будет, может в загранку махнете... Ты язык-то учи как следует! - Вдруг сурово приказал папа и Митя ответил: я и учу, - а сам хватал под столом коленки Нэли, изнемогая от острого желания быть с ней.

Нэля сбросила его руку, и - умница! - взяла чайник и пошла на кухню. Тут же вскочил и Митя, пробормотав, что идет в туалет, но папа уже сильно захмелел и сидел, пригорюнившись и не замечая, что комната опустела.

Митя, догнав Нэлю у кухни, отнял у нее чайник, поставил на пол и тут же, у двери кухни, яростно овладел ею и Нэля не возражала, а вполне была довольна и даже помогала ему, став гибкой и пружинистой, и нисколько не стесняясь того, что стоит она совсем не в эстетической позе, выставив для Митиных забав свой кругленький задок и держась руками за ручку двери.

Они уже ничего и никого не боялись - с сегодняшнего вечера, с благословения папы они стали мужем и женой.

Свадьбу сыграли тихую, хотя папа хотел пир на весь мир, но Нэля была беременна и чувствовала себя плохо - ее тошнило с утра до вечера и она почти все первое время беременности лежала.

Даже любимому Митечке теперь от нее не доставалось ничего - она не хотела.

Митя написал маме и бабушке, сообщил, что женился, немного рассказал, как и где живет и извинился, что на свадьбу не пригласил. Но решено было отпраздновать, когда родится первенец - вот тогда, скопом, за все и отгулять.

От мамы и бабушки долго не было ответа, а потом пришло письмо, - как всегда от мамы, с бабушкиной припиской.

Мама, конечно, рыдала и писала о том, что Митя сделал все слишком рано и что сразу ребенок... - этого мама даже предста

вить не может, потому что сам Митя - еще ребенок...

Письмо было горестное, сумбурное и ни слова о Нэле, жене Мити, все о нем и о нем: сетования и ахи...

Бабушкина приписка была даже суховата. Она поздравила Митю и Нэлю, написала, что, конечно, рановато, но она так и думала...

И в конце бабушка вдруг вскользь заметила, что Мите не следовало уезжать в Москву.

Вот такое письмо получил Митя и расстроился. Чем-то письмо его растревожило и он даже не стал показывать его Нэле, сказав, что там одни поздравления.

Немного прошло времени, как Митя стал папой. У них с Нэлей родился сын, которого они с обоюдного согласия назвали Дмитрий, второй Митя. Нэля, естественно, бросила институт и тут уж никто не возражал - маленький ребенок, кормежка, то и се...

На гражданские "крестины" приехала митина мама ( бабушка сказалась старой и слабой, а на самом деле впала уже в такой период жизни, когда даже личная жизнь ее любимого внука становится менее интересной, чем то, что приблудный котенок научился писать в унитаз...) и мама Нэли.

Кумы были настолько разными, что никак не находилось хоть что-то, что их бы объединяло. Даже общий внук вызывал разные эмоции.

Митина мама заплакала, когда увидела лежащего в колясочке крошечного человечка - СЫНА ЕЕ МАЛЕНЬКОГО МИТЕЧКИ!

Она не могла поверить в то, что ее мальчик сделал вот этого мальчика, и плакала, плакала, как над дорогим покойником...

Даже Митя раздраженно сказал: мама, хватит, перестань же, в конце концов, неловко как-то...

- Да? - Безнадежно переспросила мама, - я больше не буду. И ушла в комнату, которую ей предоставили.

А нэлина мама, толстая, белая и большая ( в противоположность митиной...) была слишком активной: суетилась над ребенком, с нэлиными грудями, чтобы не начался мастит, поругивала папу за пьянство, Митю за то, что болтается под ногами и ничем не помогает и т. д.

Она стала главным человеком в доме и все просто мечтали, когда же она уедет в свой Киев.

Мама настаивала, чтобы Митя позвонил тетке Кире.

Митя не стал возражать и подумал, что, может быть, и стоит таким образом хоть формально помириться с теткой.

Но из дома почему-то звонить не хотелось, где царила пронырливая теща, которая все замечала, отмечала и становилась все более недовольной (ей не нравился ни Митя, ни его мама... Хотя кто ей нравился? Если подумать, то и никто ), и он пошел на улицу позвонить из автомата.

Войдя в промозглую будку, учуяв туалетный запах, Митя взял трубку и набрал номер... но тут же нажал на рычажок.

Мгновенно застучало сердце, вспотели руки и он явственно ощутил себя в теткиной квартире, в ТОМ времени, и из какого-то уголка памяти выплыла Елена Николаевна со своими голубыми блестящими глазами и пышными формами.

Он вспомнил и такси и соитие их рук на холодном дерматине сиденья и усмехнулся. Над своими дикими мечтами, желаниями и ощущениями тогда. Как это было далеко! Теперь он - мужчина и знает, ЧТО ЭТО ТАКОЕ!.. Он подумал в этом плане об Елене и что-то дрогнуло в нем... Захотел ли он ее? Он не понял, но ощутил одно - сейчас встреть он Елену Николаевну, он знал бы, как себя вести и куда пойти с ней и что с ней сделать... И эти мысли ужаснули его: значит, он вполне может изменить своей, - как он думал, - любимой жене Нэле? Вот так запросто? Он ощутил даже возбуждение, которое относилось к его воспоминаниям, но никак не к Нэле.

Митя не стал звонить тетке, сказав маме, что Кира уехала в командировку на полгода.

Мама совсем загрустила и собралась уезжать.

Ее особо и не задерживали. Теща, так та не скрывала своей радости, она считала, что митина мама может сглазить их счастье, настроить Митю против жены и семьи, и вообще,- не было в мире человека, которого теща не подозревала бы в различнейших гадствах и подлостях.

Митя проводил маму на вокзал, они поцеловались отрешенно и вдруг оба заплакали и сразу же каждый постарался с этим справиться.

Какой тоненькой стала ниточка, соединявшая их!

Потом он долго бродил по городу, - не хотелось идти домой.

Он вдруг ощутил возраст. Казалось бы, - смешно, восемнадцать лет... Но в эти годы он стал и мужем, и отцом, и долг ответственности настиг его. Отныне он - глава семьи.

И это так поразило его и ударило, что он понял, - надо срочно выпить, развеять эту непомерную тяжесть, внезапно осознанную им.

Разве он хотел этого? Разве он хотел стать отцом? Нисколько! Он просто захотел стать мужчиной, скорее испытать все на себе - и вот, что из этого вышло.

На "своем" бульваре он зашел в "деревяшку", так местные алканы называли павильон Пиво-Воды, и где главным действом было - пить водку, в стоячку. Стульев не полагалось.

Там было как всегда многолюдно и свободное место было только рядом с человеком в черных очках...

... Слепой, с радостью подумал Митя. Слепой, - значит, не станет лезть в душу и не будет настырно глазеть и требовать внимания.

Митя, как и полагалось, взял стакан водки, кружку пива и салат ( такого количества разного алкоголя он еще не потреблял).

Глядя на мутный, плохо отмытый стакан с прозрачной жидкостью он опять подумал о сыне и посчитал, что должен сейчас выпить за него,- это как-то снимет греховность митиных мыслей.

Пока Митя ничего не чувствовал к своему сыну, тем более, что день ото дня тот становился похож даже не на Нэлю, а на ее папу и ничего митиного не было в нем.

Выпитый почти залпом стакан водки привел его в короткий зверский шок. Мите показалось, что он вот тут, на заплеванном полу деревяшки умрет, скрючившись от ужаса и боли.

Но он не умер, а наоборот - через минуту почувствовал, как блаженное тепло разлилось по телу и мир вдруг заиграл ярчайшими красками. Радужным стал мир и веселым.

Митя со слезами счастья улыбнулся слепому и за один раз проглотил салат, показавшийся ему восхитительным. Он уже готов был бежать домой, валиться с Нэлей в постель и гулькать как голубь над колыбелью сына, - в такое он пришел состояние.

Но тут раздался голос слепого: похоронил?

Сказал это слепой утверждающе.

- Ага, - радостно ответил Митя, посчитав, что возражать слепому нельзя. - Ну и порядок, - охотно и с удовлетворением откликнулся слепой.

И вдруг Митя в своей безудержной эйфории схватил узластую руку слепого и стал ее благодарно трясти, на что слепой забормотал недовольно: ну ты чего, чего?..

Но на Митю удержу не было. Он завопил: давайте с вами выпьем, у меня сын родился!

Слепой поднял брови, вроде бы удивясь, но тут же снова утвердил: все равно, похоронил. Молодую свою жись. - И добавил, - возьми мне двести.

Митя помчался к стойке, взял себе пятьдесят, слепому двести грамм водки и пошел к столу, предвкушая хорошую философскую беседу...

Но слепой приказал: вали отседа. Домой. Не люблю в канпании пить. Иди, я сказал.

Митя не посмел ослушаться и даже не стал пить свои пятьдесят, придвинул стакан к руке слепого. И ушел.

Дома его уже нетерпеливо ждали, и когда он вошел нетвердой походкой, папа хотел взреветь, Нэля остановила его жестом и увела Митю в спальню.

Там она устроила ему тихий, но основательный скандал. Выходило, что у Мити задатки пьяницы, что его мало интересует семья, что, наверное, зря они сразу завели ребенка, лучше было бы сделать аборт и Нэле продолжить учебу, а там... Там посмотреть, смогут ли они составить настоящую семейную пару, Нэля в этом сейчас вовсе не уверена. Митя услышал из этого только - аборт и вскинулся: как? Ты могла бы убить Митеньку?

Это пронзило его ужасом и почему-то вспомнился слепой с его "похоронил"...

Нэля сама испугалась того, что сказала и истерично зарыдала, но тут Митя знал, как действовать, он задрал ей платьице, снял трусики и свершил то, что вершат все мужчины, успокаивая женщин. Истерика прекратилась. Все забыто. Только жажда тел занимала их.

Митеньке был месяц, а Нэля снова забеременела.

Узнав об этом, она долго втихомолку рыдала и пришла к решению, что надо делать аборт, а после предохраняться, то есть накупить презервативов ( никто до этого горького опыта не говорил с ними на темы предохранения, считалось неприличным).

Ночью, после сеанса страстей, она сказала об этом Мите.

Он пришел в неистовство: как? Ребенка убить? Это невозможно! Это преступление!

На что Нэля шепотом кричала, что ему жаль зародыша, но не жаль ее, она не выдержит подряд такой же беременности, родов и второго младенца.

- Ведь мне только восемнадцать! - Рыдала она. - И сразу второй ребенок, ты с ума сошел, Митя!

Митя задумался. Конечно, в чем-то Нэля права... Но, даже если теперь пойти на аборт или родить второго, как дальше?.. Не рожать же подряд, а Митя уже знал, чувствовал, что семя у него

сильное и Нэля к нему приспособлена: с первого раза залетела и второй - так же.

О том, чтобы предохраняться, Митя как-то не думал, а презервативы считал чем-то непристойным.

Пока он размышлял, Нэля сказала: хочешь ты или нет, Митя, но я делаю аборт. Таскаться снова с пузом, даже стыдно! Может, через год, два, но не теперь.

Митю удивила ее жесткость и, поняв, что она не отступит, кивнул головой, соглашаясь на аборт.

В эту ночь они больше не прикоснулись друг к другу.

На следующий день Нэля пошла к врачу. Он ее не отговаривал, потому что знали, что ребенок - еще крошка и беременность была тяжелой, тем более, что поликлиника была элитная, папина, для высокого начальства.

Аборт ей сделали. И хотя ввели местный наркоз - было страшно и ужасно от того, что внутри нее жутко скребли чем-то металлическим и что-то выбрасывали в стоящий рядом большой эмалированый лоток.

Она даже потеряла на мгновение сознание и очнулась от того, что вокруг нее суетилось несколько человек и кто-то из врачей держал пульс, а другой совал в нос ей что-то пахучее.

Ее хотели оставить на день, но она не согласилась, а уехала на папиной машине через два часа, - в состоянии тихого ужаса.

Митя ждал ее дома, не пошел в институт и был чуть не бледнее ее.

- Нэличка! - Закричал он, как только она вошла в дом, - я думал - с ума сойду!..

Она разрыдалась и по свежим следам рассказала, как все это жутко и непереносимо, что больше она никогда в жизни не пойдет на это. Сурово посмотрела на Митю и заявила, что теперь они будут предохраняться и вытащила из сумочки пакет с иностранными презервативами, который она купила в аптеке при больнице.

- Говорят, они очень хорошие, тонкие, совсем не чувствуются. Митя с отвращением посмотрел наэти розовые и голубые резинки и в свою очередь заявил, что никогда их не наденет, - теряется весь смысл любви.

- Ах, вот как! - Закричала Нэля, - ты - эгоист! Ты хочешь только удовольствий, а я - как-нибудь! Подумаешь, аборт, подумаешь, роды! А то, что через два года я стану старой кошелкой и ты сам меня не захочешь, это как? Вот, Митя, или это, или... я никогда не буду с тобой спать! Лучше нам разойтись сейчас. - Нэля замолчала и губки ее сжались узелком - это значило, что она от своего решения не отойдет.

Митя было хотел ее завести, стал целовать, но она на него так глянула!

- Ты - сумасшедший? - Спросила она ледяным голосом, - ты, что, не понимаешь, что две недели мне нельзя?

- Я же люблю тебя... - прошептал Митя, но голос его упал: как, еще две недели? Он не может так долго ждать!

Но ждать пришлось.

Через две недели ночью у них разразился скандал: Нэля на давалась ему ТАК, а он кричал, что не наденет эту гадость.

В общем, пришлось ему-таки смириться, но они договорились, что надевать он будет перед самым концом. И это была такая ерунда, что пришлось Мите надевать эту гадость сразу, отчего у него на какое-то время даже все упадало и с тех пор секс с Нэлей стал для него неинтересным и как бы просто физиологически необходимым - не было того захватывающего чувства обладания, не было улета в небеса, не было всего того, за что, собственно, и любил Митя Нэлю, воображая, что только у них с ней ТАК...

В институте Митя был очень популярен. Певец, композитор, поэт. Первый на курсе женившийся парень и уже отец.

Больше всех гордился приятелем Спартак, уважая заодно с Митей и Нэлю, и ее папу.

Девчонки пытались вспомнить Нэлю, но не могли - она появилась в институте ненадолго и почти сразу исчезла. Поэтому, в разговорах она стала немыслимой красоткой, и еще министерской дочкой, что было правдой.

Митя, возносясь в мягких облаках славы приобрел совершенно иной, как бы теперь сказали, - имидж.

Он красиво и модно одевался, стригся у лучшего парикмахера, приобрел новую поступь - теперь он как бы скользил среди почтительных масс, загадочно улыбаясь изогнутым как лук ртом и не давая заглянуть себе в глаза.

Он не подрос, но его тонкая фигурка приобрела некоторое количество мускульного мяса и вместе с тем странную зверячью эластичность.

Девицы изнемогали от желания поближе сойтись с ним, но он всегда оставлял зазор меж собой и другими, будь то женщина или мужчина. Так он решил, и сделал совершенно точный шаг - ничто так не увлекает, как таинственный прекрасный юноша. Был ли Митя - прекрасным?

Конечно же, нет, но и не был уже тем занюханным мальчонкой, который не так давно прибыл в Москву. В нем ясно обозначился шарм, а это больше, чем красота.

Спартак все больше прикипал к "своему Митечке", он был из тех людей, кому необходим идеал, и идеал для Спартака нашелся. Теперь он ходил за Митей в качестве всего, - друга, собутыльника, глашатая митиных творческих успехов, телохранителя...

Но однажды Митя сразил Спартака уже совсем наповал. Они сидели втроем у Спартака в комнате: Спартак, Митя и сожитель Спартака по комнату Игорек.

Пили коричневый препротивный портвейн и беседовали о высоком: музыке, джазе, новых свершениях, и как-то к слову Митя вдруг высоко подняв свой стакан, сказал: ребята, в сорок лет я стану Министром Иностранных дел или... застрелюсь.

И залпом выпив дрянное винцо, ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Вдарил-таки ему хмель в голову и он, наконец, обнародовал свою формулу, которую берег со школьных лет.

Парни оборзели.

А Спартак аж задохнулся, так восторгнулся он Митей в эту минуту. - Вот это парень! - Сказал он тихо и пьяненький его приятель с ним согласился.

Митя шел по бульварам домой и с жалостью и высокомерием смотрел на сереньких прохожих, которые разбегались со своих унылых работ по домам, не зная, кто идет им навстречу, в расстегнутом французском длинном пальто черного цвета, си разбросанным по плечам белым шарфом, сверкая в наступающих сумерках золотистой пенной головой.

К третьему курсу Митя был давно отличником учебы и знал в совершенстве два языка: английский и французский, а еще испанский и итальянский.

Папа и Нэля не могли на Митю нарадоваться, а он шел прямой дорогой к своей цели.

Нэля прочно засела дома, не помышляя о продолжении учения. Папа с этим смирился, обратив глаза свои на зятя, - он был несказанно рад, что не выгнал тогда хлипастого мальчишку из дома, - теперь это такой джентльмен! И Нэля была отменной хозяйкой и матерью!

Но все же Трофим Глебович присматривался к Мите. Его интересовало одно дельце - как зятек насчет женского пола?

Хотя папа и считал свою дочь королевой, но отлично знал неблагодарную мужскую породу... Однако Митя не давал никаких поводов для подозрений.

И вправду, интерес к женщинам, который возник в нем с первым сексуальным опытом, угас по причине неполноты процесса и он как-то стал равнодушен к интиму. Это его не волновало, - он

был, в принципе-то, невинен, как и его жена Нэля.

А Нэлю вполне устраивал такой Митя, который справлял свои супружеские обязанности три-четыре раза в неделю без прежних

страстей и дрожи.

Иногда ей хотелось их прежних отношений в постели, но тут же она вспоминала аборт, роды, тяготы беременности и желание любить Митю без "приспособлений" тут же отпадало.

Пусть так, зато она в безопасности.

Так шло бы и шло и, но в жизни всегда есть место случаю...

С маленьким Митенькой обычно гуляла няня, но иной раз, в особенно хорошую погоду Нэля любила, разодев Митеньку в американские шмоточки, привезенные папой из командировки, посидеть с сыном на бульваре, вызывая завистливые взгляды бабушек и мам - никто так не был одет, как Митенька и никто, - так казалось Нэле, не был таким хорошеньким.

Вот и сегодня Нэля, надев новое замшевое синее пальто, уложив волосы феном, с нарядным как кукла Митенькой, сидела на бульваре, почитывая занятную книжечку - комикс на английском языке.

Она, готовясь стать женой дипломата, не забывала практиковать язык и к ней раз в неделю приходила преподавательница с мидовских курсов.

Была ранняя теплая весна, солнышко пригревало отлично, - расслабляло, давало удовлетворение и покой.

На скамейку рядом с ней села немолодая женщина, довольно хорошо, но немодно одетая, с усталым, но каким-то сильным, почти мужским лицом. Она вытянула ноги, оперлась крепко на спинку скамьи и подняла лицо к свету солнца.

В это время Митенька поссорился с сопесочником и капризно заорал, вытягивая свою американскую машинку из рук "недруга".

Нэля не была бешеной матерью, которая кидается на первый вопль своего детища, она была рассудительной юной женщиной и продолжала сидеть, только прикрикнув, - Митя, нечего реветь! замолчи. А мальчик пусть поиграет в машинку, у тебя еще одна есть!

Митя замолчал, потому что знал, что с мамой ничего не выйдет, вот няня, та сразу кидается на помощь и отнимает игрушку от обидчика.

Женщина, сидевшая рядом с Нэлей, вдруг с интересом посмотрела на маленького Митю и на Нэлю, но видимо они не достаточно заинтересовали женщину и она снова закрыла глаза и предалась солнечным лучам.

К Нэле подошла домработница, которой понадобились указания, - сегодня к ним должны быть гости, Спартак с Игорьком, которых

пригласил, наконец, Митя в свой теперь дом.

Как раз исполнилось два года, как создался профессиональный музыкальный ансамбль под руководством Спартака, со звездой-певцом, Митей Кодовским.

Домработница несколько раз назвала Нэлю - Нэлей Трофимовной и упомянула "Митрия Александровича"...

Нэля случайно глянув на свою соседку, увидела изумление на ее лице. Нэля привыкла к такому. Обычно все удивлялись юности мамы и ее рассудительности и так завязывался интересный для Нэли разговор, в котором она и поучала и сама чему-то училась. Вот и сейчас она ждала уже обычных ахов, но женщина обратилась к ней совсем с другим.

- Простите, - сказала она, - вас зовут Нэля, вашего мужа Митя Кодовской, это ваш сын и вы учитесь в МИМО?

- Да, - ответила Нэля, почувствовав себя чуть ли не школьницей, такой допросительный тон был у этой дамы.

Женщина странно рассмеялась, с какой-то грустью, и представилась: я тетя Мити, меня зовут Кира. Наверное, вы обо мне от Мити слышали, как и я о вас. Много он вам обо мне ужасов наговорил?

Нэля неистово покраснела, что случалось с нею крайне редко и снова как школьница ответила: нет, что вы, Кира Константиновна (вспомнила неожиданно и отчество тетки!..), он вас очень любил... Любит, - поправилась Нэля, покраснев еще гуще.

Кира снова так же рассмеялась и отвернулась к Митеньке, рассмотреть его. Нашла, что на Митю он совершенно не похож, ничего даже ради вежливости не сказала, а начала прямой допрос: когда они поженились, когда родился Митенька, была ли свадьба, приезжали ли мама Мити и бабушка и как Нэля справляется с малышом и институтом?..

Нэля отвечала, постепенно накаляясь, теряя к Кире доброжелательность, которую было почувствовала, потому что после рассказов Мити представляла Киру злобной старухой, а оказалось - вполне интеллигентная нестарая женщина.

Теперь, ежась от ее вопросов и своих ответов, Нэля была согласна с Митей, что Кира - человек недобрый и даже злой.

Кира не замечала - или не желала замечать - нэлиного ухудшившегося отношения, а продолжала ее терзать, наконец, задав сакраментальный вопрос: а почему же, если Митечка большой так меня любит, как вы говорите, он не пригласил любимую тетку на свадьбу и крестины?

Нэля, уже окончательно разозлясь, сжав ротик узелком, с вызовом ответила: он не захотел.

Тут тетка впервые посмотрела на Нэлю с живым человеческим любопытством, а не как на автоответчик. Она подумала, что девоч

ка не глупа и с характером и, что пожалуй, Митьке повезло.

Кире подумалось, что даже хорошо, что Митенька не похож на своего отца, может статься, что и характером он пойдет в крепенькую Нэлю.

Она сказал об этом вслух и Нэля с гордостью сообщила, что Митенька похож даже не на нее, а весь в ее папу.

Кира вспомнила, что папа у Нэли какой-то большой начальник! Конечно, мальчик одет во все заграничное и сама Нэля тоже, и эта домработница!..

Она встала и пожелав Нэле всего доброго, передала свои поздравления Мите с удачной женитьбой.

Это она сказала с определенным смыслом, но Нэля по простоте юной души этого не поняла и обрадовалась: значит тетка ее оценила! И тут же подумала, что стоит ее сегодня пригласить на обед... Все равно ведь когда-то надо! Ведь близкая родственница!

И пригласила.

Кира немного поколебалась, но довольно быстро согласилась, подумав, что обед с ее участием может стать презабавным. И очень ей хотелось посмотреть Митьке в глаза и еще посмотреть, как он пристроился.

Они сговорились с Нэлей, что для Мити пусть это будет сюрпризом, потому что Кира собралась купить цветочков, а Нэле пора было домой.

Нэля, идя домой, чувствовала себя не совсем в себе, - она вдруг испугалась, что Митя разозлится за тетку, но потом, рассудив все как следует, решила, что наоборот, Митя должен обрадоваться тому, что наконец-то помирится с теткой - все же родня, единственная в Москве.

А Митя, нимало не ощущая, какие интриги сплелись за его спиной, блаженно слонялся по огромной квартире в ожидании Спартака и Игорька. Ему давно хотелось позвать их, но все то было некогда, то неловко,- и вот он пригласил их. И если бы кто-нибудь сейчас спросил его, - счастлив ли он, Митя ответил бы сразу, не задумываясь, - да! Нэлю он любил, по-крайней мере был уверен, что любит. С тестем отличные отношения. В институте все прекрасно.

И огромная квартира, в которой хоть пляши, хоть пой, хоть пей, но не напивайся. Юн был Митя очень.

Нэля, меж тем, старалась не попадаться мужу на глаза, ибо чем ближе был приход тетки, тем большей Нэля чувствовала себя предательницей и все чернее казалась встреча племянника и тетки.

Уже пришли митины джазисты и ошеломленные ходили по квартире, ранее совсем не представляя себе, как могут жить наши советские Министры...

Но вот раздался звонок в дверь и Нэля ринулась из кухни... Но не успела: дверь уже открывал Митя.

А за дверью стояла тетка Кира с веточками сирени и улыбалась. Митя молча, оцепенело отодвинулся вбок, давая ей пройти, а она, похлопав его легко по щеке, уже шла навстречу Нэле. Поцеловала ее в щечку, что-то шепнула (это все как бы потусторонне отметил Митя, все еще находясь в оцепенении) ласково и отдала ей сирень.

Нэля засуетилась, показывая вешалку и помогая Кире снять пальто, а тем временем в дверях гостиной появился папа, уже подыпивший, и уставился на Киру.

Но она сегодня была милейшей и высоко светской.

Она пошла к нему, слегка пожимая плечами, опять улыбаясь и говорила при этом: здравствуйте, я, как понимаю, вы - нэлечкин папа? Наши дети, конечно, не удосужились нас познакомить пораньше, так давайте теперь это исправим, хотя они могли бы и не молчать ( это относилось уже целиком к Мите). Кира Константиновна, митина тетя.

Папа тоже назвался, пребывая в изумлении, - он же ничего не знал о тетке Мити и, конечно, не ждал ее на сегодняшний обед.

Нэля все раздумывала, как сказать об этом папе, и пока решала, как?.. - Кира и пришла.

Тетка была необыкновенна ( Митя даже восхитился ею): мило познакомилась со Спартаком и Игорьком, прошла в детскую, сказав, что с маленьким Митенькой уже виделась, но тот вдруг закуксился, увидев ее, и Кира, рассмеявшись, вышла. Проходя мимо Мити, бросила: ловок, удивил ты меня.

Она понимала, что ТАК не стоило говорить, но сдержать себя не смогла, - высчитав, что Митя сразу же после ухода от нее, явился к Нэле и сразу стал с ней спать.

Кира обиделась не на шутку за саму себя, за глупую Лельку, которая ушла из их НИИ и теперь они виделись редко, но все равно!

Кире не понравился пьяноватый мрачный папа, не нравился маленький Митенька, Нэлю она объективно оценивала положительно, однако так, - сама по себе, - Нэля ей тоже не нравилась.

И ей очень хотелось как-то еще обидеть Митю, оскорбить. Она внимательно осмотрела джазистов, митиных друзей, и они тоже не вызвали ее симпатий: прихлебатели в богатом доме, так она определила и их самих, и их статус...

Но так как она решила затмить всех светскостью и обворожить, то и делала это умно и красиво. Даже нэлин папа, для которого женщины такого возраста и такого имиджа не существовали, однако же, как говорится, тянулся перед ней, как перед начальством, желая выглядеть остроумным и дружественным.

Обед начался с тоста Спартака, он предложил выпить за таланты Мити, замечательность семьи, в которую тот вошел, и, главное, - за Нэлю, которая есть средоточие всего лучшего в семье...

Митя, следивший за теткой, заметил едва приметную усмешку и настроение еще больше упало: он понял уже четко, что просто так этот визит не пройдет. И что самое ужасное, - вместе с теткой

как бы вошла в дом и Елена Николаевна, которую, казалось, он забыл напрочь. Она оповестила свое появление быстрыми и горячими толчками крови в митином теле.

Это привело его в состояние некоторой паники и ему вдруг прибредилось, что тетка в тишине минуты скажет: "А Елена Николаевна умерла". И это было так живо, что он стал смотреть на тетку, ожидая этих слов.

А она видела это мучительное ожидание и понимала, откуда оно идет, не зная, естественно, сути того, чего Митя с ужасом ждал.

Про себя решила, что она его ожидание удовлетворит, не зря же она появилась здесь!

Время обеда шло, двигалось, подали второе, тост произнесла и Кира, что-то необязательное, но симпатичное, и Митя утишил свою тревогу: придумал черт-те что!

Нэля-то вообще была спокойна - она видела, что тетка мила и весела, что папе она вроде бы понравилась и Митя сидит довольный.

Один человек не верил Кире: Спартак. Он знал историю первой митиной любви и роль Киры в ней. Кира выходила злодейкой, а Елену Николаевну Спартак считал коварной стареющей соблазнительницей.

К концу обеда, когда народ зашевелился по поводу внесенного Нэлей торта и были снова налиты рюмки, Кира сказала: моя подруга Леля печет торт с морковью, это пикантно.

И стала выдумывать какую-то абракадабру про изготовление оного торта, о котором ни Леля, ни она сама, не имели ни малейшего представления.

Митя и Спартак вздрогнули от произнесенного наконец имени, а Кира, заметив это, уже не давала продыху. Она повернулась к Мите и в упор спросила: помнишь, Митя, Лелю (она нарочно не назвала

подругу Еленой Николаевной, чтобы та не выглядела слишком взрослой...)?..

Будь Митя постарше и поопытнее, он бы, спокойно прикуривая сигарету или потягивая вино из рюмки, откликнулся: конечно, помню!

Но юный Митя побагровел и, моля тетку глазами о пощаде, смог только кивнуть.

Пощады не было.

- Она спрашивала о тебе. Ведь мы же не знали о твоей женитьбе и дальнейших успехах... - продолжила Кира иезуитское мучительство, ожидая от Мити реакции.

Тут встал Спартак,- спасать положение.- и предложил тост за митину тетю, Киру Константиновну. Он видел, как плох друг Митя, да и все непосвященные почуяли какую-то непростоту кириных вопросов.

Кира же, выпив с удовольствием за себя, обрела наконец равновесие.

Она выплеснула из груди ком злобы и обиды, освободилась от него и увидела и Митю, и Нэлю теми, кем они в действительности были, - детьми, растерявшимися и испуганными, над которыми издевается злобная тетеха.

И ощутив это, она внезапно решила уйти. Глянув на часы, сказала, что ей надо бежать, - к ней придут мастера договариваться о ремонте...

Ее не удерживали и вышли проводить в переднюю.

На прощанье она искренне поцеловала Нэлю, не заметила провожавших мужчин, подмигнула Мите и выскочила из квартиры.

Все как-то вздохнули после ее ухода - злой напор на Митю ощутился всеми, а Нэля задумалась о какой-то "Леле", которая, видимо, Мите нравилась?..

Спасал положение опять Спартак. Он начал травить анекдоты про генералов, сумасшедших и Василь Иваныча.

Нэля, оставив мужчин за коньяком и кофе, пошла посмотреть, как спит Митенька, и там, в тиши и тьме детской, подумала, что она очень мало знает о митиной жизни и, если честно, мало ею интересовалась, - казалось, что все ясно и просто. Оказалось не так.

Нэле стало тоскливо в одиночестве и невеселых мыслях и она пошла в гостиную, но мужчины уже настолько нагорячились, что присутствие ее не было нужно и даже не замечено. Нэля ушла, но не в детскую, а в их с Митей спальню и стала ждать мужа: по неопытности думая, что сможет с ним поговорить и кое о чем его расспросить.

Митя явился нескоро и пьянющий как зюзя. Все неприятности дня им не помнились, посещение тетки куда-то уплыло, а остался в анестезированном вином мозгу лишь восхищенный им, Митей, Спартак. Спартак-друг, Спартак лучший из людей, - о чем Митя и сообщил Нэле заплетающимся языком, неуклюже раздеваясь на ночь.

Нэля, сидя в постели, с ужасом и жалостью смотрела на него: ее Митечка напился! И как! Даже выпивающий нэлин папа никогда не доходил до такой кондиции!

Но размышлять ей стало некогда, потому что стрелы перепившегося вместе с Митей митиного амура обратились на нее, а ей вовсе не хотелось поддаваться пьяному и воняющему перегаром Мите.

Она стала с ним бороться и это Мите страшно не понравилось, тем более, что силенок у него было мало и он никак не мог завалить Нэлю на спину.

Он с прямотой влоск пьяного, обозвал ее нехорошим словом и еще вдобавок послал, куда следует посылать непокорных жен.

Нэля чуть было не заплакала и все же совершила ошибку, - задала ему вопрос: ты лучше скажи мне, кто такая Леля! И прекрати материться!

Митя же продолжал и продолжал бурчать по поводу ее поведения. Потеряв интерес к Нэле, он пытался стянуть джинсы и не мог. Вопрос он услышал, но не понял его и, воюя с джинсами, ответил: а-а, там...

Нэля не собиралась довольствоваться подобным ответом и снова четко спросила: кто такая Леля?

Тут до Мити дошло это имя и повергло в необычайное веселье, - он залился хохотом и сквозь него произнес: ду-ура одна...

Нэля поняла, что сегодня она ничего не добьется, а дождется еще одной митиной любовной вылазки, и убежала в детскую.

А Митя еще долго хохотал.

Проснулся он рано. Еще было темно и он сначала не мог понять, почему так замерз, аж трясется. Но очень скоро понял, что лежит один - Нэли нет и лежит поверх одеяла, в полуспущенных джинсах, без рубашки и майки...

Вчерашнее стало просачиваться сквозь туман в мозгу, пока еще не все, но достаточно для того, чтобы Митя почувствовал себя мерзким, ничтожным, погибшим существом.

А когда выплыли на свет слова, которыми он вчера обкладывал Нэлю, то свет стал ему не мил и, сжавшись от гадливости к себе, он вспомнил и то, как назвал Елену Николаевну (склероза, к счастью,- или к несчастью? - у Мити не намечалось)...

Он сел, дрожа уже не только от холода, и тут же наткнулся на свое изображение в зеркале - оно располагалось напротив постели: там раскачивался зеленый хлипкий нечесанный подросток с отекшими узенькими глазенками. Вот так, с перепоя, выглядел их сосед по дому, там, в родном митином городе: без майки, в полуспущенных штанах, в носках без ботинок, вобравших всю пыль и грязь лестницы, с опухшей сивой физиономией . Последняя ступень падения. И он, Митя, находится на ней...

В голове взрывались электрические заряды, пуляя в глаза снопом искр, тошнота и дурнота разливались по всему телу, но не это было самым худшим, не это!.. Как он посмотрит в глаза Нэле? Как встретится со Спартаком?.. Нэлиным папой?.. О тетке он пока не думал.

Митя попытался встать, но его мотнуло на кровать и он уже не пытаясь подняться, тихо заплакал, хлюпая носом и шепча: Нэличка, Нэля, прости и приди ко мне...

И Нэля пришла.

Встала у притолоки, сложив на груди руки, сжав ротик узелком и буравя его черными сердитыми глазами. Он прошептал: Нэличка... прости меня... подбородок его задрожал, а глаза снова наполнились слезами. Нэля подошла к нему и он судорожно обхватив ее руками, прижался пылающим лицом к фартуку, пахнущему домашностью, - детством.

Но детство - детством, а Митя сквозь дурноту, почувствовал желание владеть Нэлей сейчас, сию минуту, и, ощущая себя уже вовсе подонком, все же задрал и фартук, и халатик и с удивившим его наслаждением вошел в нее, забыв о "приспособлениях", которыми пользовался.

И она забыла.

Когда Митя в порыве приподнял голову и глянул ей в лицо, боясь увидеть брезгливость или презрение, он увидел светящиеся восторгом глаза и свято обтянувшиеся блистающие скулы.

Ах, как же им было хорошо после всего того, что произошло вчера! Как будто они очистились любовью. Ни Митя не оправдывался, ни Нэля ничего не спросила.

Отношения Мити и Нэли установились окончательно - им бы позавидовала любая пара: размеренной упорядоченной жизни, теплым уравновешенным отношениям, благоустроенному быту.

Маленький Митенька подрос и Митя любил теперь ходить с ним на бульвары, "мужиковать", - так называл он прогулки с сыном. Теперь он гордился Митенькой и называл его солидно: Дмитрий, тогда как сын, интуитивно угадывая желание отца, называл его Митей...

В институте ждали первой летней практики, которая могла быть и заграничной, - у имеющих на то возможности.

У Мити они были, - в виде тестя, но сам он колебался, куда идти сейчас и что он станет делать после института. Как-то отошла вдаль формула насчет Министра Иностранных дел, и Митя решил, что практика ему нужна в издательстве, он же поэт, куда ни кинь!

И за ужином, в теплую минуту начал развивать свои мысли вслух. Тесть нахмурился, и сказал довольно повышенным тоном: ты, Дмитрий, не дури! У тебя языки - главное. Ты что, хочешь в издательстве младшим редактором сто лет бегать?

Митя вспылил, обидевшись на этот приказной тон, и ответил заносчиво, что будет тем, кем захочет, это его судьба, а не чья-нибудь.

Нэля не произнесла ни слова, тесть - тоже, и в полном молчании они закончили ужин.

А в их комнате, Нэля, узко сжав ротик, сказала, что Митя ведет себя недостойно, не как семейный взрослый человек, а как мальчишка.

Митя возразил, что именно мальчишка и не имеет своего собственного взгляда на свою судьбу.

- У тебя семья и сын, - продолжила Нэля, будто не услышав его, - и ты не мальчишка. Я не учусь, потому что ты этого хотел, - чтобы был дом, семья, дети. Изволь о нас думать. Папа - не вечный, а я привыкла жить нормально. Пока он что-то может, надо этим пользоваться. Я не намерена голодать и ходить в рванье, понял?

И возбудившись от своей небольшой речи, Нэля рассердилась на Митю, сидевшего с упрямым видом, который так и говорил, что Митя с ней не согласен.

- Если хочешь знать, - сообщила она, - то мне еще пришлось папу уговаривать. Он хотел вообще умыть руки. Он до сих пор сердит за твою противную тетку, - тут Нэля неожиданно для себя вспомнила свое недоумение, которое так и не разрешил Митя, - по поводу какой-то Лели, и сказала, кстати, он меня спрашивал (хотя этого не было), кто такая эта Леля?

Имя Лели стегануло Митю так неожиданно, что он вздрогнул и испугался. Испугался того, что нэлин папа запомнил это имя и, оказалось, спрашивал... Нэле же он постарался, как можно небрежнее ответить: это подружка тетки, такая же, как и она, пожилая. Тетка ее обожает, та, видите ли, дама с высоким вкусом и все ей должны смотреть в рот...

Все это он отбарабанил скоренько, Нэля ответом удовлетворилась, действительно, откуда у митиной тетки могут быть молодые приятельницы?..

Митя вдруг решил, что не станет спорить с папой, а творчеством можно заниматься хоть и ночью.

Он сказал Нэле примирительно: хорошо, Нэлек, не будем ссориться, не из-за чего.

Нэля удовлетворилась и этим заявлением.

Так совершилось одно, незаметное пока для глаз, уточнение митиной судьбы. А скоро последовало и другое.

Он пришел из института и увидел на столике в прихожей раскрытую телеграмму...

Почему-то почудилось, что телеграмма - ему. Так и было.

В ней сообщалось, что умерла бабушка.

Сухое, без слез, рыдание вырвалось из горла, - и Митя рванулся в ванную, облил голову холодной водой, - так страшен был этот плач без слез, разрывавший горло и голову.

После холодной воды рыдание это прекратилось и накатили холод и пустота. Никогда не будет у него бабушки, ни-ког-да.

Он вышел на кухню, так и не сняв плащ и сел у стола.

Нэля пришла с Митенькой с прогулки и застала его там, уставившегося пустым взглядом куда-то в окно.

Когда она вошла на кухню, Митя так же пусто посмотрел на нее и сказал: бабушка умерла.

И тут же снова пришло это сухое рыдание, которое было похоже на какой-то приступ.

Нэля перепугалась за Митю и стала его по-своему успокаивать.

- Ну, что же делать! Она же старенькая была совсем... Митя, перестань, не изводи себя...

А он сквозь это рыдание и икоту прорывался: я... ее... так... больше и не...не... увидел...

Нэля дала ему воды, он выпил разом стакан, замолчал, но стал трястись и смотрел на Нэлю тоскливыми собачьими немыми глазами.

Нэле стало страшно и она закричала на него: перестань трястись, придурошный!

И Митя перестал. Тогда она еще решила добавить помогшего "лекарства": здоровый парень, муж! отец! А ревешь хуже Митьки!

Она кричала, чтобы привести Митю в чувство, а самой было жаль его, такого сразу маленького, иззелена бледного, в плаще, - будто чужого в своем доме. Она же любила Митю.

Покричав, Нэля увела Митеньку в детскую, который принялся было плакать с папой Митей, поставила чайник и вот они уже сидят и обсуждают положение. Вернее, говорит Нэля, а Митя старается вникнуть в то, что говорит жена.

- Я, конечно, понимаю твое состояние, но... Ты можешь не согласиться со мной... Вот мой тебе совет: пошли маме телеграмму, даже я могу сходить послать, тебе незачем в таком состоянии выходить. Ехать тебе не надо. Во-первых, ты ничему не поможешь,

во-вторых, можешь не успеть...

Вот это она зря сказала. Нэля увидела, как содрогнулся Митя от ее слов.

... Что не УСПЕТЬ?.. Бабушки нет. Ее похоронят и останется ее

комната, ее вещи, а самой ее нет!.. И никогда не будет! Он должен ехать, лететь, чтобы что?.. Что-то понять.

И он ответил Нэле: я все равно поеду.

Нэля сжала ротик и ушла в детскую, она и сама не могла бы точно объяснить, почему так не хочет, чтобы Митя уезжал... Ей казалось, что если уедет туда, то не вернется.

Митя пошел в их комнату и стал перебирать свои вещи: рубашки, трусы, майки, носки... И только когда он вытащил чемодан, с которым приехал в Москву, благодатные слезы хлынули из его пересохших глаз и он плакал тихо и будто с облегчением.

Зашла Нэля, увидела плачущего Митю над старым чемоданом и осуждающе покачала головой, а он сказал просительно: Нэличка, я должен ехать...

Он просил не разрешения, - понимания просил, доброты, и слов: поезжай, Митечка, ты должен.

Нэля понимала это, но заставить себя сказать так - не могла. Она повернулась уйти и на ходу обиженно бросила: как хочешь. Ты всегда все делаешь по-своему. Скоро распределение, на похороны ты можешь не успеть, ничему приездом своим не поможешь, а тут все провалишь.

Митю охватило бешенство, какого он еще не знал за собой. Что-то крутнулось в голове, в глазах засверкали разноцветные круги и Нэля увиделась врагом.

Он подскочил к ней и, с ненавистью глядя в ее темненькие глазки, зашипел по-змеиному: ты мне надоела своими разумными речами! Ты надоела мне! И ты, и твой папа, и твоя квартира! Провалитесь вы все!

Глаза у него были бешеные и белесые, рот перекошен и какая-то синюшность вошла в кожу.

Нэля так по-звериному испугалась, что завопила, убежала в детскую, и там закрылась.

А Митя как взбесился, так и опал, и ему уже стало стыдно, что он так гнусно орал на жену.

Однако виниться не пошел, хотя знал, что надо. Сидел до вечера в гостевой комнате, куда ушел, чтобы не встречаться с Нэлей.

Тяжко ему было и впервые за годы жизни с Нэлей почувствовал он себя беспредельно одиноким. У него здесь никого нет и ничего. Только Спартак?..

Митя вышел из комнаты к вечеру. Нэля ничего ему не сказала, молча подала на стол ужин, есть Мите не хотелось и он делал вид, что ест, ковыряясь в тарелке, - он знал, что Нэля не любит, когда приготовленное ею не едят.

Приехал домой папа и, сев за ужин, сразу почувствовал напряженную атмосферу, - увидел обиженное лицо дочки, митино виноватое, и подумал, что этот зятек все-таки что-то сотворил, но ведь Нэлька, как настоящая жена, ничего не расскажет...

На этот раз Нэля рассказала. Она пришла к отцу в кабинет и в подробностях изложила их с Митей ссору, опустив, правда, последние ужасные слова Мити, но ведь он был не в себе?.. Папа и от сказанного пришел в неистовство и заорал на дочь: нечего было пускать в дом этого мозгляка! Теперь - сама разбирайся!

Нэля хотела обидеться и на папу, но не посмела, а папа, побушевав, вздохнул и сказал: иди, зови... - поняв, что от собеседования с "мозгляком" ему не уйти.

Он отослал Нэлю за мужем, а сам закурил и с горечью подумал, что, собственно говоря, не знает, о чем говорить с этим парниш

кой, и как.

Трофиму Глебовичу просто-напросто хотелось как следует наддать ему, чтоб не повадно было. Но говорить ничего не пришлось.

В кабинет вошла сияющая Нэля, держа за руку не сияющего, но вполне виноватого и покорного Митю.

Нэля объявила, что Митя домой не едет, что просит у нее прощения и знает, что виноват...

А Митя, глядя прямо в глаза тестю, объяснял что-то насчет срыва и нервов...

Все выглядело бы совсем чудесно, если бы не синюшная бледность Мити, его срывающийся голос и вздрагивающие губы.

Трофим Глебович предпочел не акцентироваться на этом.

Они немного посидели в кабинете и удалились в свою комнату, где со страстью взялись за любовь, которая Мите сегодня была необходима как лекарство, а Нэле - как знак полного примирения.

Нэля заснула, а Митя прошел тихонько на кухню и там курил до одури, до сухоты во рту и горле, и просил у бабушки прощения...

... А она - что?.. Конечно, простила.

Через несколько дней у Мити началось распределение на практику. Тесть предупредил его, чтобы он не высовывался, - возможен неплохой заграничный вариант. Митя так и собирался сделать, но когда услышал в предложениях комиссии издательство, куда хотела переходить Елена Николаевна, - выскочил и попросился туда.

Его записали, выдали направление и он, осчастливленный, помчался домой, хотя понимал, что там ему врежут.

И это становилось все чаще...

Из-за его несносного характера, да и у Нэли - характер не сахар, и у папы тоже... Но в конце концов, ведь это действительно ЕГО СУДЬБА! И неизвестно, работает ли в этом издательстве Елена Николаевна?..

Митя вошел в столовую как нашкодивший котенок, который знает, что побьют, но надеется, что не очень сильно. Он поцеловал Нэлю, поздоровался с папой, сразу сказал, что хочет есть (он задабривал своих противников) и тут же рассказал о распределении, решив с этим не тянуть. Сообщил, что распределили его в лучшее издательство иностранной литературы в Союзе...

- Я же говорил, не высовывайся! - Прогремел папа.

- Надо было решать сегодня, - ответил Митя, собираясь держаться.

- А почему в издательство? - Менее громко, но мрачно спросил папа.

- Ничего другого не было, - стойко соврал Митя и увидел осуждающий нэлин взгляд.

- А почему именно это?

- Отличная фирма, - уже несколько раздраженно ответил Митя.

Папа вспылил от нахального тона и собирался задать зятьку перцу, но вдруг решил, что не станет этого делать, пусть тот практикует, где хочет, эта практика ничего не значит. Вот на следующую - рыбка золотая заметана и Мите никуда не деться. Не для этого мозгляка Трофим старается, - для своей любимой дочечки.

Поэтому он враз прекратил разговор и ушел к себе в кабинет, а Нэля только покачала головой на митину выходку: ну что с ним сделаешь?..

Нэля считала Митю несмышленышем, без царя в голове, и думала, что только она и папа могут вывести Митю на истинный путь, сам он ничего не сумеет добиться.

Митя обрадовался, что скандал миновал, а на себя разозлился, - на свою инфантильную импульсивность: надо ему было рыпнуться в это издательство! Нужна ему эта Елена Николаевна?.. И ответил себе: вовсе не так уж и нужна... Просто интересно было бы встретиться.

Литературное учреждение, куда отправился на временную работу Митя, было настолько огромным комбинатом, что можно было проработать месяцы и не встретиться.

Мите казалось, что как только он войдет в это здание, так тут же столкнется с Еленой Николаевной. Или вдруг окажется, что руководителем его практики является все та же Елена Николаевна...

Он думал об этом, бегом преодолевая короткий путь от метро, - Наносил липкий мягкий снег, наверное, уже последний в этом

году. Волосы у Мити встрепались, лицо горело от снега и ветра и он не видел, что мимо него прошла Елена Николаевна.

Она медленно шла к метро, уставшая после дежурства, и сразу увидела Митю... Поняв, что он ее не заметил, она остановилась и

проследила за ним... Так и есть! Он вошел в их здание. Значит... он, скорее всего, пришел к ним на практику и в течение

долгого времени она сможет видеть его каждый день.

Это не обрадовало, а встревожило ее, и она совсем уже понуро поплелась домой, продумывая, как сделать так, чтобы дольше его не увидеть.

Елена Николаевна стала приходить на работу загодя, а уходить

- много позже. Прекратила пить кофе в буфете и обедать в столовой. Таскала из дома бутерброды и завела систему чаепития.

Ее новая молодая приятельница, пришедшая из Университета, Вера, удивлялась сначала, а потом стала приставать с расспросами, что такое с Лелей произошло?..

Но Елена Николаевна знала, что никогда и никому не откроет свою тайну, плохо что Кира узнала, но с Кирой они встречались все реже и реже.

Теперь была новая подруга - Вера, девушка раскованная, умненькая, и с необычной внешностью: зеленоватые выпуклые льдистые глаза, гладкое белое несколько неподвижное лицо, рыжие огромные

волосы и как лаком покрытые красные крупные губы четкой обрисовки. Фигура у Веры была великолепная - высокая, сильная, необыкновенно соразмерная. Вера нравилась Елене Николаевне своей независимостью, оригинальностью, и, в принципе, - добротой, хотя по внешнему виду этого сказать было нельзя. И ей не открылась Леля.

Прошел месяц, а они с Митей так и не виделись.

Но если Елена Николаевна знала, что Митя здесь, то Митя смирился с тем, что ее в издательстве нет и ждал, когда окончится практика, хотя в отделе, куда он попал, все были молоды и веселы, приняли Митю со всею душой, он был приятным, светским и контактным. Его новые друзья узнали, что Митя певец, композитор и поэт и решили, что на вечере, который устраивало руководство по поводу какого-то очередного знамени, врученного издательству, Митя должен показать свои таланты.

Митя был польщен, потому что дома его таланты не только не признавались, но и не приветствовались.

Нэля старалась занять его хозделами, видя, что он уселся в уголке со своей тетрадкой, а тесть презрительно хмыкал и в очередной раз убеждался, что путного из зятька ничего не получится.

Один Спартак каждый раз спрашивал: чего-нибудь новенькое написал? И Митя был ему благодарен за это.

Спартак считал Митю, если уж не гением, то большим талантом. Собрал митины лучшие произведения и сделал красивую книжечку,

которую сам и переплел.

В связи с вечером Митя позвонил Спартаку и тот с радостью примчался к ним. Они стали отбирать стихи и сочинять новую

свежую песенку к самому вечеру. Сидели они, как всегда, в самой

маленькой комнате квартиры, куда было уволено пианино ( Нэля,

хотя и училась когда-то в музыкальной школе, но за пианино не

садилась, а когда это делал Митя, - наиграть что-нибудь свое,

тесть морщился и демонстративно уходил с газетой: он считал, что

наигрывать на фоно для мужика не пристало), и стали, как они говорили, - работать.

Нэля не мешала им, потому что считала, что вечер в учреждении - самое место для митиного творчества. Спартак же был уверен, что этот вечер очень важен для Мити, возможно, он перевернет всю митину судьбу. Его, наконец, заметят серьезно и он станет тем, кем, собственно и есть - большим поэтом, известным - уж по крайней мере, - Москве.

Митя мучался: сказать или нет Спартаку о том, что он ищет Елену Николаевну в издательстве?.. И как всегда, до конца не продумав, брякнул об этом. А тот огорчился.

- Ты что, ее видел? - Спросил подозрительно Спартак.

- Нет же, - раздраженно ответил Митя.

Спартак сказал с горечью и сожалением: зачем она тебе, Митя?..

Тот молчал и Спартак решил, что пришло время спасать такую красивую и благополучную митину семейную жизнь, и он вкрадчиво продолжил: Мить, ты подумай, зачем она тебе? Старая какая-то баба... У тебя Нэлька вон какая замечательная девка! Ты с ума, что ли, спятил? Ни на одну в институте не смотрел, а тут - нате...

Митя вскочил и бешено заорал: я вполне нормален! Мне никто не нужен кроме Елены!

Это было, конечно же, преувеличением, и большим, но Мите не понравилось, что Спартак его поучает.

Нэля, проходя в детскую, услышала этот крик, но не разобрала, о чем он, ей, правда, показалось, что прозвучало имя - Лена или Елена... Леля?..

Она вошла в комнату и увидела, что Митя - злой, а Спартак - печальный, и явно они в преддверии ссоры.

Спартак не мог смотреть Нэле в глаза и стал закуривать, а Митя вдруг испугался (как всегда задним числом), что Нэля слышала ВСЕ и как после этого они смогут жить - расходиться с Нэлей Митя не собирался и по-своему любил ее, тогда как Елена Николаевна стала в последнее время его навязчивой идеей. Не более того.

Нэля довольно спокойно сказала: что ты так орешь, Митька? Митеньку разбудишь! И опять о какой-то Лене речь, что это такое? Спартак, ты знаешь?

Спартак, как друг и Мити, и Нэли собрался с силами и лихо ответил (хотя Нэля считала, что должен был отвечать Митя...): Нэличка, да знаю я эту Лелю! Елену Николаевну то есть. Это подружка его тетки, дама в возрасте, но очень вся из себя... Митины стихи считала талантливыми... Вот и все. Хорошая бабка, добрая, не то что Кира, тетка.

Нэля, так и не дождавшись от Мити ни слова, ушла, тихо затворив за собой дверь. Спартак хотел было как-то объясниться с Митей, но тот так глянул на друга, что Спартак заткнулся. И ушел, оставив книжечку стихов.

На улице он постоял, ожидая, что Митя крикнет с балкона: Спартачище!..

Митя не крикнул и Спартак одиноко побрел по бульварам.

А Митя кипел. Он не допустит, чтобы хоть кто-нибудь лез в его душу и порочил его светлое чувство к Елене Николаевне. Ему жаль было их со Спартаком дружбы, но сейчас Митя не мог даже подумать, что когда-нибудь сможет заговорить со Спартаком.

Нэля поверила Спартаку, как и раньше Мите, но на мужа злилась, испытывая к нему даже что-то вроде ненависти. Она стала

замечать за собой такое. Особенно не нравилась ей митина улыбочка, ускользающая, уголком рта.

Но постель, в которой Митя был непобедим, снова возвращала Нэле безмерную к нему любовь и все забывалось до следующего раза.

Митя пришел в их спальню поздно и радуясь, что Нэля спит и не надо ни говорить, ни оправдываться, тихо лег с краешку, чтобы как-то не пробудить ее. А Нэля не спала.

Они долго бодрствовали рядом, делая вид, что спят.

Митя, поколебавшись немного, позвонил Спартаку. Спартак как-то засуетился там, у телефона, и сказал, что сегодня никак

не сможет. Митя обрадовался, - ему пока не хотелось видеть товарища.

Нэля долго собиралась в своей комнате, Митя даже раздражился.

Но когда вышла, он оценил столь долгое отсутствие.

Нэля была необыкновенно хороша, может быть, единственный раз в жизни. Она не умела делать из себя красавицу, как умеют многие девчонки с помощью макияжа и других уловок, но сегодня она тща

тельно покрасилась, примерила все свои наряды и остановилась на

лимонной блузке, подаренной свекровью.

Блузку эту она не надевала, так как ее маменька всполошилась от подарка (желтый! Цвет разлуки!) и запрятала его подальше. И Нэля как-то не хотела блузку разыскивать, а вот сегодня добралась до нее и оказалось, что свекровь кое-что поняла в Нэле: блузка как нельзя лучше оттеняла ее черную блестящую головку, темные глаза и смугловатую кожу. К блузке Нэля надела черную юбку-тюльпан, которая утоньшала талию и вместе с блузкой делала из Нэли экзотический цветок.

Перед Митей стояла красавица - хоть сейчас снимай в кино.

Он удивился, обрадовался, она это увидела, и незримое окончательное примирение состоялось.

На этом вечере Елена Николаевна,- можно сказать,- побывала, но Митя ее не видел.

Еще задолго до вечера отдельские девчонки обсудили Митю с ног до головы, так как и тут он стал славен.

Леля присутствовала при этом.

Девчонки говорили, что не так уж он и хорош, - росту небольшого и вообще... Но что-то в нем есть, шарм, что ли? Какой-то манок... Что у него жена и ребенок, женился, наверное, рано, а жена - дочка Министра, что вызывает подозрения...

Девчонки решили как следует осмотреть жену и окончательно придти к выводу, - любит он жену или женился "на папе"...

Болтая, они красились, покуривали, попивали кофе, а Леля ждала, не могла дождаться, когда же они уйдут! МИТЯ ЖЕНАТ... Это сразило Лелю.

Наконец девицы собрались в конференц-зал, откуда неслись звуки настройки оркестра, и уходя, из вежливости спросили, пойдет ли с ними Елена Николаевна. Она отрицательно покачала головой - нет.

Они не стали ее уговаривать, потому что скорее бы удивились, если бы матрона Елена Николаевна поперлась на вечер!

После ухода девчонок, Леля разозлилась и решила идти на вечер.

Она вынула из сумочки пудреницу, установила ее у чернильницы и стала осматривать себя. Иногда она даже нравилась себе, но

сегодня!.. Она захлопнула пудреницу. Глупость она придумала.

Оделась, потушила свет и пошла длинным коридором к лифтам.

На пути ее был конференц-зал и двери его были приоткрыты...

Она остановилась. В зале стояла тишина и она услышала далекий голос Мити. Он читал стихи. Она подошла к двери, - не могла не подойти! - и прильнула к проему. И услышала голос Мити, рвущийся от волнения. Он читал:

Я иду по нашим местам,

по исписанным мною листам,

по исхоженных нами мостам...

Я сжигаю эти мосты.

Я стихи сжигаю дотла.

И седая прощаний зола покрывает глаза и цветы.

И не издали, с высоты...

Я гляжу на твои черты,

как на звезды с колодца дна...

Елена Николаевна прижалась лбом к створке и слезы потекли у нее по лицу: это о ней и о себе написал Митя! Он не мог такое написать о жене... Может быть у него уже другая любовь?.. Об этом было страшно думать.

Она еще раз глянула в зал, который взорвался аплодисментами.

Митя был прекрасен. Он повзрослел, стал красивее, суше, элегантнее, столичный молодой человек, полный собственного достоинства. Куда она лезет, старая дура? Леля тихо ушла от двери.

На улице было слякотно и шел мелкий дождик, который как-то забирался чуть не во внутрь, а она брела, как потерянная, и думала о Мите.

О странных путях, которые привели их к знакомству, о том, что он вошел в ее жизнь и, похоже, она никогда не избавится от этого. Впрочем, она и не хочет этого избавления, потому что без Мити, без ее любви к нему, жизнь ее была бы унылой и лишенной какого-либо цвета...

Она вспомнила о том, что он женат. Это снова ранило ее, но она постаралась не думать об этом. Сколько ему лет? Двадцать?

Возникло виденное в зале: сбоку от Мити сидела и видна была в профиль хорошенькая, изящная, маленькая, с очаровательной черной головкой девочка. Юная как весна. Но со скучающим личиком.

Этого Леля понять не могла. Эта девочка обладает непереносимым счастьем видеть Митю каждый день! И не только видеть... Говорить с ним, любить его, - жить с ним рядом, на расстоянии ладони... И скучать, когда он читает свои прекрасные стихи?!

Леля не вошла в метро, а пошла бульварами, - жар, который охватил ее там, у двери зала, не проходил и мысли скакали - бредовые.

Во-первых, она решила, что не будет больше скрываться от Мити...

Во-вторых ей захотелось сказать этим девчонкам из отдела, что она давно знает Митю и давно в него влюблена, а он в нее, вне зависимости от его жены, детей и лелиного возраста...

Ей вдруг отвратительна стала маска, которую она носила: дамыкомильфо средних лет, которая приоткрывая в улыбке жемчужные зубки, устало объясняет восхищенным девчонкам, что шуба ее из енота и привезена из Канады, а в серьгах настоящие изумруды, а...

Смертельно ей это надоело! Вдруг, - сегодня это слово и движение стало главным в ее поведении, - она вытащила из сумочки

двушник, вошла в телефон-автомат и позвонила Кире.

Та оказалась дома и Леля слезно попросила ее приехать на Гоголевский бульвар. Кира удивилась, но не подала виду и сказала, что сейчас выходит, они давно не виделись и звонок Киру обрадовал.

А Леля, повесив трубку, уже обругала себя за этот дурацкий звонок. Ничего она Кире говорить не будет, скажет, что весна, нервы, и попросит Киру погулять с ней, как прежде.

Когда она увидела Киру, спешно идущую к ней, она попыталась изобразить на лице светскую улыбку, но не смогла, а еле сдерживая слезы, обрушила на Киру: Кирка, прости, что я... Я влюблена в твоего Митю как дура и не знаю, что мне делать! Я тебе противна? Пусть!

И отвернулась, чтобы Кира не заметила, как дрожат ее губы. Кира заметила. Заметила и лелину бледность, и растерянный

взгляд, и скинутый с головы, висящий кое-как шарф. Самым ненужным предметом разговора был для Киры именно ее племянник, а тут такое!..

Кира спросила тоном железной леди: и что должна в этой ситуации делать я?

Этот тон подействовал на Лелю как удар кнута и она, уже эпатируя подругу, теряя почву под ногами, не владея собой, громко заговорила: почему я должна все время сдерживаться? Почему я каждый день должна себя уговаривать, что я - грешница и гнусная баба? Почему я уже сейчас должна начать торжественный путь к старости? Почему? Почему я не имею права быть свободной? Я обязана радовать всех вас своей сверхприличностью, да? А себя радовать я не должна? Я буду с ним, и думайте обо мне, что хотите!

Леля кричала и прохожие оглядывались на них, а Кира холодно смотрела на подругу - бывшую подругу! - и удивлялась собственному долготерпению и своей бывшей прямо-таки рабской привязанности к этой женщине, которая даже ради приличия не сдержала свою пошлую похотливую суть... Она готова смести все человеческие ценности из-за пустопорожней ничтожной близости с мальчишкой!..

Только жалость к Леле и остатки давней любви остановили Киру,

- она хотела повернуться и уйти от этой обезумевшей самки. И попыталась, - в который раз! Но теперь - в последний! - внушить Леле хоть какие-то доступные ее пониманию истины.

- Послушай, Елена, - сказала Кира урезонивающе, - Ты права, никто никому ничего не должен. Ты можешь жить, как тебе хочется и нравится. Я сама считала, что тебе надо уйти от своего мужа, который тебя не уважает, и стать свободной. Но для чего? Для того, чтобы понять, какова твоя жизнь и что тебе нужно,- на холодную голову подумать об этом, на свободе. Теперь-то я понимаю, - тебе нужна свобода ради пошлой связи с мальчишкой, ради унизительного рабства у него. Через неделю спанья с ним, ты будешь подавать ему кофе в постель, не он - тебе! Ты! Через месяц - его любовнице, а через полтора - или раньше - он тебя выкинет, как ненужное тряпье. Ты хоть это понимаешь?

Леля плохо понимала, что говорит Кира и уловила только, что будет носить Мите кофе в постель и упрямо заявила: буду. Буду - кофе в постель.

Кира взяла ее руку, холодную, без перчатки, влажную от дождя, и без всякого пафоса, проникновенно сказала: Лелька, дурочка, но ведь он женат. На той самой Нэле, помнишь? У них ребенок, мальчик. Митенька. Они любят друг друга. А папа Нэли - Министр... Ты прости меня, но выглядишь ты полной дурой, скорее, - сошедшей с ума. Не в моих глазах, ты знаешь, я тебе все прощаю. В глазах того же Митьки. Набитой дурой, свихнувшейся на сексе стареющей бабой!

Леля опустила голову и, зная, что скажет чушь, прошептала: все равно. Мне все равно.

И странно, чем бессмысленнее и больше упорствовала Леля, тем спокойнее и доброжелательнее становилась Кира,- она уже понимала, что теперь Лелька упрямится от стыда и незнания, как развязать узелок, который сама же и завязала, вызвав Киру на мокрый бульвар.

Кира жалела ее и думала, какое великое счастье, что ей не приходилось биться головой о стены из-за ничтожества, мужчины,- существа другого пола и мира...

На что Леле - Митя? Она его знает? Он поразил ее умом и интеллектом? Добротой? Чем? Ничем. Леля, как обычная баба, бесится из-за смешных - на взгляд Киры - вещей: нюансов различности строения и неудовлетворенной физиологии. А какие слова при этом мизере употребляются: Свобода! Радость. Счастье! Все почти вселенское... Бедная, бедная Лелька, со своей бабьей сущностью.

Кира ласково обратилась к подруге: Лелька, милая, возьми себя в руки. Все пройдет, поверь. Да ты и сама это знаешь. Перетерпи. Как боль. Болезнь. Перетерпи, сжав зубы.

Лелю снова подбросило: не буду терпеть! Не хочу! Терпите вы! Ненавижу терпение! И буду видеть его каждый день! Он у нас на практике!

Тут вздрогнула Кира: так вот отчего такой любовный взрыв!.. Они видятся... Она подумала вдруг, что, наверное, надо скаать об этом Нэле...

Но это было лишь мгновение, - какое ей дело до митиного семейства и его благополучия! Ее пугала своей неудержимостью Леля. - Ах, вот оно что! Медленно и со значением произнесла Кира, - и ты собралась стать его любовницей?

Пока это слово не произносилось, прикрываясь фиговыми цветочками и листиками иных, более красивеньких и романтических слов, будучи произнесенным, нарушило в принципе-то благостную, - несмотря ни на что, - и как бы философскую атмосферу, ударило, как попавший в лужу камень, разбрызгав грязь и мокроту.

Леля пришла в себя и поняла, ЧТО она наговорила и наворотила. И попыталась что-то исправить,- ей и в самом деле было нестерпимо стыдно за себя.

- Кира, прости меня, ничего я делать не буду... Ты же понимаешь! Это так... Наваждение. Я же все понимаю, Боже мой! Неужели ты думаешь, что я... Какой-то сегодня дурной настрой, мне некому было выговориться, а теперь прошло... Бывает иногда... Бывает же... - она смотрела на Киру жалобными глазами и говорила все это совершенно искренне, как перед тем - абсолютно противоположное.

И Кира поняла.

Они шли по бульвару молча и спокойно, а Леля вспоминала кирины слова о том, что Митя любит свою жену и у них ребенок и папа

- Министр. И все больше съеживалась и заболевала от своей недостойной вспышки и от себя самой...

... Перетерпеть. Перемочься. И через некоторое время понять, что все ушло. И что? Чем она будет жить?.. Но об этом думать запрещено. Перемочь. Все.

Наутро Митя и Елена Николаевна встретились в столовой.

Митя шел с подносом, на котором стоял его обед, а Елена Николаевна с Верой вошли.

Митя увидел ее и дико, безудержно, покраснел, пролепетав кое-как: здравствуйте... Он не уловил, ответила ли она, а плюхнулся за ближайший столик. К нему подсели парень и девушка из профсоюза и стали петь дифирамбы.

Девушка сказала, что в следующий раз они пригласят кого-нибудь из великих - Окуджаву, например, или Евтушенко, и тогда митина карьера поэта обеспечена.

Митя слушал в полуха, - он следил, пройдет ли мимо Елена Николаевна?

И она прошла со своей рыжей спутницей и Митя вдруг спросил, - это было неловко и не к месту, тем более, что рядом с ним сидела смазливенькая девушка, явно им интересующаяся,- что это за дамы?

Девушка пожала плечами, а парень незаинтересовано сообщил, что они из английского отдела научной литературы, держатся особняком, впрочем, успеха не имеют, так как одна не самая юная, а другая, видимо, слишком высокого о себе мнения.

Митя сразу перестал симпатизировать этому парню.

Леля была необыкновенно хороша, - в темносинем бархатном костюме, с белым кружевным воротником и манжетами, похудевшая и чуть утратившая свою яркость.

Это ей шло, посчитал Митя.

Презрев удивленных своих собеседников, он проводил Лелю загоревшимися глазами, восхищаясь ею и чувствуя, как замершая было любовь вспыхивает с новой силой. Она - королева. Эта тонкая талия и широкие бедра! Поступь! Длинные, до плеч, пепельные волосы, собранные под бархатный обруч!..

Ему хотелось броситься за ней, но он все же этого не сделал. Да и зачем? Теперь он знал, где ее найти.

Весь день у Мити было роскошное настроение. Он был весел, обаятелен и смешлив. Обсуждал новости, болтал, кокетничал с девушками.

Дома Митя тоже был не совсем обычным, - улыбался, задумывался, невпопад о чем-нибудь говорил. Нэля не сердилась на него, она понимала, что после вчерашнего успеха и обещания, что скоро вечер повторят с приглашенными великими, можно впасть в прострацию. Только папа был недоволен, узнав от Нэли из-за чего так веселится зятек.

- Ты, Дмитрий, не очень там со стишками, главное - учеба, стишки второе, - опять учил папа.

Митя не стал спорить, а радостно согласился: конечно, второе, Трофим Глебович.

Среди ночи Митя вдруг разбудил Нэлю и, задыхаясь, с давней пылкостью овладел ею, почти как в первый раз, и опять они забыли о приспособлениях, пока проносило.

На следующее утро Митя не бросился,- как он думал с вечера, - в отдел, где работала Елена Николаевна. Сейчас все их вчерашнее

свидание, - если можно так назвать его, - предстало перед ним совершенно в другом свете. Елена Николаевна была спокойна и равнодушна, тогда как Митя едва сумел взять себя в руки. И разве не знала она о вечере и участии Мити, когда по всему зданию были развешаны афиши? Но не пришла. Конечно, прошли годы с того момента, как они коснулись друг друга... Кто может помнить это мимолетное касание?.. Дорогой Митенька, вас призывают к приличному поведению, - привязанность ваша не угодна даме.

Митя решил покориться.

Его вчерашние пыл и жар, скорее всего, забрала сегодня ночью Нэля...

Но судьба посмеивается и ведет все события своим путем. Редактор отдела, сам балующийся стишатами, полюбил Митю и решил задействовать его в общественной жизни, надеясь, что талантливый паренек возможно и придет после окончания своего престижного ВУЗа к ним.

Он сказал Мите, чтобы тот организовал по всему учреждению подписку на их новое издание. Митя сначала хотел отказаться, но вдруг подумал, что это судьба, и помчался по редакциям и отделам. Везде его встречали радостными криками и женским кокетством, так что за какие-нибудь сорок минут Митя приобрел уверенность в своей неотразимости и направился в ТОТ отдел.

Елены Николаевны в комнате не было, за одним из столов сидела рыжеволосая Вера, на этот раз в дымчатых очках, перед ней лежала толстенная рукопись. Тяжелые пряди волосы ее светились тусклым червоным золотом.

Митя подумал, что они напоминают медную проволоку и наверное, такие же холодные.

Она как-то насмешливо поздоровалась с ним, и настроение у него упало, тем более, что не было Лели.

Но тут около одного из столов он увидел стоящую на полу сумку, синюю, с блестящим замком, ту, которая вчера в столовой висела на локотке у Елены Николаевна - значит, она здесь!

Он сразу же стал веселым и обаятельным и присев на край стола, стал болтать о своей "важной" миссии. Вера посмеивалась, а он только и ждал, когда же откроется дверь и войдет ОНА.

Она и вошла, договаривая с кем-то в коридоре, и тут же краем глаза увидела Митю, но продолжала что-то говорить, хотя говорить уже было некому, лихорадочно пытаясь взять себя в руки, - получилось. Она вошла в комнату и, как бы не замечая еще Мити, стала говорить о какой-то бабской чепухе...

Вера, не поняв, что Леля уже видит Митю (не понял этого и он), сказала: Леля, не раскрывай все тайны, у нас гость.

Леля довольно прилично сыграла фальшивый конфуз и обернулась к Мите, внутренее холодея. Да, на краешке стола сидел Митя, со своим неуловимым взглядом узких глаз, волнистыми темнокаштановыми с золотом волосами и ускользающей полуулыбкой на выпуклых изогнутых губах крупного рта.

Эта улыбка покоробила ее, она показалась ей таящей насмешку, и Леля тут же принялась обороняться.

- Кого я вижу? Митенька! Вы здесь? - Произнесла она обычную пошлость и повернулась к Вере, которая внимательно следила за этой странноватой сценой: Вера: "Это Митя, племянник моей лучшей подруги Киры! Я не видела его сто лет!"

Митю покоробила эта фраза и тихо произнес только: здравствуйте, Елена Николаевна...

А из Елены Николаевны сыпалось как из рога изобилия, - одно хуже другого, - но сделать с собой она ничего не могла, так вот пошло.

- Митя, сто лет, сто зим! Как дела? Говорят вы обзавелись семейством? И уже потомство?..

Она видела, как изменилось его лицо, исчезла улыбка, он соскочил со стола, намереваясь уйти.

Она не хотела, чтобы он уходил и вместе с тем боялась, что он заметит, как потрясена она тем, что видит его так близко...

А он действительно собрался уходить, - ему претил этот бессмысленный треп, который говорится в том случае, когда хотят, чтобы человек поскорее ушел, - можно даже не отвечать на вопросы, потому что они интересуют спрашивающего как прошлогодний снег... Не ждал он такого приема! Всего, чего угодно, но не этой пошлятины.

Уже стоя у двери, он услышал ее очередной вопрос: а сколько лет вашему малышу?

- Три, - бросил он и вышел.

- Послушай, Лель, что за ажиотаж? - Спросила Вера, уловив и фальш, и натянутость меж Лелей и Митей. Она не могла заподозрить их в амурах, но что-то было не то в этой сценке и Вера хотела знать, - что именно.

- Да никого ажиотажа, - ответила Елена Николаевна, сгибаясь над столом, - слушай, я кажется потеряла серьгу...

- Да вот она, у тебя в руке, - насмешливо ответила Вера, и настойчиво переспросила (они были уже довольно близкими подружками), - так все-таки, что же?

- Знаешь, мне и тетка его, моя подруга Кира, надоела и он... высказалась наконец, Леля.

- Но он - очаровашка, - не унималась Вера.

- Ты так считаешь? - Спросила Елена Николаевна и получилось серьезнее, чем она того бы хотела. И Веру вдруг толкнула тень какой-то догадки, пока еще весьма смутной.

- Конечно. А ты не нет? - Вера уставилась Леле прямо в душу своими выпуклыми светлыми глазами.

- Почему же... - ответила Елена Николаевна и почувствовала, как она устала от этих игр. Лицо у нее опустилось и побледнело.

Догадка, которая лишь брезжила, превратилась почти в уверенность и Вера, девушка резкая и даже иногда невыносимо прямолинейной, спросила: тебе он очень нравится?..

Леля на это ничего не ответила.

Вера не стала добиваться ответа - все и так стало ясно. Эта история заинтриговала ее. Надо же! Она еще раз посмотрела на Елену Николаевну. Что у нее есть? Голубые ее глаза и пепельные волосы?.. Бедра слишком тяжелы. А этот мальчик пижон и насмешник... Он ушел явно недовольный или огорченный... Значит, и он. Не только Лелька...

Вера была несколько потрясена и какими-то новыми глазами смотрела на Лелю. Надо за ними последить, это же интересно, подумала она и не стала больше мучать Елену Николаевну, видя, как тяжко дался той это короткий переброс словами.

Митя больше не заходил в их отдел, но изредка встречал Елену Николаевну то в столовой, то в машбюро, то где-то на переходах, иногда с Верой, которая как-то очень внимательно смотрела на него своими выпуклыми, немного рыбьими глазами. Митя даже подумал о ней, вот, наверное, рыба в постели, холодная и скользкая...

Стояла вовсю весна и однажды, идя на работу, - в распахнутом белом плаще, Митя ощутил всю прелесть мира и счастье молодости.

Как-то, с этой тягостной историей своей первой любви, он перестал чувствовать сторонние этому предмету вещи, а тут...

Из парикмахерской выскочила девушка, в халатике фарфоровой белизны, с коричневыми волосами, разбросанными по плечам, и с таким цветом лица, что осветилось все окружающее. Она улыбнулась элегантному красивому мальчику и он подмигнул ей.

И подумал, что он протух со своим уже несколько заплесневевшим чувством к Елене Николаевне. И в эйфории весны и внезапного ощущения счастья, решил, что непременно заглянет сегодня в ИХ комнату и наладит ничего не значащие милые отношения с Лелей и на этом поставит точку.

Хватит. Это становится беспредельно глупым.

В обеденный перерыв он зашел к ним. Чего он не ожидал, так это того, что Елена Николаевна окажется одна в комнате. Она стояла у окна и курила. На стук двери обернулась, увидела Митю и замерла.

Она-то отчаялась совсем, видя как он невнимателен с ней, проклиная себя за тот идиотский разговор, который она затеяла в прошлый раз. Она винила во всем себя и от того страдала все больше и больше, - в ее жизни ничего не было более важного, чем Митя. Теперь она решила все исправить, если возможно.

- Митенька, - сказала она тихо,- как я рада видеть вас... - и подошла к нему. На него пахнуло ее духами - ТЕМИ! - и близко, совсем близко были ее блестящие огромные голубые глаза и белая нежная шея в белом стоячем воротничке.

Митя задохнулся и прочь отлетели все благие намерения, которыми - как известно - вымощена дорога в ад. Он взял ее за теплую мягкую руку и сжал ее, а Елена Николаевна опустила голову ему на плечо и тут уж отлетело все, что хоть чуть-чуть сдерживало их.

Он поцеловал ее и она почувствовала, как сердце, дав сбой, покатилось куда-то и неимоверное чувство счастья вихрем пронеслось в ней.

Она оторвалась от Мити и прошептала: кто-нибудь войдет...

Он едва успел отклониться от нее, как в комнату вошла Вера и незамедлительно поняла ситуацию. Она даже сказала: извините, - и хотела уйти, но Елена Николаевна, вдруг став мгновенно светской дамой, произнесла мило: что ты, Вера, Митя помог мне с моей серьгой, - ничего больше она придумать враз не смогла.

Вера сделала такой же светский вид и сказала: а я приглашаю вас в кафе - гулять! Сегодня - премия, всем.

Леля тут же прокрутила этот вариант в голове и ей почему-то не захотелось идти в кафе втроем. Она состроила сожалеющую гримасу и сказала, что сегодня никак не может, хотя это необыкновенно заманчивое предложение.

Митя наоборот, хотел было сразу же согласиться, потому что после того, что произошло, он не мыслил себе возвращения с работы сразу домой. Твердый отказ Лели удивил его и он молча как бы поддержал его, а Вера почему-то разозлилась. И на него, и на эту толстую Лельку.

Вера не пошла в кафе - ее звали и из других компаний, а отправилась домой в отвратительном настроении. Она призналась себе, что этот мальчишка (он был моложе ее года на два) как-то болезненно интересует ее и иногда вызывает бешеную злость, - своей ускользающей улыбкой и какой-то непроницаемостью. Сопляк, зло подумала она и переключилась в мыслях на Лельку. Старая толстая дура! Что он в ней нашел? А она? Неужели она себя не видит? Особенно рядом с ним, - невысоким, изящным, юным. Впрочем, какое ей до них дело? Пусть перетрахаются вконец, она больше на них и не плюнет.

Митя, когда Вера вышла, сказал с подкупающей улыбкой: а может быть, мы вдвоем выпьем за премию?

Леля кивнула, соглашаясь.

Это был совершенно безумный вечер, в котором все было нереально: и затемненный зал ресторана Дома журналистов, и рядом Митя, с которым они говорят обо всем... О чем можно и нельзя.

Митя рассказал о своей семейной жизни и получилось, что произошло это все из-за ТОГО вечера, когда тетка выкинула его из дома (а вдруг, это и была вся полная правда?.. Кто знает...), сказал, что мечтал о Леле все эти годы и что готов...

Леля прикрыла ему ладонью рот и он не договорил, что хотел, а она, слава Богу, не услышала. А он хотел сказать полную дурь: "он готов разойтись с Нэлей и уехать с Еленой Николаевной куда угодно, хоть в Магадан..." Елена примерно так и поняла и слышать об этом не хотела.

Они просидели долго и выпили немало. Надо было уходить. Митя зачем-то взял еще бутылку коньяка и они удалились.

Такси нашлось быстро.

Как только они уселись на заднее сиденье, митино желание, которое он сдерживал в ДЖ, прорвалось, как кипяток из лопнувшей трубы. Он схватил Лелю в объятия так, что она не могла дохнуть, и впился ртом в ее губы.

Она чувствовала, что силы вовсе покинули ее и что бы ни захотел Митя, то она и сделает. Он хотел всего. Как будто специально она надела сегодня платье, застегивающееся до низу на пуговицы, и Митя тут же, холодными как лед руками расстегнул его, распахнув ее плащ, и содрал лифчик, обнажив ее полные белые груди, в которые он погрузился всем лицом, а руками стаскивал трусики. Она хотела крикнуть: не надо! Шофер же! Нельзя!

Но лишь прошептала: Ми-итя-я...

От этого шепота он совершенно потерял голову и проделывал совсем непозволительное, от чего она почти теряла сознание, и уже не думала, что шофер смотрит с интересом в свое зеркальце на то, что вытворяют эти двое. У Мити мелькнуло в голове удивленно: какие же разные бывают женщины!

После крепенькой и быстрой Нэли, нежная мягкая Леля, как бы расплывающаяся под его руками, вызывала острое, почти злобное желание щипать ее, кусать, раздирать на куски, и он, ни о чем более не думая, стал готовиться к главному, - о чем он мечтал: взять ее, тут же, в такси, как тогда он взял ее руку...

Он уже расстегнул зиппер на брюках и Леля лишь тихо стонала, как шофер разом остановил машину и повернулся к ним. Он увидел голимую белую как сметана бабу и этого мальца наизготовке.

Митя немного пришел в себя и набросил полу плаща на оголенную до низу Лелю.

А шофер, ухмыляясь довольно гадко, сказал: вы чего у меня тут ... устроили? В милицию охота? Это я мигом. А ну, брысь отсюдова, пока я не злой, а ты, - обратился он к Мите, - заплотишь втрое за безобразие.

Митя стал рыться в карманах, деньги у него оставались, но сколько?..

А шофер вдруг мирно спросил ( Леля закрыла глаза и старалась не слышать ничего: она тоже пришла несколько в себя и стонала в душе от ужаса и непоправимости): че, трахнуться негде? Могу устроить, конечно, за бабки. Хотите?

Конечно, Митя хотел! И еще как! Он чувствовал, что у него все болит от неудовлетворенности и потому, не обращая внимания на Лелю, сказал: хотим, а сколько? Шофер назвал сумму, которая еще ыла у Мити, и они поехали.

Шофер стал разговорчивым и вспоминал разные случаи из жизни, когда людям негде трахнуться и он завсегда помогал, если мог.

На Лелю ни он, ни Митя не смотрели, а она лишь один раз двинулась: подобрала с грязного пола свои кружевные беленькие трусики.

Они подъехали к мрачной кирпичной пятиэтажке и взобрались на пятый этаж (до этого Леля шепнула Мите, чтобы он шел, а она приведет себя в порядок. Она натянула лифчик, надела трусы, застегнула платье, на котором не так много осталось пуговиц и вдруг заплакала, зарыдала и захотела тут же уехать домой, к себе, лечь в ванну, отмыться от грязи, в которой извалялась, - но душу не отмоешь, подумала она и вылезла из такси. Сил у нее не было ни на что).

В однокомнатной квартире на кухне сидела компания мужиков за бутылкой, видимо, не первой, потому что мужики гомонили сильно и рожи у них были красные и отпетые.

Комната, куда таксист привел нашу парочку, была грязной до изумления. Обои ободранные и заляпанные сальными пятнами, на столе валялся кусок колбасы и хлеб. Постель - довольно широкая тахта - была не застелена и серые простыни сбиты в комок.

В комнате стоял спертый проспиртованный дух. Леле чуть не стало плохо ото всего, но она тут же подумала: так тебе, проститутка, и надо. Давай, люби своего Митеньку в этой вонючей грязи! Вон как он трясется - хочет - и ему наплевать, кто на этой постели трахался.

Шофер, ухмыльнувшись, сказал, - желаю весело провести время, - и ушел.

Митя, казалось, не видел окружающей обстановки, он повернулся к Леле и ненасытно стал целовать ее лицо, шею, руки, а сам постепенно опять раздевал ее. Но тут она была на страже. Она оторвала - с трудом - его руки и сказала: Митя, я еду домой. Я здесь не происяду даже. Неужели ты не видишь, что это?

Митя, как всякий мужчина, и притом сексуальный более чем, ничего не хотел знать и видеть. Он хотел одного и готов был до

биться этого любым способом.

Он стал ласково и нежно говорить: но мы же хотим быть вместе? Леля? Я люблю тебя безумно, уже годы... Что делать, если нам больше негде быть... Не смотри ни на что, я постелю свой плащ, смотри мне в глаза, Леля, Леля, я так хочу тебя, я так люблю!

Леля оттолкнула его и выбежала из комнаты.

Мужики замолчали и смотрели на нее, пока она возилась с дверью. Митя выскочил за ней. Он схватил ее за руку и прошептал: ну хотя бы глоток напоследок со мной, одну сигарету вдвоем, умоляю, я умру, если ты сейчас уйдешь!..

И она, как всякая влюбленная женщина, поддалась на эти жалобные безумные уговоры и он потащил ее куда-то наверх, на чердак, который оказался открытым. Там они сели на какие-то доски. Митя отпил из бутылки коньяка и она отпила, чуть не задохнувшись, - первый раз из горла...

Они молча закурили.

Митя думал только о том, как бы суметь ее склонить, ибо он не представлял себе, что уйдет отсюда, не познав Лелю.

Он видел, что она успокоилась, на чердаке было тепло и тихо, и доски, на которых они сидели, были свежие и чистые...

Митя предложил еще выпить, сказав, что он винит себя за то, что слишком зашелся, что, конечно, в той комнате невозможно было оставаться и она права...

Тут он легонько коснулся губами ее щеки, она вздрогнула и он проникновенно сказал: Боже, Леля, как я люблю тебя!..

Она ничего не могла с собой сделать - эти слова разлились в ней истомой и любовью к нему, - такой, что она даже испугалась.

А он, почуяв, как зверь, что противник теряет силы, кинулся ей в колени, целуя ноги и сдвигая платье все выше и выше, и вот он уже целует ей живот и она, не зная сама, как это получилось, опрокидывается на спину, чувствуя, как он раздвигает ей ноги, что нет на ней трусиков и как что-то жаркое и огромное как стрела входит в нее.

Она потеряла на мгновение сознание, а Митя уже владел ею и был в безумии от необыкновенности наслаждения.

С Нэлей все было не так. Эта женщина отдавалась ему самозабвеннее, не имея ни воли, ни силы, отдав ему все. И он, ощущая это, взлетал на небеса, унося ее с собою.

Когда все кончилось, Леля была в полусознании, а он благодарно целовал ее и шептал: ты - необыкновенная, таких больше нет, я обожаю тебя...

Потом она ощутила, как болит спина от досок, ноги - от неудобного положения, кожа от его жестких, даже жестоких рук...

Но какое счастье - Митенька! Она и не знала, что можно испытывать такое счастье от мужчины.

Все снова повторилось и снова он шептал ей слова благодарности, но тут она попыталась взять себя в руки, и с трудом, превозмогая все боли, села на досках. Он смотрел на нее горящими глазами, а она вдруг смутилась и ей стало нехорошо от того, что он видит ее большие расплывшиеся груди, пухлый живот, полные ляжки, некрасиво сейчас раздвинутые (ничего он не видел! Не тот был момент, чтобы видеть) и стала одеваться. Он попросил ее: подожди, я хочу тебя...

Но она уже суховато - как могла! - сказала: нет, Митечка, надо идти. Сколько времени?

Времени оказалось три ночи. Тут и он как-то взволновался. Они оделись. Плащ у него был выпачкан в чем-то черном, хотя доски казались чистыми, у нее на платье держалось лишь две пуговицы и трусики были изорваны...

Потрепанные, с белыми лицами, вышли они где-то в Текстилях и Леля попросила Митю не провожать ее. Поцеловав его на прощанье, уехала на такси.

Домой она вошла незаметно: у нее был ключ, муж и сын крепко спали.

Она прошла в ванную, сняла с себя все, трусики запихнула за ванну, чтобы завтра выбросить, платье затолкала на дно бака для елья. Набрала в ванну воды и, хотя была совершенно обессиленной, се же забралась в ванну и пролежала около часа. Вышла нисколько не посвежевшей, - саднила душа, тело казалось грязным и вонючим, а любовь к Мите - погубленной.

Даже сексуальные воспоминания, волновавшие ее и сейчас, не могли залатать огромную рваную дыру в ее мечтательной романтической любви к Мите.

Она легла в постель, но заснуть не могла, дрожь начала сотрясать ее измученное тело, и ей пришлось выпить три таблетки родедорма.

Столько снотворного она еще не принимала, но вдруг подумала, ну и что, ну и пусть, наверное, это лучший выход...

Утром она проснулась больной, разбитой и угнетенной до полного мрака.

Мужа уже не было, на работу она опоздала и идти не хотела, врача вызвать не могла, так как утром увидела многочисленные синяки на теле, руках, ногах, шее...

Она снова заплакала, испытывая к себе отвращение.

К Мите - нет. Она его любила и оправдывала - он мальчик, он сексуален, она сама его заводила. Она - зрелая женщина и обязана быть разумной, а вела себя как последняя девка. Она никуда не пойдет, а будет лежать. Пусть если хотят, выгоняют ее с работы, но она больше туда не пойдет. Она не должна видеть Митю. Все кончено. Она все испортила своей бесхребетностью и кисляйством.

Хуже, чем сегодняшним утром, ей не было в жизни никогда. А ведь она стала любовницей Мити! Она стала тем, чем хотела! И вспомнила, что говорила ей Кира в их последнем свидании. Нет, вспоминать это просто невозможно! И снова приняв снотворное, она заснула тяжелым сном.

Вера с нетерпением ждала Лелю, понимая, что они куда-то с Митей вдвоем отправились. Не дождалась, и позвонила к ней домой. Там никто не ответил. Тогда Вера решила разыскать Митю и разузнать у него хоть что-то. Мити на работе тоже не оказалось, и Вера, уже беспокоясь, решила поехать к Леле после работы домой.

У Мити в доме было так.

Он тихонько открыл дверь ключом, надеясь (почему?), что все спят сладкими снами и никто ничего не узнает. Не тут-то было!

Перед ним стояла Нэля, сжавшая ротик до состояния точки, а из кабинета вышел тяжелой походкой тесть.

Нэля хотела было что-то сказать, но папа остановил ее: я разберусь сам, дочка, иди к себе. Мите кивнул, - идем, - и приоткрыл дверь кабинета.

Митя только успел кинуть на вешалку плащ, заметив краем глаза, что чернота на плаще скрылась.

Он вошел в кабинет, еще в возбужденном состоянии и нимало не пугаясь, - решив, что скажет: я не нуждаюсь в ваших подачках и... А там видно будет.

Поэтому, когда Трофим пригласил его сесть, он сел с видом, скажем, оскорбленной невинности, даже закурил, и приготовился выслушивать нотации.

Трофим тяжело глянул на все это выпендривание, ничего по этому поводу не сказал, а спросил: где был, зятек?

Митя несколько заметался. Он думал, что сразу же начнется разборка, в которой,- под крик,- легко скажется его решение и его возмущение отношением... Прямой, простой, и заданный вовсе не хамски вопрос заставил его заметаться. И он соврал: отмечали премию в Домжуре...

- Хорошо, - как бы согласился с ним Трофим, - ну, а позвонить домой, предупредить? Нельзя было?

- Так получилось... Неожиданно собрались и ненадолго... А потом неоткуда было, там телефона сейчас нет в зале... - уже оправдывался Митя, понимая, что теряет лицо, забираясь в дебри вранья,

откуда не выпутается без потерь.

- Хорошо, - опять согласился папа, - телефона, там, предположим, нет, хотя автомат имеется, я ведь не серый волк из тайги, в Домжуре бываю... Что на это скажешь?

- Сломан там автомат! - Крикнул Митя, проваливаясь в капкан, подставленный ему бывалым охотником, - человеком, не раз обманывавшим свою супружницу, но не так бестолково.

- Ну и что? А часов, что, у тебя нет? И потом, зятек мой драгоценный, ДЖ до трех никого, за любые бабки, держать не будет ну, до полпервого, и то... Так, где ты шлялся, сучий потрох? Силы оставили Митю. Напряжение последних часов сказалось в дрожи рук и полной невозможности что-либо выдумывать...

Но сидеть и молчать он тоже не имел права, тогда он утеряет остатки чести, и он сказал почти шепотом: я был у Спартака, мы выпили сильно и я заснул...

- Может ты и заснул после того, как на...., как клоп, но не у Спартака. Он звонил тебе сегодня. Ну, как ( Спартак не звонил, но папа шел на шермака, понимая, что Митька был у бабы)?

Митя молчал. Сказать ему больше было нечего. Зачем он, дурак, приплел Спартака? И тот тоже, - не звонил, не звонил, и нате!

Трофим встал, подошел к Мите и влепил ему такую затрещину, что у того потемнело в глазах и он как сноп свалился со стула и лежал, почти бездыханный.

Трофим стоял над ним и ему хотелось бить и бить этого грязного сопляка ногами, пока не потечет со всех мест юшка.

Он сдержался ради Нэльки, ведь та заблажит как ненормальная. Взял графин с водой и щедро плеснул Митьке в рожу.

Тот застонал и открыл глаза. На физиономии у него мгновенно вспух фингал.

- Вставай, подонок, - прошипел Трофим и рванул зятя за плечо.

Тот охнул - рука у Трофима была наитяжелейшая, - и кое как поднявшись, взобрался на стул. Видок у него был, как у заморенного куренка под дождем. Трофим даже подавил смех.

- Ну, как, соображаешь хоть чуток? - Спросил Трофим. - Поймешь, что скажу?

Митя кивнул, хотя голова разрывалась от боли и все плыло перед глазами.

- Та вот, слушай сюда, - тихо сказал Трофим, боясь, что Нэлька стоит под дверью (почти так и было - под дверью она не стояла, но мимо медленно прохаживалась, останавливаясь и прислушиваясь),- ты, сучок, с бабой трахался, а не премии обмывал, это я тебе говорю. Выяснять, кто она и что, я пока не буду, хотя мне это как два пальца обо..... Но это - ПОКА, - если еще хоть раз повторится подобное, - я все сделаю, и твоей дамочке ходу не будет. Что она из этого вонючего издательства, для меня не вопрос. Короче, сегодня ты получил от меня задаток. Будешь вести себя как человек, - забуду и не напомню. Мало, что бывает. Сам молодой был. Но если повторишь, - пеняй на себя. Разнесу в клочья и никто мне ничего не сделает, это понятно? А теперь вали отсюда и скажи Нэльке, что упал по пьянке, это тоже понятно? О нашем разговоре ей ни гу-гу,- пил у ребят, премию обмывали, ясно? А я тебе внушение сделал. Иди, тошно на тебя смотреть.

Мите тоже было тошно на себя смотреть. Но не в зеркало и не на фингал, - тошно, что он оказался слабаком и не выдержал самого мизерного испытания.

Измочаленный, избитый, потащился он в спальню. Нэля сидела на постели в халатике и ночнушке, надо было бы, конечно, с ней покрутить любовь, но сил никаких не было и он медленно опустился в кресло у кровати. Теперь она начнет...

Она и начала.

- Как же тебе не стыдно, Митька, я с ума сходила... - сказала она вовсе не враждебно, что можно было предположить по ее виду в прихожей. Неужели не мог позвонить?

Тут он повернулся к ней и она увидела уже набрякший фингал, и схватилась за щеки: это папа... тебя?

Он с усмешкой покачал головой, - нет, пришлось помахаться у ДЖ с какой-то пьянью (говорить, что упал по пьянке, как предложил Трофим - не хотелось).

- Ты, что, Митя? Учишься в таком институте! А вдруг - милиция? И потом, не забывай, кто мой папа!

В Мите вспыхнула гордость "бедного, но честного" и он заявил: наплевать мне на твоего папу!

Тут и Нэля вспыхнула, - ах, тебе наплевать на папу? На деньги которого мы живем! В квартире которого ты кайфуешь! Да еще и реенок одет как кукла! Дрянь ты! Неблагодарная тварь!

Она уже кричала и, наверное, папа слышал.

Митю понесло (Нэля же не могла ему заехать в рожу!..): хватит! Хватит напоминать мне, что я - нищий нахлебник! Не выходила бы тогда замуж за такого! И вообще, я считаю, что мы должны разойтись!.. В этом доме жизни у нас не будет!

Тут Митя заткнулся. Вот он и сказал, что хотел... Радости ему это не доставило. Однако сказанного - не воротишь.

Нэля подхватилась и убежала. Не на кухню, - к папе, Митя слышал, как стукнула дверь кабинета.

Сейчас папа придет его бить, - подумал он уже со страхом, - щека и глаз болели невыносимо.

Нэля вбежала к отцу в слезах, уже с порога прошептав: папа, по-моему Митя собрался уходить!..

Трофим сидел в кресле, перед ним стояла бутылка коньяка "Двин" и он тихонько попивал, снимая стресс, до которого довел его зятек.

Когда вбежала Нэля, он встал и первое его побуждение было пойти и наконец-то избить сопляка до полусмерти. Но увидев состояние дочки, он остановил себя, сел, и сказал ей: "Не вопи, сядь, скажи, в чем дело."

Нэля села на стул и сбивчиво стала рассказывать, что Митька с кем-то подрался, что она ему сказала и что тогда он сообщил ей,- они должны развестись...

И снова навзрыд заплакала.

Трофим решил: сейчас или никогда. Сейчас они свободно смогут отделаться от этого прохиндея и Нэлька снова выйдет замуж - отец найдет ей за кого... - а этот пусть катиться колбаской по Малой Спасской, как говорят в Москве. И папа сказал ей, что думал.

Но Нэля вовсе не хотела разводиться с Митей - она его любила, так и сообщила папе. Он вздохнул, что делать с бабами? Даже если это твоя дочь. Чего она нашла в мозгляке? Этого Трофим никогда не поймет... Делать нечего, придется терпеть.

Он задумался надолго, выпил две рюмки коньяка, предложил дочери, она согласилась, выпила, чуток повеселела, слезы высохли, - она знала, что ее папа всегда найдет выход!

И он нашел. Сказал, - пусть Митька не дурит, а с пьянкой завязывает, скоро ему придется ехать в загранку, продолжать практику, на другом уровне. Так ему Нэля пусть и скажет, - в какой форме найдет нужным.

Нэля вошла в спальню, но говорить было некому - Митя спал, свернувшись в постели клубочком. Его враз сморили все страсти и пока Нэля и папа решали его судьбу, он прилег, и тут же провалился в сон.

Он спал допоздна и когда встал, вспомнил вчерашнее. Посмотрел в зеркало и ужаснулся: физиономию перекосило и она сияла всеми цветами радуги. Он пришел в ужас. Надо было идти на работу, а как? Вспомнил, что лепил Нэле и сморщился - теперь, при свете дня, вчерашнее приключение показалось ему сверхглупостью: сын, жена, которую он все-таки любит?.. В конце концов, хата, где он живет... Ну и наворотил дел, дурак, пьяница, алкан! Любовь с Еленой Николаевной вспоминалась, как сон, но ощущение наслаждения, какого он не знал, - осталось. Однако это не повод для развода и полного раздрызга. Он сидел на постели и не знал, что предпринять.

Вошла Нэля. Она была суховата, но не зла, и это Митю обрадовало может обойдется? А практика? У него от ужаса заныло лицо, пульсируя на самой болезненной точке - фингале.

Нэля как-то скорбно присела в кресло и сказала: не будем обсуждать, что ты вчера понатворил. Оставлю на твоей совести (вот теперь Нэля точно направила разговор - стоило Мите сказать о совести, как эта самая совесть сразу же начинала проявляться и он клял себя почем зря, обвиняя во всех грехах, существующих и воображаемых). Папа сказал, что ты можешь больше не ходить на эту практику в издательство. Открылась возможность поехать в Париж или Брюссель, я не знаю, переводчиком. Там ты продолжишь практику. Все твои дела заберут из издательства. С такой рожей вообще нельзя нигде появляться. Лечись. Я купила мазь и календулу, будешь мазать, прикладывать холод. И сидеть дома.

Митя в себя не мог прийти от счастья: он едет не куда-нибудь! В Париж! За что это ему? Почему тесть сначала чуть не убил его, а теперь засылает в загранку?.. Он посмотрел на Нэлю. Наверное, это она.

В порыве благодарности он кинулся к ней, зарылся головой в фартук и через несколько минут они лежали в постели, неистово любя друг друга.

Елена Николаевна маялась в постели.

Встать не могла, - ни моральных, ни физических сил не было. И решила пустить все на самотек: выгонят, так выгонят, муж

догадается, так догадается... А Митя?.. Что ж Митя... Она и к нему начинала испытывать какую-то неприязнь, как и к себе. Мальчик? Да. Но не младенец же, не школьник младших классов! У него семья, ребенок... Ему двадцать лет и надо отвечать за свои поступки. Да, она дрянь и гадость, но он не должен был тащить ее на какой-то чердак, поить коньяком и валить как последнюю шлюху на эти доски, от которых у нее разламывается спина.

Оба хороши, что там говорить! Ее спасало только снотворное. Она собралась принять таблетку, как в дверь зазвонили.

Сын, Лешка, открыл дверь. Она услышала какой-то разговор, но не придала значения, - мало ли кто может зайти...

Но сын заглянул к ней и сказал: мама, это к тебе, с работы. Она успела только шепнуть сыну: пусть немного подождут,

вскочила с постели, уже не обращая внимания ни на какие боли. Завязала горло шарфом, махнула по губам и щекам помадой, че

санула волосы и накинула теплую кофточку. Снова легла в постель и прохрипела, - войдите.

Как-то испуганно в комнату вошла Вера.

... Еще не хватало! подумала Елена Николаевна, вот кого неохота идеть! Пусть лучше бы из профсоюзав или еще кто-нибудь, а тут вроде подруга, начнет сейчас доставать, как да что... А она вдруг и расколется... Что-то не то скажет...

Елена Николаевна жалобно улыбнулась: видишь, залегла вот, простудилась...

Вера пока ничего дурного не подозревала.

- Ты извини, что я так ворвалась, но звонила, звонила, никто не берет трубку (Леля прошептала: я сплю все время...), хотела спросить Митю, вы вместе ушли (тут смутились и Вера, и Леля),

но его тоже нет. Вот я и решила - была не была, - зайду, может быть, что-нибудь нужно?

Она замолчала, поняв, что зря пришла и что у Лельки такой вид, будто ее вчера били и таскали или напилась вдрабадан.

Леля пребывала в страхе. Что говорить? Ну, простудилась, ну и что? Значит, вызвала врача, взяла бюллетень... И, как говорится, все дела. Ее мысли о том, что пусть, как будет, пусть выгоняют с работы, потеряли свой смысл: за что выгонят? За прогул? Какой? На работу ей все равно придется придти - оформлять бегунок и прочее... Нет, дорогая, так просто не отделаешься! Если только головой в петлю или в окно, но на это она не имеет права, у нее сын. И Елена Николаевна поняла, что лежать и стенать - не выход, надо, куда ни кинь - действовать. И это правильно: за грехи отвечают, и сполна. Врать Верке?.. А что если рассказать? В конце-то концов! По крайней мере тогда у нее будет какой-никакой союзник, и они смогут обсудить сейчас все ходы и выходы... Рассказать, конечно, в полном прилике. Да, наверное, так.

- Вера,- сказала наконец Елена Николаевна, - ведь я врача не вызывала...

- Да? - откликнулась беспечно Вера, а сама замерла: вот оно что! Наверняка что-то вчера БЫЛО у них!

- Ну и что? Напишешь за свой счет, редактор к тебе хорошо относится, ты никогда не прогуливала, не то, что некоторые... Подуаешь, делов! Напиши прямо сейчас.

Леля чуть не заплакала от счастья (как относительно понятие счастья, ах!), хорошо, что пришла Вера, такая уверенная и бодрая!

- Ой, Верка, ты меня просто на ноги подняла! А я проспала полдня, потом уже поздно врача... Решила, завтра пойду, хоть сорок температура будет... Один день ничего...

Вера была щедра: да лежи ты себе! Может я вообще договорюсь, чтобы ты дома работала с рукописью! И деньги не потеряешь...

Скажу - такой работник, сами знаете, чего ей за свой счет брать, она дома больше сделает. Но заявление напиши... Получится, что ты - честная до синевы!

Вера рассмеялась, а Леля решала в последние секунды: рассказать?.. Вера помогла ей, - спросила, как бы особо не интересуясь и невзначай: а вы вчера с Митей прошлись?

- Вот именно, - со значением ответила Елена Николаевна, - прошлись...

- Что? Зашли куда-нибудь? - Уже как бы заинтересованно спросила Вера.

- Зашли, - так же значительно подтвердила Леля.

- И что?.. - В глазах Веры горел истиный интерес.

- Что-что... Перепились, вот что... - начала врать Леля. И как же это было гадко и трудно, и именно таким, "подружкиным" тоном!

- А потом болтались по бульварам...

- И все? - Ничуть не веря этим дешевым россказням, с пониманием, что ей все равно правды не услышать, деланно удивилась Вера.

Леля поняла, что если произнес - А, то надо говорить и - Б, но как?..

Она молчала.

Вера опять помогла ей: ладно, не говори, целовались и зажимались (а может и что другое, подумала она), я же поняла, что ты в него влюблена, не так?

Леля вздохнула и сказала: ты права. Вот тебе и простуда! Как идиотка...

- Плащ нараспашку... - усмехнулась Вера.

Леля молчала и начала на нее злиться за эту въедливость, - что ей надо? Подробности? Но их никогда не будет! Ни единому человеку!..

- Хорошо, не буду тебя терзать. Значит, хотелось. Я считаю, - если хочется, то можно. А простуда?.. Надо же чем-то платить за

любовь красивого мальчика. Давай пиши заявление и я побегу. Завтра позвоню. У меня брат сегодня прилетает, а дома хоть шаром покати ( брат у Веры был гражданский летчик, второй пилот на ТУ, жили они вдвоем - родители погибли в авиакатастрофе, давно).

После ухода Веры Елена Николаевна встала, подошла к зеркалу и критически себя осмотрела. Она запретила себе думать о вчерашнем

- не было. Ничего не было. С Митей, если они встретятся, она будет вести себя так: не было ни-че-го. И если он хоть чем-нибудь напомнит, она просто уйдет или выйдет из комнаты или... Но уж второго раза не будет, она не на помойке себя нашла! Гадкий мальчишка! И гадкая она! Все. Конец любви. Да какая это любовь! Чистая хотелка! Ему хотелось опытной бабы. Ей - юности и прелести... А обернулось той еще прелестью! На жутком чердаке... Какая там страсть и неземная любовь! Чушь и грязь. Грязь.

Она почувствовала себя сильной и защищенной.

Вера действительно сделала Елене Николаевне непредвиденные три дня отдыха, редактор даже сказал, пусть болеет и поправляется, никаких рукописей, она и так всех перегнала с нормой. За эти пять дней ( плюс суббота и воскресенье) Елена Николаевна пришла в себя, выглядела как и прежде, и твердо решила жить новой жизнью: никаких идиотических любвей, а Мити просто для нее нет.

Когда же она пришла в редакцию, то узнала новость: практикант Митя Кодовской заканчивать практику будет во Франции, в Париже, куда едет переводчиком.

- Конечно, - болтали девчонки в отделе, - папашка его жены устроил! А то бы поехал он в Париж, как же!

Оказалось, что он даже за документами не придет, все заберут за него, он вроде бы болеет...

- Как же, - говорили девчонки, - Болеет он, держи карман. Просто не желает сюда приходить, зачем? Противный он все-таки, - заключили девчонки, - а ведь его стихи наш редактор в журнал пристроил. В "Юность"... Мог бы и зайти...

Так болтали при Леле девчонки, а она слушала и понимала, что все равно ее волнует митина судьба и больно, что она его не увидит и плохо от того, что он конечно забыл о ней и думать. Слава Богу, что не было в комнате Веры, та бы поняла, что испытывает Леля, не поняла бы - догадалась.

Вера вошла в комнату и вызвала Лелю в коридор: знаешь уже? - спросила она.

- Знаю, - ответила Леля, чего там делать вид, знаю, не знаю... - Ну вот и поедет наш Митечка в загранку, - сказала задумчиво Вера и Лелю резануло это "наш"... Ее, лелин, но никак не верин.

Она посмотрела на Веру и удивилась ее какому-то грустному виду, не свойственному ей и подумала, может быть?.. Но выспрашивать не стала. Пусть. Может, Вере повезет? Хотя - как? Митю сейчас и крылом не достанешь...

Митя носился по городу, что-то оформлял, куда-то отвозил бумаги, с кем-то встречался... И ни сном, ни духом не касался своей так недавно еще горячо любимой женщины, прекрасной Елены Николаевны... Париж застил ему глаза и он ни о чем больше не мог думать. Единственное, что однажды пришло ему в голову, так это - как ему быть? - Пойти попрощаться в издательство? Или уже после Парижа, с какими-нибудь сувенирчиками?

Он не знал, что и делать. Идти ему не очень хотелось, как и видеть Елену Николаевну. Он все сам испортил. Было такое трепетное необыкновенное чувство, а теперь, когда он знал, какие у нее груди, какой живот и все остальное, - что-то (или все?) ушло навсегда, хотя взамен пришло ощущение самого себя, как мужчины сексуально высокого толка.

Когда у него была только Нэля, он в принципе, о себе знал мало, он думал, что только так и должно быть, как у них с Нэлей...

Теперь он кое-что усек, расковался и смотрел на женщин совершенно иными глазами и они - на него.

Он понял, что может выбирать, кого захочет, а уж они - будьте покойны! - Они будут счастливы! Такие вот незримые отношения возникли у него с женщинами.

Митя все-таки пришел в издательство. Зашел к редактору, своему благодетелю, и наобещал навезти ему французских вин (тот не дурак был выпить) и хотя оба знали, что это сложно и почти невозможно, однако приятно было обещать, а также обещания выслушивать.

Затем он все-таки заглянул в отдел, где работала Елена Николаевна. Он заглянул, надеясь, что девчушек-сикушек нет на месте,- очень они его раздражали своим неуемным любопытством и поклонением. И хорошо бы была одна нейтральная Вера...

Но, увы, девчушки были там и он быстро прикрыл дверь, не успев заметить, в комнате ли Елена Николаевна или хотя бы Вера.

Сердце у него вдруг забилось, появилась неловкость и вместе с тем жажда увидеть Лелю.

Девчонки вскоре выскочили из комнаты - приближался обед, а они неслись к столовой загодя.

Митя вошел.

Там была лишь Вера, которая удивилась, смутилась, и повела себя как-то скованно ( все знают о моей поездке, подумал Митя. Ему хотелось самому сообщить об этом...).

Он присел,- как любил,- на край стола и сразу почувствовал себя дома будто ничего и не случалось и он не едет ни в какую Францию, - просто зашел поболтать с приятными женщинами, а скоро помчится в столовую хлебать столовский борщ.

- А где Елена Николаевна? - Спросил он, не ведая, что часть их тайны известна этой рыжеволосой холодной красавице с рыбьими глазами.

- Она работает дома, - ответила Вера.

- И не придет сегодня? - Снова спросил он, почувствовав, что стало как-то серо и уныло вокруг.

- Нет. - Вроде бы отрезала Вера и он увидел, как в ее выпуклых прозрачнозеленых глазах зажглись какие-то огоньки...

... Какие? Подумал Митя и вдруг как гончий пес ощутил волнение и приближение зверя - по нюху, по интуиции. Он замер. Она тоже молчала, но искра пронеслась меж ними и он увидел, как зарозовели бледные всегда верины щеки и она прерывисто вздохнула, пытаясь подавить этот невольный вздох.

... Интересно, а какая она? вдруг нахально подумал Митя и ощутил возбуждение, какое прежде испытывал только при виде Лели или воспоминании о ней. Взгляд Веры явно что-то говорил ему, - он как бы приглашал?.. Здесь? Не может быть... Но тогда к чему?..

Он легко соскользнул со стола, близко подошел к ней, вдруг понял, что в глазах у нее туман и они перестали быть рыбьими, а стали волшебными аквариумами... Опустив глаза ниже он увидел, что она без лифчика - батник, распахнутый на две пуговицы, явно проявлял острые соски... И ЧТО-ТО овладело им.

Он поднял руку, расстегнул остальные пуговицы и открылась ее грудь, острая, не очень большая, с торчащими сосками. Он наклонился и поцеловал ее в промежуток меж грудями, руками сдавив их.

Шаги послышались за дверью, она лихорадочно застегнула верхнюю пуговицу и отвернулась.

Но шаги прошагали дальше. Он хотел продолжить игру - она возбуждала его все больше. Но Вера, застегнув уже все пуговицы дрожащими руками, сказала: "Митя, вы же любите Елену Николаевну!"

Он пожал плечами, улыбнулся загадочно и сказал: прощайте, Вера мы еще встретимся, я надеюсь, - и рукой провел по ее волосам, - они действительно были упругие и холодные, как проволока.

Она не смотрела на него. Он поднял ее голову за подбородок - глаза у нее были полузакрыты. Он легко, так же, как и все, что делал последние десять минут, - прикоснулся губами к ее губам и ушел.

Вера осталась в полном раздрызге - что с ней? Неужели она тоже втрюхалась в этого самоуверенного мальчишку? Когда он подошел к ней, она поняла, - что бы он ни сделал, она не пошевельнетя,- она позволит ему все. Как бедная Лелька.

... Представляю, подумала Вера, что он с ней творил на бульварах

или еще где, если в редакции он посмел такое и не встретил сопротивления! Она даже ничего не сказала! Что это с ней? Холодной красавицей считали ее все на курсе, а вот нате ж... Она и сама от себя такого не ожидала. Но Лельке она не скажет ничего. Был? Да. Попрощался. Передал ей привет...

А ведь он не передал привет Елене! Вначале расстроился, что ее нет. Но в какой-то момент забыл о ней и потянулся к ней, Вере... ... Что было бы, если бы они были где-нибудь совсем одни? Она вздрогнула. Потому что ей этого ужасно захотелось.

Париж так долбанул Митю по голове, что он все пребывание там был как бы в нереальном мире - в мире потусторонних грез, в которые он немыслимым образом попал.

Первый день оказался свободным и он шлялся по Парижу в состоянии прострации и восторга. Он наверное больше часа просидел на ступеньках Сакре-Кер, глядя на лежащий внизу, в жемчужной дымке, Париж. Потом он бродил по Монмартру, останавливаясь около каждого художника, желая скупить все картины, который здесь продавались. Он и купил одну - задорого - но не смог себе отказать: это была белая, как волшебная невеста, Сакре-Кер...

Он заговаривал со всеми подряд, пробуя свой французский, и оказалось, что его понимают, но принимают за иностранца, только

не за русского: венгр? спрашивали его, испаньол? Итальянец? Доходили до немца... И когда он говорил - русский, - это вызывало изумление. Какой-то негр сказал ему: русских таких не бывает, не лги, у тебя акцент, как у меня, а я из Туниса.

Это было необыкновенно!

Потом он отправился на метро к саду Тюильри, сидел там на стульчике среди тюльпанов и чистых песчаных дорожек, и закончил прогулку на Елисейских полях, которые - единственно! - разочаровали его в Париже. Ему казалось, что Елисейские поля - это истинно поля, с зеленой травой, обсаженные могучими дубами, каштанами и липами... А это была широчайшая улица, типа шоссе, с боковыми дорожками, с деревьями, скамейками, но никаких полей!..

На Полях он снова посидел, покурил и к нему, вернее на ту же скамейку, присела с краю девушка, по виду хиппи. Одета она была в веревочный неряшливый длинный свитер и толстые черные колготки. Юбки на ней не было все заменял свитер. На ногах - тяжелые солдатские ботинки. Волосы ее, длинные, коричневые, не причесанные, свисали на лицо. В руках небольшой альбом, в котором она то ли что-то писала, то ли зарисовывала. Профиль, видневшийся среди волос, поражал тонкостью и странной бестелесностью.

Митя вспомнил далекую свою Россию, тамошних женщин и девушек... Ухоженную Веру, нарядную Лелю, аккуратненькую Нэлю... И все ни показались ему глухими провинциалками по сравнению с этой не очень промытой девчушкой. Была в ней какая-то высшая духовность, как в той жемчужной дымке Парижа...

Он посмотрел, чем она занимается, - оказалось, она заполняла крупным резким почерком листы своего альбома. Он решился спросить, что это? Она не удивилась вопросу и ответила, что пишет стихи... Тогда он сказал, что тоже пишет стихи и она попросила прочесть.

- Но ты (он стал говорить, так же, как и она - просто и непритязательно) не поймешь, - возразил он.

Она немного насмешливо ответила, что постарается, не сложнее же его язык, чем суахили, например.

- Я - русский, - сообщил он и ждал реакции. Она немного дольше задержала взгляд на его лице и сказала, - прочти на своем языке, я пойму музыку... Он прочел ей свое последнее о сожженных мостах.

Она внимательно слушала и в конце кивнула: то ли это было одобрение, то ли то, что она ощутила музыку.

- А теперь ты, - попросил он.

Она, не чинясь, прочла, он не привык еще к французскому, а стихи были сложные и он почти ничего не понял, разобрав, что они о каком-то дальнем пути...

- Ты куда-то уезжаешь? - спросил он. Он заметил, что ни она не оценила его стихи, ни от него не ждала распространенной "рецензии", - а ведь в Союзе это было главным в чтении стихов, не само чтение, а что скажут, и если ничего не говорили, значит - труба)

Она ответила, что, да, уходит в Индию, там - правда.

- Когда? - Спросил он, вдруг сожалея об ее уходе.

- Скоро, может, завтра, - так же безэмоционально, как и все, что она говорила, ответила девушка.

- Как тебя зовут? - спросил он, стараясь перенять от нее нравящуюся ему манеру говорить.

- Катрин, - ответила она и не спросила, как зовут его. Она им не интересовалась. Самому лезть со своим именем ему не хотелось и он помолчал, а потом все же спросил: мы можем с тобой еще увидеться? Она с удивлением посмотрела на него и ответила: но мы же вместе? Пойдем, я покажу тебе своего любимого попугая, - и они пошли.

Они бродили по Парижу много часов, сидели в кафе, пили кофе, чай, когда он предложил выпить, она отказалась и снова как-то странно посмотрела на него. Курила она много.

Лицо у нее было очень правильное, но какое-то безжизненное, блекловатое и карие большие глаза будто присыпаны темной пудрой,- без блеска. Она не вызывала у него желания, что-то притягивало к ней другое, не хотелось расставаться, хотя уже наступил вечер и он понимал, что ему давно надо быть в гостинице и предстать перед своим шефом. Кроме него переводчиков не было, хотя у него был непосредственный начальник,- старший переводчик, Олег, парень лет двадцати пяти, сильно тушующийся, когда к нему обращались по-французски.

Митя знал, чувствовал, как говорят, своей задницей, что там, в его нынешней команде зреют тучи, но ему так не хотелось уходить с этих улиц, бешено освещенных огнями, - больше, чем в Союзе в праздники, от этой меланхолической девочки, которая постукивала по брусчатке своими солдатскими ботинками, - здесь не было нигде серого асфальта, который, оказалось! - угнетает и застилает все своей унылостью.

Он снова спросил Катрин, - когда мы увидимся? и она, повернув к нему свое неподвижное бледное точеное лицо вдруг спросила: ты хочешь заняться со мной любовью?

Митя онемел. Он никогда не слышал такого сочетания и не думал, что любовью можно "заниматься"!.. Любить? Да!.. Но заниматься?

А она, приняв его молчание за положительный ответ, сказала, - пойдем и кивнула на темневшую за скамейками полоску травы.

... Там?? подумал Митя, может она - сумасшедшая? А она уже вела а руку, и тут он струхнул. Он сказал ей также, как и она, тихо и без эмоций, - не сейчас, завтра... Мы увидимся?

Она пожала плечами, отпустила его руку, и он снова спросил: увидимся? Там же, на скамейке, на Елисейских, где мы встретились?

Он подумал, что она обиделась. Да нет, она даже обижаться не умеет! Ничто не изменилось в ее лице от его отказа. Митя был потрясен.

... А чердачок?.. Вспомнил он, но тут же ответил себе, но там никого не было, там закрытое пространство, не бульвар же?.. Нет, он не знал Францию, не понимал ее людей, и рядом с этой девушкой чувствовал себя замшелым стариком. От ее предложения он не возбудился.

Они расстались и Митя так и не понял,- придет ли она на Поля или уже будет постукивать своими ботинками по дорогам Европы...

Как только Митя вошел к себе в номер, к нему вбежал старший переводчик Олег.

Он набросился на Митю едва не с кулаками.

- Ты охренел, потрох? Тебе что сказали? Свободное время! Это ты думаешь, сколько? ЧАС! Всего! Понятно? Чтобы смотаться в ближайшей магазин и купить своей бабе трусы, так твою растак! Шеф озверел, он вообще готов тебя выкинуть! А ты, б...ь, шляешься где-то, как король на именинах!

Олег посмотрел на Митю, который спокойно - внешне! - стоял и молчал, и сказал, изумленно покрутив головой, - впервые такого мудака вижу! Его, бляха-муха, взяли куда? В Париж! Сопляка! А он себе разгуливает! Ты, может, ненормальный? Так тебя в психушку надо засадить, а не в загранку заправлять!

Олег устал от крика и сказал уже тихо: быстро к шефу, и молчи там, а пристанет, нанеси ерунды - заблудился, ну и все такое.

Он посмотрел на Митю с глубоким сожалением, снова покрутил головой и вышел.

Митя конечно, понимал, что превысил свои, так сказать, полномочия, но он только сейчас прочувствовал себя совслужащим.

На улицах Парижа, понимая язык, идя с девочкой хиппи, он был гражданином Мира, - и был от этого счастлив. Он вздохнул, посмотрел на себя в зеркало, причесал встрепанные волосы и отправился к шефу.

Шеф был человек далеко не однозначный. Когда-то в давние времена служил он в страшном здании на Лубянке, а потом пошел по экономической линии, но ухватки все сохранил в неприкосновенности. Он был мал ростом, даже чуть ниже Мити, толст, скорее жирен, с тройным подбородком и почти вечной улыбочкой на отекшем книзу лице. Но глаза его, узковатые, заплывшие, излучали такой холод, что в них страшно было заглянуть, - все всегда старались смотреть ему хотя бы в пробор, который был безупречен,- казалось, что в ночи, в постели не распадается ни один волосок.

Звали его Георгий Георгиевич. И вот этот-то шеф и ждал своего переводчика, который сегодня ему был не нужен, но шеф заставил всех прыгать и искать его. А того нигде не могли сыскать. По

том-то уж сыскали с какой-то французской девчонкой, - шли за ручку! но скоро этот разхлебай явился, так что не пришлось вытаскивать с улицы.

Олег не тумкает в языке ни бум-бум, взяли по настоянию папы - Большого человека! Ну, так и следи за своим подчиненным! Если больше ни на что не годен! В общем, Г.Г. был нескончаемо зол: напихали сынков и зятьков, теперь с ними разбирайся.

Г.Г. не пил ( когда-то было слишком много пито), не курил, - сосал леденцы, и только швейцарские, которые ему специально привозили. Да и сам он не вылезал из разнообразных стран, хотя вечной его любовью был только Восток, с его жестоким шариатом, который люб был сердцу Г.Г. Он считал, что шариат надо бы ввести везде и тихонько, полегоньку, подталкивал к подобному сознание высших начальников, но на это требовалось время. Уйма времени!

Г.Г. умел ждать, над ним не каплет, он еще молод, - всего-то пятьдесят четыре.

В номер постучали.

- Войдите, - как всегда еле слышным, хрипловатым, безразлично-презрительным голосом откликнулся Г.Г. Такая него давно сложилась манера говорить: кто захочет - услышит, а не услышит, - сам виноват, Г.Г. не повторяет дважды. Все уже знали это и когда Г.Г. начинал говорить, некоторые служаки просто лезли к нему в пасть, чтобы - не дай Бог! - не пропустить истину в единственном исполнении. И это тоже злило Г.Г.. Он шипел на такие штуки, поэтому многие закупили себе слуховые аппараты, чтобы, не раздражая своего шефа, слышать, что там похрипывает гремучий змей - Г.Г.

Митя, естественно, этого ничего не знал, и не услышав из-за двери ни звука, снова стукнул, погромче. Опять - тишина. Из номера напротив вылетел Олег с белыми от ужаса глазами. Он подскочил к Мите, шепнул: дур-рак!.. И тихонько приотворил дверь (Олег следил за этим ненормальным из своего номера, - почему-то Митя вызывал в нем что-то вроде симпатии,- чувства, которыми не имеют права обладать работники, связанные с загранкой), спросив: можно, Георгий Георгиевич? Вы не заняты?

Из номера донеслось какое-то шипение и Олег, понаторевший уже в такой ситуации, вошел, втянув за собой удивленного немало Митю, - он раньше только видел шефа, но не говорил с ним, вернее, тот не говорил с младшим переводчиком, а теперь вот пришлось.

Г.Г. был разъярен.

Он мотнул куда-то головой и Олег тут же испарился - знак головой дал понять, чтобы Олег убирался. Потом Г.Г., запихнув очередную конфетку в рот, где-то в глубине под вислым носом, что-то прошипел.

Митя похолодел: он ни черта не понимал, что говорит это мужик, развалившийся в кресле, расползшийся в нем, с недобрыми, уплывшими в мешки глазками. Митя подумал сначала, что тот предлагает ему присесть, но рядом не было ни стула, ни кресла... Да и кивнуть этот Г.Г. мог бы...

Г.Г. совершенно стал не в себе - ничего не понимает этот зятек Трофима! Но Трофим сейчас в чести, Г.Г., пожалуй, будет поменьше рангом, поэтому с этой соплей зеленой придется чуть повысить голос. Г.Г. прошипел погромче, будто через силу, будто страдая от того, что ему приходится говорить громче: что ж... вы... молодой человек (Митя был весь внимание, он понял, что, видимо, тут так говорят! И надо напрячься, перенапрячься! но услышать!)?.. Вы работать прибыли или с девками шляться (это Митя разобрал и похолодел: вот оно как! Его вели! За ним следили! И все его походы с Катрин известны!.. А если бы он... Его даже тряхануло от ужаса и он уставился в змеиные глаза своего шефа с тихим кошмаром внутри)? Я вас... могу... отправить немедля в Союз... молодой человек... И вашей карьере... Г.Г. взял новую конфетку и речь его уже стала совсем не ясна, лишь отдельные слова: предательство... Родина... Девка... Честь советского... Тесть... Работа...

Мите казалось, что он находится в театре абсурда, о котором читал в какой-то книжке... Он только понял в конце, что завтра будет работа с утра и до ночи. Прием.

В свой номер он притащился в изнеможении физическом и психическом: все кончено, - с Парижем ли, не с Парижем... Этот шипящий змей сделает все, чтобы у Мити был черный шар по всем параметрам. Как бы теперь он не старался, - ничего не изменишь. Прощай Катрин, девочка хиппи, свободно идущая дорогами Европы. Куда Мите! - Мите из Союза, приехавшему по наводке тестя, не имеющему простых человеческих прав!

Митя сидел на постели, глаза у него пылали жаром, он курил сигарету за сигаретой.

Хотел даже выпить чего-нибудь из мини-бара в номере, - он все просмотрел здесь и всему удивился. Но выпивать Митя побоялся не дай Бог, эта шипучая змея вызовет ночью... А что? Такой все может. Митя подумал, а как он будет переводить Г.Г.? Как он разберется в том, что тот из себя выдавит? Да на хрена ТАК ехать в Париж! Лучше вовсе не знать ничего и жить до последнего своего часа на родине... А что змей шипел о Родине? Кажется, Митя ее предал!.. О, Господи! Митя и предположить не мог, когда стремился как к земле обетованной, - в МГИМО, что все обернется - вот ТАКИМ... Прощай, Катрин, свободная как природа.

Раным рано к нему в номер заскочил Олег. Извинился, что так рано, объяснил, что иного времени не будет, а ему, во-первых, надо знать, что "этот" сказал Мите, и дать кое-какие советы. - Ну как ты? - спросил Олег, валясь в кресло, - слушай, дай горло ромочить, вчера нажрался на ночь виски, с этим сбрендишь...

- А разве можно пить перед работой? - Уже всего опасаясь, спросил Митя.

Олег усмехнулся, - пить можно, даже нажраться вечером в номере можно, только с утра чтоб - хоккей... Вот шляться по городу, да одному - нельзя. А с девкой!.. - Криминал, брат! Ну, давай выпьем, что ли...

Он встал и взял из бара бутылку виски. Плеснул в два бокала и произнес торжественно: за твой первый кувырок в загранку! Чтоб - не последний!

Они выпили и Митя сказал: знаешь, Олег, думаю, что последний. Меня эта шипучка вчера в предательстве и в измене родине обвинила.

Олег заржал, - сегодня, здесь с Митей, ранним утром, он был весел, бодр и свободен, - ты его правильно обозвал. У нас его в МИДе зовут просто "г". Вонючий мужик, ты его остерегайся. Он конечно на тебя накапает, но твой тесть повыше него будет, - отмажет. Ты, главное, чтоб с девчонками, - ни Боже мой! Самый криминал.

Он потянулся, выпил еще немного и мечтательно сказал: я бы в бордель сползал, охота посмотреть, посидеть, девку хорошую выбрать, трахнуть. Негритяшку!

Мите ничего не хотелось, только бы выбраться отсюда и отмазаться от невиннейшего дня с Катрин.

- Олег, слушай, а как мне сегодня эту бормотуху переводить? - спросил он.

Олег отхлебнул из бокала и стал его поучать: ты слушай внимательно и отключись ото всего вокруг, смотри, б...., прямо ему в пасть. По губам. Слушай! - Вдруг вскинулся он, - я попробую тебе помочь. У него всегда текстуха есть. Я попрошу его референта дать мне на минутку, он парень ничего, выпить не дурак, купишь ему бренди или еще чего-нибудь... Давай, я пошел. Сиди здесь.

Через полчаса Олег ввалился в номер к Мите уже сильно навеселе с какими-то листками и заорал: беги, воруй, пока трамваи ходят! Читай и запоминай! Олежке бутылочка за шпионаж!

Все обошлось на дневной встрече.

Митя переводил точно, синхронно и спокойно. Г.Г. как-то с интересом глянул на него: он ценил профи.

А на приеме Митя опять оторвал штуку.

Сначала все было распрекрасно, Митя не отходил от шефа и, уже как-то приноровившись к нему, - и шеф с иностранцами делал в своей манере некоторую подвижку, понять что-то было можно,- лихо переводил, переходя и на испанский, и на английский, - нужно было это или нет, действуя по своему разумению и желая задобрить шефа. Тому нравилось, как работает мальчишка, но раздражала его слишком свободная манера держаться и это лихое знание языков, тогда как сам он к языкам был туповат и кроме слабенького английского ничем не владел.

Все и осталось бы нормальным, если бы не пришлось Мите поставить бутылку референту и Олегу, и самому с ними выпить.

Он вдруг почувствовал легкость необыкновенную, веселость и радость, которую хотелось делить со всеми. И уже в конце приема, когда гостей оставалось немного, Митя сел за рояль и стал наигрывать и петь свои песенки. Оставшиеся собрались вокруг него и выражали одобрением выкриками и аплодисментами, особенно воодушевились женщины. После своего Митя перешел на битлов и тут пошло братание. Кто-то подал Мите бокал с шампанским, он легко его опорожнил и продолжал петь.

Сквозь винную завесу, он вдруг увидел глаза шефа: из-под полуприкрытых тяжелых век его пронзали две иглы, впившиеся казалось прямо в митины зрачки. Митя вздрогнул, ощутил себя там, где он находился, с улыбкой закрыл рояль, встал, раскланялся и удалился вслед за шефом, который выплывал из зала.

Митя думал, что шеф ему сделает замечание, хотя сам Митя не видел ничего дурного в том, что несколько развеселил публику, - попел и поиграл. Но шеф смолчал и Митя забыл об этом инциденте.

Олег, правда, забежав к нему, сказал, хлопнув рюмаху виски, - ну, ты даешь! Опять устроил! Какого тебе понадобилось распевать?

На официальщине!

- Да пошел ты,- беззлобно и устало сказал Митя. Ему уже до тошноты надоело пребывание в ИЛЬ де ФРАНС, хотелось домой - в простоту отношений и свободу, тоже, впрочем, относительную, но все же...

Конечно, никакую Катрин он не разыскивал, по улицам в одиночку не шастал. Вместе с Олегом сходили они в определенное для покупок время в дешевые магазины ТАТИЩЕВА - ТАТИ, купили там для подарков разного барахла, причем особо не выбирали. Абсолютно все теперь здесь стало для Мити чужим, вернее, его заставили, чтобы все здесь казалось чужим и враждебным.

В Москву он прибыл утром.

Дома были Нэля и Митенька. Тесть уехал на работу.

Митя вывалил подарки, которые Нэле пришлись по вкусу - трусики, колготы, платочки, зонтик, и конечно, французские духи.

Митеньке он купил большую пушистую собаку (тот очень любил животных и просил себе собачку или кошечку, но Нэля запретила - она их на дух не выносила, - грязь, запах и шерсть), увидев которую Митенька даже заплакал от счастья и сам Митя чуть не разрыдался, подумав, как же мало надо человеку: одному - игрушечную собачку, другому - денежек побольше, третьему - женщину...

Они с Нэлей, отправив Митеньку с няней гулять, забрались в постель и было им очень хорошо.

Нэля заснула, а Митя лежал и вспоминал не девочку хиппи, а Елену Николаевну и Веру. Две женщины боролись в нем за преобладание. И он не мог ни одной отдать предпочтение.

Он решил, что прямо днями зайдет в издательство и посмотрит на них. Спохватился, что там о них не подумал и ничего им не привез... Что-нибудь придумает.

Он расслабился и крепко и сладко заснул, отсыпаясь за весь свой напряг во Франции.

В тот же день Г.Г. позвонил Трофиму Глебовичу и зазвал встретиться на нейтралке. Они договорились поужинать в " Пекине" наверху, где был специальный зальчик для высоких гостей. Трофим без особой симпатии относился к Г.Г., считая его выпендрежником и таким хитрованом, что не только ухо надо было с ним держать востро, но и все иные отверстия. И был прав. Не хотелось Митьку с ним отправлять, но так сложилось... Короче, ничего хорошего Трофим от этого свидания не ожидал.

Они встретились как добрые друзья. Выпили немного, поговорили ни о чем и обо всем, и вдруг Г.Г. стал серьезным, - до этого он рассказывал анекдоты и какие-то случаи, улыбался, приятно щурил свои страшненькие глазенки, - и налив себе минералки, а Трофиму водки, заговорил именно о том, ради чего позвал Трофима. Трофим сейчас очень пошел в гору, поэтому Г.Г. пока не составлял бумагу на зятя Трофима, решив с ним вначале поговорить.

- Трофим, - ласково прошипел Г.Г., - я тебя люблю, ты знаешь, и потому позвал тебя сюда, чтобы ни одна сволочь не услышала. Твой зять прокололся. И очень нехорошо прокололся.

У Трофима закатилось сердце, - чуял он, что с этим сопляком Митькой войдет к ним в дом беда. Все Нэлька! Прилипла к Митьке как банный лист, чего она в нем нашла? И что теперь сделает Г.Г.? Он - малый не промах, захочет, - свалит кого угодно. Надо его выслушать и сделать вывод. Поэтому он пока никак не отреагировал на сообщение Г.Г., а только разом выпил и налил еще.

- Зять у тебя человек без моральных устоев и дисциплины. - Продолжал меж тем Г.Г., - я к нему, как говорится, с душой, твой ведь зять! Разрешил погулять в первый день... А он, понимаешь, пристроился к какой-то девке и черт-те где с ней таскался до ночи... Я остался без переводчика. На приеме концерт устроил - пел там черти-что, чуть не плясал. И эти сволочи, иностранцы, европейцы херовы, ко мне подходили им восторгались, - а если враг хвалит, - это что? Ты сам знаешь, что...

Г.Г откинулся на спинку стула и стал пить воду - слишком утомился он от такой длинной речи, надоело ему говорить, пусть теперь Трофим вещает.

По мере того, как Г.Г. проговаривал с трудом всю историю, Трофим зверел: сукин сын! Безродный говнюк! Приехал с драным чемоданишкой, а теперь имеет все! Неблагодарный потрох! И бабник!

Это Трофим почему-то подозревал давно: такие хлипари обыкновенно любят с бабами валандаться. А Нэлька?! Несчастная его Нэлька! Что делать-то? Гнать взашей?.. Гнать! И немедля!

Видимо, все, о чем думал Трофим, отразилось на его лице, потому что Г.Г. посмотрел на него и сказал: ты потише, Трофим, потише... Не убивай дурака. Он ведь малый не без головы, - начал вторую часть своей речи Г.Г., он хотел и это сказать, будучи злым, хитрым, но принципиальным в смысле оценки профессионализма, - язык французский знает как свой, да и на английском чешет, будь здоров, и с испанским в ладах, и все быстро, складно. Из малого толк может быть... Тем более, что эти иностранцы-засранцы от него в восторге... Это тоже немало, хотя и чревато... Ты не зверей, а подумай, как из него дурь выбить. Выбьешь поимеешь дельного малого, который и семью обеспечит и Родине послужит... Не выбьешь - туда ему и дорога, на помойку. А вообще-то, если его пустить по нашему ведомству, приглядывая, конечно, то из него можно классного специалиста сделать - нужного нам и дружного с НИМИ - и Г.Г. похохотал, то есть похрипел, как простуженная змея.

Трофим понял, о чем Г.Г. говорит и то, что он все же похвалил Митьку, было ему приятно. Да, надо попробовать сначала острастку, а там... Поймет его счастье, нет, - на "нет" и суда нет, сгинет в неизвестность. И Нэлька не поможет, пусть хоть обревется, дура...

- Георгий, - сказал Трофим, - тебе спасибо за информацию полную и объективную. Я тебя понял. Только скажи... - Трофим замялся, - он там с девкой этой французской не ТОГО?..

- Нет. - Твердо ответил Г.Г., - мы бы знали. За ним, дураком, смотрели зорко. Шлялся по городу...

- Вот сученок, - выругался от души Трофим, - ладно, дам я ему прикурить! Стоит овчинка выделки, говоришь?

- Стоит, - подтвердил Г.Г. и больше они на эту тему не говорили, посидели еще, покалякали, и разъехались по домам. На прощанье Г.Г. сказал: Трофим, сам понимаешь, - доложить я должен, но сделаю это помягче, о девке будет минимум...

Трофим Глебович не сразу поехал домой,- погонял шофера по Москве, выходил из машины, прогуливался, курил, выпивал водочки, - наконец, почувствовал, что достаточно успокоился. Тогда и поехал.

Дома его встретил веселый кавардак. Митенька притащил огромную пушистую собаку, Нэля крутилась в какой-то кофточке в обтяжку, а рядом с трофимовым прибором лежала зажигалка не из дешевых, с ремешком для кармана и с брелком. Это ему польстило, - он все время терял зажигалки и пользовался по-старинке спичками и это любил. Но статус его не позволял уже спичек, и он вечно был в раздражении. Значит, Митька в Парижах о нем вспомнил (Митя привез зажигалку себе, но увидев, что для тестя подарка нет, без сожаления подарил ему свою, эту, - Зиппо).

Трофим решал,- сейчас поговорить или сначала пообедать, выпить, а уж потом... Потом - было, конечно, сподручнее: Нэлька займется посудой, Митька от винца расслабится, с ним будет легче говорить - без дурацкой его гордости и всякой прочей ерунды... Но после возлияния они оба подрасслабятся, что нехорошо...

Так Трофим ничего не надумал, а довольно сурово уселся за обед. Однако обед - на удивление - прошел довольно мило. Митя рассказывал, показал фото... Трофим молча слушал, а Нэля восторженно внимала и ясно было, что слышит все это она не в первый, может быть, и не во второй раз, потому что делала замечания типа: а вот это расскажи... Выпили совсем немного и когда доели второе, Трофим Глебович сказал: ты, вот, что, Нинэль, подай-ка нам с Дмитрием кофе с коньячком в кабинет, мы там по-мужицки о делах побалакаем.

Нэля не обиделась, что ей придется пить кофе на кухне одной, а Митя содрогнулся, поняв, что змей накапал, и ему, Мите, придется снова защищаться, - может Трофим по недавней памяти займется и рукоприкладством?

Вид у того был решительный и не из веселых.

Они с Трофимом Глебовичем расселись в мягких кожаных креслах, с кофе, коньяком, - как бы в добродушной семейной обстановке... И начал беседу Трофим с конца, так ему вдруг показалось правильным.

- Разговаривал я сегодня с твоим шефом. Он о твоих рабочих качествах высокого мнения. Говорит, языки знаешь, переводишь хорошо, иностранцам нравишься...

Мите было приятно это слышать, тем более, что он был уверен в зловредности "Г" по всем статьям. Но вид у тестя продолжал быть суровым и явно он свое выступление не закончил.

- Но, сказал мне Георгий Георгиевич, твой зять ничего не добьется при всех своих деловых качествах, если будет себя вести как фон-барон заграницей. Шляться, с девками, не приходить на перевод, устраивать соло на приемах... Ты, что, совсем спятил? Охренел? Я думал, ты толковый парень, сам все понимаешь, потому и не поговорил с тобой перед отъездом... А ты, сопля зеленая, попал в загранку и обосрался от счастья! Ну, чего молчишь?

- А что мне говорить? - Спросил Митя, - я, что, должен прощения просить у вас? За что? Что пошел погулять по Парижу? С разрешения! И заблудился? Спросил какую-то девчонку и она меня вывела? Что, за это убивать6 что ли? Ваш Г.Г. разве выслушает что-нибудь? Ему хоть что объясняй, - он все равно не поверит! - очень искренне оправдывался Митя и молил Бога о том, чтобы вывезло - он внезапно понял, что не хочет, чтобы его путешествия закончились Парижем. Он уже заболел Европой и ему было невмоготу думать, что больше он никогда-никогда...

- Я не знаю, где ты там заплутал, но что недостойно вел себя - верю! Страну нашу позорил, Родину! - Загремел вдруг Трофим, разозлясь, что объяснения зятя выглядели вполне достоверно.

Тут разозлился и Митя, это у него быстро получалось!

- Не вижу в в чем мое недостойное поведение! И чем я опозорил Родину?

- А я тебе говорю, - вел недостойно! - Гремел Трофим.

- Что, я государственные тайны продавал? - Закричал и Митя. Трофим вдруг затих и зловеще сообщил: за это тебя бы расстреяли. Шляться по ночам с иностранкой, - это, что, не позорить?

Родину, семью?.. У тебя жена и ребенок, паскудник! Постыдился бы!

- Вы, что?.. - спросил Митя тихо, - мне, что, нельзя даже спросить, как проехать?

- Помолчи! Вот сфотали бы тебя с этой девкой и спекся бы. Благодари Георгия Георгича! И чего ты на приеме песенки распевал? Пьян, что ли был в зюзю?

- А что? Нельзя петь? - Спросил Митя насмешливо, - контрреволюция?

Трофим не стал бурно реагировать на последнее, иначе звезданул бы по скуле зятька, а твердо сказал: нельзя. Ты там уже не Митька, а представитель Советского Союза! И должен быть в рамках. Скромным, достойным, незаметным и незаменимым. Вот так. Я бы с тобой после такого вообще не стал бы разговаривать, но опять же, - благодари Георгия Георгича, - золотой он человек - похвалил тебя, оценил. Так что, Дмитрий, хочешь жить у нас, хочешь поехать заграницу, надолго, - думай. Хочешь валандаться здесь по Домжурам и спиваться, - пожалуйста, только без меня и Нэльки. Как хочешь и где хочешь. Я все сказал, а ты думай. И ничего Нэльке не говори - ей все знать незачем. А хочешь, так хоть сейчас в районку, в газету, пристрою, и комнату дадут... Как? - это Трофим уже сказал в спину Митьке и злорадно.

Митя вышел из кабинета не злой и не возмущенный, а опустошенный.

Если такова жизнь дипломата низшего ранга, так что же его ждет? Сиденье в конторе? Пусть и парижской! Поездка домой на машине и поход с женой в ближайший кинотеатр? Или кино показывают в посольстве? И раз в неделю, скопом, по магазинам?.. Стоит ли такая жизнь "мессы"?.. Не лучше ли бросить эту семейку и действительно уехать в район и быть там свободным?

Он чуть не засмеялся вслух - свободным! И как это он будет "свободным"?

Нэли в гостиной не было, видимо, она укладывала Митеньку...

Он вдруг ощутил безысходную тоску и ненависть ко всем здешним домочадцам, даже к сыну. Сын все больше и больше походил на Трофима черные густые брови, взгляд светлых небольших глазок исподлобья, круглое лицо, толстоватый носик... Митя ужасно расстраивался, хотя сам Митенька был мальчиком нежным, рефлексивным и очень любил отца.

... Надо больше уделять ему внимания... Подумал Митя и вдруг

вспомнил о маме, о которой он ни разу не подумал в Париже и ничего для нее не купил. Она так звала его приехать домой хоть на неделю, но после смерти бабушки, Митя понимал, что ехать домой не хочет, и, наверное, скоро, - а может никогда?.. - и не поедет. Теперь он не писал письма, а звонил по телефону, заказывая три-пять минут... И вся та жизнь и тот город, и мама - отдалялись и отдалялись, будто переставали существовать.

Нэле Митя ничего не сказал, хотя она с тревогой и ожиданием смотрела на него, - она слышала крики, которые не предвещали ничего хорошего. Поскольку Митя молчал, не стала спрашивать и она,- у папы вызнает.

На следующее утро Митя решил сходить в издательство, к своим женщинам, возможно у них он обретет утерянную уверенность в себе и оптимизм. Он надеялся больше на Веру, но и Елена Николаевна волновала его, пожалуй, попрежнему.

В редакционной комнате было все, как прежде.

Ему казалось, что и здесь все изменилось, или же сам он взглянет на все другими глазами. Ничуть не бывало. В комнате ната, не я... Они устроились в гостиной, где стоял рояль, длинный журнальный столик и тахта.

Митя потихоньку разглядывал "своих" женщин. Вера опускала глаза, когда встречалась с ним взглядом, а Леля не смотрела на него, что его стало, - по мере повышения градусов, - злить.

Леля, которой невмоготу было здесь находиться, только и ждала удобного момента, когда можно сбежать. О том же думала и Вера, но она связывала свое бегство с Митей и ждала удобного момента, чтобы тихо его спросить: вы меня проводите (Митя хотел было перевести их отношения на более простые, - на "ты", Вера согласилась, но продолжала попрежнему "выкать" и ему пришлось подчиниться, и он вдруг нашел в этом свою прелесть...) ? - И тогда уже уходить. Она даже уяснила, как это будет: они отвезут сначала Лельку (угрызений Вера не испытывала - ее охватило жгучее же

лание, - ни много, ни мало, - влюбить Митю в себя), а потом... Девушка она была самдостаточная и мнение о себе у нее о себе было высокое. И Лелька же намного старше Мити!

Сладилось все часа через два. Время двигалось к двум ночи, а Митя и в ус, как говорят, - не дул. Его усадили за рояль, он пел и играл, читал свои стихи под музыку, и какое-то время компания

была в восторге, но потом всем надоело внимать одному человеку, пиртные пары требовали своего и парочки разбрелись.

В гостиной остались трое. Вера, Елена Николаевна и Митя.

Он продолжал что-то наигрывать, и Елена Николаевна сказала: "Вы, ребятки, как хотите, я иду домой.". Она хотела сказать еще, что и Мите пора это сделать, но подумав, что ее поймут по-иному, смолчала. Они, правда, тоже заомонили, что поздно и надо идти всем... Она не слушала, а пошла

одеваться в переднюю, чтобы поскорее выскочить без них. Но забыла на тахте сумочку.

Митя сразу же, как только она вышла, перестал играть и посмотрел на Веру. Она уже не скрывалась, а смотрела на него своими зелеными, сейчас будто растекающимися глазами и в них было желание, только оно. Он встал, она подалась к нему и он поцеловал е долгим, тягостно чувственным поцелуем. Она почувствовала, что падает, сейчас упадет... И тут они услышали лелин голос: простите, - и стук двери.

Они оторвались друг от друга и как заговорщики в комедии - прыснули, а Вера сделала серьезное лицо и прошептала: бежим за ней, сейчас же поздно! Она одна!

Они подхватились и выбежали из подъезда в тот момент, когда Елена Николаевна остановила такси. Ничего не говоря, задыхаясь от бега, они плюхнулись на заднее сидение.

Елена Николаевна сидела впереди и с горечью вспоминала, как когда-то так же точно сидела впереди Кира, а они с Митей впадали в любовный транс на заднем сидении, касаясь друг друга руками. Наверное, и эти так... Как Митя может?? Как? После того, что между ними было... Она не могла даже плакать она окаменела, только ухо ловило движения сзади.

Митя хотел было взять Веру за руку, но и он вспомнил ТО такси, три с лишним года назад...

И ему расхотелось брать Веру за руку...

Она сделала это сама. Но у него настолько безжизненной была рука, что она тут же убрала свою и досада перемешанная с обидой и унижением заставили ее отодвинуться к окну и отвернуться.

... Какой же он гадкий, думала она в бешенстве, какой лживый! Мне нужно выйти первой... Я не желаю

унижаться перед ним! Он просто циник и бабник, а я дура подумала, что именно из-за меня он сегодня

пришел, пошел в ресторан... Зачем он поцеловал меня ТАК? - Будто влюблен до смерти?..

Бедная Верочка! Она была тоже юна и невинна, как Нэля в день свадьбы...

Так втроем, разобщенные, ехали они по ночной Москве и Митя вдруг сказал: мне тут совсем рядом, девочки, извините, я не провожаю... О времени забыл, а ключей у меня сегодня нет(соврал).

Елена Николаевна вздохнула освобожденно - мукой было ехать и прислушиваться... а - вдруг и услышать что-то...

Вера расстроилась и обиделась еще больше, а Митя был счастлив кинуть их - нет, не для него эти игры с двумя, требующими его любви, пошли они на фиг!

Дрожащими руками открыл он входную дверь, кляня себя за легкомыслие, годное для безмозглой пичуги. Ну, надо же! Променять Париж, Францию - пусть даже и в таком урезанном виде, - весь мир, на двух бабенок, с которыми не штука встретиться днем и делать с ними, что ему будет угодно в тот миг. Променять ТО на это! И сейчас опять нарваться на скандал и, возможно, изгнание. Болван!

Так костерил себя Митя мгновенно протрезвев. В квартире было тихо и темно. Он облегченно вздохнул и тихонько прокрался в спальню. Нэля явно спала (не спала она! Притворялась! Так решили они с отцом. Не устраивать свары среди ночи). Нэля умолила папу еще раз попробовать простить Митю, потому что она беременна (она этого еще не чувствовала, но Митю терять ни в каком случае не хотела, - хоть ты ее режь!), а с двумя детьми, без отца...

Трофим Глебович даже матюкнулся от досады - он уже не мог больше видеть этого хлыщеватого бабника! Совесть хоть надо иметь? И Нэлька - девка красивая, складная, и не дурочка какая-нибудь! И он, Трофим не хрен с горы!

Трофим вставал в тупик - обычно такие хлыщи все делают тайно, боясь потерять благоволение такого тестя, а этот делает будто назло... Или болван? А может питух такой, что себя не упомнит? Хотя этого заметно не было... Но как знать? Терпит дома, терпит... И срывается. Вот это Трофим мог бы простить. И подлечить можно - врачи есть и средства тоже. Но все завтра, завтра, и Трофим попробовал уснуть - не получилось. Он до утра курил и попивал коньяк.

Митя не мог спать и вышел на кухню.

... Надо прекращать эти прогулки с дамами. Что они дают? Любви он не испытывает ни к той, ни к другой. Елена Николаевна после "чердачного" свидания вдруг потеряла всю свою прелесть, куда-то испарилась возвышенная митина любовь и он трезво понял, что видимо и не любовь это была, - а просто пробуждающаяся чувственность.

Вера? О ней пока и сказать нечего, - проба сил после двух женщин, любопытство, проверка своих возможностей...

А любви, солнечной, возвышенной, ради которой не жаль ничего, - нет и нет. Раз так, он должен думать о своей карьере. И надо прекращать пить. Он заметил, что даже малая доза спиртного лишает его последней капли осторожности и разума. Он становится неуправляем и ему нипочем все, кажется, обойдется, все будет замечательно, а ему необходим только этот вот миг, в котором он находится.

Утром его разбудила Нэля, он заснул на диванчике на кухне. Вскочил помятый, с отеками под глазами, и Нэля презрительно бросила: вставай, пьянчуга, отец будет с тобой говорить, кажется в последний раз.

Митя скроил жалостливую гримасу, - он решил притвориться сильно похмельным, - потянулся...

- Нэлек, я же вчера не очень поздно?.. Напились с ребятами из издательства.

На что она ему жестко ответила: не ври. Я не спала. Ты пришел позже двух, но не это главное... Иди, он тебя ждет.

И Митя пошел к тестю, почти как на гильотину.

Тесть сидел в кресле, в халате, - в кабинете было накурено и стояла на столе ополовиненная бутылка коньяка.

Лицо у Трофима Глебовича было отяжелевшим и старым, - хотя было ему всего сорок семь.

Митя внезапно пожалел тестя: тот не спал ночь... И отчего?

От того, что его разгульный зять шлялся с бабами, а любимая дочь сидела одна и проливала слезы...

- Явился, гуляка? - Как-то тихо и безнадежно спросил Трофим.

- Как видите, - вырвалось у Мити и он обругал себя за идиотский юмор ли, вызов?..

- Опять с бабьем шлялся? - Спросил Трофим тем же тоном.

Митя посмотрел на него как возможно честным глазом: Трофим Глебович, даю слово, с ребятами за мой приезд... - хотел сказать: из издательства, но поостерегся, потому что вдруг подумал, что Трофим все может узнать... напились как свиньи, голова болит...

- Ладно, Дмитрий, коль уж связались мы с паршивой овцой - делать нечего. Единственно, хочу тебя спросить: Нэльку любишь, или так?.. Если "так" - отчаливай сразу, - ни ей, ни себе жизнь не порть. Я тебя устрою, и комната в Москве будет... Трофим смотрел на Митю почти умоляюще.

Митя забормотал, покраснев: что вы, Трофим Глебович, я Нэлю ни на кого не променяю, я ее люблю... - и добавил: она - мать моего сына, Митьки, что вы...

Не видно было по лицу Трофима, поверил ли он Мите, но сказал: "Хорошо, предположим. Но ты ОБЯЗАН хранить ее честь, чтобы никакая шлюха не могла над ней посмеяться, - Трофим скрипнул зубами, - преодолел себя и продолжил, - вам надо отсюда уехать. Открывается одна вакансия в представительстве ООН в Нью-Йорке, ты туда поедешь младшим атташе, но сначала в качестве стажера. Ускоренно делай диплом, экстерном гони экзамены,- я договорился - и дуйте отсюда. Там у тебя будет хороший руководитель. Я сказал все.

Трофим налил себе в рюмку коньяку, не предложив Мите, а тому просто необходимо было сейчас выпить и он, зажав свою гордость, попросил: Трофим Глебович, если можно, мне рюмочку...

Тот молча плеснул в стоящий на столе стакан и так же молча протянул Мите. Митя выпил, обливаясь потом, - ото всего! И вчерашнего, и сегодняшнего. Нью-Йорк... Туда ему не хочется... Хотя... Хотя ему выбирать не из чего, да и Америка тоже страна не бросовая, - и сказал проникновенно: спасибо вам за все, Трофим Глебович!

- А-а, иди, я устал, - махнул рукой Трофим и Митя вышел.

Нэля стояла у плиты на кухне. Митя подошел к ней, поцеловал ее в шею и покаянно произнес: прости меня, Нэличка, родная моя, я больше никогда не принесу тебе огорчений.

Нэля как-то дернулась от него и продолжала молча месить тесто.

Из детской выскочил Митенька в пижамке, со сна румяный и потный, в руках он тащил собаку, которую привез Митя. - Папа, папочка, - заверещал он,- Кузя разговаривает! Смотри!

Митенька нажал какую-то кнопку и "Кузя" отрывисто пролаял, а Митенька зашелся чуть не в истерическом смехе: Кузя - живой!

Митя и не знал, что купил говорящую собаку: купил и купил, не очень раздумывая над подарком. Это больно укололо его и он сказал Митеньке, пойдем с ним поговорим, - и ушел с сыном в детскую.

В такси, где остались вдвоем Вера и Елена Николаевна, когда выскочил внезапно Митя, сначала наступила гнетущая тишина.

Елена Николаевна закурила и Вера попросила у нее сигарету. Та дала и, обернувшись с переднего сидения, сказала: только не подумай, пожалуйста, что я из ревности или чего-то такого же... Я сама однажды, когда мне говорили умные и провидческие вещи, думала, что я умнее всех и он меня любит... Не попадись на эту удочку, Вера, как попалась я. Мне кажется, что наш Митя вообще любить не способен. Он любит чисто физически, - на это он очень даже способен, а вот душой, сердцем, - этого ему не дано. Не забредай в чащобу,- не выберешься, а выберешься, - обдерешься до крови... Впрочем, как хочешь, но я считаю, обязана тебя предупредить. Все-таки Митю я знаю давно и у нас с ним... Ну, это не обязательно рассказывать, - просто я могла пронаблюдать его в в разных ситуациях.

Вера конечно слышала, что говорила Леля, но это шло мимо ее сознания: она была уверена, - конечно же! - что Лелька злобится из ревности... А Митя любит ее, Веру, и никто их не разъединит,

- она станет его любовницей и пусть все учителя, вдруг заделавшись высоконравственными, рассказывают об ужасах греха и ее безрадостном будущем. Она им не верит!

Однако вслух Вера сказала: "Леля, не надо меня предупреждать, хотя спасибо... Я не настолько в него влюблена, да и вообще не влюблена, если хочешь знать... А там, у рояля, - просто пьяные дела, и если это задело тебя, - прости..."

Елена Николаевна подавила вздох и отвернулась - слава Богу они подъехали к ее дому! Кто, когда, кого-нибудь слушал? Кто когда-нибудь следовал чьим-то советам? Никто и никогда. История и опыт, говорят, никого ничему не учат,- каждый идет своим путем, - проб, ошибок и разочарований...

Леля улыбнулась Вере и вышла, помахав ей рукой - ничего не случилось, они по-прежнему подруги... Те еще!

Приближался Митин отъезд.

Он узнал, что будет отсутствовать в Союзе три года, может быть, на второй - дадут отпуск, а Нэля приедет через полгода, когда он перейдет в ранг атташе, - или не перейдет, - тогда ей прибывать незачем.

Его радовало, что он вначале будет один и как-то разберется с тамошней жизнью сам, - без советов и бесед.

Тесть внимательно поглядывал на него, но митино поведение было идеальным и что-то, видимо, еще сказала Нэля, потому что их с тестем отношения, если и не стали добрыми, то вполне приемлемыми.

Наконец подошло время отлета. Митя понял, что откладывать посещение издательства - нельзя. Надо было зайти к редактору, поблагодарить его за помощь в публикации стихов, которые уже сверстаны и выходят в следующем номере "Юности", когда его уже здесь не будет. Он так и не принес французского вина редактору. Но из Америки обязательно что-нибудь привезет!..

В редакционной комнате была только Елена Николаевна.

Она сидела, углубившись в рукопись, и когда подняла голову и увидела Митю, в лице ее что-то дрогнуло, но в принципе оно осталось спокойным, она не покраснела, может быть, чуточку побледнела, да и то неизвестно мутный зимний свет кого хочешь сделает бледным.

Она осунулась, похудела, постарела, хотя была еще молодой женщиной. Митя как-то растерялся, что она одна, - он-то думал, что будет полна комната народу и он сможет быстро и безболезненно распрощаться и отбыть. А тут... Сейчас она, возможно, начнет что-то выяснять, или объясняться... Это ужасно! И потому он, скроив скорбно-светское лицо, пошел к ней, протягивая руку (не руки! - Сохрани и помилуй!) и что-то бормоча об отъезде и опять, мол, прощании...

Но она тоже могла быть крепкой.

Она встала за столом и, вытянув перед собой руку ладонью вперед, с улыбкой сообщила, что она идет в ногу со временем, ухватила модный грипп, Митя ее еле застал, так как она собралась к врачу.

Но тут он не сплоховал - не будь он Митя! - Подошел к ней, минуя ее руку, и прижался лицом к ее щеке, волосам, уху, ощутив запах ее духов и холод камня в серьге... И снова вспыхнула в нем какая-то горькая любовь к ней, которую он сам и растоптал.

Она отодвинулась от него, сказав укоризненно: Митя, войдет кто-нибудь, что вы... И он не услышал в ее голосе трепета.

Она уже говорила: Веры сегодня нет, она будет сожалеть. У нее библиотечный день. И насколько же вы, Митенька?

Она говорила так, будто он еще живет у тетки и у них вообще НИЧЕГО не было и, возможно, и не будет. Ему хотелось разрушить эту стену, перешибить этот полусонный тихий говор! Но он сказал себе - нельзя. Иначе, он и представить себе не мог, что с ним случится. Поэтому он отошел от нее, сказал - до свидания, я не рощаюсь, мы еще встретимся. Помните, что я вас...

Она крикнула: "Молчите, Митя! Ни слова больше! Прощайте".

И стала складывать рукопись в папку. Он внимательно смотрел на нее, желая найти следы волнения - ведь она же крикнула!- но волнения не было, как и следов.

Он ушел, забыв передать привет Вере.

Ее еще хватило игриво махнуть ему рукой, мечтая о том, чтобы скорее закрылась за ним дверь, - иначе бы кончилось у нее спокойствие, которое она удерживала не то что за хвост, - за перышко от хвоста.

Она подошла к мутному серому сейчас окну и, прощаясь со своей единственной в жизни, глупой и не нужной никому - даже ей - любовью, заплакала, промакивая платком ресницы, чтобы если войдут, - быть более-менее приличной.

Но никто не вошел и она быстро собралась и ушла. А потом долго бродила по улицам, бульварам, но Кире на этот раз не позвонила.

Не стесняясь прохожих плакала, да никто и не обращал на нее внимания мало ли женщин плачет на улицах, явно не желая, чтобы их утешали.

Митя уже получил билет - на послезавтра, и сходил на переговорный пункт, позвонил маме - из дома не хотелось, - сказал ей, что уезжает надолго. Он думал, что она начнет ахать и сожалеть, что так надолго! но мама была на удивление спокойна, он даже расстроился.

Она сказала: ну, что ж, Митя, ты этого всегда хотел. Дай тебе Бог всего-всего, о чем ты мечтаешь. Обо мне не беспокойся, впрочем, ты и не беспокоишься. Тут она помолчала и сказала, я чувствую, ты обиделся, что я так спокойна?.. Но, Митя, согласись, - не все ли мне равно, где ты живешь? В Москве, Нью-Йорке, на островах Океании или у черта на куличках? Я все равно тебя не вижу - за эти годы ты не удосужился ни разу приехать. Это не упрек - констатация факта, не более. Я сейчас - к счастью - не одна, у меня есть хороший друг, близкий, он мне очень помогает во всем. Езжай, Митенька, поцелуй за меня Нэлю и Митеньку, мой привет Трофиму Глебовичу и Кире. Целую тебя, сын.

Вот так поговорила с ним мама, а он почти все время молчал - что он мог ответить? Чем оправдаться? Ничем. И уже в сто десятый раз он подумал о себе плохо, - но, извините, что это изменило?

И поклялся, что в первый же отпуск поедет к маме, куда бы ни собралась Нэля.

Разговор оставил осадок, никак не проходивший, и было ощущение, что прощание с мамой - навсегда, хотя мама была еще совсем молодая.

Чтобы как-то сгладить некомфортное ощущение от разговора с мамой, Митя вдруг решил пойти к Спартаку и помириться с ним.

Спартак был дома, встретил Митю радостно, однако чего-то не получилось у них: Спартак ли отдалился, Митя ли... Но не было того прекрасного чувства дружеского единства, за которое так ценил Митя отношения со Спартаком. Митя принес и бутылку, которую они со Спартаком распили, но прежнее ушло, а новое пока зияло пустотой.

Митя вышел от Спартака поникший: эти два разговора с самыми близкими людьми еще раз продемонстрировали ему его гнусную натуру, с которой бороться у него не было сил, и не умел он этого и хотел ли?..

Придя домой, он сообщил Нэле, что ходил прощаться к редактору и Спартаку. От Мити попахивало винцом, вид был унылый - и Нэля успокоилась.

Она сообщила, что ему звонили из "Юности", какая-то девица, назвалась Верой Валентиновной, сказала, что она редактор и ей надо поговорить с Дмитрием Александровичем по поводу его стихов...

Плохое митино настроение как ветром выдуло: Вера! Умница, - как сумела соврать!

Он несказанно обрадовался - вот кто ему нужен! Вера!

Нэля зорко смотрела на него, видела, что он обрадовался, но Митя сразу же откликнулся: замечательно! Наверное, они еще что-то берут!

- Какая-нибудь соплюха?.. - Пренебрежительно и вместе с тем с тайной тревогой спросила Нэля.

- Что ты! Солидная женщина, лет сорока, очень милая и внимательная. Я ей сейчас позвоню.

- Поздно же... - Предупредила Нэля,- завтра позвонишь.

- Ничего, она разрешила мне звонить домой, вдруг мне надо будет что-то донести?

- Но я же смогу, - опять возразила Нэля и Митя тут же подтвердил: конечно, конечно, ты и отнесешь, если я не успею.

И он позвонил Вере.

Нэля не уходила из комнаты, что-то вроде бы искала, а он нервничал: вдруг голос выдаст? Или слышны будут ответы?.. Но делать нечего, позвонить он должен, он хочет! И - хоть трава не расти!

Тихий, совсем не верин голос произнес: слушаю?..

- Вера Валентиновна, - каким-то звенящим не своим голосом сказал

Митя, - это Кодовской, вы мне звонили? Что там с моими стихами? Вера еще тише сказала: я боялась, что вы уже уехали ( как

сладчайшая музыка отозвались в Мите эти слова), я хочу вас видеть, Митя...

Он почувствовал, как краска заливает его лицо, а Нэля остановилась и смотрит на него в упор.

Он радостно ответил: спасибо, Вера Валентиновна, я так рад! Я надеялся... Значит, мне нужно отобрать еще? Я улетаю послезавтра, у меня только завтрашний день... Обязательно зайду...

- Только не на работу, - тихо предупредила Вера, - позвоните мне завтра днем, часа в два...

- Наверное, раньше, у меня очень мало времени, а ведь нам надо будет посидеть, - он говорил, смотрел прямо Нэле в глаза и корежил гримасы, - от радостной до недовольной, - как бы говоря: конечно, стихи - это отлично! Но сидеть завтра с этой теткой так не хочется!

- Я хочу вас видеть, - снова сказала Вера, - сделайте чтобы-нибудь...

- Отлично, - воскликнул Митя, - дорогой мой редактор, вы - моя путеводная звезда, я вас обожаю! До завтра. - И повесил трубку.

- Ну, что? - Спросила Нэля и Митя ей обстоятельно объяснил, что притащил он в редакцию кучу стихов и теперь нужно еще отобрать.

- Придется, - вздохнул он, - завтра выкроить время, а мне хотелось побыть дома, с тобой и Митькой...

Увидев, что Нэля расстроилась, он присовокупил: я постараюсь мигом: туда - сюда.

И поцеловал жену нежно и призывно.

После долгого любовного общения (Митя был возбужден неимоверно после разговора к Верой и его ожидание завтрашнего дня излилось на Нэлю, которая уснула счастливой.)

Митя никак не мог заснуть, он соображал. Завтра надо будет с утра позвонить Спартаку и забить его квартиру - они с Игорьком уйдут в институт, а Митя с Верой придут... Но как объяснить все сверхпорядочному Спартаку, любящему Нэлю и его, митину, семью...

Может быть, сказать, что - это его последнее объяснение с Еленой Николаевной? И что он, Митя, больше никогда с ней не увидится?.. Спартак ради него пойдет на это, но как же неприятно, что именно вчера Митя зашел к нему мириться, - будто нарочно! Аа-а, за три года столько воды утечет! Только бы застать Спартака. Но как звонить с раннего утра? И вдруг Спартаку?..

Надо спрятать сигареты и бежать за ними утром... Забыл, запамятовал, что сигареты кончились... Как-нибудь выкрутится... И он стал думать о встрече с Верой. Аромат этого последнего свидания он увезет за океан и там будет вспоминать... Наверное, Вера в него влюбилась, если пошла на такое... Почему? Чем он хорош? Митя понять не мог.

Проснулся он как по будильнику, Нэля еще спала. Он тихо оделся и выскочил на улицу, слыша как тесть уже кашляет в своей комнате.

Спартаку он дозвонился сразу и, пока не раскрывая свою главную задачу, спросил, что он делает. Спартак ответил, что сегодня в институт не идет, а будет добивать курсовую - все сроки прошли, а что? - Спросил он как-то тревожно, почуял, что ли?

- Да нет, ничего особенного, просто мне захотелось сказать тебе, что вчера мы как-то не так посидели, не так поговорили, а ведь дружба-то никуда не денется...

Митя понял, что Спартак расстрогался. Он совсем попрежнему проорал: Митька, да я же люблю тебя, чертяка! Жаль, что завтра

сматываешь, я бы сегодня маханул все и мы бы...

Мите все было ясно и он ответил: мне тоже очень жаль, Спартачище, но ведь я не на век! Приеду и мы снова будем как прежде! Вот за этим я тебе и позвонил, а сейчас уже бегу. Пока, Спартачище!

- Пока, Митрий, - откликнулся чуть не со слезой в голосе Спартак.

ВСЕ. Прокол. Неудача и серый мелкий дождь охладили Митю и он подумал: значит, не судьба. Конечно, он мог бы позвонить Вере и позвать ее в кафе... Но они оба хотели совсем другого!

А Вера-то как раз имела в мыслях и кафе, и медленную прогулку по бульварам, а уж потом - как получится (она и не предполагала, что он ищет хату)!..

Только бы увидеть его перед отъездом!.. Три года! Она с ума сойдет... Что с ней произошло?

Она не могла дать ответ. Вот так.

Нэля еще спала, когда он пришел домой. Тесть пил кофе в гостиной.

Митя прошмыгнул в спальню. Что делать? Звонить Вере? Зачем? Куда он ее поведет? В кафе? - чушь собачья. Звонить просто так?.. Но это еще глупее.

Митя решил не звонить совсем. Так вот случилось - он не волен над обстоятельствами.

Вера как приклеенная сидела у телефона. Иногда взглядывала на часы, которые вертелись стрелками как машины на американских горках. Вот и двенадцать проскочило. Вот и два... Она все все прислушивалась к телефону, уже отчаясь, и вместе с тем вполне уверенная, что он позвонит. Он не может не позвонить (может, милая Вера! мужчины звонят, когда имеют предложить что-то конкретное. ВПОЛНЕ конкретное. Просто так звонят только мудачки...)!

Вечером она поняла, что Митя не позвонит.

И его не будет долго-долго.

С отчаяния и злости, она остригла волосы и разодрала на кусочки тот батник, который он однажды расстегнул (а она еще хотела его сегодня надеть!..), подошла к зеркалу и, глядя на свое отражение, громко сказала: дура набитая. Ты, что, не слышала, что тебе говорила Лелька? Курица вареная. Так тебе и надо.

Зверячья тоска схватила ее за горло. Она хотела его ненавидеть, но не могла.

Митя летел в страну за океаном в отличнейшем настроении: улыбался хорошеньким стюардессам, попивал виски, курил, листал

"Плейбой", - короче, уже начал наслаждаться иной жизнью. Правда, надо сказать, что он вспоминал всех своих женщин, которых пока было так немного! И грустил по ним. Эта грусть была просто необходима, как изысканная принадлежность исчезновения на долгие времена, - без нее все было бы проще, - как и без цветов, которые в аэропорту вручила ему Нэля, - пять темнокрасных роз...

Эти розы он почти сразу же подарил стюардессе - тоненькой, со смоляной челочкой до быстрых смешливых глазок. Стюардесса сделала книксен и потом, встречаясь с ним глазами, обещающе улыбалась. Он было подумал, что стоит спросить ее номер телефона и откуда она? Летел он Боингом, "ПАН АМЕРИКЭН", - но немножко подумав, решил, что не стоит начинать свой вояж с глупостей. И успокоился.

Только войдя в предназначенную ему квартиру и как следует не рассмотрев ее, он бросил вещи и собирался рвануть в город, - глазеть, бродить, - почувствовать себя сли еще не жителем великого города, то хотя бы не чужаком.

Но сложилось по-другому. К нему ввалились парни, с которыми он должен работать, привели своих жен, нанесли спиртного и закуси, и устроили маленький прием в его честь.

Парни все были старше и выше ростом, жены милы и вполне международных стандартов. Отлично одеты и, по первой видимости, с уживчивыми характерами.

В его четырехкомнатной квартире, полностью мебелированной, стояло и пианино, что его обрадовало, и он тут же порадовал гостей своей игрой и пением.

Одна из жен явно положила на него глаз, - Риточка, - высоконькая худышка, безгрудая, с чудной копной коротких каштановых волос и серыми глазами. Но она была слишком худа и нервна, что-то подергивалось иногда в ее лице и она часто покусывала некрашеные, очень яркие губы, - с каким-то даже ожесточением.

Нет, она не была в митином вкусе, а он, видимо, таки был в ее, потому что она восторгалась громче всех его голосом и песнями и пригласила танцевать, когда кто-то включил музыкальный центр, принесенный одним из парней. В общем, веселье состоялось.

Митя жадно расспрашивал всех про здешнюю жизнь, но парни особо не распространялись а на американский манер хлопали по плечу, говорили, что все о,кей и он сам во всем разберется, - ничего тут сильно сложного нет.

Только один из них как-то довольно озабоченно спросил: а жена твоя когда прибудет? Митя ответил, что вероятно через полгода...

- Да я с этим и не спешу, - разоткровенничался Митя.

Парни захохотали, переглянулись, но ничего больше не сказали и ни о чем серьезном не спрашивали. Все довольно изрядно выпили и были в состоянии тяжеловатом, когда уходили. Риточка висла на Мите и вопила, что она его обожает и может слушать хоть каждый день...

Ее муж, высокий черноволосый парень суперменистого вида, крепко ухватил ее под руку и уволок. Он улыбался, а глаза его сделались злыми. Это Митя еще сообразил. Он завалился спать, не раздеваясь, не вымыв тарелки и не убрав мусор. Как же это замечательно! - быть хозяином в доме, где за тобой никто не следит, не присматривает, не осуждает! Ведь он впервые в жизни оказался совсем ОДИН! Да даже ради одного этого нужно было лететь за океан!

С начальником своим Митя познакомился утром. Это был невысокий, седой, красивый человек лет пятидесяти, похожий на англичанина, как мы их себе представляем. Звали его Виктор Венедиктович. Голос он имел негромкий и очень четко выговаривал слова, будто русский для него было тоже вроде иностранного. Возможно так оно и было, потому что за свою жизнь этот человек - от силы! - лет пять всего провел на родине.

Но говорил он о служении ей (Родине!) с пафосом, о долге перед НЕЙ, о чести Советского Человека, которую нельзя замарать, а кругом, - как Митя понял из его недомолвок, - иностранные налогоплательщики так и хотят, так и стремятся обесчестить.

Затем начальник перешел к непосредственной митиной работе: как стало понятно, - мелкого канцеляриста, клерка, если повезет - переводчика. Если же он будет достоин и ничем не запятнает себя, - то его переведут из стажеров в низшую лигу дипработника - атташе.

Вот тогда он сможет выписать сюда жену и сына.

- А до тех пор, - тут начальник слегка улыбнулся, - придется, Вадим Александрович, побыть в монашеском чине, и чтобы не перевозбуждаться, - не смотрите всяческую порнуху и чернуху, которой здесь полно, а ходите в наш клуб, где частенько показывают новейшие советские фильмы.

Начальник Мите скорее не понравился, чем понравился. Он был какой-то весь как бы сделанный, сработанный на диво механизмик, очень сильно похожий на человечка.

Митя с жадностью набросился на город.

Отработав свое время, он не шел к себе, - в резервацию, - так он называл дом дипработников, а шлялся по улицам, - никому неизвестный, совсем молодой человек, не похожий на "советского", как их здесь представляли.

Его принимали за бельгийца, француза, даже за испанца, так как акцент все же чувствовался.

В своих прогулках Митя набрел на маленький театрик абсурдистов с крошечным ресторанчиком рядом. Он пересмотрел там все пьески, - их всего-то было три, - сидел после спектакля в ресторанчике, и уже признакомился с актерами, которые с симпатией отнеслись к славному "бельгийцу", который живо интересовался, кто такие Ионеско и Бекетт.

Но этому времяпровождению однажды пришел конец.

На работе к нему подошел муж Риточки, Анатолий, и спросил, где он шастает вечерами, - они сто раз к нему бились, - ни привета, ни ответа.

Спросил это Анатолий дружески, с "американской" улыбкой, - они все этому научились: кип смайл! И все - о,кей!

Митя восторженно стал рассказывать про театрик, на что Анатолий презрительно выпятил губу: да были мы там, мура! Поржали. А теперь и калачом не заманишь.

- А мне интересно! Я ничего подобного у нас не видел! Нет, в этом что-то есть и я пытаюсь понять - с горячностью защищался Митя.

Анатолий вдруг стал каким-то величественным, глядя на Митю сверху вниз, и уже без всяких экивоков предупредил: я тебе по-дружески советую, не ходи в эту шарашку.

Митя перестал посещать театрик, некоторое время испытывая как бы какую-то потерю. Он уже привык к тому, что сидя за столиком с кем-нибудь из театра, слушал болтовню актеров о семьях, театральных интрижках, заработке... Сам же молчал, односложно и неясно отвечая на редкие вопросы, - он их не очень интересовал, - из другой среды, студент, наверное, технарь.

Еще раза три попив в уик-енд со своими парнями и их женами, напившись и опять наигрывая на пианино и опять танцуя с чужими женами, ни одна из которых не высекала ни искры возбуждения, - Митя внутренне взбунтовался и снова бросился а город.

Не хотелось сидеть в замкнутом пространстве квартиры, пить и ощущать себя фактически в Москве. Да и Нэля скоро появится и начнется тягомотная семейная несвободная жизнь. Вдруг он понял, что его семейная жизнь - уныла, как засохший цветок. Раньше он жил и жил, а тут он почувствовал прелесть одиночества и свободы, относительной, конечно, он это понимал, но если быть осмотрительным, то можно не опасаться, что парни узнают, где он бывает... Ничего предосудительного он не делает. Кому помешал театрик? Что, он продавал актерам секреты? которых и сам не знает, нося на подпись бумаги в закрытых тяжелых папках... На фиг ему это нужно!

Теперь Митя повадился в лавку антиквара - грека, который кроме продажи вещей, угощал клиентов в обустроенном уголке чашечкой восточного кофе. Митя тратил почти все свои деньги не на тряпки или подарки для Нэли и Митеньки, а на всякую старину в лавке грека.

Он надолго повисал над прилавком и всегда выискивал то, без чего ему казалось он просто не сможет жить в своей официальной холодной квартире, к которой он ни разу не прикоснулся тряпкой или шваброй... Это были либо деревянный перстень, старая чернильница или еще что-то такое же экзотическое...

Грек видел в Мите ценителя и думал, что тот студент, испанец.

- Почему вы думаете, что я - испанец? - поинтересовался как-то Митя.

- Вы молчаливый, спокойный и загадочный как тореро.- ответил грек.

Мите это необыкновенно польстило и он уже заходил к греку просто на чашку кофе или сигарету.

Но и это было каким-то образом узнано, потому что парни его ухватили прямо за хвост и опять устроили гуляние, которое он еле вытерпел: не хотелось ему тратить здесь время на выпивки, - дома можно наверстать.

Митя не был уверен, что через полгода не улетит отсюда мелкой пташкой.

И вдруг позвал его к себе начальник. Домой. Жил он в том же здании, что и они все. Оказалось, В.В. ( как звали его парни) одинок, но порядок у него идеальный.

Митя с угрызениями вспомнил свое захламленное жилье. Начальник не стал предлагать выпить, а сварил шикарного кофе, выставил экзотические фрукты и колу.

Митя помалкивал, попивая кофеек, и осматривая холл , где они сидели, здесь было полно интересных вещиц, но нахально разглядывать было неловко, к тому же начальник заговорил.

- Скучаете, Вадим Александрович? - Спросил он ласково и дружелюбно.

Митя врать не стал и ответил, что пока - нет, потому что город безумно интересен и он старается побольше увидеть.

- И что же вы уже видели? - Также ласково спросил начальник.

Митя, решив, что о нем все сообщено и брехаловку устраивать незачем, и ни в чем не чувствуя себя виноватым, - рассказал начальнику о театрике, о греке, и даже похвастался, что тот принимает его чуть ли не за тореро, за испанца - сто процентов,- и не за бедного...

- Хотя испанцы черные, а я - серый... - пошутил Митя.

Тут В.В. покачал головой: не-ет, Вадим Александрович, вы не серый, не клевещите на себя. Собственно, я вызвал вас для конфиденциальной беседы. Я за вами наблюдаю, дорогой мой,- сказал

В.В., пожав ему руку у плеча, - и понял, почему на вас обратил внимание Георгий Георгиевич, хотя и... - но эту тему В.В. сразу закрыл, а Митя понял, о чем она... - и продолжил: вы - человек незаурядный, смотрите, за какое короткое время вы вписались в обстановку города, в чужую жизнь чужой страны, как говорится, - легко и изящно. Ведь ни один из моих парней не смог этого сделать (или не захотел, подумал Митя). А для нас это очень важно. Мы должны знать и врагов своих, и друзей, их здесь тоже немало...

В.В. длинно и подробно стал объяснять Мите, что он и впредь должен дружить с разными людьми и пусть не смущается, если ему скажут что-то неприятное ребята, они немного не понимают ситуации...

Тут В.В. замолчал и потом сказал: про все ваши встречи и обо всех людях и разговорах, вы обязаны вести дневник, подробный, без пробелов. Вы понимаете? И пусть ОНИ вас считают богачом... - тут В.В. хитровато глянул на него: только все же оставьте денег вашей жене на подарки, говорят, она у вас хороша необыкновенно...

Митя несколько ошеломился беседой и сказал о том, что его встревожило: "Я не смогу быть естественным, Виктор Венедиктович! Если буду знать, что это - задание."

В.В. заметно похолодел и твердо ответил: "Надо, Вадим Александрович, надо быть естественным. Учитесь."

Митя понял, что это - приказ, чем собственно и были эти дружеские посиделки за чашкой кофе.

С греком Митя раздружился. Потому что теперь вместо того, чтобы сидеть и бездумно о чем-то болтать или молчать, он обязан был заводить нудные разговоры о политике, что никак не подходило к его имиджу - аполитичного студента - путешественника. С сожалением покидал Митя лавку грека, как прежде театр абсурдистов.

Наступил первый Митин официальный прием.

В смокинге, бледный, почти белый от волнения, Митя затерялся среди среди незнакомой толпы... И как-то оказался у группки: двое холеных мужчин и две женщины: старуха в розовом веночке на голубоватых волосах, увешанная драгоценностями, и дама лет сорока, с удивительно красивыми длинными, обнаженными руками, с золотым обручем в больших черных волосах.

Дамы говорил о книге Торо, который снова в моде, об ужасном вреде цивилизации и дама с красивыми руками сетовала, что они уже не смогут жить уединенно, где-нибудь в лесах, они слишком испорчены все...

Митя недавно прочел Торо, которого, кстати, посоветовал ему грек, и живо вслушивался в разговор на своем любимом французском. Дама помоложе заметила его интерес и улыбнулась ему ослепительной улыбкой, как бы приглашая участвовать в разговоре.

Митя не знал, можно ли по этикету влезать в чужую беседу, основываясь лишь на улыбке дамы, но потом решил, что приемы на то и существуют, чтобы светски непринужденно завязывать знакомства, вспомнив наказ В.В.

Наказ он тут фальшиво пользовал.

Извинившись, Митя сказал, что случайно расслышал их разговор и сам восхищается Торо, к тому же он знает одну лавчонку, где продается прекрасная старинной работы литография портрета великого человека.

Посланники (так Митя обозвал двух спутников дам) обернулись и несколько удивленно посмотрели на него, но митино вдохновенное лицо и сияющие глаза понравились более молодому и он немного поддержал ничего не значащий разговор, а седовласая пара отбыла, показав этим, что мальчишка нагл.

Митя оробел и уже хотел ретироваться, как черноволосая посланница кинула мяч: обернувшись к мужу она сказала, что хочет купить этот портрет.

Митя заметил, что у нее точеный греческий профиль. Может, она моложе сорока?.. Посланник, привыкший видимо к капризам жены, пожал плечами, а она повторила: я хочу купить портрет. Завтра!

Меня проводит в эту лавку месье... - Она живо обернулась к Мите,

- он назвал свою фамилию, которая с натяжкой могла быть и польской, о чем и спросила дама.

Мите очень не хотелось говорить, что он советский, - ему казалось, что эти двое сразу же отойдут от него, а ему этого не хотелось. Но делать было нечего и он сказал.

Оба они очень удивились: посланник как-то немного покорежился, а его жена сделала вид, что не только удивлена, но и рада - с советскими она еще не была знакома. Звали ее мадам Беатрикс и были они из Голландии. Все же она спросила, где находится лавочка грека и Митя объяснил, зная город лучше, чем она.

Побыв еще с минуту около них для приличия, Митя откланялся и пошел к столу, за которым грудились парни. Он выпил какой-то коктейль и неприятный осадок от встречи с посланниками испарился. Поискал голландскую пару глазами и наткнулся на взгляд Беатрикс. Поднял бокал и пригубил его, глядя издали ей прямо в глаза. Она улыбнулась.

Назавтра, к окончанию рабочего дня Митю просто разносило - ему нетерпелось бежать в лавку грека. Беатрикс казалась ему необыкновенной красавицей, каких он в жизни не встречал, даже на улице.

И как только стало возможно, - Митя слинял, как говорится, без следа.

Грек обрадовался приятелю-испанцу, который долгое время не появлялся у него в лавке. Налив ему чашечку кофе, грек стал рассказывать о своих новых приобретениях, но Митя слушал невнимательно, не в пример их прежним разговорам и грек, сощурившись, улыбнулся: девочки замучали?

Митя откликнулся: не очень, - а сам смотрел во все глаза в застекленную дверь.

У входа в лавку остановилась огромная черная машина. Из машины вышла мадам Беатрикс, в синей накидке с золотыми львиными головами - застежками, в высоких сапогах-чулках и маленькой шляпке на гладких черных стриженых волосах.

... Боже, подумал Митя, какой же я идиот, - не понять, что у нее л шиньон!

Сегодня мадам Беатрикс выглядела старше и как-то жестче. Но увидев Митю, радостно удивилась и протянула ему руку, которую он без колебаний поцеловал.

Грек бросился варить еще кофе и думал о том, что испанец - бабник и гуляка, каким сам грек был в молодости, и эту богатую икимору сегодня уделает, но зачем это испанцу? Он и не беден, и девочек у него должно быть немало...

За портрет Торо заломил цену, которую Беатрикс, видимо, не нашла большой, потому что спокойно расплатилась.

Она выпила кофе, бегло осмотрела лавку, сказала, что не в последний раз здесь, мило улыбнувшись в никуда, пошла к выходу.

Грек держал дверь, а Митя замер у столика с кофе. Он еще не мог сообразить, что делать. Как удержать эту холодную аристократку?.. И, собственно, зачем?

А она уже в дверях снова улыбнулась и сказала по-французски: я могу вас подвезти...

- Благодарю вас, - ответил Митя, как бы отказываясь, а сам уже шел за ней. Грек дружески подтолкнул его сзади локтем.

В машине, огромной как квартира, шофер был отделен толстой стеклянной, они молчали. Беатрикс не спросила, куда его довезти, да он и так понял, зачем она его зазвала, и в панике обдумывал свое незавидное положение. Если за невинные прогулки с девочкой хиппи он имел ту еще головомойку, то эта "прогулка" будет стоить ему головы. О том, что В.В. все известно, Митя не сомневался.

Надо срочно выскакивать из машины под любым предлогом!

Но... почему? Почему эти бабы лезут к нему! А потому что он сам посылает импульс. Не посылал бы, никто на него и внимания бы не обратил, подумайте, какой красавец и интеллектуал!

Беатрикс положила руку на его холодные пальцы. Началось! Он понять не мог, - нравится она ему или нет? Хочет он ее или совсем нет? Была паника, минуты истекали, и надо было на что-то решаться! Тут Беатрикс сжала его пальцы и тихо сказала по-французски: все будет хорошо, мой мальчик, не волнуйтесь так.

И Митя от этого очаровательного голоса, от любимого языка, от дуновения каких-то невероятно тонких и возбуждающих духов вдруг махнул на все рукой, успев лишь подумать, что в крайнем случае он оправдается перед В.В. - своим заданием.

Он усмехнулся, - но задание не предполагает секс... Хотя если бы по делу, как понимал Митя, - то можно, и даже нужно, - было бы лечь с той же Беатрикс. Но кто такая Беатрикс? Кого она интересует в Союзе, в той организации, которой служат В.В., Г.Г. и еще сотни всяких "Г" и "Б"...

Голландия... Крошечная страна, дела которой, никого не волнуют.

... А-а, плевать. Митя уже соблазнился этой женщиной, - такой, о оторой он будет вспоминать всю жизнь... Так неужели упустить ее?..

Они подъехали к двухэтажному коттеджу и Беатрикс сказала что-то на странном языке шоферу (голландском, подумал Митя) и поманила Митю из машины, так как он, несмотря на свои смелые мысли, был в некотором ступоре.

Они прошли прекрасной дорожкой, вымощенной белыми плитками, по краям дорожки стояли низенькие деревья, - сосны, ели, еще каккие-то, - аккуратно подстриженные, так, что образовывали как бы упола из зелени.

И всюду цветы, - будто набросаны небрежно, а на самом деле рассажены с математической точностью. Беатрикс открыла ключом дверь и они вошли в холл.

Митя остановился на мгновение - ему хотелось все рассмотреть, но Беатрикс быстро шла к лестнице наверх, устланной нежнорозовым ковром с пушистым ворсом.

Открыла какую-то дверь (какую по счету, Митя не понял - ошеломление не проходило) и они вошли в спальню, тоже огромную, с целиком стеклянной стеной. Беатрикс оставила его одного, сказав, - я переоденусь, - и ушла в какую-то еще дверь.

Митя стоял как полный дебил и не мог двинуться.

Стены спальни были задрапированы белым шелком с мелкими серебряными розочками, кровать, - даже не кровать, а лежбище,- была застлана таким же покрывалом, и огромное зеркало, тоже почти на всю стену, было в рамке из мелких серебристым розочек. Еще стояли пуфик и напольная лампа, на полу же, вернее на белоснежном ковре, лежали яркие подушки - единственные яркие пятна в этой пастельной комнате. Митя вспомнил "шикарную", как все считали, квартиру тестя... Да та квартира просто хлев! Даже сравнивать невозможно! Мите стало обидно: почему у них такого не может быть, даже у министра? Почему Нэля не выглядит такой изысканной дамой?..

Он разозлился на ни в чем не повинную Беатрикс.

А она уже вошла, в яркосиних широких шелковых штанах и полосатой рубашке поверх. ...

... Морской вариант, подумал Митя, все еще раздраженный.

Но шагнул ей навстречу и она упала ему на руки.

Лежа в постели и гладя прекрасные длинные руки Беатрикс, он неожиданно вспомнил Елену Николаевну, там, на чердаке, среди досок и пыли, и застонал от боли и ужаса, а Беатрикс поняла это, как страстный призыв и стала целовать его безволосую, почти подросточью грудь.

То, что у Мити, привыкшего к постоянной узаконенной близости с женщиной, давно этого не было, придало вид страсти его действиям. Но скоро он возбудился сам собой, и сильно, Беатрикс была нежной, вялой и жеманной ни Нэля, ни Елена Николаевна не были такими. Тело у Беатрикс было анемичным, груди небольшие и не стоячие, но это вдруг и возбудило Митю. Ему захотелось разогреть эту вялую чужеземную красавицу. И он это сделал.

Она уже была яростнее его и многое, оказалось, умела, чего не умел Митя, проще, - не знал, но где-то как-то догадывался.

Они провели восхитительное время и Беатрикс своим нежным голубиным голоском прошептала: я устала, ты такой сильный...

Он был счастлив от ее похвалы и, хотя они лежали уже отдельно, еще раз склонился к ней и она увидела, что он совсем не израсходовался, а может и может, еще и еще.

Она поцеловала его легонько в щеку и сказала: потом, завтра... Митя оделся, она еще лежала в постели, не прикрывая свою наоту, и Митя отметил совершенство линий ее удлиненного тела. И

снова стал целовать ее, поняв, что она ему стала очень близкой,- такой как Нэля, Леля... Его женщина. Она сказал: иди, никого нет, не бойся.

Он пожал плечами, как бы говоря, что не боится и бояться ему нечего. Но она мудро и печально посмотрела на него и сказала: мой бедный любимый мальчик... Принц...

Митя спросил довольно холодно, почему она его жалеет?..

- Так... - ответила она неопределено, и добавила: никто ничего не знает, ты это должен помнить. Прощай, мой маленький принц...

Он ушел. Никого не было ни в холле, ни в саду. Шел дождь и он поднял воротник и обернулся на дом: на втором этаже горел слабый розоватый свет. Мите отчего-то стало горько. Он подумал, что наверное Беатрикс не очень-то счастлива со своим дылдой посланником и что, пожалуй, она много старше его, Мити...

Он не знал и не мог догадаться, что мадам Беатрикс за пятьдесят и они с мужем давно живут лишь формально, для общества.

У мужа есть любимый мальчик, а Беатрикс мечется от мужчины к мужчине и этот маленький русский что-то затронул в ней, - она взяла бы его с собой, они уехали бы на Гаваи или Сейшелы... Где всегда лето... У нее достаточно своих денег. Но - русский? Кто его и куда отпустит?

Беатрикс сама себя заткнула: какую чушь она придумала. Русский! Он еще очень мужественный и отважный мальчик, - другой бы на его месте так перепугался, что даже сама Мерлин Монро не смогла бы заставить его быть мужчиной!

Беатрикс погрузилась в грезы, перечувствывая то, что было полчаса назад.

Придя домой, Митя сел за стол и задумался. Нужно бы начинать дневник, не то никакого атташе ему не видать. Что писать? Разго

воры светские о Торо или как он трахал мадам Беатрикс? Нет, пока дневник он отложит, тем более, что В.В. ничего не спрашивает.

Он посмотрел на свою хатенку, - какое уныние и грязь! А ведь он здесь уже три месяца и скоро либо аттестация, либо... Если все же - атташе? Тогда прибудут Нэля с Митенькой и надо прибраться... Но не только! Купить что-то свое, домашнее...

И больше никаких приключений! Хватит! Он начинает заниматься домом и работой. А вечерами можно почитать или посмотреть телек.

Но с чтением и теликом не вышло.

На следующий вечер пришли парни с женами. Как всегда притащили выпивку, кассеты с порнухой, видик (Митя так и не удосужился купить), и началась обычная гульба, где главным развлечением для дипдам был Митя, с его игрой на пианино, пением и танцами, в которых он отдавал долю своего внимания каждой.

Парни гудели о марках машин, о новой сексбомбе - Рэчел Велш и прочей подобной чепухе.

Жены набросились на Митю как голодные львицы: что это он пропал? Нашел себе более интересную компанию? Конечно, он - интеллектуал, а они обыкновенные советские "деушки"... И так далее.

Митя отбивался как мог, а потом снова и снова танцевал с каждой, в то время как мужья их засели за канасту. Митя карты терпеть не мог - он ничего не мог понять в карточных играх и потому глубоко презирал тех, кто этому со страстью предавался.

Но и дамы надоели ему, особенно Риточка, которая за это время будто еще похудела и еще больше подергивалась. Но конечно, она выделялась среди жен - даже этой своей нервностью. Оказалось, она окончила педагогический с языком, французским, и здесь ей применения нет, так иногда, очень редко. Говоря с Митей она вперивала в него свои огромные раскосые желтосерые глаза и в них скакало безумие. Мите стало не по себе.

Парням надоела канаста и они предложили всем хорошенько выпить. Выпили, еще выпили и Митя задал вопрос, - каков все же В.В.? Парни пожали как-то неуверенно плечами, а риточкин Анатолий спросил: а ты сам не понял?

Митя откровенно признался, что, - нет. Тогда Анатолий зло бросил: хитрая он бестия. Любит тебя, голубит, а потом как шарахнет.

Это сказано было явно в назидание Мите, который был как раз в периоде "любит" у В.В. Когда же он шарахнет? подумал Митя и у него захолодело в желудке.

Под уже самую последнюю бутылку стали смотреть порнуху. Мужчины ржали, женщины хихикали, никто уже не возбуждался и - в общем-то - не интересовался разными выкидонцами на экране, - так, обычное загранное времяпровождение.

А Риточка неожиданно с воплем умчалась в другую комнату. Туда побежал Анатолий, их долго не было, наконец они вышли.

Риточка была бледная как бумага.

Анатолий сказал: у Ритки месячные тяжело проходят. Мы, ребята, домой пошли. Остальные продолжали пить и Митя изнемог от скуки. Но пил, пел разудалые песни, братался... Наконец, гости, пошатываясь и уверяя Митю в вечной дружбе, ушли. Митя, как всегда, не стал ничего прибирать, а грохнулся, не раздеваясь, на постель и заснул.

Проснулся он, непонятно от чего, - утро?.. Нет, - темно... Дурной сон?..

Звонили в дверь. И видимо не в первый раз.

Митя зажег свет - полтретьего...

Виктор Венедиктович? Вполне возможно... А тут такой бардак! Прибирать не было времени и Митя, протерев опухшую ото сна физиономию, одернув пуловер, пошел открывать.

За дверью стояла Риточка.

Митя, ничего не соображая, хотел спросить: что случилось, но не успел. Она втолкнула его в квартиру с такой силой, что он отлетел в прихожую слаб стал Митя да и выпил немало.

Риточка была в алом кимоно с птицами и глаза у нее уже вообще выскакивали из орбит, а рот дергался беспрестанно. Она вбежала в комнату, плюхнулась в кресло и потребовала выпить. Митя налил ей и себе, как вежливый хозяин, хотя пить ему совершенно не хотелось.

Она выпила и стала рыдать. Плечи ее тряслись, голова тоже, а сквозь пальцы рук, которыми она закрыла лицо, текли, лились слезы.

Митя был в ужасе. Что случилось? Ее обидел Анатолий? Тогда надо ему звонить сейчас же!..

- Рита, Риточка, что с тобой? Это Толька - подлец? Хочешь я с ним поговорю? Напились мы, конечно, как свиньи...

Она оторвала руки от лица и дергающимися губами произнесла: Толька! Но не в том смысле! Он - импо! Он ничего не может!

А я подыхаю без мужика! Я - сексбомба, ты понял?

Мите показалось, что Риточка с ненавистью смотрит на него. Бедная бабенка, но что он-то может сделать? Как помочь ее Толяну? И в принципе невинный Митя сказал: Рита, не волнуйся так, это вылечивается, тем более здесь... Ведь у него есть страховка...

Рита завизжала, Мите даже пришлось прикрыть ей рот ладонью, но она прорвалась: ты, что, думаешь он считает себя больным? Он меня считает больной, ненормальной! А сам... залезет, тык-тык, как кролик, и все! А я мучаюсь всю ночь, как в аду после его тыков! Хоть искусственный х.. покупай в сексшопе! Он считает, что так и должно быть, понимаешь?

Митя был в шоке - кроме своих проблем, - еще эта сексапилка у него на голове в три часа ночи!

- Послушай, Ритуль, - начал он спокойно, поглаживая ее по руке, он хотел, чтобы Рита хотя бы перестала трястись и дергаться, - Послушай меня. Ведь ты, в конце-концов, можешь пойти к сексопатологу, посоветоваться, я не знаю, но говорят, - они сейчас на таком уровне, что делают чудеса (он не верил в то, что говорил, но надо же ему хоть немного поспать, голова разламывается)... - но он не успел закончить свою простенькую мыслишку, как Риточка зашипела: да, тебе хорошо, - что хочешь, то и делаешь! Куда хочешь, - туда и идешь! Зять самого Гринчука! А когда ни за спиной, ни под жопой - ничего, нуль! тогда как? Пойдешь к сексопатологу? Чтобы потом вся колония узнала и Тольку в Союз отправили?! А знаешь, как он за это место бился? Не знаешь! Мать у него уборщица! А он вылез, из грязи, из собственной шкуры вылез, а добился! И я тоже дворовая дворянка - мамаша на складе вкалывает, отец помер! Вот мы какая сладкая парочка! Так что сидеть нам тише воды, ниже травы! Это тебе все можно, счастливчик Митечка!

Митя сидел пришибленный, - так вот как о нем думают! Вот как называют: зять Гринчука. Вот почему сюсюкает с ним В.В.! А этот Толян, которого он считал таким презрительным, холеным и важным, оказался сыном уборщицы, дрожащим щенком из подворотни, который ждет, что его вот-вот выкинут из теплых и сытных хором... И суасшедшая Риточка...

Он обратил глаза на нее. Она трясущейся рукой наливала в бокал виски. Обернулась, почувствовав его взгляд. - Что смотришь?

- Спросила она, - я теперь такая стала, выдра, а была красавица.

Все за мной бегали, а я выбрала Толяна, - она вдруг расхохоталась, он мне показался очень сексуальным и мощным, когда тискал за дверьми. Понимала бы чего, дура! - Глаза ее сузились и

загорелись каким-то темным жгучим светом, - надо выбирать таких как ты, - небольших, вроде бы слабых физически, и с таким лицом...

Митя вдруг понял, что в его ближайшей перспективе борьба, моральная ли, физическая, - с этой оголтелой психопаткой и нимфоманкой. Она явно претендовала на него.

Он был прав.

Риточка распахнула кимоно и он увидел худое до изнеможенности тельце, даже не девочки-подростка, а худыщего мальчонки. Грудей не было - торчали на плоском теле два темных соска и все груди. Живот ввален, ребра можно пересчитать, и тощие ляжки...

Она сидела, распахнувшись, не двигаясь, будто хотела услышать его мнение о себе. Не дождалась от онемевшего Мити ни слова, сама заявила, будто даже с гордостью: видишь, какая? Но сейчас такие женщины в моде. Как Твигги, английская манекенщица, - одиннадцать лет дают, а ей - семнадцать.

Вдруг она перестала болтать и сказала низким, охрипшим голосом: Митя! Я хочу, чтобы ты меня трахнул! Я затем к тебе пришла. Никто не узнает (опять эти же слова! Намедни он слышал их от нежной Беатрикс... Где ты, прелестная Беатрикс, ау! Со мной рядом ведьма с Лысой горы!). - Митя! Не думай ничего, я своему борову снотворного ввалила... Не до самого-самого, но продрыхнет завтра целый день... Митя, возьми меня, ну же!

Риточка сорвала с себя кимоно и стали видны кости ее плечей и длинная увитая жилами шея...

А ведь она молода! Что же с ней происходит? С ужасом думал Митя, а она расстегнула ему зиппер, стянула ниже трусы и добралась до маленького члена, - не хотел он Риточку, ну никак!

Она прошипела: не хочешь? За-ахочешь! У меня - захочешь! - и стала руками терзать его несчастный член. Он не мог двинуться... Бить ее? Толкнуть? Он не мог, не мог он эту дистрофичку ударить или отшвырнуть! Может, сама отстанет? Он сказал ей в ухо: Рита, видишь, я не могу, я устал, я пьян, у меня ничего не получится... Рита! Мне больно наконец!

- А мне не больно? - Закричала она и вдруг бросив его терзать, завалилась на спину и разрыдалась, но не зло и громко, а тихо, с надрывом и безнадежностью.

Митя сразу же перестал на нее злиться и попытался утешить. Он гладил ее по голове, плечам, вздрагивающим от рыданий, и в голове сама собой возникала мысль: ну что я за дерьмук! Неужели я не могу ее трахнуть? Конечно, мадам Беатрикс куда приятнее! А тут несчастье, голое-голимое несчастье... Наше, советское. Патриотизм поддержал Митю. Он с грехом пополам - в прямом и переносном смысле - возбудился, в основном - от жалости к этой

заморенной девочке, и трахнул ее. Что с ней стало! Она была тигрицей и змеей, бешеной кошкой и полузадохнувшейся голубицей...

И странно, - она не отпускала его, а он все мог быть с ней, хотя у нее и подержаться было не за что и целовала она, как кусала. Но такой огонь горел внутри нее, так полыхал наружу, что зажег бы и айсберг.

Отвалились они друг от друга, когда взошло солнце. Риточка тут же уснула, даже не завернувшись клубочком, как любят женщины (Митя судил по Нэле), а раскинувшись на обе кровати. ММитя, приподнявшись на локте, чувствуя, что сейчас сам упадет как воин на поле брани, однако посмотрел на свою неожиданную подругу: лицо ее разгладилось, кожа зарозовела, ничто не дергалось и не кривилось и ему показалось, - даже немного проявились груди... А всего-то надо было... Митя рухнул.

Проснулись они поздно. Митя сразу же подумал, что Анатолий уже ищет по всей резервации свою жену, сбежавшую из дома в одном кимоно. Митя вдруг взбесился от того, что на него нава

лилось, - никаким боком ему не нужное. Черт бы побрал эту Риточку!

Он довольно сурово сказал: Рита, я сейчас позвоню к тебе, если Анатолий возьмет трубку, будешь сидеть здесь до ночи, - в туалете, в шкафу... не знаю, где. Он пойдет разыскивать тебя по всем хатам. Если он еще спит, - тут же домой!

Митя хотел сказать еще, что эта ночь - первая и последняя, как покрасивевшая за прошедшие часы Риточка опередила его: "Я буду к тебе приходить! Буду! Я люблю тебя! Я тебя полюбила.

Тольку буду снотворным глушить и приходить к тебе! Так и знай. Иначе я умру. Ты, что, хочешь

быть виновником моей смерти?

У нее был такой отрешенный и вместе с тем стойкий вид, что он понял возражать бесполезно - наткнешься на истерику.

- Хорошо, Рита, - согласился он обреченно, - но прежде ты мне звонишь, мало ли что... Ко мне частенько заходит В.В., - соврал н, но делать нечего, надо было как-то спасаться от Риточки.

Она вздохнула: ладно, сначала звоню. А если что, - в дверь три звонка и потом еще один, - и она потянулась к нему: я тебя хочу, Митя... а ты?

Митя был измотан абсолютно всем, поэтому от ее слов он вздрогнул как от удара хлыстом и отчеканил: нет и нет. С ума сошла? Отправляйся домой, пока твой спит. - хотел добавить: ненормальная, но посовестился, потому что это было бы оскорблением, - ибо правдой.

Наконец, ушла! Митя кинулся на тахту - впору было самому рыдать! Он ужаснулся от того, что узнал: и такие бывают женщины!

Истерички, сексуальны до болезненности и с полной непредсказуемостью (чтобы на какое-то время закрыть риточкину тему, скажу, что Мите пришлось выполнять обещанное: Риточка еженедельно приходила к нему. Она уверяла, что никто ничего не знает: Анатолий дрыхнет, и жутко доволен, что она не пристает к нему и не устраивает скандалов, - она объяснила ему, что нашла хороший старинный рецепт и теперь всем довольна. Он поверил, потому что хотел верить. Ее никто на лестнице не встречал, так как ездят все на лифтах, даже с этажа на этаж...

Гулянки надоели Мите до одури, - нельзя сказать, что он был трезвенником и не любил погулять... но со смыслом, - как пивали они со Спартаком: с неспешными разговорами, - о женщинах, жизни и творчестве, о смысле всего сущего... Да всего и не перескажешь, о чем перетолковали они со Спартачищем. Но вот о чем они никогда не говорили, так это о марках машин или о том, кто сколько на что потратил...

Парни были бережливы, как и их жены, и потому они всегда припирались к Мите с какими-нибудь двумя бутылками, - закусь ставил он, следующие бутылки тоже он, потому что, естественно, двумя бутылками не обходилось. Зато парни были прикинуты, у них в квартирах стояли запакованные сервизы, наборы для кухни, и прочее. Комнаты походили на склады.

И в один из вечеров Митя принял решение - дверей не открывать! Позвонят, позвонят - и уйдут. Хватит с него! Пьянки, Риточка по ночам!.. И скорый, по всему, приезд Нэли с Митенькой.

Тут же, как назло, раздался звонок в дверь. Митя хотел было заткнуть уши и... Но в дверь звонили и звонили и он открыл.

Перед ним стоял В.В. с бутылкой шампанского.

- Можно к вам на огонек, Вадим Александрович? - спросил он, улыбаясь приветливо и открыто.

- Конечно! Очень рад, Виктор Венедиктович, - так же улыбаясь, сказал Митя, хотя чего-чего, а уж радости-то не было.

Они уселись в кабинете Мити, где было все покрыто пылью, но хотя бы не валялись пустые бутылки.

Видно было, что хозяин сюда заглядывает не часто. Но В.В., как воспитанный человек, не стал осматриваться по сторонам, хотя все отметил, а предложил выпить шампанского за митины уже четыре месяца пребывания в стране. Выпили.

В.В. налил еще по чу-чуть, и спросил: ну, как, дорогой мой Вадим Александрович, какие у вас новые замечательные знакомства? Мне страшно интересно, чисто по-человечески.

... Ага, подумал Митя, по-человечески! Знаю я вас, - змеи подколодные.

Ответил, стараясь быть немного небрежным, немного огорченным: знакомства?.. Скорее их нет, чем - они есть (он вспомнил Беатрикс, но решил твердо стоять, что с ней ТАКОГО ничего не было - пусть хоть пытают! Про знакомство, видимо, придется расколоться, - знает эта старая лиса все! Откуда, вот в чем вопрос? Митя догадаться никогда не сможет.

В.В. приподнял брови: что означает сие, - скорее нет, чем - да?..

- Я имею в виду мимолетное знакомство с господином и госпожой Винкус. Вы о нем знаете... - сказал Митя невинным тоном, он тоже кое-чему здесь научился!

- Да, знаю, - согласился В.В., - но я бы не назвал это знакомство таким уж мимолетным... Вы на следующий день были с мадам Винкус в лавке грека Пикояниса... - мило сообщил В.В.

Митя внутренне сжался, а внешне постарался как бы совсем расковаться. Он отпил шампанского, вольнее сел в кресле, и ответил несколько удивленно: я не посчитал, что короткий светский разговор о Торо и вреде цивилизации плотное знакомство... А в лавку... Мадам Винкус хотела купить портрет Торо и я помог ей с этим. Вот, собственно, и все.

- Вы читали Торо? - Как будто удивился В.В.,- сам он, по всей видимости, читал,

- Да, - с некоторой гордостью ответил Митя.

- Отлично... - Как-то усредненно протянул В.В. - а что вы теперь читаете?

Митя назвал Фолкнера...

- Отменно, отменно... - Пробормотал В.В. и встрепенулся, - но, думается, не стоит так уж раскрываться в своих вкусах с людьми малознакомыми и не из самых дружественных нам стран... Больше

вы ни о чем не говорили с госпожой Винкус в лавке?..

И Митя понял, что В.В. знает ВСЕ. Вопреки заверениям Беатрикс. Конечно, это не она сообщила!

Но кто? Кто? И почему его, Митю, не отправляют в двадцать четыре часа назад в Союз, с убийственной характеристикой - желтым невыездным билетом?..

В.В. ласково и как-то грустно смотрит на него и что-то продолжает спокойно внушать. Он говорит о том, что Митя еще очень молод и ему придется служить под разными начальниками, с разными людьми. А потом, может быть, и сам пойдет на повышение...

Это уже огромная ответственность. Вообще, лучше поменьше говорить, а побольше слушать.

- Вы остроумный юноша, я знаю, - сказал еще В.В., - так острите, милый, дома, среди совсем своих. Не доверяйтесь каждому. Не всегда у вас буду начальником - я... - и вдруг заключил, - и подальше от женщин, подальше... Они предадут за здорово живешь, такие уж они... Вы привлекательны, необычны, их к вам тянет. Подальше. Кстати можно, пожалуй, написать вашей жене, чтобы она потихоньку собиралась, сдается мне, что у вас все будет в порядке.

В.В. встал, посмотрел на часы, на замершего Митю и распрощался.

Митя почти неделю сидел вечерами дома, так он был встревожен беседой с В.В. Он уже знал, что немалую роль в ласковости В.В. играло то, что Митя зять Гринчука. Об этом сказала ему Риточка.

Кстати о Риточке, - он не пускал ее, не отзываясь на условные звонки в дверь и по телефону.

Через неделю Митя опух от скуки и тоски. Квартира была ему отвратительна, работа - тоже, и он, плюнув на все и вся, сбежал вечером в город, на его улицы. Его давно привлекал Гарлем и другие национальные кварталы, и сегодня он решил, что пойдет "в гости к чернушкам".

И вот он среди доходных краснокирпичных многоэтажных домов, тускло освещенных и обшарпанных. Мусор на улицах, - отбросы иной раз валялись чуть ли не на проезжей части.

Не без трепета ступил Митя на полутемную улицу, независимо заложив руки в карманы потрепанных джинсов, которые он купил в лавке старьевщика не из скаредности, а из пижонства. Он старался идти свободно и легко, но все же поближе к краю тротуара, чтобы, если что, - выскочить на проезжую часть и свистнуть такси, хотя такси пока он здесь не заметил.

Около одного из домов стояли два черных парня и тихо пели сол. Их лица и руки сливались с темнотой, а блестящие белые брюки и свитера сверкали как чистое серебро.

На Митю они не обратили внимания - в потертых блеклоголубых джинсах, песочном узеньком бархатном пиджачке, с немного отросшими волосами, без официального пробора, который он "носил" только на службе, - Митя выглядел тем "белым", кто либо сам ютится поблизости, либо шляется в поисках наркоты.

Из дома выскочила девчонка, длинноногая, тонкая, с круглой зазывной попкой, обтянутой белой мини-юбкой. Она косанула на Митю неистовым глазом с коричнево красным зрачком и голубым белком как у доброй скаковой кобылки перед стартом. Губы у девчонки были накрашены белым перламутром, длиннющие ногти - белым лаком, а волосы у нее были длинные и выпрямленные, чем, видимо, она гордилась. Ноги у нее были невероятной длины и красоты, в ушах висели металлические подвески до плеч, а кофта, переливающаяся всеми цветами радуги, прикрывала только спину, потому что Митя увидел, какие острые и красивые у нее груди.

Девчонка шла, в такт сол похлопывая себя по бедрам, то ускоряя, то замедляя шаг, и косила своим красноватым зрачком на Митю.

А он смотрел на нее, - упругую, гибкую, как лоза, в ее дикие красные зрачки, на руки, как бы безкостные,- так прогибался каждый сустав... И в мозгу его складывалось такое: пусть все валится к чертям! И Гринчук фигчук, и Нэлька, и В.В., - только бы ухватить эту невероятную красоту, взять ее в руки и ощутить ее тело...

Митя прибавил шагу, став пружиной, готовой взорвать затвор! Он уже дотронулся до ее прохладной - оказалось! - руки, как тут же прервалась сол и два черных парня выросли по бокам. Девчонка отошла и с интересом наблюдала за сценой.

Один из парней, более здоровый и толстомордый, лениво перекатывая во рту жвачку, сказал (хорошо, что Митя ходил по улицам, заговаривал с людьми, иначе он ничего не понял бы): маленький миста-а не будет приставать к нашим женщинам...

Митя соображал, как удачнее ответить, он не боялся: у него в кармане был советский диппаспорт, который, считал он, делает его неприкосновенным.

Парень не дождался ответа и еще более лениво спросил: у маминой прислуги аборт? Пусть миста-а попросит у самой мамы...

Митя разозлился, чего и ожидали от него парни. Они вплотную подошли к Мите, который оказался совсем маленьким и худеньким среди этих двух амбалов.

Девчонка схватилась за щеки и приготовилась визжать, как делают все девчонки мира, видя приготовления к мощному избиению.

Митя, поняв что все на грани, сказал с достоинством, - я не знал, джентльмены, что это ваша девушка.

Он уже мог говорить без акцента, - ну, разве чуть-чуть, - а тут специально проявил его и парни поняли, что перед ними - иностранец.

Это нисколько их не охладило: мало ли тут всяких шляется! Вшивых эмигрантов, студентов, вербованных... Но что-то все же насторожило их. Какая-то нарочитая поношенность одежды: если идут к девкам - и студенты, и вшивые эмигранты, - напяливают самое лучшее, а если нет, выпросят у соседа. Этот нахален и свободен, и выговор странный...

- Мадьяр? - Спросил более амбалистый, забыв о девчонке, желая узнать, кто же этот хлипак, который держит себя как, едренть, король.

- Нет, - усмехнулся Митя. Его еще ни разу не приняли за русского советского.

Девчонка подошла поближе, раскрыв свои глазищи с красными зрачками и голубыми, как хорошо подсиненное белье на морозе - белками. Вблизи она выглядела совсем юной и лицо у нее было красивым, несмотря на "боевую раскраску". Митя вновь почувствовал к ней непреодолимое влечение. Видимо его взгляд отразил это, потому что она улыбнулась ему зазывно всеми своими двумя блистающими полукружьями зубов.

Амбалистый прикрикнул на нее: убирайся, Джоан, слышала?

Джоан отскочила, но совсем не ушла.

- Кто ты, черт тебя побери! - Амбалистый разозлился, скорее всего из-за Джоан.

- Русский, - ответил Митя, - не добавив, - советский,- чтобы еще потянуть игру. - А-а... - начал было презрительно амбалистый, русских они знали, те кучно селились и толпились на Брайтоне...

Митя не дал ему додумать и произнес: советский.

Амбалистый подскочил к нему и стал трясти ему руку со страшной силой, вопя: парень из Советов у нас! Эй, парень из Советов у нас!

Такого еще не было, чтобы к ночи, один, в кое-какой одежке появился здесь, в Гарлеме, на сто пятьдесят первой улице, Советский парень!

Это была сенсация!

Джоан стояла, широко раскрыв свои глазищи и приоткрыв рот.

А Митя вдруг устал. Он знал наперед, что сейчас будет: братание, крики, выпивка и прочее. Он вернется к себе под утро. В.В обо всем узнает... И опять натворил Митя это все из-за женщины!..

На крик парня люди повылезали из дверей, повысовывались из окон, всем хотелось посмотреть на советского, который в такой час и один притаранил к ним в гости.

Митя начал тихое отступление, - мозги как-то сработали! Парень же удивился, - только что разговаривали и вдруг этот советский уходит?..

- Ты куда, камрад? - Закричал он, но Митя махнул рукой и тоже крикнул: завтра! Я завтра приду!

Джоан куда-то исчезла, парень посмотрел вслед Мите, перекатил жвачку туда-сюда,- это помогало мыслительному процессу, ругнулся и подумал, что никакой этот парень не "совет"!

Во-первых, приставал к Джоан, во-вторых, не захотел побрататься с угнетенными братьями, в-третьих...

Верняк, какой-нибудь студентик из Европы и надо было дать ему в морду! Брехло! "Совет" он!

Митя бежал. Он понял, что случаем спасся, - если бы еще повременил тот парень, - Митя пошел бы с Джоан и что было бы?!. Что? Да нашли бы тебя, придурка, скорее всего где-нибудь на свалке дней через пять, а то и больше. Но дни бы уже ролей не играли.

Тоненький гортанный голосок позвал: миста-а...

Перед ним стояла Джоан.

Какими-то своими проходами она оказалась раньше него на этом углу. Митю бросило в пот, - он оглянулся: парни смутно белели

вдалеке и он, подавляя задых от бега, остановился.

- Миста-а хочет ко мне? - Спросила Джоан и протянула к нему руку, еле видимую в темноте. - Пусть не боится, это рядом. У меня никогда не было советских, - добавила она, округлив и глаза и покрытый белым перламутром рот.

... А у меня не было и никогда не будет негритянки!.. подавляя сожаление, подумал Митя, а вслух сказал: я только хотел узнать,

куда забрел?..

Джоан рассмеялась: она как ребенок словам не верила, а верила глазам, тону, рукам, которые нервно теребили сигарету... - маленький советский хочет ее!

И она повторила, убеждая его: тут рядом. Никто не придет. Это мое время. Тут... - и Джоан показала на соседний дом.

... А не пойти ли всем указам и правилам к чертям? подумал он мимолетно, но усилием воли заставил подавить в себе это лихое и опасное чувство вседозволенности, которое жило в нем,- он знал! - притаясь и ожидая своего часа.

Он это чувство победил и позволил себе лишь воровато схватить Джоан в объятья и прижаться пылающим лицом и губами к ее открытым грудям, твердым и маленьким как яблоки. Он с усилием оторвался от нее и, прошептав пересохшими враз губами, - малышка Джоан, я вернусь, обязательно вернусь! Бросился бежать.

Джоан огорчилась, но ненадолго, потому что ощутила за корсажем хрустящую бумажку в десять долларов - ни за что! - и приплясывающей походкой направилась обратно, уже не думая о маленьком красивом сумасшедшем советском или кто там он.

Митя провел следующий уикенд в загородной резиденции, куда выезжали сотрудники с женами и детьми. Он отказывался от всегдашнего виски, гулял в одиночестве, мучаясь своей трусостью и остро сожалея, что не пошел с Джоан, вспоминая с тоской ее прелестное тело, ее юное прекрасное лицо и маленькие твердые груди.

Она наверное совершенно другая, чем его женщины! - и он, болван и трус! - Не познал ее.

При свете дня его приключение не казалось уже таким опасным, а Джоан стала символом недоступной желанной женщины и он шептал: ах, Джоан, какой я дурак!..

Но его думы и мечты были прерваны.

К нему будто невзначай подошла Риточка и предложила выпить, благо все разбрелись, кто куда.

Митя с неохотой пошел за ней, - пить не хотелось, говорить с Риточкой было не о чем, влюблен в нее он не был.

Но зато Риточке было о чем поговорить с Митей. Когда они наполнили бокалы и расположились в удобных плетеных креслах, Риточка подняла на него сияющие глаза и сказала: выпьем, Митечка!

- И сообщила: я - беременна! Представляешь? От тебя! У нас будет ребенок!

Митю, пребывавшему в мечтах о Джоан, будто шарахнули ведром по голове, а потом из того же ведра облили ледяными помоями. Он молча уставился на Риточку.

А та щебетала: я все продумала. Я рожу, как бы от Тольки, он будет счастлив, конечно! но фиг ему - счастье! Я люблю только тебя! Мы уезжаем через год, так? Ты приедешь через два! У нас уже будет большой сын! От Тольки я уйду, со своим французским в Союзе не пропаду! Тебе пока разводиться не надо, ты станешь приезжать к нам... А там видно будет! А если девочка? Я хочу назвать ее Катюшка, тебе нравится? Если мальчик, обязательно Митя!..

Митя слушал бредовые риточкины речи и понимал, что это - суровая реальность.

Сколько бы он не убеждал себя, что это бред, что Риточка сумасшедшая, и то, что он слышит, - лишь безумные мечты, принимаемые ею за действительность!.. - он знал: это правда. Посмотреть хотя бы в ее сияющие, вполне нормальные глаза, более нормальные, чем за все то время, что он ее знает. Неужели он не мог выгнать ее тогда? Вышвырнуть, выбросить! Позвонить Анатолию, в конце концов, - и пусть бы ее отправили в Союз и посадили там в психушник!

И он должен немедленно что-то решать, потому что с риточкиной натурой - все очень скоро станут шептаться по углам, - если уже не шепчутся! - и его карьера...

Он усмехнулся, - ЕГО КАРЬЕРА! Да она всякую минуту висит на волоске и хорошо еще, что тут нет Нэли! Нэля... Она же совсем

скоро приедет! А Риточка? Как бы ей не получшало от беременности, все равно она - истеричка, и в любой момент, особо если выпьет виски, расколется как героини в романах Достоевского...

Его мысли опять прервала Риточка: что ты молчишь, Митя? Ты - не рад?

И он ответил сухо: а ты думаешь, я должен радоваться?

Риточка залилась слезами.

Митя не любил мат и сам никогда не впускал его в свою речь, но тут ему захотелось пустить самым отборным, распростецким матерком, и не на нее, дуру, на себя - безмозглого, видимо сексуально озабоченного засранца! Как он мог? КАК???

Особенно его насторожило словечко - "пока" - в отношении его и Нэли... Значит Риточка претендует на него, вплоть до развода с Нэлей?!

Покоя ему нет ни здесь, ни там...

Но сейчас ее необходимо обезвредить. И он собрался с силами.

- Риточка, - сказал он, - как я могу радоваться, когда мы все живем в такой сложной обстановке?.. Ко мне скоро приедут жена с сыном, твой Анатолий под боком и над всеми нами недремлющее око

В.В.? Ты это соображаешь?

Ему пришла в голову одна крошечная идейка, которую он тут же и запустил.

- Ритуля, - сказал он насколько мог нежно, - Ритуля, будь другие обстоятельства, разве я бы не порадовался тому, что у тебя будет ребенок? И что я - его отец его (что он - отец, Митя поверил сразу), но ты же умная девочка, ты же все понимаешь, - он хотел погладить ее по руке, но поостерегся, потому что Ритуля непредсказуема и может кинуться ему на шею, а тут, как всегда в жизни появляется некто... - Ты должна будешь в самом скором времени отчалить в Союз, ты, де, себя плохо чувствуешь... А уж оттуда сообщить, и не сразу... Вот так.

- Но я же не могу без тебя, - заныла Риточка...

Митя видел, что кое-где показались возвращающиеся с прогулки. Хватит уговоров, надо становиться жестким, иначе - пропало все.

- Рита, - сказал он сухо и холодно, - прекрати! Народ возвращается. И если ты меня не послушаешь, то больше мы никогда не увидимся, поняла? Я могу всю жизнь прокантоваться в загранках. Если накапаешь, - никто тебе не поверит. И меня потеряешь навсегда, это уж точно! Поняла? Будешь меня слушать, будешь умницей, вполне возможно, мы сможем соединить наши судьбы... - ему было противно говорить так, но слова сами лезли, как паста из тюбика... - Мы должны быть очень осторожны. Ты будешь приходить ко мне, только тогда, когда позову тебя я... - Он не договорил, один из парней, Володя, уже подходил к ним.

- Ну, что, ребята, что-то стало холодать, не пора ли нам поддать? Заявил он, - и В.В. прибыл, решил с простым народом пообщаться!

Митя прямо-таки завопил, - конечно пора! - и больно сжал риточкину руку, что она даже ойкнула тихонько.

Гулянка продолжилась. Митя старался быть подальше от Риточки, но почти каждую минуту сталкивался с ее сияющим сумасшедшим взглядом. Так она его, б...ь, заложит без слов!

Выручил В.В. Он сказал, появившись рядом с Митей: Вадим Александрович, пойдемте погуляем, что-то здесь шумновато становится, а я - сторонник тихих игр.

Они пошли вдоль аллеи, по траве и В.В. сказал: я вижу, вы вливаетесь в наш коллектив, нашли себе приятеля?

Митя содрогнулся. Вот оно! В.В. знает о Ритке! Иначе не стал бы таким вкрадчивым голосом задавать вроде бы обычный вопрос.

Митя помолчал, думая, как ответить, но ничего не придумал и пожал плечами.

В.В. тихо рассмеялся: надо вам побыстрее соединяться со своим семейством, вы ведь женились совсем юным и у вас большой сын? Сравнительно, конечно... И по любви?.. - Это он и спросил и сказал, то ли с сомнением, то ли наоборот, - с утверждением...

Митя не понял, потому что начло разговора привело его в состояние стресса. И еще после сообщения Ритки!..

А В.В. продолжал свою неспешную беседу.

- Мне бы хотелось порекомендовать вам Володю, он - человек спокойный, тоже любит литературу, жена у него очень милая, Ирочка, вы не заметили?

Митя готов был взорваться!- как же этот гад цепляет его за все места, вернее, - за одно! ... Ирочка... Блонда-пышечка, душка

всей компании, - такие вызывали у него мгновенное отрицание.

- Мне она абсолютно не нравится, - раскололся неожиданно Митя. Совсем потерял над собой контроль!

В.В. как бы с понимание откликнулся: у вас, Вадим Александрович, изысканный вкус... Конечно, она простушка, но наша... - В.В. тонко улыбнулся. - Вам другие девушки нравятся.

Митя изнемогал от этого разговора, но как его прекратить - не знал, а В.В. не собирался заканчивать. - В общем-то, я хотел сказать, что представление на вас пошло, вы утверждаетесь. На должность атташе. Скоро прибудет ваша семья... Это очень хорошо и, думаю, вам во многом поможет. Но вот что нам делать с дневником? Я ничего не вижу и, как говорится, ничего не слышу. В чем дело, Вадим Александрович?

Экзекуция продолжалась.

Митя вздохнул и ответил вполне безнадежно: откуда, Виктор Венедиктович, у меня сейчас хоть какие-нибудь данные? С греком как-то наши встречи закончились, причем по его инициативе, - соврал Митя, - а больше я ни с кем не общался...

В.В. смотрел на Митю, как смотрит умный старый волкодав на кутенка, который писает на хозяйский ковер. Волкодав знает, что это от малости лет, но все равно ему хочется дать малому хорошего куса в зад, чтоб понял.

В.В. вздохнул, как прежде Митя: ну, а столкновение в негритянском квартале? - И прямо посмотрел Мите в глаза: он думал, видимо, что этот вопрос станет неожиданностью для его юного подчиненного, но нет! Митя уже настолько уверился в хитроумности В.В. и силе его тайной организации, что был уверен, - все известно.

Недаром же он так бежал от прелестной Джоан!

Он стойко выдержал взгляд В.В. и как бы спокойно ответил: а-а, это... Но ведь там ничего не было, кроме забавного курьеза для застольной беседы... Меня приняли за бельгийского студента...

И тут Митя понял,- тоже изучил маленько своего начальника, - что тот знает факт, но не знает сути разговора - нельзя же в самом деле подумать, что среди троих черных был шпион В.В! Конечно, они и там есть! Но все произошло так неожиданно... Нет, В.В. не знал сути! Не знал!

В.В. прекратил тут же эту тему и начал новую: ну, как, вы уже благоустроили ваше жилище?

- Не совсем, - коротко ответил Митя.

- Думаю, пора, Вадим Александрович, - отечески произнес В.В. - ( Митя никак не мог понять, - то ли все эти сю-сю-писю из-за его тестя, то ли есть в В.В. какая-то личная симпатия к нему самому, Мите Кодовскому?..),- надо вам дать небольшую ссуду, чтобы вы обновили дом и купили подарки... Денег-то у вас, наверное, нет? Поди поистратились в лавке грека? А на такие штучки, которые вы там покупали, женщины не только не падки, но еще и рассредится могут, я знаю. Возможно, конечно, у вас жена не такого склада?

- Такого, - ответил Митя.

В.В. то ли хмыкнул, то ли хихикнул и, наконец-то заканчивая разговор, сказал: завтра подойдите ко мне, мы уладим со ссудой.

Они повернули назад, где их ждали.

Митя заметил, что взгляд, который бросила на него Риточка, уже не был столь сияющим, а наполнился тревогой.

Вот так тебе! злорадно подумал Митя, думай теперь, о чем говорил со мной В.В. Кстати, он ведь намекнул на эту психопатку!..

Митя носился после работы по магазинам. Купил напольную лампу, вазон, в вазон поставил изумительной красоты искусственные цветы. В спальню приобрел ковер, а детскую пришлось приобретать целиком.

Ссуды не хватило,- занял у парней, которые с охотой дали под процент, - так тут было принято.

Набил холодильник соками и яркими банками с консервами, чтобы был вид, а Нэле купил серьги и кольцо с зеленым нефритом, ее цвет.

После всех покупок позвал гостей - оценить свои приобретения.

Пришли все, кроме Риточки, которая по беременности плохо себя чувствовала, - все уже знали (мтины советы пролетели как тополиный пух), что в их семье - счастье! Будет ребенок. Когда собрались, главной темой была именно эта - ребенок!

Жены, перебивая друг друга, вопили, - уже под стаканчик-другой виски, - что они так и думали: смена обстановки подействует, но не сразу, и что рожать Ритке надо здесь, в хорошей клинике, и Анатолий там сможет присутствовать...

Мужчины были несколько сдержаннее. Почему получается ребенок после многих бездетных лет, - не знает никто, что рожать необязательно здесь ( это Митя горячо поддержал), пусть у ребенка местом рождения - будет Москва, а не какой-то Нью-Йорк... И там, в Союзе у Ритки мама... - Зайти в родовую палату... - никто бы из них не смог: страшно и... - парни об этом не сказали, - противно.

Потом выпили за митькино "повышение", за скорый приезд его жены и сына, потом... Короче, наклюкались и уползли еле можаху. Остался В.В.

... На хрена он мне сдался? думал пьяноватый Митя, убирая грязную посуду.

В.В. расселся так, будто собрался до утра проторчать, и Мите пришлось с ним присесть и предложить выпить, и тот, как ни странно, - согласился: обычно В.В. пил очень мало.

- Вы, я вижу, хорошо потрудились, - сказал В.В., оглядывая митино жилье, - молодец! Любите жену ( а тебе какое дело до того, люблю я жену или нет? думал Митя, и сам себя спросил: любит он Нэлю?.. Вблизи ее приезда, оказалось, - любит. Так тепло вспоминалась их жизнь!.. )?..

- Вероятно,- да, - ответил Митя.

В.В. рассмеялся: чудный вы человечек, Митя, можно я буду вас так называть хотя бы сегодня?.. Митя кивнул, а В.В. продолжил: я в вас не вижу пристрастия к вещам, вижу высокую степень искренности, интерес к стране, где вы работаете, - это все прекраснейшие качества, но есть одно, которое, честно говоря, меня несколько пугает - ваша неуемная любовь к женщинам... Мы все этим грешим, но... - В.В. помолчал и сказал уже другим тоном,- не легким светским, а типа предсказания: Митя, попомните мое слово,

- если вы не справитесь с этой вашей пагубной страстью или страстишкой, - не знаю, - вы погибнете. Поверьте старому ворону.

Митя вдруг испугался.

Похолодевшей задницей ощутил, что В.В. прав и возможно хочет ему по-своему добра...

И, подняв бокал, он сказал выскочившую из него неожиданно фразу, Виктор Венедиктович, знаете? Вы здесь - мой единственный друг.

И заткнулся. Даже будучи пьяным, понял, что переступил грань.

В.В. не разозлился, не одернул Митю, а вроде бы даже расстрогался и спросил совсем неожиданное: как вы думаете, Митя, стоит отправить Маргариту Викторовну в Союз, на роды?..

Митя, все окончательно понял и упавшим голосом ответил: как вы посчитаете нужным, Виктор Венедиктович...

- Ну и преотлично! - воскликнул как-то обрадованно В.В, и добавил: давайте выпьем по бокальчику за удачу и разойдемся, а то я вижу вы совсем спите.

Они выпили еще, и если В.В. остался собранным и ясноглазым, то Митя, что называется, "поехал".

- Виктор Венедиктович ( он уже с трудом выговаривал отчество своего шефа), я больше женщин люблю славу. Ради нее, а не ради тряпок, баб и прочего, выбрал я свой путь. Ради славы. Я хочу,- и буду!- Министром иностранных дел! В сорок лет. Я так решил.

В.В. слушал его, прикрыв глаза, но на последних словах приподнял веки и остро посмотрел на Митю. В глазах его мелькнула истинная жалость и еще что-то.

... Когда-то давным-давно юный Виктор тоже мечтал и считал, что все так и получится в его жизни, как он задумал, но... Но время проходило и прошло... Многим он был, а вот до Министра не дотянул и не дотянет. Семьи нет, сын неизвестно где, то есть известно, но для него сын потерян... Только и остается он еще на плаву, потому что умен, хитер и очень осторожен. Вот этой осторожности и хочется ему научить этого глупого фанфаронистого мальчишку, так напоминающего его самого в юности.

В.В., чтобы более себя не тревожить, сказал, что устал и уходит и чтобы Митя тотчас же тоже ложился, на него страшно смотреть - белозеленый с красными глазами, - и никому не открывал, а то явятся новые выпивохи и пойдет все по кругу.

- Пьют наши ребятки много, - посетовал еще В.В. - хотя понять их можно. Вдали от родины... Тяжело. Скучают.- На этой сентенции В.В. ушел.

Если бы мелким дипработникам выдавали пистолеты, то утром, проснувшись, стажер Митя Кодовской пустил бы себе пулю в лоб. Он постепенно, поэтапно вспоминал вчерашний день и ничего, кроме глубокого отвращения не испытывал. Рита с ее беременностью, пьянка, откровения идиота, - и с кем? С В.В., умным и хитрым.

Признания в любви и дружбе...

Митя вдруг вспомнил, что в один из моментов хотел рассказать .В. о своей интимной встрече с Беатрикс! Что его остановило? Лишь уход В.В. Конечно, только то, что Митя - зять Гринчука, еще спасает его от вылета в 24 часа. И то, что его послали сюда, после его художеств! Он подумал, - а что бы сталось с ним, если бы в Союзе за ним следили так же, как здесь?.. Чердак, такси... Звонок Спартаку и желание в последний свой день успеть трахнуть Веру, о которой он сейчас напрочь забыл. а он обо всех забыл, если честно...

На работе было как всегда тихо и уныло. Бумаги, кожаные папки с монограммами, документы, входящие и исходящие, - уже с подписями и без оных... Задрызганая замоскворецкая контора. Потом резервация и очередная пьянка... Типа большой коммуналки.

А за окном бурлит Америка... Сверкает океан.

И он не имеет права пойти к Джоан и даже получить по морде от того амбала!..

Собачья чушь! Этого он хотел и жаждал?

Митя все глубже и глубже впадал в транс.

Он приходил в свою по последнему слову техники оборудованную "берлогу", ложился на тахту и просто лежал, закрыв глаза. Не читал, не играл на пианино, не слушал музыку, не смотрел фильмы. Не открывал никому дверь.

Явно рвалась к нему Риточка, судя по истеричности звонков, и он, сжимая зубы от злости, - на себя, на нее, на их будущего ребенка, - стоял у двери со странным злобным наслаждением считал звонки. Иной раз их было до десяти. Потом они начинались по телефону. К которому он не подходил. Он возненавидел свою квартиру и, главное, - себя, польстившегося на какие-то собственного изотовления картинки из зарубежной жизни советского дипломата...

И теперь глотает пыль в занюханной канцелярии и сидит как пришитый в этой холодной, необжитой, - никак не обживаемой! - хате!

А в мире по улицам ходят прелестные женщины, цветут для них цветы и создаются изысканные духи... Идут романтические дожди и наступают ночи, полные любви... Не для него.

Но как-то звонки в дверь - среди ночи - не прекратились. Он ждал, что Риточка уйдет, но она не ушла, а воткнув палец в

звонок, довела Митю до исступления: он открыл дверь. Даже не открыл, а рванул ее на себя.

На пороге стояла Риточка в своем всегдашнем ночном кимоно и лицо ее было таким несчастным, что Митя, - в очередной раз, - почувствовал себя свиньей.

Он молча пропустил ее в квартиру. И она вела себя по-другому. Не бросилась со словами - любишь, не любишь, - к нему на шею, а молча прошла в гостиную и села на тахту. Глаза ее блестели сухим лихорадочным блеском. Губы подергивались, и вся она снова стала похожа на ту Риточку, с которой он впервые встретился на своей первой здесь вечеринке.

- Хочешь выпить? - Спросил он для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

- Давай, - ответила она безжизненно. Он налил два бокала джина, разбавил тоником, кинул льда. Сел напротив нее и посмотрел вопросительно.

Она отпила из бокала и сказала: я все понимаю. Ты не думай. Ты меня нисколько не любишь, - тут губы ее предательски задрожали и Митя пришел в ужас от того, что сейчас начнется истерика, из которой выход один постель.

Но Риточка зажалась и продолжила: не перебивай только... Не любишь. И не любил. Это все я, я одна сделала. Я почему-то думала, что хотя бы нравлюсь тебе... Ладно. Случилось так, - чему я рада, да, да, - рада! - что у меня будет ребенок. Не волнуйся, я не буду к тебе приставать и тебя мучать. Как-нибудь обойдемся без тебя. Я пришла попрощаться. Меня завтра отправляют в Союз. Рожать.

Она усмехнулась.

- В.В. ТАК заботится обо мне! Чтобы мне было хорошо. И мужа со мной отправляет. Могу тебя поблагодарить от души! Сначала ты трахал меня, как хотел, ни разу обо мне не подумав, а когда я забеременела - возненавидел. А ведь ребенок получается от того, что оба кончают вместе. Но не суть. Меня отправляют, боясь, что я тебе помешаю! Меня боятся. Твой В.В., который тебе задницу лижет... - ее глаза уже горели бешеным огнем и на грамма любви там не было - голимая ненависть. - Ладно, не буду, чего зря языком трясти... Я тебе желаю всего-всего... - сказала она с усмешкой,

- а мне пожелай, чтобы меня как-нибудь невзначай не пришиб Анатолий. Он дурак-дурак, а допер, из-за чего его отсюда выкидывают раньше срока. Может, к врачу сходил,- только я теперь у него из сук не выхожу. Так вот, Митечка...- Она замолчала и стала жадно пить джин.

Митя сидел как пригвожденный, - вот до чего все докатилось! Надо срочно с ней переспать. Такую ненависть по отношению к себе он еще не ощущал. От этой ненависти наносило жаром и близехонько ощущалось пекло. Анатолий с таким трудом сюда попал, а я ему все испортила... Но я его освобожу. Там, в Союзе. Разведусь, пусть женится, пусть обвинит меня, только я не хочу, чтобы его карьера лопнула, - он так радовался, когда мы сюда прилетели!

Риточка заплакала, но тихо, не так, как она умела.

Мите и в самом деле вдруг стало жаль ее. Он подошел к ней и поцеловал ее в грудь, видневшуюся в распахнувшемся кимоно, отметив, что вместо подростковых ребрышек под его губами вздымается полудетская грудка с торчащими сосками. Это его возбудило и он, распахнув кимоно до конца, стал гладить ставшее мягким, - почти женским - тело.

Риточка внезапно запахнула кимоно и оттолкнула его довольно сильно, а он, не ожидая такого, упал в кресло, раскрыв все свои мужские возбужденные красоты.

Риточка захохотала: захотел? Давно бабы не было? И груди у меня выросли, да? Фиг тебе! Хрен тебе! Не дам!

Митя был не из тех, кто отступает в состоянии стояния. Он бросился на нее и через минутную борьбу, прижав обе ее руки к тахте, ворвался в ее лоно, которое само по себе было влажным и ждало его.

Риточка вырывалась, извиваясь, но он не прекращал своих действий и вскоре она затихла и стала отвечать ему, а уже минут через пять шептала: ты все-таки любишь меня, Митя? Скажи - любишь?

Ну, кто, блин, задает такие вопросы мужчинам в разгар их бушующей плоти? Только дурочки. Соответственные ответы и получают,- очень, дескать, люблю...- на которых потом эти дурочки пытаются основать свое благополучие - то есть свою дальнейшую жизнь именно с этим любящим мужчиной. И получают, грубо говоря, по сусалам.

Митя, конечно же прошептал: люблю, люблю,- несколько, правда, раздраженно, потому что Риточка мешала заключительному акту - взрыву, который всегда приводил Митю в состояние нирваны, ради которой можно пойти за решетку, на плаху, и куда там еще идут все Великие Любовники?..

Наконец, завершилось, они лежали бездыханные.

Но уже через минуту-другую Митя, стараясь не выглядеть жлобом, спросил-сказал: "Ритуля, милая, наверное тебе стоит идти?.. Я волнуюсь за тебя... Анатолий - такой амбал, а ты - такая крошка", - и провел губами по ее телу, от чего она содрогнулась.

... Митя о ней беспокоится... Она - просто злая дура... Так думала Риточка, вставая с тахты и приводя в порядок волосы.

- Митечка, - сказала она, - я и правда не буду тебе надоедать... Оставлю телефон московский, захочешь - позвонишь ( думала: он захочет! Не сможет не захотеть! - им так хорошо вместе!), нет, - я не обижусь. Прощай. Больше мы здесь не увидимся... - Она еле сдерживала слезы, - знай, - я тебя люблю...

И вдруг спросила полную глупость: тебе было хорошо со мной? Ну, кто, скажите, ответит: нет, мне с тобой было сегодня не

важно. Митя ответил как надо: прекрасно. Мне было - прекрасно. И, что самое замечательное, - он не врал.

Она у двери замялась и, опустив голову, шепнула: ты не против, если мальчик будет - Митя? Боже, конечно, он был против, но разве можно сказать это ей, которая еще полчаса назад готова была разорвать его на куски и испортить ему не просто карьеру, но - жизнь?..

Поэтому он тоже тихо и ласково ответил: конечно, милая, не против, но мне почему-то кажется, что будет девочка...

Он вдруг вспомнил, что девочку она хочет назвать Катей, а ему вдруг захотелось, чтобы девочку назвали Анна, наверное это шло от - Джоан, Джоанна, Джанна, Анна...

Митя честно попросил: назови девочку Анной - мне так нравится это имя.

Сияющими глазами посмотрела Риточка на своего прекрасного возлюбленного и согласилась: хорошо, она будет Анной... Прощай.

Еще один долгий-долгий поцелуй и дверь за Риточкой закрылась. Обессиленный Митя сполз у двери на пол. Стоил ему этот визит!

Но многого стоило и то, что он теперь никогда не увидит ни Риточку, ни Анатолия, перед которым испытывал некоторые угрызения, но уговаривал себя, что сделал этого дурня счастливым.

Теперь оказалось, что дурень-то кое-что понял!

Скатертью им дорожка!..

Вечером он решил тихо, наедине с собой,- напиться: он не ожидал, что так скоро и безболезненно избавится от Риточки. Милый, замечательный В.В.! Митя даже подумал пригласить его к себе, но тут прозвонил звонок и Митя кинулся к двери, ожидая увидеть В.В.

Но увидел Анатолия, с бутылкой в руке. В первый момент Митя решил, что именно этой бутылкой Анатолий огреет ему по темечку... Нет.

Анатолий спросил: можно к тебе, Мить?

Митя ответил: конечно...

Анатолий вошел в гостиную и сказал: ну, вот я и остался один. Жену мою отправили рожать. Давай выпьем за это?

- Давай, - коротко ответил Митя, не представляя себе, что сулит ему это посещение. Он достал из холодильника разнообразные банки, упаковки, и вскоре стол был готов. Сели напротив друг друга.

Анатолий тяжело посмотрел на него, поднял свой бокал: давай за Ритку, пусть родит нормального...

Митя только кивнул, потому что не знал ничего: ни как себя вести с обманутым мужем, ни что говорить. Ситуация такая была впервые.

Анатолий все взял в свои руки.

- Митька ( он впервые так назвал Митю, обычно, все они обращались друг к другу полным именем: Анатолий, Владимир, Семен, Вадим), я пришел к тебе не просто так, ты понял? - Митя промолчал. - Я пришел к тебе... Хочу сказать спасибо за Ритку... Я был у врача (Рита была права!), он сказал мне, что я никогда не

смогу иметь детей. У меня семя пустое, понятно? Почему? - это не актуально и тебе знать незачем. Я стал вычислять, - кто? И

понял, что это ты. Озверел как вепрь. Ритку гонял только так. Бил. Матюками крыл. Она плакала, убегала, к тебе, - куда ж еще, а ты, видно, ее не пускал. Потом пораскинул мозгой - все ж я не дебил, хотя многие так считают! - и, вычислив тебя, уяснил, что ты - мой благодетель. Объясняю. У меня будет ребенок! О чем я мечтал с самого ранья. Первое. Никто не будет думать, что я нуль без яиц! Второе. Ритка стала нормальной,- третье. А знаешь, что с ней было? Не знаешь, и слава Богу! Теперь у нас с ней будет полный альянс. Тебе этот ребенок за фигом не нужен, у тебя - сын, и еще будет, не сомневаюсь, - дал же тебе Бог талант на это дело... - Анатолий вздохнул, как всхлипнул, выпил еще и продолжил: поэтому я воспитаю ребенка, как захочу. Он будет только

МОЙ! Ты понял? Да тебе и легче от этого. Вот только Ритка, конечно, проблема. Баба она темпераментная, да что тебе рассказывать, сам знаешь. А я... И не знал ни хера. Думал: встает,

трахаю, - ну и все в порядке! Оказывается, нет. Ладно, это мои проблемы. Тебя я прошу одно - никогда не появляйся вблизи - убью. И ребенку отцом не сказывайся. Тоже - убью.

Анатолий смотрел на Митю совершенно помутневшими глазами, в которых как болотные огни пыхала ненависть, и сказал: а теперь выпьем, если ты согласен. Они выпили. - И последнее, Вадим, - сказал Анатолий после некоторой заминки, - меня тоже отправляют,

- как бы за больной женой вслед, которой плохо, туда-сюда... Но

я-то знаю, что из-за тебя. Из-за твоего тестя вонючего, Гринчу

ка, и его дочурки. твоей жены, которая скоро сюда припрется.

Слушай, чем я тебе буду мешать? Я тебя, что? здесь, в Америке,

убивать буду? Я сделаю это, когда ты в Союз явишься, если захочу.. И не сделаю я этого, сам понимаешь! На хер мне свою жизнь под колеса класть! И все же ты мне сына заделал! Так поговоришь с В.В.?

Митя во время всего этого монолога чувствовал непреодолимое желание пойти в туалет и выблевать все, что он слышал, но... Но если бы это была неправда! А так - блевал бы он лично на себя. Он хотел одного, - чтобы ушел этот парень, вызывающий у него

отвращение и к себе самому и к нему, Анатолию.

- Поговорю, - ответил он,- если хочешь, прямо при тебе.

- Именно так, - утвердил Анатолий, плотнее уселся в кресло, налил себе джина и приготовился слушать.

В.В. взял трубку сразу. Но Митя вдруг понял, в какую еще одну гадость запарывает и себя, и - главное - В.В. Услышит их переговор Анатолий и всем станут известны даже детали, когда это понадобиться Анатолию... Узнает Гринчук, его тесть, - от "доброжелателей". Ведь говорят же: не пойман - не вор. Анатолий хочет застичь Митю за самим действием.

Митя повесил трубку, не сказав ни слова. Сейчас он даст отпор этому ублюдку! Да, трахал Ритку! Но, что? От безумного желания? Он сейчас расскажет Толяну! Он готов! Хватит его тоже трахать!

Митя повернулся к Анатолию. У того был неясно презрительный вид.

... Сейчас ты получишь горячих под зад! подумал со злобой Митя.

- Вот что, Анатолий, - сказал он веско и уверенно, развалясь в кресле, - ты меня заколебал своими речами, слова не дал сказать.

Теперь мой черед. Рассказать тебе все про твою жену?

Анатолий вздрогнул и как-то будто меньше стал в размерах.

- Вижу, - не хочешь. Ладно, я не садист, не буду. Ты меня тут пугал. Чего ты меня пугаешь? С какого сучка ты сорвался? Со своего? Береги его, а то отвалится... Ни ребенка я на себя не беру, ни Ритку твою знать не хочу, ни тебя. Понятно? И вообще вся эта история - чистая брехаловка и шантаж... Если ты просишь за тебя походатайствовать, - что ж, будет момент - скажу, я против тебя ничего не имею. Захочет В.В. - отправит тебя, не захочет... И никто тебе не поможет. Ты бы лучше язык подучил, а то лепишь по-английски с рязанским пополам. А теперь - отвал, Толик, я с ног валюсь. У меня от ваших интриг анемия начинается.

Вот такую речь произнес Митя.

Анатолий обалдел. То сидел этот Митька тихий как ягненок, то вдруг вздыбился как конь! А может и не он трахал Ритку?.. Ведь она-то не призналась. Это Ирка, жена Володьки сказала, будто видела Ритку у митькиной двери...

Надо отползать, но все-таки надавить еще насчет В.В. Анатолий встал: я тебе все сказал, ты - мне. Кто прав, кто

виноват, время рассудит. А В.В. скажи.

- Повторяю, если будет момент, - ответил Митя, подумав, что сражение он кажется выиграл.

Анатолий ушел и Митя вздохнул. Все-таки это было, как говорится, "пренеприятнейшее свидание". Вспомнил мельком мадам Беатрикс, их долгое томное валяние на ее широчайшей постели, когда он, как прыщавый подросток, впервые бывший с женщиной, только и ждал момента, когда он,- в конце-то концов!- заправит свой глупый предмет собственного мужского достоинства в ее аристократическое лоно. Она смеялась над ним, - нежно, совсем не язвительно,- и обучала его, обучала, сказав, что он не только способный уч