Book: Терпение дьявола



Терпение дьявола

Максим Шаттам

Терпение дьявола

Maxime Chattam

La Patience du Diable


© Maxime Chattam, 2014

© Editions Albin Michel, 2014

© Павловская О., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Всем тем, кто помог мне обрести форму и содержание. Моим родителям, моей семье, моим учителям, друзьям и супруге.

Вы камни, из которых сложен мой дом, и когда снаружи гуляют буйные ветра, благодаря вам я крепко сплю каждую ночь.

Они здесь, вокруг нас, совсем близко, обустроились во мраке и тишине. Они незримы, и навести нас на след могут лишь отголоски существования чудовищ – их преступления.

Джошуа Бролин[1]

Самая изысканная уловка дьявола – убедить вас, что его не существует!

Шарль Бодлер[2]

Если вы хотите прочитать этот роман, погрузившись в ту же атмосферу, в какой я его писал, советую во время чтения отрешиться от внешнего мира с помощью саундтреков:

• Йохана Йоханнссона к «Пленницам» (Prisoners);

• Марка Штрайтенфельда к «Прометею» (Prometheus);

• Марка Штрайтенфельда к «Схватке» (The Grey);

• Говарда Шора к «Молчанию ягнят» (The Silence of the Lambs);

• Дэниела Пембертона к «Экстрасенсу» (The Awakening).

Пролог

Зверски не хватало драйва, и Силаса это напрягало. Он давным-давно придумал себе, как все будет, и с нетерпением ждал этого дня, вот этого самого момента, подпрыгивая на месте, как ребенок в канун Рождества. И что же теперь? Жалкий намек на радость. Зато Пьер был счастлив – его глаза сияли, с лица не сходила идиотская ухмылка, с тех пор как они вдвоем добрались до вокзала Монпарнас. При том, что с самого начала именно он, Силас, проявлял самый жаркий энтузиазм, именно он почти не колебался, принимая решение, – а сейчас Пьер буквально раздувался от гордости.

Силас остановился под информационным табло, вдохнул аромат горячей выпечки из буфета. Нужное название поезда долго искать не пришлось – оно уже было там, горело большими буквами, а сияющая надпись места назначения, Андай[3]? обещала долгие и безмятежные каникулы, заслуженный отдых. Вечный покой.

«Не совсем каникулы, конечно, – мысленно поправился Силас, – но что-то типа того».

Номер платформы тоже появился; Силас ткнул Пьера кулаком и указал на табло. Пьер, сосредоточенно наблюдавший за толпой, которая безудержно заполняла зал ожидания, вздрогнул.

– Пошли, поезд прибыл.

Оба подростка закинули на плечи тяжелые сумки и погрузились в бурный поток национального трудового ресурса на пике ежедневной миграции. Проходя мимо киоска с сэндвичами, Пьер задержался купить апельсиновый сок, предварительно стрельнув деньги у товарища, и жадно осушил его в несколько глотков. Силас предпочел воду «Эвиан». Допив, бросил пустую бутылку на пол. Она откатилась на несколько сантиметров и угодила в жернова утренней суматохи: Силас смотрел, как бутылка от удара идеально начищенного «вестона» отлетела под подошву плотницкого башмака, захрустела горлышком, сминаясь под его весом, и отправилась дальше в раскочегаренную дробилку. Отскочила от пятки мехового «угга» – вообще-то было начало мая, но присутствие «уггов» никого, кроме Силаса, не удивило, – и исчезла в недрах шагающего тысяченогого механизма. Вся эта махина неумолимо перла вперед, завораживая ритмом и динамикой. Никто бы не сумел остановить ее безудержный натиск.

Двое подростков помедлили у выхода на платформу; ремни сумок ощутимо врезались в плечи. Поезд уже стоял у перрона, и в него активно загружались когорты пассажиров.

– Чувствуешь что-нибудь? – шепнул Пьер, задыхаясь от эйфории.

Кроме слишком яркого, переливчатого блеска обшивки скоростного поезда, Силас не замечал ничего особенного ни во внешнем мире, ни в себе. Он был до ужаса, до разочарования спокоен.

– Нет пока.

– Да ладно! Ты вообще норм, нет? Я на месте устоять не могу. Музыку взял?

– Ясное дело. У меня айпод полностью заряжен.

– А темные очки?

– Есть.

– Крем для загара и панамка?

На этот раз Силас молча, без улыбки, уставился на Пьера.

– Ой, да расслабься, – буркнул тот. – Пошутить, блин, нельзя…

Тут Силас заметил мужчину, который странно на них пялился. Высокий тощий тип с седыми волосами, гладко зализанными на висках, был одет как махровая деревенщина – в жилетку из другой эпохи и вельветовые штаны. Он, похоже, чувствовал себя неуютно. Помялся, затянулся электронной сигаретой, затем поднял сумку, видимо, очень тяжелую, и полез в вагон.

Пьер щелкнул Силаса по уху:

– Пора. Мне туда.

– Ага, тебе в первый класс, мне во второй…

До отбытия поезда оставалось еще минут десять, но топтаться на платформе не было смысла.

– Встретимся в вагоне-ресторане, – добавил Силас. Он зашагал к составу, но Пьер поймал его за руку:

– Эй!

Теперь улыбка Пьера была почти грустной. Семнадцать лет, черный ежик волос, густые взъерошенные брови сурово нахмурены. Он вскинул кулак, и Силас, сжав пальцы, тоже поднял руку. Кулаки столкнулись.

– Радоваться нужно, Силас, а ты морду кривишь. Блин, сегодня же великий день! Что не так?

– Ничего. Все хорошо.

– Точно?

Силас придал себе веселый вид, чтобы успокоить друга:

– Просто никак не проснусь.

– Так давай просыпайся, чувак, поезд сейчас тронется, блин!

– Да я в порядке, не переживай.

Пьер понял, что докапываться бесполезно, и пожал плечами:

– О’кей. Тогда увидимся в вагоне-ресторане.

Подростки разошлись в разные стороны. Силас прогулялся вдоль состава, отыскал свой вагон и, пока стоял в очереди на посадку с группой пассажиров, скользнул взглядом по собственному отражению в стекле. Он был бледнее обычного, хотя, казалось бы, куда уж бледнее – его и так часто принимали за альбиноса из-за слишком белой кожи и светлых волос. Но сегодня вид был болезненный. Наконец он шагнул в тамбур и, положив сумку в багажный отсек у самого входа, занял свое место в вагоне.

Когда по громкой связи объявили о скором отбытии, драйв все-таки начал потихоньку проявляться: защекотало внизу живота, по ногам побежали мурашки. Ну вот, наконец он хоть что-то почувствовал! Еще Силас заметил, что любой, самый слабый, огонек теперь кажется чересчур ярким. Может, из-за охватившей его эйфории?.. Прозвучали слова «прошу прощения», сказанные женским голосом, и рядом села симпатичная девчонка в мини-юбке и непрозрачных колготках. Силас обожал девчонок в непрозрачных колготках – считал, что так их ноги смотрятся особенно красиво. Появление соседки он истолковал как благоприятный знак и теперь уже не смог сдержать улыбку. А потом ощутил, что напряжение уходит, уступая место пьянительному чувству пассажира отбывающего поезда. Они с Пьером сидели здесь, в скоростном поезде, и вдруг Силас впервые полностью осознал происходящее, как будто раньше он был всего лишь сторонним наблюдателем. Раздался звучный гудок, извещавший о закрытии дверей, – и сердце пустилось вскачь, ладони взмокли.

Соседка, достав электронную книгу, погрузилась в чтение не видимого никому, кроме нее, романа. Силас этих штучек не понимал. Разве можно читать, не переворачивая страницы? А как же приятная тяжесть тома в руках? Шероховатость обложки? Отпечатки разных моментов жизни на страницах – след грязного пальца, клякса от кофе, ресница, упавшая в канавку переплета и оставшаяся там на десяток лет, уголок листа, загнутый тобой, чтобы отметить значимый отрывок или просто чтобы запомнить незнакомое слово? Нет, всеобщая мания читать с экрана была ему чужда. Это же все равно что читать не книгу, а ее призрак.

Как-никак в призраках Силас кое-что смыслил.

Он принялся краем глаза наблюдать за девушкой.

Бедняжка не знала, что ее ждет. Поглощая один за другим романы, она вступает в контакт с населяющими их призраками, и в итоге призраки подчинят ее своей воле. Они будут потихоньку проникать в ее сознание, проходя сквозь экран, слово за словом, станут просачиваться в кору головного мозга вместе с экранным излучением. Потому что текст, отпечатанный на бумаге, покорно дожидается, когда книгу откроют и начнут в него погружаться, но электронная читалка – другое дело. От нее исходят волны, распространяется электромагнитное поле или что-то вроде того, переполненное словами, и вызывает бесконтрольный семантический резонанс, подсознательные отклики, которые в конце концов превращаются в голоса.

Одержимость. Ей грозит одержимость.

Мурашки бежали уже по всему телу. Силас должен был стать свидетелем событий, в которые здесь, кроме него, никто не смог бы поверить. Но он-то знал, что к чему.

Поезд качнулся, и ландшафт за окном медленно пополз назад.

Покалывание в ногах превратилось в дрожь, оцепенения как не бывало. Силас уже не мог усидеть на месте – хотелось вскочить, прийти в движение. Однако он продолжал смирно сидеть рядом с девушкой, которой грозила одержимость, и терпеливо ждал, то и дело поглядывая на часы.

За пять минут до начала Силас поднялся с кресла. Бросил взгляд на соседку – призраки определенно уже завладели ее волей, потому что она никак не отреагировала, – и вышел в тамбур. Отыскав свою сумку в большой куче багажа, он достал айпод и сунул в уши «затычки».

8 часов 58 минут.

У него оставалось еще две минуты. Силас закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. С самого приезда на вокзал где-то в глубине глазниц пульсировала боль; любой, даже слабый свет слепил, и цвета казались слишком яркими. Он вспомнил, что в боковом кармане сумки лежат солнцезащитные очки, вытащил их и надел. Сразу стало легче. Еще одно преимущество: так не видны его зрачки. Никто не имеет права смотреть ему в глаза – люди этого не заслужили. Его глаза хранят тайну.

8 часов 59 минут.

Секунды вели обратный отсчет, вот-вот должно было сравняться 9.

Теперь сердце Силаса стучало быстро и мощно – казалось, от его ударов колышется футболка цвета хаки. Сердце словно требовало действовать без промедления.

Пьер, наверное, уже занял позицию.

Силас скользнул взглядом по окну – за ним простирались поля до самого горизонта. Отлично, так и задумано. Он ткнул пальцем кнопку «плей» на айподе, и в ушах заиграла музыка. Орельсан «Социальное самоубийство»[4]. Подходящая песня.

Быстрыми, уверенными движениями Силас надел снаряжение, затем достал из сумки свое орудие истины и шагнул в вагон.

На мгновение ему почудился глухой шум в отдалении, но, скорее всего, он ошибся. Хотя, возможно, Пьер уже приступил к делу.

Силас внимательно оглядел пассажиров в первых рядах – все сидели, уткнувшись в смартфоны, ноутбуки, планшеты или журналы. Он сотню раз проигрывал в воображении эту сцену, и всегда в его фантазиях люди кричали. А тут была тишина. На него как будто никто не обращал внимания.

Прошло несколько долгих секунд – за это время он успел хорошенько изучить обстановку и выбрать того, кто станет первым. Силас даже не надеялся, что ему так повезет.

И вдруг раздался женский визг.

Женщина в пятом ряду вытаращенными глазами смотрела на оружие в его руках и без умолку верещала, не двигаясь с места, парализованная страхом.

Ну наконец-то! Вот теперь пора.

Все мгновенно вышли из ступора, вылезли из своих уютных коконов и заозирались, пытаясь понять, что происходит.

Когда они увидели Силаса, было слишком поздно.

Обрез качнулся к мужчине в деловом костюме, и, прежде чем тот успел как следует вжаться в сиденье, серая ткань пиджака сплавилась с шелком подголовника в оглушительном грохоте выстрела. По вагону мгновенно разлетелась пороховая вонь, но еще быстрее распространилась паника.

Ближайшие к Силасу пассажиры, зажатые в тесных проходах между креслами, успели только приподняться – и вот уже первого из них заряд дроби, ударивший прямо в грудь, яростно отбросил обратно в кресло; второму вырвало гортань – он почти лишился головы; лицо третьего странным образом вдавилось в черепную коробку от выстрела в упор, словно голова сама втянула его изнутри.

Пассажиры рейса Париж – Андай вскочили, заметались, сбивая друг друга с ног и крича. Светловолосый подросток плавным движением достал из-за пояса пистолет и снова открыл огонь. Ему даже не приходилось прицеливаться: достаточно было жать на спуск, выставив перед собой оружие, и толпа прилежно ловила пули, поглощала их одну за другой, взамен отдавая тела – безжизненные или агонизирующие, вопящие, молящие, плачущие в смятении и страхе.

Выстрелы гремели не умолкая, рвали барабанные перепонки, а Силас неумолимо продвигался вперед, размеренно шагая в ритме словесных залпов Орельсана. Краем глаза замечая силуэты людей, съежившихся в креслах, он разворачивался и очередным выстрелом превращал их в остывающие трупы, не чувствуя жалости.

Он поравнялся с бывшей соседкой, которой грозила одержимость. Девушка, отскочив к окну, бледная, с мокрыми от слез щеками, прижимала к себе дурацкую пластиковую читалку, закрывая нижнюю половину лица. Будто хотела защититься.

– Эта хрень разрушает нейронные связи, ты в курсе? – бесстрастно произнес Силас.

Девушка, видимо, не услышала – она дрожала и подвывала.

В конце концов, не ей же решать, да?

– Поверь, так будет лучше. Когда тобой завладеют все эти книги, ты сама не обрадуешься. Точняк.

Читалка разлетелась на сотню осколков, и они вонзились в лицо девушки, заодно выломав челюсть.

Силас развернулся. Теперь он смотрел в конец вагона, куда, суетясь и толкаясь, удирали последние пассажиры. Какая-то девчонка споткнулась, и двое мужчин бессовестно пробежались по ней. На то, чтобы уложить их обоих, хватило двух пуль. Силасу вдруг почудилось, что девчонка с окровавленным лицом, плакавшая на полу, подмигнула ему, держась за плечо. Это, конечно, было маловероятно, но все же он ясно видел: девчонка ему благодарна. Призраки снова явили себя! Да, это были они! Девчонку нужно пощадить. Решено.

Силас перезарядил дробовик и выстрелил в затор, образовавшийся в конце вагона. Толпа взревела так, что у всех, наверно, полопались голосовые связки, и рванула наутек, как стайка кроликов. В одном направлении.

К Пьеру.

Можно не сомневаться: тот же спектакль идет полным ходом в другом вагоне. Люди окажутся в тупике, в тисках, две толпы столкнутся, каждая захочет смять другую, отшвырнуть ее с пути… А потом они поймут.

Куда бежать в скоростном электропоезде, который мчится на пределе возможного? В конце концов кто-нибудь дернет стоп-кран, чтобы его остановить, затем все бросятся в поля. И будут как на ладони.

Тогда они с Пьером усядутся на подножке вагона, повыше, и прицельно перестреляют из винтовок столько беглецов, сколько смогут. Это будет просто.

Реальная бойня.

Силаса переполняла гордость. Они войдут в историю.

Поставят новый рекорд.



1

Веки, налитые свинцом, отказывались подниматься, а когда чуть-чуть приподнялись, тонкая полоска света так резанула по сетчатке, что ослепила уставшие, чувствительные глаза. Лудивина глухо замычала, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Попыталась разлепить губы – они разошлись со скрипом, как «молния», которую тянут за хвостик замка. Во рту было гадко, язык распух, горло саднило. Вместе с ней проснулась пульсирующая боль в висках и теперь все сильнее давила изнутри на кости черепа.

Черт возьми… Что я опять натворила?

Она снова приоткрыла глаза – медленно, давая им привыкнуть к свету, потихоньку различить в прищуре контуры потолка, карниза, бархатных штор. Постепенно начали возвращаться воспоминания о вчерашнем вечере, и вскоре им стало тесно в набухшей болью голове, как будто все свободное пространство в ней было занято алкогольными парами и не хватало места.

Унылый вчерашний вечер. Дичайшая тоска – пять баллов по пятибалльной шкале. Огненно-красный уровень опасности. Срочно приняты спасательные меры. Лексомил не подействовал. Ксанакс не справился. Ей нужно было почувствовать жизнь вокруг, окунуться в мир, в толпу, видеть улыбки, упиваться смехом, взглядами, словами, жестами, попасть в центр внимания, чтобы ее окутало, объяло, одурманило. Поэтому…

Бар. Бухло. Парни.

Парень.

Лудивина вздохнула и помассировала лоб, прежде чем решилась открыть глаза пошире. Опасения оправдались: она не у себя дома. И не у кого-то из знакомых. Удалось приподняться на локте, болезненно морщась, и сфокусироваться на лежащем рядом теле. Щетина, густые лохматые брови, татуировки – языки пламени и каббалистические мотивы – на шее и плечах. Здоровенный мужик, но не брутальный. Черты лица грубоватые, хотя вполне симпатичные. Он тихо похрапывал, криво приоткрыв рот.

Лудивина заглянула под одеяло. Как и следовало ожидать, она была голая.

Только бы презерватив не забыли…

Она в изнеможении упала на подушку и закрыла лицо руками.

Как прошел остаток вечера, вспомнить не получалось. У них был секс? По крайней мере, она ничего особенного не чувствовала и никаких воспоминаний об этом в памяти не сохранилось. Впрочем, немудрено – ее дыханием сейчас свечки можно было зажигать.

Ну что же ты опять наделала, подруга? Это сильнее тебя, да?

До Лудивины вдруг дошло, что она не знает, ни какой сейчас день, ни сколько времени, – и разом накатила паника. Что, если у нее новое расследование?! Она соскочила и обшарила скомканную одежду, валявшуюся у кровати. Телефон нашелся в заднем кармане джинсов, на экране высветилось: «10:12».

Черт!

«Понедельник, 5 мая».

Значит, вчера приключилась воскресная хандра. Гребаная воскресная хандра! Жуткая штука. Хуже не бывает.

Лудивина срочно перетряхнула воспоминания вслед за одеждой и сразу успокоилась. Она ничего не пропустила – сегодня у нее выходной.

Голова гудела; на тонкие височные косточки что-то давило изнутри изо всех сил, напирало, словно хотело вырваться наружу.

Очень понятное желание. Мне и самой хотелось бы вырваться из собственной головы.

Лудивина натянула трусы, поглядывая на кровать. Нога татуированного мужика высунулась из-под одеяла – на лодыжке красовался еще один шаманский знак.

Его зовут Дом. Доминик, что ли? Нет, Дам! Дамьен… Точно, Дамьен! Работает в похоронном бюро или типа того.

Да какая, блин, тебе разница?!

Лудивина скривилась от головной боли. Она и вправду выпила вчера слишком много. Тут проснулся желудок, и живот скрутило сильным спазмом – Лудивина согнулась пополам, прижав ладонь ко рту. Закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, но так стало еще хуже – мир в темноте принялся раскачиваться. Пищевод обожгло желчью, но Лудивина, стиснув кулаки, подавила приступ рвоты. Надо срочно уходить отсюда. Никаких объяснений и неловких разговоров между двумя любителями случайных связей, и уж точно никакого вежливого обмена телефонными номерами на похмельные головы. Она натянула джинсы – вернее, втиснулась в невероятно узкие скинни, – подобрала с пола топ и некоторое время искала лифчик. Нашла – он болтался на дверной ручке.

Вчера ее понесло в бар не только потому, что хотелось побыть среди людей, нечего себя обманывать. В белом топе, на котором красовался череп, расшитый пайетками, она производила ошеломительное впечатление на мужчин – весьма откровенное декольте неумолимо притягивало взгляды, и Лудивине об этом было отлично известно. Она никогда не надевала этот топ просто так, без умысла. И уж точно не вчера. Вчера она хорошо знала, что делает.

Разыскивая под кроватью свои босоножки на танкетке, Лудивина наткнулась на разорванную упаковку от презерватива и вздохнула с облегчением. Ну хоть что-то – одной глупостью меньше.

В желудке стремительно набухал новый обжигающий комок. Нужно было срочно бежать отсюда.

Она на цыпочках выскользнула из квартиры, не оставив записки и даже не бросив прощального взгляда на татуированного Дама. Они на пару ужрались и перепихнулись – этого вполне достаточно. «То есть не вполне, а более чем», – поправилась Лудивина. С Дамом она уже никогда не увидится. Зачем ей это живое напоминание о собственных ошибках и провалах? Ни к чему оно.

Лудивина осторожно прикрыла дверь, стараясь не хлопнуть. Спускаться в метро не понадобилось – оказалось, татуированный Дам живет в десяти минутах ходьбы от ее дома.

Вот ведь идиотка! Не могла найти кого-нибудь на другом конце Парижа?

Впрочем, Лудивина не была уверена, что узнает этого парня, если они случайно столкнутся на улице. И он наверняка тоже ее не вспомнит.

От теплого весеннего воздуха в голове немного прояснилось, но солнце так агрессивно лупило по глазам, что пришлось надеть темные очки. Светлые кудряшки заплясали над толстой оправой. В таком виде она походила на миленькую дурочку, едва протрезвевшую гламурную девицу, которая воскресным вечером позволила себя охмурить прекрасному незнакомцу. Гадость. Жалкая карикатура. Лудивина ненавидела себя в такие моменты.

Дома она сбросила босоножки и сразу направилась в ванную, к аптечке. Выпила таблетку пронталгина, потом на кухне включила электрический чайник – хотелось чаю, в горле пересохло, во рту застоялся привкус пива и текилы. Под душем сразу стало хорошо – вода смыла прогорклые ночные запахи секса, ее и чужого пота, и она долго стояла под струями, возвращая себе былую невинность, затем добрела до гостиной и опустилась на софу со второй чашкой «Инглиш брэкфаст» в руке.

Теперь, когда на синем небе сияло солнце, на улицы вернулась цивилизация, а Лудивина всеми органами чувств воспринимала жизнь вокруг, слушая умиротворяющие звуки где-то вдали, она с беспокойством и тревогой вспоминала все свои недавние поступки. Вчера ей не удалось взять себя в руки, успокоиться, усилием воли подавить темные импульсы, действовать как разумная взрослая женщина. Нет, она просто камнем ушла на дно.

Поднявшись с софы, Лудивина поплелась на кухню и встала перед календарем пожарных Парижа. Маркером зачеркнула написанную на полях цифру 2 и рядом нарисовала 3.

3/5.

Три из пяти.

Лудивина позволяла себе пять загулов в год. Пять раз срывала предохранительный клапан. Такое количество казалось ей приемлемым для того, чтобы продолжать достойное существование, не впадая в крайности. За неимением лучшего приходилось упорядочивать зло математическими методами.

Уже три, а сейчас только май. Год будет долгим.

Прошлый год она худо-бедно пережила без эксцессов – с какой стати это случилось сейчас? Прошло уже полтора года со дня смерти Алексиса и резни в Валь-Сегонде[5]. Самый тяжелый период позади, так почему же она сорвалась именно теперь?

Когда я в последний раз приносила цветы на его могилу?

Лудивина тряхнула головой. Нужно было найти себе оправдание.

Она снова посмотрела на календарь.

3/5.

Похоже на формулу ее душевного здоровья. Или на уравнение силы сопротивления безумию. Говноотстойник заполнен на три пятых, пора задуматься о том, куда все это слить. И как.

Она возобновила занятия спортом, лучшими боевыми искусствами – джиу-джитсу, крав-мага[6], – посвящала тренировкам несколько вечеров в неделю, чтобы выпустить пар и развеяться. Еще ходила в стрелковый клуб, хотела превратить себя в совершенную боевую машину, неуязвимую, не ведающую сомнений. Но всего этого оказалось недостаточно. С самого начала ей было ясно: доводить себя до физического и умственного изнеможения – это не терапия, а способ кратковременного снятия симптомов.

Надо поработать. Уйти в расследования с головой – это принесет облегчение.

Лудивина забросила маркер на холодильник.

Все полтора года она изучала психологию самых извращенных убийц. Читала книги, слушала публичные лекции, ходила на вечерние курсы, чтобы понять, определить для себя раз и навсегда, с чем имеет дело. Знание – как таблетка успокоительного. Все выяснить, чтобы успокоиться. В свое время она столкнулась с худшими преступниками и, чтобы избавиться от их призраков, решила препарировать души. Сделать вскрытие и посмотреть, как там все устроено. Это должно было унять ее тревоги, рассеять кошмары, дать возможность увидеть в клиническом, научном свете свой почти детский страх перед чудовищами. Это означало справиться с чувствами, подавить неврозы и преобразовать энергию ужаса в чистое знание. От эмоционального восприятия перейти к сухой аналитике.

Но эмоции часто брали верх, они выскакивали как черт из табакерки, требовали капризов, желаний, впечатлений. Нельзя вот так просто задушить в себе то, что делает тебя живым существом. Вроде бы должно стать гораздо лучше, но это слишком больно.

Наставник ей сказал: чтобы понять демонов, нужно изучить их сумрачный мир, темную сторону, на которой они живут. А путешествия на ту сторону не обходятся без риска.

На журнальном столике в гостиной запел и завибрировал мобильный телефон. Звонил Сеньон, ее напарник.

– Птичка моя, у нас сегодня полевые стрельбы, – сразу обрадовал он.

– Что случилось?

– Ночью ожидается гоу-фаст[7], ребята из Бригады по борьбе с наркотиками перехватили инфу на прослушке. ГВНЖ[8] загружена под завязку, они не могут отреагировать так быстро, а полковник не хочет лишить нас всех заслуженных лавров, так что мы все участвуем. Рандеву в двадцать ноль-ноль на летучке.

«А дела-то налаживаются», – подумала Лудивина.

Помощь бригаде по борьбе с наркотиками не относилась к числу ее любимых занятий, но оперативная работа сейчас не повредит. Даже будет очень кстати. И потом, нужно взглянуть правде в глаза: расследования вроде того, которое ей довелось пережить, работая над делом Герта Брюссена и Маркуса Локарда, случаются раз в столетие. Это было фантастическое дело, рядом с ним любое раскрытие убийства теперь кажется ей банальным. Но жизнь-то продолжается, надо находить интерес в «мелочах», в рутине и повседневности, а уж это она умеет и не раз демонстрировала свое умение себе и окружающим. Если ей удается сосредоточиться на каком-нибудь деле, оно сразу становится для нее самым главным, и тогда уж она может вцепиться в него покрепче, чем голодный питбуль в мясную кость.

Гоу-фаст, значит. Ничему подобному она еще не была свидетельницей, для нее это будет премьера, но о таком способе наркотрафика часто рассказывали сотрудники Парижского отдела расследований жандармерии. По ночам машины с дурью мчатся на запредельной скорости, чтобы поскорее проскочить трассу, – одна машина впереди, с разведчиками, которые, если что, сообщат о присутствии фликов[9], и вторая, с грузом, в нескольких километрах позади. Обе выжимают 200 с лишним км/ч. Перехват таких курьеров – сложнейшая операция, которую надо проводить с хирургической точностью, без права на ошибку. По-другому на таких скоростях нельзя.

Это будет отличный опыт. И возможность хорошенько прочистить мозги.

Лудивина растянулась на софе, прислушиваясь к глухой боли в висках.

У нее еще полдня на то, чтобы прийти в себя.

Более чем достаточно.

2

Конусы света стремительно скользили по дорожному полотну, вычерчивая желтую линию – санитарный кордон, отделяющий эту скоростную зону от незыблемой, безмятежной тьмы вокруг. Огоньки задних фар машин смазывались влево, рассеянные тьмой и скоростью.

Три матово-черных «Порше Кайен GTS» парижской жандармерии двигались по трассе А1, почти неразличимые даже в пятнах фонарей, готовые без усилий нагнать и атаковать цель. Все три автомобиля были конфискованы у наркоторговцев и в соответствии с недавним законом переданы силовым структурам для того, чтобы те могли бить врага его же оружием.

Лудивина подергала ворот бронежилета с белыми надписями «ЖАНДАРМЕРИЯ» на животе и спине – он сидел неудобно, давил на грудь – и пошевелила пальцами в новеньких ботинках «Гортекс», которые специально надела из-за подошв, обеспечивающих надежное сцепление с асфальтом. Вместе с ней в «кайене» находились еще трое в таких же жилетах и с теми же табельными пистолетами; в контейнере лежали помповые ружья. Все ее напарники были из Бригады по борьбе с наркотиками Парижского ОР[10]. Полковник сидел в первом «кайене», Сеньон – в том, что замыкал колонну.

Летучка, состоявшаяся чуть раньше, была, как и полагается, короткой и ясной. Из перехваченных телефонных переговоров стало известно, что этой ночью ожидается переброска большой партии наркотиков из Лилля. За преступной группировкой следили три месяца, и вот вдруг выпала такая удача – возможность провести максимальное количество арестов за несколько часов. Эти перевозчики – крупная рыба, сказал полковник. Цель – взять их на месте преступления, чтобы сразу засадить за решетку. Остальных членов наркосети арестуют по квартирам коллеги из бригады завтра в шесть утра.

Вопреки тому, что думала Лудивина, гоу-фасты редко проходили на рискованной скорости – бандиты перевозили товар на мощных автомобилях, способных в критических ситуациях выдать максимум и оторваться от полицейских или от устроивших засаду конкурентов, но большую часть пути они проезжали на допустимой скорости, чтобы не привлекать к себе внимания, и обязательно с машиной-разведчиком впереди. Полковник все объяснил подробно. Во время полицейских операций разведчика часто пропускали, чтобы не всполошились его подельники в автомобиле с грузом наркотиков. Потом его перехватывали полицейские на мотоциклах или арестовывали на следующий день дома. Но на этот раз команде Лудивины было поручено разведчика остановить, и в помощь им дали двух мотоциклистов из моторизированной бригады ОР. То есть Лудивина не участвовала в главных событиях, и ее это нервировало.

– Где мотоциклисты? – спросила она.

– В сторонке, их не видно отсюда. Появятся по нашему требованию, – отозвался Ив с пассажирского сиденья впереди нее. – Еще четыре наши машины ждут на пункте сбора пошлины за проезд. Обдерем клиентов до нитки.

Ив служил в Бригаде по борьбе с наркотиками. Щедрая россыпь веснушек, глубокие морщины по уголкам глаз; жесткие черные волосы, прошитые сединой, больше всего заметной в короткой бородке, и пристальный взгляд темных глаз, густо-карих, гуще самого крепкого кофе.

Рация на коленях Ива затрещала, и донесся голос полковника:

– Они только что проехали перекресток с магистралью А29, срочно занимаем позиции.

Три «кайена» одновременно прибавили скорость под ворчание восьмицилиндровых двигателей, загудевших, когда машины стремительно понеслись по асфальту.

Рация опять принялась потрескивать.

– Ив, отделитесь от группы на ближайшем съезде, готовьтесь к перехвату разведчика.

– Понял.

Их автомобиль промчался несколько километров, свернул на пандус и проехал по мосту над дорожной развилкой – у спуска на встречную полосу ждали двое мотожандармов. Ив вышел переговорить с ними и вскоре вернулся на пассажирское сиденье.

– Теперь слушаем шоу по рации и готовимся выйти на сцену по сигналу, – сказал он сухо.

Не прошло и десяти минут, как полковник сообщил о том, что они заняли позиции на пункте сбора пошлины. Ив сделал знак Арно, водителю, тот кивнул и открыл контейнер с тяжелым оружием. Одно помповое ружье он протянул Иву, второе – Лудивине:

– Знаешь, как с этим обращаться?

– Я предпочитаю свой девятимиллиметровый, – сказала она, хлопнув себя по бедру – к поясу джинсов была пристегнута кобура с ее «зиг-зауэром». – Точность и скорострельность.

Арно в знак одобрения качнул бритой головой – такая радикальная стрижка была способом скрыть раннюю лысину – и передал оружие третьему пассажиру. Франк, подхватив «помпу», сразу удостоверился, что она заряжена красным патроном.

– Разведчик только что миновал нашу позицию. Повторяю: разведчик прошел мимо нас. Ив, как слышно?

– Громко и четко.

– Подтверждаю: серый «фольксваген туарег» с тонированными стеклами. Доберется до вас через десять минут, будьте наготове. Но не трогайте его, пока мы не возьмем машину с грузом!



– Все понял.

Арно посигналил фарами мотоциклистам. Один из них взял бинокль, спустился к подножию моста и, укрывшись за кустами, принялся следить за приближающимися по автостраде машинами.

Лудивина чувствовала, как нарастает нервное напряжение. Давление повышалось, сердце ускоряло ритм с каждой минутой, приводя организм в нужное состояние. Все дело в психологической подготовке, повторяла она себе. Быть готовой к нужному моменту – значит действовать безошибочно, когда он настанет. Не позволить эмоциям взять верх; надо сконцентрироваться на целях, обстоятельствах, окружающей обстановке, проанализировать все данные и действовать адекватно, идти в атаку, как раньше требовало искусство войны.

В тишине, в уютном мягком салоне «кайена», окутанном ночной темнотой, глядя на гипнотизирующий поток огней, проносящихся внизу по автостраде, было проще задремать, чем подготовиться к молниеносному задержанию. Даже не верилось, что с минуты на минуту все придет в бешеное движение. Но Лудивина знала, что так и будет, и произойдет это стремительно: резкий старт, ускорение, вой сирены и отблески мигалки, они выскочат из «кайена» с оружием, нацеленным на «туарег», сделают предупредительные окрики, наденут наручники на сжатые кулаки, дождутся коллег, чтобы передать им задержанных… Стремительно и безрадостно, потому что главную работу выполнят другие – на предыдущем этапе, у пункта сбора дорожной пошлины.

По кабине вдруг раскатился громкий голос полковника:

– Цель приближается! Они только что миновали последний мост! Всем группам готовность номер один!

Через две минуты он уже кричал:

– Они здесь! Черный внедорожник в левом ряду! Go! Go-go-go-go-go![11] Берем их! Берем!

Три минуты ожидания. Нескончаемые три минуты. Тишина, кишащая сотней вопросов, предположений и тревог.

И наконец долгожданное избавление:

– Мы их взяли. Вся компания на асфальте в браслетах.

Всеобщий вздох облегчения в «кайене». На пару секунд можно расслабиться, прежде чем концентрироваться на собственной миссии. Их задание еще не выполнено.

– Даже не сопротивлялись, – продолжал полковник по рации. – Не волки, а жалкие бараны. Ив, берите разведчика.

– Принято, начинаем.

Жандарм с биноклем выскочил из своего укрытия и бегом бросился к мотоциклу. Поравнявшись с «кайеном», он махнул в сторону автострады и, едва оседлав боевого коня, рванул с места. Напарник последовал его примеру – два мотоцикла понеслись вниз по пандусу, полосуя ночь светом мигалок.

Мотор взревел, и полноприводный «порше кайен» стартовал так, что всех пассажиров вжало в спинки сидений.

Серый «туарег» показался справа, и почти сразу с идеальной синхронностью его взяли с двух сторон в тиски мотожандармы. Картинка словно застыла секунд на пятнадцать – «туарег» не прибавил скорость, но и не сбросил, ехал по прямой, вопреки знакам мотоциклистов перестроиться в правый ряд. И вдруг он резко рванул вперед так, что кузов просел от ускорения.

– Суки! – взревел Арно за рулем «кайена». – Уходят!

– Давай за ними! – приказал Ив.

Восьмицилиндровый двигатель мощно загудел, «кайен» рванул в погоню за беглецами. Впереди один из мотожандармов обогнал «туарег» и плавно переместился на его траекторию – хотел таким образом заставить водителя снизить скорость, но машина-разведчик продолжала мчаться на полной, вынудив мотоциклиста тоже прибавить газу, чтобы не попасть под колеса.

– Машина уходит, мы у нее на хвосте, – сообщил Ив по рации.

– Если движение на автостраде станет интенсивнее, прекращайте преследование! Вы меня поняли? Мне тут глупости не нужны. Ничего страшного, потом в городе их возьмем.

Лудивина, крепко держась за дверную ручку, бросила взгляд на дорогу – в этот час ночи трафик был скорее слабым.

– Да что у них там под капотом? Гонят как сумасшедшие! – обеспокоенно сказал Арно. – Двигатель фабричной сборки такую скорость не выдает. Похоже, тачка прокачана.

– Нельзя их упустить! Обходи справа, – велел Ив водителю.

Все 420 лошадиных сил «кайена» поднатужились, и стрелки на приборной панели весело скакнули за отметку 250 км/ч. Двое мотожандармов уже отстали, не решившись соперничать с двумя мощными полноприводными внедорожниками, оснащенными турбонагнетателями.

– Нас облапошили, – объявил вдруг полковник. – Груза во второй машине нет.

Ив, который тоже держался за дверь, второй рукой поднес рацию ко рту:

– Вы уверены? Хорошо искали?

– Разумеется. Даже кинологи не помогли – собака ничего не унюхала.

Арно, не выпускавший руль, озадачился:

– Если во второй тачке пусто, тогда почему эти дебилы от нас удирают? Это же глу…

Все поняли одновременно, что происходит. Ив ткнул рацией в сторону «туарега»:

– Товар там! Спецом поменяли машины местами, чтобы нас обойти!

«Порше кайен» со свистом рассекал ночную тьму, его мощностей вполне хватало, чтобы достичь скорости «туарега», но, пока беглецы были впереди, Арно держал стрелку спидометра на их уровне. Позади него Франк направил дуло помпового ружья на заднее стекло «туарега». «Кортеж» замыкали мотожандармы – они обеспечивали безопасную зону, заставляя легковушки и грузовики держаться подальше.

– Сейчас мы их сделаем! – возбужденно воскликнул Арно. – Сделаем!

Мотор «кайена» привычно взревел. Арно мгновенно обогнал машину-разведчик и помчался впереди, виляя из стороны в сторону – давал понять, что у преследуемых больше нет путей для бегства.

«Туарег» начал потихоньку сбрасывать скорость уже под конвоем жандармского автомобиля, и они медленно переместились к полосе аварийной остановки; тут подтянулись и оба мотоциклиста.

Едва «кайен» затормозил, трое жандармов выскочили на асфальт, оставив Арно на посту за рулем; дула ружей смотрели в лобовое стекло «туарега»; мигалки мотоциклов заливали его кузов синеватым светом; мимо в темноте, не снижая скорости, скользили тени автомобилей, проносившихся по автостраде.

– Жандармерия! Глушите мотор! – крикнул Ив, обращаясь к водителю «туарега».

Но гул дорожного движения перекрыл его голос, а сквозь тонированные стекла нельзя было различить, сколько человек внутри и услышано ли предупреждение.

Лудивина отошла чуть подальше вдоль барьерного ограждения, чтобы свет фар не бил в лицо. Ствол ее «зиг-зауэра» смотрел туда, где в «туареге» должно было находиться переднее пассажирское кресло. Палец готов был при малейшей провокации дернуть спусковой крючок – речь шла о жизни коллег и о ее собственной, поэтому реагировать нужно было мгновенно, без колебаний, так, чтобы никто из своих не попал под пули бандитов.

«Спокойно, Лулу», – приказала она себе.

Не хватало еще, чтобы взвинченные нервы заставили ее спустить курок в ответ на выхлоп какой-нибудь проезжающей машины.

– Глушите мотор! – повторил Ив, указав стволом ружья на капот. – И выходите! Медленно!

Но пассажиры «туарега» на приказ никак не отреагировали. Похоже, колебались.

Просчитывают варианты? А какие у них могут быть варианты? Скверно. Очень скверно.

Лудивина крепче сжала рукоятку оружия. Если придется открыть огонь, она сумеет выстрелить мгновенно и с предельной точностью. Но открыть огонь жандарм имеет право, только если преследуемый сделает это первым. А в таких условиях все может закончиться бойней. Ситуация действительно скверная. Очень. Они не подготовлены к такому захвату, их для этого слишком мало.

Ведь предполагалось, что это просто-напросто машина-разведчик, мать вашу!

Мотоциклисты не шевелились. Оба целились из пистолетов в багажник «туарега», и находились они почти напротив троих жандармов.

В случае паники мы просто перестреляем друг друга!

Лудивина осторожно переступила через барьерное ограждение, чтобы отойти в сторону еще на метр, и медленно двинулась вперед, не отрывая взгляда от лобового стекла «туарега». Она возьмет на себя того, кто первым откроет дверцу с ее стороны.

Мотор «туарега» вдруг заглох, и уровень нервного напряжения немного снизился. Это был уже первый признак капитуляции.

– Выходите! – рявкнул Ив. – Без резких движений!

Дверца со стороны Лудивины начала медленно открываться, и та сразу крикнула:

– Руки на затылок!

На асфальт ступила одна нога – Лудивина увидела белый кед и над ним край широкой джинсовой штанины. Потом бандит показался целиком с поднятыми над взлохмаченной головой руками. Лудивина заметила, что то же самое происходит со стороны водительского сиденья, услышала голос Франка, выкрикивающего приказы – едва различимо за оглушительным ревом грузовиков, которые в этот момент проносились мимо по автостраде.

Мужчине, стоявшему перед Лудивиной, было на вид за тридцать. Худой, с провалившимися щеками. Помимо кедов и джинсов, одет в черный бомбер с белыми рукавами. Взгляд ярко-голубых глаз – пронзительный, ледяной и решительный. Внешность – строгая и суровая. Да уж, не ангельский вид. Даже наоборот. Глаза были слишком уж грозными, в них читалась ненависть – явно не пригородная шпана, которая выпендривается перед своей бандой. Этот человек представлял собой серьезную угрозу. Такие способны на все, они идут до конца, но только если того требует случай. Лудивина не сомневалась, что при других обстоятельствах он, не колеблясь ни секунды, разрядил бы в нее пушку, чтобы сбежать.

– Отойди от машины! – приказала она. – Держи руки на затылке!

Один из мотожандармов бросился ей на подмогу, и, когда он оказался рядом, Лудивина, которую никто не назвал бы трусихой, почувствовала облегчение. Пока задержанный был на мушке у ее коллеги, она убрала «зиг-зауэр» в кобуру и достала наручники.

– Повернись. На колени. Ну! Живо!

Мужчина в бомбере полоснул по ней ледяным взглядом, и, прежде чем он подчинился, уголки его губ дрогнули в презрительной усмешке.

Защелкнув один браслет на его правом запястье, Лудивина заломила ему руку за спину, чтобы обездвижить. Надев второй браслет, сделала знак мотожандарму присматривать за арестованным, а сама огляделась, оценивая общий расклад.

Водитель тоже уже был в наручниках, его охранял Франк. Ив осторожно открыл багажник «туарега». Лудивина встала чуть поодаль, держа руку на кобуре и готовая в любой момент выхватить пистолет. Фары двух мотоциклов осветили нутро «туарега».

Пусто. Там не было ни контейнера, ни чемодана, ни спортивной сумки – ничего такого, в чем можно перевозить наркотики.

– Вот дерьмо, – буркнул Ив.

– И какого черта они тогда удирали? – подумала вслух Лудивина. – Может, сами под кайфом?

Ее внимание привлекло какое-то движение с правого бока машины. Вдруг задняя пассажирская дверца резко распахнулась, оттуда рванула тень и бросилась через ограждение.

– Эй! – заорала Лудивина, бросаясь в погоню.

Темная фигура изо всех сил мчалась вверх по склону, поросшему травой. В руке у беглеца была спортивная сумка. Лудивина слышала, как Ив выкрикнул ее имя, но не позволила себе терять время – бандит и не думал останавливаться, а верхушки деревьев, которые маячили над кромкой откоса, не предвещали ничего хорошего: если ему удастся добраться до леса, найти его там посреди ночи будет невозможно.

Лудивина поднималась по склону, вонзая мыски ботинок в мягкую рыхлую землю, чтобы не соскользнуть, и старалась ступать как можно быстрее. Беглец не реагировал на требования остановиться, которые она выкрикивала, – знал, что никто не решится стрелять ему в спину. Лудивина, как хорошая спортсменка, набирала скорость, стараясь дышать размеренно. Она уже приловчилась удерживать равновесие и огибать кусты, но мысленно проклинала свои «гортексы» – в них по траве получалось бежать медленнее, чем в кедах. И все же она неуклонно сокращала дистанцию – человек впереди бежал кое-как, ему мешала сумка в руке.

Там дурь! Он удирает с товаром!

Деревья на вершине откоса становились все выше, темная стена леса раскачивалась на ночном ветру. Лудивина собрала все силы и прибавила скорости. Мышцы бедер и ягодиц исправно работали, сокращаясь и расслабляясь по очереди, икры были крепче стали, она поднималась по склону быстрее, чем преследуемый бандит. Его темный силуэт маячил уже всего лишь в нескольких метрах впереди – паника и тяжелая сумка мешали ему сосредоточиться.

Лудивина, в отличие от него, дышала ровно и двигалась методично. Разогретые мышцы несли ее к цели. Она уже почти могла дотянуться до беглеца.

Почувствовав спиной, что преследовательница совсем близко, мужчина вдруг резко развернулся, одновременно приготовившись нанести ей прямой удар в челюсть. Лудивина увидела черное лицо с огромными белками глаз и приближающийся кулак. Она, не снижая скорости, прикрыла голову предплечьем и с разбега врезалась в беглеца, намеренно сбив его с ног. Они оба упали и откатились в разные стороны. Лудивина успела вскочить как раз вовремя для того, чтобы опять увидеть кулак, летящий в ее направлении. Движением таза отклониться назад, открытой ладонью отвести кулак противника, качнуться вперед и нанести удар локтем. Точно рассчитать атаку не было времени – локоть задел бандита по лбу, он схватил ее за ворот бронежилета и швырнул на землю. Лудивина упала навзничь. Теперь можно было рассмотреть врага: это был здоровенный парень с лицом чернее ночи, и в действиях его сквозила та же решимость, что и в глазах подельника из «туарега». Парень хотел ударить ее ногой, но Лудивина откатилась, и мысок кеда лишь скользнул по бронежилету. Одним прыжком она оказалась на ногах, одновременно пытаясь унять участившееся дыхание, чтобы излишек кислорода не лишил ее способности ясно соображать.

– Убью, сука, – процедил сквозь зубы беглец, доставая из кармана нож со стопором.

«Он задыхается», – отметила про себя Лудивина в тот момент, когда парень бросился на нее, выставив лезвие перед собой.

Движение тазом, чтобы уклониться. Удар ладонью в предплечье, чтобы отвести оружие. Качнуться назад, восстанавливая равновесие. Упор на одну ногу, мах бедром второй ноги, мощный удар коленом в поясницу. Сжать кулак, прицелиться в челюсть, выкинуть руку вперед – как будто отпустить натянутую резинку – для короткого, точного удара. Прямое попадание. Без паузы задействовать вторую руку – удар в лицо. И напоследок – тычок в шею. Заметить, что рука с ножом в пределах досягаемости, перехватить ее на уровне сустава, зажать, как в тисках, крутануть в сторону, противоположную естественному сгибу, провернуть. Хруст. Крик. Удар ступней под колено – резкий, жесткий, чтобы заставить ногу противника согнуться. Добыча падает на колени. Заломить руку за спину. Почувствовав сопротивление, сделать еще один мах бедром и припечатать коленом скулу. Не разжимать хватку на кисти, хотя его тело заваливается набок. Схватить за ворот другой рукой. Заломить локоть сильнее и обездвижить противника. Грубо толкнуть вперед, уложить ничком, впечатать морду в грязь, коленом придавить позвоночник. Вторую ногу отвести в сторону, упереть в землю, чтобы сохранить равновесие…

Преследуемый обезврежен и стонет.

Все это время Лудивина наносила удары, не чувствуя сомнений, не задаваясь вопросами. Как робот. Сейчас она заметила, что плечо парня выглядит странно – сустав был вывихнут, и он вскрикивал каждый раз, когда Лудивина сильнее сжимала его руку, заломленную за спину. Она достала вторую пару наручников и защелкнула их на кистях парня. Теперь уже никуда не денется.

Она встала, стараясь восстановить дыхание, и одновременно огляделась в поисках сумки. Все произошло очень быстро – Ив все еще поднимался по склону, выкрикивая ее имя. Лудивина помахала ему рукой, обозначая свое местоположение. Круги света от фар «кайена», тонущие в синеватом сиянии мигалок мотоциклов, казались бесконечно далекими.

Сумка валялась в траве совсем рядом.

Только бы там оказалась дурь. Если я переломала этому чуваку кости ни за что, проблем не оберешься…

Лудивина подняла сумку и удивилась ее весу.

Килограммов десять. Надеюсь, в ней порошок. Если так, это будет большой улов. Просто огромный.

Она поставила сумку обратно на траву, расстегнула «молнию» и развела в стороны боковые стенки.

Там были пластиковые пакеты, но слишком большие для упаковки наркотиков, и содержимое их было темнее. Янтарного цвета. Лудивина пошарила в сумке рукой – дюжина пакетов, не меньше, и все довольно крупные и тяжелые. Достала один, размером с небольшой постер, и с первого взгляда не поняла, что в нем такое – какая-то тряпка с темной каймой по неровным краям…

Убедившись, что пленник по-прежнему валяется, постанывая, на земле, она достала из кармана фонарик.

Белесый луч высветил синеватый рисунок – рыбу – на бледно-оранжевом фоне, а по краю шла полоса цвета засохшей крови.

Похоже на…

Татуировка. Это была татуировка в окружении родинок и веснушек. В пакете лежал кусок человеческой кожи. Судя по размеру, со спины.

Лудивина болезненно сглотнула. И наклонилась поближе к сумке, чтобы лучше рассмотреть содержимое.

Во всех пакетах был один и тот же товар.

Фрагменты человеческой кожи. В основном белой. Достав пакетик потоньше, Лудивина в этом уже не сомневалась.

Человеческое лицо – обезображенное, плоское, без рельефа, со складкой на месте носа и небольшими утолщениями там, где должны находиться губы.

Маска, под которой ничего не было, смотрела на нее пустыми орбитами глаз.

3

Парижский институт судебно-медицинской экспертизы походил на небольшую крепость девятнадцатого века. Первый ярус, коричневый, почти черный, наполовину врытый в землю и окнами выходивший на Сену, был отведен под гигантские холодильники и прозекторские, соединенные целой сетью неуютных коридоров с плохой вентиляцией. Выше находился второй ярус – из красной кирпичной кладки, продырявленной высокими окнами, а над ним, на крыше, из строительных белых блоков был собран третий, с кабинетами и лабораториями. Все это было построено для того, чтобы стать хранилищем страшных тайн. Здесь обустроилась смерть, разложив повсюду свои секреты – они таились во взрезанных грудных клетках, вскрытых дуговой пилой черепных коробках, в рассеченном скальпелями эпидермисе; поблескивали в телесных жидкостях под бесстыдным светом хирургических ламп. Они хранили горькую истину: смерть лишает индивидуальности тех, к кому прикасается, трансформирует их в объекты, превращает в предметы. Плоть становится мясом, имена – порядковыми номерами, раны – уликами, тела – скелетами, люди – воспоминаниями. Человек растворяется в небытии, от него остается призрак, которого удерживает от полного исчезновения лишь память тех, кто знал его при жизни. Здесь больше, чем где-либо, эта мрачная очевидность бросалась в глаза, денно и нощно, без передышки, подтверждаемая зловещей алхимией.

Лудивина и Сеньон стояли на нижнем ярусе в холодном помещении без окон со старой побелкой. Было раннее утро, Сеньон держал в руке бумажный стакан с кофе из «Старбакс», который он так ни разу и не поднес к губам с тех пор, как они вошли в здание. На фоне здоровенного мускулистого коллеги, чья черная кожа будто впитывала неоновый свет, Лудивина казалась хрупкой, почти несуществующей. Они были при исполнении, но, как и большинство сотрудников Парижского отдела расследований Национальной жандармерии, чаще работали в гражданском. Сегодня Сеньон был в серой толстовке с капюшоном и спортивных штанах, а Лудивина – в джинсах и бледно-розовом мохеровом свитере. Они походили на случайных посетителей, на туристов, заблудившихся среди тел, накрытых простынями.

На столах из нержавейки были аккуратно разложены куски кожи, изъятые несколько часов назад. Гладкая поверхность отражала холодный яркий свет. Все вместе это напоминало причудливый тошнотворный пазл. В сумке наркоторговцев нашлось четырнадцать фрагментов. Самые маленькие представляли собой лица. Три плоские нелепые маски с опущенными веками и приоткрытыми ртами, без волос и ушей, пародии на человеческий облик. Самые большие куски кожи были срезаны со спин и животов; в последних были дырки на месте сосков и закрученные складки на уровне пупка. Мужчина и две женщины – это можно было заключить по паре отвисших складок на двух фрагментах с груди.

– После анализа ДНК мы будем точно знать, сколько тут человек, – сказал судмедэксперт с черной бородкой. – Но на первый взгляд, судя по стыкам этих фрагментов и цвету кожи, их трое. Это пока мое предварительное мнение, не принимайте его за официальное заключение, однако думаю, оно подтвердится. Вряд ли тут стоит ожидать сюрпризов.

– Здесь кожа со всех участков тела? – спросила Лудивина.

– Нет, но почти. Не хватает нескольких фрагментов с шеи, рук, гениталий, колен и ступней – в общем, всего того, что трудно срезать. И еще отсутствуют скальпы.

– Это профессиональная работа?

– По крайней мере, очень аккуратная. Тут не надо быть хирургом. Человек без особых навыков, если он не брезглив и у него в распоряжении имелось достаточно времени, вполне мог не торопясь снять весь эпидермис. Здесь много следов лезвия – определенно либо скальпеля, либо бритвы. Кто-то действовал методично, небольшими надрезами. Не то чтобы ювелирная работа, но исполнитель позаботился о том, чтобы срезать кожу как можно ровнее и крупными кусками. В общем, получилось недурно.

– Недурно? – переспросил Сеньон, поморщившись.

– Да. То есть я хочу сказать, что работа проделана тщательно, – с некоторой неловкостью поправился судмедэксперт. – Кроме того, вся кожа гладко выбрита и натерта чем-то вроде воска – узнаем точнее, когда получим результаты химического анализа. Думаю, это было сделано для того, чтобы остановить размножение бактерий.

– То есть кожу хотели сохранить надолго? – догадался Сеньон.

Судмедэксперт кивнул.

– А наркотиков вы в этих пакетах не нашли? – спросила Лудивина. – Сумку мы изъяли у драгдилеров, должна же быть причина, по которой она у них оказалась.

– Мне так и сказали, когда ее привезли, только я ничего похожего не обнаружил. Мы даже на всякий случай просветили кожу рентгеном, но это опять же ничего не дало. Еще я взял пробы и провел тесты с реактивами на самые распространенные виды наркотических веществ – ни одной положительной реакции.

– А сколько времени займет анализ ДНК?

– Честно говоря, я собирался заняться этим сегодня утром, но потом сюда начали свозить трупы, так что ваше дело пришлось отложить.

– Какие трупы? – удивилась Лудивина.

– Нам на экспертизу передали останки некоторых погибших во время бойни в скоростном поезде.

Лудивина повернулась к Сеньону и, нахмурившись, воззрилась на него.

– Что? – удивился он в свою очередь. – Ты разве не в курсе насчет вчерашней мясорубки? С луны свалилась? Об этом трубят в новостях по всем каналам!

– Я два дня не включала телевизор. Так что это было? Террористическая атака? – недоверчиво спросила Лудивина.

– Нет. Очевидно, двое подростков все устроили, сами по себе.

– Много жертв?

– Пятьдесят три погибших и два десятка раненых, многие из них в тяжелом состоянии.

– Ох черт…

– Вот именно.

– В общем, нас завалили останками по самое некуда, простите за выражение, – снова заговорил судмедэксперт. – И сами понимаете, при таком пристальном внимании журналистов и политиков для нас это дело будет приоритетным как минимум неделю, а то и месяц. Все остальные дела задвигаем на второй план, хотя останки разделили между нашим институтом, клиникой в Гарше и некоторыми другими.

Двое жандармов с неодобрением смотрели на судмедэксперта. Узкая бородка и крошечные, близко посаженные глазки делали его неприятно похожим на куницу.

– Ладно, – вздохнула Лудивина. – А на этой коже, кроме татуировок и воска, есть что-нибудь особенное?

– Ни шрамов, ни пирсинга. Такого нет, но…

– Есть что-то другое?

Судмедэксперт поскреб бородку и подошел ближе к столу с кусками эпидермиса.

– Видите метку, вот здесь? – Он указал на квадратный сантиметр кожи в самом низу фрагмента, соответствовавшего бедренной части.

– И что это? – спросила Лудивина, тоже наклонившись над столом.

Судмедэксперт протянул ей лупу, и она увидела впечатанный в дерму штамп круглой формы… Смайлик. Такими мордахами пестрят тексты в Интернете и мессенджерах.

– Это именно то, что я думаю?..

– Посмотрите повнимательнее на правый глаз, – сказал судмедэксперт.

Лудивина пригляделась – правый глаз смайлика был явно меньше, чем левый, и похож на черточку…

– Он подмигивает!

– Такой логотип есть на каждом фрагменте кожи, всегда внизу справа.

– Их нанесли после смерти, я полагаю?

– Этого пока не могу сказать, но, если вас интересует мое неофициальное мнение, – сомневаюсь, что жертвы разрисовали себя смайликами в разных местах при жизни. Скорее, тип, который их освежевал, решил промаркировать свою работу, чтобы упростить атрибуцию.

– Поставил клеймо, как на животных, – подытожил Сеньон.

– Или печать, как на товарах в супермаркете, – добавил судмедэксперт. – Своего рода знак качества…

Двое жандармов уставились на него, но он лишь пожал плечами.

* * *

Лудивина и Сеньон шагали к своей машине под гул просыпавшегося Парижа и грохот наземного метро.

– Значит, мы имеем дело с извращенцем, – констатировал здоровяк.

– Ты о добром докторе или о свежевателе?

Сеньон хмыкнул.

– А ты со мной не согласна? Насчет второго?

– Это явно не в стиле наркоторговцев, у нас тут не мексиканский картель. Никогда не слышала, чтобы во Франции драгдилеры сдирали кожу с конкурентов. Вот это меня больше всего и озадачивает. Такая методичная, требующая времени работа…

– И забота о том, чтобы ее сохранить, – подхватил Сеньон. – Что за бредовая идея?

– Они перевозили эту сумку в точности так, как привыкли переправлять партии наркотиков, – продолжала Лудивина. – И один из них пытался сбежать вместе с ней. То есть товар явно для них важен. Не понимаю пока, в чем дело, но что-то тут не так.

У нее в кармане завибрировал мобильный телефон.

– Слушаю, полковник.

– Что-нибудь выяснили у судмедэксперта, Ванкер?

– Он ждет результатов анализов ДНК, но предположительно у нас три жертвы.

– Есть вероятность, что они живы?

Лудивина замедлила шаг.

– Э-э… признаться, мне не пришло в голову об этом спросить… По-моему, такое просто невозможно – с них ведь срезали шестьдесят девять процентов кожи!

– Ванкер, мне нужно точно знать, неотложное это дело или нет. Что мы ищем? Троих несчастных, освежеванных заживо людей, которые ждут помощи, агонизируя где-нибудь в подвале, или три трупа?

– Я склоняюсь ко второму варианту. Никто не мог выжить при таких обстоятельствах.

– Мне нужен документ, подписанный рукой судмедэксперта. Не хочу оказаться по уши в дерьме, если выяснится, что кто-то из них прожил какое-то время, а мы ничего не сделали.

– Увы, этого не случится, но документ я раздобуду. Задержанные уже дали показания?

– Нет. Сидят тут, как манекены, ни слова не обронили.

– Полковник, я хочу, чтобы это расследование немедленно поручили мне.

– Всему свое время, Ванкер.

– Если в деле три трупа – значит, им занимаемся мы, а не Бригада по борьбе с наркотиками. Назначьте меня ответственной.

– Дайте мне сначала самому во всем разобраться, потом обсудим ваше назначение.

– Не люблю ломиться в закрытые двери, да и вообще навязываться, но я лучший кандидат, и вы об этом знаете. Я живу ради таких дел.

– Да вы ж не просто в дверь ломитесь, вы стены сносите…

– Убийства такого рода – моя специализация.

– Ванкер…

– Да, полковник?

– Как вы меня достали своей одержимостью…

Шеф повесил трубку.

А Лудивина обиделась. Она не считала себя одержимой – зачем же так преувеличивать? Ну да, подготовилась, хорошо изучила тему – это же вполне естественно после того, что ей пришлось пережить в работе над делом Брюссена и Локарда. Она видела, как погибают ее коллеги – некоторые умерли у нее на руках; она преследовала убийц, психопатов, попадала в самые жуткие ситуации.

Разумеется, все это легло в основу ее пристального интереса к неординарным преступлениям и вызвало осознанное желание лучше понять психологию убийц, прежде всего садистов. Да, она охотно признает: за прошедшие полтора года прочитала все, что написано по этому вопросу, ходила на курсы и совершенствовала свои навыки под руководством первоклассного криминолога. Но делать из этого вывод, что она…

Ладно, допустим, я одержимая. Ну и что? Вполне объяснимо. Разве нет?

Полтора года она делала все, чтобы заполучить самые гнусные дела, и в каждом расследовании проявила себя как способный и хладнокровный детектив высочайшего уровня. Хотя все эти дела казались ей почти банальными.

Да, может, она и одержимая.

Но это лишь добавляет ей компетентности. Значительно увеличивает КПД.

4

Новостные телеканалы непрерывно крутили одни и те же кадры. Вид с воздуха: скоростной поезд стоит за городом на фоне светлых полей. Длинная стальная полоса на земле, по бокам которой растет пушистый золотой вереск, дрожащий от легкого ветерка. Сразу бросаются в глаза темные пятна, разбросанные вдоль состава. Их десятки. Словно выжженные участки в траве, следы таинственного возгорания. Над каждым из них хлопочут люди в медицинских халатах. Чуть подальше, на заросшей проселочной дороге, выстроились машины «Скорой помощи», полиции, пожарных, вереницы фургонов из моргов и еще множество автомобилей без отличительных знаков. Между ними и поездом – непрерывное движение, завораживающий балет.

«Психологическое потрясение, взрыв», – подумала Лудивина. Вы можете столкнуться с насилием в любой момент и при любых обстоятельствах. И будете разорваны в клочья, раздавлены, уничтожены – вот о чем кричат эти трупы, разбросанные по пшеничному полю. Двое подростков сходят с ума – и уже кровью забрызгана вся цивилизация. Общественный договор нарушен, произошел этический крах, а обломки крушения разнесли вдребезги веру в то, что раньше казалось незыблемым и вдруг сделалось шатким, ненадежным. Трещины и так уже разбежались по основанию цивилизации с началом экономического кризиса, который продолжается в мире много лет. Но теперь, когда главная функция цивилизации – общественная безопасность – поставлена под сомнение, напрашивается вопрос: какой смысл в ее дальнейшем существовании? Не лучше ли вооружиться, приготовиться к худшему и защищаться самостоятельно? А ведь у кого-то может появиться искушение пойти еще дальше и вернуть себе то, что он считает своим по праву, да просто отобрать у других то, что хочет. Так вступает в дело закон сильнейшего. Индивидуальная агрессия – первый шаг к коллективной. В этом заключена угроза. Достаточно раздать народу оружие и дожидаться, когда отдельные вспышки насилия наберут обороты, раскатятся эхом, сольются между собой, сформируют внутренние течения, которые рано или поздно поднимут мощное цунами…

Сеньон пощелкал пальцами перед носом задумавшейся Лудивины, возвращая ее к реальности. Они сидели в маленьком парижском кафе, куда зашли перекусить.

– Эй, ты где?

– Извини. О чем ты говорил?..

Здоровяк указал пальцем на экран телевизора.

– Дробовики принадлежат дяде одного из пацанов, но неизвестно, где они раздобыли винтовки.

– На черном рынке? В криминальных кварталах сейчас что угодно можно купить.

– Допустим… Куда все-таки катится мир? Двое пацанов без проблем с законом вдруг начинают поливать людей свинцом… Нет, ты представляешь?

– Может, и не без проблем с законом, Сеньон.

– На них ничего нет!

– Это не значит, что они чисты. Человек не может внезапно войти в поезд с оружием в руках и начать палить во все, что движется, если к этому не было никаких предпосылок, пусть даже психологических! Подростки были на грани. Их защитные механизмы дали сбой, мембрана лопнула, как натянутая резинка, но это не может произойти вот так, вдруг, без существенного износа. И чтобы понять, почему они превратились в этих безумцев, надо изучить их повседневную жизнь.

– А действиям подростков, которые устраивали бойни в школах США, тоже может найтись объяснение?

– Конечно. У нормальных детей, интегрированных в школьный коллектив, общительных, дружелюбных, пользующихся симпатией, не сносит крышу в один момент. Такое происходит с изгоями, со сломанными шестеренками, выброшенными из отлаженного механизма.

– То есть ты хочешь все свести к банальной истории про какого-нибудь несчастного заморыша, у которого родители развелись, нет друзей и проблемы с успеваемостью? Он не может влиться в коллектив, его никто не любит, всем на него наплевать, и в итоге у него просыпается желание отомстить за себя, взять реванш, он хватает пушку и начинает стрелять куда попало?

– Не куда попало, а как минимум в источник своих обид. Да, примерно так и происходит.

Сеньон махнул рукой, словно отбрасывая доводы Лудивины, и откинулся на спинку диванчика, который заскрипел под его весом.

– Это слишком простое объяснение! У всех подростков бывают перебои в работе психики. Временные затмения.

Дальше Сеньон что-то забормотал себе под нос – Лудивина не разобрала слов и подумала, что он произносит молитву или нечто вроде того. Они оба так устали, что здоровяк даже выпил вторую чашку кофе, прежде чем вернуться вместе с напарницей в Парижский отдел расследований при въезде в Баньоле[12].

Они прошли за ограду большого серого здания, где когда-то размещались казармы. Оно было не совсем старое, чтобы видеть в нем какую-то эстетическую прелесть, и не слишком новое, чтобы считаться комфортабельным. Кабинеты находились наверху, Сеньон и Лудивина поднимались по ступенькам, когда на лестничной площадке их перехватил Ив. Его глаза казались темнее обычного, хотя куда уж темнее.

– Мы возвращаемся в комнату для допросов, но сначала я хочу надавить на одного из подозреваемых – по-моему, он почти созрел. Если возьмемся за него вчетвером, наверняка расколется.

* * *

Ив провел их по первому этажу узким коридором до стальной приоткрытой двери. У порога стоял Марсьяль – еще один сотрудник отдела по борьбе с наркотиками, с такими же, как у его коллеги Ива, гладкими и нежными чертами лица. Но сегодня на нем резче обозначились морщины, а под глазами залегли круги. В глубине камеры Лудивина из коридора разглядела парня, который заметно нервничал. Длинные руки и ноги, прическа афро, спортивная одежда, кеды без шнурков, возраст – под тридцать. Правой ногой он отбивал ритм какой-то воображаемой композиции в истерическом хардроковом стиле. Парень играл в гляделки с Марсьялем, но, когда вошли остальные, сразу вскочил.

– Что, по расписанию сейчас избиения? – ухмыльнулся он, но скрыть испуг ему не удалось.

– Не, у нас так не принято, – пожал плечами Ив. – Жозеф, ты до сих пор не сказал ничего дельного. Сейчас мы к этому вернемся, но сначала хочу напомнить тебе о семейных обязанностях. Ты же знаешь, что вам всем светит. Для тебя тюряга – дело привычное, а вот для твоего братишки… Только подумай, что с ним там будет. Он же еще пацан! Выпендривается, конечно, но, по сути, распоследний слабак. Такому за решеткой не выжить, ты сам это отлично понимаешь.

– Я же сказал, оставьте Марвена в покое, он не при делах!

– Да ну? А сидел он с вами. И не я его туда посадил.

– У вас на него ничего нет! Тачка была чистая! Там ни хрена не найти!

Ив поднял руку и ткнул пальцем в сторону потолка:

– У меня наверху сорок часов прослушки телефонных переговоров всей твоей банды и отчеты о слежке за вашими машинами. И тачка, в которой сидел твой брат, разумеется, была приманкой. Так что можешь не сомневаться – если я хорошенько подготовлю дело для передачи в суд, вы все загремите надолго за торговлю наркотой. Кроме того, я жду результатов обыска в ваших квартирах, а тебе остается только молиться, чтобы там ничего лишнего не завалялось, иначе срок подрастет.

Жозеф выругался себе под нос.

– Твой братишка страсть как любит трепаться по мобиле, – добавил Марсьяль.

– Но сейчас я не буду играть в злого полицейского, – продолжал Ив. – Давай так: ты по-хорошему со мной, а я по-хорошему с твоим младшим братом. Обещаю, что в этом случае не стану выдвигать против него обвинений. Марвен стоит на учете, но, поскольку во время задержания при нем не было наркоты, все можно уладить в его пользу. Ему уже восемнадцать, Жозеф, и в противном случае я могу оформить дело так, что суд без колебаний вкатит ему по полной, приняв к сведению все его прошлые заслуги.

Лудивина наконец поняла, что затеяли Ив и Марсьяль. Они не могли оказывать такое давление на подозреваемого в комнате для допросов при включенной видеокамере. Но порой случалось, следователи, видя, что у подозреваемого вот-вот сдадут нервы, предварительно «доводили его до нужной кондиции», чтобы, оказавшись перед объективом, он был готов давать показания.

– Шакалы! Это шантаж!

– О нет, шантаж – не наш метод. Мы всего лишь предлагаем тебе почувствовать себя настоящим главой семьи, осознать собственное поведение и сделать выводы, чтобы младший братишка не пошел по твоей кривой дорожке. Если ты заговоришь, бросишь нам косточку, мы, шакалы, перестанем принюхиваться к пацану, который нам, в общем-то, без надобности. Давай решай. И повторю, хотя ты это и без меня знаешь: Марвен слабак, в тюрьме его сожрут с потрохами.

Жозеф тряхнул головой:

– Сволочи гребаные… Чего решать? У меня, что ли, есть выбор?

– Тебе виднее.

Нога, нервно отбивавшая воображаемый ритм, вдруг замерла. Жозеф, на котором не было наручников, обхватил голову руками и вздохнул.

– Чего вам надо? – спросил он уже менее воинственно.

– Зачем вам сумка с кусками человеческой кожи?

Нога снова запрыгала. Парень принялся лихорадочно сплетать и расплетать пальцы.

Почувствовав слабину, Лудивина вмешалась в разговор:

– Это вы убили людей и содрали с них кожу?

– Э нет, так не пойдет! – вскинулся Жозеф. – Шкура эта у нас была, да, но убийства вы на меня не повесите! Это не мы!

– А кто?

– Без понятия.

– Но сумку с кожей ты от кого-то получил, так? Или она с неба свалилась?

– Я не знаю, отвечаю!

Ив угрожающе поднял указательный палец и сменил тон:

– Хватит дурочку валять. Я отмажу твоего брата в обмен на информацию. А если ты будешь твердить «я не знаю, я тут ни при чем», сделка отменяется. Вы с Марвеном оба загремите за торговлю наркотиками, и плевать, что их не было в ваших тачках. У меня есть записи ваших переговоров, при обыске наверняка найдется куча бабла, какие-нибудь подозрительные денежные переводы на ваших счетах, и я уж не говорю о сумке с человеческой кожей! А если мы найдем тела, с которых эту кожу сняли, пойдете по статье за убийство все как один. Знаешь, какой срок полагается за убийство с последующим осквернением трупа? Или тебе подробно расписать?

Жозеф закусил нижнюю губу. Помолчал, покривился и вдруг заговорил, опустив голову и не глядя на жандармов:

– Сумку мы взяли в Лилле. У нас там тайник. Клянусь, я не знаю, кто ее туда положил. Когда нужно перегнать груз, мы получаем сообщение с адресом, по которому надо забрать товар, и все. Забираем, там же оставляем бабло и сваливаем. Терок у нас не бывает, все на честном слове, никто не парится пересчитывать деньги перед носом, потому что мы этих чуваков еще ни разу не кинули! Зачем? Все в плюсе. Да и кому придет в голову кидать отморозков, которые с людей шкуру сдирают, как гребаную обертку с чупа-чупса!

– Так это у вас что, не первая доставка? – перебил Марсьяль, удивленно переглянувшись с Ивом.

– Пятая. Но клянусь, до этого раза я не знал, что в сумках! Обо всем договаривались Селим и Ади, а меня с собой потащили. Если б я знал, о чем базар, ни за что бы в такое дерьмо не влез!

– Но ты влез по самое некуда, – отрезал Ив, пресекая поток сожалений.

– Селим, Ади и я – мы всегда заодно. С тех самых пор, когда были сопливыми пацанами. Я не мог им отказать. Вы знаете, что такое дружба?

Ив вскинул бровь – похоже, у них с подозреваемым были разные представления о дружбе.

– Что вы собирались делать с кожей? – спросил он.

– Ну, это… продать.

Ив и Марсьяль снова переглянулись, словно не поверили своим ушам. Лудивина и Сеньон, стоявшие чуть поодаль, молчали, чтобы не вспугнуть разговорившегося Жозефа.

– Вы торгуете человеческой кожей? – уточнил Ив с явным сомнением.

– Э, да знаете, сколько она стоит «под решеткой»?

– Ты имеешь в виду, на черном рынке?

– Ага, в правильных местах. На вес дороже, чем любая дурь. Чистое золото!

– И кто у вас покупает такой… товар?

– Да все кому не лень! Шаманы разные отстегивают бешеные бабки, торговцы редкостями… Сейчас, по ходу, тренд на чехлы для мобил из человечьей кожи. Самое оно! Круче брюликов!

Марсьяль совсем остолбенел от услышанного:

– Ты хочешь сказать, что по улице ходит шпана с мобильниками в…

– Че шпана? Мажоры в ваших богатеньких кварталах. А вы как думали? У нас приличная клиентура в городе. И русские тоже в очередь выстраиваются. Эти вообще наши лучшие клиенты – обожают всякие диковинки!

– И что, людей не напрягает таскать в кармане кусок трупа?

– Так они не в курсах! Думают, добровольцы продают собственную шкуру. Понемногу отрезают. Ну в Индии же бабы продают волосы. И живот свой продают, чтобы выносить чужого ребенка. А некоторые даже органы продают, почку, там, за мешок риса. Почему нельзя толкануть кожу?

– Добровольцы? – помотал головой Ив. – Свое лицо продают целиком?

– Лица – это другое дело, их можно загнать дороже всего. Один африканский колдун купил у нас кожу с лица, чтобы сделать себе маску. Отстегнул шесть косарей. Русские вообще бы удавились за такую.

Марсьяль, прислонившийся спиной к двери, не сводил глаз с Жозефа. Ив размышлял, скрестив руки на груди; он тоже был ошеломлен.

– Кто-нибудь еще, кроме вас, торгует таким товаром? – спросил он спустя некоторое время.

– Без понятия. Но наш товар – самый топовый. Кожа чистая, гладкая, отличного качества, без синяков и изъянов. И куски большие. Высший класс! А иногда попадаются клевые и красивые татушки. Клиенты любят татушки – такие куски лучше всего продаются.

Парень говорил так, будто речь шла о дамских сумочках и кожаных куртках.

– Но… ты сам-то понимаешь, что это кожа… мертвых людей? – медленно произнес Ив.

– Так не я их убил! – возмутился Жозеф. – Я не при делах! Толкаю товар, вот и все! Ты жрешь говядину? И что, ты после этого убийца коровы?

Ив провел рукой по волосам – было заметно, что он в полной растерянности, но все же собрался и задал вопрос:

– Кто свел вас с поставщиками?

– Не знаю. Говорю же, это Селим и Ади…

– Они мне ничего не скажут, – перебил Ив, теряя терпение. – В лучшем случае заявят, что это твой замут. Хватит врать, иначе Марвену крышка.

– Эй! – опять занервничал Жозеф. – Я и так вам уже инфу слил, вы обещали, что мой брат…

– Я сдержу слово, если расскажешь все до конца!

Градус разговора подскочил, они уже почти орали, один громче другого. Потом в ярости уставились друг на друга. Наконец после долгого молчания Жозеф неохотно проговорил:

– Чудила. Его все называют Чудила. Он пришел и сказал, что у него есть для нас работа. Мол, знает в Лилле одного чувака, который будет нам поставлять уникальный товар.

– Кто такой этот Чудила? – спросила Лудивина, не сдержавшись.

Жозеф презрительно, хоть и не без интереса, покосился на нее.

– Один тип с района, – помолчав, все-таки ответил он. – Не такой, как мы с вами. Стремный чувак, как с другой планеты, больной на всю голову. – Парень постучал пальцем по виску. – Дурью накачивается так, что искры из глаз. Реально отмороженный. Поначалу мы его опасались, но потом дело пошло, даже вроде как доверять ему стали.

Ив снова взял допрос в свои руки:

– Это Чудила свел вас с преступной сетью в Лилле?

– Ну да. Только, кроме него, мы ни с кем из них не общались.

– А в чем его выгода? Он получает свою долю?

– Да.

– И где его найти, этого Чудилу?

– У нас на районе.

– В Ла-Курнев?[13]

– Да. Но у него нет адреса, живет где придется. Псих конченый, всякой мутотой занимается – ну черная магия там, сатанизм и прочее дерьмо.

– Ну вот, Жозеф. Оказывается, можешь, когда хочешь, – сказал Марсьяль. – А сейчас мы поднимемся в комнату для допросов, и ты все это повторишь на видеокамеру.

Ив обернулся к Лудивине и Сеньону – те поняли без слов, что в их присутствии больше нет необходимости, и вышли. Им было чем заняться.

Для начала заглянули в кабинет к полковнику Жиану и доложили ему обстановку. Полковник выслушал молча, никак не отреагировав. Этот сорокалетний, подтянутый, с короткой армейской стрижкой и скупыми точными жестами человек занял место Априкана, когда Лудивина с Сеньоном вернулись из Квебека, измученные, чудом уцелевшие в той бойне, новостями о которой несколько недель пестрели все СМИ. Это было дело десятилетия, если не века. Жиан оказался крепким командиром, способным возглавить Парижский отдел расследований после того, что тот пережил. Кусок гранита, из которого не выдавить эмоций.

– Результаты обысков? – коротко спросил он.

– Я навела справки сразу, как пришла, – сказала Лудивина. – С обысками еще не закончили, но уже нашли кучу денег и оружия.

– Хорошо. Бригада по борьбе с наркотиками продолжит работу с этой бандой. Хоть товара при них ночью, во время гоу-фаста, не было, надо, чтобы ребята перетрясли все их тайники. Мне нужно предъявить прокурору что-нибудь убедительное.

– А кожа? Это же экстраординарный случай, разве нет?

Жиан пару секунд сверлил Лудивину взглядом, и она уж было отчаялась, решив, что дело от нее ускользает.

– Ванкер…

Она сглотнула, снова почувствовав надежду.

– Да, полковник?

– Расследованием по делу о торговле человеческой кожей займется ваша группа. Вы будете ответственной. Мне нужны все подробности, от начала до конца.

Лудивина воспряла духом. В кабинете она была единственной, у кого на губах появилось подобие улыбки.

– И не гоните волну. Никакого общения с прессой, – добавил полковник. – Такие расследования нельзя предавать огласке.

– Можете на нас рассчитывать.

Едва оказавшись в коридоре, Лудивина ткнула Сеньона кулаком в плечо:

– Пошли! Мы едем в Ла-Курнев!

– Как это? Без подкрепления и бронежилетов? Ты спятила?

– Вообще-то, нет. У нас двоих больше шансов остаться незамеченными, чем у трех грузовиков Национальной жандармерии.

Лудивина зашагала к выходу, светлые кудряшки бодро заплясали на затылке. Сеньон поспешил следом за коллегой.

– Да-да, ты спятила, Лулу, – пробормотал он на ходу. – А я, как дурак, тебе потакаю…

5

Улыбки и смех преобладали над хаосом. Лудивина шла вдоль вереницы машин, припаркованных у многоэтажки на фоне ультраурбанистического пейзажа из обветшалых многоэтажек. Прежде всего ее поразило то, что реальность здесь отличается от расхожего представления о подобных кварталах в небольших городках близ Парижа – она готовилась попасть в зону боевых действий, а вместо этого очутилась в окружении счастливых мамаш, гуляющих с веселыми детьми. Назвать картину идиллической, впрочем, никто бы не решился, но все-таки жизнь здесь оказалась сильнее нищеты. Лудивина и сама не была принцессой из хрустального замка, она жила в разных местах и росла зачастую не в самых благоприятных условиях, однако в таких конгломератах не бывала давно. «Плохое быстро забывается», – подумала она. Предрассудки, городские мифы и плоды коллективного воображения всегда будили в ее памяти множество воспоминаний.

Они с Сеньоном углубились в запутанный лабиринт башен и бараков, которым строители присвоили имена писателей и поэтов, словно для того, чтобы подарить немного надежды и красоты этим душным блокгаузам. Зелень на клумбах давным-давно погибла, если там вообще когда-то что-либо росло; вместо цветов вдоль тротуара тянулись полосы засохшей грязи, утыканной окурками. Редкие кустики походили на обезображенные скелеты, неспособные расти в этой среде, как будто земля здесь была больна, а единственная выжившая флора приняла облик охапок белья, сохнущего на весеннем ветру под козырьками на каждом балконе. Лудивина видела, как кто-то просит сигарету у соседа, стоя на балконе и обозревая с высоты ландшафт, как чуть поодаль двое мужчин разговаривают, другие где-то за столиком пьют чай. На разных этажах громко играли телевизоры; из отъехавшей от подъезда машины оглушительно гремело басами авторадио. Мальчишки играли в футбол прямо посреди улицы. Квартал бурлил жизнью – богатой, насыщенной, интенсивной.

И все же несколько позитивных моментов не могли кардинально преобразить этот городок – достаточно было получше осмотреться вокруг, чтобы понять: расхожие представления по-прежнему имеют силу. Облупленные фасады, блеклые краски, повсюду граффити, решетки на окнах нижних этажей, раскуроченные почтовые ящики, набросанные тут и там кучи мусора, разбитая плитка на тротуарах и повсеместная ржавчина – как будто кровь агонизирующей архитектуры.

Лудивина и Сеньон переходили из подъезда в подъезд в поисках источника информации. В одних подъездах воняло мочой, в других – марихуаной; где-то гулял сквозняк и слышно было только свист ветра; где-то тусовалась молодежь, но разговоры сразу смолкали при появлении двух жандармов в гражданском – дюжина голов поворачивалась в их направлении, таращась на чужаков из-под кепок, капюшонов и беретов. Взгляды были вопросительные, любопытные, агрессивные, насмешливые, пристальные. Потом снова становилось шумно, эхо голосов перекатывалось волнами: «Че тут забыл этот ниггер?», «Тише ты, сколько возьмешь за дозу?», «Эй, белобрысая, может, потрахаемся?», «Хрена ли вам тут надо?», «За наркотой пришли?», «Может, ко мне в гости заглянете?», «За сколько дашь, цыпа?», «Не слушайте этого урода!», «Я бы с ней перепихнулся!», «Отвали!», «У меня есть все, что вы ищете…».

Обстановка становилась тревожной. Лудивина и Сеньон в очередной раз вышли на улицу, обогнули раскуроченный остов сгоревшей машины и пошли к жилому дому напротив. Теперь за двумя незнакомцами внимательно наблюдали отовсюду. Здоровенный негр и красивая хрупкая блондинка – интригующая пара, и явно не местная. Они не выскочили из машины, чтобы тайком купить наркоту и сразу умчаться восвояси – нет, они разгуливали тут пешком и определенно искали что-то или кого-то. Неординарное событие в повседневной жизни криминального квартала, куда мало кто из чужаков заглядывает и уж точно никто из них не задерживается надолго.

Вскоре Лудивина заметила, что за ними целенаправленно следует небольшая группа подростков, и, развернувшись, сделала им знак подойти поближе.

– Я ищу человека по кличке Чудила, он местный, – сказала она. – Не знаете, где его найти?

В этой компашке были только мальчишки. Самым старшим около двадцати, самым младшим нет и пятнадцати, прикинула Лудивина. Все одеты в соответствии с местной модой: толстовки, широкие спортивные штаны и кеды. Они потихоньку начали расходиться полумесяцем, нацелившись взять двух жандармов в кольцо.

– А ты кто такая? – поинтересовался один из старших, судя по речи – житель пригорода.

– Че вам надо от Чудилы? – спросил кто-то помладше.

– И че, не стремно вот так к нам соваться? – хмыкнул другой.

Каждому хотелось вставить свой комментарий. В словах звучали насмешка, враждебность и желание пометить свою территорию. Парень в кепке, такой же черной, как его глаза и кожа, поднял руку, призывая всех замолчать. Недоверчиво покосившись на Сеньона, он шагнул к Лудивине:

– Зачем вам понадобился Чудила?

– Есть к нему пара вопросов.

– Вы легавые?

Банда забубнила, насмешливо зафыркала.

– Чем быстрее мы его найдем, тем быстрее уйдем отсюда, – сказала Лудивина. – Похоже, наше присутствие вас напрягает, но мы ведь можем вернуться с подкреплением и устроить тут хрен знает что. Только вот зачем? Мы с тобой оба понимаем, что ни тебе, ни мне это не нужно, правда?

– С каких пор ты позволяешь телкам так базарить с тобой, а, Край? – нагло поинтересовался один из парней.

– Ниче, мы ее научим, как себя вести, – пообещал другой.

Лудивина осмотрела тяжелым взглядом тощего подростка, который попытался ее спровоцировать.

– Думаешь, напугала? – не смутился тот. – Завали хлебало, а то будешь у меня визжать как свинья.

Присутствие банды раззадоривало каждого ее участника, заставляя вырываться за рамки дозволенного, как будто речь шла о защите их права на существование. В поведении подростков было что-то звериное – здесь слабые были обречены на вымирание и сами чувствовали, что могут стать изгоями или погибнуть от рук сильнейших, быть убитыми если не в физическом плане, то в социальном.

Лудивина сжала кулаки, готовая к любому развитию событий. Мысленно она отметила для себя самых крепких парней – начать нужно будет с них, чтобы произвести впечатление на остальных, внушить им страх, тогда банда быстро рассеется и не сможет атаковать слаженно, как единое целое.

Но пацан в черной кепке снова призвал своих к молчанию, громко шикнув на них.

– А вы, по ходу, оба с яйцами, если решились прийти сюда вдвоем, – сказал он. – У нас тут не любят легавых. Вы в курсе?

– Слушай, нам не нужны проблемы. Если мы сюда нагрянем вместе с Антикриминальной бригадой, вам мало не покажется, и всем известно, чем это кончится. Чудила в вашей банде не состоит – он ведь сам по себе, верно? Скажите нам, где его найти, и возвращайтесь к своим делам, никто вас не потревожит.

– А что он натворил?

– Трахнул твою мамашу! – крикнул пацан, стоявший чуть поодаль.

Главарь в кепке напрягся и развернулся к тому, кто только что выразил свое неуважение, затем медленно нацелил на него указательный палец – и пацан гулко сглотнул, осознав, что нарвался.

– Нам нужны показания Чудилы по делу об убийстве, – пояснила Лудивина. – Просто хотим с ним поговорить.

– У нас тут вроде пока никто не сдох в последнее время! – раздался голос.

– Точняк, вам тут не Марсель! – подхватил второй.

– Где Чудила? – жестко повторила Лудивина, не скрывая, что начинает терять терпение.

– А вы прям реально хотите с ним поговорить? Уверены? – прищурился главарь банды.

– Более чем.

Парень указал на длинный барак в отдалении:

– Насколько я знаю, сейчас он живет в той развалюхе. Там пусто, ее скоро снесут.

– Спасибо. Вы только что избавили себя от кучи неприятностей, – бросила Лудивина на прощание.

– Мы-то да, а вот вы наоборот. Я удивлюсь, если Чудила их вам не обеспечит.

Парни громко заржали, но главарь утихомирил их коротким жестом.

– На вашем месте я бы подумал, прежде чем к нему соваться, – добавил он.

– Почему?

– Это опасно.

– И опасность исходит от вас?

– Нет.

– Тогда от кого? От местных торчков?

– Точно не от них…

Лудивина чувствовала, что Сеньону хочется поскорее уйти подальше от банды.

– Это дом с привидениями! – сообщил кто-то из группы подростков.

– Ага! Если войдешь, не факт, что выйдешь, – подхватил другой.

Лудивина ждала реакции главаря.

Тот кивнул:

– Короче, мы вас предупредили.

Двое жандармов беспрепятственно прошли сквозь небольшую толпу и направились к длинному пятиэтажному зданию, на которое указал парень в кепке. У них за спиной послышались звуки ударов и вскрик какого-то пацана.

«А кто-то грозился, что это я буду визжать, как свинья», – подумала Лудивина.

Бетонный барак походил на потерпевшее крушение грузовое судно. Все окна первых двух этажей были замурованы, остальные зияли черными дырами на месте выломанных рам. Внизу стены были покрыты граффити, словно защитными знаками на таинственном языке; вдоль серого фасада выстроились остовы сгоревших машин.

Лудивина остро чувствовала, что за ними наблюдают, но не знала кто – то ли обитатели предназначенного на снос дома, то ли пацаны из банды за спиной. Впрочем, квартал был слишком большой, чтобы определить в нем все укромные места и окна, за которыми могут притаиться любопытствующие. Не надо обольщаться – наблюдателей здесь хватает, как минимум полдюжины пар глаз сейчас фиксируют каждое их движение. Однако, обернувшись, она не заметила ничего подозрительного – жандармы как будто вышли за черту, ограничивавшую территорию банды.

– Видела, какая тут трава? – подал голос Сеньон. – Вся пожухлая.

– А ты думаешь, это трава?

– Я серьезно! Посмотри. Как будто вокруг этого барака… вся растительность погибла.

И действительно, из растительности здесь было только жалкое подобие травы – редкие пучки вяло цеплялись за землю.

– Сеньон, я тебя умоляю, не говори мне, что ты поверил байкам этих мальчишек! Тут ничего не растет, потому что люди ходят постоянно, никто зелень не поливает, машины горят что ни день… Ничего сверхъестественного!

Здоровяк пожал плечами. Лудивина знала, что он суеверен – из тех, кто не возьмет солонку из чужих рук, шарахается от черных кошек и то и дело крестится на всякий случай. После того, что они вместе пережили в Квебеке, его вера окрепла. Сеньон тогда чудом спасся от смерти, которая размахивала косой ночи напролет в лабиринтах отрезанной от мира деревеньки. Сеньон выжил, хотя большинство тех, кто был там, погибли. Почему уцелел именно он? Вопрос не давал ему покоя, время от времени он пытался обсуждать это с Лудивиной и начал ходить по воскресеньям в церковь, ища утешения, раз уж не мог найти ответа.

Она хлопнула напарника по плечу:

– Пошли! Обойдем здание, где-то же должен быть вход.

На почерневших остовах машин сидели толстые черные вороны и таращились на двух чужаков блестящими глазами-бусинами.

– Я уже говорил тебе, что терпеть не могу воронов? – спросил Сеньон.

– Нет.

– Так вот: я терпеть не могу воронов. Прямо-таки ненавижу. Посмотри на эти наглые морды! Пройдохи! А глаза? В них же ни одной эмоции, никакой жизни! Слуги смерти…

– Умеешь ты приободрить…

Они свернули за угол барака, немного отошли от него – и оказались нос к носу с огромным лицом, нарисованным краской из баллончика. Оно занимало большую часть здания. Клоунская рожа с кошмарными глазами, зрачками которых служили выбитые окна второго этажа, смотрела на них пустым взглядом, и в его пугающей глубине таилась тьма. Лудивина и Сеньон заметили лаз с замурованной дверью в подвальные помещения. Там была выбита ломом облицовка и проделана узкая щель, через которую мог протиснуться человек. Дыра была посередине разинутой в диком смехе клоунской пасти и вела, надо думать, в его пищевод, и дальше, в самое нутро, откуда рождался хохот.

Жандармы несколько секунд рассматривали намалеванное лицо под карканье воронов. Лудивина сделала глубокий вдох, набираясь смелости.

– Как думаешь, пролезешь? – спросила она.

Сеньон подошел к разинутому рту, поколебался немного, не сразу решившись просунуть в него руку, затем изогнулся, кривясь и морщась, – и протиснулся на ту сторону.

Словно издалека до Лудивины донесся его голос:

– Проход ведет вниз! У тебя есть фонарик?

Она в последний раз оглядела окрестности. Теперь казалось, что весь городок находится на другом краю мира, будто он отошел и повернулся спиной к этому месту. Поблизости не было ни души. Даже детишки, игравшие в мяч и гонявшие на великах, куда-то испарились. Ничего, кроме полосы отчуждения, усыпанной мусором, какими-то обломками и поросшей чахлой травой. Город уже предал забвению этот барак, переставший быть убежищем даже для местной шпаны.

«Дом с привидениями? Серьезно? – мысленно обратилась Лудивина к главарю банды подростков. – Что же такого страшного должно было тут произойти, если даже такие безбашенные парни, как вы, поверили в байки, а?»

Что бы тут ни случилось, это наверняка было нечто скверное, раз уж люди забросили огромный дом и держались от него подальше, даже взрослые.

Лудивина достала фонарик из кармана кожаной куртки и приблизилась к гогочущей пасти клоуна. Его зубы оказались точно над ней, словно примеривались перекусить пополам.

Включив фонарик, Лудивина проскользнула в клоунскую глотку.

Голодный урод проглотил ее и не подавился.

6

Стены сочились влагой, запах плесени становился сильнее, по мере того как Лудивина и Сеньон продвигались в глубь барака. Узкий лучик света прокладывал дорогу, бледный глаз фонарика нацеливался то на влажные от сырости ступеньки, то на стены, покрытые граффити. В основном здесь были надписи – имена, свидетельства подвигов, совершенных их обладателями, которые дерзнули прогуляться по дому с привидениями. Лудивина могла представить, какой вызов бросали друг другу местные мальчишки: забраться как можно дальше, чтобы увековечить собственное имя. Но как родились мрачные легенды, связанные с этим темным домом? Кто-нибудь набил себе шишки, поскользнувшись на лестнице? Перепугался, приняв свист ветра, гуляющего на этажах, за шепот духов? В городе наверняка нет ни одного подростка, который ни разу сюда не спускался. Кто-то из них нарвался на чокнутого торчка? Это же наверняка излюбленное местечко всех окрестных наркоманов – отличный сквот[14], просторный и защищенный от вторжения чужаков.

Лудивина коснулась пальцами рукоятки оружия под курткой – для пущей уверенности. Рисковать, конечно, не следовало – она вытащит свой девятимиллиметровый из кобуры только в крайнем случае, как последнее средство, чтобы не выстрелить по ошибке. Пока вполне можно обойтись и складной дубинкой, но присутствие пистолета на поясе успокаивает. Человек всегда чувствует себя сильнее с огнестрельным оружием. Глупо, но факт. Хотя порой от этого можно слететь с катушек.

Они спустились в подвальный этаж – длинный, погруженный во тьму коридор вел от лестницы вдоль всего здания. Пол был завален подмокшими газетами, разорванными порножурналами, пластиковыми пакетами, пустыми бутылками, разнообразными упаковками и даже одеждой. Через несколько метров Лудивина с Сеньоном наткнулись на перевернутую стиральную машину; в стороне валялись пустые деревянные ящики. Дальше пришлось переступать через старые шины, расколотые доски, останки мебели… Двери подвалов по большей части были выломаны, в проемах виднелись пустые помещения или кучи хлама, уже обысканные сотни раз вдоль и поперек. Чем дальше жандармы продвигались, тем реже становились надписи на стенах – храбрость имеет свои границы и, видимо, так далеко все-таки не заходит.

За спиной что-то глухо загромыхало, Лудивина резко развернулась, направив в темноту коридора луч фонарика. Пластиковый контейнер из-под воды медленно поворачивался вокруг своей оси, лежа на боку, затем замер.

– Кто-то из тех пацанов? – шепнул Сеньон.

Лудивина покачала головой. Если бы кто-то спускался за ними по лестнице, они бы это услышали. Тут из-за кучи мусора показалась крыса и, промчавшись вдоль стены, с разбега нырнула в щель под дверью.

– В следующий раз, когда куда-нибудь соберешься, напомни, чтобы я отпустил тебя одну, – сказал Сеньон.

– Расслабься. Вообще-то, это ты у нас бронированный шкаф, и ты должен меня успокаивать.

– Слушай, может, уже объяснишь наконец, что мы тут делаем? И почему приперлись вдвоем, без подкрепления? Иногда ты целенаправленно ищешь неприятности, честное слово!

– Мальчишки из банды ни за что не сказали бы нам, где Чудила, если бы мы тут высадились целым взводом, и тогда он успел бы свалить еще до того, как мы нашли его берлогу. Поверь мне, я когда-то жила в таком же криминальном районе – если правильно устроиться, жить в нем не сложнее, чем в других местах.

– А дальше-то что? Будем гоняться по всему бараку за психом, который играет с нами в прятки?

– Говори потише, и, если повезет, возьмем его тепленького, даже не придется устраивать погоню.

– Если повезет? В отличие от тебя, я в своих расследованиях не полагаюсь на везение, – проворчал Сеньон.

С покрытого пятнами плесени потолка капала вода – словно водяные часы отмеряли последние мгновения жизни дома. Плюх.

Лудивина обшаривала лучом фонарика каждый закуток, боясь пропустить тайное обиталище или какую-нибудь важную деталь. Где тут может расположиться Чудила? Подальше от солнца и погодных капризов? Или, наоборот, на верхних этажах, чтобы следить за обстановкой на местности? И откуда это навязчивое ощущение, что за ними наблюдают, которое появилось, как только они приблизились к зданию? Если наблюдатель – Чудила, тогда остается надеяться, что он не испугается и что здесь нет других входов-выходов…

Плюх.

В следующем помещении лежал разорванный матрас, а пол вокруг был усеян использованными презервативами. Лудивина предпочла не думать о гнусной сцене, которая могла здесь разыграться.

Плюх.

В соседней комнате была обустроена курилка – там повсюду валялись трубки для крэка. Почему наркоманы тусовались именно здесь, вместо того чтобы ловить кайф на верхних этажах, подальше от сырости и грязи? Неужели боялись туда соваться?

Парни из банды могут собой гордиться! Я рассуждаю так, будто это действительно дом с привидениями!

Плюх.

Сеньон, дернув ее за рукав, указал на развилку впереди. Коридор, уходивший вправо, был весь покрыт граффити – круг света от фонаря прошелся по рисункам, нанесенным аэрозольной краской. Там были одни и те же мотивы: языки пламени, перекошенные морды, вытаращенные глаза, фонтаны крови, рога, вилы… Адское пламя пожирало каждый квадратный сантиметр стен, и в нем таились демоны.

– Миленько. Мол, дорогие гости, чувствуйте себя как дома, – усмехнулась Лудивина.

В конце коридора была бетонная лестница, ведущая вверх, на первый этаж. Там на каждой ступеньке красовались слова: «Бегите», «Нет», «Нельзя», «Здесь говорят мертвые», «Плата за вход…», «… ваша душа», «Будьте прокляты», «Логово дьявола». На стене первой лестничной площадки, напротив пролета, была нарисована красной и черной красками голова Зверя, в очень реалистичной манере. Сатана смотрел на гостей из-под нахмуренных бровей с плотоядной ухмылкой, подняв в приветствии огромную когтистую лапу с открытой ладонью.

– Что-то мне не хочется дальше подниматься, – признался Сеньон.

– Я тебя умоляю, хватит уже ныть.

Лудивина зашагала вперед, и напарнику ничего не оставалось, как устремиться за ней, чтобы не застрять одному в потемках. Проходя мимо дьявола, Сеньон перекрестился и поднял к губам маленький крестик, висевший на цепочке у него на шее.

Окна на первом этаже тоже были замурованы, коридоры тонули в гнетущей темноте. Жандармы оказались в просторном холле с выходами в два коридора и на лестницу, которая вела дальше, на верхние этажи.

– Если бы ты был психом, повернутым на черной магии и прочем дерьме, где бы ты устроил себе логово? – спросила Лудивина.

– Ты реально думаешь, что я могу ответить на такой вопрос?

Она неодобрительно поцокала языком:

– Какой ты скучный, Сеньон… – И обвела пол лучом фонарика, высматривая в толстом слое пыли следы. – А вот если бы я была поклонницей всякой потусторонней мерзости, я бы предпочла закрытые места, где света поменьше. По-моему, логично, а?

– Тебе виднее.

– Значит, он устроился где-то здесь, поближе к выходу на случай бегства. Ведь этот тип должен быть параноиком, так? На втором этаже окна тоже забиты, но оттуда до выхода слишком далеко. А на верхних все открыто. Так что, я думаю, он тут, на первом.

Бледный луч скользнул по раскуроченным почтовым ящикам и, вернувшись, прошелся по ним еще раз: в каждом стояли оплавленные свечи, их было несколько дюжин.

– Я бы сказала, мы на верном пути, – пробормотала Лудивина.

Она огляделась и помедлила, выбирая между правым и левым коридорами. Здесь было прохладно, по коже бежали мурашки, руки заледенели, несмотря на то что Лудивина была в кожаной куртке. Может, все дело в отсутствии дневного света?..

– Туда, – указал Сеньон, когда фонарик снова осветил левый коридор.

– Почему?

Напарник пальцем указал на перекладину над проемом. Лудивина не сразу разглядела небольшой рисунок – охраняющую вход красную пентаграмму, нанесенную кистью.

– Это эзотерическая штука, – сказал Сеньон. – Перевернутый пентакль. Дурной знак.

– Так, значит, ты разбираешься в таких вещах?

– Про пентакль просто знаю, и все.

Лудивина пошла первой, держа фонарик в одной руке и положив ладонь другой на рукоятку выдвижной дубинки, готовая в любой момент выхватить оружие. Здание дышало – по длинным коридорам-туннелям гуляли холодные сквозняки, заставляя его стонать на все лады. Усталый стальной скелет то и дело похрустывал сочленениями, каждый звук раскатывался эхом на разных этажах, словно в анфиладе огромных залов, а отголоски сливались в зловещий хор. «Эхо – призрак звука, – мысленно твердила себе Лудивина, чтобы успокоиться, – ничего больше. Дурацкий призрак, имеющий научное объяснение».

Коридор, в который выходили двери заброшенных квартир, был полон препятствий. Лудивина обходила скутеры без колес, гадая, как они сюда попали, опрокинутый шкаф, искореженную металлическую сетку от кровати, с которой свисали пружины, как окаменелые ископаемые гусеницы. Дальше разорванный и покрытый пятнами грязи линолеум был завален книгами с вырванными страницами. Их было так много, что Лудивине казалось, будто она идет по руинам библиотеки.

– А еще говорят, что культура не ночевала в криминальных кварталах, – хмыкнула она.

Но Сеньон не отреагировал – был слишком напряжен, а окружающая обстановка не позволяла расслабиться. Остов здания то и дело потрескивал, и каждый раз жандармы оглядывались – не следует ли кто за ними. Кроме того, появился какой-то все усиливающийся отвратительный запах.

– Ты тоже это чувствуешь? – поморщилась Лудивина.

Сеньон кивнул. Вонь нарастала – концентрированная смесь гнили и тошнотворной кислятины, парфюмерный букет из гниющих цветов, тухлого мяса и прокисшего молока. В конце концов вонь сделалась слишком резкой.

– Падалью воняет, – заключил Сеньон. – Черт, надеюсь, это не то, о чем я думаю…

Лудивина думала о том же: поблизости труп.

Запах был довольно отчетливый, но все же не настолько интенсивный, чтобы говорить с уверенностью. Он мог исходить от животного. Разлагающееся тело человека воняет куда сильнее: пять литров свернувшейся крови, внутренние органы, кишащие личинками червей, газы изо всех отверстий, гниющее мясо – в общем, уровень вони должен соответствовать объему источника, то есть быть невыносимым.

Один судмедэксперт сказал Лудивине: «Представьте себе, что в комнате пролили шестидесятилитровую бутыль прокисших духов. Вас все еще удивляет, что трупы так пахнут? Меня – нет…» И Лудивина тоже перестала удивляться. Но здесь запах был не таким концентрированным.

Только бы он не сделался сильнее…

Послышался какой-то звук, совсем близко – глухое шуршание, переходящее в гудение, неровное по тону. Луч фонарика отыскал его источник – туча мух почти полностью накрыла собой останки кошки, приколоченной гвоздями к двери квартиры, точно посередине. Глаза несчастного животного вытекли, нижняя челюсть отвисла, в распоротом животе пировали двукрылые, попутно откладывая яйца в это удачно подвернувшееся «гнездо».

Лудивина потянула вверх ворот футболки, чтобы закрыть нос и рот, одновременно знаками показывая Сеньону, что она сейчас распахнет дверь, а он пусть войдет первым.

Петли скрипнули, провернувшись в пазах.

Здоровяк одним движением раздвинул телескопическую дубинку и шагнул в квартиру. Луч фонарика Лудивины вычерчивал ему путь на полу, который был завален выпотрошенными картонными коробками. Цвет обоев невозможно было различить под тысячами слов, нанесенных чем-то красным. От пола до потолка все стены покрывал текст, написанный мелким, неровным, почти детским почерком; кое-где он прерывался пентаграммами и рисунками – бараньими головами и рогами. Несколько слов были крупнее остальных: БЕЛИАЛ. МОЛОХ. АЗАЗЕЛЬ. САТАНА.

Вдруг все здание затрещало. Долгий стон разнесся из коридора в коридор через лестничные клетки.

Трупный запах стал еще сильнее, превратился в невыносимый смрад. Сеньон закрыл рот и нос сгибом локтя.

Впервые с тех пор, как они сегодня вышли за ворота жандармерии, Лудивина задумалась о том, что, наверное, все-таки погорячилась, не запросив подкрепление. Они с Сеньоном оба не понимали, к чему готовиться. Изначальный план действий Лудивины ограничивался тем, что нужно найти потенциального свидетеля и задержать его для допроса, обо всем остальном она не имела никакого представления. И теперь, когда они уже проникли в логово сумасшедшего, она вдруг осознала, что ситуация вышла из-под контроля и теперь надо с теми же предосторожностями проделать обратный путь, чтобы вырваться на свежий воздух.

Сеньон тем временем внимательно осмотрел комнату, несколько раз подозвав Лудивину, чтобы посветила поближе. Затем сложил дубинку и достал беретту. Уровень нервного напряжения подскочил еще на одну отметку. Здоровяк указал на дверь в соседнюю комнату, и они встали по сторонам проема.

Смрад сгустился. Двое жандармов почти одновременно перешагнули порог, обводя помещение лучом фонарика и стволом пистолета. Бледный конус скользнул по стенам, покрытым такими же надписями, круг света остановился на полу – там была нарисована огромная пентаграмма. Затем свет отразился от лезвия большого разделочного ножа, вспыхнув искрами. Лудивина ждала, что вот-вот фонарик выхватит из темноты перекошенное в смертельной агонии мертвое лицо, но вместо этого увидела в круге света совсем другое. В углу, занимая почти треть всей комнаты, высилась омерзительная гора останков. Десятки трупов собак и кошек разлагались, источая кошмарную вонь. То ли жертвенные дары, то ли источник «чернил» для демонических надписей на стенах…

В этот раз Сеньон не сумел сдержать скорбный стон.

Лудивина отвела взгляд. Она повидала много трупов, в том числе жертв самых изуверских убийств, но обстоятельства гибели этих животных делали представшую перед ней картину еще нестерпимее.

Нельзя терять хладнокровие. Помни о периметре безопасности. Живо возьми себя в руки!

Сеньон уже пошел дальше исследовать квартиру и, едва ступив в узкий коридор, щелкнул большим и указательным пальцами, привлекая внимание напарницы. Угол впереди был залит мерцающим оранжевым свечением. Они осторожно миновали поворот и оказались в третьей комнате, шире и длиннее предыдущих. Она вся была заставлена мебелью – журнальными столиками, креслами, этажерками с безделушками, старинными подставками для ног, чучелами животных. Здесь лежали ковры и стояли на полу запыленные картины. Предметы громоздились в полнейшем беспорядке, как в антикварной лавке, хозяин которой не позаботился о логике и презентабельности экспозиции. Среди всего этого добра были расставлены горящие свечи – дюжины свечей на коврах и столиках. Язычки пламени создавали в помещении атмосферу храма.

Лудивина опустила фонарик, обводя взглядом этот причудливый кафарнаум[15]. Она старалась выделить важные детали, но тут было столько всего, что они с Сеньоном не сразу заметили странный шкаф в самой глубине комнаты.

Присмотревшись, они поняли, что это не шкаф, а исповедальня. Пространство внутри было разделено на две части – одна сторона завешена темной шторкой, вторая закрыта дверцей с поперечными балками. Между ними висело перевернутое серебряное распятие – знак дьявола. Внутри исповедальни тоже горели свечи.

У Лудивины екнуло сердце, когда она увидела ногу в ботинке, торчащую из-под шторки. Кто-то сидел на месте грешника. Она молча указала на ногу Сеньону, тот вскинул пистолет, и они вместе двинулись к исповедальне, стараясь ступать как можно тише. Осторожно продвигаться вперед в захламленной вещами комнате получалось медленно и мучительно. Все время надо было через что-то переступать, что-то огибать, следить за тем, чтобы не задеть какую-нибудь мелочь одеждой…

Когда они наконец добрались до места назначения, Лудивина аккуратно раздвинула складную дубинку и ее концом резко откинула шторку, рявкнув:

– Жандармерия! Не двигаться!

Но грешник и не думал двигаться. У него это и не вышло бы.

Человек сидел на табурете, прислонившись спиной к деревянной задней стенке, и смотрел в пустоту. Ему было лет тридцать. Тонкие усики, белая рубашка, бежевые холщовые брюки. Из раны на шее бежали последние ручейки крови, вместе с которой уже вытекла жизнь. Эта рана – второй кошмарный рот поперек горла – была настолько глубокой, что голова еле держалась на плечах, неестественно завалившись набок. Стены исповедальни и пол между свечами были густо изрисованы пентаграммами.

Лудивина опустила дубинку, парализованная этим макабрическим зрелищем.

И снова раздался треск.

На этот раз звук исходил не от здания, а от самого дьявола.

Его голова возникла за спиной у жандармов. Гигантская. Больше двух метров в высоту.

Огромные, прищуренные в злобной усмешке глаза и клыкастая пасть проступили из тьмы. А в следующий миг демон ринулся на Лудивину и Сеньона.

7

Здоровенная дьявольская голова падала на жандармов. Разинутая глотка норовила накрыть собой два крохотных человеческих существа, острые зубы вот-вот могли их разорвать и расплющить.

У Сеньона хватило времени на то, чтобы резко отвести руку влево, изо всех сил оттолкнув Лудивину, и самому откинуться вправо. Они откатились в разные стороны – и деревянное изваяние с грохотом обрушилось на пол между ними.

Это был ярмарочный идол, старинный персонаж деревенских праздников, то ли из «призрачной процессии», то ли из какого-нибудь несуразного аттракциона.

– Лулу! Ты в порядке? – обеспокоенно спросил Сеньон, поднимаясь на ноги.

Раздался звон. Лудивина, отлетев от недавнего удара напарника, врезалась в этажерку, уставленную фарфоровыми фигурками, – все это богатство посыпалось на нее и разлетелось вдребезги на полу. Но теперь звон прозвучал в отдалении, у выхода из комнаты, – что-то стеклянное упало и разбилось.

Лудивина заметила, как по стене скользнула тень.

– Он там! – крикнула она. – Убегает! – И бросилась следом, сбивая все на своем пути.

Она выскочила в узкий коридор – тень уже исчезла за поворотом, но Лудивина смутно чувствовала ее присутствие – скорее слышала, чем видела, и точно знала, что они с Сеньоном не одни.

Здоровяк позади чертыхался сквозь зубы, пытаясь выбраться из захламленной комнаты.

Лудивина пробежала мимо горы разлагающихся трупов животных, не снизив темпа, вопреки чудовищной вони, от которой ее сразу затошнило. Пятно света от фонарика скакало вверх-вниз, вправо-влево, мелькало, как огонек стробоскопа, и Лудивина старалась держать его прямо перед собой, чтобы найти беглеца. Что, если это убийца того человека в исповедальне?

Нельзя лететь сломя голову, нужно просчитать его действия.

Ладонь на всякий случай коснулась рукоятки пистолета.

Если беглец вооружен, он может устроить им с Сеньоном засаду на любом повороте. Мчаться за ним вот так, вдвоем, в этом лабиринте – безумие.

Поскольку бежать с пистолетом в руке было бы неудобно, Лудивина сосредоточилась на наблюдении. Она различила впереди скрип – как будто подошвы скользнули по линолеуму. Значит, беглец уже в главном коридоре здания. Она прибавила скорости, схватилась на повороте за ручку двери, чтобы не потерять темп, и бросилась дальше в погоню.

Фонарик высветил прямо по курсу силуэт – человек в серой толстовке с капюшоном на голове ловко перепрыгивал через скутеры.

– Стой! Стой или стреляю! – закричала Лудивина, стараясь не сбить дыхание.

Но человек не остановился – наоборот, он прибавил скорость, нырнул за угол и исчез где-то в стороне лестничной клетки. Теперь уже Лудивина все-таки достала свой девятимиллиметровый из кобуры. Ситуация сделалась слишком опасной – она рисковала в любую секунду налететь на нож, и тогда у нее не было бы времени отреагировать. Позади гулко звучали тяжелые шаги Сеньона.

Выскочив в холл, Лудивина встала как вкопанная. Никаких следов беглеца там не было. Он мог подняться на верхние этажи или спуститься в подвалы. Дверь лестницы, ведущей вниз, была приоткрыта, но не исключено, что они с Сеньоном оставили ее в таком положении, когда пришли.

Ее догнал запыхавшийся напарник.

– Ты наверх, я вниз, – сказала Лудивина и двинулась к лестнице, но стальные пальцы Сеньона сомкнулись у нее на руке, удержав на месте.

– Ни в коем… случае. Нельзя… разделяться.

Она скрипнула зубами.

– О’кей, тогда пошли вниз. Он наверняка хочет выбраться из здания.

Они сбежали по ступенькам, держа пистолеты на изготовку, и снова оказались в сырой темноте подвалов. Их проводил взглядом дьявол, тонущий в адском пламени на стене площадки между этажами.

Лудивина старалась контролировать дыхание, чтобы лучше слышать звуки вокруг, засечь движение в этом лабиринте, заваленном щебнем и мусором, но не слышала ничего, кроме свиста сквозняков, похрустывания стального каркаса здания и нескончаемой капели. Она глубоко дышала носом, останавливалась у входа в каждое подвальное помещение и обводила его лучом фонарика; Сеньон как мог прикрывал тыл – скудного света не хватало на то, чтобы видеть, что происходит позади. У обоих выступила на лбу испарина, по спине градом катился пот.

Шаг за шагом они продвигались по коридору.

Подвал с трубками для крэка.

Соседний, с выпотрошенным матрасом и презервативами.

Третий, заваленный пустыми ящиками.

Лудивина каждый раз направляла в проем ствол пистолета и фонарик, быстро обводила взглядом помещение.

Огибая или переступая препятствия, они потихоньку приближались к выходу. Лудивина знала, что нужно торопиться – если беглец промчался тут, не задерживаясь, он уже вылез наружу и теперь далеко. Но если он затаился где-то здесь, нельзя проскочить мимо…

Они почти добрались до лестницы, ведущей на поверхность, когда Лудивина вдруг ощутила чье-то присутствие. Сработал инстинкт – заглянув в очередной отсек, она мгновенно, необъяснимым образом, на подсознательном уровне, почуяла что-то живое. Осознание последовало быстро, но все же слишком поздно – у нее хватило времени лишь на то, чтобы вскинуть руку для защиты, а не для нападения. Металлический прут молнией мелькнул в конусе света от фонарика и в следующий миг выбил у нее из руки «зиг-зауэр». Из темноты возникли несколько человек в красной, коричневой и черной одежде. Один бросился на Лудивину. Нижнюю часть его лица закрывал платок, верхнюю – низко надвинутый капюшон. Ярко-алый.

Движением бедер Лудивина ушла с линии удара, легко уклонившись от прута, летевшего ей в голову. Годы занятий боевыми искусствами не проходят даром – рефлексы у нее были отлажены. Удар ступней под колено, чтобы лишить противника равновесия. Разворот корпуса для замаха, упор кулаком в ладонь и обратный разворот, чтобы придать максимальное ускорение локтю. Мощный удар.

Локоть, самое опасное оружие в человеческом теле, врезался в лицо нападавшего чуть ниже носа, и парень в алом капюшоне опрокинулся навзничь.

Второй силуэт мелькнул сбоку, на миг попав в конус света. Сеньон взмахнул огромными руками – и атакующий напоролся на кулак. Раздался глухой стук удара, затем еще один и еще. Человек грохнулся на пол с залитым кровью лицом и ошарашенным взглядом.

Третьего врага Лудивина заметила опять же слишком поздно. Бейсбольная бита на полной скорости влетела в ее ограниченное поле зрения – Лудивина успела лишь повернуться на месте, чтобы под удар попала не вся поверхность корпуса, и вскинуть для защиты плечо. Удар отбросил ее к стене. Боль пока ощущалась лишь как мгновенная огненная вспышка в плече, а бита между тем описывала круг в воздухе для нового удара. Лудивина выпустила из пальцев фонарик, перехватила кулак, сомкнутый на бите, и сжала его изо всех сил. Другой рукой она нащупала шею противника, отыскала нужную точку большим пальцем и вдавила его в плоть на несколько сантиметров, чтобы добраться до нерва. Человек взвыл, парализованный болью, которая молниеносно прошила всю нервную систему.

И тут Лудивина узнала заморыша, который обещал заставить ее «визжать, как свинья».

Она оттолкнула его в полумраке, который с трудом рассеивал упавший под ноги фонарик, впечатала спиной в стену и ударила коленом три раза – точно по гениталиям. Третий удар был самым яростным. По подбородку пацана потек ручеек слюны и одновременно изо рта вырвался хрип, перешедший в бульканье.

Обернувшись, Лудивина увидела, как Сеньон сокрушительным ударом ноги отбрасывает к стене очередного противника и довершает дело кулаками. Когда он отошел, парень сполз на пол и свернулся калачиком, слабо постанывая.

Огромная черная фигура развернулась к выходу – и двое парней, еще не принимавших участия в схватке, замерли на пороге отсека, а потом рванули в коридор, только пятки засверкали.

– Ты в порядке? – спросил Сеньон.

– Да, – отозвалась Лудивина, осторожно пошевелив травмированной рукой. – Всего лишь пара синяков.

Боль уже начинала заявлять о себе – Лудивина знала, что впереди немало неприятных ощущений.

– Среди них ведь не было того, кого мы преследовали? – уточнил здоровяк.

– Нет. Из-за этих олухов мы его потеряли.

Она была в ярости – злилась и на себя, и на банду малолетних придурков.

– Думаю, вот теперь уже пора вызывать кавалерию, – вздохнул Сеньон. – У нас труп.

Лудивина кивнула. Подобрала фонарик, бросила мрачный взгляд на заморыша, который корчился в углу, и отвела душу, засадив ему еще раз ботинком между ног.

8

Сумерки неспешно ползли с востока, оккупируя небосвод и нависая над миром всей своей темной массой. У окраины городка Ла-Курнев полицейские мигалки заливали фасады домов отблесками цвета расплавленного сапфира. На паркинге в пятидесяти метрах от заброшенного барака пикапы моторизованной жандармерии служили генштабом, откуда контролировался периметр безопасности вокруг здания; люди в полной экипировке растянулись цепью вдоль сотни метров желтой ленты, перекрывая посторонним доступ в сектор. За лентой стояли фургоны Пожарно-спасательной службы, машины местной полиции, администрации и отдела криминальных расследований.

Зеваки, столпившиеся по другую сторону небольшими группками, вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть какие-нибудь пикантные детали, или просто наслаждались всеобщим оживлением, развеявшим привычную местную скуку. Во многих квартирах окрестных домов горел свет, на балконы высыпали жильцы, а кое-где любопытный народ даже вылез на крыши. Пока никаких эксцессов не наблюдалось. Слишком много собралось разношерстного народа – все проявили интерес к тому, что явно было расследованием неординарного преступления.

Лудивина и Сеньон уже несколько часов томились на заднем сиденье своего «пежо», после того как раздали поручения коллегам из местной полиции – у тех были налажены особые отношения с жителями Ла-Курнев, так что им проще было собрать доступные сведения о Чудиле и о завсегдатаях барака, предназначенного на снос. Полковник Жиан тоже приехал – он лично руководил всеми действиями на месте событий, куда прибыли и местные чиновники, и прокурор, и все службы.

Примчался взлохмаченный Гильем Чинь – как обычно, в джинсах, кроссовках и гавайской рубашке, с электронной сигаретой в зубах и айподовскими «затычками», торчащими из ушей. Гильем появился в Парижском отделе расследований через четыре месяца после гибели Алексиса. Занял его место, расположился за его столом, устроился по-хозяйски, развесив на стене свои постеры, как будто Алексиса никогда и не было. Первые несколько недель Лудивине приходилось тяжело, она почти возненавидела новичка, хотя не было никаких законных или разумных причин, только одна, психологическая: простая человеческая слабость. Но потом добродушное обаяние Гильема проняло и ее, и когда Лудивина наконец признала за ним право быть ее коллегой, он привнес немного веселого оживления в кабинет, который она делила с Сеньоном. С тех пор прошло больше года, и теперь Гильем был неотъемлемой частью их маленькой команды.

– Я что, проспал всю войнушку? – спросил Гильем, не вынимая изо рта сигарету.

– Ты вроде на больничном…

– Учитывая обстоятельства, уже нет, к тому же, температура у меня в норме. А тут такая каша заварилась – говорят, у полкана только что было совещание с прокурором. Знаете что, когда в следующий раз полезете в иммигрантский район, не забудьте взять с собой вьетнашку, то есть меня, доброго друга. Черный громила и белобрысая пигалица – это хорошо, но с вьетнашкой лучше.

– Вот если бы так сказала я, меня бы обвинили в расизме, – протянула Лудивина.

– А надо было правильно родиться, милочка, в какой-нибудь крошечной этнической группке. Ну так что? Кто у нас покойник?

– Личность пока не установлена.

– Убийство?

– Выглядит именно так, – кивнул Сеньон. – Ждем новостей от СИПов[16]. Лулу допросила местных пацанов, чтобы составить словесный портрет Чудилы – это парень, которого мы тут искали. Но и так было ясно, что жертва – не он.

– Как-как? Чудила? – переспросил Гильем. – Дурацкая кличка…

– Это единственное, что нам о нем известно.

– Значит, он убийца?

Лудивина пожала плечами, и Гильем продолжил:

– Или убийцы – подельники тех наркоторговцев, которых вы прошлой ночью взяли? Решили убрать свидетеля…

– Или кто-то из той банды, что поставляла им человеческую кожу, – подхватила Лудивина. – Сначала надо выяснить личность жертвы, а потом уже строить предположения.

– Я слышал, что об этом деле говорил Жиан. Офигеть! Человеческая кожа – надо ж до такого дойти…

– Новостей о задержанных нет? – спросил Сеньон.

– Я заскочил в отдел, перед тем как приехать сюда. Похоже, ничего нового. Во время обысков нашли чуток наркоты, кучу денег и оружие – достаточно для того, чтобы предъявить обвинение.

– Других кусков кожи у них не было?

– Нет. А вы тут, похоже, навешали местным пацанам и всех отпустили домой, к мамкам?

– Они и так получили хороший урок, – хмыкнул Сеньон. – Хватит с них.

– То есть вы уверены, что они никак не связаны с убийством в бараке?

– Уверены. Никак. Эта мелочь пузатая просто защищала свою территорию и хотела наподдавать легавым.

Лудивина, заметив знакомый силуэт за окном, вышла из машины. К парковке шагал Филипп Николя, на ходу снимая белый комбинезон и перчатки. Забросив все это в пакет для мусора, он поправил ладонью прическу: волосы были гладко зачесаны со лба назад и словно напомажены, а на затылке завивались мелкими кудряшками. Облик дополняли поло от «Ральфа Лорена», узкие джинсы в обтяжку, кожаные туфли, дорогие часы и свежий загар из солярия. Он закинул в рот пластинку жевательной резинки и направился к трем жандармам. Филипп, давний знакомый Лудивины, был назначен криминалистом-координатором на это дело – ему предстояло курировать все экспертизы и осуществлять обмен информацией между следователями и экспертными лабораториями.

– Дерьмовое дерьмище, – сообщил он вместо приветствия.

– Почему? Никаких улик, что ли?

– Уж лучше бы совсем никаких. Их до хрена! В бараке черт знает что творится. Там ДНК всей Сены-Сен-Дени[17], отпечатков выше крыши, а материала для анализа столько, что пробами можно загрузить штук пять фургонов. Короче, друзья, на науку в этом деле не рассчитывайте.

– Как это? – нахмурился Гильем.

– Слишком много лишнего. В бараке на всех пяти этажах и в подвалах месяцами ночевали толпы народа. Мы просто не справимся. Криминалисты собрали все, что было вокруг тела, еще они займутся квартирой, но thats it[18]. И в любом случае нам не дадут добро на такое количество экспертиз. Только на анализ ДНК понадобится весь годовой бюджет Министерства юстиции, так что забудьте.

– Оцените разницу между «C.S.I. Майами»[19] и «C.S.I. Ла-Курнев», – хмыкнул Гильем. – Стало быть, работаем по старинке: свидетельские показания, лупа и дедукция?

– Увы, мне очень жаль, – развел руками Филипп Николя. – Вы получите заключение судмедэксперта, а если парни найдут в квартире материал для анализа ДНК и отпечатки, очевидным образом имеющие отношение к преступлению, мы пробьем их по базе и я передам вам результаты. Но это все, что я могу сделать.

– Материал из квартиры – это уже неплохо, – сказала Лудивина. – Я не видела, был ли тот тип, который убегал с места преступления, в перчатках, но он наверняка не раз хватался там за ручку двери. Так что, если повезет…

– А мертвые животные? – спросил Сеньон.

Филипп Николя всплеснул руками:

– О-о! Я похож на человека, который добровольно будет копаться в той куче? Ты видел этот дерьмоотстойник? Попроси пожарных поделиться впечатлениями, после того как они его выгребут.

– Но там же могут быть улики!

Криминалист-координатор широким жестом указал на барак:

– Прошу! Ищи их, сколько твоей душе будет угодно! Не отказывай себе в удовольствии!

– Специалисты уже закончили? Можно туда войти?

– Вам троим можно, СИПы свою работу сделали, сейчас будут выносить тело.

Криминалист зашагал к бараку, Лудивина увязалась за ним, а Сеньон положил руку на плечо Гильему:

– Я никогда тебя не спрашивал… Ты верующий?

– Э-э… В церковь не хожу, но в общем да, верующий. А что?

– Тогда рекомендую помолиться.

– Не темни, Сеньон. К чему ты клонишь?

– Когда войдем в барак, сам увидишь. Если дьявол существует, сейчас ты попадешь в логово одного из его эмиссаров. – Сеньон хлопнул коллегу по плечу и пошел за Лудивиной и Филиппом.

Заинтригованный Гильем пару секунд смотрел им вслед с некоторой опаской, затем тоже направился к бараку.

* * *

С канделябра свисала цепочка, на цепочке раскачивалась металлическая подвеска – круг из паутины. Этот маятник отмерял время странного, причудливого мира вокруг. Лудивина остановила его двумя пальцами и огляделась. Чудила собрал в одной комнате множество диковинных вещей и старой мебели. На первый взгляд бесполезные, все эти предметы имели важное значение, подчинялись определенной логике, возможно, служили ориентирами в личной вселенной их владельца.

Команда из отдела идентификации преступников расставила повсюду прожекторы на треножниках, чтобы собрать и исследовать улики. Так что в квартире с замурованными окнами, которая совсем недавно походила на затопленную мраком пещеру, теперь стало светло как днем, и от этого находиться здесь было еще неуютнее: стены, сплошь покрытые эзотерическими надписями, нанесенными кровью убитых животных, кишащая червями и мухами гора их останков и длинная захламленная комната с исповедальней, в которой сидел труп, предстали во всей своей невыносимой мерзости. СИПы в белых комбинезонах уже складывали инструменты; несколько сумок были набиты пакетиками с образцами для анализа. На дверных ручках и косяках остался черный порошок, который они использовали для снятия отпечатков, и такие же пятна виднелись на всех поверхностях, где предположительно могли остаться «пальчики». Ребята махнули рукой Филиппу Николя, поздоровались с тремя жандармами в гражданском и закинули сумки на плечи.

– Оставьте прожекторы, парни, – попросил криминалист-координатор. – А «Блюстар» вы не применяли?

Лудивина мысленно перелистала учебник криминалистики. Реагент под названием «Блюстар» позволял обнаружить следы смытой крови на вычищенных поверхностях даже спустя много лет. Он заменил традиционный люминол, который попутно разрушает содержащуюся в крови ДНК. Благодаря «Блюстару» стало возможным проведение генетической экспертизы найденных образцов.

Один из СИПов обвел рукой стены, исписанные туманными словами:

– Да тут повсюду кровища! Не вижу необходимости искать еще и скрытые следы.

Филипп Николя покивал, словно признавая, что ляпнул, не подумав. Главное отличие между детективными романами и реальными расследованиями в этом и состоит: вымышленные криминалисты неизменно пускают в дело все доступные методы, проводят все возможные анализы, не заботясь ни о потраченном времени, ни о выполнимости задачи, ни о финансовых расходах в первую очередь. Но любое расследование ограничено рамками строго просчитанного бюджета, и всякий раз решается вопрос, стоит ли игра свеч. Даже если бы специалисты собирали на местах преступлений максимум образцов, в дело пошла бы лишь малая их часть, потому что каждый лабораторный анализ стоит денег, а кошелек у Фемиды не бездонный. Особенно во времена, когда всем приходится потуже затягивать пояс. В периоды кризисов страдают и мертвые, и сама истина…

Лудивина достала из кармана фонарик, решив обследовать плохо освещенные закутки, и отправилась на прогулку по кафарнауму; Сеньон подошел к трупу в исповедальне, а Гильем остался один в сторонке – все еще пребывал под впечатлением тошнотворного зрелища в виде горы из мертвых собак и кошек.

– Безумие какое-то, – пробормотал он. – Сколько же их там?..

Порог комнаты переступил жандарм в униформе. За ним следовал высокий, очень худой человек в поношенном костюме и джинсовой рубашке, с одной стороны торчащей поверх брючного ремня; в руке у него был кожаный чемоданчик.

– Доктор Леманн! – шагнул к нему Филипп Николя.

Лудивина радостно обернулась – Леманн был не только выдающейся личностью, но и самым компетентным судмедэкспертом из тех, кого она знала. Врач – взлохмаченный, с мутными глазами, будто его разбудили среди ночи, – поприветствовал всех сразу сдержанным кивком и, ни на кого не глядя, отправился осматривать место преступления. Проходя мимо кучи гниющих тушек, кишащих мухами, он обронил совершенно безразлично:

– Ничего себе пудинг.

Возле исповедальни Леманн поставил чемоданчик у ног Сеньона, достал оттуда пару латексных перчаток, хирургическое зеркальце и маленький фонарик, а затем приступил к внешнему осмотру трупа.

– Если бы мои пациенты знали… – пробормотал он, осторожно расстегивая ворот рубашки мертвеца, чтобы исследовать рану и шею.

– Что знали? – спросил только что подошедший Гильем.

– Чем я занимаюсь в перерывах между приемами! Приходя к врачу, все озабочены мыслями о собственных проблемах и о состоянии своего здоровья, но никто не думает о самом враче.

Лудивина невольно улыбнулась. Леманн параллельно с работой на жандармерию вел обычную медицинскую практику, чтобы «щупать не только холодное мясо», как он говорил, и особое удовольствие ему доставляло пугать людей, которые принимали за чистую монету все его байки.

– Приходя на прием, – продолжал он, – больные ни на секунду не подозревают, что зеркальце у меня в руке за два часа до этого пригодилось для осмотра жертвы с перерезанным горлом. Я его дезинфицирую, разумеется, но все равно ведь забавно! Пациенты услужливо высовывают язык или раздвигают ягодицы и наклоняются, доверчиво выставляя на обозрение свою сокровенную сокровенность. Большинство из них воспротивились бы при мысли о том, что для их обследования я использую те же инструменты, что служат мне при осмотре разлагающихся трупов.

– Да ладно! – уставился на него доверчивый Гильем. – Вы не меняете инструменты?

– Они металлические! – отрезал врач, помахав зеркальцем у него перед носом. – Мне что, покупать новые для каждого покойника и каждого пациента? Водичка, мыло – и полный порядок! Так, у нас тут самое начало трупного окоченения, глаза светлые, билатеральный мидриаз…

При этих словах Лудивина вспомнила то, что выучила не так давно. Билатеральный мидриаз – расширение обоих зрачков, признак смерти головного мозга, а также сильной боли, испытанной жертвой в последние мгновения жизни… Может, тот, кто перерезал этому человеку горло, изготовил те самые куски кожи? Что, если мы имеем дело с серийным убийцей? С извращенцем, который упивается чужими страданиями, лишает свои жертвы возможности сопротивляться, чтобы в полной мере насладиться агонией? Современный вампир…

Лудивина вдруг осознала, что почти рада такой вероятности. Нужно было срочно взять себя в руки, спуститься на землю. Она уже сталкивалась с подобными явлениями, и ничем хорошим это не закончилось. Ничем. Это был кошмар. Повсюду смерть, страдания, ужас. И все же с тех пор она ни разу не испытывала такого нервного подъема на работе, такой лихорадки…

Спокойствие, ты бредишь. Ведь ты ни за что на свете не согласишься пережить это снова.

Луч фонарика в ее руке прошелся по этажеркам и задержался на полке с коллекцией маленьких уродливых черепов, размером не больше клементина[20] каждый. Птицы. Десятки птиц. За ними стояли пластиковые баночки с пауками. Этажерка была слишком далеко, рассмотреть не удавалось, поэтому Лудивина протиснулась между двумя креслами с распоротой кожаной обивкой, обогнула колченогий мольберт, проскользнула мимо журнального столика, который оседлала пыльная лампа под выцветшим абажуром… Теперь можно было идти вдоль стены с книжными полками, заваленными всяким хламом, и внимательно его разглядывать.

Все это время судмедэксперт продолжал осмотр трупа в присутствии Сеньона. Сейчас они переговаривались вполголоса, и доктор Леманн, похоже, наконец обрел всю надлежащую серьезность.

Лудивина наклонилась к полке с флаконами, заткнутыми пробками, – и сразу отпрянула. Внутри были глаза. Желтые и зеленые, с вертикальными зрачками. Глазные яблоки животных. Рядом стояли банки с вырванными когтями. Дальше – птичьи лапки. Черные перья. Засушенная ящерица. Клок белой шерсти. И пузырьки с разноцветным порошком – красным, шафрановым, бежевым, коричневым… Лудивина находилась в логове безумца. Она продолжила исследование, не вполне понимая, что именно хочет найти. Нужны были более конкретные сведения о владельце квартиры – быть может, какой-то документ, который позволит установить личность, записная книжка, мобильный телефон, письма, что угодно, лишь бы это навело их на след. Но кроме нагромождения хлама и тошнотворных ингредиентов, ничего не попадалось.

В соседнюю комнату уже подоспела группа из пожарно-спасательной службы, и Гильем наблюдал, как ребята топчутся на месте, раздумывая, с чего начать, чтобы очистить помещение от горы гниющих тушек. В конце концов пожарные принялись закидывать их по одной в большие мешки для строительного мусора, кое-как подхватывая из общей кучи. Зловоние там стояло страшное, не помогали даже белые полумаски-респираторы, которые были на каждом.

Гильем оказывал им исключительно словесную поддержку.

– О, тут даже кролики есть, – скорбно комментировал он. – Почти все без головы! Головы свалены в кучу отдельно! У них нет глаз!

«Хочешь, покажу, где глаза?» – мысленно предложила ему Лудивина, застряв между шкафом и огромным холстом в раме – это была картина, разрезанная тремя взмахами ножа. На картине парусный корабль боролся за жизнь в разбушевавшемся море. «Прямо как я», – иронично подумала Лудивина и разозлилась на себя за пессимизм.

Еще минут двадцать она обшаривала полки и наконец сдалась. Ничего полезного здесь не было. В другом конце комнаты Сеньон, доктор Леманн и двое жандармов в форме принялись укладывать труп в мешок. Осмотр in situ[21] был почти завершен.

Лудивина извивалась, изгибалась, изворачивалась и выкручивалась, чтобы добраться до конца этого лабиринта из предметов мебели и вещей, до тех пор, пока не оказалась в тупике – было ясно, что нужно возвращаться тем же путем, но от мысли, что снова понадобится пройти мимо желто-зеленых глаз, ей стало тошно. В итоге она опустилась на колени, морщась от боли в плече, и принялась высматривать проход под столами и столиками, накрытыми засаленными скатертями. Надо бы в медпункт заглянуть – рука слишком сильно болит… Но она себя знала: конечно же, никуда не пойдет.

В тот угол комнаты, где она сидела, свет прожекторов почти не попадал – все они были направлены на исповедальню. Лудивина зажала зубами рукоятку фонарика и поползла вперед, кряхтя от боли. Протиснулась между банкеткой и свалкой пустых ящиков из-под шампанского, затем на четвереньках начала петлять под разномастными столами и столиками. Наглоталась пыли и, когда стало совсем невмоготу, села на пол, высморкалась и позволила себе немного отдышаться. На мгновение в этом густом лесу из ножек столов и стульев, под сенью «листвы» из ветхих, запачканных скатертей, она почувствовала себя маленькой девочкой. Если меня тут сейчас увидят – изведут насмешками, до конца месяца не отстанут! Она была рядом с участком стены, исписанным, как и все остальные, безумным автором. Красные чернила еще не остыли, когда он ими воспользовался. Это было омерзительно. Человек, сделавший это, вызывал отвращение.

В круг света от фонарика попали французские слова. Оказывается, не весь текст был на латыни, как ей показалось сначала. Лудивина подползла на животе поближе и приподнялась на локте, чтобы прочитать:


…Он существует! Он реален. Есть путь к обретению Его милости, есть способ причаститься Его всевластия. Зримые врата… Его пытались превратить в бесплотный образ, в миф, в легенду, которая годится лишь на то, чтобы пугать детей и простодушных, но каждый день перед рассветом и когда сгущаются сумерки, Он ступает на землю, являет Себя среди нас, лелеет грозные замыслы и привечает избранных, дабы сделать нас пророками, провозвестниками Его пришествия. Славься, Сатана! Да настанет царствие Твое! Да осветит сияние Твоих раскаленных углей наш мир и бросит на нас отблески Твоего…


Лудивина вздохнула. И вот этой чушью исписаны все стены в квартире. Чудила не терял времени, только разум.

Она продолжила свой путь по-пластунски, как боец на поле битвы, проползла мимо трухлявого сундука по дырявому паласу и увидела проход к исповедальне и ноги коллег, стоявших вокруг черного чехла, из которого торчала рука, сведенная смертельной судорогой. Ну наконец-то. А то я тут как Алиса в Зазеркалье. Словно попала в другой, мрачный мир без ориентиров…

Она выбралась из-под очередного столика, задев скатерть, с которой на нее тут же осыпались клубы пыли, начала отряхиваться и случайно заметила, что один из ковриков, устилавших главный проход, лежит криво. Остальные выстроились ровной цепочкой, словно обозначая дорогу от входа в комнату до исповедальни, а этот немного выбивался из ряда. Лудивина привстала на коленях и посветила на него фонариком. Вдоль края коврика серый слой грязи, покрывавший весь линолеум на полу, был светлее. Когда старую картину снимают со стены, где она провисела много лет, под ней остается такой же бледный прямоугольник. Этот коврик сдвинули на пару сантиметров…

Она подползла ближе и внимательно осмотрела участок пола в поисках крови или отпечатка подошвы – без особых надежд, конечно, потому что с момента обнаружения трупа здесь уже прошла туда и обратно толпа народа.

Сдвинули или… неаккуратно положили на место.

Лудивина откинула коврик размером с пляжное полотенце. Старый линолеум под ним был разрезан, а в деревянном перекрытии пола пробита дыра. Дыру прикрывала доска, просто положенная сверху, – не слишком надежный тайник, но только если знаешь, где он находится. Лудивина подцепила доску пальцами, подняла ее и достала из небольшого углубления прямоугольный предмет, завернутый в ткань.

Сеньон, заметивший коллегу, сразу подошел:

– Что это?

– Сокровище Чудилы! Судя по его наклонностям, надо ожидать худшего…

Сеньон протянул ей пару латексных перчаток, Лудивина надела их и медленно развернула ткань. Под тканью была книга формата in-quarto в переплете, обтянутом каким-то тонким материалом кремового цвета с янтарным отливом, переходящим в коричневатый.

– Названия нет, – констатировала Лудивина, повертев книгу в руках и окинув взглядом обе крышки переплета и корешок.

– Что это за материал? – Сеньон забрал у напарницы фонарик, который она только что опять сунула в зубы, и осветил книгу. Стала отчетливо видна странная текстура, похожая на пергамент, неровная, с рыжеватыми пятнышками.

И тогда они все поняли.

9

Истерически заверещала микроволновка, и Лудивина, погруженная в размышления, очнулась. Достала оттуда миску с китайской лапшой, воткнула в нее вилку и вернулась на софу, над которой висела картина Фаццино – Манхэттен в стиле трехмерного поп-арта переливался кристаллами Сваровски, отражавшими свет единственной галогеновой лампочки в другом конце гостиной. Лудивина была вымотана до предела. Голова шла кругом: сначала ночная погоня за наркоторговцами, потом невероятный день, который закончился ошеломительным открытием.

Она никак не могла прийти в себя. Книга в переплете, обтянутом человеческой кожей… Тогда, сидя на полу в бараке, Лудивина открыла ее, чувствуя, как внутри все переворачивается, будто на этих страницах запечатлены самые жуткие тайны мироздания. Название все-таки было, всего одно слово. На первой странице готическими буквами от руки автор написал: «Некрономикон».

А дальше теснились убористые строчки агрессивного, с длинными палочками и острыми петлями почерка безумца. Он походил на тот, что покрывал в квартире Чудилы стены от пола до потолка, но выглядел более аккуратно. Автор выбрал для себя особый жанр. «Некрономикон» оказался дневником, прибежищем мыслей человека, который посвятил себя служению хозяину. Лудивина лишь пролистала книгу, но успела это понять. Еще там были рисунки, десятки набросков, иногда на всю страницу: распоротые животы, отрубленные головы, изувеченные животные, женщины с отрезанными руками, мужчины с козлиными мордами вместо лица. Один из рисунков иллюстрировал принцип работы часов, сделанных из множества сросшихся человеческих тел – жизнь вытекала из них в ритме сердцебиения, и капли крови отмеряли время. Дневник был не закончен – автор исписал всего лишь треть книги, – на основании чего Лудивина, Сеньон и Гильем пришли к логичному выводу, что это Чудила и что он захочет вернуть себе свое творение, существующее в единственном экземпляре. Подозрение, что жертвой убийства в исповедальне стал не он, подтвердилось – достаточно было показать фотографию человека с перерезанным горлом Жозефу, тому самому болтуну из банды наркоторговцев, чтобы в этом убедиться. Покойник оказался местным жителем, «придурком», как выразился Жозеф, «говнороем, готовым на все, чтобы накопать бабла». В этот раз он, видимо, сунулся не в ту кучу и не в то время…

Сейчас «Некрономикон» находился в полной безопасности в Отделе расследований и ждал, когда Лудивина с коллегами начнет его читать на предмет любой информации о личности автора, то есть всего того, что поможет его найти. Пока что, в том состоянии, в каком Лудивина вернулась из Ла-Курнев, она не была способна прочитать ни строчки.

Приближалась полночь, и только сейчас ей впервые за день удалось нормально поесть, если, конечно, миску китайской лапши можно признать нормальной едой.

Чудила наверняка захочет получить свой дневник обратно. Если он чем и дорожит, так, несомненно, этой книженцией.

Поначалу она хотела поставить у барака скрытые камеры, чтобы засечь Чудилу, если тот вернется ночью. Но просто опечатать квартиру, ставшую местом преступления, снять оцепление и оставить барак без присмотра внушительного отряда моторизованной жандармерии было невозможно – толпа любопытных местных жителей сразу ринется туда, как только увидит, что охраны нет. Так что план не удался.

Зачем ты начал писать эту чушь? У тебя ведь была какая-то причина?

А с какой стати у него должна быть причина? Лудивина всегда старалась найти объяснение каждому поступку, каждой навязчивой идее преступников, но в случае с Чудилой все очень походило на религиозный бред, вызванный тяжелым психическим расстройством. Чудила записывал свои сатанинские мысли в книге с переплетом из человеческой кожи – и этим все сказано. Бесполезно искать другие объяснения. Он настоящий псих.

Лудивина расправилась с лапшой несколькими взмахами вилки и пошла в ванную. Раздевшись перед зеркалом, она обнаружила огромный кровоподтек, расползшийся по плечу и руке до локтя, как черная татуировка. Стало понятно, почему вся эта сторона тела немеет и она чувствует такую слабость при любом движении.

– Суки! – громко констатировала Лудивина.

Утешало лишь то, что они с Сеньоном их здорово уделали.

Душ немного привел ее в чувство – как будто горячая вода вместе с потом и грязью смыла нервное напряжение. Лудивина надела атласные шорты, майку и залезла под одеяло в спальне. Она была без сил и в то же время понимала, что быстро заснуть не удастся – тело и мозг были перевозбуждены событиями ночи и дня.

Вот сейчас бы пригодился хороший любовник…

Она рухнула на подушки, закинув руки за голову. Какой любовник? И так уже наделала глупостей за короткое время. Слишком много алкоголя, ночных загулов по барам… и несколько незнакомцев… Вела себя как идиотка. Постоянно пыталась сбежать от себя самой.

Последние двадцать четыре часа были чересчур насыщенными, надо расслабиться… Чтобы заставить себя заснуть, она погасила свет и принялась ждать, когда сон сам накроет ее волной.

Через полчаса Лудивина села в кровати и зашарила по тумбочке в поисках валявшегося там айпэда. Бывают моменты, когда бесполезно себя обманывать: заснуть все равно не удастся.

Название книги в переплете из человеческой кожи сразу показалось ей знакомым. Где-то она его уже видела. Лудивина набрала в поисковике «Некрономикон» и пробежала взглядом по результатам. Ссылок набралось много. Невероятное количество. Теперь уже она села поудобнее и включила прикроватную лампу.

«Некрономикон» был легендой, проклятым текстом, «книгой, что сводит с ума», как некоторые его называли. Это произведение, якобы созданное Говардом Филлипсом Лавкрафтом в начале двадцатого века, стало частью мифологии урбанистической эпохи. Одни считали, что его никогда не существовало, другие собирали тонны «доказательств» его следов в истории. Одни пытались выдать проклятую книгу за литературную мистификацию, другие считали ее подлинным гримуаром, таящим самые удивительные и пугающие секреты вселенной, вратами в обитель чудовищных божеств, дорогой к безумию.

И что же получается? Чудила начал писать дневник, чтобы сочинить настоящий «Некрономикон»? Или это была дань уважения мерзким тварям, которые, как предполагается, описаны в оригинале?

Просматривая сайты, выданные поисковой страницей, Лудивина испытывала навязчивое, нарастающее желание разгадать тайну дневника.

Еще через полчаса она вскочила с кровати и натянула джинсы.

С самого начала было ясно – глупо рассчитывать на победу над собственными демонами. Можно лишь притвориться, будто их нет, чтобы выиграть немного времени.

В темной спальне демоны Лудивины потирали руки, глядя, как она выходит из квартиры. Победа опять осталась за ними.

* * *

Кабинет Лудивины в здании жандармерии затопил полумрак. Неоновые лампы под потолком она включать не стала – зажгла только настольную возле компьютера, чтобы свет не резал глаза. За время недолгой прогулки от своего дома до старых казарм она окончательно поняла, что хочет прочитать дневник полностью.

Книга, обтянутая человеческой кожей, лежала на том же месте, где Лудивина ее оставила тремя часами раньше. Филипп Николя собственноручно обработал ее полилайтом[22], выявив множество папиллярных отпечатков. Поскольку была велика вероятность того, что придется проводить разные анализы кожи с переплета, он пока не стал ее трогать, но взял множество образцов для экспертизы из внутреннего блока. Лудивина, решив, что теперь можно обойтись без перчаток, уселась в кресло и взяла дневник в руки.

Переплет оказался на ощупь весьма специфическим. Она как будто прикоснулась к кому-то… чудовищно холодному. По телу пробежала неприятная дрожь.

Вдруг ей почудилось, что из коридора доносится шепот. Она обернулась, но в темноте ничего не увидела. Этой ночью она была одна на этаже. Большинство жандармов ночевали в здании напротив старых казарм, остальные, так же, как Лудивина, жили в городе поблизости от места работы.

Она снова положила ладонь на переплет и погладила его, болезненно скривившись, ожидая, что почувствует под рукой мягкую прохладную текстуру.

Книга покрылась мурашками.

Лудивина отпрянула, вжавшись в спинку кресла и затаив дыхание. Зажмурилась, открыла глаза и сказала себе, что это галлюцинация.

Ну ты совсем не в себе, подруга. Теперь у тебя еще и приступы бреда?

Она понимала, что воображение – это страшная сила, особенно в соседстве с усталостью и перенапряжением, но все-таки… Нет, дневник не мог задрожать и покрыться мурашками. Это ее собственные ощущения. Это происходит у нее в голове.

Несколько секунд глубокого дыхания успокоили Лудивину и рассеяли сомнения. Она открыла дневник.

Чернила оказались обычные, черные, – уже что-то, первый положительный момент. На страницах она не увидела крови, а листы были сделаны из настоящей бумаги. Только переплет наводил ужас.

И сам текст.

Чудила вложил в него все свое преклонение перед дьяволом и беззаветную преданность. В этом дневнике он фиксировал не физические, а психологические события, это было упражнение в вере. Автор не рассказывал о том, что происходит в его повседневной жизни, о привычках и поступках, в нем не было никаких практических указаний, за исключением большого пассажа о необходимости жертвоприношений, чтобы умилостивить Зверя – тут уж он приводил множество подробностей и подкреплял слова набросками, точными и детализированными настолько, насколько позволяли Чудиле его художественные способности. Он определенно своими глазами видел все эти разверстые, выпотрошенные тела. И не только животных, которых собственноручно приносил в жертву. Дневник пестрел зарисованными человеческими торсами, отрубленными головами, изувеченными телами.

Был ли он свидетелем убийств или совершал их лично? А может, всего-навсего черпал вдохновение в Интернете?

Чудила свел банду Жозефа с лилльским свежевателем, следовательно, он знает убийцу или даже служит ему подручным!

Но в дневнике не упоминалось ни о каких сообщниках. Лудивина, стараясь ничего не упустить, прочитала еще десяток страниц. Там говорилось о том, что среди нас, на земле, живут чудовища. Их тьма, они повсюду, безымянные, затерявшиеся в толпе. Монстры в человеческом обличье, порождения мрака, проекция зла в нашем масштабе. Чудила писал, что некоторые человеческие существа рождаются «порчеными». Достаточно понаблюдать за детьми, играющими во дворе, чтобы это заметить. Время от времени в ком-нибудь из них проглядывает дьявол – коварный, изворотливый, злокозненный. Дьявольское дитя ведет себя не так, как все, и таким его сделало не общество с его пороками – общество этого еще не успело. Ребенок родился «плохим». А подрастая, он становится еще хуже. Самые хитрые быстро учатся скрывать свою истинную натуру, следовать «темным импульсам» где-нибудь подальше от чужих взглядов; для остальных все заканчивается тюрьмой, их объявляют «пропащими», неисправимыми рецидивистами. Это верное определение – они неисправимы, неизлечимы, поскольку для того, чтобы исправиться или излечиться, где-то внутри нужно иметь здоровую основу, подлежащую восстановлению, если что-то пошло не так. Но они ничего подобного никогда не имели. Такие люди – воплощение демонов, забытых древних божеств из других измерений, непостижимых для человека. Пресловутый «темный импульс», неосознанное стремление к злу, лихорадочное, неотступное, неодолимое желание, о котором говорят некоторые убийцы и насильники, – не что иное, как признак присутствия демона у них внутри. Импульсы – это язык, с помощью которого демоны изъясняются, дают указания, заявляют о себе.

И все вместе эти сущности служат Хозяину с большой буквы, объединителю, тому, кто сейчас собирает войско с целью захватить власть над обществом, которое наконец готово ему покориться. Ему, то есть дьяволу, Сатане. У него еще много имен.

Дуновение из коридора вывело Лудивину из задумчивости. На этот раз она явственно услышала шепот. Кто-то вдалеке пробормотал неразборчивые слова, их подхватил и принес сквозняк.

Она положила «Некрономикон» на стол и вышла из кабинета, чтобы включить в коридоре свет. Неоновые лампы защелкали и затрещали одна за другой, разгоняя тьму по лестничным площадкам. На этаже, как и ожидалось, было пусто.

Ты сходишь с ума, подруга. Все-таки надо бы поспать.

Вернувшись вместо этого к чтению, Лудивина снова пережила мерзкое чувство, что книга дрожит под пальцами, но она опять все списала на усталость и разгулявшееся воображение.

Ее заинтриговали многочисленные упоминания о «вратах, ведущих к дьяволу» и о его «шепотах». Сатана, по мнению автора, дает о себе знать через желания, «импульсы», которые испытывают не только те, о ком говорилось выше, но и большинство простых смертных. Чудила подчеркивал разницу между воплощениями демонов – чудовищами в человеческом обличье – и обычными людьми, носителями дьявольского искушения, пронизывающего весь наш род. В каждом изначально присутствует некий изъян творения, забытые врата, о которых ведомо лишь дьяволу и которые позволяют ему завлечь любого в свои тенета, даже самых лучших из нас, в момент величайшей слабости.

Еще один любопытный момент: автор настойчиво возвращался к мысли о том, что дьявол – не миф, а реальная сущность; утверждал, что встречал его множество раз, видел это абсолютное, завораживающее своим могуществом воплощение зла, чье царствие наступит неотвратимо; его присутствие, мол, производит столь ошеломительное впечатление, что сразу проникаешься почтением и вечной преданностью. При этом Чудила ни разу не назвал ни имени, ни места, где состоялась встреча.

Лудивина закончила чтение с некоторым разочарованием. Нескончаемые литании Сатане, имеющему конкретное воплощение, не шли из головы. Она убедилась, что дневник обрывается на полуслове, и подумала, что продолжение, возможно, было бы более информативным, потому что пока ей не удалось найти ничего полезного для установления личности автора.

Неоновые лампы в коридоре вдруг замигали и одновременно погасли.

Лудивина развернулась на кресле к открытой двери. На этаже кто-то есть? Может, какой-нибудь офицер из дома напротив увидел, что в казармах на всем этаже горит свет, и пришел выключить? Да, другого объяснения быть не может… Настольная лампа у нее в кабинете не погасла, значит, дело не в перебоях с электричеством. Ну застанут меня здесь ночью. Ничего страшного.

Лудивина вернулась на рабочее место и внимательно осмотрела саму книгу. Страницы были приятные на ощупь, из плотной бумаги очень хорошего качества. Она поднесла дневник поближе к лампе, и ее догадка подтвердилась: в центре каждого листа на просвет проступал водяной знак: пентаграмма. На чистых страницах она, конечно, была виднее, что объясняло, почему Лудивина не заметила ее сразу. Выходит, для Чудилы было важно, на чем писать дневник, тут дело было не только в покрытии переплета человеческой кожей – он тщательно подбирал саму книгу для записей. Лудивина почуяла след.

Такие книги для записей не валяются на каждом углу.

Она включила компьютер и начала искать сайты интернет-магазинов, специализирующихся на продаже эзотерических, то есть сатанинских штучек. Таких сайтов, на английском языке включительно, оказалось больше, чем Лудивина ожидала. Похоже, Сатана никогда еще не был так популярен…

Через несколько минут она решила ограничиться сайтами на французском. У Чудилы не было постоянного места проживания, адреса, стабильного существования, наверняка отсутствовал банковский счет, и что-то заказать в Интернете он мог лишь каким-то чудом, а значит, иностранные магазины исключаются – даже если предположить, что Чудила знает английский, в них невозможна оплата наличными. Ссылок на французские сайты тоже было хоть отбавляй, так что Лудивина потратила целый час, но ничего похожего на книгу для записей, которая была у нее в руках, так и не нашла.

Определенно, Чудила не мог изготовить ее самостоятельно – это была качественная работа, сделанная профессионалом…

– Какая же я дура! – вырвалось у Лудивины. Она быстро открыла первый форзац, который оказался пустым, заглянула в конец книги – и сразу нашла то, что искала. Информацию о мастере. И даже лучше – прямо-таки приглашение в гости: «Изготовлено вручную Жабаром. Рынок Вернезон, Сент-Уан».

Лудивина захлопнула книгу и встала с кресла размять ноги. Мастер наверняка мало что сможет рассказать о Чудиле, но когда этот псих убедится, что заполучить обратно свой драгоценный дневник не удастся, он постарается раздобыть еще одну такую же книгу для записей. И пойдет прямиком к Жабару.

След, конечно, был так себе, многого не обещал, и Лудивина это понимала, но все-таки он давал возможность сделать первый шаг в расследовании. Она задумчиво побарабанила ногтями по лакированной столешнице. Напротив было рабочее место, раньше принадлежавшее Алексису. Теперь Гильем обустроил его на свой вкус – повесил флажок футбольного клуба «Париж – Сен-Жермен», постеры музыкальных групп Seven и Usual Suspects, но дух ее бывшего коллеги и любимого мужчины никуда не делся, Лудивина словно видела в полумраке, как Алексис сидит за своим столом. Невозможно было его забыть. Они провели вместе совсем мало времени, но это был невероятно насыщенный, интенсивный период жизни… Оба словно повиновались импульсу, толкнувшему их друг к другу, и, если это те самые «врата, ведущие к дьяволу», Лудивина была согласна заглядывать к нему почаще.

Она глупо рассмеялась. Воспоминания об Алексисе нахлынули волной. Он снова был здесь – улыбающийся или сосредоточенный, уткнувшийся носом в монитор или весело болтающий о победе своей любимой американской футбольной команды…

Лудивина моргнула несколько раз и постаралась взять себя в руки.

Нужно поспать, без отдыха не обойтись. Чересчур много событий и эмоций за одни сутки. В конце концов она решила выпить снотворное, хоть и понимала, что это будет проявление слабости – слишком уж удобный и потому опасный способ справляться с бессонницей, к нему легко привыкнуть, а она и так уже сидит на успокоительном. Таблетки надо бы приберечь для вечеров, когда обостряется хандра, но сегодня ночью можно сделать исключение.

Пора было возвращаться домой.

У нее за спиной по кабинету пронесся шепоток, разбавленный на этот раз едва различимыми вскриками и зловещим смехом. Лудивина вздрогнула, сердце кольнуло страхом.

Она уставилась на книгу в переплете из человеческой кожи.

И только после этого огляделась в поисках источника шума. Может, включился какой-то рекламный видеоролик в Интернете?.. Но экран ее монитора уже ушел в спящий режим.

Просто здесь темно, я начиталась призывов дьявола, плохо соображаю…

Лудивина не сомневалась, что ей почудилось.

Да, именно. Дело в усталости и моем буйном воображении.

И все же она отчетливо слышала отголоски далекого дьявольского хохота, исходившие со страниц «Некрономикона»… Стоп! Так до всякой ерунды додуматься можно.

Она потерла щеки, стараясь немного взбодриться. Срочно домой, спать, подзарядиться, снять напряжение, разогнать дурацкие мысли…

По крайней мере, я понимаю, что брежу, а то ведь могло быть и хуже – приняла бы все всерьез!

Однако, укладывая дневник обратно в матерчатую сумку, она постаралась не прикасаться к нему голыми руками.

Наверное, все-таки в ней говорят остатки суеверий.

Лудивина положила книгу на этажерку, выключила свет, и тьма окутала ее без единого шепота и вздоха.

10

В будний день блошиный рынок Сент-Уана был похож на толстого кота, разомлевшего на весеннем солнышке. Кот дремал, но нет-нет да и поглядывал вокруг из-под полуопущенных век, готовый наброситься на первую же мышь, неосторожно сунувшую в эти края любопытный нос.

Народу на улочках и в узких торговых рядах было мало, а кое-где и вовсе ни души; витрины большинства магазинчиков прятались за серыми металлическими ставнями, у открытых прилавков не было видно продавцов. Ни орды зевак, ни бродячих старьевщиков, ни туристов.

Лудивина с Сеньоном вошли в крытый пассаж и запетляли по лабиринту торговых рядов, но им лишь изредка попадались антиквары, пришедшие подлатать товар у себя в лавках, или редкие оптимисты, никогда не запиравшие заведения. Лудивина подошла к одному из таких с вопросом, где найти Жабара. Он не знал, второй тоже; третий ответил, да так, что подробно расписанный маршрут отсюда и до торговца эзотерическими диковинками был достоин эстрадного скетча. Сеньон держался чуть поодаль, стоял, засунув руки в карманы серой толстовки «Бруклин Индастриз», грозно и цепко поглядывая вокруг, точно сторожевой пес. С тех пор как отпустил усы, он стал все больше походить на британского актера Идриса Эльбу и все меньше на расхожий образ жандарма.

Лудивина победно помахала у него перед носом клочком бумаги, на котором записала инструкции антиквара. Гильема они оставили в Отделе расследований собирать протоколы опросов обитателей Ла-Курнев, живущих по соседству с бараком. Поклонник гавайских рубашек был скорее аналитиком, как он сам любил повторять, кабинетным мыслителем, королем деталей, нежели оперативником, и двое коллег не упускали случая свалить на него бумажную работу.

– Ты что-то плохо выглядишь сегодня, – заметил Сеньон, пока они пробирались по проходу, заваленному пустыми картонными коробками. – Опять бессонница?

– Заботишься о моем здоровье? – хмыкнула Лудивина. – Как мило…

– Слушай, приходи к нам ужинать почаще, Летиция тебе всегда рада. Постоянно спрашивает, как у тебя дела.

После квебекской авантюры Сеньон с женой окружили Лудивину заботой, и в первые недели она их стараниями не чувствовала себя одинокой. А потом решила провести остаток отпуска в Альпах, куда ее привело навязчивое желание исследовать образ мыслей самых извращенных психопатов, залезть к ним в душу и научиться у лучших специалистов тому, о чем не прочитаешь ни в одной книге.

– Просто кошмар приснился.

– Это из-за вчерашнего?

– Из-за всего. Не беспокойся, Сеньон, ерунда.

– Вот уж нет, меня эта ерунда беспокоит. У тебя в последнее время по утрам круги под глазами аж до самого подбородка. Прошлым летом я думал, тебе стало лучше, наконец-то все наладилось, но после зимы у тебя, похоже, начался рецидив – опять в тоску впадаешь, я же вижу.

Лудивина поджала губы. Она не знала, что ему ответить, а лгать не хотелось – искренний и верный Сеньон этого не заслуживал.

– Бывают взлеты и падения, что поделать, – призналась она.

– То, что тогда случилось, сказалось на нас обоих, не забывай. Я сам выжил только потому, что целую ночь просидел в шкафу. Не геройская победа, согласись. Но я оставил все в прошлом.

– Ты все равно об этом часто думаешь, я тоже это вижу. В такие моменты у тебя бывает очень грустный взгляд.

– Это нормально. Прошлое – часть меня, но я на нем не зациклился, просто перешел на новый уровень. Привел себя в порядок и стараюсь шагать дальше.

– У тебя же семья, поэтому нет выбора.

– Верно, это мне очень помогает. И тебе тоже неплохо бы обзавестись семьей, Лулу. Нарожай детей от какого-нибудь хорошего парня – тебе это пойдет на пользу, я точно знаю.

Лудивина невесело рассмеялась:

– Хорошего парня нужно еще найти!

Сеньон обвел широким жестом весь мир:

– Только не говори мне, что такой красотке, да при такой офигенной заднице, приходится его с фонарем искать! В мире полно хороших парней!

– В том-то и дело, Сеньон: выбор слишком большой. Глобализация открыла нам горизонты, и вдруг оказалось, что слишком большой выбор убивает саму возможность выбора.

– Да ладно, что ты несешь! Зачем далеко ходить? Познакомиться можно где угодно – у друзей, в Интернете, на службе. Если бы ты действительно этого хотела, уже обеспечила бы себе увлекательную любовную историю.

– Проблема в том, что у меня этих историй – завались, хватит на целый сборник рассказов, но для настоящего романа ни одна не годится.

Сеньон вдруг обхватил ее за плечи и горячо прижал к себе. Рядом с этим здоровяком Лудивина казалась совсем маленькой и хрупкой. Она болезненно поморщилась, когда он задел травмированную руку.

– Не кисни, Лулу, ты обязательно напишешь свой прекрасный любовный роман. Я даже уверен, что это будет нескончаемая эпическая сага! Просто тебе нужно мыслить позитивно. Все неприятности – они только здесь, в твоей раскудрявой головке.

Лудивина выдавила улыбку, чтобы порадовать друга, но на сердце было тяжело. Она не верила, что у нее может быть нормальная жизнь, такая, как у всех, – что ей суждено выйти замуж, родить детей…

– Помнишь, я говорил тебе о своем кузене? – не унимался Сеньон. Бедного родственника он пытался пристроить уже не в первый раз.

– О нет! Только не это! – ужаснулась Лудивина.

– А что не так? Отказываешься из-за того, что он черный, да? Знаешь, пора бы уже стать современной женщиной! Прекрасные блондинки отлично смотрятся рядом с красивыми черными парнями. Посмотри на нас с Летицией!

Лудивина лишь досадливо покачала головой.

Они свернули из центральных рядов в узкие боковые проходы, крытые волнистыми панелями из мутного, почти непрозрачного пластика, плохо пропускавшего солнечный свет. Некоторые торговцы только что открыли свои заведения, выставив перед ними товар и тем самым еще больше сузив проход. Здесь продавали в основном старую мебель, по пути попадались лавчонки со старинными часами, коврами, серебряной посудой, картинами в кракелюрах, еще каким-то антиквариатом. Почтовых открыток, винтажных фотографий и декоративных тарелок было целое море. Столы и стулья громоздились пирамидами у витрин, скатанные ковры подпирали стены, и над всем этим витал дух старины.

Заложив в лабиринте пару крутых виражей и постояв в нерешительности на нескольких развилках, двое жандармов наконец добрались до небольшого магазинчика, зажатого между лавками антиквара и торговца старинными куклами. Две деревянные тумбы почти заслоняли витрину; за ними виднелись полки, уставленные покрытыми патиной безделушками – в основном там были старые кольца, лупы, причудливые пресс-папье в форме когтистых лап, козлиных голов или пирамидок с инкрустированным глазом. Изрядную часть экспозиции занимали пожелтевшие книги и человеческие черепа из пластмассы, выполненные настолько реалистично, что казались настоящими. Удача наконец-то улыбнулась – логово Жабара оказалось открытым.

Лудивина вошла через узкую дверцу и чуть не задохнулась от густого запаха ладана, который курился тут во всех углах. Тесное помещение освещали десятки толстых свечей. Со стен глядели африканские маски, под ними стояли сотни горшков и горшочков, набитых разными ингредиентами. Напротив входа притулился маленький столик с хрустальными шарами, прядями волос и горстью грязных зубов. Ассортимент дополняли доски «уиджа» для спиритических сеансов, колоды карт Таро и гримуары, наваленные под вешалкой с соответствующей одеждой – главным образом черными и белыми плащами с капюшонами. За всей этой рухлядью Лудивине с трудом удалось рассмотреть в глубине сам прилавок, по сторонам которого стояли чучела животных, все повернутые мордой ко входу.

Человек, читавший газету, поднялся с табуретки навстречу посетителям. Это был метис с необычно длинными дредами, рассеянным взглядом и сеточками глубоких морщин по уголкам глаз; с одной стороны лица кожу изуродовал давний ожог.

– Добро пожаловать к Жабару. Ищете что-то особенное?

На верхних резцах у него были золотые коронки.

– Ищем книгу для дневниковых записей. Из хорошей бумаги с водяным знаком в виде пентаграммы… – Лудивина внимательно следила за реакцией метиса и мгновенно уловила изменение в выражении его лица: взгляд тотчас сделался острее. Такие мелочи от нее не ускользали. – Похоже, вы понимаете, о чем я говорю.

– Кто вы такие?

Сеньон показал жандармское удостоверение:

– Парижский отдел расследований. Мы тут по делу об убийстве.

– Так что не утруждайте себя выдумыванием баек, Жабар, – подхватила Лудивина. – Либо вы ответите на наши вопросы здесь и сразу, либо закроете лавку и поедете с нами, но это будет начало очень неприятного периода вашей жизни.

– За что? Я ничего не сделал!

– Мы бы охотно поверили, да вот только на месте преступления найдена одна из ваших поделок.

Жабар нервно тряхнул головой:

– Я так и знал, что из-за этой книжки у меня будут проблемы! Слушайте, мне не нужны неприятности, я дорожу своей репутацией. Все, что я делаю, – законно, ясно?

– А книга?

Мастер неловко переступил с ноги на ногу и снова покачал головой:

– Это был особый заказ.

– От постоянного клиента?

– От одного типа, который заглядывает ко мне время от времени. Однажды утром он явился сюда и попросил сделать ему дневник, вроде тех, что лежат на витрине у вас за спиной, но чтобы бумага была с пентаграммой, а переплет, мол, надо обтянуть материалом, который он принес. Сказал, это «шкура», но я сразу понял, что она принадлежала не животному. Я же не идиот!

– А вы не доперли своим выдающимся умом, что нужно позвонить в полицию? – жестко спросил Сеньон, решив надавить на свидетеля. Он, как и Лудивина, по опыту знал, что честные граждане, если их загнать в угол, имеют обыкновение сразу выбалтывать всю подноготную, чтобы оправдаться перед законом, поскольку надеются, что это освободит их от любой ответственности.

– Он заверил меня, что кожа взята у добровольцев, которым за это заплачено.

– Вам он тоже заплатил, и неплохо, я полагаю?

– Ну не то чтобы неплохо…

Лудивина пока не верила ни единому слову Жабара. Он определенно согласился выполнить работу и не задумываться о происхождении переплетного материала в обмен на приличное вознаграждение. По крайней мере, стало ясно, что у Чудилы были деньги, и наверняка это был процент за посредничество между бандой Жозефа и свежевателем из Лилля.

– Как зовут заказчика? – спросила она.

– Он представился как ГФЛ, платил наличными. Это все, что я о нем знаю, клянусь!

– ГФЛ, – повторила Лудивина странную аббревиатуру. И поморщилась. ГФЛ – инициалы Говарда Филлипса Лавкрафта, американского литератора, которому приписывают авторство таинственного «Некрономикона». Какое, однако, чувство юмора… – Как он выглядит?

– Невысокий, длинные черные волосы, пирсинг с ног до головы, татуировки на шее и на руках. Короче, фигура заметная.

– Такое же описание дал Жозеф, – кивнула Лудивина Сеньону и снова перевела пристальный взгляд на торговца, который посматривал на двух жандармов внимательно и с опаской. Она решила еще немного поднажать: – Вы ведь знаете о нем гораздо больше, чем сказали, Жабар. Либо вы сейчас же выкладываете все, что вам известно, либо я закрою эту лавочку и камня на камне не оставлю от вашей репутации. Клянусь, после того как я поговорю с местными управителями, вас вышвырнут с рынка на все четыре стороны, чтобы вы не позорили торговое заведение.

– Но я ни в чем не виноват, честное слово!

– Ваша книга лежала рядом с трупом на месте убийства, – поддержал Сеньон напарницу в ее игре. – Если учесть вашу специализацию здесь и некоторые особенности преступления, поверьте мне, нам легко удастся установить связь между вами и тем сатанинским зверством.

Жабар, теперь уже действительно сильно напуганный, замотал головой:

– Нет, я…

– А если мы найдем ГФЛ, – перебила Лудивина, – это моментально избавит вас от нашего внимания. При расследовании подобных убийств не бывает толпы подозреваемых. В данном случае либо вы, либо он.

– Вы переходите все границы! – попытался возмутиться Жабар, но не слишком уверенно. – Нельзя же обвинять человека без доказательств!

– Мы-то, может, и верим, что ты тут ни при чем, – перешла на «ты» Лудивина, – но если у прокурора не окажется кого-нибудь получше, он скорее всего захочет предъявить тебя присяжным, и тогда придется доказывать им, что ты не имеешь никакого отношения к ритуальному убийству, на месте которого валялась твоя книга.

– Но я ее только изготовил! Я ничего не знаю об этом преступлении!

– Скажи нам, где найти ГФЛ, и мы оставим тебя в покое.

– Я не знаю!

– О’кей, ты сам напросился. – Лудивина завела руку за спину и достала из-под ремня пару наручников.

– Нет! Вы не можете меня арестовать! Так же нельзя!

– Еще как можно.

– Мы дали тебе право выбора, и ты сам принял решение. Давай, поворачивайся спиной, – велел Сеньон.

Жабар вскинул руки перед собой:

– Нет-нет! Подождите! Может, я сумею вам объяснить, как его найти!

Лудивина глубоко вздохнула – похоже, получилось.

– Валяй, объясняй, – кивнул Сеньон. – Если попробуешь наврать, лично тебе обещаю: сгниешь в тюрьме.

Жабар нервно сжал челюсти и вытянул шею, пытаясь разглядеть за всем своим хламом проход перед лавкой и убедиться, что там никого нет и никто не услышит его признания.

– Жабар! – рявкнул Сеньон.

– Этот ГФЛ… он контачит с мелкими бандами, сбывает через них свой товар.

– Человеческую кожу? – Лудивина забеспокоилась, что сейчас все вернется к их отправной точке – то есть к Жозефу и его подельникам.

Жабар кивнул.

– Но клянусь вам, я не знал, что он замешан в убийстве! Думал, люди продают собственную кожу добровольно!

– Ты вообще не хотел об этом думать, – поправил его Сеньон. – Давай дальше.

– Он снабжает кое-кого в Аржантее[23] и на это живет.

Значит, ГФЛ, он же Чудила, не только свел банду Жозефа из Ла-Курнев со свежевателем из Лилля, но и сам приторговывал драгоценным товаром. Должно быть, увидел, как на Жозефа с его наркодилерами посыпались деньги, и, соблазнившись прибылью, попросил напрямую у поставщика партию товара, чтобы лично его пристроить.

– Где именно в Аржантее? Кого снабжает?

– Не знаю, жизнью клянусь, не знаю! Он больше ничего не рассказывал. Однажды задержался у меня в мастерской, долго сидел, пока я работал над… переплетом. И вдруг начал болтать, понесло его, никак не мог заткнуться. И то, что он говорил, было полнейшим бредом – что-то про дьявола, который реально существует и ходит по улицам, но его никто не узнает… А потом неожиданно сказал, что человеческая кожа принесет ему кучу бабла. У него были какие-то планы насчет банды из Аржантеи. ГФЛ встречался с этими парнями на складе, где они устраивают собачьи бои, говорил, скоро они станут друзьями и вместе замутят адский бизнес в ожидании пришествия Сатаны. Это все, что я знаю! Правда!

Сеньон все это время слушал, подступив к Жабару почти вплотную и глядя на него сверху вниз, чтобы заставить нервничать. Теперь он отошел на шаг и, покосившись на Лудивину, убедился, что Жабар наговорил достаточно.

– Возможно, ГФЛ еще заглянет к тебе в гости, – сказала она метису. – В этом случае ты немедленно дашь нам знать и будешь тянуть время, пока мы не приедем. – Лудивина спрятала наручники и вложила мастеру в руку визитную карточку с логотипом Парижского отдела расследований. – Любая мелочь важна для расследования, Жабар. Если вспомнишь еще хоть что-то, что может помочь тебе оправдаться, а нам – найти ГФЛ, звони мне в любое время суток. Понял?

Жабар энергично кивнул. Когда жандармы уже повернулись к выходу из тесной, пропахшей ладаном лавочки, он удержал Лудивину и протянул ей бусы из резных кусочков дерева, зубов и стеклянных шариков с какими-то вкраплениями внутри.

– Вот, возьмите. Это подарок.

– Спасибо, Жабар, как-нибудь обойдусь.

– Нет, я настаиваю. Они вам пригодятся.

– Это что, талисман на счастье? – иронично усмехнулся Сеньон.

Но Жабар был слишком серьезен и сосредоточен.

– Это оберег для девушки. У вас плохая аура, мадемуазель. Очень сожалею, но вас сглазили. Кто-то навел на вас порчу. – Он вложил бусы Лудивине в ладонь и сжал ее в кулак.

11

Майское солнце честно старалось, заливая мир теплом, но Лудивина мерзла. Руки были ледяные. Ей очень не понравилась эта история с бусами и слова Жабара, особенно после того как она побывала в логове сатаниста и прочитала его дневник. Лудивина была не из тех, кто склонен к суевериям, но когда тебя называют жертвой сглаза, это как-то не обнадеживает.

Они с Сеньоном вернулись в Отдел расследований, разместившийся в старом форте, и застали там Гильема, удрученного тем, что не удалось найти никаких зацепок. У него на компьютере была открыта программа Analyst Notebook – все это время он вносил в базу имена и фамилии, упоминавшиеся в протоколах опросов местных жителей, которые прислали ему из отделения полиции Ла-Курнев. Никто из соседей ничего не видел, не слышал, не знал и знать не желал. Типичная ситуация для иммигрантских кварталов.

Другая группа из Отдела расследований отправилась в Ла-Курнев брать показания у родственников убитого, опознанного Жозефом.

Лудивина и Сеньон поделились с Гильемом скромными результатами своего визита к Жабару. Лудивина не думала, что из этого можно извлечь хоть какую-то пользу – если и удастся вычислить аржантейскую банду, с которой общался ГФЛ, он же Чудила, это займет уйму времени. Но Гильем ее удивил. Он сделал несколько звонков кому-то из своих многочисленных знакомых и, не прошло и часа, триумфально вскинул руки над головой, будто выиграл футбольный матч:

– Приятель из версальского РУСП[24] дал наводку. ЦББОП[25] ведет наблюдение в районе Аржантея за группировкой, которая занимается трафиком всех видов наркотиков, преимущественно тяжелых. Во время слежки они вычислили еще одну банду, помельче, которая тоже приторговывает дурью, но на героин не замахивается. Эти парни устраивают собачьи бои. Вы же что-то такое упоминали, верно? Немногие банды способны серьезно организовать собачий бизнес, а поскольку в Аржантее сейчас полно ребят из Бригады по борьбе с наркотиками, мы их не упустим.

Лудивина подкатилась на кресле к столу Гильема:

– Личности уже установлены?

– Нет пока, но у меня есть подтвержденный адрес склада, на котором проходят собачьи бои, – это ведь лучше, чем ничего, да?

– Есть риск, что мы помешаем работе ЦББОП, если сунемся в Аржантею?

– Мой приятель из версальского РУСП сказал, что собачья банда их не интересует, но приближаться к той, что покрупнее, нельзя.

– Годится. – Лудивина схватила телефон.

– Что собираешься делать?

– Звонить полковнику. Пусть поднимает весь отдел – чем больше будет людей, тем лучше.

– Подожди хотя бы, пока они закончат с опросами в Ла-Курнев. Да и не успеем мы сегодня подготовиться к операции в Аржантее.

– К вечеру успеем. ГФЛ уже наверняка в курсе, что его логово спалили, и он побежит к тем, кто может ему помочь. Господа, вам придется отменить званые ужины, у нас сегодня вечером подают собачатину.

Сеньон понурился:

– Летиция меня убьет…

– Сегодня вечером?.. – повторил Гильем.

Лудивина уверенно кивнула и добавила:

– На этот раз ты нам понадобишься, так что тоже собирайся.

* * *

«Собачья арена» представляла собой огромный заржавелый ангар на отшибе между пустырем и лесом, где-то на полпути от Аржантеи к Кормейз-ан-Паризи, в северо-западном предместье Парижа.

Полковник внимательно выслушал Лудивину и возражать не стал, сразу дал добро на операцию и отправил часть наличного состава Отдела расследований на помощь ее группе. Подкреплению было приказано не вмешиваться, только вести наблюдение за местом и проверить, не скрывается ли там Чудила, он же ГФЛ. Жабар и Жозеф дали исчерпывающий словесный портрет этого человека, так что его вполне можно было опознать. Если он появится там и будет шанс взять его тихо, не всполошив банду, которая ему покровительствует, тогда арест проведет Отдел расследований; в противном случае в дело вступит Группа вмешательства. По этому вопросу полковник высказался категорично: никакого риска и как можно меньше шума.

Двенадцать жандармов в гражданском окружили ангар на приличном расстоянии и следили в бинокль за всеми входами и выходами, укрывшись в зарослях. У каждого была рация с подключенным наушником – это позволяло координировать действия всех постов наблюдения. Ночь подступала медленно, майское небо не торопилось темнеть, солнце – величественное и ослепительное, как король, ступающий к трону, чтобы занять его на ближайшие месяцы, – неспешно клонилось к горизонту, а за ним вился раскаленный шлейф. И пока тени вокруг обретали густоту, к ангару все прибывали и припарковывались у главного входа машины, из которых выходили зрители и любители делать ставки.

Лудивина, лежа за живой изгородью из самшита рядом с Сеньоном и Гильемом, разглядывала поклонников собачьих боев; оказалось, это публика всех мастей – среди них были отцы семейств, на вид положительные во всех отношениях, неудачники с ипподромов, охотники до сильных эмоций и даже трое месье в костюмах с галстуками, будто только что покинувшие офис и заглянувшие сюда после рабочего дня поставить пару купюр на какого-нибудь волкодава, потому что надоело таскаться по стрип-клубам. Женщины тоже попадались, и подростки, но их было гораздо меньше, чем мужчин. Вскоре ангар уже гудел от воинственного лая мнимых звезд шоу-бизнеса; на парковке, представлявшей собой укатанную площадку земли, были припаркованы полтора десятка машин и дюжина мотоциклов, скутеров и велосипедов.

Сеньон достал рацию:

– Франк, что там у тебя на задворках?

– Ничего, все спокойно. Иногда кто-нибудь выходит покурить и потрепаться по мобиле.

– Даже дозорных не выставили, – констатировала Лудивина. – Похоже, эти парни настолько уверены в себе, что ничего не боятся.

Гильем, сидевший чуть поодаль, спрятал айфон, на экране которого он минут десять изучал географию сектора по Google Maps, и подполз к коллегам:

– Поблизости нет никаких строений. Если Чудила хотел залечь на дно, он может быть только в этом ангаре.

– Или дома у кого-нибудь из бандитов, которые его прикрывают, – заметил Сеньон.

– Мы узнаем это только после того, как вычислим всех участников банды и установим слежку за каждым. Невыполнимая задача, – сказала Лудивина.

– А у тебя есть идеи получше? Мы тут, между прочим, по твоей инициативе.

– Я не думала, что здесь будет столько народу. Надо идти в ангар.

Сеньон мрачно уставился на нее:

– Не уверен, что полковнику Жиану понравится такое изменение в плане.

– Полковнику понравится результат, Сеньон. Дай мне рацию. – Следующие слова она произнесла в переговорное устройство: – Мы с Сеньоном и Гильемом заходим в ангар. Осмотримся там. Оставайтесь на связи.

Никто не возразил, и вся троица с красными флуоресцентными повязками и надписью «ЖАНДАРМЕРИЯ» на рукавах спустилась по склону недалеко от главного входа и прошла вдоль стены из листового железа до задней двери, за которой наблюдал Франк. Быстро оглядевшись, они один за другим проскользнули в ангар; каждый держал ладонь на кобуре служебного оружия, готовый выхватить его в любой момент.

Первым впечатлением был тяжелый запах – воняло псиной, экскрементами и… кровью, как будто во рту вдруг оказалась монетка, и на языке застыл металлический привкус. Яростный лай, резонируя в просторном помещении, бил по ушам, возбужденные зрители подбадривали бойцов истерическими выкриками, в толпе звучал смех, а все вместе это сливалось в оглушительный шум. В углу ангара стоял старый грузовичок, пикап и ярко-красная БМВ. Лудивина быстро осмотрела салон первой машины, Гильем и Сеньон занялись двумя другими. Три кивка – везде пусто. Дальше был огороженный сеткой загончик с курами – они все сбились в одну кучу, перепуганные шумом и воплями.

– Это что, корм для собак? – с отвращением спросил, глядя на них, Гильем.

– Ну вряд ли банда занимается еще и продажей яиц, – пожал плечами Сеньон.

Они пошли мимо клеток, и вдруг из тени метнулся черный силуэт, тело с размаху ударило в прутья всем своим весом в нескольких сантиметрах от бедра Сеньона. Он отшатнулся: в клетке прямо перед ним ротвейлер с пеной изо рта зашелся в лае. Трое жандармов невольно пригляделись к прутьям – выдержат ли еще один такой бросок – и поспешили дальше, мимо других клеток с бойцовыми псами. Шум толпы становился громче. В центре ангара на арене, обнесенной решеткой высотой в рост человека, два питбуля рвались с поводков, хозяева с трудом их удерживали. Человек сорок зрителей столпились вокруг, в первых рядах люди цеплялись за перекрестья стальных прутьев, чтобы их не оттеснили; все были возбуждены запахом крови и предвкушением нового боя. Букмекеры только что закончили принимать ставки, делали последние записи о пари в блокнотах и засовывали пачки денег в «кенгурушки».

Присев за бочкой с водой, Лудивина заметила здоровенного мужика в футболке с надписью «Неустрашимый» и тоже с питбулем на поводке. Она щелкнула Сеньона по плечу, обратив его внимание на этого громилу, и продолжила изучать беснующуюся толпу и окрестности. В конце концов удалось насчитать восемь членов банды: тот громила у входа с собакой, двое распорядителей на арене, четверо букмекеров и еще один тип, наблюдавший не за боями, а за зрителями – он разгуливал вокруг с помповым ружьем на плече. И никаких намеков на присутствие ГФЛ – никто не подходил под описание, полученное от Жозефа и Жабара.

Зверей на арене спустили с поводков, и лай перешел в ужасающее рычание, боевой клич. Челюсти заклацали под варварский рев толпы, пришедшей в неистовство. Из своего укрытия Лудивина не видела самой схватки и ничуть не жалела об этом, но она слышала глухие удары от столкновения тел и клыков, различала визг, когда челюсти рвали мясо.

– Ты что?.. – всполошился Гильем, уставившись на нее.

Лудивина только теперь поняла, что достала из кобуры оружие и сжимает его в руке. Еще немного, и она бы бросилась к арене.

Сеньон помотал головой – мол, сиди смирно.

– Мы еще не осмотрели левую часть ангара, – шепнул он. – Пошли проверим.

Лудивина еще раз покосилась на арену. Толпа, разгоряченная кровавым зрелищем, жестокостью и страданием, вызывала у нее отвращение. Она не знала, что эти люди представляют собой по одиночке, как личности, но все вместе они вели себя как обезумевшее от вида крови животное. В толпе, охваченной массовой истерией, как на каком-нибудь концерте, под влиянием стадного чувства исчезает понятие о добре и зле, и самые гнусные древние инстинкты берут верх над цивилизованностью.

– Лулу! – окликнул Сеньон. – Идем. – И потянул ее за собой.

Они вернулись ко входу и пошли вдоль левой половины помещения, мимо отсеков, разделенных перегородками из неструганных досок и выстроившихся как ложи в этом извращенном театре. Всего там было шесть дверей.

– Я уже начинаю сомневаться, что Чудила скрывается именно здесь, – сказала Лудивина. – А если его здесь нет – значит, он просто залег на дно в каком-нибудь очередном бараке.

– И тогда можно с ним распрощаться, – со вздохом докончил мысль Гильем.

Сеньон взялся за первую дверную ручку – оказалось, замок заперт на ключ. Он дернул следующую – внутри были кабинки биотуалетов. Третий и остальные отсеки пустовали. Тогда они вернулись к первому, запертому, и Сеньон лопатой, подобранной поблизости, выломал замок.

Это было помещение для подготовки к боям – «собачья раздевалка». К стене привинчены кольца, на полу валяются цепи, намордники, ремни, шприцы и «витаминные коктейли», с помощью которых из псов делают совершенные машины для убийства. Там было множество препаратов – метандростенолон, анаболические стероиды, шеренга флаконов, на этикетках которых написано «Гормоны», желатинозные капсулы с амфетаминами и даже какой-то порошок – кокаин, по предположению Лудивины.

– Бедные животные, – пробормотал Гильем. – Если они не погибнут на арене, их все равно прикончат инъекции вот этой дряни. И заметьте, здесь нет лекарств для восстановления от ран.

– А зачем? – пожал плечами Сеньон. – Псы, которые выживают в боях, становятся еще агрессивнее. Чем больше настрадались, тем злее. Не заблуждайся насчет их хозяев, Гильем, никто из них не любит своих питомцев, что бы они там ни говорили, для них это всего лишь мешки костей и мускулов, которые приносят прибыль.

Они уже собирались выйти из «раздевалки», как здоровяк вдруг насторожился, оттолкнул Лудивину и Гильема к стене и сам отступил от двери, толкнув створку, чтобы их не было видно из ангара. К отсекам приближались неровной походкой двое мужчин – Лудивине удалось рассмотреть сквозь дверную щель, что они несли собаку на куске брезента.

– Блин, тяжелый, зараза, – прошипел один.

Пес тихо поскуливал. Его морда превратилась в бурое месиво из мяса и лохмотьев шкуры, на шее и боках кровоточили другие рваные раны, одна лапа была почти оторвана. У Лудивины опять сжалось сердце, и она с трудом подавила желание выскочить из укрытия.

Мужчины дотащили пса в угол напротив «раздевалки» и сгрузили его около большой печи. Заметив топор и длинный двуручный секатор, Лудивина поняла, что они собираются делать дальше.

– Сходи за психом, – велел один другому. – Хоть какая-то польза от него.

– Не нравится мне этот чувак, из-за него у нас будут проблемы.

– Хочешь сам разделать тушку?

– Ты что, не видел? Он же кайф ловит, когда собак кромсает. Гребаный ублюдок!

– Заткнись и тащи психа сюда, а то сам будешь кромсать и жарить этого дохляка.

– Ладно, не пыли, щас сгоняю.

Трое жандармов проводили взглядами парня в шортах и майке до того места, где стояли три машины, а затем увидели, как он наклонился и потянул за кольцо, вмонтированное в крышку люка.

– Черт, – вырвалось у Лудивины, – как мы раньше этого не заметили…

Парень не разгибаясь, крикнул в дыру, открывшуюся в настиле:

– Эй, для тебя есть работа! Давай вылезай!

Лудивина подступила ближе к дверной щели, чтобы получше рассмотреть лицо человека, который поднимался по лесенке из погреба. И затаила дыхание, как только над полом показалась его голова.

12

Чернильно-черные волосы падали на плечи, пирсинг густо покрывал губы, крылья носа и надбровные дуги. Кисти и предплечья пестрели татуировками, рисунок которых на таком расстоянии трудно было различить. Сомнений не осталось: это был тот самый человек, которого называли Чудила и ГФЛ. Очень бледный, невысокого роста, в черном спортивном костюме, «рейнджерах» и грязной темной футболке. Определить его возраст было невозможно – вроде бы лет тридцать с небольшим, но потом освещение поменялось, и показалось, что ему в два раза больше. Наркотики, бродяжничество и все порочные склонности в совокупности перемешали и перепутали в его облике приметы времени.

Насколько Лудивина сумела рассмотреть издалека, взгляд у него был странный – может, из-за очень густых бровей и глубоко посаженных глаз, но дело было не только в этом. Чудила не моргал. Совсем. В течение трех минут, пока слушал двоих бандитов, объяснявших ему, что нужно сделать с умирающей собакой – разрубить на куски и сжечь в печи так, чтобы остался только пепел, – его веки не опустились ни разу.

– Я и без вас все знаю, – раздраженно отмахнулся он наконец, – утром ведь уже это делал.

Голос у него был довольно высокий, с присвистом.

– Нам нужно, чтобы ты все сделал именно в таком порядке. Только на этот раз сначала прикончи пса! – потребовал парень в шортах. – Утреннего ты начал рубить живьем, садист хренов!

ГФЛ насмешливо взглянул на собеседника:

– Это я-то садист?

– А кто? Ты гребаный извращенец, у тебя это на роже написано!

– Пошли со мной в погреб, и я покажу тебе, что такое настоящее извращение.

Второй бандит поспешил вмешаться, пока дело не дошло до драки:

– Эй, хорош уже! А ты не забывай, что мы тебя укрываем! И если хочешь тут остаться, раздобудь нам еще товар. У нас полно клиентов, повернутых на всяких побрякушках из человеческой кожи. Спрос есть, надо обеспечивать предложение.

– О, все будет, – заверил ГФЛ, – не переживайте.

– Присматривай за ним, БТ, – обратился второй бандит к парню в шортах. – Проследи, чтобы он все правильно сделал и никаких следов не осталось.

– Че? А почему я?.. – возмутился было БТ, но начальник поднес кулак к его носу, чем пресек дальнейшие протесты.

– Я жду от тебя покорности и подчинения, БТ, как от тех вонючих псов. – Покачав головой, он зашагал к арене, оставив обоих с агонизирующей собакой.

Трое жандармов выждали минуту, убедились, что больше никто из банды не направляется к печи, и тихо вышли из укрытия, нацелив оружие на двоих мужчин, которые по очереди затягивались одной сигаретой, глядя, как пес истекает кровью. Пока они приближались, БТ начал закидывать в печь поленья, а ГФЛ взялся за топор.

– Прикончи его, перед тем как будешь рубить лапы! – еще раз потребовал БТ.

– У кого топор, тот и решает, так что отвали.

Лудивина взяла сатаниста на мушку и ускорила шаг.

– Брось топор, – негромко произнесла она, чтобы не всполошить весь ангар.

БТ обернулся и с удивлением уставился на незнакомцев.

– Блин, вы кто такие? – спросил он и только после этого заметил флуоресцентные повязки на рукавах.

ГФЛ нахмурился, будто не понял приказа.

– Бросить топор? А то что? – поинтересовался он. – Выстрелишь в меня, что ли? В меня? – и усмехнулся, оскалив желтые зубы.

– Жандармерия! Бросай топор! – повторила Лудивина.

Гильем, приблизившись к БТ, заставил его опуститься на колени и положить руки на затылок. Сеньон незаметно обходил всю компанию по кругу.

– Вы не можете мне ничего сделать, – сообщил ГФЛ. – Я под защитой. У меня большие связи.

– Не сомневаюсь. Можешь ими воспользоваться, когда окажешься в камере. А сейчас не дури, положи топор.

ГФЛ поднес лезвие к глазам и принялся завороженно его рассматривать.

– Есть у меня один знакомый, который может с помощью этого топора заставить тебя очень громко кричать, – сказал он Лудивине.

– Мечтаю с ним познакомиться.

– Я могу представить тебя ему, но нужно, чтобы ты отдала мне пистолет и пришла совсем одна. Иначе он откажется от встречи.

Чудила определенно был болен, но Лудивина недооценила степень его безумия – все оказалось гораздо хуже, чем можно было предполагать. Клинический психоз? Наверняка. Надо быть осторожнее, такие больные непредсказуемы.

– Думаю, хозяин будет доволен, если я пущу тебе кровь, – сообщил ГФЛ, немного поразмыслив.

Лудивине очень не хотелось в него стрелять, чтобы остановить, если он вдруг бросится на нее, поэтому надо было отвлечь его разговором, но она не успела: ГФЛ сжал рукоятку топора и решительно шагнул к ней:

– Если такова его воля, он меня защитит.

Сеньон одним прыжком оказался у него за спиной, обхватил его огромными руками поперек торса и так крепко сжал, что ноги Чудилы оторвались от пола. Лудивина метнулась к ним, начала отбирать у сатаниста топор – он рычал и отбивался, но у Сеньона было достаточно силы, чтобы обездвижить его и лишить возможности сопротивляться. Жандармы быстро надели на него наручники, после чего Лудивина, не теряя времени, помчалась к люку – нужно было посмотреть, где скрывался Чудила. Беглого взгляда хватило: это был крошечный погреб с походной кроватью и керосиновой лампой. Она вернулась к печи.

– А с этим мне что делать? Забираем его тоже? – спросил Гильем, державший на мушке парня в шортах.

– Нет, – отозвался Сеньон. – Мы пришли только за этим, – он указал на Чудилу. – Остальные – не наше дело.

– Но… – начала Лудивина.

– Лулу! – перебил он. – Надо уважать чужую собственность. Отдел расследований этой бандой не занимается, у нас свои клиенты.

– То есть просто оставим их на свободе?

– Ими займутся другие.

– Ты представляешь, сколько времени на это понадобится, если они сейчас разбегутся? А так можно всех взять на месте!

Сеньон подошел к ней поближе и зашептал на ухо:

– Ты не Супервумен. Решила в одиночку установить во всем мире закон и справедливость? Не выйдет, и с некоторых пор ты сама должна это понимать. Наша цель – вон тот псих, остальные – по боку. Или ты собираешься потратить три дня на то, чтобы их допросить и составить протоколы? А кто в это время будет заниматься убийством в Ла-Курнев и свежевателем из Лилля?

ГФЛ воспользовался этим моментом, чтобы снова начать вырываться, но Сеньон быстро обездвижил его и достал рацию:

– Подозреваемый задержан, срочно машину к задней двери ангара. Мы выходим.

Гильем между тем совсем растерялся:

– А мне-то что делать? Если этого чувака оставить здесь, он всполошит своих, как только мы к нему спиной повернемся!

Лудивина указала на клетки с псами:

– Заткни ему рот и запри вон там.

– Это как-то не по правилам…

– Думаешь, он подаст на тебя жалобу в полицию?

Гильем со вздохом завязал парню рот, а когда подвел его к пустой клетке, Лудивина их остановила:

– Не в эту. В соседнюю.

– Ты спятила? – обернулся Гильем. – Видела, кто там, внутри? Ротвейлер его сожрет!

Лудивина спокойно смотрела на него ярко-синими глазами. Если в этом взгляде и были какие-то эмоции, они скрывались где-то в этой сияющей сапфировой глубине, а на поверхности был жесткий приказ действовать так, как она сказала.

– Ты серьезно? – все-таки не поверил Гильем.

Сеньон крепко сжал ее руку огромной ладонью:

– Такси подано. Идем. Гильем, запри его в пустой клетке.

В душе у Лудивины клокотала ярость. Голос разума, призывающего взять себя в руки, пытался перекрыть оглушительный хор чувств. Их мощный рев был требованием капли справедливости в варварском мире, но Лудивина прекрасно понимала, что заставить этого жалкого придурка в шортах расплатиться за всех означало сорвать злость на первом попавшемся ради того, чтобы почувствовать немного облегчения. Она работала следователем не ради этого, хотя иногда очень трудно было сдерживаться. Вот и теперь пришлось проглотить горечь, отвести от преступника взгляд и встряхнуть головой. Двое ее коллег уже вышли из ангара и заталкивали арестованного ГФЛ в служебный «универсал».

– К черту конспирацию, – пробормотала она и выстрелила в голову еще поскуливавшего пса.

13

Кислород и свет тут были в дефиците.

ГФЛ держали в маленьком помещении: стол, три стула, плесень на стенах. Сквозь оконную решетку внутрь с трудом проникало тусклое сияние от фонарей на улице. Тяжелым, застоявшимся воздухом невозможно было дышать, и все, кто проводил здесь какое-то время, выскакивали в коридор, разевая рот как рыбы.

ГФЛ сидел, выпрямив спину и широко расставив ноги; наручники с него так и не сняли, приняв во внимание психическое расстройство. Взгляд его был сфокусирован на какой-то воображаемой точке в пространстве. Время от времени он принимался теребить языком застежку пирсинга на внутренней стороне губы, и тогда железный шарик двигался и со стуком бился о соседние украшения. Пирсингом Чудила был покрыт в прямом смысле с ног до головы. Во время медицинского осмотра металлические побрякушки были обнаружены у него в ушах, сосках, пупке, в коже мошонки и в головке полового члена. Татуировки тоже присутствовали в избытке. Среди самых старых были черепа, охваченные огнем русалки, окровавленные марионетки на ниточках и прочие страшноватые мотивы, но свежих оказалось еще больше – не так давно добавились фразы на латыни, бесовские морды, языки пламени, огромные цифры «666» на груди и перевернутое распятие во всю спину. Руки были изрисованы до самых пальцев, на каждом из которых красовалось по одной букве, которые складывались в слова «SATAN» и «REGNE»[26].

Но вся эта роскошь меркла рядом со шрамами.

Белые и красноватые вздувшиеся рубцы неровными полосами тянулись по всему телу ГФЛ. При взгляде на него без одежды сложилось бы впечатление, что этот человек попал под работающий зерновой комбайн и выжил. Шрамы были повсюду: тонкие и короткие, длинные и толстые. Десятки шрамов превращали кожу в мятый лист бумаги с огромным множеством заломов в тех местах, где человеческое тело сгибаться не может. ГФЛ походил на гигантское оригами.

Офицер, снимавший его отпечатки пальцев, едва приступив к процедуре, вынужден был позвать Лудивину и Сеньона: задача оказалась невыполнимой. ГФЛ срезал кожу на подушечках пальцев и травмировал их другими способами столько раз, что она превратилась в нечто похожее на белые роговые пластины. ГФЛ кромсал пальцы ножом, поливал кислотой, совал их в шредер, возможно, делал что-то еще всякий раз, как они заживали, чтобы исчез папиллярный узор. Жандармам уже доводилось видеть такие фокусы, обычно к ним прибегали совсем молодые и глупые преступники, насмотревшиеся дурацких полицейских фильмов. В реальности это не работает. Отпечатки пальцев сохраняют свою индивидуальность или, по крайней мере, она очень быстро восстанавливается – чтобы вытравить папиллярные линии, нужно калечить пальцы так глубоко и так часто, что ни у кого не хватит духу регулярно это проделывать. Но ГФЛ был одержим в клиническом смысле, и цель для него оправдывала любые средства и страдания.

Специалисты взяли у него слюну, чтобы провести срочный анализ ДНК и пробить результат по НЭБГД – Национальной электронной базе генетических данных. Если за последние десять лет он совершил хоть одно преступление или правонарушение, скрыть свою личность ему уже не удастся. ДНК подделать нельзя. Пока что.

Лудивина понаблюдала за ГФЛ через окошко в двери и уже собиралась войти, но Сеньон удержал ее за руку:

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Да.

– В ангаре ты была немного не в себе.

– Знаю. Но сейчас мне гораздо лучше.

– Глупостей не наделаешь? Нас будут внимательно прослушивать.

– Мне нужны результаты расследования не меньше, чем тебе, так что не беспокойся.

Сеньон кивнул, последовал за напарницей в камеру, и они сели за стол напротив сатаниста, который встретил их кривой улыбкой.

– Меня отправят в тюрьму? – поинтересовался он.

– Наверняка, – ответила Лудивина.

– Надолго?

– Это зависит от тебя. От того, что ты сделал.

ГФЛ кивнул, наморщив нос.

– Как думаете, мне разрешат принести с собой кочергу?

– Кочергу? – с удивлением повторил Сеньон. – Вот уж нет. А зачем тебе?

– Чтобы стать как Чарли, – сатанист осенил лоб перевернутым крестом. – Как Чарльз Мэнсон. Это должно понравиться хозяину.

– Хозяин – это тот, кто снабжает тебя человеческой кожей? – вступила в разговор Лудивина.

– Багряными одеждами? Нет, это мой приятель.

– Как зовут твоего приятеля?

ГФЛ хихикнул:

– Не могу вам сказать, наш начальник будет недоволен.

– Начальник – в смысле хозяин?

– Ну да. Это он нас познакомил друг с другом. Теперь мы делаем общее дело.

– Ты помогаешь ему сдирать с людей кожу?

– Нет, это не моя фишка. И потом, мне кажется, приятелю не понравится, если я буду стоять у него над душой. Вот вам, к примеру, понравится, если кто-то будет рядом с вами, когда вы срете?

– По-моему, неудачное сравнение, – заметил Сеньон.

– Почему? И то, и другое – естественная потребность. Мой приятель освобождает людей от багряных одежд, как он говорит, чтобы изничтожить ложь и открыть истину – показать нас такими, какие мы есть на самом деле, без масок и костюмов…

– А ты, значит, пристраиваешь кожу в хорошие руки, – прервала монолог Лудивина, которая не могла позволить Чудиле глубоко погрузиться в состояние бреда. Она повидала достаточно психически больных и знала, что нужно контролировать их способность сосредоточиться.

– Ага. Свожу одних нужных людей с другими. Вы не представляете, каким успешным оказалось наше предприятие! Хозяин был прав: мир уже готов! Прогнил до основания, жаждет порочных страстей.

– Ты свел своего приятеля с бандой Жозефа?

– Какого Жозефа? А, вы про Жозефа, который с Ади и Селимом? Да! Это крупные клиенты. Заказывают большие партии и хорошо платят. – ГФЛ расплылся в горделивой улыбке, обнажив гнилые зубы.

Сеньон, считавший, что в видеозаписи допроса, которую вела камера, подвешенная под потолком, все должно быть предельно ясно, уточнил:

– А параллельно с этим ты самостоятельно ведешь торговлю с бандой, которая устраивает собачьи бои, так?

– Да, приходится зарабатывать, чтобы покупать то, что мне нужно.

– И что же тебе нужно? Кокс?

– Нет. Материалы для инвокаций.

– Инвокаций?.. – повторил Сеньон.

– Ну да, для ритуалов вызова демонов. Я открываю им врата, чтобы они могли проникнуть в этот мир. Когда хозяин воцарится, он отблагодарит меня за труды.

ГФЛ говорил это так просто и доверительно, словно рассказывал в кругу друзей о своих музыкальных пристрастиях. Вдруг он будто вспомнил что-то очень важное – округлил глаза и стукнул по столу кулаками в наручниках. Сеньон и Лудивина напружинились, готовые к мгновенной реакции.

– Мой дневник! – возопил ГФЛ. – Вы ведь нашли книгу, да? Нельзя ее там оставлять! Иначе скорпионы рано или поздно ею завладеют, и тогда неизвестно, чем все закончится!

– Ты про «Некрономикон»? – спросила Лудивина.

– Да! Мое творение! Знаете, в руках непосвященных оно может превратиться в страшное оружие массового уничтожения! Когда тупые америкосы полезли в Ирак, им нужно было искать вовсе не бомбы, а книги. Вы в курсе, что большинство великих правителей, из тех, кто долго находился у власти, – тираны, как принято говорить, – были одержимы оккультизмом? Слыхали о таком? Так вот я вам говорю: у этих так называемых «диктаторов» надо было конфисковывать не оружейные склады, а личные библиотеки! Могу поспорить, там были мощнейшие произведения! Оккультное знание – вот что их всех объединяет. И это доказывает, что хозяин воздает должное своим самым преданным адептам и наделяет их верховной властью! Те чуваки были величайшими правителями, все как один! Гитлер, к примеру, был одержим магическими практиками. Он даже создал «Аненербе» – спецотдел по оккультным исследованиям. Серьезно, так и было! Даже не сомневаюсь, что, если бы ему удалось завладеть «Некрономиконом» – не моим, конечно, а тем, настоящим, – он бы сумел правильно воспользоваться этой книгой, чтобы покорить весь мир. Очень недооцененный чувак этот Гитлер, честное слово!

Сеньон и Лудивина обменялись удрученными взглядами.

ГФЛ, охваченный нервным возбуждением, кипел и бурлил. От самоконтроля и безмятежного спокойствия, которые он демонстрировал несколько минут назад, не осталось и следа.

– Назови свое настоящее имя, – сказала Лудивина.

– ГФЛ.

– Нет, это кличка, чтобы поиздеваться над нами. ГФЛ – Говард Филлипс Лавкрафт.

Сатанист вдруг успокоился так же быстро, как вспыхнул. Сел поудобнее на стуле, едва заметно усмехнулся и уставился на Лудивину неприятно пристальным взглядом.

– О, как мило, – наконец произнес он. – Я имею дело с образованной женщиной. Это хорошо, даже очень.

– Как тебя зовут?

Чудила склонил голову набок и поднял указательный палец, как будто прислушивался к какому-то любопытному звуку и призывал не шуметь.

– Слышите? Это… это мелодия тишины.

– Хватит прикалываться. Говори, как тебя зовут.

Он медленно покачал головой:

– Я не могу вам сказать.

– Это в твоих интересах, между прочим. Как же мы можем принимать твои слова всерьез, если ты скрываешь свое настоящее имя?

– Я его не помню, – заявил ГФЛ, даже не потрудившись сделать вид, что не врет.

– Ну все, он меня достал, – сообщил Сеньон и вдруг рявкнул: – Имя!

– У меня его больше нет. Было, да сплыло. Теперь можете называть меня как хотите. Или просто ГФЛ, служитель книги.

Сеньон вздохнул от отчаяния.

– Тот человек в исповедальне… – сменила тему Лудивина. – Почему ты его убил?

ГФЛ повернулся к ней с неподдельным удивлением на лице:

– У меня дома был труп? У меня? Так вы поэтому устроили там такой шухер с мигалками и толпой спецназовцев?

– Ты принес его в жертву?

– Нет, я вообще об этом ничего не знаю! Это не я, и без понятия кто… Может быть, сам хозяин? Да, покарал незваного гостя. Или это было послание… Как он умер?

– Какая тебе разница?

– Я должен понять, было ли это послание! Возможно, ритуал?

Слова ГФЛ звучали убедительно, и хотя в целом его поведение и монологи не обнадеживали, Лудивина чувствовала, что он не убийца.

– Ему перерезали горло.

– И все? Какие-то знаки, вырезанные на лбу? Он был голый? Пальцы отрезаны? Кровь выпущена до капли?

– Перерезанное горло – это уже немало.

ГФЛ скрипнул желтыми зубами и поморщился:

– Нет, тогда это не похоже на ритуал… А вот мой приятель-свежеватель, тот, который показывает людей такими, какие они есть, он умеет перерезать горло. Часто этим занимается.

– Зачем ему убивать кого-то у тебя дома? Ты сам его пригласил?

– Нет. Я говорил ему, где живу, но он ни разу ко мне не приходил, потому что неместный.

– Можешь нам сказать, где его найти?

ГФЛ расхохотался:

– Нет, конечно, не могу. Хозяин рассердится.

– Как ты связываешься со своим приятелем, когда тебе нужен товар?

– По телефону.

– У тебя есть мобильный? Мы его не нашли среди твоих вещей.

– Ну понятное дело, я же не дурак. Знаю, что через мобилы за нами следят с помощью больших антенн. Я звоню с городских телефонов в разных местах – тут уж ищите сколько влезет, не засечете и не вычислите. Потому что я хитрый. Лукавый. – Он засмеялся над собственным невольным каламбуром: – Не тот Лукавый, но не без лукавства!

– По какому номеру ты звонишь?

ГФЛ обаятельно улыбнулся Лудивине, как ребенок, который хочет заслужить расположение взрослых:

– А ты тоже хитрюшка! Нет, я тебе не скажу. И не сделаю ничего такого, что может помешать планам хозяина.

– Кто он, твой хозяин? – спросил Сеньон.

ГФЛ вытаращил глаза:

– Вы меня не слушаете, что ли? А? – Он медленно поднял сжатые кулаки в браслетах и вытянул руки в сторону жандармов так, чтобы они могли прочитать буквы на фалангах.

– Сатана? – уточнила Лудивина.

– Таково одно из многих его имен, – торжественно подтвердил безумец.

Она почувствовала, как вдоль позвоночника по спине скатываются капли пота. В комнате было слишком жарко.

– Значит, это он познакомил тебя с приятелем, который сдирает с людей кожу? – спросил Сеньон. – Выходит, это вполне конкретный человек, с лицом и паспортом?

– О да, он существует, не сомневайтесь, – закивал ГФЛ. – Дьявол реален. Все думают, это легенда, страшная байка, которой разве что детишек можно напугать, но нет, это всего лишь его хитрость, чтобы заставить забыть о себе! Так ему проще сеять хаос и менять человеческое общество в соответствии со своими замыслами. Сейчас мы почти такие, как ему нужно. Он скоро взойдет на трон, очень скоро…

– Ну да, конечно, – пробормотал Сеньон.

– Потому что Бог – единственный властелин, которому нет нужды являться среди людей, и Он несправедлив! Сатана займет Его место и явит себя миру. Вы знаете, что в начале времен он был изгнан Богом из-за разногласий с Ним? Сатана – оппозиционер, а Бог не терпит противников своей воли. Бог – тиран, диктатор. Напомнить вам, что однажды Он утопил все человечество просто потому, что Ему так заблагорассудилось? Он уничтожил всех, кроме Ноя, ради собственного удовольствия, под влиянием каприза. Бог безжалостен и гневлив, такова Его истинная природа. Это опасный деспот. Вот погодите, когда человечество отвернется от Него, вы увидите, что Он устроит, если никто не встанет на нашу защиту! Сатана – это символ борьбы, безграничного разума, свободы. Это наша единственная надежда.

– А в обычной жизни, среди людей, как его зовут?

Черные глаза устремили пронзительный взгляд на Сеньона, задавшего вопрос. В комнате был полумрак, и в тени выступающих надбровных дуг глаза ГФЛ жутковато поблескивали. В них были такая уверенность и такая убежденность, что от этого делалось не по себе.

– Я не могу вам его назвать. Он не простит.

– Здесь мы сможем тебя защитить.

– Защитить меня? – засмеялся ГФЛ. – Вы так думаете? Нет, от дьявола не бывает защиты. Ни для кого. Потому что ему ведомы любые наши порывы, желания и соблазны, а вы не хуже меня знаете, что соблазнов в этом мире предостаточно. Никогда в истории человечества их не было так много… А что такое, по сути, соблазн? Источник удовольствия. И в отношении к нему заключена еще одна ошибка Церкви тирана. Вера в Бога навязывает ощущение вины, воспитывает человека в страданиях, в отрицании своей животной сущности, естественных потребностей и наслаждений!

– Ты боишься хозяина или любишь его? – спросила Лудивина.

– О, я люблю его, я служу ему, я такой, какой есть, только благодаря ему, его милостью я стану тем, кем стану. А что касается страха… – ГФЛ замолчал, погрузившись в далекие воспоминания. Его лицо стало неприятно кривиться и подергиваться.

– Эй, возвращайся к нам, – позвала Лудивина. – Эй! ГФЛ! – Она пощелкала пальцами перед носом сатаниста.

Его веки дрогнули, он заморгал и словно очнулся. Теперь этот человек казался слабее, почти уязвимым.

– Что касается страха, – повторил он. – Я не могу сказать, что хозяин внушает страх. Он есть страх… Если пожелает, он может воплотить все ваши потаенные кошмары. В этом сила дьявола. Бог изгнал его из света, и ему ничего не оставалось, как научиться выживать во мраке. С тех пор он стал властелином тьмы.

ГФЛ опять говорил быстро и с такой твердой убежденностью, что ни Сеньон, ни Лудивина не имели возможности ему возразить. Они молча наблюдали за ним, пытаясь понять, почему этот человек вызывает у них такое смятение. Наконец Лудивина пришла в себя и все-таки его перебила:

– Где ты с ним познакомился?

ГФЛ помотал головой:

– Я вам больше ничего не скажу. Ему не понравится, что я обсуждаю его с вами.

– Если будешь молчать, получишь лет двадцать, а то и больше, – пригрозил Сеньон. – Ты вообще понимаешь, что можешь никогда не выйти из тюрьмы?

«На самом деле, – подумала Лудивина, – ему прямая дорога на психиатрическую экспертизу, и после нее не будет никакого судебного процесса – его признают невменяемым и навсегда запрут в психушке. При условии, что у специалистов будет достаточно доказательств его психопатологии и того, что он опасен для общества. Но пока что у нас только косвенные свидетельства, а закрыть человека лишь на том основании, что у него дома найден труп, нельзя».

– Хозяин придет за мной, когда настанет царствие его, поэтому я не беспокоюсь.

Лудивина решила попробовать другой подход. Она положила ладонь на руку ГФЛ и вздрогнула – кожа у него оказалась холодная, как у ящерицы; особенно странно это было, если учесть, какая жарища стояла в тесном помещении.

Взгляд черных блестящих глаз обратился на женщину. В их глубине полыхало такое яркое пламя, что казалось, они могут прожечь душу насквозь. Лудивине пришлось сделать глубокий вдох и выдох, чтобы сосредоточиться.

– А если мы тоже захотим служить твоему хозяину, что нам нужно сделать?

Взгляд сумасшедшего словно вонзился еще глубже в ее зрачки – ГФЛ проводил глубокое «сканирование», почти с непристойным интересом. Через пару секунд он удовлетворенно улыбнулся:

– Я не могу говорить с вами о хозяине, но могу поведать о его трудах.

– В смысле о работе? О том, чем он занимается в жизни?

– О нет. О трудах, совершаемых им для того, чтобы подготовить свое воцарение.

– И что же он делает?

– Помогает гнилым плодам созревать быстрее, дабы падали они с гнилых деревьев.

– А можно поконкретнее? – раздраженно буркнул Сеньон. – Или будешь и дальше нам Библию пересказывать?

ГФЛ будто и не замечал здоровяка – смотрел только на Лудивину.

– Вы знаете, что бойня в скоростном поезде – тоже его рук дело? – прошептал он с присвистом.

– Что? – подобрался Сеньон. – Ты о стрельбе, которую устроили двое подростков?

ГФЛ с гордостью кивнул; лихорадочный блеск в его глазах стал заметнее.

– Их много таких, они втайне готовятся и будут появляться один за другим, как предвозвестники его пришествия. – Голос ГФЛ сделался тише и спокойнее, он словно овладел ситуацией и окружающим пространством.

– Откуда ты знаешь, что твой хозяин причастен к той бойне? – спросила Лудивина.

– Он сам мне сказал, что затеял нечто подобное, когда мы виделись с ним в прошлый раз. Предупредил, что я должен следить за знамениями.

– И тебе известно, что произойдет дальше?

– Нет. Но могу вас заверить: бойня в поезде – только начало.

Сеньон кулаком вытер вспотевший лоб и заметил, что через окошко в двери за ними наблюдает полковник Жиан, за спиной у которого в коридоре собралась толпа народа.

– Я могу вас отчасти посвятить в его замыслы, – добавил вдруг ГФЛ. – Хотите познакомиться с его последним обращенным?

Лудивина подалась на стуле вперед:

– Очень хотим.

ГФЛ широко улыбнулся.

– Я могу вас к нему отвести, – тихо проговорил он.

– Адреса или имени будет достаточно, – отрезал Сеньон.

– Нет, я сам отведу вас. Это условие, которое не обсуждается.

– Ты же понимаешь, что мы не можем взять тебя с собой. Назови имя или адрес – прокурор это учтет.

– Нет, я лично покажу вам дорогу. Либо так, либо никак. Подумайте хорошенько, только быстро – мое предложение действительно в течение минуты.

– Придурок, – вырвалось у Сеньона.

– Когда убийца добровольно предлагает показать, где он закопал свою жертву, вы же везете его, куда он скажет, верно?

Сеньон, которому надоели дурацкие игры психопата, вздохнул.

– В любом случае, новообращенный будет говорить с вами только в моем присутствии, – добавил ГФЛ.

Сеньон обернулся к двери. Жиан за окошком досадливо хмурился, затем потер ладонью лицо и наконец качнул головой в знак согласия.

– После этой встречи вы уже не будете прежними, – шепотом пообещал ГФЛ так, будто речь шла о щедром подарке.

Они только что заключили сделку с дьяволом.

По крайней мере, с его эмиссаром.

14

Шампанское «Дейц» фильтровало свет, пропуская его сквозь нежно-янтарную толщу, в которой изящные пузырьки кружились, как спутники на орбите, вспыхивая сотнями отблесков. Люстры в ресторане ярко сияли, отражаясь в пузырьках до бесконечности, и Стеф внимательно следил за игрой бликов в поднятом на уровень глаз бокале. Миллезим[27] 1999, нектар.

Когда он сделал наконец первый глоток, его жена Эстер усмехнулась:

– Опять твои гурманские закидоны!

– Это же чудо, попробуй.

Жена схватила его бокал, бесцеремонно отпила и сразу проглотила.

– Таким вином надо наслаждаться, Эстер, подержать его на языке, чтобы почувствовать всю изысканность букета, оценить тона аромата и послевкусие. Каждый глоток – это целая история.

– Вино хорошее, спорить не буду, но это всего лишь шампанское, Стефан, а мы пришли развеяться. Ты уже выбрал, что заказать?

Стеф ненавидел, когда его называли полным именем. Еще в школе он требовал, чтобы к нему обращались «Стеф», и жена прекрасно об этом знала, но намеренно дразнила его, если он выводил ее из себя своими «закидонами». А это случалось всякий раз, как он начинал говорить о вине, машинах, часах, гольфе – короче, обо всем, что было дорого его сердцу. Говорить о таких прекрасных вещах без энтузиазма он просто не мог, да и что тут такого? Однако Эстер это бесило. Она ждала от него умеренности и сдержанности при любых обстоятельствах. Муж ее раздражал.

– Выбрал. Закажу омара.

– Как всегда, самое дорогое блюдо в меню.

– Ну и что? Если мне так хочется? Я вкалываю по десять часов в день и беру всего две недели отпуска в год, гроблю свою здоровье, чтобы заработать побольше – и что же, я после этого не имею права порадовать себя иногда? И потом, омар превосходно сочетается с этим шампанским.

– Ты делаешь это не для того, чтобы себя порадовать. Ты просто сноб.

– Сноб? Я?

– Ну да. Тебе вечно подавай все самое дорогое – машины, часы… Если мы едем на морскую прогулку, ты выбираешь самую роскошную яхту, средненькая нам не подходит! Неудивительно, что все сейчас так ненавидят богатых! Ты идеальное воплощение того, что в этом чертовом мире идет не так!

– Эй, мы сюда пришли развеяться или как? Что на тебя вдруг нашло? Я думал, устроим романтический ужин, отдохнем от детей, расслабимся…

Стеф тоже начинал испытывать раздражение. С какой стати жена постоянно на него орет? Почему считает себя вправе читать ему нотации? В своем гольф-клубе Стеф был единственным, кто не обзавелся любовницей. Единственным! Упрямо хранил верность Эстер и ее дряблой заднице, которой она, к тому же, не очень-то и владела. И ради чего все это? Чтобы она с ним вот так обращалась?!

– Я просто поделилась с тобой своими мыслями. Ты зарвался, и однажды это выйдет для нас боком. Для всех. Люди сейчас терпеть не могут богатых.

– Но я же не украл у них деньги! Все заработал честным трудом, и своим успехом никому не обязан, кроме самого себя.

– Успех ударил тебе в голову, Стефан – вот все, что я хочу тебе сказать. Подумай об этом.

Стеф колебался. Ему хотелось достойно ответить жене, поставить ее на место, но он не любил скандалы и уж точно не испытывал желания затевать перепалку в ресторане. Кроме того, у него на это просто не было сил после тяжелого дня в операционном отделении, а в руке к тому же мерцал янтарем бокал «Дейц» 1999 года. Испортить впечатление от шампанского было бы непростительно. Нет, Стеф в очередной раз решил не обращать на жену внимания.

Вот тебе доказательство, что умеренность и сдержанность мне вовсе не чужды, курица ты мороженая!

Но Эстер, конечно, сочтет его поведение трусостью.

Дура!

Шампанское утешило и взбодрило. В этом «Дейце» были утонченность и щедрость, которых начисто лишена Эстер. Пузырьки весело лопались на языке.

К их столику подошел официант, и Эстер уставилась на мужа с насмешливой, провокационной улыбкой. Стеф знал: она ждет, когда он закажет омара, чтобы хорошенько его высмеять.

Он быстро пробежал взглядом меню напоследок – может, найдется другое блюдо, подешевле, которое ему захочется съесть, – но тут же спохватился. Он хочет омара, и пусть жена идет лесом!

Эстер все еще молчала, поэтому Стеф жестом предложил ей сделать заказ. Она открыла рот…

Ее лицо лопнуло, как мак-самосейка в ускоренной съемке. Скулы, нос, глаза, верхняя губа брызнули багряным фонтаном на стол, официанта и мужа. Стеф почувствовал на языке вкус собственной жены. Смолистая горечь напомнила бифштекс по-татарски – сырое мясо с очень жирным соусом. И еще был заметный металлический привкус. Отчетливый и тяжелый. Привкус крови.

Уши заложило от оглушительного выстрела, сотрясшего весь ресторан так, что закачались люстры.

Стеф уставился прямо перед собой, на нижнюю челюсть Эстер, повисшую на сухожилиях и лохмотьях кожи. В ее голове была огромная дыра, вязкое серое вещество налипло изнутри на черепную коробку, местами обгорев в пробоине.

Со Стефом творилось что-то невероятно странное: его мозг продолжал мыслить в том же направлении, что и до этого, под влиянием того же раздражения, словно не замечая трагедии, не обращая внимания ни на что. Стеф подумал:

Даже так она выглядит нелепо.

Сквозь дыру в ее голове он видел цветочную кадку у стены.

Когда Эстер начала заваливаться вперед, в свою пустую тарелку, Стеф сказал себе, что она сейчас испачкает скатерть и жутко на себя разозлится. Потому что, по ее мнению, это будет крайне неприлично. Настолько неприлично, что она еще лет десять не успокоится и будет надоедать этой историей всем знакомым.

Пока Стеф отказывался верить собственным глазам и осмысливать то, что они видят, официант, стоявший рядом с ним, получил заряд крупной дроби прямо в грудь – его красивый белый костюм взорвался на груди, выпустив на волю огромный алый колышущийся цветок смерти. Зал снова сотрясся. Стеф уже плохо слышал. Все вокруг пришло в движение, клиенты кричали, а он сидел на банкетке, прямой как столб, и вдруг понял, что у него во рту кусочки Эстер, а другие такие же облепили лицо.

Загремели еще выстрелы, и новые маки, гибискусы, герани и розы расцвели вокруг, раскинув карминные лепестки на столах, зеркалах, стульях и в альковах.

Дикий сад буйно разросся за несколько секунд в благодатной жаре адского лета.

Стеф начал медленно сползать с банкетки, одновременно погружаясь в бред.

Окружающий мир растекался и плыл, крики искажались, сливаясь в грохочущий водоворот, и резкий запах пороха смешивался с богатым, насыщенным привкусом металла во рту. Мир сильно качнулся. Стеф вдруг обнаружил себя под столом – оказывается, он скрючился на полу в три погибели, схватившись рукой за теплое бедро жены.

По руке стекала какая-то теплая жидкость, но он старался туда не смотреть. Это все не по-настоящему. Просто у него временное помешательство. Да-да, всего лишь приступ delirium tremens[28], ничего серьезного. Легкое помрачение сознания и галлюцинации. Это скоро пройдет, и с Эстер снова все будет в порядке. А его вылечат, пропишут правильные лекарства. Он даже знает, к кому обратиться за медицинской помощью, – среди его коллег есть отличные психиатры.

Но в этот момент у него перед носом на пол ступил разношенный кожаный мокасин, грязный и потрескавшийся. Из-под стола, накрытого длинной скатертью, Стеф видел только ноги и край бежевого плаща мужчины, который стоял совсем близко, в нескольких сантиметрах – вытянув руку, Стеф мог коснуться его ноги.

Параллельно вельветовой штанине опустилось обрезанное дуло ружья. Оно еще исходило молочно-белым дымком, который стелился в воздухе, как след разбросанного семени. Владелец ружья осматривался в поисках места, где можно посеять новые багряные цветы.

Садовник.

В каком-то безумном порыве Стеф приподнял край скатерти пальцем – и сам не понял зачем. Его трясло мелкой дрожью. Садовник отразился в высоком зеркале напротив, так что стало видно его лицо и – главное – выражение глаз. Он вдруг заговорил, и, несмотря на гул в ушах, Стеф разобрал слова, произнесенные с яростью.

Эта странная речь еще долго будет звучать в памяти немногочисленных свидетелей.

Дуло ружья поднялось, и садовник двинулся по ресторану дальше сеять цветы зла. И сеял до тех пор, пока не осталось семян.

Стеф под столом отпустил скатерть – она упала, как театральный занавес в конце спектакля, – накрыл голову руками и как ребенок свернулся калачиком между ослабевших ног Эстер.

15

Половина луны зацепилась за синее рассветное небо, как ночная драгоценность, оброненная по пути торопливой зарей. Лудивина смотрела на эту полупрозрачную брошь, висящую над Парижем, и пыталась проснуться. Разум еще тонул в тумане сна, и даже горячий утренний кофе тут был бессилен. Слишком много усталости накопилось за короткое время, и сейчас казалось, что прошлые выходные были давным-давно.

Вялой рукой Лудивина включила радио – послушать новости. Когда она вообще в последний раз читала газету, смотрела телевизор?..

Четверг, 8 мая. Праздник, выходной.

Только не у Отдела расследований… Выходной не для нас, если мы не хотим упустить психопата, который за это время освежует еще одну жертву…

Стоит следователям взять выходной, и, возможно, кто-то из тех, кто сейчас отдыхает в кругу семьи, не проживет и недели. Вот так все просто.

Бойню в скоростном поезде еще бурно обсуждали новостные радиостанции, но ее потеснила новая трагедия – стрельба в парижском ресторане. Шестеро убитых, восемь раненых; сумасшедший стрелок покончил с собой, когда на место прибыли силы правопорядка. Гнусная история. Самые обычные люди пришли поужинать, хорошо провести время – и кто-то из них потерял жизнь, а для остальных она изменилась навсегда. С миром что-то неладно, думала Лудивина всякий раз, когда случалось подобное отвратительное событие. Но стрельба в поезде и стрельба в ресторане – два разных преступления – были совершены одна за другой. Стоит ли верить ГФЛ, что они связаны? Как это вообще возможно? Неужели кто-то действительно манипулировал двумя подростками? Очень трудно такое себе представить. Кто сумел настолько подчинить своей воле двух совсем юных парней, чтобы они по его приказу пошли расстреливать невинных людей и после этого сами застрелились? Если только им совершенно задурили головы, устроили тотальную промывку мозгов, но это же невозможно… И то же самое касается психа в ресторане в 16-м округе. Люди – не компьютеры, нельзя просто так переписать их программы, человеческая психика слишком сложна.

Лудивина посмотрела на старинные часы над кухонной дверью – было 8 часов и 4 минуты. Пора. Прокурор дал разрешение временно выпустить ГФЛ, но только под усиленной охраной. Сначала предстояло взять под наблюдение местность и «новообращенного», которого недавно заманил в ряды своих приверженцев тот, кого ГФЛ называл хозяином. Отделу расследований и на этот раз было дозволено действовать только в том случае, если задержание не будет рискованным. Если же арест окажется заведомо сложным и существует хоть малейшая угроза сопротивления, следователи должны вызвать специалистов по таким делам – Группу вмешательства. «Пусть каждый занимается своим делом», – несколько раз повторил прокурор.

Лудивина долго стояла под душем, пока зеркало в ванной полностью не запотело от пара, затем пошла одеваться. Плечо и вся рука были багрово-черные, любое движение отзывалось колющей болью. Зато кости не сломаны, утешила себя она, просто огромный синяк, скоро сам рассосется. Натянула джинсы, надела ярко-зеленую футболку со скелетом статуи Свободы и кеды, в которых чувствовала себя уверенно во время бега – с ГФЛ нужно быть готовой ко всему. Возможно, с его стороны это уловка, способ подышать свежим воздухом или дать деру. Но даже если он задумал их обдурить, нельзя оставлять без внимания такую зацепку. В конце концов, безумец мог и не соврать. Не слишком большой профессиональный опыт подсказывал Лудивине, что подозреваемые порой ведут себя самым непредсказуемым образом, с ними возможно все.

Она повесила на пояс кобуру со служебным оружием и прикрыла ее полой легкой куртки цвета хаки.

Во дворе жандармских казарм три машины уже были готовы к выезду, когда она пришла. Лудивина сразу отправилась в кабинет полковника Жиана за последними указаниями. Он доверил ей руководство операцией, но предупредил, чтобы не тратила зря время: если ГФЛ начнет водить их по кругу и откажется назвать место назначения, пусть вся группа немедленно возвращается. И чтобы никакого риска! Она обязана просчитать любые потенциальные угрозы.

Лудивина поехала в первой машине, с Гильемом; ГФЛ посадили во вторую, под надзор Сеньона. Автомобили покинули огороженную территорию жандармерии ранним утром и помчались, превышая скорость и воя сиренами, по пригородным бульварам, следуя ориентирам, которые давал сатанист.

– Он говорит, нужно повернуть на юг, в сторону Мелена, – сообщил Сеньон по рации.

Лудивина позвонила ему на мобильный:

– Отвечай так, чтобы он не понял, о чем мы говорим. Как считаешь, ему можно доверять?

– Понятия не имею.

– Он готов сотрудничать.

– Вроде бы.

– Полный адрес дать отказывается?

– Да, по частям.

– Сказал хотя бы, далеко или нет?

– Максимум час пути.

– А имя «новообращенного» назвать по-прежнему не хочет?

– Нет.

– Ладно. Смотри за ним в оба. Если почуешь, что он нас разводит, – все отменяется, возвращаемся в казармы.

– Принято.

Гильем, сидевший за рулем, покосился на коллегу:

– Ты правда думаешь, что ГФЛ вот так просто сольет нам кого-то из своих сообщников? Знаешь, сегодня вся контора делала ставки на исход этого нашего марш-броска, и твои шансы оценивались довольно низко.

– Не сомневаюсь.

– Но ведь он поступает нелогично, согласись! Какая ему от этого выгода?

– Он следует своей собственной логике, в соответствии с какими-то умственными построениями. Возможно, он считает, что, если привести нас к «последнему обращенному» его хозяина, это каким-то образом пойдет на пользу их общему делу или, по крайней мере, докажет нам, что угроза действительно существует и надо их всех принимать всерьез. Видимо, для него тут цель оправдывает средства.

– Но он же псих, да? Суд присяжных ему не грозит, так что не думаю, что ГФЛ можно доверять.

– Но если все-таки он выведет нас на след своих сообщников – свежевателя и этого самого «хозяина», – мы ведь не пожалеем, что согласились поучаствовать в его игре, так?

– «Хозяина», в смысле… – Гильем издал нервный смешок. Поколебавшись немного, он все-таки продолжил: – Думаешь, тут он тоже правду говорит? То есть действительно верит, что это сам дьявол?

– Ты видел его татуировки и шрамы? У меня нет ни малейших сомнений. И потом, я читала его дневник. ГФЛ – одержимый. Вся его жизнь сосредоточена на этой теме. Когда немного разберемся в деле, надо будет непременно установить его личность и покопаться в прошлом, чтобы понять, как он до всего этого докатился.

– Без отпечатков пальцев вряд ли что-то выйдет.

– Может, его ДНК есть в базе. Отпечатки пальцев можно вытравить, но этого недостаточно, чтобы скрыть, кто ты на самом деле. Мне кажется, мы удивимся, когда узнаем.

– Почему ты так думаешь?

– Чутье подсказывает.

Гильем хмыкнул:

– Чутье? Ты серьезно? Как у старых фликов в полицейских романах восьмидесятых годов?

– О’кей, назовем это частным предположением. Ты вчера слушал запись допроса? Обратил внимание, как странно он говорит? Чудила выглядит как маргинал, скатившийся ниже плинтуса, но не может скрыть признаки того, кем он был раньше. Судя по словарному запасу и некоторым выражениям, по тому, как он строит фразы, я бы не сказала, что мы имеем дело с классическим асоциальным типом, выросшим в бедной среде и недоучившимся в школе. Боюсь, он действительно нас удивит.

– Если ты права, тогда в его жизни должно было случиться что-то очень важное, если он вдруг оказался на самом дне.

– Да, – задумчиво кивнула Лудивина. – Что-то сногсшибательное.

– Скорее всего, наркотики, – предположил Гильем, – типичная история. Не смог завязать и вынужден был полностью отказаться от своей прежней жизни.

– Или это была встреча с какой-то исключительной личностью.

– Ты о чем?..

Лудивина повернулась к нему с провокаторским видом:

– А что, если он и правда встретил дьявола, Гильем?

Жандарм некоторое время посматривал то на нее, то на дорогу, пытаясь угадать, серьезным был вопрос или коллега пошутила.

– О черт, Лудивина, ты надо мной издеваешься, да?

Она звонко рассмеялась:

– ГФЛ именно этого и надо: втянуть нас в свое пространство бреда, и ты только что повелся!

Гильем нервно хлопнул ладонями по рулю:

– Может, да, а может, нет… Всякое бывает. В детстве мать объяснила мне, как проявляет себя дьявол: если запереть собаку в одной комнате с ребенком, ничего не произойдет ровно до тех пор, пока она вдруг не укусит его без видимой причины.

Лудивина от удивления даже перестала улыбаться.

– Так ты, значит, веришь в дьявола? В буквальном смысле?

Гильем смутился. Он помолчал, внимательно глядя на дорогу перед собой, затем пожал плечами:

– Лучше уж так, чем не знать об опасности и позволить себя укусить.

* * *

Жандармский конвой свернул с автострады, не доезжая до Мелена, и направился к пригородному поселку под названием Брюнуа. Они домчались до первых особняков и снизили скорость – проводник в лице ГФЛ указывал дорогу на каждом повороте, пропуская улицу за улицей, дом за домом.

Наконец рация у Лудивины на коленях подала голос.

– Приехали, номер тринадцать, – сказал Сеньон.

Она поднесла устройство к губам, чтобы дать общий сигнал:

– Не останавливаемся, проезжаем мимо, осматриваемся, затем возвращаемся и паркуемся в сотне метров.

Дом номер 13 оказался скромным особнячком из рыжего песчаника с выкрашенными в белый цвет оконными рамами и дверью; вся эта невеликая роскошь была увенчана крышей в форме перевернутой буквы V. Цветущая вишня раскинула ветви, заняв почти все пространство крошечного садика между домом и черной железной оградой. Сбоку притулился запертый гараж.

– Почтовый ящик набит рекламой, – сообщил по рации Бен, жандарм из группы сопровождения в третьей машине. – Либо тут давно никого не было, либо жилец перестал забирать корреспонденцию.

Лудивина, не ответив ему, позвонила на мобильный Сеньону:

– Он что-нибудь говорит?

– Не особенно.

– Спроси, сколько человек живет в доме.

Сеньон задал вопрос ГФЛ, и Лудивина услышала ответ: «Один. Хозяин берет на службу в основном одиноких, они более внимательны к его речам. Хотите, я схожу в дом и попрошу нас принять?»

Жандармский конвой, сделав круг по кварталу, остановился поодаль от дома номер 13; Лудивина, осмотревшись, вышла и направилась к машине Сеньона. Задняя дверца была приоткрыта, ГФЛ сидел, сложив руки в наручниках на коленях, зажатый между Сеньоном и Франком – высоким жандармом лет пятидесяти, с седыми усами. Франк, наклонившись, улыбнулся Лудивине и помахал.

– Твой хозяин часто навещает своего новообращенного? – спросила она у ГФЛ.

– Не знаю, но думаю, что нет.

– Почему?

ГФЛ пожал плечами:

– Он поступает, как ему заблагорассудится. Это же хозяин.

– А ваш новообращенный где-нибудь работает?

– Без понятия. Честно говоря, я с ним плохо знаком, был здесь всего один раз вместе с хозяином, к тому же оставался за дверью, в саду, пока он меня не позвал, чтобы показать свое деяние – нового адепта.

Лудивина одарила Сеньона сердитым взглядом – похоже, ГФЛ их все-таки обманул, но просто так убраться восвояси было бы неправильно.

– Бенжамен займет твое место в машине, а мы с тобой, Сеньон, заглянем в гости к соседям.

Когда здоровяк выбрался из автомобиля, Лудивина стащила с него толстовку и бросила ее на заднее сиденье.

– Я как-то не так выгляжу? – растерялся Сеньон.

– Слишком современно и неблагочестиво.

– Не понял…

– Ты ведь носишь цепочку с распятием? Повесь ее поверх футболки, чтобы крестик было видно.

– У тебя есть какой-то план?

– Пройдемся по кварталу под видом свидетелей Иеговы, чтобы не вызывать подозрений, и опросим местных жителей.

Поглядывая на номер 13, двое жандармов позвонили в особняки справа и слева от дома подозреваемого. В трех никто не ответил, хозяйка четвертого вышла на крыльцо и согласилась поговорить, когда Лудивина объяснила ей, что они проводят расследование.

Выяснилось, что новообращенного зовут Жозе Солис, человек он приятный, много лет назад овдовел, с тех пор так и не женился второй раз; работал электриком, недавно ушел на пенсию. Жизнь ведет размеренную, постоянным привычкам не изменяет: к примеру, три раза в неделю закупается на рынке, а по средам делает скромные ставки на ипподроме. Еще пожилая соседка сказала, что последние десять дней не видела, чтобы он выходил из дома. Сеньон предположил, что Солис уехал к кому-нибудь в гости, и спросил, нет ли у него родственников, но соседка не знала. А когда Лудивина начала ее расспрашивать, не происходило ли тут что-нибудь странное в недавнее время, не было ли подозрительных гостей, старушка заявила, что она не шпионит за соседями и ей вообще ничего не известно.

Двое жандармов вернулись на улицу.

– А если этот Жозе Солис все бросил и переселился в какой-нибудь сквот по примеру ГФЛ? – сказал Сеньон.

Лудивина так не считала.

– Если наш сатанист не врет, сейчас Жозе Солис, скорее всего, расписывает стены у себя дома кровью местных собак и кошек…

– Не исключено. Надо было спросить у старухи, не пропадали ли тут в последнее время домашние животные.

– Могу поспорить, что пропадали. Идем.

– Куда?

– К Солису.

– Вот так сразу? Ты уверена? А если он поджидает нас за дверью с карабином?

– Вряд ли. Этот человек всю жизнь возился с розетками и кабелями, он не мог превратиться за десять дней в убийцу жандармов, даже после тщательной психологической обработки.

Она без колебаний зашагала к черной металлической калитке и нажала на кнопку звонка под табличкой с числом 13. Потом позвонила еще несколько раз. Не дождавшись ответа, помахала рукой, подзывая Гильема, сидевшего в машине.

– Ты правда хочешь туда войти? – не унимался Сеньон.

– Магали, Франк, Бен и Жан-Ми останутся с Чудилой, а мы втроем заглянем в дом одним глазком.

– Без разрешения от прокурора?

– У нас чрезвычайная ситуация – может, месье Солис в этот самый момент умирает у себя в гостиной, учитывая, что соседка не видела его уже десять дней.

Сеньон покачал головой:

– Ты же сама себе не веришь…

Вместо ответа Лудивина дернула ручку калитки, ожидая, что она окажется запертой, но дверца неожиданно поддалась и открылась со скрипом. Лудивина решительно поднялась на крыльцо, сделав Гильему знак остаться на дорожке. Сеньон двинулся за ней. Несколько раз постучав в дверь, он наклонился к окну, пытаясь рассмотреть, что там внутри.

– Мы не имеем права вламываться в дом, ты же знаешь, Лулу. Сделали что могли, и хватит.

– Я пойду загляну в окно гаража, проверю, на месте ли машина.

Сеньон вдруг ухватил ее за руку, когда она уже повернулась к ступенькам.

– Не надо, – сказал здоровяк севшим голосом. – Он там…

Черный указательный палец уткнулся в стекло.

Лудивина наклонилась и тоже заглянула в окно гостиной.

Почти напротив, в центре комнаты, в кресле, развернутом к входной двери, сидел человек. Не было необходимости иметь диплом врача, чтобы понять: с ним что-то не так. Лицо странным образом шевелилось, каждая его часть подрагивала в разнобой с остальными. А потом Лудивина поняла: то, что она приняла за густую россыпь родимых пятен, – это мухи. Десяток жирных мух ползали по лицу мужчины, и это не мышцы ходуном ходили под кожей, а извивались черви.

– О’кей, входим, – приказала Лудивина, подергав ручку запертой двери.

Сеньон, спрыгнув с крыльца, побежал искать какой-нибудь инструмент, исчез за гаражом, вернулся с лопатой и, поддев ею замок, как ломом, открыл дверь.

Когда они вошли в дом, у всех перехватило дыхание от омерзительной вони – смесь гниющего мяса и экскрементов, сдобренная нотками железа и характерным сладковатым запахом разлагающегося трупа. Аромат смерти.

Жозе Солис сидел перед ними, разинув рот в безмолвном крике, обращенном в вечность. Несмотря на копошащихся по всему телу насекомых, отчетливо была видна гримаса страха, в которой застыли его черты, натянутые сухожилия шеи и скрюченные пальцы, вонзившиеся в кожаные подлокотники кресла.

И если бы глазные впадины Жозе Солиса не превратились в гнезда для личинок, Лудивина могла бы поклясться, что в его глазах они увидели бы выражение смертельного ужаса.

16

У Лудивины возникло ощущение, что история вновь повторяется – одно и то же происходит снова и снова с предельной точностью: разворачивается все тот же затейливый балет подъезжающих автомобилей, той же вереницей тянутся к месту преступления криминалисты, офицеры полиции, представители судебного ведомства и жандармерии Эври.

Скучая на переднем пассажирском сиденье в одной машине с ГФЛ, она ждала, когда все отчеты будут заполнены до последних страниц и парижским жандармам разрешат вернуться в дом номер 13, чтобы начать собственное расследование. СИПы, специалисты по идентификации преступников, собирают улики, ищут малейшие следы, которые могут стать вещественными доказательствами; следователи, в отличие от них, ищут смысл. Их задача – воссоздать картину преступления на основе того, что они увидят на месте.

Лудивина повернулась к ГФЛ, зажатому с двух сторон на заднем сиденье Бенжаменом и Франком.

– Ты нас все-таки развел, как последних лохов, – с раздражением бросила она.

Сатанист вздернул подбородок. Пирсинг, густо усеивающий его лицо, отблескивал на солнце и неприятно выделялся на фоне черных глаз, которые тонули в тени выступающих надбровных дуг.

– Почему вы так говорите? Я привел вас к последнему обращенному, как и обещал.

– Значит, так твой хозяин совершает «обращение»?

– Хозяин являет свое истинное лицо адептам, и лишь у немногих из них хватает душевных сил это пережить. Но теперь тот человек воссоединился с нашим наставником, его душа выпита до дна и отныне питает собою лимб.

– Ты понимаешь, что это убийство?

– Скорее освобождение.

– Так или иначе, ты причастен к преступлению, – напомнила Лудивина.

– За ним последуют другие.

– Кто? Когда?

– Не знаю. И если бы знал – не сказал бы, потому что это может помешать хозяину. Я привел вас сюда, чтобы вы убедились в его существовании.

– А что, если на месте преступления окажутся только твои отпечатки и твоя ДНК? Может, ты единственный убийца Жозе Солиса?

Похоже, Чудилу опечалил тот факт, что его не понимают, но он все же многозначительно улыбнулся, будто знал куда больше, чем простые люди, сидящие рядом с ним в машине.

– Нет, не думаю, что я оставил там какие бы то ни было следы. И полагаю, следов хозяина вы тоже не найдете. Слушайте, вот что я вам скажу: я пришел сюда по приказу хозяина, чтобы созерцать его деяние, но пока он обращал эту заблудшую душу, я сидел в машине. Вот и все.

– Ты нас обманул – сказал, что без тебя обращенный откажется с нами говорить.

– Это правда, сами вы не сможете. Отведите меня к нему, и я вам покажу. Я знаю, как добраться до его души. Умею разговаривать с некоторыми мертвецами. Мы можем попробовать.

– Ты предлагаешь устроить спиритический сеанс?

– Называйте это как хотите.

Лудивина устала препираться с сумасшедшим. Она вышла из машины, расспросила коллег, как там дела с опросом местных жителей, и сама еще раз побеседовала с пожилой соседкой Солиса. Но та лишь повторила, что в последние дни не заметила ничего необычного и не видела никого подозрительного. Лудивина ушла от нее разочарованная. Большинства других соседей месье Солиса не было дома, теперь придется ждать, когда коллеги смогут их застать, чтобы снять показания – это может произойти вечером, а то и вообще на следующей неделе. Возможно, кто-нибудь из них видел неизвестную машину, простоявшую рядом с домом номер 13 пару часов как-то вечером или ночью. Впрочем, это маловероятно – тут каждый живет своей жизнью, люди спят, едят, занимаются делами, валяются перед телевизором, и никто не торчит у окна, наблюдая за редким движением на тихой улочке. Оставалось скрестить пальцы на удачу и ждать, что образцы, собранные криминалистами на месте преступления, дадут много зацепок. Отпечатки пальцев, ДНК, а также записи телефонных переговоров, письма, рассказы о ссорах Солиса с какими-нибудь людьми… И все. Потому что видеокамер в этом районе нет, и что происходило в момент преступления – неизвестно.

В общем, рутина криминальных расследований.

Лудивина подошла к спецу из команды СИПов – он укладывал инструменты и образцы в фургон.

– Вы закончили?

– Нет еще.

– Как там, внутри?

– А вы что, не заходили в дом? Разве не ваша группа нашла тело?

– Моя, но мы вас вызвали сразу, как его увидели. Не было возможности по-хозяйски там осмотреться, потому что мы боялись нарушить сцену преступления.

– Ну, с нашей точки зрения, там все неплохо – следов полно, собирай не хочу. Но это еще ничего не значит: возможно, окажется, что все они принадлежат жертве.

– Нет беспорядка? Может, какие-нибудь признаки ограбления?

– О нет. Возможно, это и не убийство вовсе. Дверь ведь была заперта изнутри, верно?

– Да. Но вы же видели, какое у него выражение лица? Даже в таком состоянии трупа по лицу и по всей позе видно, что человек перед смертью испытал панический страх.

– По крайней мере, в доме никто не бесчинствовал, или же потом там навели порядок. И насколько я успел заметить, на жертве нет видимых следов насилия. Впрочем, я не судмедэксперт.

Лудивина постояла некоторое время у крыльца дома. Это убийство, иначе быть не может. ГФЛ привел их сюда, зная, что они найдут труп, потому что сопровождал убийцу, а возможно, и помогал ему убивать.

От страха умереть нельзя, так не бывает. Под одеждой должны быть какие-то метки – след от укола или отметины от пыток…

Чтобы хоть как-то продвинуться в этом деле, срочно требовалось заключение судмедэксперта. Лудивине очень не понравились слова ГФЛ о том, что это только начало и что его хозяин имеет отношение к бойне в скоростном поезде. Может, ГФЛ и чокнутый, но Лудивина в некоторой степени ему доверяла, к тому же ее подстегивало навязчивое ощущение, что она может опоздать.

Полковник Жиан прибыл к полудню, самым последним, быстро переговорил почти со всеми участниками событий и только потом подошел к Лудивине.

– Он еще здесь? – удивился Жиан, указав на ГФЛ. – Немедленно везите его обратно.

– А расследование на месте?

– Здесь и так полно народу.

– Полковник…

– Ванкер, перестаньте оспаривать мои приказы, вы реально достали! На вас и так уже висит дело в Ла-Курнев, вы занимаетесь расследованием по торговле человеческой кожей, да еще и этим психопатом. Хватит с вас.

– Но убийство в этом доме связано с нашим делом.

– Поэтому придется расширить группу. Здесь у вас эстафету примет сержант Капелль. Согласны?

Лудивина кивнула. В компетентности Магали Капелль сомневаться не приходилось – она была отличным следователем, никогда не упускала ни малейшей детали.

– В конце дня подведем предварительные итоги, – сказал напоследок Жиан. – Подготовьте подробный отчет. Я назначаю вас начальником группы. Довольны?

Лудивина сжала кулаки от восторга:

– Спасибо, полковник.

– Не благодарите, Ванкер. Все это дело выглядит паршиво, к тому же я терпеть не могу, когда несколько преступлений имеют один знаменатель. Если дальше все еще больше усложнится, на меня будут давить со всех сторон, требуя результатов, и как можно скорее. И не сомневайтесь: если будут давить на меня, вы это тоже почувствуете в полном объеме. А теперь убирайтесь отсюда.

* * *

Гильем приклеил скотчем к двери конференц-зала лист бумаги с надписью «Группа 666». Лудивина решила ее так назвать из-за ГФЛ и его татуировок. Всего в группу вошли на постоянной основе шесть следователей – сама Лудивина, Сеньон, Гильем, а также Магали, Бен и Франк. Они и раньше часто работали вместе, в том числе как напарники на оперативных заданиях, и доказали эффективность такого сотрудничества во время расследования преступлений под знаком «*е» полтора года назад[29].

Все собрались в зале за столом; пришли полковник Жиан и его заместитель майор Рейно – человек, чьи амбиции по масштабу могли сравниться разве что с его же собственным брюхом; впрочем, честолюбивый огонек в глазах он скрывал за толстыми дымчатыми очками. Кроме того, к ним присоединился Ив из Бригады по борьбе с наркотиками – он служил связующим звеном между группой Лудивины и теми, кто занимался бандой наркодилеров, устроивших ночной гоу-фаст.

Лудивина подошла к пробковой доске на стене, к которой она уже прикрепила листы бумаги с ключевыми пунктами расследования: фрагменты человеческой кожи, банда наркодилеров, свежеватель из Лилля, ГФЛ и труп с перерезанным горлом у него дома. Теперь к ним добавился еще и Жозе Солис – опознанная жертва номер два.

– Пока что мы действовали в зависимости от обстоятельств, – сразу предупредила она. – У нас только догадки и предположения.

– Начинайте, – подбодрил полковник.

– По поводу свежевателя из Лилля направлен запрос местным коллегам. Все ищут трупы, с которых снята большая часть кожного покрова. Ждем данные от парижского ИСМЭ[30], чтобы установить точное число жертв. Судмедэксперт полагает, что их три, но подтвердит это анализ ДНК. Я также отправила запросы на тему подмигивающего смайлика – такое клеймо есть на каждом фрагменте кожи, и если он кому-то попадался в других делах, нам сообщат.

– Это же обычный смайлик, – заметил Гильем. – В Интернете таких на каждом шагу навалом, так что вряд ли он пригодится нам как опознавательный знак.

– Мало ли, может, и пригодится. Коллеги из Лилля сегодня отчитались, что никаких дел по трупам со срезанной кожей у них сейчас нет, но за последние десять месяцев пропали шесть человек, и исчезновение по крайней мере четверых из них может иметь криминальную подоплеку – все четверо молодые люди, возвращавшиеся ночью из баров или дискотек. Я отправила в Лилльский ОР по электронной почте фотографию татуировки с фрагмента кожи – пусть покажут родственникам пропавших. Может, кто-нибудь опознает.

Повернувшись к Иву, полковник Жиан спросил:

– Вы держите связь с лилльской Бригадой по борьбе с наркотиками?

– Да, Жозеф дал нам координаты тайника, где они забирали кожу и оставляли деньги. Коллеги из Лилля установили наблюдение.

– Расследование по гоу-фасту продвигается?

– У нас уже достаточно фактов для предъявления обвинения. Помимо прочего, при обыске изъяли два «калаша», один PM-63 RAK, один револьвер тридцать восьмого калибра, боеприпасы и много нала. Это направление мы тоже возьмем в разработку – возможно, банда, устроившая гоу-фаст, занимается еще и торговлей оружием. Я в этом почти не сомневаюсь.

– О’кей. Позже я зайду к вам, обсудим детали. Ванкер, продолжайте.

– Что касается трупа, найденного в Ла-Курнев, я сомневаюсь, что убийца – ГФЛ. Похоже, он действительно ничего не знал об этом и уж точно не бросил бы дома свой драгоценный дневник.

– Он сумасшедший, – напомнил Сеньон.

– Да, но он много говорит и мало что отрицает. К тому же тот парень, которого мы преследовали в бараке, показался мне… не знаю, не таким, как он. ГФЛ – заторможенный и поддающийся чужому влиянию человек. А тот, за кем я гналась, показался мне более решительным и… энергичным. Да и физически он покрепче.

– Может, это был кто-нибудь из местных – пришел искать пропавшего приятеля? – предположил Сеньон.

– Может, и так, – кивнула Лудивина. – Или свежеватель собственной персоной. ГФЛ признался, что дал ему свой адрес, и еще сказал, что перерезанное горло – это как раз в его стиле.

– Личность убитого в исповедальне установлена. Это дает нам какие-то зацепки? – спросил полковник.

– Едва ли. Молодой парень из Ла-Курнев. Безработный, замечен в мелких грязных делишках, любил совать нос куда не следует, воровал, большой симпатией в городе не пользовался. Местные, которых опросили полицейские, не удивились, что его труп нашли в заброшенном здании. Он мог туда залезть просто для того, чтобы напакостить Чудиле, то есть ГФЛ. Или хотел что-нибудь украсть.

– А с родственниками и друзьями этого парня поговорили? Он мог с кем-то из них поделиться планами.

– Друзей у него нет, из родственников только отец, который ничего не знает и считает сына никчемным лоботрясом.

Магали, отличавшаяся вниманием к деталям, сдула со лба челку, упавшую на глаза, и поинтересовалась:

– Зачем свежевателю оставлять труп в квартире ГФЛ? Это не его район, к тому же какая ему выгода от этого убийства?

– Возможно, он собирался избавиться от самого ГФЛ, но столкнулся с мелким воришкой. Свидетели ему были не нужны, поэтому он убил парня, а тут появились мы.

– Зачем ему убивать посредника, который свел его с бандой наркоторговцев? Это глупо. И странно, что он взялся резать горло незнакомцу в тот самый момент, когда туда нагрянула жандармерия. Вот уж не повезло ему.

– Если он пришел за ГФЛ, значит, у него была в этом острая необходимость. Например, он узнал, что гоу-фаст не удался, наркодилеры арестованы, и флики могут через них выйти на ГФЛ, а соответственно, и на него самого. Поэтому свежеватель с утра помчался в пригород Парижа, чтобы избавиться от единственного человека, который мог его опознать, но нарвался на случайного вора.

– Как он мог узнать о ночном аресте?

– Вероятно, ГФЛ ждал товар и, не дождавшись, позвонил свежевателю, чтобы выяснить, отправлен ли груз из Лилля, и тот догадался, что возникли проблемы.

– Допустим, – вмешался полковник. – А этот предположительный телефонный звонок в Лилль можно отследить?

– Это будет трудно и долго. ГФЛ не пользуется мобильным, и домашнего телефона у него в бараке, разумеется, тоже нет. Если нам придется проверять один за другим все номера, на которые звонили с местных общественных телефонов, это займет уйму времени.

– Согласен. Нам, наоборот, нужно ускорить темпы. Что еще?

– ГФЛ с сегодняшнего утра молчит. Он гордится результатами поездки в Брюнуа, поскольку хотел доказать нам, что его хозяин существует, и считает, что ему это удалось. Но теперь он отказывается говорить о чем бы то ни было. Так что, пока мы не получим результаты анализа ДНК, никуда в этом деле не продвинемся. И дай бог, чтобы эти результаты совпали с теми, которые есть в НЭБГД[31]. А пока ждем, я решила поверить словам ГФЛ о бойне в скоростном поезде и запросила полную информацию по этому делу.

– То есть?.. – не понял полковник.

Лудивина обвела взглядом собравшихся в конференц-зале.

– А что, если ГФЛ сказал правду? Вдруг за стрельбой, устроенной в поезде двумя подростками, стоит чья-то злая воля?

– Невозможно! – воскликнул Бен, взмахнув рукой, будто отбрасывал эту версию. – Ты же сама это понимаешь!

– Почему невозможно? Сегодня вечером или завтра я получу все, что коллеги собрали на тех мальчишек, надо покопаться в их прошлом. Еще я успела провести небольшое исследование на тему самых необычных, безумных и рассчитанных на громкий отклик преступлений за последние десять месяцев. – Лудивина сняла с доски один лист – под ним оказался другой, с тремя строчками: «Отравления в супермаркетах», «Дерьмо в “Макдоналдсе”» и «Тео Баландо».

– Первый случай – это калий в молоке? – вспомнил Франк.

– Точно.

Та история наделала немало шума в начале года. Какой-то придурок развлекался, впрыскивая с помощью шприца калий в бутылки с молоком на полках супермаркетов. Втыкал иголку в пробки и заливал отраву. Многие покупатели отравились, но, к счастью, никто не умер. Виновный оказался психически больным, и поймали его лишь после того, как он успел проделать свой фокус пять раз за три месяца.

– Второй случай – пакеты с дерьмом, которые бросали в шестнадцатом округе в витрины «Макдоналдсов». Всего было семь таких «терактов». Ничего особенно сатанинского я в этом не вижу, но, так или иначе, это была показательная акция протеста, поэтому я тоже включила ее в список.

Жандармы весело скалили зубы, вспоминая акты говнометания.

– Установить связь между провокацией и убийством… на это способны только вы, Ванкер, – прокомментировал полковник.

– Последним я добавила дело Тео Баландо. Вкратце напомню факты тем, кто о нем забыл. В прошлом ноябре подростка задержали в доме его родителей, когда он собирался отправиться в лицей, прихватив с собой охотничьи ружья отца, и устроить там стрельбу. К счастью, его посты в Фейсбуке накануне несостоявшейся бойни всполошили близких и знакомых. Мальчик молчит со дня ареста, но я спрошу у следователей, которые ведут его дело, нет ли причин думать, что он действовал под чьим-то влиянием. И по поводу старика, отравившего молоко в супермаркетах, тоже свяжусь с теми, кто занимается расследованием.

– Еще вчерашняя бойня в ресторане, – добавил Сеньон.

Лудивина энергично закивала и начала было дописывать в низу листа, но полковник, подавшись вперед, ее прервал:

– Оставьте пока это дело. Нельзя так распыляться, у нас и без того полно работы с конкретными фактами. Эти истории отложим на потом.

Лудивина собиралась броситься на защиту своей точки зрения, но наткнулась на взгляд начальника и прикусила губу, заставив себя замолчать.

– В завершение обсудим дело в Брюнуа, – сказал Жиан.

На этот раз Лудивина указала на Магали, и та взяла слово:

– Расследование только началось, мы пока разбираемся с местом преступления. На первый взгляд следов взлома нет, ничего не украдено, и нет признаков борьбы ни в доме, ни на теле при внешнем осмотре. Врач полагает, что Жозе Солис умер на месте. Поскольку у нас мало контактов в судебно-медицинском отделении Эври, я отправила труп в Гарш. Парижский ИСМЭ завален работой из-за стрельбы в поезде и в ресторане. Уровень экспертизы в Гарше ничуть не хуже, к тому же есть надежда получить результаты аутопсии самое позднее в начале следующей недели.

– Что означает «умер на месте»? – спросил полковник Жиан. – От естественных причин?

– Пока судмедэксперт не может ответить, но думает, что это был сердечный приступ.

– Я полагал, это убийство, – удивился Жиан.

– Еще неизвестно.

– Ванкер, что наш сатанист сказал о жертве?

– Что Солис не вынес потрясения при виде истинного лица дьявола. Оттого и умер.

Жиан скорбно развел руками.

– Этот псих меня доконает, – устало сказал он. – Ладно. Давайте дальше. Прокурором по делу назначен Муруа.

– Почему не Кафэль? – удивился Сеньон.

– Кафэль и так загружен по макушку, а дело приобретает неожиданный размах. Муруа из тех, кто дает следователям работать так, как они считают нужным, но требует регулярно предоставлять ему отчеты. В принципе, человек он неплохой. Ванкер теперь старший следователь в группе, и она возглавляет расследование… Кстати, вы не могли придумать название получше, чем «666»?

Сеньон указал подбородком на Лудивину:

– Это ее инициатива. Кому еще могла прийти в голову такая идея, полковник? – Идеально белые зубы оскалились в издевательской улыбке.

– От этого дела несет серой[32], полковник… – попыталась глуповато оправдаться Лудивина.

Жиан встал, досадливо покачав головой, будто ему, взрослому человеку, приходится иметь дело с шайкой подростков-переростков.

– Одни проблемы от вас, – процедил он без намека на улыбку. – Хорошенькое начало… Ванкер, какие ваши дальнейшие действия?

– Я жду результатов вскрытия и анализа образцов с мест преступления в Ла-Курнев и Брюнуа. А пока попытаемся сами что-нибудь выяснить о двух жертвах и будем надеяться, что ДНК Чудилы поможет установить его личность.

– Отлично. Держите меня в курсе.

Полковник и его зам, как всегда помалкивавший, покинули конференц-зал вместе с Ивом, который повел их на первый этаж, во владения Бригады по борьбе с наркотиками.

Оставшись без начальства, члены группы «666» переглянулись.

– Расходимся? Нужно заполнить кучу бумаг, – сказал Франк, удрученный этой перспективой.

Трое следователей из группы Магали удалились в свой кабинет. Сеньон тем временем продолжал внимательно поглядывать на Лудивину.

– Что? – спросила она.

– Почему у меня такое ощущение, что ты не все сказала Жиану?

– Я?

– Да. Ты.

Лудивина не смогла сдержать улыбку:

– До чего же ты хорошо меня знаешь, Сеньон. Прямо бесит.

– Давай колись.

– Ох, блин… – заранее испугался Гильем того, что сейчас услышит.

– Я хочу воспользоваться САС[33], – заявила Лудивина. – Пробью по ней смерть в Брюнуа. Возможно, были похожие случаи.

– Почему ты так думаешь?

– Интуиция.

– Лулу! Ты меня за идиота держишь? – обиделся Сеньон.

– Это идеальное убийство – нет следов борьбы, взлома, крови…

– Может, потому, что это и не убийство вовсе? – предположил Гильем.

– Или потому, что убийца – мастер своего дела, – парировала Лудивина. – Он действовал методично и хорошо постарался. Сомневаюсь, что это его дебют.

– Ты потеряешь чертову уйму времени, – предупредил Сеньон.

– То же самое мне сказал бы полковник, если бы я поделилась с ним планами. Можно не сомневаться.

Сеньон поднялся из-за стола:

– Ну, если хочешь убить на это весь вечер – вперед. Дело твое, в конце концов. А меня ждут жена и двое детей.

Гильем, человек прагматичный, поинтересовался у Лудивины:

– Как ты собираешься сформулировать запрос для САС? У нас нет точной картины преступления, никаких конкретных обстоятельств. Да, по сути, вообще ничего нет и не будет до тех пор, пока мы не получим хотя бы заключение судмедэксперта… С чего ты собираешься начать? Забить в базу слова «идеальное убийство»? У тебя же нет данных, пригодных для обработки! Что ты будешь искать?

Лудивина постучала по столу фломастером, который так и не выпустила из рук, после того как закончилось совещание.

– Возможно, это покажется странным, – с загадочным видом произнесла она, – но я хочу проверить, не умирал ли кто-нибудь еще от страха в последнее время. Вот что я буду искать.

Слова, означающие то, что, в принципе, невозможно, эхом отдались в сознании трех следователей.

Умереть от страха.

17

Разноцветные неоновые огни магазинов и ресторанов в районе Порт-де-Баньоле переливались в ночи, смешиваясь с сиянием фонарей и освещенных окон на фасадах жилых домов. Дорожный поток заметно снизился, и Лудивина по отсутствию пробок на площади поняла, что час уже очень поздний. Она чувствовала себя разбитой, ломило поясницу и плечи, болели даже пальцы, оттого что она долго просидела за компьютером, печатая на клавиатуре, – несколько часов строчка за строчкой составляла досье, чтобы передать его по Интранету в Нантер аналитикам САС, которые проведут сравнение на предмет совпадений и смогут отослать ее к другим делам, содержащим схожие детали. Лудивина не ограничилась описанием смерти от страха или убийства, замаскированного под сердечный приступ, – она добавила упоминание об отсутствии взлома и следов борьбы, а также привела полный, насколько это было возможно, и подробный виктимологический анализ, основываясь на отчетах Магали и ее коллег, работавших на месте преступления.

Кроме того, Лудивина запросила у СТОУРД[34] в Рони-су-Буа[35] всю информацию об известных сатанинских сектах, которой они располагают. В этом направлении она тоже собиралась что-нибудь нарыть, ведь ГФЛ определенно встретил своего «хозяина» не на улице или, возможно, вовсе не встречал, а просто наслушался баек других адептов.

Все службы, напрямую или косвенно связанные с ее расследованием, были задействованы или оповещены, Лудивина разослала имейлы с описанием двух преступлений, чтобы призвать коллег к бдительности. Группа «666» этим вечером получила официальный статус, и Лудивина закинула сразу десяток удочек в надежде, что хоть на один крючок клюнет ценная добыча.

Она неспешно шла по улице, одной рукой массируя затылок, чтобы немного унять тянущую боль в шее. Возвращаться сразу домой не хотелось. Собственно, почему бы не завернуть по дороге в бар – выпить стаканчик и посмотреть новости по телевизору? Совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы расслабиться, пройти декомпрессию, как в барокамере.

А почему бы и не прикончить бутылку, раз уж на то пошло? Чтобы все закончилось как в прошлое воскресенье?

Лудивина решила, что она слишком строга с собой, и сама на себя за это обиделась. Должна же быть золотая середина между запоем и полным воздержанием!

Поразмыслив немного, она поняла, что уже не в настроении идти в бар – самоосуждение все-таки сработало – и, шагая по бульвару Даву, подумала, что с удовольствием провела бы этот вечер с Сеньоном и его женой. Они были приятной парой и всегда благотворно действовали на ее психику. Лудивина успела хорошо их узнать, после того как они все вместе ездили к Ришару Микелису, криминологу, в конце расследования по делу «*е», и с тех пор не раз чудесно проводила время в их компании. Для Сеньона семья была самым главным в жизни, его надежной опорой. Днем он мог попадать в смертельно опасные ситуации и становиться свидетелем худших деяний рода людского, но пока у него была возможность каждый вечер возвращаться к жене и детям, Сеньон терпел, потому что это давало ему силы продолжать свою работу. Как когда-то Ришару Микелису. Криминолог, чья душа была до основания пропитана, изъязвлена, отравлена насилием, закончил свою карьеру. Он все бросил ради родных – из страха принести эту мерзость в дом, накопить ее в себе до такой степени, что она инфицирует его близких людей.

Лудивина завидовала им обоим.

Мне, в отличие от них, нечего терять.

Итогом главного расследования в ее жизни стала смерть многих коллег…

Алексис.

Перед глазами встало лицо молодого жандарма. Она скучала по Алексису, по его теплу, его голосу. Его телу. Их сближало что-то особенное в отношении к одиночеству и к работе, некоторый цинизм… С Алексисом она была знакома совсем недолго, но он оставил в ее душе след глубже, чем другие мужчины, и после смерти постоянно присутствовал где-то на окраине сознания. Как призрак. Лудивина боялась, что начнет его идеализировать, но совсем не думать об Алексисе тоже не могла – это было выше ее сил, он появлялся перед глазами, как данность, прежде всего в такие моменты, когда она остро чувствовала себя одинокой.

Девушка глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы немного расслабиться и изгнать печальные мысли из головы.

После того расследования Лудивина поняла, что в мире есть некие наблюдатели. Она называла их Ночными Стражами. Это группа мужчин и женщин, не вписывающихся в рамки, неспособных раствориться в повседневности и стоящих чуть в стороне – они не уходят полностью в тень, но и не показываются на ярком свету. Их задача – внимательно следить за тем, чтобы цивилизация продолжала свое существование, а насилие не распространилось повсеместно. Ибо теперь Лудивина была твердо убеждена, что насилие распространяется как эпидемия – оно в высшей степени заразно. Стоит обществу ослабнуть – и недуг начинает расползаться стараниями его многочисленных носителей. А нынешние времена в этом плане оптимизма не внушают.

Стрельба в скоростном поезде и в ресторане – первые симптомы болезни, которая уже подтачивает общественный организм. Нужно внимательно следить за их развитием, сопоставлять с другими признаками. Соединенные Штаты безнадежно заражены, если учесть с каким коротким промежутком времени там произошли два случая массовых расстрелов – два гнусных преступления были совершены одно за другим. В Европе такого еще не бывало, но нельзя терять бдительности.

А дальше-то что? Что нам делать, если насилие распространится?

Лудивина потерла ладонью лицо. Надо было расслабиться, на время выкинуть эти мысли из головы и переключиться на что-нибудь другое. Потому что сейчас, учитывая последние события, ей все виделось в черном свете.

Она уже подошла к своему дому на улице Баньоле. Набрала код подъезда и поднялась в квартиру. Надо было поспать. Час был неподходящий, для того чтобы вести воображаемую битву против себя самой. «Да и день тоже неподходящий», – с иронией подумала она, но, войдя в квартиру, взглянула на электронные часы – оказалось, уже далеко за полночь, то есть восьмое мая закончилось. День Победы отпразднован, внутренняя война может продолжаться.

Она хлопнула за собой входной дверью, добрела до спальни, раздеваясь по дороге. В ящике прикроватной тумбочки лежала упаковка снотворного. Лудивина, объявив себе о капитуляции, выпила две таблетки, упала голая на кровать и завернулась в одеяло. Она устала от непрерывного мыслительного процесса. Вот было бы здорово изобрести специальную кнопку «OFF», чтобы выключать мозг время от времени…

Как только глаза закрылись, в сознании нарисовался парень с перерезанным горлом из Ла-Курнев, а за ним – искаженное гримасой ужаса и пожираемое червями лицо Жозе Солиса.

Если такая кнопка существует, она называется «смерть».

* * *

Сеньон приехал в ОР к десяти утра в отличном настроении – вчерашний вечер, хоть и очень короткий, для него прошел чудесно. Лети выглядела восхитительно, он успел расцеловать близнецов, которые еще не спали, потом они с женой поужинали – она наготовила всяких вкусностей, – ночью занимались любовью, а утром Сеньон, позавтракав в кругу семьи, еще и провел целый час в спортивном клубе. В общем, все было прекрасно в этом прекраснейшем из миров. В перерывах между преступлениями.

Но едва он вошел в тесную комнатушку, служившую кабинетом трем жандармам, стало ясно: случилось что-то нехорошее. Гильем лихорадочно молотил по клавиатуре, Лудивина, прижав плечом телефонную трубку, строчила в блокноте.

– И что я пропустил? – поинтересовался Сеньон.

– Рано утром звонили из лаборатории, которая проводила генетическую экспертизу. Они пробили по базе ДНК нашего сатаниста.

– ГФЛ?

Лудивина помахала блокнотом:

– Можешь называть его Кевен Бланше.

– Звучит гораздо приличнее. И почему же он оказался в базе?

– Тебе зачитать весь список? Ладно, я выберу самое увлекательное: развратные действия в девяносто восьмом и двухтысячном годах, нападение на бездомного в две тысячи четвертом, в том же году кражи со взломом, сразу после этого нанесение ранения «розочкой». В две тысячи пятом был арестован, после судебно-психиатрической экспертизы признан невменяемым и несколько лет провел в разных психушках. Выпущен в две тысячи двенадцатом. Его ДНК также нашли на оскверненном кладбище, но полиции с тех пор не удавалось его задержать. Короче, неслабый послужной список.

– Ну, я не удивлен.

– Мы с Гильемом тут уже немного покопались в досье и нашли имя психиатра, у которого Бланше проходил лечение. Я собираюсь съездить к нему в гости. Ты со мной?

Сеньон покосился на Гильема, поглощенного работой на компе. Не отрывая взгляда от экрана, он бросил через плечо:

– Езжайте, развлекайтесь. Я предпочитаю общество машин, с ними гораздо интереснее.

Сеньон повернулся к Лудивине и покорно кивнул, смирившись с ее планами.

* * *

Доктор Каршан принял двух жандармов в белоснежном кабинете ОПТД – отделения для пациентов с тяжелыми диагнозами – психиатрической больницы Вильжюифа[36]. Психиатру было лет пятьдесят. Из примет – лысый, густая черная борода и импозантные очки. Под безупречно белым халатом – рубашка и галстук-бабочка. Доктор вышел их встретить в коридоре, и Лудивина заметила, что при ходьбе он странно подволакивает ногу, а затем обратила внимание, что у него разные ботинки – один ортопедический, для искривленной ступни.

– Присаживайтесь. Чем могу помочь? – бесстрастно произнес он.

Лудивина представилась и вкратце изложила ситуацию, упомянув об утренних открытиях по поводу личности подозреваемого в серии зверских убийств.

– Вам ведь известно, что все разговоры между медицинским работником и пациентом составляют врачебную тайну? Зачем вы приехали? – Любезностью доктор Каршан, похоже, не отличался.

– Нам необходимо как можно скорее установить сообщников подозреваемого, пока они не убили еще кого-нибудь. Я решила, что ситуация слишком серьезна и личная встреча с вами не помешает.

– Без судебного постановления? Без представителя прокуратуры? Сожалею, но ничего не могу для вас сделать.

Сеньон, будто не расслышав отказа, спросил:

– Кевен Бланше проходил лечение в вашем заведении?

Каршан поставил локти на стол и соединил кончики пальцев у себя под носом.

– Так значит, речь идет о Кевене? – все так же бесстрастно уточнил он.

– Помните такого?

– Разумеется.

– Он причастен к торговле человеческой кожей. Как минимум три человека были освежеваны заживо. Возможно, Бланше не принимал в этом непосредственного участия, но убийца – кто-то из его хороших знакомых. Из его ближайшего окружения.

Каршан уставился на Сеньона поверх пирамиды из пальцев.

– Послушайте, если вы хотите получить его историю болезни, вам нужна личная встреча не со мной, а со следственным судьей. После этого вы должны позвонить в секретариат и договориться о том, чтобы я вас принял. По своей инициативе я действовать не могу и никаких показаний давать не буду.

– Мы и не требуем от вас показаний, доктор Каршан, – заверила Лудивина. – Нам нужна всего лишь информация о вашем пациенте, которая поможет выиграть время в расследовании. Подумайте о том, что это может спасти кому-то жизнь.

– Значит, это неофициальный разговор, без протокола? Предупреждаю, я не буду свидетельствовать в суде. У меня есть право молчать, гарантированное врачебной тайной.

– Мы просто хотим лучше понять Кевена Бланше.

– Например, его сатанинский бред, – подхватил Сеньон. – Он уже имел место, когда Бланше поступил в ваш отдел?

– Я не буду обсуждать с вами его психическое состояние, это конфиденциальные сведения. Однако могу сообщить, что его перевели сюда, если не ошибаюсь, в начале две тысячи шестого года из больницы Святой Анны[37] на принудительную госпитализацию по решению суда. Мы довольно долго держали его в отделении для пациентов с острой фазой психического расстройства, затем он провел два года в отделении обычного режима. После этого за ним некоторое время наблюдали в общем секторе для готовящихся к выписке, и он показал себя очень хорошо. Заключительный этап лечения состоялся в простом стационаре, по-моему, опять в больнице Святой Анны, и в конце концов было решено его выпустить. Терапия оказалась эффективной, больной проявлял осознанные действия, в состоянии наблюдались улучшения.

– Он проявлял склонность к агрессии? – спросила Лудивина.

– Не больше, чем другие пациенты, которые поступают к нам. Вы находитесь в ОПТД, мы специализируемся на чрезвычайных случаях.

– Бланше – именно такой случай?

– Когда он поступил сюда, его поведение было непредсказуемым, приступы бреда сопровождались вспышками агрессии. Поэтому его и определили в ОПТД.

– По вашему мнению, он способен снять кожу с человека?

– Не могу ответить на этот вопрос.

Лудивина, стараясь скрыть нараставшее раздражение, продолжила:

– Он говорил с вами о близких друзьях, о соучастниках?

– Нет, не припоминаю.

– Бланше когда-нибудь упоминал о Сатане как о реальном человеке, с которым он встречался?

– Нет, но самой этой темой он, конечно, был очень увлечен.

– Значит, «хозяина» он встретил после того, как прошел курс лечения, – сказала Лудивина Сеньону и снова обратилась к Каршану: – Доктор, у него бывали посетители, когда он был здесь?

Каршан наморщил нос, размышляя.

– Послушайте, господа, вы явились сюда без предупреждения и без официального разрешения, отнимаете у меня время… Я не обязан отвечать на ваши вопросы.

Лудивина подалась вперед:

– Но это невероятно важно! Кевен Бланше может быть причастен к нескольким тяжким преступлениям, и если произойдут новые убийства, бессонница нам с вами, доктор, обеспечена, так что…

Каршан вскинул руки перед собой:

– Я прекрасно понимаю ваши аргументы и очень сожалею, но не могу выдать историю болезни без ордера.

– Мы просим только назвать имена его посетителей, – сказал Сеньон.

Лудивина поспешила добавить:

– Ваше имя при этом не будет фигурировать ни в одном протоколе, разговор останется между нами, даю слово.

Каршан еще подумал, провел острым кончиком языка по губам, затем оторвал клейкий листок из блока бумаги для записей и взял перьевую ручку.

– У него была только одна посетительница, – сдался он наконец. – Но приходила часто, я ее хорошо запомнил. Катрин Декенк, мать его дочери. – Врач протянул Лудивине бумажку с написанным именем.

– У Кевена Бланше есть дочь?

– Да. Дальше выкручивайтесь как хотите, я вам ничего не говорил. В любом случае я понятия не имею, где она живет. – Каршан встал из-за стола, чтобы выпроводить жандармов из кабинета.

– Спасибо, доктор, – сказала Лудивина.

Психиатр, стоя у открытой двери, удержал девушку за руку, когда она уже собиралась выйти. Хватка у него была железная. Он наклонился ближе – от бороды пахло трубочным табаком:

– Если найдете девочку, удостоверьтесь, что у нее все в порядке. Я для нее ничего не мог сделать – это не в моей компетенции.

– Конечно…

– Я говорю об этом, – врач постучал пальцем по виску.

– То есть у нее проблемы с психикой? Как у отца? Какие именно?

– Это мне неизвестно, но вы сами все поймете, когда ее увидите. Я бы сказал, ее проблемы налицо.

Каршан стоял спиной к свету, и его собственные глаза казались чернильно-черными. Лудивина несколько секунд впитывала этот странный взгляд, как промокашка чернила. И ее пробрала дрожь.

18

Лудивина надела солнечные очки, скрывшие пол-лица, и мир вокруг мгновенно погрузился в полумрак – от этого сразу стало легче, светлые кудряшки веселее заплясали по сторонам толстой черно-коричневой оправы.

Майское солнце начинало припекать, в одиночестве нежась на лазурной перине.

– Я позвонила Гильему, – сказала Лудивина напарнику, – он попытается найти адрес Катрин Декенк.

– Я рад, что мы наконец вышли оттуда, – проворчал Сеньон. – И так терпеть не могу лечебницы, но эта – полный отстой. Больница-тюрьма! Ограды, решетки, прутья на окнах, камеры с замками, санитары-качки так и смотрят, как бы кого-нибудь заломать при малейшем поводе… Я там уже задыхаться начал. А еще этот Каршан. Не самый приятный в мире человек.

– Я вообще не доверяю бородатым врачам. Борода свидетельствует о нерешительности.

Сеньон погладил усы и отрастающую бородку:

– Ну спасибо…

– Я не о тебе. Для тебя бородка – стильный аксессуар, и ничего больше. А Каршану этот здоровенный черный веник нужен для того, чтобы за ним прятаться.

– Но он мог бы нас сразу послать, Лулу, у него для этого были все основания.

– По сути, именно это он и сделал. Козел!

– А тебе, как всегда, подавай все и сразу. Знаешь, по-моему, у тебя нервы пошаливают в последнее время. Извини, что приходится тебе об этом говорить, но я все-таки твой друг и напарник…

– Видимо, под словами «нервы пошаливают» ты имеешь в виду, что я вот-вот слечу с катушек?

– Ну, почти. Ты стала принимать работу слишком близко к сердцу, Лулу. И шуток от тебя теперь что-то не слышно – ты ко всему относишься с предельной серьезностью. Где девчонка, с которой мы вместе веселились и у которой хватало времени на личную жизнь?

– Не надо преувеличивать, я никогда не была душой компании.

– Согласен, но… Я за тебя беспокоюсь. Правда.

Лудивина, одновременно раздосадованная и тронутая заботой друга, поглубже засунула руки в карманы джинсов.

– Я…

Откровенничать с кем бы то ни было она не привыкла. Скорее ее можно было назвать человеком замкнутым. Сеньон в который раз протягивал ей соломинку, но Лудивина не спешила за нее хвататься – это было не в ее стиле. И он, зная об этом, осторожно пытался ее разговорить:

– Я понимаю, тебе нелегко пришлось. Сначала Алексис, потом бойня в Канаде… Я ведь тоже все это пережил. Я был там, не забывай, пожалуйста. Мы с тобой стараемся избегать разговоров о тех событиях, но поговорить все-таки нужно. Той ночью я был напуган до смерти. До смерти. Мне потом долго снились кошмары и до сих пор снятся. Но у меня есть Лети и близнецы, они помогают мне самим фактом своего существования, тем, что они рядом со мной. А иногда утешают словами. Но у тебя нет семьи. Поэтому я хочу, чтобы ты поняла, что у тебя есть я.

– Ты очень добрый, Сеньон…

– Я говорю искренне. Ты нормально засыпаешь?

– Когда очень устаю – да.

– Принимаешь что-нибудь? Снотворное, успокоительное?

– Редко, не люблю таблетки. Но чем дальше, тем сложнее от них отказаться.

– А психотерапию не пробовала?

– Чтобы попасть в лапы к какому-нибудь бородатому козлу вроде того, с кем мы только что общались? Нет уж, спасибо!

– Слышала поговорку? Психотерапевты – как хлеб, найдутся на любой вкус. Просто надо поискать.

– Не знаю, по-моему, это не для меня.

– Тогда поговори со мной, станет легче.

Лудивина кивнула, но так и не нашла, что сказать. Излить свою душевную муку она не могла, а ничего другого в голову не приходило, так что пришлось молчать, пока они шли к машине и усаживались в салон. Сеньон обнял ее, еще раз повторил, что он всегда рядом и на него можно рассчитывать, затем машина тронулась с места. По дороге они завернули позавтракать в Buffalo Grill, и, уже когда допивали кофе, Лудивине позвонил Гильем:

– А если ты у нас теперь возглавляешь расследование и командуешь группой, я должен обращаться к тебе «патрон» или как?

– Называй меня просто «моя госпожа», – отозвалась Лудивина, вспомнив слова Сеньона о том, что она перестала шутить и все воспринимает всерьез. – Что у тебя?

– У нас нашелся целый фотоальбом подружки ГФЛ, Катрин Декенк. Наркотики, несколько краж в супермаркетах, проявления неуважения к властям, то есть в основном к фликам. Но все это до две тысячи первого года, с тех пор она ведет себя как паинька, ни разу не привлекалась.

– Что-нибудь еще есть? О работе, об учете в психдиспансере, о дочери?

– Нет, но ты можешь узнать об этом из первых уст.

– Ты нашел адрес?

– А кто у нас красавчик?

– Нашел или нет?

– Сначала скажи, что я красавчик!

– Давай колись!

– Какая неблагодарность… Короче, я везде порылся, с парижской ССЖ[38] мы теперь друзья навеки. Адрес последнего места проживания Декенк сейчас скину тебе эсэмэской.

– Круто! Гильем, ты – красавчик!

Перед тем как нажать на «отбой», Лудивина услышала из динамика долгий вздох полного удовлетворения. Через пять минут они с Сеньоном уже мчались в 20-й округ.

* * *

Катрин Декенк жила в обветшалом многоквартирном доме – серая краска кусками обваливалась с фасада, грязный двор был завален ржавыми остовами велосипедов, обломками скутеров и детских колясок. Лудивина с Сеньоном не надеялись застать Катрин дома в разгар рабочего дня – просто хотели осмотреться на местности, потолковать с соседями и в общих чертах набросать для себя портрет женщины, которая, возможно, лучше, чем кто-либо, знала Кевена Бланше. Лестничная клетка еще больше, чем фасад, свидетельствовала о возрасте здания: дверные створки были хлипкие, стены тонюсенькие, система вентиляции плохо продумана и в ужасном состоянии. На каждой площадке вразнобой громко играли телевизоры и радио, букет кухонных ароматов менялся от этажа к этажу – воняло то жареной рыбой, то карри… Двое жандармов остановились перед дверью на пятом, последнем, этаже и постучали. Всего здесь было три квартиры, так что шансы узнать что-нибудь у соседей подросли, но…

Скрежетнул замок, дверь приоткрылась, и в щелке показалось угловатое бледное лицо.

– Да?

– Катрин Декенк? – спросила Лудивина.

– Это я.

Жандармы показали удостоверения с триколором.

– Можно нам войти на минутку?

Лицо нахмурилось:

– Зачем? Я ничего не сделала.

– Нет, но нам надо с вами поговорить. Это важно.

– Вы насчет Лилит?

– Лилит – ваша дочь?

Дверь приоткрылась пошире, и Катрин Декенк стало лучше видно: лет тридцать, не больше, высокая, очень худая, даже костлявая, черные волосы заплетены в косички.

– С ней что-то случилось?

– Нет, не беспокойтесь. Мы пришли из-за Кевена Бланше.

Дверь начала закрываться, осталась совсем узкая щелка.

– Я ничего не знаю, понятия не имею, где он, перестаньте меня доставать из-за него!

– Мы его арестовали, мадам Декенк, и всего лишь хотим навести о нем справки.

– Да пошел он в задницу, – процедила брюнетка, и Лудивина, догадавшись по ее лицу, что дверь сейчас захлопнется, быстро положила руку на косяк.

– Нам нужно понять, что он собой представляет, чтобы спасти людей, которые иначе могут погибнуть. Это действительно крайне важно. Нам необходима ваша помощь.

Худая женщина замерла в нерешительности.

– Все настолько серьезно? – уточнила она.

– Более чем.

– Черт, – пробормотала Катрин Декенк и отступила на шаг, пропуская жандармов в квартиру. – Моя дочь вернется из школы минут через сорок. Я прошу вас уйти до ее прихода. Не хочу, чтобы она слышала разговоры об отце.

Лудивина кивнула, проходя мимо нее в коридор. Планировка состояла из ряда смежных тесных комнатушек, паркет скрипел под ногами, крашеные стены явно требовали ремонта. Но Катрин Декенк придала этим руинам видимость уюта, развесив на стенах прямоугольники ткани с восточными мотивами. Она провела жандармов в маленькую гостиную, и те уселись на низкую потертую софу. Лудивина отметила про себя, что в комнате нет фотографий – ни единого снимка самой Катрин или ее дочери. И все же какое-то подобие украшений в интерьере присутствовало – в основном экзотические безделушки. А вот признаков мужчины в доме, насколько ей удалось заметить, не было никаких – ни мужской обуви в прихожей, ни одежды на вешалке, ни вещей в гостиной. Ничего.

– Вы ведь арестовали его не только из-за той истории с кладбищем, да? Не за осквернение могил?

– Верно, мадам, – кивнул Сеньон. – Кевен Бланше перешел на следующий уровень. Повыше.

Катрин Декенк как будто не удивилась. Лудивина, сидя напротив, воспользовалась возможностью получше ее рассмотреть. Лицо молодой женщины можно было бы назвать красивым, если бы не чрезмерная, болезненная худоба, от которой втянулись щеки, запали глаза и резко обозначилась линия челюсти. Казалось, будто большая голова с трудом удерживается на тоненькой, хрупкой шее. Кисти, торчащие из длинных рукавов футболки, выглядели ломкими, почти прозрачными. Широкие штаны цвета хаки скрывали бедра, но было ясно, что вместо ног под ними тоже одни кости. Сгибов локтей не было видно под рукавами, и Лудивина подумала, уж не начала ли Катрин Декенк снова колоться. Впрочем, других признаков наркозависимости – остекленевших глаз, отсутствующего или слишком пристального взгляда – не было.

– Что он натворил на этот раз? – спросила Катрин.

– Он имеет прямое или косвенное отношение по меньшей мере к двум убийствам, – спокойно сообщила Лудивина.

Молодая мать, прикрыв глаза, издала долгий вздох.

– Этого можно было ожидать.

– Вы не удивлены?

– Вы же видели его. И что, удивились?

– Но вы определенно знаете его лучше, чем кто-либо другой, и…

– Нет, лучше всех его знают психиатры. А я знаю только, каким он был раньше. То, во что он превратился сейчас, для меня непостижимо.

– Каким же он был раньше?

– В двадцать лет? Милым. И впечатлительным. Мы познакомились на концерте металлической группы. Кев сразу показался мне хорошим парнем, немного мечтательным…

– Он уже тогда был сатанистом? – перебил Сеньон.

– О’кей, сатанизм всегда был его слабостью. Из-за этой фигни у всех металлистов дурная репутация. Паршивое клеймо лепят на всех, кто слушает такую музыку, но Кеву оно как раз пришлось впору, уж поверьте. Хотя в те времена для него это было что-то вроде спасательного круга – вера, которая помогает чувствовать себя живым, сильным, не таким, как другие, понимаете?

– Он действительно верил в эту чушь?

Катрин Декенк пожала костлявыми плечами:

– Когда мы были вместе, для него это как будто потеряло значение. По крайней мере, мне казалось, что на какое-то время я его успокоила, дала силы, и он перестал нуждаться в своей вере. А потом все пошло вразнос… Кевин слишком чувствительный, клубок нервов. Он как губка впитывает эмоции и не может себя контролировать. Словно живет с содранной кожей…

Лудивина на это ничего не сказала, но в свете недавних событий последнее сравнение показалось ей неуместным.

– Рождение дочери его не утихомирило? – спросила она.

– Нет, наоборот. Мы были слишком молоды, и у него тогда просто сорвало башню, все стало хуже, чем раньше. Меня-то рождение дочери как раз привело в чувство, а Кев совсем слетел с катушек… Я не говорю, что до этого он был психически уравновешенным. Мне, конечно, приходило в голову, что без меня он вытворяет разные пакости, но я по глупости думала, что смогу ему помочь и у нас все наладится… А вышло по-другому. Если честно, я была по уши влюблена и вела себя как дура. Представляла себя мамашей Терезой, спасительницей утопающих, и какое-то время терпела. А потом решила, что хватит с меня этого дерьма. Я ушла от Кева, когда он взялся за Лилит.

Лудивина с некоторым изумлением слушала этот монолог – для человека, который поначалу так упирался и отказывался общаться, Катрин Декенк вдруг оказалась очень разговорчивой.

– Спасибо за вашу откровенность, – сказала она.

– Знаете, мне сейчас стало легче. Я уже давно ни с кем не говорила о Кеве – только с фликами, которые постоянно меня доставали вопросами, где его найти. Но теперь, когда вы его задержали…

– Вы его боитесь, да? – догадалась Лудивина.

Катрин Декенк медленно кивнула.

– Я правда чувствую облегчение. Не думала, что так будет, но мне гораздо лучше.

Сеньон, скрючившийся на низкой софе в три погибели, сцепил пальцы рук в замок на колене.

– Вы сказали, он взялся за дочь. Что он с ней сделал?

Катрин Декенк отвернулась, но жандармы успели заметить гнев и печаль, мелькнувшие в ее глазах.

– Когда Лилит родилась, Кев опять вернулся к своим сатанистским ритуалам. И как раз перед тем, как его арестовали в тот раз, он… – Женщина с трудом сглотнула, и Лудивина поспешила сменить тему:

– Как дела у вашей дочери сейчас?

– Хорошо. Ей назначена операция, через месяц, когда учебный год закончится. Специалисты меня несколько лет убеждали, что надо дождаться, когда она достаточно подрастет. Тогда, мол, можно будет добиться полного… восстановления и следов почти не останется. К тому же это стоит слишком дорого, даже с учетом, что система соцбеспечения покрывает значительную часть расходов. У меня не было таких денег, нужно было время, чтобы накопить. Но почти все знаки на теле мы удалили, когда она была совсем маленькая.

Лудивина похолодела, смутно догадываясь, о чем может идти речь.

– Сколько ей сейчас?

– Скоро исполнится тринадцать. Ей, конечно, тяжело приходится. Особенно сейчас.

– Но, насколько мы поняли, вы часто навещали Кевена Бланше в Вильжюифе все эти годы, – с недоумением сказал Сеньон.

Катрин Декенк уставилась в пол, виновато кивнув:

– Лилит хотела видеть отца. Четыре года я упиралась, но так не могло продолжаться. Что я, по-вашему, должна была ей сказать? Она знала, что ее изувечил отец, и каждый день терпела насмешки одноклассников, но все равно требовала встречи с ним. Однажды, когда ей было восемь, она пришла и сказала: «Я знаю, что папа в дурдоме, но хочу понять, почему он это со мной сделал. Мне нужно знать, кто он такой». Восемь ей было, представляете? И тогда я отвезла ее в Вильжюиф. И потом возила каждый раз, когда она просила об этом.

– И во время всех этих визитов в течение нескольких лет вы замечали улучшения в его состоянии?

– Да, конечно. Это было очевидно. – Катрин рассмеялась – нервно и невесело. – Я даже думала, что… возможно, когда-нибудь он станет хорошим отцом. Представляете? Собиралась его простить… Идиотка!

– Почему? Каким он был, когда его выписали из больницы?

– Поначалу казалось, что с ним все в порядке. Но он притворялся, чтобы потом посильнее нас удивить. Всех провел – и меня, и своих психиатров. А как только оказался на свободе, снова взялся за старое.

– Осквернение могил? – вспомнил Сеньон.

– Он постоянно говорил о Сатане и всякой мерзости… – продолжала Катрин, будто и не услышала.

Лудивина подалась вперед:

– Он не упоминал о какой-нибудь особенной встрече?

Катрин Декенк внимательно посмотрела ей в глаза:

– Вы имеете в виду встречу с дьяволом? Конечно. Он с самого начала твердил о дьяволе во плоти, как о человеке. Говорил: «Моя жизнь скоро изменится! Вы не поверите!» Это уж точно, не поверим… Когда он заявил Лилит, что ее истинный отец – Сатана и скоро она с ним познакомится, я выставила его за дверь и не позволила видеться с дочерью. После этого началось нашествие фликов – постоянно сюда таскались и требовали сказать, где Кев.

– Вы знаете, кто этот человек, которого он называл Сатаной? – спросила Лудивина.

– Дьявол, кто же еще! Кев в это верил на все сто. Действительно думал, что встретил дьявола.

– Но тогда у дьявола должно быть человеческое имя, – сказал Сеньон. – Может, Кевен говорил вам нечто такое, что поможет установить его личность?

– Кроме того, что его зовут Сатана, что теперь это его покровитель и что могущество его безгранично? Нет, не говорил.

Лудивина и Сеньон еще некоторое время задавали вопросы, а потом вдруг открылась входная дверь. Катрин Декенк вскочила от неожиданности, будто испугалась, что это явился Кевен Бланше, но на пороге гостиной стояла девочка-подросток с тяжелым школьным рюкзаком на плече и улыбалась гостям. У нее на голове была черно-бордовая бандана, скрывавшая лоб от бровей до линии волос, длинных и темных.

Девочка была точной копией отца – Лудивина сразу это заметила, и при мысли, что Катрин Декенк каждый день, глядя на дочь, видит Кевена Бланше, у нее засосало под ложечкой.

– Мама, это кто?

– А поздороваться?

Лилит поздоровалась с жандармами, поднявшимися ей навстречу. Мать притянула девочку к себе, обняв за плечи.

– Это специалисты из клиники, – солгала она. – Пришли осмотреть тебя перед операцией.

– А, понятно, – наивно кивнула Лилит, как будто это было обычное дело.

В следующую секунду быстрым движением Катрин сняла с нее бандану, открыв лоб.

Кожа на лбу девочки была изрезана глубокими шрамами в разных направлениях, они складывались в перевернутые распятия всех размеров. Некоторые побелели с годами, другие остались красноватыми и искривились в процессе роста.

– Ну как? Думаете, это можно совсем убрать? – спросила Лилит.

Лудивина смотрела на ее мать, не в силах открыть рот, оцепенев от неожиданности и эмоционального потрясения. Сеньон, наклонившись, ласково провел ладонью по лбу девочки:

– Все раны заживают, и шрамы исчезают со временем, – заверил он. – Правда, Лудивина?

19

Движение на бульваре внешнего кольца полностью застопорилось. Артерия была забита тысячами крошечных тромбов – они угрожали Парижу инфарктом каждый день в одни и те же часы, расползались по венам, заполняли легкие, лишали мозг кислорода, и от этого сходили с ума водители, становясь тупыми и бешеными.

Визит к Катрин Декенк помог подтвердить не только тот факт, что Кевен Бранше был чокнутым извращенцем, но и что встреча с «хозяином» состоялась после его выписки из психиатрической больницы в 2012 году. Значит, надо было хорошенько изучить последние два года его жизни.

Лудивину потрясли шрамы на лбу Лилит. Девочка возлагала большие надежды на операцию, в то же время было понятно, что она смирилась, привыкла к необходимости прятать увечья – и от этого шок был еще сильнее.

Стоя в пробке, они с Сеньон почти целый час убили разговорами, затем Лудивина погрузилась в чтение имейлов на своем айфоне. Одно письмо вызвало особый интерес – это было автоматическое извещение о том, что по Интранету ей отправлен ответ на запрос информации из САС. Поскольку ответили ей слишком уж быстро, Лудивина подумала, что результат, скорее всего, отрицательный или у нее запрашивают дополнительные данные, предоставить которые не получится. Поскольку со смартфона доступа в Интранет не было, она нашла прямой номер рабочего телефона одного из сотрудников САС в Нантере и от него по цепочке добралась до аналитика, который занимался ее запросом.

– Да-да, – сказал он, – я уже отослал вам наш отчет.

– У меня сейчас нет возможности открыть почту в Интранете. Не могли бы вы вкратце рассказать, что было в вашем письме? Я не вполне конкретно сформулировала запрос, да?

– Мне именно так показалось, когда я его прочитал, но система определила по нему в архивах два дела, которые могут вас заинтересовать. Два подозрительно похожих случая, мужчина и женщина: на лицах – застывшая гримаса страха, у обоих случился сердечный приступ. В домах нет следов взлома, двери заперты, ничего не пропало, признаки насилия или борьбы тоже отсутствуют, но лица искажены ужасом. В обоих делах фигурируют слова «смерть от страха». И еще между всеми тремя случаями, включая ваш в Брюнуа, очень короткие промежутки времени: те двое, о которых я говорил, умерли в марте и апреле.

Лудивина слушала и не верила своим ушам. Она даже неосознанно вцепилась в руку Сеньона на руле, и крепко ее сжала.

– Какие-то версии уже разрабатываются? Экспертизы проведены?

– Понятия не имею. Все, что мне удалось узнать, есть в письме с указанием отделов, которые занимаются этими двумя делами. Обращаться в судебные архивы нет необходимости – это текущие расследования, коллеги дадут вам всю информацию напрямую.

– Вы чудо!

– Рад, что сумел помочь.

– Последняя просьба, и я от вас отстану: не могли бы вы мне продиктовать имена и номера телефонов людей, которые ведут эти дела?

Через пару минут Лудивина уже звонила первому из них – следователю из версальского отдела судебной полиции, с которым не была знакома лично. Попала на автоответчик и набрала второй номер, принадлежавший Криминальной бригаде с набережной Орфевр. На этот раз повезло – ответил лейтенант Корсо, Лудивина представилась и начала излагать ситуацию.

– Я понял, о каком из моих дел вы говорите, – отозвался он.

– Расследование продвигается?

– Нет.

– В смысле?

– Ни вскрытие, ни токсикологический анализ, ни криминалистические экспертизы ничего особенного не выявили. Мы склоняемся к выводу, что это естественная смерть.

– И судмедэксперт тоже?

Корсо попросил Лудивину подождать, засопел в трубку и защелкал клавишами, разыскивая на компьютере нужное досье; у него это заняло две минуты.

– Итак, – пробормотал он, – посмотрим… Да, точно. Судмедэксперт пришел к заключению о внезапной остановке сердца.

– Сколько лет было жертве?

– Минутку… «Мужчина, пятьдесят один год». Очень жаль.

– У него и раньше были проблемы с сердцем? Какие-то заболевания?

– Нет, похоже, до этого все было в порядке. Просто не повезло – умер от первого инфаркта, такое иногда случается.

– Можно спросить, почему на место происшествий приехала уголовная полиция? Вас же не вызывают при каждом инфаркте…

– Из-за криков. Соседи слышали, как этот человек кричал от ужаса, и сказали, что им всем потом снились кошмары. Я говорил со многими из них – поверьте, они действительно были напуганы. Не знаю, как уж он там надрывался, но, вероятно, вопли и правда были жуткие, потому что жильцы дома получили психологические травмы.

– От криков?

– Получается, так. Говорю же, все признались, что им после той ночи снились всякие ужасы.

– А они никого чужого не видели?

– Нет. Сосед по лестничной клетке взялся было звонить в полицию, но крики сразу прекратились. Утром он все равно попросил консьержку открыть квартиру, и они вместе нашли тело. Покойник сидел в кресле и выглядел жутко – лицо было перекошено от ужаса. Мы поэтому и приехали – случай показался странным. Мужчина, не старый, в хорошей физической форме, верещит, как ополоумевший от страха мальчишка, и вдруг умирает. Но никаких признаков преступления не нашлось.

– Ни отпечатков, ни свидетелей, ни врагов, ни угроз?

– Ничегошеньки. А почему вы заинтересовались этим делом? Может, и меня чем-то порадуете?

– У меня такой же труп.

– Слушайте, если жандармский ОР теперь занимается сердечными приступами, я с удовольствием передам вам свое дело – наслаждайтесь!

– Очень любезно с вашей стороны.

– Погодите, а это не ваши парни накрыли целое поселение убийц года два назад?

– Полтора. Это было полтора года назад. Да, наши.

– Передайте им мои поздравления. У нас это бурно обсуждалось тогда. Волшебная история!

– Не думаю, что слово «волшебная» тут подходит, но передам, – без тени улыбки сказала Лудивина, у которой вдруг быстрее забилось сердце.

– Хорошо. А я передам вам нашего инфарктника – развлекайтесь и держите нас в курсе, если мы что-то упустили.

Не успела Лудивина спрятать айфон в карман, Сеньон уже с любопытством повернулся к ней:

– Ну что?

– Все три дела связаны, я уверена. От страха не умирают, это, конечно, невозможно, но три похожие смерти за два с небольшим месяца?.. Определенно, тут есть что-то подозрительное.

– Что? Невозможно – значит, невозможно, Лулу. Зачем выдумывать связь, которой не существует?

– Три человека найдены мертвыми с лицами, перекошенными от страха – нет, пардон, от ужаса, – все трое сидели у себя дома с запертой входной дверью, и к одному из трех трупов нас привел ГФЛ, заявив, что его до смерти перепугал дьявол. И знаешь еще что? Соседям мужчины, умершего в Париже, после этого снились немыслимые кошмары. Всем жильцам дома! Все еще не находишь ничего подозрительного?

– Предлагаешь объявить в розыск парня с рогами и раздвоенными копытами? – усмехнулся здоровяк.

– Я не шучу, Сеньон!

– О’кей, тогда объясни поподробнее.

– Пока не могу, но печенкой чую: какая-то связь есть.

– Ты сказала, одна из жертв кричала?

– Да, орала от ужаса.

– Представь себе: сосед будит тебя посреди ночи паническими воплями. Не удивительно, что тебе потом будут сниться кошмары!

Лудивина скептически поморщилась. Ей, может, и будут, но не всем жильцам в доме. И перепугается она не настолько, чтобы на следующее утро опер из криминальной бригады при виде ее подумал, что она получила психологическую травму.

Айфон еще не остыл, а Лудивина уже принялась звонить Магали.

– Маг, я насчет дела Жозе Солиса. Можешь попросить Леманна провести вскрытие?

– А тебе очень надо? Не хочу опять выслушивать его дурацкие шуточки.

– Тогда пошли к нему Бена. Леманн – самый лучший. Попроси его внимательно исследовать сердце и сказать нам, от чего умер Солис. А если это был инфаркт, пусть объяснит причину.

– Я, конечно, не судмедэксперт, но думаю, никто на свете не сумеет тебе объяснить, почему у людей вдруг отказывает сердце, Лулу. Леманн просто напишет это на своем дурацком жаргоне, вот и все.

– Тем не менее попроси его быть повнимательнее и скажи, что это очень важно. Если найдет хоть малейшую странность, любую аномалию, даже если она покажется несущественной или глупой, пусть внесет это в отчет и объяснит нам. Отчет нужен предельно подробный, понимаешь? Пусть Леманн исследует каждый квадратный сантиметр тела внутри и снаружи.

– Ладно, займусь, но, помимо всего, я десять раз повторю ему, что это исключительно твоя инициатива. Он тебя сожрет с потрохами.

– Не надейся – Леманн любит, когда ему дают вдоволь повозиться с трупом. Он меня расцелует.

* * *

Когда Лудивина с Сеньоном наконец добрались до жандармских казарм ОР, уже наступил вечер, большинство кабинетов опустели, остались только сотрудники, работавшие над срочными делами. По дороге к лестнице Лудивина завернула во владения Бригады по борьбе с наркотиками. Ив как раз заканчивал телефонный разговор.

– Есть что-нибудь новое по банде, устроившей гоу-фаст? – спросила она, когда жандарм положил трубку.

– Нет. Все задержанные сейчас в изоляторе Санте, ими занимается судебный следователь. А мы с Лилльским отделом расследований пока разбираемся с их механизмом обмена товаром и деньгами. Жозеф указал точное местоположение тайника – мусорный бак в городе, и ребята из ОР все обшарили вокруг в поисках свидетелей, но никого не нашли. Сейчас они собирают и просматривают записи камер видеонаблюдения в округе. Есть надежда, что камера банкомата напротив засняла участников сделки в тот вечер, когда проходил обмен.

– Только пусть ничего не предпринимают, не посоветовавшись с нами, ладно? Свежеватель – наша добыча.

– Не бойся, мы с лилльскими парнями лучшие друзья. Если они что-то узнают, ты будешь в курсе, не пройдет и часа.

– Супер! Спасибо, Ив.

В своем кабинете Лудивина с восхищением оценила масштабы работы, проделанной за день Гильемом: он внес всю доступную информацию по их текущему расследованию в программу Analyst Notebook и провел анализ на совпадения с прошлыми делами – таковых не обнаружилось; заполнил все документы по выездам и осмотрам мест происшествия для досье и даже успел покопаться в прошлом Кевена Бланше – связался с несколькими психиатрическими больницами, где тот проходил освидетельствование и лечение, а заодно проел плешь прокурору Муруа, добывая у него ордера, необходимые для ускорения процесса. Однако во всем, что касалось врачебной тайны, прокурор оптимизма не выказал: пока в суд не подано официальное обращение о принятии дела к производству, выжать из врачей какие-то существенные сведения об их пациентах практически невозможно. Так что на данный момент Гильему пришлось довольствоваться хронологией госпитализаций и выписок Бланше, а также списками лечащего персонала, за неимением доступа к списку посетителей, медикаментов и в целом к истории болезни. Кроме того, он попробовал раздобыть имена заключенных, с которыми Бланше мог пересекаться в тюрьме до того, как его отправили на судебно-психиатрическую экспертизу и поместили в дурдом, но все это потребовало уйму времени, к тому же вечером пятницы всегда сложнее поймать нужного собеседника и получить от него информацию, когда в любой момент может взвыть сирена отбоя, предвещающая уик-энд.

Около семи вечера Сеньону позвонили, он выслушал короткое сообщение, сразу вскочил и принялся натягивать толстовку, сделав Гильему знак тоже одеваться.

– Лулу, у нас срочный выезд.

– Что случилось?

– Идем, по дороге расскажу.

Лицо здоровяка оставалось невозмутимым, Лудивина не могла прочитать по нему, о чем идет речь – о чрезвычайной ситуации или о неожиданно открывшемся новом направлении расследования, – но на всякий случай быстро достала из ящика стола свой «зиг-зауэр» и сунула его в кобуру, прежде чем надеть куртку.

Сеньон и Гильем уже были в коридоре и стремительно шагали к лестнице.

20

Диана сияла от счастья: сегодня к ней в друзья добавились еще двое.

Она в очередной раз открыла свой аккаунт в Твиттере, чтобы в этом убедиться. У нее девять подписчиков. Уже не семь, а девять. И проверка показала, что они даже не из числа ее знакомых. Новые «фолловеры», совершенно чужие люди, решили, что ее твиты заслуживают того, чтобы на них подписаться. Это круто! Может, твитнуть им пару теплых слов или, наоборот, разыграть равнодушие, показывая, что она выше таких мелочей? Надо будет вечером посоветоваться с Прис.

Наконец-то выходные, никогда еще неделя не казалась такой долгой. Тянулась и тянулась. Но теперь все – каникулы! От уроков ее уже тошнило. В свои шестнадцать Диана мечтала только об одном: пойти работать. Зарабатывать бабки и вместе с Присциллой зажить так, как хочется. Скоро! Скоро все случится!

Она скинула Прис эсэмэску – мол, уже иду – и вдруг заметила, что у нее настоящая катастрофа с ногтями. Лак безупречной белизны, обычно идеально, ровненько-преровненько лежавший по краям, облупился, и произошло это не на одном пальце, а сразу на нескольких! Диана такое терпеть не могла – кошмарики, преступление против элегантности и всяческих приличий. Маникюр у гламурной девушки либо должен быть верхом совершенства, либо его вообще быть не должно, а все, что посередине, – это прям отстой, «деревня», как считали они с Прис. А быть отстойным среди деревенщин как-то позорно и даже уже скандальненько. С этим, кстати, надо что-то делать по-взрослому – выбираться из крысиной дыры и переезжать в Лилль. Пусть сколько угодно говорят после успеха Дани Буна[39], что французский север – сплошное умиление, добродушие и жизнерадостность, – в их с Прис родном селе никогда не будет никакого нужного им гламура. Глушью это место было, глушью и останется. Захолустье и полный депресняк.

«Ногти просто отстойные, надо их совсем разманикюрить, – сказала себе Диана, использовав словечко, которое они с подругой придумали. – А потом как следует отманикюрить заново – нельзя же сегодня вечером опозориться. Только бы у Прис было все, что нужно. О да! Еще я у нее одолжу корректор!»

Уик-энд начинался зачетно – она переночует у подруги, а завтра Дженни, сестра Прис, отвезет их в Лилль, и они устроят шопинг. Хотя в гороскопах опять написали какую-то хрень. Диана, как обычно, за завтраком прочитала свой прогноз на знакомом сайте – ей советовали быть внимательной и обещали, что, даже если в этот день все пойдет не так, как подобает, она станет свидетельницей важных событий, из-за которых в ее жизни произойдут перемены. И каким же таким событиям она станет свидетельницей? Как Тимоте опять вышвыривают из подворотни с его баллончиком краски для граффити? Или как эта отсоска Камелия виснет на Юго? Да уж, важнее не придумать! И потом, что за выражение такое – «не так, как подобает»? Кто сейчас так говорит? Надо найти другой сайт, а то на этом теперь пошли гороскопы для старперов. Не забыть спросить у Прис – может, она знает какой-нибудь сайт поприкольнее.

Диана свернула с главной сельской улицы и метров через двести вышла на тропинку, чтобы срезать путь. Она обожала весну, а еще больше лето: во время ужина еще светло, можно носить всякие декольте и коротенькие юбки, не боясь замерзнуть, а у парней, когда солнышко начинает припекать, совсем башню сносит, с ними становится весело. «Наверно, выражение “горячая кровь” как-то связано с солнцем», – подумала Диана. Все на свете связано с солнцем, вокруг него и вертится. В этот уик-энд они наденут купальники и будут загорать в саду у Прис. Красивая бронзовая кожа любой гламурный наряд со стразами и пайетками делает еще гламурнее.

Диана прошла мимо стадиона, на котором местные парни разного возраста играли в футбол. Она присмотрелась по дороге – вдруг кто приглянется, – но увидела только одну деревенщину. Все выглядели нелепо и смешно в пестрых футболках и штанах, которые вообще не сочетались, не говоря уж об их отстойных шортах. Вообще не гламурненько.

Диана зашагала дальше и вскоре вышла на улицу Мулен – до дома Прис осталось еще минут десять. Она снова придирчиво исследовала ногти. Срочно разманикюрить этот кошмар, нельзя завтра ехать в Лилль в таком виде.

Тут Диана подняла голову – и вовремя, потому что едва не врезалась в мужчину, который преградил путь.

– Извиняюсь, – сказал он. – Я тут заблудился чуток. Можете показать дорогу в Солем?

У обочины, почти что в канаве, был припаркован раздолбанный белый фургон какой-то старой модели с очень высокой крышей; передняя и задняя дверцы стояли нараспашку, мотор молчал. Мужчина был высокий и мускулистый, светлый шатен, почти блондин. Глаза скрывал козырек кепки, натянутой до бровей, зато плохо выбритая щетина была выставлена на обозрение. Но прежде всего Диана отметила, что от него несет потом – в этом сомневаться не приходилось, у нее отличное обоняние. Вообще ситуация складывалась стремная: этот тип, настоящая глухая деревенщина, взялся непонятно откуда на ровном месте, да еще воняет от него, как от фермы. Вместо того чтобы показать дорогу в Солем, Диана собралась было отправить его в раздевалки стадиона, чтобы принял душ, но сразу передумала. На такие провокации она решалась только в присутствии подружек, вместе с которыми не страшно и можно поржать. Диана давно заметила, что в компании чувствуешь себя храбрее.

– Ага, в Солем… Это просто. В конце улицы, на первом перекрестке, поверните направо, а когда выедете на шоссе…

Диана, отвернулась, показывая направление, – и этого было достаточно, чтобы она отвлеклась и позволила застать себя врасплох. Стремительным, грубым, уверенным движением мужчина зажал ей ладонью рот, а другой рукой обхватил за талию, в одно мгновение оказавшись у нее за спиной. Все произошло так быстро, жестко и неожиданно, что Диана не успела даже вскрикнуть – только захрипела в ладонь, чувствуя, как ее ноги отрываются от земли. Хрип был просто рефлексом, реакцией испуга, а потом, когда она осознала, что происходит, сердце заколотилось как бешеное, в ушах загудело, желудок скрутило спазмом. Она начала отбиваться, но мужчина держал крепко и уже тащил ее к фургону.

Нет-нет-нет! Только не это! Нет!

Нормально соображать она уже не могла – превратилась в комок паники, в охваченное страхом и ослепленное эмоциями существо. Похититель в десятки раз превосходил ее физической силой, и он хорошо знал, что делает, – действовал ловко и решительно. Но все же Диана пыталась сопротивляться – она извивалась и дергалась во всех направлениях, но верзила даже не замедлил шага. Он так крепко зажимал ей рот огромной ладонью, что похрустывала челюсть – Диане было больно, и боль нарастала, но из ее горла вырывалось лишь придушенное мычание, которое никто бы и не услышал на расстоянии десятка метров. Ее уже тошнило от резко усилившегося запаха мужского пота, к которому теперь добавилась чесночная вонь – он дышал ей в щеку, обжигая кожу.

Хуже всего было то, что он все это время молчал. Не сказал ни единого слова – ничего не объяснил, не требовал подчиниться, не пытался убедить, что все закончится хорошо и он не причинит ей вреда, если она все сделает как надо. Не потрудился ее успокоить, потому что в этом не было необходимости – он не сомневался, что победа в этой битве уже принадлежит ему, и просто тащил Диану к фургону, как паук тащит добычу к центру паутины, чтобы с леденящим спокойствием удовлетворить свою естественную паучью потребность.

Тень от задней дверцы фургона упала на них обоих, и Диана поняла: нельзя оказаться внутри ни в коем случае. Надо сражаться изо всех сил. Как львица. Ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете она не должна попасть в фургон. Потому что фургон – это смерть.

Но у Дианы не было сил для борьбы. Ее охватила паника, сердце суматошно колотилось, в мозг как будто вкололи «заморозку», а мышцы превратились в комки ваты.

Паук запыхтел, карабкаясь в свое логово, и потянул за собой жертву. В каком-то приступе просветления Диана ухватилась обеими руками за край дверцы и так сжала пальцы, будто от этого зависела ее жизнь.

Мужчина раздраженно замычал, но так и не произнес ни слова. Потянул сильнее – ничего не вышло, потому что Диана держалась крепко. И тогда на ее пальцы обрушились два страшных удара ноги в тяжелом ботинке. Ударная волна прошла по всему телу, однако Диана странным образом не почувствовала боли, только смутный сигнал организма, что боль должна быть. Страх притупил все другие чувства. Каблук ботинка врезался в ее кисти снова и снова, до тех пор, пока Диана не увидела перед собой кровавое месиво, в котором застряли обломки искореженных фаланг и ногтей, будто клавиши взорвавшегося рояля.

Когда мужчина в конце концов отшвырнул ее в самую глубину кузова, в кромешную темноту, последняя мысль Дианы была о том, что теперь она и правда «разманикюрена».

А потом дверцы захлопнулись, заперев ее во тьме собственного сознания, пронзенного безмолвным криком.

21

Мясо извергало алый сок, нож поднимался и опускался с глухим хрустом под жадными взглядами собравшихся. Аромат уже распространился по всей комнате.

– Сразу извинюсь – рецепт не оригинальный, и шедевром гастрономического искусства это не назовешь, – предупредила Летиция. – Но могу сказать без лишней скромности: мои спагетти с фрикадельками восхитительны! Лудивина, давай тарелку.

Пузырьки «Москато д’Асти» щекотали нёбо и лопались на языке, оставляя бархатистый привкус персика и муската. Постепенно, глоток за глотком, алкоголь снимал напряжение, непрошеная злость под его воздействием превратилась в чувство вины, а ему на смену пришла тихая эйфория. Сеньон долго зазывал ее в гости, уламывал, сражаясь с глупыми отговорками, и вот сейчас, когда Лудивина наконец пришла к ним на ужин и сидела вместе со всеми за столом, ей было хорошо. Гораздо лучше, чем валяться в пустой квартире на софе перед телевизором или в кровати с книжкой.

– Если бы я знала, что вы такой торжественный прием устроите, не пришла бы с пустыми руками, – виновато сказала она.

– Расслабься. Насколько я понимаю, Сеньон наизнанку вывернулся, чтобы уговорить тебя прийти, так что теперь, когда ты здесь, для нас это уже подарок.

– Я отказывалась не из-за вас, ты же знаешь…

Летиция, высокая красивая блондинка, кивнула на мужа:

– Но этот здоровенный балбес все-таки прав: тебе нельзя все время сидеть в одиночестве. А мы всегда рядом.

– Эй, балбес уже заждался вкусняшек от родной жены! – возмутился Сеньон.

Летиция одарила его лукавым взглядом и улыбкой, дав понять, что намек понят во всех его значениях.

Посыпая тарелку пармезаном, здоровяк указал на Гильема:

– Вот Гильем никогда не упирается. Как только его жена уезжает в командировку, сразу бежит к нам в гости.

– Невеста, – поправил тот. – У нас свадьба в сентябре.

– Ой, ну да, точно! – воскликнула Летиция. – Вам уже пора привыкать к семейной жизни. Если что, можете потренироваться одевать близнецов!

– Напомни, чем занимается твоя невеста, – попросила Лудивина.

– Работает в продюсерской фирме, которая специализируется на корпоративном телевидении, – отозвался Гильем. – Поэтому ее часто не бывает дома – ездит на съемки.

– Да уж, к нам она редко заглядывает, – пожаловалась Летиция. – Очень жаль, Гильем, твоя Мод – забавная девчонка. А как у тебя на личном фронте, Лудивина? Встречаешься с кем-нибудь?

Сеньон пихнул жену локтем, стараясь, чтобы этого никто не заметил, но Летиция возмущенно повернулась к нему:

– Чего ты?! Могу я узнать, есть у нее парень или нет? Что тут такого? Правда, Лулу? Ну утешь меня, скажи, что хоть иногда у тебя бывает секс!

– Лети! – схватился за голову Сеньон.

Лудивина улыбнулась, пряча неловкость:

– Не беспокойся, жизнь идет своим чередом.

– Есть прекрасный принц на горизонте?

– Честно говоря, нет желания высматривать его в бинокль. Мне и так хорошо – свои привычки, свой ежедневный уклад…

– До встречи с Сеньоном я думала так же, как ты, и не собиралась обременять себя ни мужем, ни детьми. А теперь посмотри, что он со мной сделал!

– Я сделал тебя счастливой! – гордо сообщил Сеньон.

Гильем качнул вилкой в его сторону:

– Так странно видеть тебя на задержаниях, когда ты, громила этакая, крутишь подозреваемых в бараний рог, давишь их авторитетом, и знать, что ты на самом деле любящий папаша!

Летиция засмеялась:

– Ты бы видел его за игрой с Натаном и Лео! Какой уж там авторитет! Он и сам тут же впадает в детство.

Сеньон вскинул руки – мол, сдаюсь:

– Ну да, нет смысла отрицать. Между прочим, черные громилы тоже имеют право на сентиментальность.

– Какой же ты все-таки балбес, – фыркнула Летиция.

– Когда-то я был независимой, непробиваемой, непобедимой глыбищей, а потом вдруг в один прекрасный день стал папашей.

– Это все объясняет, – покивал Гильем.

– А вы когда планируете обзавестись наследником? – спросила его Летиция.

– Не знаю, после свадьбы обдумаем эту тему. Надо еще квартиру найти, чтобы на одну комнату больше…

– А почему не подашь заявку на служебное жилье? Жандармерия должна вам предоставить все, что нужно.

– Мод не хочет. Боится, что мы там будем как в казарме.

Летиция снова переключилась на Лудивину:

– А ты, Лулу, о детях еще не задумываешься?

Та вытаращила глаза:

– О нет!

– Она еще не все учебники по криминалистике прочитала, – хмыкнул Сеньон.

Воспользовавшись случаем, Гильем поинтересовался с набитым ртом:

– А правда, что твоим наставником был сам Ришар Микелис?

Лудивина кивнула:

– Я несколько месяцев ездила к нему в горы.

– Черт, это круто! – восхитился Гильем. – Он один из величайших криминологов.

– Теперь тебя не удивляет, что она так зациклена на работе? – спросил Сеньон. – С Микелисом вполсилы работать нельзя, ему КПД на все триста процентов подавай. В итоге ты живешь своим расследованием, спишь со своим расследованием, ешь его и им же запиваешь. Микелис требует полного погружения без страховки до тех пор, пока ты не влезешь в голову к убийце.

– Именно так он и добивался своих блистательных результатов, – напомнила Лудивина.

– И уволился, потому что боялся не всплыть после очередного погружения, верно?

– Я думаю, что полное погружение в извращенное сознание несовместимо с семейной жизнью. По крайней мере, с семейным благополучием.

Гильем, захваченный и заинтригованный темой, кивнул. Немного поколебавшись, он все же рискнул спросить о том, что давно не давало ему покоя:

– Когда вы вместе вели расследование по тем преступлениям в Европе и в Канаде, вы ведь сталкивались лицом к лицу со многими убийцами. В них есть что-то… особенное? Ну, то есть это же гребаные серийные убийцы, не абы что! Должны же вы были что-то почувствовать, сидя напротив чудовищ? От них ведь что-то исходит?

Сеньон с Лудивиной переглянулись, и за столом воцарилось неловкое молчание.

– Нет, – наконец сказала Лудивина. – Ничего не исходит. С виду обычные люди, такие, как все. Некоторые – простые деревенские парни, грубые, необразованные, с низким уровнем интеллекта. Вернее, таких подавляющее большинство. Но встречаются настоящие извращенные манипуляторы, достаточно умные и хитрые для того, чтобы притвориться заурядными, смешаться с толпой. Общаешься с таким, смотришь на него – и вроде не видишь ничего особенного.

– Значит, все эти разговоры о том, что серийные убийцы – воплощение зла, всего лишь байки?

Лудивина глубоко вдохнула, прежде чем ответить:

– Проблема в том, что никто не может объяснить, почему человек вдруг становится серийным убийцей.

– Тяжелое детство – насилие со стороны окружения, нищета, частые психологические травмы. Разве нет?

– К счастью, нет, иначе все люди, выросшие в плохих условиях, становились бы преступниками, но это не так, даже наоборот. К тому же у многих убийц детство было вполне нормальное. И почему они тогда начали убивать?

Сеньон, уже наслушавшийся подобных разговоров, доел то, что было у него в тарелке, подлил всем вина и скрестил руки на груди.

– А генетического объяснения, конечно, тоже нет? – не унимался Гильем.

– В общем, нет. Гена убийцы или гена насилия не существует. Разве что можно предположить, что человек, как биологический вид, изначально запрограммирован на склонность к насилию – это то самое качество, необходимое для выживания, которое и поставило его на высшую ступень пищевой цепи. А серийные убийцы – квинтэссенция этого качества, воплощение сверхнасилия и сверхдоминирования.

– Ты так говоришь, словно они – будущее нашего вида!

– А почему нет? – очень серьезно спросила Лудивина.

– Да ладно, они же преступники!

– По сути, они те, кем от природы являемся и мы сами, только они ближе к совершенству. Это боевые машины, лидеры эволюции, превосходящие нас по закону природы – то есть по закону о том, что выживает сильнейший. Они лучше вооружены для того, чтобы удерживаться вверху пищевой цепи и продолжать развиваться, лучше умеют защищаться, убивать и подчинять других своей воле, потому что одержимы желанием доминировать. По меркам эволюционного процесса, они во всем лучше нас – более приспособлены к выживанию и к дальнейшему распространению того вида животных, к которому мы принадлежим.

– Нет уж, позволь, мы уже не животные.

– Да? А кто?

– Сама знаешь – мы создатели науки, электричества, философии, капитализма, порнухи, отравляющих веществ, оружия массового уничтожения, короче – цивилизации!

– Это всего лишь артефакты, побочные эффекты развития нашего животного вида. Шимпанзе тоже хватается за палку, если нужно достать пищу, – дай ему несколько десятков тысяч лет, и он точно так же, как мы, обзаведется вилкой, ножом и салфеточкой вокруг шеи. Эволюция как она есть: по воле обстоятельств выживают сильнейшие и те, кто лучше приспосабливается. И если мы достигли того, чего достигли, значит, на протяжении минувших миллионов лет постоянно проявляли себя как самые страшные хищники. Но сейчас в среде самых страшных хищников родился и подрастает хищник пострашнее.

Все внимательно слушали. Гильем отпил вина и подытожил:

– Звучит хреново.

– А знаешь, что еще хреновее? Что число серийных убийц неуклонно увеличивается. Их реально все больше и больше. Насилие порождает насилие – это факт. Говорят, для распространения и поддержания жизни природа всегда выбирает самый прямой и эффективный путь. Если так, серийные убийцы – действительное будущее нашего вида.

– Вот и делай детей при таких условиях… – проворчал приунывший Гильем.

Сеньон, посерьезневший вдруг, обратился к Лудивине:

– Твоя теория приводит к выводу, что поведение убийц имеет биологическое обоснование. Получается, что генетическая предрасположенность к насилию передается из поколения в поколение и усиливается. Ты правда так думаешь?

– А что, если зло действительно существует? По-моему, неплохое объяснение. Может, это что-то вроде вируса, который распространяется через насилие?

– Зло? – повторил Гильем. – В смысле дьявол с армией демонов и все такое?

Лудивина пожала плечами:

– Я говорю о зле в любой форме. Это может быть негативная энергия, энтропия, дурное влияние, которое побуждает человека покорять и разрушать. Элементарная агрессия. Потребность убивать и доминировать.

– Эту теорию придумал Микелис? – спросил Сеньон.

– Нет. У него другое объяснение серийным убийствам.

– Какое? – полюбопытствовал Гильем.

– В общих чертах такое. Наши прапрапрадеды были в подавляющем большинстве земледельцами и оставались таковыми на протяжении столетий, потом грянула индустриальная революция, и сельское население стало массово перебираться в города, ломая свой вековой уклад жизни. Промышленность развилась до такой степени, что машины начали выполнять работу, которую делали наши предки, и тогда людям пришлось приспосабливаться к новой реальности. Из крестьян они превращались в учителей, торговцев, сапожников – представителей свободных ремесел. А сейчас мы дружно переходим к профессиям, связанным с виртуальной средой, – в них возникла необходимость, когда появились глобальная экономика, Интернет, мировая финансовая система, массовая коммуникация… Короче, всего за сотню с небольшим лет мир кардинально изменился, и люди стали жертвами этой революции, а не ее вождями. Микелис считает, что такие головокружительные перемены, такая жесткая встряска для общества на уровне нравов, традиций, исторического уклада, основ мировоззрения не могла не вызвать трещины в самом фундаменте – она нанесла человечеству глубокие психологические травмы в масштабе коллективного сознания. Весь образ жизни впервые в истории преобразился так быстро и за столь короткое время, что наша моральная резистентность дала сбои. Коллективная психика потеряла гибкость и пошла трещинами.

– Если я правильно понимаю, – сказала Летиция, – для Ришара серийные убийцы – это разрывы в чреве общества, появившиеся в процессе рождения массовой индустриализации?

Лудивина улыбнулась:

– Очень удачный образ. И они множатся так же быстро и неумолимо, как распространяется новый уклад. Серийные убийцы – всего лишь персонификация групповых эксцессов, в них воплощается психическая неустойчивость всего человечества, переживающего бурный этап развития, наша потеря душевного равновесия.

Сеньон подался вперед:

– У Микелиса было какое-то особенное определение для всего этого вроде бы?

– «Первобытное зло». Он считает, что это есть в каждом из нас. Человек предрасположен к насилию, и его агрессия безудержно растет по мере того, как промышленный рост охватывает весь мир и идет процесс глобализации. Насилие распространяется, как вирус, оно накапливается повсюду и грозит вспышкой эпидемии. Тотальное насилие – будущее человечества.

– Допустим, но это не помогает понять серийного убийцу как личность, – заметил Гильем. – Почему он начинает убивать? Как объяснить, что один человек остается нормальным, а второй, его сосед, становится кровавым душегубом?

– Получается, что должен существовать негативный импульс, – кивнула Лудивина. – В составе Вселенной есть темная материя, свет не существует без тени, искра жизни не горит без искры зла. В этом нет ничего сверхъестественного, наоборот, это гипотеза эволюции, согласно которой процесс развития имеет своей целью вымирание слабых, чтобы обеспечить выживание сильных.

– Какая гадость, – прокомментировала Летиция и начала убирать со стола.

– Значит, это и есть программа «хозяина», о котором все время твердит ГФЛ?

– У нас нет доказательств, что этот «хозяин» существует, – возразил Сеньон. – Так что не торопитесь строить версии, приняв его за отправную точку. Может, ГФЛ просто пытается заставить нас поверить в «хозяина», чтобы самому уйти от ответственности.

– Он существует, Сеньон, – сказала Лудивина. – Можешь не сомневаться. «Хозяин» – связующее звено между ГФЛ и свежевателем. А может, его роль гораздо серьезнее.

– Какой-то суперизвращенец? – нахмурился Гильем.

– Нет, суперизвращенцы – это ГФЛ и свежеватель. Уровень их «хозяина» намного выше… Если я права и этот невероятно влиятельный человек существует, он стоит в самом эпицентре разгула насилия, в точке рождения урагана, который вот-вот разнесет все вокруг. Он олицетворяет собой тот самый импульс, толкающий к разрушению, изуверству и смерти.

– Дьявол, – тихо подсказал Гильем.

Сеньон в ту же секунду опрокинул бокал вина, и на скатерти расплылось пятно, протянувшееся в сторону вьетнамца.

– Блин! – буркнул здоровяк, бросаясь на кухню за тряпкой, а Гильем тем временем указал на пятно пальцем:

– Похоже на череп. Видишь?

Лудивина хотела ответить, что у него просто-напросто разыгралось воображение из-за всего того, что она тут наболтала, но вдруг обнаружила, что коллега прав. По спине сразу проскользнул холодок. Лудивина почувствовала себя как в школьные времена, когда они с подружками рассказывали друг другу в темноте страшные истории, – выведенной из равновесия. Дальше пятно напротив Гильема уже не растекалось, оно приняло окончательную форму. И это действительно был череп с пустыми орбитами и зубами, оскаленными в лицо жандарму.

Случай порой попадает в точку.

Или дьявол.

22

Японский писатель Харуки Мураками однажды сказал, что фундаментальный принцип бега заключается в том, чтобы правильно распорядиться ресурсами организма – исчерпать себя ровно настолько, насколько позволяет индивидуальный лимит, – и что, по его мнению, это идеальная метафора писательского труда.

Сейчас, на пределе сил, на грани полного опустошения, когда кажется, будто сознание отделяется от тела, Лудивина, вспоминая эти слова Мураками, испытывала парадоксальное чувство, что она достигла апогея своего короткого существования и ступила на порог смерти. Из-под ее пера не вышел восьмисотстраничный шедевр – она всего лишь отмахала пятнадцать километров на беговой дорожке в спортзале, врубив ее на скорость гораздо больше обычного, и все получилось – она достигла индивидуального лимита. Пот покрывал тело плотной пеленой, как саван, упавший на остатки сил.

Спасибо, Мураками. Я себя исчерпала.

Она уже выходила из душа, закутавшись в клубное полотенце, когда зазвонил мобильный телефон. Номер на экране высветился незнакомый.

– Это Ив. В Лилле началась движуха. Мы работаем с парнями из местного отдела, чтобы выиграть время. Они просмотрели видеозаписи с камер наблюдения у входа в банк и в бакалейный магазин рядом с тайником, записали все номера машин, которые засветились там в промежуток времени, когда произошел обмен деньгами и кусками кожи. Были тачки, участвовавшие в гоу-фасте – мне это пригодится для досье, но коллеги заодно проверили машины, засветившиеся там до и после.

– Среди владельцев есть кто-то из наших знакомых?

– Нет, зато есть один тип с очень любопытной биографией. Привлекался за жестокое обращение с животными, нанесение тяжких телесных повреждений и попытку убийства. И наверняка состоит на учете в психдиспансере. А вот тебе вишенка на торт: знаешь, где он работает?

– В морге?

– Лучше. В мясном отделе супермаркета. Спец по разделке туш.

– О’кей, он нам нужен. Ребята из Лилля еще что-нибудь узнали?

– У них есть его адрес и большое желание наведаться. Вчера в их краях пропала девочка-подросток, и где-то неподалеку был замечен белый фургон, такой же, как у мясника. Могу тебя заверить, что наши парни не станут дожидаться понедельника.

– Если мясник решил подработать в выходные, дело плохо. Я еду в Лилль. Ты со мной?

– Предупреди прокурора и полковника, а я созову своих людей. Мы будем готовы к двум часам, встречаемся в казармах. Позвоню в Лилльский отдел расследований, скажу, чтобы запасались кофе.

* * *

Пейзаж в серо-коричневых и бледно-желтых тонах – нескончаемая равнина с разбросанными кое-где по ней колокольнями, рощами и фермами – простерся до горизонта, когда предместья Лилля закончились и дорога пошла дальше на юго-восток. Жандармы доехали до Женека – тихого села, разместившегося между автострадой А23 и разноцветным полотном полей, – там свернули на восток и вскоре остановились под деревьями у опушки леса. Пять машин выстроились в ряд, одна за другой.

Командовал операцией майор Отэн из Лилльского отдела расследований – низенький седой жандарм с живыми серыми глазами и довольно высоким голосом, которому, однако, хрипота придавала мужественности, подобающей чину. Его помощником был представитель Бригады по борьбе с наркотиками Жан-Луи Эрто – пухлый, с уродливо вытянутой головой, набухшими веками, мясистым ртом и шрамом от заячьей губы, при этом обаяние и мягкость с подчиненными были обратно пропорциональны его физической непривлекательности. Эрто лично посвятил Лудивину в детали операции, убедился, что у нее с коллегами есть вся необходимая экипировка, и в свою очередь засыпал ее градом вопросов о расследовании, чтобы лучше во всем разобраться и помочь. От Парижа до Лилля Лудивина, Сеньон и Гильем доехали в компании Ива и троих его людей.

Всего из пяти машин вышли человек пятнадцать жандармов в штатском – большинство надели бронежилеты поверх простых футболок.

– Подозреваемого зовут Михал Баленски, – сообщил Эрто. – Живет на ферме с той стороны леса. Судя по всему, один.

– Сколько ему лет? – спросила Лудивина.

– Тридцать. Работает в супермаркете в Орши, недалеко отсюда. У него несколько судимостей, в том числе за издевательство над животными, и психиатрический диагноз – шизофрения.

– Он прошел курс лечения?

– Да, и не раз. Последний курс, как нам сказали, был очень успешным.

Лудивина неодобрительно вскинула бровь. Если Баленски – тот самый свежеватель, у его психиатров возникнут большие проблемы…

– С его стороны можно ожидать вооруженного сопротивления, – заметил Ив.

– Поэтому мы все здесь, – отозвался Эрто.

– А фургон – единственная связь с исчезновением девушки? – спросила его Лудивина.

– Да. Свидетель дал подробное описание машины, но модель довольно популярная, это может быть простым совпадением. Пока выводы делать рано.

К Лудивине подошел майор Отэн:

– Я связался с вашим полковником Жианом, мы решили все вопросы. Прокуратура дала ордер на арест, так что у нас зеленый свет. Сейчас мы занимаем позиции и наблюдаем, действовать будем только с наступлением сумерек, до этого не высовываемся, чтобы подозреваемый нас не заметил.

Лудивина не сумела скрыть удивления:

– А если это он похитил девушку? Вдруг она сейчас еще жива?

– У нас нет доказательств, что это он, всего лишь свидетельство о похожем фургоне в районе похищения. В любом случае на первом месте безопасность моих людей. При свете дня он за километр увидит, как мы приближаемся, и у него будет время выбрать удобное местечко, чтобы перестрелять нас, как кроликов. Я рисковать не намерен, поэтому повторяю: занимаем позиции и наблюдаем. Разумеется, если кто-то увидит хоть намек на присутствие похищенной девушки, план меняется. Если нет – ждем, пока не стемнеет.

Спорить в данном случае Лудивина не имела права, так что пришлось вздохнуть и подчиниться.

Они обошли лес по южной опушке и пристроились на откосе, откуда ферма хорошо просматривалась в бинокль.

Лудивина начала медленно и методично изучать территорию. Приземистый длинный дом и двор, заваленный хламом; покосившийся, полуразрушенный амбар; маленький сарай, крытый листовым железом; автоприцеп-кемпер, поставленный на каменные блоки вместо колес; стойло, открытое всем ветрам; а вокруг всего этого – кособокие деревца и заросшие жухлой травой поля, словно сама природа заразилась царящим здесь злом и начала чахнуть.

– Вон его машина, – указал Эрто. – Белый фургон «пежо», тот же, что на видео с камеры наблюдения.

Вокруг жандармов хором раскаркались вороны – эти циничные зрители нетерпеливо ждали начала спектакля.

Сеньон пихнул локтем Гильема.

– Чего? – обернулся тот, пыхнув электронной сигаретой.

– Идеальное местечко для твоей брачной ночи, а?

– Он выходит! – сообщил кто-то из людей Эрто.

– Нам нужны доказательства, что девушка у него! – не сдержалась Лудивина, хотя это и без нее все понимали.

Она привстала на коленях над откосом и снова поднесла к глазам бинокль. Михал Баленски шагал по двору с ведром в руке, и даже на таком расстоянии было видно, что это человек огромной физической силы: широкий торс, здоровенные ручищи, кулаки такие, что быка можно убить одним ударом. Он был совсем светлым шатеном с плешью от макушки до лба; на затылке и по бокам головы длинные волосы свисали до уровня подбородка. Одет в серо-белую футболку – возможно, это был не рисунок, а разводы грязи, – спецовку, джинсы и тяжелые ботинки. Лудивина проследила за ним до колонки – он набрал в ведро воды и вернулся в дом. В целом мясник являл собой какой-то карикатурный образ маньяка – мерзкая здоровенная тварь будто выскочила прямо из фильма «Резня бензопилой». Стереотипный портрет серийного убийцы – из разряда самых примитивных, не имеющих ничего общего с изощренным Ганнибалом Лектером. Лудивина прекрасно знала, что на одного злодея макиавеллиевского толка с высочайшим уровнем интеллекта приходится десяток тупых убийц с ай-кью как у мухомора. «К нашему счастью», – подумала она.

Легкий ветерок освежил Лудивину, которая еще раз окинула взглядом всю территорию фермы. Место было запущенное и угрюмое; вокруг дома валялись обломки сельхозинструментов, проржавевшие остовы тракторов, гнутые косилки, рваные поливочные шланги. Да и сам дом до сих пор держался только благодаря толстому слою грязи, плющу и зарослям ежевики, настолько он был старый. Трава там вымахала выше колена, земля была топкая, вода – мутная… Лудивина подумала о кусках человеческой кожи, изъятых у наркоторговцев. Если этот «товар» производится здесь, какими были последние часы жертв? Она представила себе, как ее саму, потрясенную внезапным похищением, выталкивают здесь из фургона посреди ночи, оглушенную кулаками, полумертвую от страха перед могучим монстром.

Но ты-то как раз не беззащитна перед такими тварями, как он, верно? Ради этого ты столько времени занимаешься боевыми искусствами, ради этого стреляешь в тире до мозолей на пальцах, так ведь? Чтобы тоже стать машиной для убийства. Не облажаться. Не поддаться снова тому страху, который одолел тебя в загородном домике Сирила Капуцина и в Валь-Сегонде…

Сирил Капуцин умер от ее пули, а в Валь-Сегонде она выжила.

Ты ведь отлично понимаешь, что часы тренировок – это защитный панцирь, который ты создаешь вокруг себя. Это твой боевой щит, дающий ощущение уверенности и силы, с ним тебе кажется, что ты ничего не боишься, но, по сути, он служит доказательством, что ты перепугана до смерти. Однако боишься ты вовсе не этих хищников.

– Лейтенант Ванкер, – позвал майор Отэн, отвлекая Лудивину от размышлений. – Я собираюсь изложить свой план задержания.

Она встала и поправила бронежилет; остальные жандармы уже столпились вокруг майора.

– Группа Жан-Луи идет через главный вход. Ив, вы со своими людьми обходите дом сзади. Лейтенант Ванкер и двое ее коллег держат под контролем сарай, автоприцеп и стойло на всякий случай. Как только подозреваемый будет нейтрализован, начинайте обыскивать территорию. Опасайтесь собак – учитывая, кто тут хозяин, нельзя исключать неприятные сюрпризы. Я буду следить отсюда за ходом операции. Когда произведете арест, встречаемся у машин. Пока продолжаем наблюдение за фермой до захода солнца, а как только стемнеет, начинаем операцию – вы подходите к дому, разумеется, пешком, с погашенными фонарями, так, чтобы вас нельзя было заметить из окна. Все всё поняли? Вопросы? Нет? Отлично. Жан-Луи, дайте мне рацию, все держим связь.

– А если он попробует сбежать в фургоне? – спросил Эрто.

– Поставим заслон на дороге – не хочу, чтобы он ушел у нас из-под носа.

Ждать пришлось очень долго – сидели на опушке леса, переговаривались, слушали радио, смеялись, пили энергетики; трое парижских жандармов во главе с Лудивиной тем временем, растянувшись на откосе и приставив к глазам бинокли, изучали территорию фермы метр за метром, пока намертво не выучили все детали. Михал Баленски еще раз вышел из дома, скрылся в автоприцепе на каменных блоках, несколько часов не показывался и наконец опять вернулся в свое жилище. Когда он захлопывал за собой дверцу автоприцепа, многие, в том числе Эрто, предложили начать операцию немедленно, поскольку похищенная девушка могла находиться именно там и была вероятность, что она еще жива. Но майор наотрез отказал. Он считал Баленски торговцем человеческой кожей – этому было больше доказательств, чем его причастности к киднеппингу, – и прежде всего хотел обеспечить безопасность своих людей, дать им время освоиться на местности, определить возможные препятствия и понаблюдать издалека за подозреваемым. Лудивина заметила, что, когда майор излагал свой план, у него начался нервный тик, так что, несомненно, это решение далось ему нелегко.

Как только стали сгущаться сумерки, жандармы взяли на изготовку помповые ружья, предварительно проверив боезапас, поправив бронежилеты и убедившись, что шнурки завязаны крепко-накрепко. Перед началом штурма все разбились на группы и переключились на один радиоканал. По жухлому полю к ферме они двинулись тремя цепочками по одному, будто невидимый осьминог раскинул щупальца, а затем растянулись в кольцо, не снижая скорости бега, чтобы охватить в темноте весь периметр фермы.

Лудивина, Сеньон и Гильем бежали в высокой траве, стараясь дышать ровно, чтобы не закололо в боку и не рассеялась концентрация. Все трое не спускали глаз с темного силуэта фермы, готовые в любую секунду броситься на землю или вступить в бой. Группа Жан-Луи Эрто остановилась сбоку от дома и ждала, пока Ив со своими людьми займет позицию. Лудивина подняла кулак, сигнализируя о том, что они на месте и ведут наблюдение за остальными постройками.

– Сеньон, смотри за сараем, – приказала она. – Гильем, на тебе амбар и стойло. Я веду наблюдение за автоприцепом. Не двигаемся с места.

Все тяжело дышали и держали оружие стволом в землю, готовые вскинуть его при первой же необходимости.

Парень из команды Эрто подобрался к освещенному окну фермерского дома и заглянул внутрь, затем энергично кивнул товарищам на входную дверь. Эрто с остальными, приблизившись к крыльцу, дождался подтверждения от разведчика – тот еще раз заглянул в окно и на этот раз поднял большой палец. Один жандарм открыл дверь, Эрто первым стремительно переступил порог, а за ним в логово Михала Баленски бросились четверо подчиненных с криком «Жандармерия!».

Лудивина пристально смотрела на темный силуэт автоприцепа.

Из дома донеслись хлопки выстрелов, приглушенных стенами; белые вспышки за окнами осветили на несколько мгновений двор. Затем ферму сковала страшная тишина.

Лудивина, выхватив из-за пояса рацию, вызвала Эрто и его людей.

Рация ответила статическим треском.

Откуда-то наползло облако, в мгновение скрыв луну, которая все это время таращилась на них серебристым, блестящим от любопытства огромным глазом, тускло освещая фермерские постройки и окрестные поля.

Тишину по-прежнему ничто не нарушало.

23

Где-то в ночной темноте затявкала лиса. Тявканье перешло в скорбный вой, показавшийся Лудивине мучительным стоном.

Она обернулась к Сеньону и Гильему.

– Почему Ив не отвечает? – озабоченно спросил здоровяк.

Лудивина еще раз вызвала по рации Эрто, затем Ива, но опять услышала только неприятное потрескивание.

– Черт, – буркнула она. – Идем в дом.

Сеньон схватил ее за плечо:

– Дождемся подкрепления. Если парни попали в ловушку, втроем туда соваться нельзя!

– А если девушка там и он держит ее в заложниках?

– Лулу, ни у тебя, ни у меня нет для этого спецподготовки. – Сеньон пристально смотрел на нее, глаза белели в темноте.

– Почему майор тоже не отвечает? – подал голос Гильем. – Может, проблемы с радиосвязью?

В этот момент из дома вышли двое жандармов, качая головой. Вид у обоих был вполне нормальной – похоже, в перестрелке никто не пострадал. Один из них поднял вверх большой палец, глядя в сторону группы Лудивины.

– Ну вот, проблемы со связью! – с облегчением констатировал Гильем. – Парни его взяли!

– Надо обыскать сарай, – сказал Сеньон.

– Сначала автоприцеп, – возразила Лудивина.

Михал Баленски провел в автоприцепе почти полдня, не выходил оттуда несколько часов, и нужно было выяснить, что он там делал. Может, у него там разделочный цех с инструментами из личной коллекции? А то и с чем-нибудь пострашнее…

Лудивина встала у двери автоприцепа спиной к стенке, Сеньон взялся за ручку и коротким резким движением распахнул створку. Лудивина, ступив на подножку, шагнула внутрь, в одной руке держа перед собой фонарик, в другой – «зиг-зауэр», нацеленный в неизвестность и готовый сеять смерть ради ее защиты.

В ноздри ударил запах со свежим металлическим привкусом – так пахнет в мясницких лавках, но здесь вонь была концентрированная до одури, пронзительная и едкая. Зловещая.

Луч фонарика мазнул по грязным стенам, заляпанным темными пятнами, в подтеках и брызгах – одни были старыми и подсохшими, другие казались недавними. Кривыми спиралями с потолка свисали причудливые сталактиты – Лудивина не сразу догадалась, что это мухоловки. Здесь были десятки таких клейких лент, повсюду, и тысячи мушиных трупов. Не только трупов – некоторые еще барахтались и слабо жужжали на этих омерзительных гирляндах. Сколько же лет Михал Баленски должен был собирать свою гнусную коллекцию, чтобы накопилось столько экспонатов?..

В центре автоприцепа занимал значительную часть пространства тяжелый буковый стол, застеленный куском белого полипропилена. В круг света от фонарика попали сотни порезов на скатерти; кое-где их края были покрыты бурой каймой… Лудивина поняла, что это огромная мясницкая разделочная доска и что она множество раз служила по назначению.

Потом свет заиграл бликами еще на одной коллекции – ножи, топоры, резаки, сверкая начищенными лезвиями, висели на длинной планке вдоль стены…

Лудивина затаила дыхание.

Она медленно поворачивалась вокруг своей оси, выставив перед собой фонарик. Длинная полка над столом была забита флаконами и банками с какими-то химикатами, сбоку на ней лежала стопка прозрачных пластиковых пакетов и аппарат для вакуумной упаковки. Для упаковки определенного товара…

На полу были свалены большие ведра с буро-красными следами их недавнего содержимого.

В поле бокового зрения попало белое пятно – ветер, залетавший в открытую дверцу автоприцепа что-то покачивал в углу. Что-то легкое, большое и страшное. У Лудивины быстрее забилось сердце. Она медленно переместила конус света вверх и увидела привинченную к потолку рельсу с мясницкими крюками, а затем – натянутую между двумя стенами железную цепь, на которой висела Диана Кодаэр.

Лудивина рефлекторно вскинула руку, прикрыв рот сгибом локтя – словно хотела защититься от ужасного зрелища и подавить крик.

Вместо лица у девушки была пустая маска с опущенными веками, тело свисало, как выстиранная смятая пижама – плечи сползли на талию, под ними темнели лобковые волосы; грудь болталась двумя сдутыми шариками с розовыми сосками. Руки и ноги сушились в стороне, порезанные на плоские, влажно поблескивающие ленточки. Диана Кодаэр, лишенная содержимого, превратилась в чудовищный пазл, в кошмарную куклу, которую не успели набить тряпьем и еще не пришили конечности.

С Дианы Кодаэр методично срезали весь кожный покров.

Лудивина сжала пальцы на рукоятке пистолета, осторожно убрав указательный со спускового крючка, чтобы не начать палить от ярости во все стороны.

Вонь с металлическим привкусом, запах освежеванного мяса и крови… Это был запах Дианы Кодаэр, девушки с опущенными веками, которая сейчас странно улыбалась ей обвисшими губами.

* * *

Лудивина, запрокинув голову, смотрела на луну, будто пыталась найти ответы в ее единственном глазу, и жадно глотала свежий ночной воздух. Имя Дианы было для нее всего лишь очередной строчкой в длинном списке жертв из скоростного поезда и ресторана… Было до этой скорбной, нестерпимой встречи лицом к лицу.

Она же ребенок, подросток…

Беззаботная девочка осознала всю тяжесть бытия лишь в тот самый момент, когда чудовище сломало ей шею и поволокло в берлогу, чтобы сожрать, не подавившись.

Лудивина поежилась. Впервые за долгое время где-то в самой глубине, в центре груди, набух ком и подкатил к горлу. Она ненавидела это чувство душевного волнения, но не могла его подавить. Нет, это лишнее чувство. Она ведь робот. Всего лишь машина.

Сеньон, ухватившись за дверцу, выбрался из автоприцепа, но дверцу так и не отпустил. К ферме по подъездной дороге мчались на всех парах машины жандармерии, сверкая фарами и мигалками.

– Мясника взяли, – доложил Гильем, коротко переговорив с человеком из группы Эрто. – Радиосвязь и правда временно отключалась.

– Как все прошло? – глухо спросила Лудивина, не отрывая взгляда от луны.

– Он был вооружен и открыл огонь, как только парни приблизились. Эрто выстрелил в ответ ради самозащиты и попал ему в голову.

Теперь уже Лудивина все-таки повернулась к коллеге:

– Ты хочешь сказать, мясника ранили?

– Михал Баленски мертв. Его пытались реанимировать, но это было бесполезно – в черепе здоровенная дыра, мозги всмятку.

– Мать его… – процедила Лудивина и наконец заметила Сеньона – тот стоял, наклонившись вперед и уперев ладони над коленями. – Ты как, нормально? – тихо спросила она.

– Никогда не привыкну, – отозвался великан сквозь зубы. – Думаешь, это та девушка, которая пропала вчера вечером?

– Боюсь, что да. Кожа… там… вроде бы свежая.

– Проклятье! Он полдня проторчал в автоприцепе, вдруг она была еще жи…

– Нет, – торопливо перебила Лудивина. – Нет, Сеньон. У этого парня был бзик на внешности, на «багряных одеждах», как говорил ГФЛ, так что он не мог оставить ее в живых надолго. Если хочешь знать мое мнение, мясник ее убил сразу, как привез сюда.

– Почему ты так думаешь? – вмешался Гильем.

Лудивина, занявшись логическими вычислениями, почувствовала, как гаснет душевное волнение – ей стало лучше. Она собралась с мыслями и с силами.

– Выходя из автоприцепа, я успела рассмотреть на стене фотоколлаж, который соорудил мясник. Ты видел это, Сеньон?

– Увы, да.

Рядом с дверцей там по всей стене были развешены три десятка фотографий мужчин и женщин, вырезанные из журналов. Поверх этих фотографий Михал Баленски аккуратно наклеил фрагменты других – куски мяса из торговых каталогов полностью покрывали тела, отчего люди казались освежеванными.

– Это напрямую связано с тем, что он делал с кожей, – сказала Лудивина.

– Не понимаю, – помотал головой Гильем. – В действиях этого психопата была какая-то извращенная логика?

– Если я правильно угадываю механизм его мышления, он считал, что человек – это всего лишь мешок с мясом. Не знаю, почему и как у него появилась эта навязчивая идея, но он на ней свихнулся. Люди – мясо, и Баленски хотел видеть нас такими, какие мы есть на самом деле. Именно поэтому он и снимал кожу со своих жертв. Тела девушки в автоприцепе нет.

– Нет, – подтвердил Сеньон. – Там только ее… кожа.

– Он уже избавился от тела, – кивнула Лудивина, обретая все больше уверенности в своих умозаключениях. – Сразу вынес его из автоприцепа, чтобы не было запаха разложения и других неприятностей. Он сделал это прошлой ночью или сегодня утром.

– Нужно прочесать всю территорию вокруг фермы, – поддержал ее Гильем. – Где-то должна быть разрыхленная земля.

Но Лудивина покачала головой – у нее была другая версия. Убийцы редко совершают случайные поступки – по крайней мере, если это связано с их бредовыми фантазиями. Во всем их образе действий должна прослеживаться обобщающая цель – Микелис не раз это подчеркивал.

– Я думаю, мы не найдем здесь могилу Дианы Кодаэр. И трупов его предыдущих жертв в земле тоже нет.

– Почему?

– Потому что на том фотоколлаже в прицепе люди заклеены снимками кусков мяса, в том числе упакованного, с полок магазинов, в целлофане и со штрих-кодами. Баленски вырезал их из торговых каталогов супермаркета.

– И что?

– Он аккуратно вырезал фрагменты фотографий мяса и приклеил их так, чтобы они соответствовали частям тела убитых людей. И если там есть расфасованные, выставленные на продажу куски, это неспроста – для него они имели значение. Он считал, что мы – готовые продукты со штрих-кодом, уже упакованные и выложенные в свободный доступ как часть ассортимента, предложения, удовлетворяющего массовый спрос.

– Что же получается? – наморщил лоб Гильем. – Он присвоил себе право убивать, то есть делать покупки среди нас, так?

– О господи… не может этого быть! – выдохнул Сеньон, который быстрее коллеги сообразил, к чему клонит Лудивина.

– Я полагаю, все немного сложнее, – сказала она Гильему. – Ты помнишь, где работал Михал Баленски?

– В мясном отделе супермаркета?.. Нет… Нет, ты же не думаешь, что он…

– Могу поспорить, он избавлялся от трупов, выкладывая их куски на прилавки вперемешку со свининой и говядиной.

– Охренеть… Теперь я не смогу есть стейки…

– Если ты права, у него где-то здесь должна быть морозильная камера, чтобы хранить мясо до утра понедельника, когда можно будет отвезти его в супермаркет. – Сеньон указал на фермерский дом. Оттуда все время выбегали жандармы и забегали обратно; несколько человек на крыльце разговаривали с майором.

Лудивина и двое ее спутников подошли к ним, доложили о том, что нашли в автоприцепе, и направились в дом.

Большинство военных собрались в комнате, которая, видимо, была тут основным обиталищем – замызганная кухня-гостиная, набитая старой мебелью и немытой посудой. Ноги Михала Баленски торчали из-за дырявого дивана, над ним склонились несколько жандармов.

Лудивина заглянула в следующую комнату. Там воняло затхлостью и потом, посередине на полу валялся матрас без наволочки, вокруг него – грязная одежда, порножурналы и автомобильные ревю. При одной только мысли о том, что Диана попала в руки этой мерзкой свиньи, Лудивину затошнило.

Никаких чувств. Только не сейчас.

Она попыталась совладать с эмоциями, поставить непробиваемый заслон между ними и логическими умозаключениями.

Коридор привел ее к помещению, которое, вероятно, служило кладовкой. Там хранились пустые деревянные ящики, садовые и строительные инструменты, а посреди всего этого стояла морозильная камера.

Лудивина натянула латексные перчатки и взялась за ручку на крышке.

Еще не подняв ее, она уже знала, что увидит внутри.

Там лежит набивка тряпичной куклы, висящей в автоприцепе. Куски плоти, которые один за другим должны были поступить в розничную торговую сеть, оказаться на продовольственных прилавках, а потом в корзинках славных проголодавшихся покупателей.

24

Прозрачные полы, глянцево отблескивающие стены, ярко освещенные витрины переливались и сияли как новенькие. Торговый центр был полон голосов залетных гостей, скрипа тележек, шуршания набитых покупками пакетов и веселых возгласов детей.

В этот воскресный день, после обеда, проходы бурлили праздной толпой, неспешно перетекавшей из бутика в бутик; динамики разливали приятную музыку – ее никто особенно не слушал, зато она создавала комфортную атмосферу, тайно действуя на подсознание, чтобы все чувствовали себя хорошо в этом месте, перенасыщенном светом, броскими сочетаниями цветов и соблазнительной рекламой. Большинство посетителей сюда привела вовсе не потребность купить что-то необходимое – они прогуливались по просторным, шумным этажам с кондиционированным воздухом, как другие ходят в парк подышать свежестью и послушать птичек. Расхаживали, оставаясь при этом начеку – вдруг приглянется какой-нибудь товар на витрине или продавец предложит щедрую скидку. А может, толпа, галдеж и все атрибуты общества потребления успокаивали их нервную систему лучше, чем бескрайние просторы природы, располагавшей к размышлениям и самоанализу.

И все же некоторые, настроенные менее созерцательно, пулей носились из одного магазина в другой, одержимые желанием покупать и вычеркивать строчки в списке покупок.

Марк наблюдал за поведением всех этих людей свысока – стоял на верхнем этаже торгового центра, облокотившись на стеклянное ограждение по периметру центрального «колодца», который уходил вниз, насквозь, на четыре этажа. Отсюда открывался прекрасный вид на все уровни, на воскресную суету в этом храме торговли, и главное – на мелкий бассейн, устроенный на первом этаже, с маленьким фонтанчиком и множеством разноцветных водяных пистолетов, выложенных на бортике. Марк поискал взглядом воздушные шары, наполненные гелием, – он отпустил их под потолок почти на всех торговых линиях, – но отсюда не смог увидеть ни одного, поскольку слишком высоко забрался. Всего он надул около дюжины шаров. Ухитрился аккуратно вытащить всю связку из арендованного грузовичка, разделил ее на две и, зажав веревочки в кулаках, прошелся по торговому центру, потихоньку выпуская шары один за другим. Вначале на него вообще никто не обращал внимания – кому есть дело до парня, который продает детские шарики? – но потом за ним увязался кто-то из охраны. Надо сказать, шары уже повсюду болтались под потолком. Охранник покрутился поблизости, а затем, наверно, решил, что это очередной безобидный перформанс, которому суждено собирать лайки в интернетах, и ушел. Никто никогда не беспокоится при виде детских воздушных шариков, улетевших под потолок.

Марк посмотрел на часы. Хронометр уже отсчитал больше тринадцати минут. В процессе экспериментов ни один шар не продержался дольше шестнадцати.

Марк ликовал. Ему редко доводилось испытывать такую гордость. Времени на подготовку ушло немало: он прошерстил весь Интернет и пришел к выводу, что результата можно добиться только методом проб и ошибок, поэтому идея использовать шарики для пинг-понга возникла у него после того, как он проверил на практике несколько способов и все забраковал. Затем нужно было раздобыть серную кислоту – один из самых агрессивных химических реагентов в мире. Марк обращался в разные лаборатории и получал отказы до тех пор, пока в одной наконец не согласились продать ему кислоту, но при условии, что он возьмет ее как минимум на триста евро. И он, конечно, не заставил себя упрашивать. В этой лаборатории Марк сказал, что работает садовником на огромном загородном участке и ему надо обрабатывать серной кислотой семена акации, чтобы повысить их всхожесть, хотя было заметно, что сотрудникам на самом деле наплевать, зачем покупателю опасное вещество, – им главное было продать. К сожалению, это оказалась серная кислота с концентрацией 50 процентов, что само по себе очень много, но Марк хотел получить раствор с еще большей коррозионной активностью. Он взялся нагревать ее на медленном огне, чтобы получить более плотную и концентрированную субстанцию. И это было чрезвычайно опасно.

Кислоте, впрыснутой в пинг-понговые шарики с помощью шприца, требовалось около десяти-пятнадцати минут на то, чтобы проесть пластик, а также несколько слоев лака для ногтей и толстый слой скотча, прикрывающие дырку от иглы.

И наконец, самым длительным и сложным этапом стало изготовление воздушных шаров. Марк очень долго тренировался в арендованном грузовичке – дело требовало предельной сосредоточенности и дисциплины. В процессе наполнения воздушного шарика гелием с помощью насоса нужно было успеть засунуть внутрь пинг-понговый так, чтобы гелий не вышел, затем, не переставая надувать, залить внутрь немного воды и крепко завязать. Предельно кропотливая, требующая быстрых и ловких действий, а также невероятно опасная работа. Марк собирался сделать штук тридцать, но к тому времени, которое себе назначил, он успел справиться только с дюжиной, и уже пора было выходить с этой связкой и выпускать шары в торговом центре.

Теперь он раз и навсегда заставит все эти аморфные мозги уяснить, чем грозит вегетативный капитализм, в который скатилось общество, охваченное жаждой обладания. Жалкие людишки растрачивают жизнь в таких вот местах, где человек обесчеловечивается, теряет индивидуальность, перестает быть личностью. Настал час прозрения. Он напомнит всем этим призракам, скованным цепями мифа о счастье, состоящем в потреблении, напомнит о том, что у них есть реальная жизнь, уязвимая плоть и душа, о которой стоило бы задуматься. О да! Они на сто процентов осознают, что у них есть плоть!

Марк так часто мечтал об этом, представлял себе во всех подробностях и не решался перейти к действию. Но теперь он точно знал, что общество слепо и глухо, оно погрязло в ложных убеждениях, десятилетиями тешит себя иллюзиями о верности и незыблемости своего миропорядка и оттого сделалось слишком самоуверенным, потеряло способность слышать, анализировать и подвергать сомнению. Необходимо ударить его по самому больному месту, быть жестоким и непреклонным во имя истины, причинить зло малому числу людей во благо миллионов. Именно так и говорил его наперсник. Уж он-то, в отличие от остальных, слушал и слышал Марка, умел его направить в нужную сторону. Помог ему поверить в собственные силы, загореться и наконец решиться. Марк впервые почувствовал, что его понимают и указывают путь к цели. У него есть предназначение. Он единственный зрячий среди слепцов. Он герой, чье имя будет греметь в веках. Спаситель.

Отдаленный хлопок вывел его из размышлений и взбодрил. Это был сигнал начала. Один воздушный шар только что лопнул. Серная кислота проела слой лака, а может, и весь пластик пинг-понгового заряда и смешалась с водой, вызвав мгновенную химическую реакцию с высвобождением тепла. Вода нагрелась – и воздушный шар лопнул, забрызгав толпу раскаленными каплями.

Но криков почему-то не было слышно. Возможно, шарик оказался в неподходящем месте. Марк успокоил себя тем, что есть еще около дюжины шансов на удачу.

Впрочем, это было даже хорошо, что паника не началась так быстро, поскольку внизу водяные пистолеты все еще лежали на бортике бассейна. Наклонившись над ограждением, чтобы убедиться в этом, Марк увидел только что подошедшую группу подростков – они расхватали сразу восемь пистолетов. Марк поздравил себя с тем, что не забыл оставить на бортике отпечатанный на бумаге призыв: «Освежите себе мозги!» Очень логичная надпись на бассейне. Подарочек от торгового центра.

Пистолеты были здоровенные – с вместимостью как минимум литр воды и мощной помпой, выбрасывающей струю под большим давлением. Лучше не бывает.

Жаль только, что их взяли не дети, а подростки. Хотя и они тоже произведут впечатление на замшелые умы. Когда начнут друг в друга стрелять. А они уже начали – все сразу, самозабвенно. Понадобится несколько минут на то, чтобы радостные вопли превратились в крики боли и они поняли, что в них летят брызги не воды, а серной кислоты высокой концентрации.

Еще один воздушный шар лопнул, и почти одновременно еще два, а затем еще.

На этот раз страшно заверещала женщина, и ее вопль подхватили несколько голосов.

Шары полопались один за другим в течение минуты.

А внизу подростки устроили настоящее побоище, поливая друг друга из водяных пистолетов под дружный хохот.

Торговый центр завибрировал от криков.

И превратился в место страданий.

25

На первых полосах газет уже не хватало места. Крупные заголовки все еще кричали о бойне в скоростном поезде, стрельба в ресторане тоже не выпала из поля зрения, а теперь к ним добавился душ из серной кислоты в торговом центре – и все эти трагедии случились настолько быстро одна за другой, что в умах стало зарождаться подозрение. На краю общественного сознания замаячило некое слово, и первой его рискнула напечатать газета «Паризьен» в понедельник утром: «Эпидемия».

Можно ли это рассматривать как распространение эндемического насилия, сопутствующее нашей новой модели цивилизации?

Психически больной человек, устроивший кислотную атаку в торговом центре, кричал о причинах своего поступка в момент ареста, который был проведен в тот же день, а журналисты хором задавались вопросами, повергая в смятение своих читателей, уютно устроившихся в относительной безопасности своей отлаженной повседневной жизни. Нужно ли теперь бояться новых нападений в любой момент – когда идешь за покупками, едешь на общественном транспорте, ужинаешь в ресторане? Когда еще? Где будет нанесен следующий удар? И как от него уберечься? Запереться дома и носа не высовывать?

На этом фоне новостные телеканалы продолжали трубить о деле лилльского свежевателя. Мол, девочка-подросток, пропавшая в пятницу вечером, была найдена мертвой – с нее содрали кожу, – и она оказалась не первой жертвой психопата, застреленного при задержании. Тот или та, кто слил информацию репортерам, также сообщил, что Парижский отдел расследований Национальной жандармерии занимается раскрытием и других убийств, разрабатывая при этом версию преступного заговора. В понедельник в ОР весь день надрывался телефон, и полковник Жиан потратил большую часть рабочего времени на то, чтобы попытаться взять под контроль шумиху вокруг их расследования.

Под конец дня Магали с Бенжаменом сказали Лудивине, что по BFM[40] крутят сюжет, в котором ее и Сеньона называют главными следователями по делу серийного убийцы, грозящего обернуться делом убийц, во множественном числе. Журналисты себе на радость опознали Лудивину Ванкер как участницу фантастической облавы на группу «*е», совершавшую преступления в разных странах полтора года назад, и тотчас снабдили свою жертву идиотскими ярлыками вроде «охотница на убийц», «спец по монстрам», «эксперт» и совсем уж кошмарным «хищница, пожирающая хищников».

Лудивина была в ярости. Она ненавидела работать под давлением прессы, и особенно ее бесило, что повсюду опять мелькают ее фото и фамилия, как было полтора года назад – тогда ей этой шумихи хватило выше крыши. Она считала себя человеком тени, ей нравилось оставаться незаметной и уж точно не хотелось быть в центре внимания. От этого она делалась больной. Теперь журналисты будут подкарауливать ее за каждым углом, вынюхивать мельчайшие детали, ловить крохи информации. Один неверный шаг – и ее публично растерзают. Удачный арест – и ее сделают мимолетной звездой, пока не грянет новая трагедия, которая отвлечет от нее внимание и заставит всех о ней забыть.

К счастью, нигде не засветился номер ее телефона, поэтому незнакомцы не одолевали ее звонками. Но, так или иначе, Лудивине понадобилось не меньше часа на то, чтобы успокоиться, привести себя в норму и сосредоточиться на работе – насколько это было возможно в данных условиях. Диана в автоприцепе – та страшная картина стала для нее глубоким потрясением.

Дело Михала Баленски передали в Лилльский отдел расследований, и Лудивина была сильно разочарована, несмотря на то что коллеги щедро делились информацией и отчитывались о своей работе в реальном времени, так что большинство звонков за день поступило именно от них. У Жан-Луи Эрто образовалась куча хлопот – он разрывался между текущим расследованием и делом, которое на него завела ГИЖН[41] – инспекторам которой предстояло выяснить обстоятельства смерти Баленски. Задача у них была нелегкая: Эрто открыл огонь из табельного оружия и стал убийцей убийцы. Так или иначе, по слухам, доходившим до Лудивины, во время задержаний он всегда командовал своими людьми жестко, безупречно и эффективно.

Была проведена экспертиза подозрительных кусков мяса из морозильных камер в доме Михала Баленски и установлено, что это останки Дианы Кодаэр. Лудивина была уверена в своей версии, но доказать ее можно было, только найдя человеческое мясо в холодильных помещениях супермаркета, где работал Баленски. Она не сомневалась, что психопат избавлялся от тел именно таким способом – заставляя ничего не подозревающих людей, мужчин и женщин, возможно даже детей, всех, кто доверял системе и не ждал никакого подвоха, – становиться каннибалами.

Следователи работали по всем направлениям: искали связь между Баленски и его жертвами, начиная с Дианы – единственной, чью личность удалось установить, – но все говорило о том, что он выбирал жертвы случайным образом и, вероятно, в соответствии с какими-то личными фантазиями. Диана Кодаэр оказалась в неудачное время в неудачном месте – вдали от людей, на отшибе – и стала для него легкой добычей. Баленски атаковал ее, как хищник атакует раненое или отставшее от стада животное – внезапно выскакивает из саванны, впивается зубами в добычу, парализует болью и страхом, а затем вместе с ней под ошеломленными и растерянными взглядами ее сородичей исчезает в густой траве, чтобы устроить пиршество. А стадо возвращается к своим повседневным заботам: «Одним меньше. Что ж, продолжим с того, на чем закончили, – жизнь сильнее всего остального. Нас все еще много, так что давайте-ка займемся чем-нибудь важным». И занимаются до тех пор, пока зубы не впиваются в кого-нибудь из тех, кто так думает. И тогда менять свое отношение уже поздно.

Полковник Жиан прав – эта мысль то и дело возникала у Лудивины в течение всего дня. Прав – она одержима. Одержима истиной и необходимостью защищать свое стадо, выследить хищника, который бродит вокруг них по саванне.

Лудивина вырезала из разных газет заголовки и прикрепила их кнопками к пробковым доскам на стенах кабинета: о бойне в скоростном поезде, о стрельбе в ресторане и о серной кислоте в торговом центре.

Несколько телефонных звонков, несколько имейлов – и она получила доступ ко всем трем делам, хотя по торговому центру информации пока было совсем мало, поскольку расследование только началось. Надо было придать общий смысл всему этому варварству, и Лудивина все бы отдала, чтобы допросить психопата, разбрызгавшего серную кислоту, но прямо сейчас к задержанному ее не могли пустить – сначала коллегам нужно было сделать свою работу. У версии Лудивины все еще не было доказательной базы, она существовала лишь у нее в голове, и никто, кроме нее самой, эту версию не разделял.

Всю вторую половину дня Лудивина вместе с Сеньоном собирала информацию о четырех гражданах, которые внезапно поддались преступному безумию. Она хотела разобраться, кем они были, найти что-то общее в их биографии, доказать, что между ними существовала связь. У нее не было никаких полномочий вести это расследование, но она не сомневалась, что, если удастся найти хоть что-нибудь убедительное, и полковник Жиан, и прокурор будут, вынуждены поручить ей это дело официально, по крайней мере, доверить общий контроль.

Сеньон, относившийся к ее теории о связи между этими преступлениями скептически, не возражал и энергично выполнял свою часть работы; Гильем просматривал документы, которые ему присылали по электронной почте, и заносил имена, названия городов, распечатки показаний в аналитическую компьютерную программу – сотни, затем и тысячи мегабайтов данных нужно было оцифровать, преобразовать в подходящий формат, а иногда и набрать вручную страница за страницей.

Под конец дня Лудивина решила поговорить с выжившими во время стрельбы в скоростном поезде, расспросить их о двух подростках. Добиться сведений от коллег, занятых этим расследованием, было сложно, а свидетели жили в разных городах. Проситься на допрос к психу из торгового центра было рано, и она это знала, – нужно дать время следователям по его делу. Поэтому Лудивина решила заняться рестораном, лейтенант из криминальной бригады с набережной Орфевр проявил понимание – дал ей координаты человека, у которого в том ресторане на глазах убили жену, и сказал, что разговор с ним может Лудивину заинтересовать. Человек этот находился в больнице в Биша, и, хотя речь его после пережитого стресса была путаной, он много болтал и не скупился на детали. Поскольку лейтенант хорошо знал дело и оказался приятным парнем, Лудивина воспользовалась этим, чтобы расспросить его поподробнее:

– Убийца есть в вашей базе?

– Нет. Судимостей у него не было, но он проходил лечение в психушке.

– Принудительное?

– Опять же нет. Добровольно обращался в стационар по поводу госпитализации регулярно на протяжении двадцати с лишним лет.

– Где он лечился?

– Не помню, там очень длинный список.

– Можете переслать его мне?

– Все есть в досье, которое вам сегодня передали.

– Отлично. А этот псих застрелился прямо в ресторане или вышел на улицу, чтобы это сделать? – Лудивина искала какую-нибудь мелочь, которая не вписывается в общую картину, или какой-нибудь прокол, который можно использовать как зацепку.

– Нет, покончил с собой на месте, на глазах у оставшихся в живых посетителей.

– Вы сделали анализ его крови?

– Понятия не имею. Думаю, да, если так положено по протоколу, но точно сказать не могу. Если есть результат, он должен быть в досье вместе с отчетом судмедэксперта. А почему вас это интересует?

– Пока что строю предположения. У четверых человек почти одновременно вдруг снесло крышу – что-то не верится мне в совпадение. Хочу проверить – может, все преступники побывали в одном дурдоме или проходили одинаковое медикаментозное лечение.

– И это толкнуло их на массовые убийства? Я не знаю ни одного препарата, способного на такое. И потом, отделы по борьбе с наркотиками давно бы забили тревогу.

– Возможно, на них тестировали экспериментальный препарат.

Лейтенант не смог сдержать смешок:

– Однако у вас там, в жандармерии, богатое воображение.

– Я считаю необходимым отработать любые версии.

– Те мальчишки из скоростного поезда… Они все тщательно спланировали, раздобыли оружие. Это не могло быть временное помешательство под воздействием наркотика. И как я слышал, в торговом центре похожая ситуация: парень долго готовился, у него не снесло крышу, и уж точно не вдруг, как вы говорите. Это было осуществление плана, долго созревавшего в больном сознании. Так что тут вы ничего не найдете. Но если вам так хочется впустую потратить время, не буду отговаривать – копайте дальше.

Лудивина, немного обиженная высокомерным тоном лейтенанта, поблагодарила его за информацию и быстро повесила трубку. Конечно, отчасти он был прав – нельзя отрицать, что по крайней мере в двух из трех преступлений очевиден фактор преднамеренности и подготовки в течение многих дней, а то и недель. И это опровергает версию о внезапной вспышке безумия. Но все же Лудивина не могла просто так на этом остановиться. Конечно, ГФЛ – то еще трепло, большая часть его рассуждений о дьяволе была бредом, тем не менее он им не врал и привел прямиком к трупу в Брюнуа. Лудивина не желала отказываться ни от каких версий, включая самые нелепые. И самые безумные. Потому что, кроме меня, ими никто не займется.

– Я еду в Биша поговорить с одним из тех, кто выжил в ресторане, – сказала она, вставая.

– Ох, ты меня доконаешь, Лулу… – проворчал Сеньон. – Ужинать пора. Подожди до завтра. Я серьезно, он же от тебя не сбежит.

– Ты не обязан ехать со мной, я уже большая девочка.

– И с каких это пор у нас не действует правило о напарниках? Я должен о нем напоминать тебе?

Игла вонзилась Лудивине прямо в сердце. Алексис погиб из-за того, что работал не в команде, и Лудивина сама оказалась один на один с сумасшедшим, во власти психопата, потому что сделала ошибку – полезла в пекло без напарника. Но сейчас она просто отмахнулась от аргумента Сеньона:

– Я всего лишь хочу поговорить с человеком, который ранен и лежит в больничной палате, – думаю, уж как-нибудь справлюсь в одиночку. Иди домой, тебя ждет семья. Пока, парни, до завтра. – И она выскочила в коридор, пока никто не успел ответить.

Лудивине нужно было занять себя чем-нибудь полезным для дела – у нее не было ничего, кроме этого расследования, и оно ее завораживало. Диана Кодаэр ее не отпускала – невозможно было забыть пустой костюм из кожи с обвисшими веками. Эта картинка не давала Лудивине заснуть. Стала ее чудовищем, затаившимся во тьме. И чтобы не дать ему напасть, нужно было все время бодрствовать. Не позволять себе заснуть.

Держаться подальше от монстра.

26

Запах антисептика не оставлял сомнений о назначении того места, куда она попала. Слегка поморщившись, Лудивина зашагала дальше по коридору. Она терпеть не могла больницы – их похоронную атмосферу и депрессивный желтый свет, из-за которого лампочки казались гноящимися глазами, – а больница в Биша, по ее мнению, была квинтэссенцией всего самого неприятного, что есть в подобных заведениях. Это слишком большое, слишком холодное здание громоздилось на северной обочине окружной трассы, как бункер, предназначенный для того, чтобы удерживать болезнь за окраиной мира. Лудивине здесь сразу сделалось неуютно, как только она подошла к лифтам.

Стефан Ланда, хирург по профессии, занимал отдельную палату. В момент, когда к нему заглянула гостья, он вяло жевал холодный ужин, разложенный на подносе. Она показала удостоверение, сказав, что пришла прояснить некоторые вопросы. Стефану было на вид лет сорок – упитанный, с приличным животиком рыжеватый блондин, небритый и с печальным взглядом.

– Простите, что приходится беспокоить вас в такой поздний час, но нам нужно действовать быстро и нельзя упустить ни малейшей детали, – сказала Лудивина.

– Убийца же мертв. Они все мертвы. Куда вам спешить? Впрочем, вы меня ничуть не побеспокоили – еда здесь отвратная. Представляете, этот мерзавец даже не понесет наказания. Мертвых не судят! Значит, формально он останется невиновным во веки вечные. Представляете, а?

– Знаете, даже если бы он был жив, я сомневаюсь, что его признали бы вменяемым.

– Для идиота он слишком хорошо позаботился о том, чтобы отвертеться от суда…

– Месье Ланда, сейчас, когда прошло уже несколько дней, вы не вспомнили какие-нибудь подробности, которых не было в ваших первых показаниях?

– Подробности? – Он отложил вилку и впервые с тех пор, как Лудивина вошла в палату, посмотрел ей в лицо. – Я каждую ночь вижу все в мельчайших подробностях. Как куски мяса моей жены влетают мне в рот, как ее продырявленная голова заваливается в тарелку, как мне в ноздри ударяет запах пороха, как барабанные перепонки трещат от оглушительных выстрелов. Крики людей и ужас – я все это вижу и слышу! – В его глазах был странный, интенсивный блеск, когда он с напором произносил эти слова.

– Я искренне вам сочувствую, месье Ланда. Мне очень жаль, что с вами это случилось. С вами и с вашей женой.

Стефан покачал головой:

– Эстер. Ее звали Эстер, да. Я ее ненавидел. Она каждый день портила мне жизнь, а сейчас мне ее не хватает, как будто я потерял часть самого себя. Иногда я думаю, что не смогу без нее…

Лудивину всегда смущали чужие эмоции, становилось неловко, и теперь, не находя слов утешения, она выдала первую же банальность, которая пришла в голову:

– Не говорите так. Человеческая психика способна выдерживать любые потрясения, она сильнее, чем вам сейчас кажется. Я знаю, вы хотели бы услышать вовсе не это, но такова правда. Врачи вам здесь помогают?

– Пригоршнями успокоительного, антидепрессантов и прочей химии? Конечно, помогают. А вы думали, почему я еще здесь? Весь удар приняла на себя Эстер, а не я. Мне достались несколько дробинок, вот и все…

– Вы видели, как убийца входил в ресторан?

– Нет. Я заметил его, только когда моя жена упала на стол. До этого никого не видел.

– Я понимаю, это трудный вопрос, но… Возможно, вы заметили кого-то у него за спиной? У входа в ресторан, к примеру…

– Нет, я ведь уже говорил следователям: он был один, без соучастников.

– И никто за ним не наблюдал?

Стефан снова устремил пристальный взгляд на Лудивину:

– Это была бойня, вы понимаете или нет? Ад кромешный. Никто ни за кем не наблюдал, никто не наслаждался спектаклем, все были охвачены страхом, вопили… Для нас как будто грянул апокалипсис. Никто ничего не понимал, мы были в состоянии шока с самого первого выстрела.

– А убийца ничего не говорил? Не предъявлял требований, не сделал заявления?

Теперь хирург нахмурился:

– Это что же, ваши коллеги не записали мои показания? Или вы их не читали?

Лудивина, устыдившись, забормотала извинения – она лишь пролистала дело, не вникая в расшифровку протоколов.

– Свидетелей много, месье Ланда, а к вам меня направили именно потому, что вам есть что сказать.

– Убийца, проходя мимо нашего столика, говорил… – Стефан громко сглотнул, его взгляд сделался рассеянным, он ушел в себя – к воспоминаниям, пережитым эмоциям и психологической травме.

– Что он говорил?

– Что вынужден нас убить. Чтобы освободиться и занять свое место.

– Какое место? Где?

Стефан Ланда медленно покачал головой – в его памяти опять гремели выстрелы, кричали люди и по ноге жены стекала кровь, когда он сидел под столом.

– Он постоянно твердил одно и то же – что очень сожалеет, но должен так поступить. Что не может продолжать жить по-прежнему, он слишком много страдал, и для него не было места среди нас. – Стефан схватил Лудивину за руку и сжал. Ладонь и пальцы у него были ледяные. – Знаете, что еще? Он плакал, когда стрелял в нас. Да-да, плакал. И у него в глазах было… такое отчаяние! Я видел совсем не тот пустой взгляд, замутненный видениями, какой бывает у сумасшедших, которые «слышат голоса», вовсе нет. Наоборот – он полностью отдавал себе отчет в том, что делал. Этот человек действовал осознанно, и это причиняло ему страдания, но он все равно жал на спусковой крючок, отнимал жизнь, кривясь от отвращения.

Лудивина знала, что последует дальше, но должна была услышать это своими ушами, чтобы поверить, поэтому спросила:

– Рядом с кем он хотел занять место?

Ледяная ладонь сжалась еще крепче на ее руке.

– Он убивал нас, чтобы умилостивить дьявола и заслужить место возле него. Убийца повторял это без остановки. Он хотел заставить Бога страдать, причинить ему боль. Поэтому он в нас стрелял. И чтобы доказать Люциферу, что достоин его покровительства. Знаете, какими были его последние слова?

Взгляд Стефана все еще был обращен в воспоминания, от которых леденели его тело и душа, а вера в будущее и в человечество распадалась на осколки. Лудивина в ответ покачала головой, не отнимая руки.

– У меня гудело в ушах, в носу щипало от пороховой гари, кровь жены стекала вдоль позвоночника, вокруг было столько мертвецов, и дым клубился, в воздухе висела пелена, будто зал заполнился красноватым туманом. Когда я вспоминаю те минуты, мне кажется, что это души погибших собрались в кружок, перед тем как взлететь… Это было чудовищно. И вот именно в те минуты я услышал, как он опять заговорил, поднося дуло ружья ко рту. Он сказал: «Мы все тебе отдали, Сатана. Так яви нам свою благодарность. Сделай нас архангелами, которые приблизят твое возвращение на Землю».

Стефан Ланда выпустил руку Лудивины, закрыл лицо ладонями и разрыдался.

«Мы», – повторила про себя Лудивина. – «Мы».

27

Каждый – потенциальная жертва. Жертвой может стать любой прохожий – мужчина, который поздно возвращается с работы, спешит на свидание или идет за покупками; женщина, спешащая в ателье или гуляющая с собакой. Даже небольшие группы не застрахованы – вот эта семейная пара, неторопливо идущая по тротуару; двое подростков, что по очереди затягиваются одной сигаретой; а может, вон та троица чуть подальше, обсуждающая поход в кино или спонтанную вечеринку. Страх, трагедия, смерть могут застать любого в любой момент, оглушить и парализовать. Колесо фортуны крутится, и каждому остается лишь надеяться, что оно будет крутиться и дальше, долго-долго, а когда диск все же замрет, стрелка укажет не на него.

Достаточно одного взгляда, позы, какой-то физической особенности, чтобы у хищника проснулся аппетит. Можно выйти из дома на десять минут раньше или на десять минут позже – и попасться ему на пути. Выйти из дома и ничего не бояться, не догадываться о том, что хищник уже дышит в затылок, до тех пор, пока за спиной не захлопнется дверь, не прозвучат шаги на пустынной улице, на подземной парковке или в подворотне. Самым ловким хищникам нужно, чтобы вы отвлеклись всего лишь на секунду – они вырвут вас из жизни и дотащат до открытой боковой дверцы фургона. Другие объектом нападения выбирают толпу, очередь в конторе, посетителей в магазине, в ресторане, в кинотеатре – и открывают огонь.

Никто не защищен, но и, похоже, никто не озабочен своей безопасностью в этот майский вечер понедельника. Все расслабились на весеннем солнышке и закрутились в водовороте собственных проблем.

Об угрозах размышляла только Лудивина, шагая по бульвару Маршала Бесьера неподалеку от Порт-де-Клиши.

Оказалось, она не такая уж непробиваемая, как привыкла думать. Смятая маска из кожи – лицо Дианы Кодаэр, – всплывая перед глазами, до сих пор вызывала дрожь, но было кое-что похуже. Еще в самом начале этого расследования к ней вернулась эмоциональность, буря чувств набирала силу, а метод защиты от нее у Лудивины был только один: погрузиться в работу, ничего не упускать, анализировать и действовать. До полного изнеможения.

На выходе из больницы она позвонила в отдел, надеясь застать кого-нибудь из группы «666» – Магали, которая часто засиживалась допоздна, или Франка. Но на звонок ответил Гильем; на заднем плане в динамике телефона грохотал трэш-метал. Он воспользовался тем, что его наконец все оставили в покое, чтобы закончить вносить данные в базу на своем компе. Работа, любимая музыка на всю катушку, доставленная пицца с пепперони – все лучше, чем вернуться в пустую квартиру и завалиться на диван перед телевизором, пока невеста пропадает на съемках где-то вдали от Парижа. По просьбе Лудивины Гильем просмотрел показания свидетелей о Людовике Мерсье, убийце из ресторана, и сведения, собранные о нем криминальной бригадой. Лудивина хотела знать, что это был за человек и в каких психиатрических больницах он проходил лечение. Важна была любая информация о жене, детях, друзьях, знакомых, чтобы понять, кто такие «мы», о которых Мерсье говорил, перед тем как засадил тридцать четыре грамма крупной дроби себе в лицо.

Гильем на скорую руку набросал портрет убийцы: сорок один год, последние два года без работы, институтов не кончал и в поле зрения полиции не попадал до того трагического дня. Обыск, проведенный в его доме полицейскими, ничего не дал. Зато выяснилось, что его жена и дочь погибли в дорожной аварии четыре года назад. Возможно, это и был переломный момент.

Лудивина знала, что определенные события могут пошатнуть человеческую психику, вывернуть личность наизнанку и даже превратить ягненка в свирепого волка, ослепленного ненавистью. В таких случаях достаточно найти тот самый переломный момент, чтобы лучше понять отклонения в поведении.

Людовик Мерсье все потерял в один миг.

Гильем также раскопал данные о его родной сестре, живущей в районе Порт-де-Клиши, и, несмотря на поздний час, Лудивина решила попытать удачу, тем более что как раз находилась неподалеку, в Биша.

Маргарита Мерсье жила в доме из покрытого белой штукатуркой красного кирпича, зажатом между Маршалами[42] и Парижской окружной. Квартира оказалась на шестом этаже, в конце старого коридора, вымощенного коричневой плиткой с вкраплениями разноцветной каменной крошки, которая поблескивала под лампами. Лудивина по опыту знала: обычно люди не верят на слово, что она следователь жандармерии, если при этом на ней гражданская одежда, а не синяя униформа; собственно, вообще мало кто знает о существовании жандармского отдела расследований, а пугать одинокую женщину в такой поздний час ей не хотелось, так что она сразу достала удостоверение, выставила его перед собой и только после этого позвонила в дверь.

Ей открыла осунувшаяся, поникшая женщина, на чьем лице отчетливо читалась безнадежная усталость. Она была ненамного старше брата, но казалось, что лет на двадцать, а интерес к окружающему миру в ее взгляде едва теплился, как огонек угасающей свечи. Лудивина представилась, постаравшись изобразить теплую, ободряющую улыбку.

– Сейчас десять вечера… – сказала Маргарита. – У вас для меня еще одна плохая новость?

– Нет, мадам Мерсье, я…

– Мадемуазель.

– Простите, мадемуазель Мерсье. Я хотела бы задать несколько вопросов о вашем брате. Узнала о вас только что, когда была тут неподалеку, и подумала, что, возможно, застану вас дома, потому что…

– Не утруждайтесь объяснениями. Я живу одна и в свете недавних событий не стану возражать, если кто-нибудь составит мне компанию. Проходите.

Взгляд Маргариты немного изменился: огонек свечи слегка оживился.

Лудивина вошла в скромную квартирку. Здесь пахло затхлостью и повсюду громоздились полки, забитые фарфоровыми статуэтками. Едва переступив порог, она поняла, что это вовсе не украшения, а признак невротического расстройства – патологической необходимости собирательства.

В гостиной негде было ступить между этажерками, заполненными белыми или расписными безделушками – персонажами, предметами, утварью. Все было из фарфора – сотни, а может, и тысячи вещей повсюду, от пола до потолка. Целостность картины нарушали только окна и двери. Столовую, смежную с гостиной, постигла та же участь.

В углу экспозиции надрывался телевизор. Маргарита выключила его и вернулась, непрерывно потирая руки. Перехватив изумленный взгляд гостьи, она пожала плечами:

– Понимаю, моя коллекция может удивить. Сама я на нее уже и внимания не обращаю – все это здесь слишком давно, я привыкла.

– Очень впечатляет… Вы знаете, сколько тут… экспонатов?

– Нет, давно уже перестала считать. Моя мать начала собирать фарфор в шестьдесят седьмом году вроде бы, а я в подростковом возрасте тоже этим увлеклась. Когда мать умерла, я унаследовала ее коллекцию, так что сейчас фигурок тут и правда много. Хотите выпить, кофе или что-нибудь другое? У меня есть хороший кальвадос[43]… Ах, нет, вам же нельзя алкоголь на службе, верно?

– С удовольствием выпью кофе.

Лудивина, так и оставшись стоять, рассматривала внушительную фарфоровую армию, охраняющую Маргариту Мерсье. Здесь прослеживалась некоторая систематизация – по персонажам, по назначению предметов, по видам животных… Настоящее ограждение между Маргаритой и внешним миром. Это была уже не страсть, а одержимость. Похоже, в семействе Мерсье не только у Людовика были проблемы с психикой.

Коллекционерша вернулась с подносом, на котором стояли две исходящие паром чашки из фарфора. Она подлила немного кальвадоса в свою и пригласила Лудивину сесть напротив нее за стол, покрытый полиэтиленовой скатертью.

– О чем вы хотели меня спросить?

– Я стараюсь понять поведение вашего брата.

– Я тоже. – Маргарита нервно заморгала и поправила огромные очки на костлявом тонком носу. Сейчас она казалась совсем пожилой дамой, хотя ей было чуть-чуть за сорок.

– Мне бы не хотелось показаться грубой, потому что некоторые вопросы…

– Не стесняйтесь. Давайте сразу перейдем к делу, так нам обеим будет легче.

Лудивина молча кивнула, глядя на эту странную женщину – заторможенную, будто замерзшую.

– Вы знаете, что ваш брат плакал, когда… когда начал стрелять?

У Маргариты вдруг дрогнул и сморщился подбородок, как перед рыданиями, но всего на секунду.

– Нет. Они мне не сказали. Полицейские, которые сюда приходили, были со мной не слишком любезны. Очевидно, у жандармов не принято проявлять уважение к родственникам… убийц.

– Полицейские всего лишь делали свою работу, в этом не было ничего личного, мадам Мерсье, и…

– Мадемуазель. Для меня это важно. Я никогда не была замужем.

– Да-да, простите. Но ваш брат был женат, я прочитала об этом в материалах дела.

– Был. Почти десять лет. Знаете, его жена была настоящей красавицей. Мой брат, в отличие от нее, красотой никогда не блистал, я не заблуждаюсь на его счет. И он сам это тоже понимал. Знал, что они с Бьянкой не пара, и от этого еще больше любил ее и гордился.

– Представляю, какой страшной трагедией для него стала та авария.

– Он так и не оправился от потери. Знаете, он и до того, как Бьянка и Миа, их дочь, погибли, был очень слабым и беспокойным. Вернее, отличался повышенной тревожностью, по-научному. Годам к двадцати у него стали случаться приступы эйфории и депрессии. Сейчас для этого есть какой-то специальный термин, не могу вспомнить…

– Биполярное расстройство?

– Ах да, именно так. Но наша мать говорила, что у него в груди слишком большая «эмоциональная губка» – иногда она переполняется и разбухает так, что Людо может лопнуть.

– Насколько я поняла, он часто ложился в психиатрические больницы…

– Да, в первый раз, когда ему было всего лет двадцать. Перепробовал все методы, постоянно менял врачей. Лечился повсюду – в больнице Святой Анны, конечно, еще много раз ездил в закрытый пансионат в Стране Басков[44] и в частную клинику в Вексене, потом нашел какой-то стационар, на территории которого пациентов размещали в бунгало – очень милое заведение, – и большую клинику рядом со старинным замком близ Шантийи. Несколько лет назад отправился в круиз на корабле со специальной программой для невротиков. Людовик перепробовал все, что могло ему принести хоть какое-то успокоение.

– И каждый раз ваш брат принимал лечение добровольно?

– Он сам об этом просил. Доходил до предела, чувствовал, что начинает терять контроль над собой, и удалялся на время от мира, чтобы его привели в себя.

– Ему назначали медикаментозное лечение?

Маргарита издала задушенный смешок, похожий на хрип.

– Честно говоря, я не думаю, что он смог бы жить без помощи антидепрессантов с тех пор, как ему исполнилось девятнадцать или двадцать лет. Людо ел таблетки горстями. И с годами все больше.

– Он обращался к молекулярной психиатрии? Может быть, в последнее время участвовал в тестировании новых препаратов?

– Вы думаете, он устроил стрельбу под воздействием какого-то лекарства?

– А вы так не думаете?

Маргарита нахмурилась, размышляя.

– Возможно. Я не знаю, что он принимал. Не видела рецептов.

– Вам известно, кто его консультировал в последнее время?

– Нет. Он никогда не рассказывал о своих врачах и таблетках. Думаю, для него самого это было не очень-то и важно, потому он и обращался все время в разные клиники – какая разница, если никто все равно не мог ему помочь, вылечить по-настоящему. Людовик мечтал, чтобы у него из груди вырезали эту проклятую «губку», а вместо этого его пичкали «гидроизоляторами», чтобы она не разбухла слишком сильно.

Какое-то время обе женщины молчали, и Лудивина заметила, что, несмотря на необычную коллекцию, в квартире очень спокойно; тишину нарушали только тиканье часов с маятником в коридоре и отдаленный шум дороги за окнами. Она сделала глоток горячего кофе.

– Бьянка подействовала на него благотворно, она помогала самим своим присутствием, – продолжила Маргарита, которая, казалось, была рада возможности излить кому-то душу. Теперь она стала сестрой убийцы и наверняка не решалась выходить на улицу из страха стать мишенью нападок. – В первые годы после свадьбы он ни разу не ложился в больницу – Бьянка возвратила ему душевное равновесие. После рождения Миа все стало сложнее – Людовик боялся передать дочери свою тревожность, думал, это наследственное заболевание.

– Если позволите спросить… Какими были ваши родители?

– Наша мать была… – Взгляд Маргариты принялся блуждать по несметной коллекции. Потом она двумя глотками выпила кофе и аккуратно промокнула губы салфеткой. – Прошу прощения за паузу. Я точная копия матери – так проще объяснить, чем пускаться в долгие разглагольствования. Она очень нас любила, но была немного… особенной. Некоторые считали, что она психологический вампир и параноик. А наш отец умер, когда мы с Людовиком были подростками. У него случилась депрессия, и одним сентябрьским утром он бросился под поезд. Папа всегда ненавидел осень.

– Мне очень жаль.

Маргарита пожала плечами:

– Такова жизнь.

Снова последовало неловкое молчание, и Лудивина решилась задать следующий вопрос:

– Маргарита, вашего брата можно назвать набожным?

– А вы не заметили?

– Что?

– В моей коллекции нет распятий. Ни одного. А их ведь продают на всех углах, разных видов и размеров, и они прекрасно вписались бы на мои полочки. Но я от них отказалась. Мы с Людовиком отдалились от Господа после гибели Бьянки и Миа.

– Настолько, что вам стал ненавистен Его образ?

– Мне – нет. Я пришла к выводу, что мир, в котором все устроено так несправедливо, не может быть творением того, кто считается всеблагим. А вот Людовик на Бога разозлился, это правда. Он оставил записку? Что-то сказал о Боге?

– Нет, насколько мне известно.

– Знаете, полицейские мне ничего не рассказали о том, как он умер. Приходится выискивать малейшие сведения в газетах. От этого еще тяжелее, я ведь все-таки его родная сестра…

– Понимаю вас и очень сочувствую. Видите ли, люди, уцелевшие в тот день в ресторане, утверждают, что ваш брат говорил о дьяволе между выстрелами.

– О дьяволе? – Взгляд Маргариты заметно оживился.

– Да, – кивнула Лудивина. – Он говорил, что вынужден это сделать ради дьявола. Это наводит вас на какие-то мысли?

Маргарита резким движением схватила чашку и сжала ее в ладонях, как ребенок любимую игрушку.

– Мадемуазель Мерсье, – окликнула ее Лудивина спустя какое-то время. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, простите.

– Возможно, ваш брат увлекался сатанизмом?

– Если честно, мы с Людовиком за последний год виделись реже обычного. Он вдруг сделался очень мрачным, жестким… зловещим.

– Он упоминал при вас о дьяволе?

– Пару раз, когда мы встречались месяца три назад. Но я знаю, что он много говорил об этом со своим приятелем священником. У них были разные взгляды, и они с Людовиком часто спорили о Боге и дьяволе…

– У него в приятелях был священник? Вы знаете, из какого прихода?

– Да, неподалеку от его дома есть церквушка, я напишу вам название. Тот священник сам пришел к Людовику. Его прислал другой, тот, который отпевал жену и дочь брата. Прислал, потому что заметил, что Людовик впал в отчаяние, из которого не выберется без чужой помощи. Поначалу Людовик его чуть не выгнал, но потом они начали встречаться и спорить. Думаю, споры были бурные. Людовик настолько ненавидел того священника, что время от времени нуждался в его присутствии. Вот такой парадокс.

– У вашего брата были друзья? Он с кем-нибудь общался, кроме священника?

– Нет. После аварии он оградился от мира. Постепенно отдалялся от всех, даже от меня, я вам уже говорила. Мы перестали быть близкими людьми. Горе разрушало его изнутри, понимаете?

– С людьми такое происходит и по менее серьезной причине. Тем не менее не все, кто пережил такую страшную потерю, как ваш брат, берут в руки ружье четыре года спустя и идут расстреливать ни в чем не виновных посетителей ресторана, чтобы за себя отомстить. Правда же?

– Еще странно то, что мой Людо никогда не был агрессивным, даже не дрался в детстве и терпеть не мог оружие. Он всегда говорил, что «лучше быть трусом, но живым, потому что кладбища переполнены храбрецами». Совсем не был злым.

– Поэтому я хочу понять, что толкнуло его на преступление.

– Разве отчаяние нельзя назвать прямой дорогой к безумию? А Людовик хорошо знал, что такое отчаяние.

– Свидетели, видевшие вашего брата в ресторане в тот вечер, не называют его безумцем. Они говорят, что этот человек очень хорошо понимал, что делает. Людовик действовал вовсе не под влиянием помешательства.

– Так или иначе, он выбрал тот ресторан не случайно.

– Как это?

– Они часто ужинали там с Бьянкой. Это было их романтическое местечко. Я думаю, Людо хотел уйти, дав выход своей горечи. Наверное, он рассудил, что, если у него отняли любовь, значит, и другие люди ее не заслуживают… Так мне кажется. – Маргарита смотрела на дно пустой чашки, смотрела и в конце концов поднесла ее к губам, словно решила выпить пустоту.

Лудивина поерзала на диванчике с флисовой обивкой. Ей было неуютно в этой квартирке.

– Я повидаюсь с тем священником. Возможно, он сумеет рассказать что-нибудь полезное о психическом состоянии вашего брата.

– Погодите, сейчас запишу вам название церкви и имя священника.

– Вы помните его имя? – удивилась Лудивина. То, что Маргарита запомнила название церкви, не вызывало вопросов, но вот сохранить в памяти имя священника, с которым она никогда не встречалась, было странно.

– Да. Я даже прочитала его книгу, когда Людовик рассказал, что они часто встречаются.

– Он написал книгу о религии?

– Скорее о том, кто такой дьявол на самом деле.

Лудивина почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь.

– И кто же это?

– Насколько я помню, автор утверждает, что у дьявола нет нужды являться в своем обличье с рогами и копытами, чтобы отравить человеческие души, – ему достаточно посеять зерна насилия и смотреть, как самые слабые разносят сомнение и хаос по всему миру. Священник пишет, что зло имеет эпидемическую природу, это болезнь, свойственная человеку, и только он является ее носителем. Если хотите мое мнение, есть в этой книге что-то экстремистское, вот что я поняла. В этом брат был со мной согласен, кстати, что не помешало ему общаться с автором.

– Значит, этот священник – специалист по вопросам зла, – пробормотала Лудивина.

– Он экстремист, который, может, и не в открытую говорит, но все же намекает на то, что лучший способ борьбы со злом – это уничтожить его носителей, пока они не заразили окружающих. Священник из разряда экзорцистов, категоричен, дальше некуда.

Лудивина задумалась. Непременно нужно было встретиться с этим человеком. Возможно, он поможет ей лучше понять не только Людовика Мерсье, но и остальных служителей дьявола, которые уже нанесли удар?..

Когда Лудивина, сунув в карман бумажку, на которой были записаны название церкви и имя священника, уже шагнула в коридор, Маргарита схватила ее за руку. Пальцы у нее оказались неожиданно сильными для такой усталой и хрупкой на вид дамы.

– Я знаю, кто вы, – сказала она, пристально глядя на позднюю гостью из-под черных бровей.

– Простите?..

– Я узнала вас сразу, как открыла дверь. Это вас показывают в новостях. Вы охотница на чудовищ.

Лудивина в очередной раз почувствовала себя неуютно лицом к лицу с этой женщиной, которая одной рукой крепко держала ее за предплечье, а другую спрятала в карман шерстяного жилета.

– Знаете, мой брат не был одним из них. Он не был чудовищем.

Лудивина сочувственно кивнула:

– Я знаю, мадемуазель Мерсье. Знаю. – Она попыталась осторожно высвободить руку, но не получилось.

– Его толкнуло на это отчаяние, – добавила старая дева. – Отчаяние толкает мир в пропасть.

Теперь уже огонек жизни, немного разгоревшийся за время разговора, окончательно погас в ее глазах. Жизни в ней не осталось, человеческие чувства потухли, она вернулась в свои потемки.

28

Две стройные башенки венчали церковь, которая потерянно стояла на безлюдной площади, словно заблудилась. Ее окружали деревья – живые стражи во мраке. Фонари с выходивших на площадь улочек не могли дотянуться до нее светом, и церквушка дремала в ночном полумраке. Но все же зыбкий свет просачивался изнутри, сквозь ее единственный глаз – большая круглая витражная роза мерцала над сомкнутым ртом этого каменного циклопа, взирающего на мир взглядом Бога. Усталого, дрожащего, трепещущего Бога.

Подходя к церкви, Лудивина задавалась вопросом, что она забыла здесь посреди ночи. Сама у себя отобрала несколько часов сна, которые были необходимы ей для восстановления сил, чтобы завтра опять взяться за расследование. Однако светящаяся витражная роза придала немного уверенности, Лудивина приподняла голову, перестав прятать подбородок в воротнике куртки, и решила обойти вокруг здания. Пресвитерия[45] представляла собой маленький серый домик сбоку от церкви, и там в окне у входа тоже горела свеча.

Лудивина наудачу постучала три раза – коротко и громко.

Не получив ответа, постучала еще раз. С тем же результатом.

В конце концов она отступила от двери, несколько разочарованная. А ты на что рассчитывала в полночь? На эксклюзивную мессу специально для тебя? На поминальную молитву по жертвам? Мир продолжал жить в собственном ритме, своими циклами, он не подчинялся ее воле и плевать хотел на ее навязчивые идеи.

Лудивина вернулась к паперти. Внутри церковь была ярко освещена, так что…

Она положила ладонь на ручку внушительной главной двери и нажала – оказалось, церковь не заперта. Лудивина переступила порог и прикрыла створку за собой.

По обеим сторонам нефа горели десятки свечей, и на мгновение Лудивине почудилось, что множество верующих собрались на ночную молитву – все они сидели на скамьях лицом к алтарю. А потом она поняла, что никто из них не шевелится. Замерли навечно в одной позе, с остановившимся взглядом. Мужчины, женщины и несколько детей, чьи макушки были чуть выше спинок скамей.

В церкви молилась сотня статуй.

Лудивина медленно ступала по центральному проходу, разглядывая эту странную паству. Скульптуры в человеческий рост, большинство раскрашенные – из гипса, из дерева, из пластика, – были рассажены и расставлены между скамьями лицом к клиросу. Они представляли собой персонажей из Библии – апостолов, римлян, волхвов; там были даже Девы Марии. И все плакали.

Они плакали кровавыми слезами, которые поблескивали в пламени свечей.

Лудивина подошла ближе к фигуре мужчины, одетого в лохмотья и держащего в руках деревянный кубок. Кубок был наполнен красной жидкостью. Слезы переливались, отражая свет, – они не были нарисованы, из-под век стекала настоящая подкрашенная вода.

– Это что за цирк? – вслух спросила Лудивина.

Она дошла до клироса – стены там были увешаны распятиями всевозможных размеров, из дерева, глины и даже фарфора… «Не меньше сотни, – прикинула Лудивина, а потом взглянула вверх – причудливое геометрическое нагромождение фигур и крестов уходило под свод церкви. – Больше. Значительно больше сотни».

Это было уже не проявление благочестия, а какой-то мономанский[46] тетрис.

Вдруг Лудивина почувствовала чье-то присутствие, в поле бокового зрения мелькнула тень, но когда она повернула голову, никого поблизости не оказалось.

– Здесь есть кто-нибудь?

Теперь она почувствовала, как на нее упало несколько капель – на куртку и на волосы. Кто-то ее обрызгал…

Снова полетели капли – холодные, и на этот раз в лицо. Мгновенно вспомнив о серной кислоте, разбрызганной в торговом центре, Лудивина отскочила в сторону, вскинув одну руку, чтобы защитить голову, а другой вытаскивая пистолет.

Брызги летели из-за колонны в паре метров от нее.

– Кто там?

На улице в тот же момент поднялся ветер, завыл, словно это и был ответ, ударил с размаху в витражи, на которых пламя свечей оживляло персонажи, расцвечивая их рубиновыми, изумрудными и лазурными огнями.

В полумраке, который робко рассеивали свечи, медленно вырисовалась тень и постепенно обрела очертания невысокого человечка с венчиком седых волос, в очках с тонкой серебристой оправой и в черном костюме с белым римским воротником-колораткой.

Священник стоял прямо перед ней, в ладонях у него была позолоченная чаша с прозрачной жидкостью. Лудивина сжимала рукоятку «зиг-зауэра», не решаясь взять на мушку служителя церкви, хоть и не была уверена в его добрых намерениях.

– Несешь ли ты на себе знак Зверя? – вопросил он.

– Кто вы такой?

Лудивина сохраняла дистанцию, готовая при малейшей угрозе вскинуть оружие и направить его на этого странного человечка, который внушал смутную тревогу. Исходя из увиденного в церкви, вполне могло оказаться, что она имеет дело с каким-нибудь иллюминатом, пробравшимся сюда в отсутствие священника.

– Я отец Ватек, посланник Духа Святого, уничтожитель теней. А кто ты и зачем явилась в обитель Господа?

Лудивина, так и не почувствовав жжения от брызг, пришла к выводу, что это все-таки вода. Святая вода. А Ватеком звали того самого священника, с которым часто общался Людовик Мерсье. Свободной рукой она достала жандармское удостоверение и раскрыла его перед собой:

– Я лейтенант Парижского отдела расследований. Занимаюсь делом об убийстве в ресторане – наверное, вы о нем уже слышали? Вы ведь были знакомы с Людовиком Мерсье?

При этих словах священник явно испытал облегчение – напряженные плечи немного расслабились, он глубоко вздохнул и сказал:

– Я вас ждал.

– С этим? – указала Лудивина на чашу у него в руках. – И весь этот декор, – кивнула она на статуи, – тоже для меня?

Священник, казалось, только тут вспомнил о чаше и, поднеся ее к губам, сделал глоток.

– О, это святая вода, – подтвердил он догадку Лудивины и вытер рот рукавом. – Я хотел убедиться, что моя гостья – та, кем кажется.

– Вы боитесь за свою безопасность, отец мой? – Напряжение немного спало, и Лудивина решила убрать оружие, однако оставалась настороже.

– Нет, моя душа бессмертна и принадлежит Господу, но у меня есть миссия – защищать вас, всех вас, от незримых и более страшных угроз, чем те, к которым вы привыкли.

– Они исходят от дьявола?

Ватек с некоторым удивлением кивнул:

– Именно так.

– И вы устроили… все это для борьбы с ним? Все эти статуи, распятия…

– Настали тяжелые времена, мадемуазель, паства Господня уже оплакивает свою эпоху, и вера наша скоро подвергнется испытанию. Перед вами символическая картина. Мои прихожане знают, что порой я уделяю слишком много внимания наглядным примерам, но мне кажется, нужно уметь подстраиваться под современный мир, потому я использую культурные коды нынешнего информационно-коммуникативного общества, то есть зрительные образы.

Сейчас, когда эффект неожиданности от появления Ватека прошел, он казался еще более маленьким и хрупким. Его манера говорить и переход на «вы» окончательно успокоили Лудивину, и она позволила себе немного расслабиться.

– Вы устраиваете такие бдения каждую ночь?

– Буду устраивать каждую ночь, начал еще вчера. Я не запираю церковь, потому что знаю: Люцифер рано или поздно пришлет ко мне своих эмиссаров. Мой долг – дать им отпор.

И только-то?

Лудивина убедилась, что опять нарвалась на фанатика. Похоже, отец Ватек был таким же, как ГФЛ, только со знаком плюс.

– Вы сказали, что ждали меня. Почему? – спросила она.

Священник окинул ее внимательным взглядом с головы до ног, удовлетворенно покивал и указал на скамью в первом ряду, предлагая присесть.

– Вы наделены красотой демона-искусителя, но душа ваша при этом чиста, – сказал он, усаживаясь рядом с Лудивиной, – я это вижу. А ждал я не конкретно вас, а людей из полиции, из-за Людовика. Я был хорошо с ним знаком.

– Я слышала. Вы первым пришли к нему?

– Да, по просьбе отца Карона, который забеспокоился, видя, как Людовик все глубже погружается в отчаяние, потому что не может освободить свое сердце. Потеря семьи была для него страшным испытанием и пошатнула его веру.

– Насколько я поняла, вы специалист по вопросам о дьяволе, верно?

– Меня занимают переломы и трещины в людских душах – слабые места, которые дьявол использует, чтобы сбить верующих с пути. А трагическая смерть жены и ребенка – это не просто перелом, это разверстая пропасть, сами понимаете.

– Людовик Мерсье много говорил о дьяволе?

– В первые два года мы виделись довольно редко, он отказывался от бесед, но я никогда его не бросал – напоминал о себе время от времени, старался присутствовать всегда на обочине его сознания. А потом он сам пришел ко мне. Это было чуть меньше двух лет назад.

– Он объяснил, почему его отношение к вам изменилось?

– Нет, и у меня не было нужды об этом спрашивать – он пришел, этого достаточно. Людовик задавал мне много вопросов о… душе. Хотел знать, что произошло с душой его жены. Еще его волновали понятия добра и зла. Стал ли он жертвой злодеяния или его жена заплатила за дурные поступки? Мы много спорили об этом в тот период, Людовик говорил и не мог наговориться, а поскольку у меня тоже хватало аргументов, порой наши споры затягивались до рассвета. Обычно я заставал его у себя на крыльце, мы устраивались на кухне и говорили без передышки. Смерть жены и дочери причиняла ему такую боль, с которой его сердце не могло справиться.

– Но ведь многие теряют близких. И они справляются.

– Да. Знаете, к нам, священникам, приходят люди в глубочайшем отчаянии. К нам обращаются выжившие в катастрофах, чтобы найти ответы на духовные вопросы о смерти. Некоторым мужчинам и женщинам удается прийти в себя после потери любимого человека. Я не хочу сказать, что они становятся такими, как прежде, нет, конечно, но все же им удается вернуться к нормальному существованию. Некоторых из них я встречал спустя годы – они приходили с улыбкой, а иногда с новой семьей. Но Людовик так и не сумел прийти в себя.

– Когда он начал говорить вам о дьяволе?

– В прошлом году. Я чувствовал его духовные метания и сделал все, чтобы вернуть ему равновесие, удержать, убедить, но он все дальше уходил на сторону зла, не мог бороться с искусом. Если человек не способен постичь умом деяния Господа, порой его любовь к Нему обращается в ненависть, тогда-то и появляется демон-искуситель, который начинает шептать на ухо ядовитые речи. А те, кто обращается к Господу лишь потому, что им нужны ответы, слабее других, ибо их вера быстрее уступает место злобе. Религия – не костыли, а внутреннее животворное пламя. И дьявол часто пользуется такими несоответствиями.

– Вы сказали «в прошлом году». Когда именно?

– Почти год назад.

Лудивине необходимо было досконально изучить жизнь Людовика Мерсье за последний год, узнать все о том, чем он занимался в этот период, с кем общался, куда ездил… И сопоставить с деятельностью Кевена Бланше после его выхода из психиатрической больницы в 2012 году, когда он тоже скатился в сатанистское безумие. Получается, что за два года два человека получили духовное откровение со знаком «минус», встали на сторону зла, и с обоими это произошло в результате рокового знакомства с кем-то еще. Надо было исследовать их прошлое – именно там спрятан ключ к разгадке, теперь Лудивина в этом не сомневалась.

За стенами церкви кругами гулял ветер, просовывал язык под большую входную дверь со свистом и шипением.

– Отец, Людовик Мерсье не упоминал в разговорах с вами конкретное имя? Того, кто мог быть вашим злым двойником, так сказать, вашим духовным alter ego со стороны дьявола?

Ватек выпрямил спину, его губы дрогнули в едва заметной усмешке, глаза блестели, отражая зыбкое, неяркое сияние свечей.

– Вы быстро соображаете. Да, – признал он, склонив голову, – я уверен, что некто шептал ему в другое ухо советы, противоположные моим. Наперсник тьмы.

– Значит, Мерсье все-таки говорил об этом человеке?

– В открытую – никогда, но я чувствовал, что такой наперсник есть и что его влияние растет месяц за месяцем. Людовик все реже приходил ко мне.

– Когда вы с ним виделись в последний раз?

– Около трех месяцев назад. Он был в сильном волнении. Спросил, может ли дьявол существовать в реальности – не как метафора, а как существо из плоти, которое ходит по земле.

– И что вы ему ответили?

Ватек наклонился к Лудивине, пристально глядя ей в лицо голубыми глазами:

– Вы веруете в Бога, мадемуазель?

– Ну… не очень, – призналась она, чувствуя неловкость. – Нет, честно говоря, вовсе не верую.

Крючковатый указательный палец священника нацелился на нее:

– Вы не веруете в Бога, однако не вполне уверены, что дьявола не существует, так ведь? Вот в этом-то и есть главная сила лукавого, его лучший фокус! Ему удалось стать привычным, даже более правдоподобным для всех!

– Что вы ответили Людовику Мерсье? – повторила вопрос Лудивина.

Взгляд священника сделался жестким, испытующим и пронзительным, словно хотел проникнуть в глубины ее души.

– Если дьявол снова ходит по земле, значит, он готовит свое торжественное возвращение. Он заставил людей забыть о себе на долгое время и не мог вернуться лишь для того, чтобы прогуляться среди нас туда-сюда.

– То есть вы укрепили Мерсье в его мысли о том, что человек, с которым он свел знакомство, действительно дьявол?

Палец внезапно опустился.

– А почему вы решили, что это не может быть дьявол? Дьявол, милая моя, великий культиватор. Он повсюду сеет зерна хаоса и пожинает сомнения, он прилежно поливает отчаяние и, коварно затаившись в тени, ждет, что мы наедимся вволю. А когда яд пропитает наши души, он начинает возделывать другое поле, а потом третье и так далее. Как можно утверждать, что его не может быть здесь, среди нас? Вы же ловите самых страшных убийц – неужели среди них вам не попадались злодеи, совсем пропащие? Существа, излучающие зло? Такие, чье поведение не просто не имеет оправдания, но даже не поддается разумному объяснению?

– Да, естественно, я встречала извергов, но все они были людьми, а не…

– Вы в этом уверены? – перебил Ватек. – О самых ужасных преступниках обычно говорят, что в них не осталось ничего человеческого.

– Смею вас заверить, что в очень редких, исключительных случаях их чудовищные поступки действительно не поддаются объяснению, причину нельзя найти даже в их детстве, но при этом они все равно остаются людьми.

– А вы считаете дьявола идиотом, деточка? Явись он нам в своем фантастическом обличье, подтверждающем его омерзительное могущество, что бы, по-вашему, произошло? Весь мир, получив неопровержимое доказательство существования дьявола, отринул бы заблуждения, принял меры защиты и сплотился бы для борьбы с ним! Но до тех пор, пока дьявол действует тайком, коварно дергая за ниточки зла, протянутые повсюду, он остается для нас постоянной, скрытой и оттого более страшной угрозой. Дьявол бессмертен – не забывайте об этом! Он осознал свои ошибки и усвоил уроки прошлого, он видел, как развивается наш мир, и наверняка развивался сам. Он здесь, его присутствие ощутимее, чем когда-либо, и он продолжает сеять хаос, готовя наше падение и свое окончательное пришествие… Дьявол знает, что наша изменчивая природа, сомнения и сам вектор развития нашего общества – все это играет ему на руку. Терпение дьявола, мадемуазель, – его лучшее оружие против нас! И если Людовик говорит, что встречался с ним лицом к лицу, у меня нет оснований ему не верить. При всей своей тонкой душевной организации Людовик был человеком вполне разумным и последовательным в мышлении. Сомнения лишь помогли приоткрыть в его душе дверцу, в которую и вломился Зверь.

– Вы не пытались выяснить имя того, с кем он встречался?

– Если это был дьявол, я знаю, что рано или поздно он придет и ко мне. Я был его соперником в борьбе за Людовика несколько месяцев, и ему определенно известно о моем существовании. Он придет, ибо ничто не доставляет дьяволу такого удовольствия, как испытывать человека на грани его человеческих возможностей, терзать его в вопросах убеждений и веры. Он уже победил меня в битве за влияние на Людовика, теперь ему нужен окончательный триумф надо мной самим. И я готов к этой встрече, – заявил Ватек, обводя рукой церковь.

– Вы не пробовали убедить Людовика, что он ошибается? Что он не должен поддаваться?

– Зло, едва проникнув в душу человека, превращается в яд и пропитывает ее насквозь – нет никакой возможности вычерпать этот яд или сцедить. Единственное, что остается, – изолировать этого человека от других как можно скорее, пока он не начал извергать свою собственную отраву. Зло заразно, милая моя, и все мы можем оказаться его носителями.

– Людовик мертв, отец мой. Он забрал с собой на тот свет шесть человек и тяжело ранил еще больше. И он не единственный! Я считаю, что есть связь между ним и двумя подростками, устроившими стрельбу в скоростном поезде, а также тем преступником в торговом центре, о котором тоже говорили в новостях.

Ватек подвинулся на скамье ближе к Лудивине – теперь его лицо было всего в нескольких сантиметрах от нее, и она чувствовала щекой горячее дыхание.

– Это война, она только что вспыхнула и уже не остановится, вы что, не понимаете? Война, которая унесет множество невинных жертв! Но о них позаботится Господь, примет и утешит, а все прочее – наша задача. Это наша битва, мы должны дать отпор Лукавому и доказать свою верность Богу.

Лудивина ответила тихо и решительно:

– Мне нет дела до Бога, отец, я служу только правосудию – это оно меня направляет. И поэтому мне необходимы имена людей, преступников с человеческими лицами.

– О, вы их найдете. Ибо дьявол на земле собирает свое войско. Вы присутствуете при том, как его бойцы поднимаются против нас. Их будет еще больше. Имя им – легион. – Ватек схватил Лудивину за плечо. – Может, у вас и нет веры в Господа, но я вижу, я чувствую, что вы можете стать Его мечом. Будьте безжалостны, дитя мое. Ибо демоны, с которыми вы сойдетесь лицом к лицу, не ведают трепета.

Ветру наконец удалось пробраться в церковь – он взвыл, заметавшись между скамьями, и пламя свечей от этого бросило в дрожь, будто за спиной у Лудивины расхохотался дьявол.

29

Вести уголовное расследование – все равно что собирать пазл. Сначала нужно разложить по местам уголки, потом выстроить рамку, чтобы наметить общие границы, а затем уже разделить кусочки пазла на небольшие кучки для всех основных фигур и потихоньку выкладывать эти фигуры, долго воссоздавать их во всех мелочах, находить для каждой место в композиции. Пазл будет выстраиваться фрагмент за фрагментом; сначала картина окажется неточная, дальше главные персонажи начнут вырисовываться все детальнее, после долгих проб и ошибок между ними образуются «мостики», и разрозненные фигуры станут частями единого целого.

Во вторник утром, 13 мая, многие кусочки пазла соединились друг с другом, идеально сложились так, чтобы в результате получился портрет свежевателя.

Когда Лудивина к десяти утра примчалась в казармы – волосы у нее были влажные после душа, который пришлось принимать в спешке из-за долгого и трудного пробуждения, – Сеньон как раз вытаскивал из принтера еще горячий листок бумаги.

– Это отчет от лаборатории, делавшей анализ ДНК из кусков кожи, которые мы конфисковали во время гоу-фаста, – бодро сообщил он. – Кожа принадлежит троим разным людям, как и предполагал судмедэксперт. Но это еще не все! Я получил отчет по мейлу утром, когда пришел в контору, и Гильем уже успел установить личность двоих.

Лудивина не разделяла хорошего настроения коллег и не понимала его причину. Им все было как будто все равно, будто ужас последних дней не произвел на них впечатления. При этом она помнила, что Сеньона чуть не вырвало, когда он выходил из автоприцепа. Но он сумел взять себя в руки. В отличие от нее.

Потому что Сеньон умеет закрывать за собой дверь, когда выходит из конторы. Потому что не превращает расследование в свое личное дело. Потому что у него есть кое-что поважнее – собственная жизнь и семья.

Всегда одно и то же.

– Yep![47] – горделиво подтвердил Гильем. – Одна из жертв привлекалась за мошенничество и кражу, некий Эрик Яхъя. У него были такие же татуировки, как на кусках кожи. Это они и есть. Я только что навел справки об этом парне – мелкая шпана, ради легких денег готов был на многое, но не на все, то есть не злодей, по крайней мере, не слишком опасный. Пропал двадцать шестого апреля, после того как ушел с дискотеки. Свидетелей похищения нет. Те, кто его видел последними незадолго до ухода, говорят, что Эрик был «ужратый в хлам». Рядом с этим заведением есть канал, так что многие думают, он мог свалиться в воду и не выплыть из-за алкогольного опьянения. Такие случаи уже бывали. Но тело так и не нашли.

– Теперь-то понятно, почему не нашли, – заметил Сеньон.

Гильем поморщился от отвращения:

– Прикиньте, он ведь мог попасть на тарелку к кому-нибудь из родственников… Вот так вот: твой сын исчезает, а потом ты его ешь на ужин, ничего не подозревая…

– А вторая жертва? – спросила Лудивина, бросая куртку на спинку стула.

Сеньон взял со стола записную книжку:

– Вторая находится в списке шестерых пропавших за последнее время в лилльском регионе. Ее зовут Камилла Виньерон. Исчезла, возвращаясь одним февральским вечером домой с празднования дня рождения у друзей. Нашли только брошенный на улице велосипед, который она взяла напрокат в Лилле.

– И что? Ни свидетелей, ни следов?

– Ничего. Ее ДНК оказалась в базе САС, потому что родственники дали разрешение взять у нее в квартире образцы для анализа в помощь следствию. Судимостей у нее нет. Исчезновение Камиллы Виньерон было признано подозрительным наряду с еще четырьмя из шести за последний год.

– Отличная работа, парни. Гильем, передай мне все материалы по лилльским исчезновениям, а ты, Сеньон, позвони коллегам в Лилль, скажи, что мы опознали две жертвы.

Не успела Лудивина договорить, Гильем уже принялся копаться в картонных коробках с документами, расставленных вокруг него на полу. Более наблюдательный Сеньон подошел и присел на край ее стола:

– Что, опять дерьмовая ночка была, да?

– Я же успела накраситься перед выходом…

– Ты, видимо, слишком торопилась – у тебя огромные мешки под глазами. Давай ты сегодня поужинаешь у нас? Можем с тобой уйти пораньше, тогда успеешь поиграть с близнецами. А Лети приготовит нам свою фирменную курицу по-баскски, и ты…

– Прости, Сеньон, я очень благодарна за приглашение, но сегодня не в настроении для компании.

– Ясно. А как твоя вчерашняя поездка в Биша? Что-нибудь узнала?

– Расскажу попозже. Сейчас у нас другие приоритеты.

– Но ты встретилась со свидетелем?

– Да.

– И ничего?

– Всему свое время.

Сеньон помолчал, кусая губы и пристально глядя на нее.

– Ты хоть на дурь не подсела? – наконец решился он спросить.

Лудивина не выдержала и рассмеялась под инквизиторским взглядом друга:

– Знаешь что? После обеда я предоставлю тебе подробный отчет о своем вчерашнем вечере, ладно? И поверь мне, ты услышишь совсем не то, что ожидаешь.

Немного успокоенный, Сеньон вернулся за свой стол, стоявший напротив, и начал звонить в Лилль, то и дело поглядывая на Лудивину, которой такая забота была даже приятна. Ночь у нее действительно выдалась тяжелая, чудовища в темноте не дремали, самой ей удалось совсем мало поспать, но за это время приснился кошмар, населенный полыми лицами и существами без глаз. У них во рту клубился мрак, простертые лапы заканчивались вилами, они выходили на улицы с наступлением ночи и пили человеческие души… Вчерашний вечер не прошел даром для ее нервной системы. Как и все остальное. Но по крайней мере, теперь у нее появилась уверенность, что зацепки надо искать в последних полутора или двух годах жизни Людовика Мерсье, убийцы из ресторана, а также в биографии ГФЛ, то есть Кевена Бланше, и, возможно, других – свежевателя Михала Баленски, подростков из скоростного поезда и человека, разбрызгавшего серную кислоту в торговом центре.

Тот, кто притворялся дьяволом, чтобы манипулировать своим войском, вербовал бойцов на протяжении последних двух лет.

Но сначала Лудивина хотела полностью собрать тот фрагмент пазла, на котором был свежеватель. Она взяла стопку документов, подготовленных Гильемом, и для экономии времени принялась сразу за протоколы свидетельских показаний, касавшихся двух опознанных жертв. Обстоятельства исчезновения, психологические профили, сведения, полученные у членов семей… Часа через три у нее сложилось более или менее четкое представление о том, кем были Эрик Яхъя и Камилла Виньерон. Первый – задира, не склонный поддаваться чужому влиянию; вторая – скромная и довольно замкнутая девушка. Но первый в момент исчезновения был вдребезги пьян, и это наводило на мысль, что свежеватель старался избегать риска. Он выбирал легкую добычу, и Диана, девушка-подросток на пустынной дороге у окраины села, привлекла его внимание по той же причине. Баленски был опортунистом. Он долго ждал удачного момента, выискивал потенциальную жертву, ловил удачное стечение обстоятельств. Его жертвами становились мужчины и женщины, не имевшие физического сходства. Юная Диана Кодаэр – худенькая блондинка, а Камилла Виньерон – упитанная брюнетка. У свежевателя не было никаких особых предпочтений в плане внешности. Фетишем для него служила только человеческая кожа. Он добывал трофеи, и главным удовольствием для него было отобрать у жертвы жизнь, он испытывал почти божественное наслаждение от своей власти над ней, а наслаждение властью свойственно людям, неудовлетворенным своим существованием.

Но дело было не только в этом.

Михал Баленски не стал бы раз за разом сдирать с людей кожу целиком, если бы это не доставляло ему удовольствия само по себе. Такое просто невозможно. Лудивина легко могла представить себе тошнотворную картину: долгий процесс свежевания и огромные усилия, которые нужно затрачивать на протяжении нескольких часов. Деньги определенно не могли служить достаточной мотивацией для такой мерзости – человеческая психика этого просто не вынесла бы. Здесь должно быть что-то другое, кроме денег, что-то личное, из разряда фантазий. Так тщательно и методично сдирать кожу с людей Баленски могла заставить только извращенная страсть, поднимавшая его на пик эмоций.

Баленски сдирал с людей кожу, потому что ему это нравилось. Он делал это снова и снова ради удовлетворения своей страсти. Для него это была неодолимая потребность, находившаяся за гранью разума, настолько сильная, что она побеждала страх.

Тогда почему он продавал кожу? Понятное дело, ради прибыли, но если человеческая кожа была для него источником кайфа, он не мог так легко расставаться с ней.

– Он что-то оставлял себе, – пробормотала Лудивина.

– Чего? – не расслышал Сеньон с телефонной трубкой, прижатой плечом к уху.

– Ничего, это я сама с собой.

Вывод был очевиден: Баленски продавал кожу, избавлялся от мяса, но оставлял себе какую-то часть от своих жертв. Лудивина повернулась к Гильему:

– Криминалисты нашли у Баленски коллекцию трофеев?

– Не знаю. Мы же уехали до того, как закончился обыск территории фермы. И судя по тому бардаку, они провозились все выходные.

Теперь Лудивина повернулась к Сеньону:

– Ты сейчас на связи с Лилльским ОР? Спроси, что они нашли у свежевателя. Там наверняка был какой-то тайник – погреб с люком, или двойная стенка у шкафа, или…

– Это было в стенном шкафу у него в кладовке, – подтвердил Сеньон через некоторое время. – Банки с человеческими глазами. Дюжина, не меньше. Команда судмедэкспертов работает над этим со вчерашнего дня.

Лудивина победоносно сжала кулак.

Другие на ее месте ужаснулись бы, услышав об этой жуткой подробности, но она ликовала и гордилась тем, что ее психологический портрет убийцы оказался точным – анализ его поведения привел к правильному выводу. Это заставило ее на время забыть о том, что под бронированным панцирем, который служил ей защитой, эмоции снова разбушевались, заставив ее содрогнуться.

Составленный профиль также указывал на то, что Михал Баленски определенно действовал в одиночку. Он продавал кожу, но зачем оставлял себе глаза? Потому что глаза – это зеркало души? Ему хотелось снова и снова заглядывать в мертвые зрачки и вспоминать о проделанной работе?

Тот, кто владеет глазами, владеет и душой.

Если свежеватель тоже был адептом Сатаны в той или иной степени, казалось вполне вероятным, что именно такова его мотивация. Это вполне логично.

Как познакомились ГФЛ и свежеватель?

Нужно было сопоставить все их перемещения за последние два года.

Лудивине хотелось с кем-нибудь посоветоваться о расследовании, но она не решалась. Можно было хоть сегодня отправить все материалы своему наставнику, тому, кто научил ее погружаться в сознание преступников.

Но Ришар Микелис откажется ей помочь. Он уже никогда не спустится с гор. Для него с этим покончено. Потому-то он и согласился взять ее в обучение – чтобы оставить вместо себя. После того, что они вместе пережили в разных городах Европы и в Квебеке, Микелис, молодой криминолог, ушедший в отставку, окончательно отвернулся от преступного мира. При мыслях о нем у Лудивины щемило сердце, она думала обо всех проведенных вместе часах у него дома – вернее, чаще всего около дома, потому что он не хотел, чтобы их разговоры слышали жена и дети, – вспоминала о долгих прогулках, когда они спорили и Микелис вдребезги разносил ее доводы, припирал к стенке, добиваясь, чтобы она поняла саму природу насилия. Он намертво вколотил ей в голову простую истину: нельзя выследить и победить зло, не разбудив при этом собственную темную часть души. Невозможно препарировать чужую психику и найти все самое худшее в человеке, не отыскав предварительно самое худшее в себе. Чтобы понять тьму, нужно говорить на ее языке, погрузиться в нее, изучить изнутри. А тот, кто постоянно имеет дело с тьмой, ведет опасную игру – он раздувает огонь собственной склонности к насилию, извращенные фантазии, тлеющие не только в очаге его сознания. В человеке есть второй очаг, заполненный пеплом всех видов животных, предшествовавших ему на пути эволюции, а в самой глубине – атавизмы хищников, которые вознесли его на высший уровень пищевой цепочки. Те прогулки с Микелисом напоминали крестный путь, паломничество в логово собственных демонов, необходимое для того, чтобы встретиться с каждым из них и приручить. Так и становятся профайлерами. После этого, начиная новое расследование, ей всякий раз предстояло использовать способности своих демонов, их чутье, которое должно навести на правильный след. Но если потерять над ними контроль, они приведут ее к бездне…

Лудивина тряхнула головой. Обратиться за помощью к Микелису – плохая идея. Его двери всегда открыты для нее как для отчаявшейся женщины, но не как для жандарма со стопкой уголовных дел. Он дал ей все, что мог, и теперь его главной задачей было хранить от бед свою семью, оберегать ее, как пастух стадо, вдали от людей и от волков.

На стол вдруг упала чья-то тень, и Лудивина невольно отпрянула.

– Я тебя напугал? – забеспокоился Сеньон.

– Извини, я просто задумалась.

– Пообедаем? Еще немного, и кажется, я соглашусь сожрать что-угодно, хоть из холодильника Баленски!

Нормальный жандармский юмор как защита от нервного срыва. Но сейчас, услышав это от Сеньона, Лудивина почувствовала раздражение:

– По-моему, не быть тебе юмористом.

– А вот это уже расизм! Ты отказываешь черному в праве на черный юмор!

– Ты прав, тебе совершенно необходимо немедленно подзаправиться – без еды ты тупеешь.

Гильем уже умчался курить электронную сигарету и пировать в своем любимом китайском ресторанчике, так что Лудивина с Сеньоном вдвоем отправились в пивную на противоположной стороне бульвара. Когда они стояли у светофора, Сеньон сообщил ей хорошую новость:

– Жан-Луи Эрто из Лилльского отдела расследований пишет, что его люди обнаружили штраф, выписанный на имя Михала Баленски. Дорожная камера засекла превышение скорости на автотрассе А1 во вторник шестого мая, утром. Он ехал в Париж.

Лудивина просияла:

– Нет, в Ла-Курнев! Собирался избавиться от ГФЛ, но столкнулся с мелким воришкой и, чтобы не оставлять свидетелей, перерезал ему горло.

– Зачем ему понадобилось избавляться от посредника, который помогал зарабатывать деньги?

– Баленски знал, что наркоторговцев взяли во время гоу-фаста и что изъятая у них сумка, набитая человеческой кожей, приведет нас к ГФЛ, а ГФЛ – к нему, к Михалу Баленски. Он хотел разорвать единственную ниточку, по которой мы могли до него добраться.

– А каким образом он так быстро узнал, что гоу-фаст провалился?

– Баленски – уникальный случай. Его психика во многом примитивна, но он развил в себе определенные способности к мышлению, внимание к деталям, которое позволяло ему уходить от преследования. Он жил в диком бардаке – ты видел, что творилось в фермерском доме, – но при этом был методичен и аккуратен, когда срезал кожу с трупов. То есть было два Баленски – мясник из супермаркета, простой как веник, и убийца, сосредоточенный и осторожный. Добавим к этому хорошую дозу паранойи, и я не удивлюсь, если он потребовал от ГФЛ, чтобы тот звонил ему каждый раз, когда товар прибывал в Ла-Курнев. Для собственного спокойствия. И в этот раз, не получив звонка с отчетом о доставке, он бросился заметать следы.

Сеньон скептически скривился:

– Все равно, как-то уж очень быстро…

– Тогда, возможно, Михал заранее решил, что это будет их последняя сделка. Он счел необходимым убрать ГФЛ, потому что у того начала сползать крыша – психика сделалась совсем нестабильной, и появился риск, что он скомпрометирует их… хозяина.

– Эта версия звучит правдоподобнее.

Они устроились за столиком у стеклянной витрины, выходившей на площадь, и за обедом Лудивина рассказала о событиях вчерашнего затянувшегося вечера, начав с поездки в больницу к Стефану Ланда и закончив беседой с отцом Ватеком, не забыв при этом упомянуть о сестре Людовика Мерсье. Она подытожила этот отчет своим выводом о том, что у всех преступников, делами которых они сейчас занимаются, есть нечто общее – и это определенно знакомство с одним и тем же человеком, состоявшееся в течение полутора-двух последних лет, именно этот период и нужно изучать.

На протяжении всего монолога Лудивины Сеньон не проронил ни слова – внимательно слушал, подперев кулаком подбородок. Когда она наконец замолчала, он откинулся на спинку стула:

– Не знаю, наорать на тебя сейчас или поздравить с отличной работой, Лулу. Ты не должна была встречаться с такой кучей народа без напарника, это не по правилам. Помчалась одна, ночью, черт знает куда, да еще при нынешних обстоятельствах…

– Я предлагала тебе поехать со мной!

– Рабочий день тогда уже закончился! Надо же когда-нибудь отдыхать! Особенно после нашего прошлого уик-энда. Не строй из себя робокопа, меня ты точно не обдуришь. Я видел, как ты отгораживалась от мира, играла роль непробиваемой стальной тетки – боевые искусства, стрельба по мишеням и все такое. Но ты осталась моей Лулу, девчонкой, у которой не всегда хватает сил тащить неподъемный груз. Сейчас у тебя их точно нет. Ты крошечная и хрупкая, груз тебя раздавит. И у меня от этого разрывается сердце.

– Думаешь, убийцы подождут, пока я немного передохну? Они не дают себе передышек. А родители жертв? Думаешь, их горе делает перерывы на обед и на сон?

– Вот только не надо мне это впаривать. – Сеньон наклонился к ней и понизил голос, но говорил властным и решительным тоном: – Только не мне, ясно? Я был с тобой в Квебеке, не забыла? Я знаю, что там творилось! Все это знаю! Я тоже почти год не мог нормально спать. Я помню все лица, все трупы. Я знаю, что это такое! И я тоже видел пустое тело Дианы в тот вечер и с тех пор вижу его каждую ночь, перед тем как заснуть. Я такой же, как ты. Не надо мне втирать про «убийцы не дают себе передышек», меня это не впечатлит. Мы прежде всего люди, обычные люди, у нас должна быть своя жизнь. Тебе необходимо останавливаться время от времени, иначе тебя просто разорвет!

Теперь уже Лудивина откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Никогда не занимайся оперативной работой без напарника, – настойчиво произнес Сеньон. – Никогда. Нам с тобой лучше, чем кому бы то ни было известно, как это может закончиться.

– Тогда рисковал Алексис, а не я.

– Мы все каждый раз рискуем. Ты не знаешь, с кем тебе придется иметь дело, пока преступник или преступники не будут установлены. Что, если бы ты, ничего не подозревая, встретилась с убийцей? Хочешь повторить свой опыт общения с Капуцином, ту встречу с ним полтора года назад?

Лудивина покачала головой, обиженная на Сеньона и взволнованная воспоминаниями, разбуженными прозвучавшим именем, в памяти снова закружились лица тех, кто перевернул ее жизнь.

И вдруг она не выдержала – плотина рухнула, слезы хлынули безудержным потоком.

Сеньон в один миг оказался рядом, обнял ее огромными ручищами, прижал к себе, и она долго рыдала и никак не могла выплакать слезы, копившиеся неделями и месяцами.

– Я все время думаю о той девочке в автоприцепе. Не могу перестать думать о том, что с ней сделали, – всхлипнула она. – Никак не выброшу из головы…

Сеньон погладил ее по голове:

– Я знаю.

– Но она же не первая, черт побери! Это глупо – так изводить себя, а я никак не могу перестать. Вижу ее вновь и вновь, представляю, как ей было больно и страшно, и это меня убивает, Сеньон, разъедает изнутри.

Великан обнял ее еще крепче, подождал, пока она немного успокоится, а когда Лудивина наревелась и всхлипнула напоследок, взял ее лицо в ладони:

– Давай ты поживешь у нас несколько дней, ладно? Лети и близнецы будут в восторге, и я тоже.

Лудивина глубоко вдохнула и выдохнула несколько раз – горло саднило, нужно было продышаться. Красные, опухшие глаза щипало от слез.

– Спасибо, ты очень добрый… – выдавила она.

– Но ты не примешь мое предложение, – догадался он.

– Время неподходящее. Нельзя же вот так раскисать каждый раз.

– Лулу, не говори ерунду. Это не «каждый раз», а исключительный случай. Расследования такого масштаба мало кому из фликов выпадают за всю карьеру, а у нас это уже второе!

Лудивина вытерла мокрые щеки:

– Теперь все будет в порядке. Просто мне надо было хорошенько выплакаться.

Сеньон поколебался немного, но настаивать на ее переезде все же не стал. Лудивина была не из тех, кого легко уболтать.

– Пообещай, что, если тебе вдруг сделается особенно грустно, ты придешь к нам, – потребовал он. – В любое время, хоть в три часа ночи!

Она кивнула, изобразив улыбку – получилось немного фальшиво.

В этот момент у нее в кармане завибрировал мобильный. На экране высветилось имя Филиппа Николя, криминалиста-координатора, который обеспечивал обмен информацией между следователями и экспертными службами. Лудивина еще раз глубоко вздохнула, откашлялась и взяла трубку.

– Результаты анализов крови трупа, найденного в Брюнуа, отрицательные. Ничего особенного не обнаружено.

Перекошенное от ужаса, пожираемое червями лицо Жозе Солиса мелькнуло перед глазами в неприятной вспышке. Лицо человека, который умер, вопя от страха.

– Как это? – не поверила Лудивина. – Должно же быть какое-то ядовитое вещество! Хоть что-нибудь!

– Нет, у меня в руках отчет: все пробы отрицательные. В целом никаких отклонений, за исключением всякой дряни, свойственной его возрасту, – повышенный холестерин, начало диабета…

– Ты уверен?

– Токсиколог уверен.

Лудивина запрокинула голову и уставилась в потолок.

Она ожидала, что анализ крови подтвердит: Жозе Солис был отравлен каким-то наркотическим веществом, которое вызвало у него кошмарные галлюцинации. Это было бы научное доказательство того, что дьявол тут ни при чем, ведь никто не может умереть от страха. Ни один убийца не способен напугать человека до смерти.

Если только этот убийца не умеет проникать в сознание жертвы, извлекать оттуда ее самые жуткие фобии и воссоздавать их у нее перед глазами.

А подобным умением может обладать лишь дьявол.

Но Лудивина не сомневалась, что она охотится на человека. По крайней мере, сейчас, днем, в этот конкретный момент, она пока еще думала именно так.

Когда вокруг сгустятся ночные тени, возможно, все переменится…

30

Перед алтарем, преклонив колени, молился человек. Так казалось.

Смущало одно обстоятельство – человек был совершенно голый, а огромный крест, нависавший над ним, кто-то перевернул во славу дьявола.

Человек закончил бормотать свою странную литанию и поднялся.

Его ладони и ступни кровоточили.

Улыбка обнажила аномальные ряды зубов – длинных, заостренных, полупрозрачных, похожих на рыбьи кости. Они теснились кривым частоколом, налезали друг на друга – их было слишком много. Нижние веки вдруг отвисли, открывая алую плоть на скулах, вся кожа начала оплывать расплавленным свечным воском. Белки окутались тьмой, которая сгустилась и тоже потекла вниз – две черные трещины превратились в длинные вертикальные зрачки.

Человек – вернее, существо, в которое он превратился, – издал рев, отозвавшийся эхом во всей церкви…

Луи сгреб попкорн, поспешно закинул его в рот и энергично прожевал. Он всегда так делал, если у него зашкаливали эмоции – хороший способ скрыть волнение, вместо того чтобы гулко сглатывать. Не хватало еще, чтобы рыженькая красотка по правую руку посчитала его размазней! Ева была самой красивой девчонкой из всех, с кем он когда-нибудь ходил на свидание, – нельзя было при ней опозориться.

Украдкой покосившись на Еву, Луи убедился, что она тоже поглощена происходящим на экране. Почувствовав его взгляд, девушка повернула голову, улыбнулась ему и снова сосредоточилась на развитии сюжета.

Луи страшно гордился тем, что ему удалось вытащить ее на свидание. Целый год он наблюдал за Евой, изучал ее, неловко подкатывал, выставляя себя мишенью для насмешек приятелей. А под конец учебного года все же набрался смелости и пригласил в кино.

Она сразу сказала «да». Даже не спросила, какой фильм, – просто взяла и согласилась пойти с ним. Луи был на седьмом небе от счастья.

Занятия в лицее скоро закончатся, его приняли в первый S[48], как он и мечтал, летом ожидается поездка в кемпинг в Бретани, а сейчас вот Ева сидит рядом с ним в кино. Офигенный конец года! Луи никак не мог поверить в свою удачу. Сто пудов придется за это расплачиваться. За недолгую жизнь он успел прийти к выводу, что рано или поздно за все приходится платить: хорошее никогда не затягивается надолго, и после большого счастья следует ждать серии мелких неприятностей, а то и вовсе жуткой катастрофы. Никуда не денешься – вопрос равновесия. А учитывая, что уже несколько месяцев ему дико везет, нужно приготовиться к тому, что скоро прилетит огромная дубина… Впрочем, если ему дадут возможность в ближайшие несколько недель сполна насладиться своим счастьем, он согласен на любые удары судьбы.

Луи сунул большой палец в карман джинсов – и отдернул руку, неожиданно уколовшись.

Нож! Вот дебил! Наверно, неудачно повернулся, когда садился, и складное лезвие вылезло так, что он порезался об опасно острый кончик… Луи поднес палец ко рту и слизнул капельку крови. Шито-крыто. Главное, чтобы Ева не узнала, что он носит при себе нож. Это его секрет, Еву он не касается. Хотя, конечно, может, и коснется, но Луи от всего сердца надеялся, что ничего такого не произойдет, по крайней мере не сейчас, не во время сеанса.

Стены вдруг содрогнулись от мощного глухого удара, и саундтрек их фильма тут был ни при чем – похоже, докатилось из соседнего зала.

Интересно, что за блокбастер там показывают? Грохочет что надо! Луи часто приходил в этот развлекательный комплекс, но впервые слышал, чтобы в других залах были такие звуковые эффекты.

Он воспользовался моментом, чтобы поглазеть на ноги Евы, обтянутые непрозрачными колготками. Самые красивые ножки в лицее! Луи добавил про себя, что и грудь у нее тоже самая красивая, а при мысли, что он может увидеть ее без одежды, так разволновался, что не смог сдержать дрожь.

Еще раз облизнув царапину на большом пальце, Луи вытянул ногу, чтобы легче было залезть в карман джинсов. Надо хорошенько закрыть лезвие, иначе он опять порежется. Такая глупость – таскать с собой нож на случай защиты от нападения и самому же о него пораниться! Фигня какая-то…

Снова бабахнуло – вернее, донеслись звуки целой серии взрывов. За ними последовали крики и визг.

Опять в соседнем зале движуха. Ну и сабвуферы там у них!

Ева тоже услышала.

– Это что такое? – спросила она шепотом.

– Без понятия, – отозвался Луи. – Но надо будет потом узнать, что за фильм. По-моему, нам обязательно нужно на него сходить!

Он хотел взять еще попкорна, но бумажный стакан вдруг выпрыгнул из держателя в подлокотнике на фоне ослепительной вспышки и такого мощного грохота, что у Луи лопнули барабанные перепонки.

Сиденья в нескольких рядах зала взлетели в воздух вперемешку с частями человеческих тел – горящие руки, ноги и торсы попадали в разных местах.

Гигантский панорамный экран треснул от ударной волны, и кинопроектор продолжил трансляцию на клубах дыма, которым заволокло зал.

Второй взрыв подбросил к потолку нескольких выживших во время первого. Обрывки экрана забрызгало красным.

Когда Луи осознал, что происходит, он лежал, опрокинутый на спину вместе с сиденьем. В ушах гудело. На месте Евы и стакана с попкорном зияла дыра, по краям которой валялись клочья одежды и дымящиеся куски тела.

А Евины ноги стояли там же, где и раньше. Только колготки исчезли, словно их сорвало взрывом.

Юбка задралась над красными трусиками. Всего остального не было.

Прямо над Луи громадная, омерзительная морда дьявола кривилась в диком хохоте, покачиваясь на клубах дыма.

31

Бублик пригорел в тостере. Все случилось очень быстро – белая струйка дыма взметнулась и неистово завихрилась, словно спешила выписать в воздухе эфемерные арабески.

«Туманные письмена хаоса, язык энтропии», – мелькнуло в голове у Лудивины, пока она нажимала на рычажок и ловила выпрыгнувшие половинки бублика в тарелку.

Что за мысли такие с самого утра? Опять, что ли, настроение ни к черту? Вроде нет, даже наоборот…

Всю вторую половину вчерашнего дня она провела, собирая информацию о Михале Баленски по разным тюрьмам, где он отбывал срок, по психиатрическим больницам на севере страны, где проходил лечение, и у врачей, проводивших освидетельствование. Под конец дня получила имена его коллег по работе в супермаркете. Дело нудное и утомительное – разослать кучу мейлов и сделать десятки звонков; порой приходилось повышать голос, при необходимости – просить помощи у прокурора, всех подгонять, чтобы не заставляли ждать каждый раз по несколько дней. Гильем помогал ей, занося добытые данные в компьютерную программу.

И в результате ни одного совпадения с уже имеющимися именами и названиями. Ноль без палки.

О Кевене Бланше тоже ничего полезного узнать не удалось. Два года назад он вышел из дурдома и с тех пор вел маргинальный образ жизни. Через три месяца осквернил кладбище – об этом свидетельствовала его ДНК, найденная на месте преступления. И после этого больше никаких сведений.

Потому что где-то в этот период он познакомился с «хозяином» и тот научил его не светиться и не попадаться.

ГФЛ вернулся в городок Ла-Курнев, где прожил большую часть жизни между госпитализациями в психбольницах, и с тех пор скрывался там по баракам и подвалам в заброшенных зданиях.

В общем, ни единой новой зацепки.

Бенжамен приехал к концу рабочего дня с отчетом о вскрытии Жозе Солиса, проведенном накануне. Доктор Леманн выполнил работу внимательно и методично, но итогом стала, как он говорил, «белая аутопсия» – причины, объясняющие внезапную смерть, не обнаружены. Лудивина сразу позвонила ему, чтобы узнать его личное мнение, которое он не решился бы излагать в официальных документах. Леманн действительно не понимал, что могло убить Жозе Солиса, кроме внезапной остановки сердца, а почему это произошло, в процессе вскрытия установить не удалось. Разумеется, возникал вопрос: как это вполне здоровый для своего возраста мужчина, без сердечных заболеваний и каких-либо патологий, просто взял и умер?

– Фибрилляция желудочков, – выдал наконец предположение доктор Леманн на другом конце провода. – Раз уж вас интересуют мои домыслы, я бы сказал, его сердце вдруг забилось с такой скоростью, что вошло в режим перегрузки. Знаете, это как мотор – если его запустить на полную мощность и постоянно увеличивать число оборотов, он сломается. Но я не нашел этому никаких доказательств.

– Как же можно заставить сердце биться настолько быстро, чтобы оно не выдержало? – спросила Лудивина.

– Я вам об этом и толкую – у меня нет объяснения. Токсиколог вам в помощь.

– Токсиколог тоже ничего не нашел.

– Тогда увы и ах.

– Слушайте, док, Жозе Солис умер от страха, и никто не может мне помочь разобраться, как это случилось!

– Технически умереть от страха вполне возможно, но, к счастью, это сделать очень трудно, и такие случаи – величайшая редкость.

– А если я вам скажу, что у нас как минимум три таких случая? Кроме Жозе Солиса, еще два относительно недавних трупа.

– Тогда я вам отвечу, что один случай не исключается, но три подряд – уже перебор.

В общем, дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

Лудивина позвонила в версальское РУСП за информацией о первой «смерти от страха», которая значилась в отчете специалистов САС. Флик попался разговорчивый и все рассказал ей в подробностях. Жертве было тридцать с небольшим, увлекалась спортом, жила одна в маленьком домике в Таверни, на окраине леса. Там ее тело и обнаружила родная мать. Ни вскрытие, ни токсикологический анализ ничего особенного не выявили. Из особенного было только выражение панического страха, застывшее на лице, и оно произвело такое сильное впечатление на видевших труп фликов, что об этом до сих пор разговоры ходят. Старший следователь по тому делу пришел к выводу, что у молодой женщины случился внезапный сердечный приступ, и, успев осознать в последние секунды, что умирает, она перепугалась собственной смерти.

Лудивину одолели сомнения. А что, если в гибели этих людей и правда никто не повинен? Однако сам Леманн ей сказал, что в исключительных случаях человек может умереть от страха, но три такие смерти за столь короткий период времени нарушают закон вероятности.

Как можно убить страхом, без материального орудия?

Этот вопрос не давал Лудивине покоя весь вчерашний вечер.

Она намазала половинку бублика малиновым вареньем и включила радио. Рыдания на плече у Сеньона пошли ей на пользу – появилось странное ощущение, что внутри вдруг починился какой-то сломанный механизм, и теперь она чувствовала себя чертовски живой. Вернее, появилась необходимость жить, смеяться, испытывать удовольствия. И одним из удовольствий была еда. Лудивина с наслаждением вонзила зубы во вторую половинку бублика. Учитывая ее занятия спортом, о фигуре можно было не беспокоиться.

По радио начался утренний семичасовой выпуск новостей. Передали срочное сообщение.

Накануне вечером произошел теракт в кинотеатре в Сержи, сработали четыре взрывных устройства, заложенные в двух залах.

Лудивина, сидевшая на стуле, резко выпрямила спину, внимательно слушая. Террористы не выдвинули никаких требований, у полиции нет подозреваемых, много погибших, еще больше раненых. Корреспондент напомнил, что всего неделю назад произошла стрельба в скоростном поезде, затем случилось нападение с серной кислотой в торговом центре, а теперь вот взрывы в кинотеатре – мир сошел с ума. И снова прозвучали слова «эпидемия насилия».

«Он забыл упомянуть о стрельбе в ресторане», – отметила Лудивина.

Не может быть связи между всеми этими преступлениями, попыталась она себя убедить, не может, это притянуто за уши. Несколько раз мысленно повторила свой тезис, словно для того, чтобы наконец угомониться. И стоя под душем, продолжала твердить себе, что связи нет, это невозможно. Кто способен набрать целую армию террористов-самоубийц, выдавая себя за Сатану, и – что самое интересное! – при этом убивать людей страхом? Никто. Ни одно человеческое существо.

Придирчиво рассмотрев в очередной раз огромный синяк в форме цветка на плече и предплечье, она покрутила рукой «мельницу» и не почувствовала боли.

Горячая вода расслабила мышцы, наполнила душевую кабинку паром, превратив ее в сауну. Прозрачные стенки запотели, на одной стали видны отпечатки рук Лудивины – две ладони и пальцы, – но их тоже медленно затянуло белой пеленой. Будто рассеялся в воздухе ее собственный призрак.

Двое подростков в скоростном поезде устроили тир для стрельбы по «тарелочкам», только вместо искусственных мишеней нашли себе живые.

Людовик Мерсье, замученный шепотом дьявола, отыгрался на невинных людях в ресторане.

Психопат в торговом центре разбрызгал серную кислоту, изуродовав лица случайных мужчин, женщин и детей.

А теперь кто-то заложил бомбы в кинотеатре.

Не ищи связи. Ее тут нет.

Все эти преступники – сумасшедшие.

Чистая психиатрия. Вот она, связь.

Эти люди лечились в разных заведениях, мы не нашли совпадений. Нельзя установить связь между всеми преступниками во Франции лишь на том основании, что они когда-то уже сидели в тюрьме. Нужен общий знаменатель поубедительнее.

Вода бурными потоками катилась между лопатками, по груди, стекала на пол и, закручиваясь воронкой, ввинчивалась в сливное отверстие. Мысли Лудивины тоже носились по кругу.

Стрельба в поезде. Стрельба в ресторане. Серная кислота в торговом…

Она резко выпрямилась. Теперь вода заливала глаза, но Лудивина не шевелилась.

Маленькие шестеренки в подсознании сцепились зубцами, завертелись, запустили мыслительный механизм, и мало-помалу в действие пришли большие колеса. Лудивина что-то почуяла. Впереди смутно замаячила цель всего этого движения.

Подростки в поезде, отчаявшийся человек в ресторане, псих в торговом центре… Нет, не туда.

Вспышки в сознании высвечивали сцены, которые воссоздавало воображение. Стрельба в вагонах, крики, кровь, двое мальчишек берут добычу в тиски, наступая с двух сторон, а потом расстреливают убегающих людей в поле… Приятную и расслабленную атмосферу ресторана разрывают выстрелы психологически сломленного человека, убежденного в том, что он должен устроить это жертвоприношение во славу дьявола и ради собственного спасения…

Все трое застрелились, совершив свое кровавое дело, в отличие от психа в торговом центре…

Вспышки мелькали перед глазами Лудивины одна за другой.

Вопли, ошметки чужих мозгов на лицах уцелевших, барабанные перепонки рвутся от грохота выстрелов, паника, привычный и надежный повседневный уклад рушится в мгновение ока, убийственный шок для тех, кто это пережил, по крайней мере пережил физически…

Выстрелы…

Лудивина уперлась обеими руками в запотевшую стенку душевой кабины.

Горячая вода заливала лицо, но глаза были широко открыты.

Она вспомнила разговор с Сеньоном в кафе, напротив телевизора, и одновременно в памяти всплыла фраза, произнесенная сестрой Людовика Мерсье в тесной депрессивной квартирке.

Лудивина дышала ртом, поглощенная и взволнованная собственными умозаключениями.

Кажется, ей наконец удалось найти общий знаменатель.

32

Берлога превратилась в улей.

Жандармские казармы, хорошо защищенные от внешнего шума, гудели изнутри от разговоров и споров, суеты в коридорах на каждом этаже, треска клавиатур и звонков всех видов и уровней громкости… Полковник Жиан и майор Рейно без умолку общались по телефону с их начальством, и каждый жандарм чувствовал воцарившуюся в здании напряженную атмосферу, почти осязаемую.

Теракт в кинотеатре всех взбудоражил. Теперь уже ни у кого не осталось сомнений. Пока Лудивина тщетно пыталась убедить себя в том, что не стоит искать связь между недавними преступлениями, представители власти смирились с очевидным фактом: во Франции происходит что-то нехорошее, и криминально-социологические потрясения, заставившие всех граждан обеспокоиться своей безопасностью, грозят быстрыми откликами народа. Правительству нужны были немедленные результаты по каждому расследованию. И в первую очередь им необходимо было показать населению, что сделано все возможное для предотвращения новых преступлений.

Полицию, жандармерию и всех-всех-всех подняли по тревоге.

Дабы не подливать масла в огонь, решено было не объявлять официально о максимальном уровне по «Вижипирату»[49]. Однако полиция и жандармерия усилили патрули в общественных местах, ужесточили контроль за правопорядком и распространили призывы ко всеобщей бдительности.

Сначала был атакован общественный транспорт, затем общепит и торговый центр – общество никогда еще не чувствовало себя таким уязвимым со времен терактов 1995 года.

Бойня в поезде получила широкий резонанс, но когда за ней последовала еще одна – в ресторане, а затем кошмар в торговом центре и взрывы в кинотеатре, это уже перестало быть медийной сенсацией – события впечатались в общественное сознание дымящимся клеймом, и отчетливо запахло паникой.

Проходя мимо кабинета Магали и двух ее сотрудников, Лудивина услышала громкий монолог Бенжамена. Он говорил, грустно качая головой:

– Сегодня утром арестовали какого-то психа на автозаправке в пригороде Тулузы – он поливал бензином из заправочного шланга машины и людей, которые пытались к нему приблизиться. Его повязали как раз в тот момент, когда он доставал из кармана зажигалку. Случись это чуть позже – и была бы трагедия, потому что в автомобиле рядом с ним сидела целая семья. Когда общественные устои слабеют, все поехавшие полудурки срываются с цепи. Теперь это не скоро закончится – нас завалят делами психопатов!

– Медийный закон серийности, – дал объяснение Франк, сорокалетний жандарм с ежиком седеющих волос и тонкими усиками.

– Нет, это цепная реакция! – возразил Бен. – Медийный закон серийности действует, когда внимание публики привлекает какое-то отдельно взятое явление и о нем начинают говорить повсюду на разные лады – например, как о недавних нападениях собак. Но то, с чем мы имеем дело, – настоящая цепная реакция, которая развивается по нарастающей, по спирали. Одно или два отдельных преступления – не так страшно в масштабах общества, но их постоянное повторение создает благоприятную среду для распространения явления. Говорю вам – если мы не покончим с этим как можно скорее, потом сами пожалеем!

– Эй, остыньте, парни! – вмешалась Магали, привычно сдув со лба черную челку.

Лудивина, оставив их кабинет позади, направилась в свой закуток и оказалась первой – ни Сеньон, ни Гильем еще не пришли. У казармы караулила толпа журналистов, Лудивине пришлось прошмыгнуть мимо них, не поднимая головы, чтобы избежать вопросов, и она надеялась, что ее коллеги тоже не попадутся в лапы этих мозгоедов, умеющих высасывать информацию до капли.

Она бросила на спинку стула куртку цвета хаки и взялась за телефон – нужно было срочно кое-что выяснить. Но взгляд зацепился за тему одного из новых писем в электронном почтовом ящике на компе, и Лудивина отложила мобильник.

Прислали первые результаты анализов образцов, собранных спецами из Экспертно-криминалистической службы в доме Жозе Солиса. Филипп Николя, криминалист-координатор, собрал все данные в одном подробном документе, но Лудивина для начала сразу прочитала его заключение. Ничего. Большинство отпечатков пальцев принадлежит покойному хозяину дома, а чужие не дали никаких совпадений в АДИС – Автоматизированной дактилоскопической информационной системе. То же самое и с генетическим материалом. Криминалисты обработали всю гостиную «Блюстаром» на предмет смытых следов крови и мельчайших капель, невидимых для невооруженного глаза, и ничего не нашли. Если в доме и была борьба, никто не поранился, а все вещи аккуратно поставили на место.

Кем бы ты ни был, коварства и предусмотрительности тебе не занимать. Ты ловкий и осторожный мерзавец. И это не первое твое преступление. Ты выбрал своей жертвой одинокого пенсионера, но расправился с ним не где-нибудь, а в городе. Мог бы найти добычу попроще и подальше от возможных свидетелей – девчонку на обочине дороги, проститутку возле леса, пьяницу, бредущего ночью домой, или беззаботного прохожего. Но нет, ты напал на пенсионера в его собственном доме, который находится совсем не в глуши. Зачем ты это сделал? Почему выбрал именно его?

Лудивина обдумала возможность случайного выбора. Если убийца не имел четких критериев, намечая жертвой Жозе Солиса, стало быть, он не только в высшей степени собран и сосредоточен, но еще и чрезвычайно уверен в себе – не побоялся рискнуть и совершить преступление на тихой, густо населенной улочке, где полно соседей и все друг друга знают. Своего рода провокация. Вызов, брошенный обществу. Желание посеять страх, доказать самому себе, что он на это способен. Проблема раздутого эго. Этот человек не может подавить собственное стремление к доминированию и не выносит фрустрации.

Или все-таки Солиса устранили, потому что он был напрямую связан с убийцей? Гильем получил из Оранжа распечатки звонков по стационарной линии в доме жертвы и из «Буига»[50] – по его мобильному. Однако программа Analyst Notebook не выдала никаких совпадений с уже имевшимися номерами и именами людей, которые Гильем вносил туда с самого начала расследования. Нужно было поговорить с родственниками Солиса, но его дети жили в окрестностях Лиона, а братья и сестры – в Португалии. К тому же Лудивина чувствовала, что это будет пустая трата времени.

Солис стал случайной жертвой. Просто попался на пути хищника, искавшего добычу. Убийца столкнулся с ним на улице или в супермаркете, пошел следом, понаблюдал, изучил привычки и образ жизни. Сколько времени он на это потратил? Максимум несколько дней, чтобы не мозолить глаза соседям. Убийца действовал быстро. И очень сильно рисковал.

Он в высшей степени организован, склонен к провокациям, уверен в себе и решителен при переходе к действию. В повседневной жизни занимается работой, которую считает ниже своего достоинства, и это приводит его в ярость.

В доме Солиса не обнаружено следов взлома – значит, тот сам впустил убийцу. Никто из соседей не слышал криков и вообще ничего не заметил.

Вероятно, он тот еще трепач, способный уболтать и усыпить любые подозрения. Легко добивается, чтобы ему открыли дверь. Первоклассный лжец. Мифоман. Умеет внушить доверие и расположить к себе. Когда ему нужно, остается незаметным, а если что, ловко вводит в заблуждение. Скорее всего, навык общения связан с его профессией. Да, наверняка. Торговый представитель, мастер по вызову, специалист по установке какого-нибудь оборудования…

Лудивина вдруг спохватилась: она даже не подумала, что это может быть женщина, а между тем никаких улик, указывающих на сексуальный характер преступления, не обнаружено.

Нет, вряд ли. Преступник должен был подчинить Солиса своей воле…

Экспертизы свидетельствовали, что убийца мог и вовсе не прикасаться к жертве.

Напугать до смерти…

В любом случае Лудивине трудно было представить себе женщину, стоящую за всем этим разгулом насилия. Преступницы обычно действуют втихомолку, убивают тайком, не устраивая из этого спектакля. Серийные убийства, совершаемые женщинами, мотивированы глубочайшей подавленностью и…

…и начисто лишены сексуального характера. Точно как в Брюнуа. Как и с другими жертвами в Париже и в Таверни. Три человека умерли от страха. Ни изнасилования, ни взлома не было.

От этого можно было рехнуться – Лудивина понимала, что все ее умозаключения основаны на догадках и предположениях, ни одно не выдерживает критики и, по сути, ни к чему не ведет. Все это непрофессионально. Какой-то дилетантский профайлинг.

Микелис, как же мне тебя не хватает…

Сейчас, прочитав кучу книг по криминалистике и психиатрии, потратив уйму времени на изучение работ выдающихся криминологов, Лудивина должна была признаться самой себе: она не справляется. По крайней мере, именно в этом аспекте дела. Она старалась изо всех сил, стремилась выйти за пределы нормальной логики, но ее умозаключения не имели никакого смысла.

Нельзя же стать профессиональным профайлером всего за несколько месяцев, – старалась она себя утешить, чувствуя, как наваливается усталость.

Еще столько нужно сделать. Слишком много параллельных расследований, тьма-тьмущая следов. Мы распыляемся, в группе мало людей, нам не хватает следователей…

Лудивина захрустела пальцами, потянулась в кресле. Не время для упражнений в судебно-психиатрическом анализе, и уж точно не время впадать в депрессию и жалеть себя – надо проверить кое-какую информацию. Под душем ей пришла в голову идея. Это была вспышка озарения, прямо как в романах, то, о чем мечтают многие следователи – гениальная догадка, основанная на чутье и дедукции на подсознательном уровне, открытие, которое может все изменить. Нельзя было исключать, что она ошиблась, но Лудивина чувствовала – нет, не ошиблась, попала в яблочко. Она наклонилась к экрану и начала искать имена, адреса и номера телефонов. А потом позвонила по мобильному.

Когда пришел Сеньон в хлопковых спортивных штанах антрацитового цвета и в толстовке с капюшоном – к таким толстовкам он питал неодолимое пристрастие, – Лудивина бросила ему ключи от служебной машины:

– Не садись, мы уезжаем.

Здоровяк, до этого напевавший что-то от избытка хорошего настроения, уставился на нее:

– Куда это?

– У меня есть зацепка, Сеньон. Кажется, я нашла связь между подростками из скоростного поезда и убийцей в ресторане.

– Ты шутишь? – Хорошего настроения как не бывало. Сеньон смотрел на Лудивину, и было видно: он колеблется между беспокойством за коллегу с ее навязчивыми идеями и допущением, что она может оказаться права. Если так, последствия будут ужасными. Если преступления в поезде, в ресторане, в торговом центре и в кинотеатре – результат большого сговора, тогда дело принимает немыслимые масштабы.

– Помнишь, что ты сказал мне на прошлой неделе, когда мы сидели в кафе после Института судебно-медицинской экспертизы?

– Как я мог это запомнить?!

– Ты сказал, что дробовики, из которых стреляли те два пацана в поезде, принадлежат дяде одного из них, но неизвестно, где они раздобыли винтовки.

– Ну да, может, и сказал. И что?

– От Маргариты Мерсье я узнала, что ее брат терпеть не мог оружие. Сомневаюсь, что он держал в доме стволы. И откуда же у него взялось помповое ружье с обрезом?

– С черного рынка. Сама прекрасно знаешь: сейчас что угодно можно купить, были бы деньги.

– Ты представляешь себе этого парня в криминальном квартале? Приезжает такой задохлик в какой-нибудь Ла-Курнев и просит местных пацанов продать ему ствол? Вот уж вряд ли…

Сеньон слишком хорошо знал Лудивину и сразу догадался, что у нее появилась вполне конкретная идея.

– Давай колись, что ты накопала.

– Зачем ГФЛ понадобилось так рисковать, затевая торговлю кожей с двумя разными бандами? И зачем ему вообще нужны были лишние деньги, при его-то скромных потребностях, если он и так неплохо зарабатывал благодаря наркодилерам?

– Жажда наживы, Лулу, элементарная жажда наживы.

– Это не в его духе. Он жил в трущобах, и ему должно было хватать того бабла, что он получал от Жозефа с его подельниками. Почему он пошел на еще один риск?

– Погоди-ка, давай восстановим общую картину. ГФЛ знал свежевателя и свел его с бандой Жозефа. Казалось бы, на этом миссия выполнена, но он продолжал служить посредником во всех их сделках. Тоже вопрос: почему?

– Потому что Баленски был конченым психопатом и параноиком – возможно, он никому не доверял, кроме ГФЛ, и не мог обойтись без посредника, который за него назначал время обмена товаром и деньгами. Кроме того, сам Баленски никогда не появлялся на месте обмена – он оставлял сумку с кусками кожи, а потом забирал деньги, поэтому в обязанности ГФЛ входило звонить ему и сообщать, что товар прибыл в пункт назначения. Наутро после неудавшегося гоу-фаста ГФЛ не позвонил. Баленски всполошился, запрыгнул в тачку и примчался в Ла-Курнев, чтобы убрать единственного свидетеля, способного вывести на его след.

– Не слишком ли быстрая реакция?

– Если бы речь шла о нормальном человеке, я бы с тобой согласилась. Но ты же видел, что творилось на ферме Баленски? Он сумасшедший. И если паранойя заставляла его назначать сделки исключительно с помощью ГФЛ, он вполне мог слететь с катушек настолько, чтобы броситься убивать человека, который знал его в лицо.

– О’кей. Дальше. Параллельно ГФЛ сам покупал у Баленски кожу, чтобы приторговывать на стороне, и сливал товар организаторам собачьих боев.

– Точно. Только вот зачем ему это надо было? Зачем так рисковать?

Сеньон пожал плечами:

– Не знаю. Не во всем же можно найти логику…

Лудивина энергично помотала головой:

– О нет, вот тут логики как раз хоть отбавляй. Банда Жозефа, помимо наркотиков, брала на продажу человеческую кожу. А ты помнишь, что еще у них нашли при обыске?

– Оружие, – вспомнил Сеньон.

– ГФЛ продавал кожу еще одной банде, той, что занимается собачьими боями, и делал он это исключительно ради денег, потому что Жозеф со своими дружками платили ему не наличными, а оружием. Жозеф нам лгал, чтобы скрыть свой второй бизнес. За посредничество в сделках с Баленски ГФЛ получал от них вовсе не деньги. Они торговцы оружием, и как раз такие партнеры нужны были ГФЛ. Подростки из поезда и Людовик Мерсье получили стволы именно от него.

– Черт побери…

– Согласна.

Сеньон нервно помассировал переносицу длинными пальцами. Он пока не мог оценить в полной мере масштаб этого открытия Лудивины – если допустить ее правоту, – но уже догадывался, что дело вырисовывается колоссальное.

– Так мы куда едем? – спросил он наконец. – В Санте, допрашивать Жозефа? Или прямиком к ГФЛ?

– Нет, ГФЛ нам ничего не скажет. Он с самого начал хранил свой маленький секрет не для того, чтобы выболтать его сейчас. А побеседовать с Жозефом я отправлю Ива.

– А мы куда?

– Повидаться с родителями двух убийц из скоростного поезда. Если они действовали под чьим-то влиянием, возможно, родители знают, кто это мог быть.

– Это не наше расследование, Лулу. И коллеги уже, наверно, сделали свою работу.

– Не сомневаюсь. Но они не показывали родителям фотографию ГФЛ, – сказала Лудивина и выскочила в коридор.

– Блин, Лулу, какая же ты зануда! – взвыл Сеньон, устремляясь за ней.

– Может, и зануда, но признай, что я ничего не упускаю!

– Зверюга ты, Лулу, – проворчал здоровяк. – Стервятница и буквоедша. Вот поэтому у тебя и нет личной жизни.

33

Горе не соблюдает приличий.

Семья Силаса Журдена жила в небольшом многоквартирном доме в Булони. Мать убийцы встретила двух жандармов, закутанная в поношенный светло-сиреневый махровый халат. Это была миниатюрная сорокалетняя женщина – грязные рыжие волосы стянуты резинкой в хвост на затылке, их искусственный цвет выдают темные корни; под глазами черные круги. Глаза у нее были красные, как будто она не спала с тех пор, как разыгралась трагедия. Десять дней назад.

От следователей по делу о стрельбе в поезде Лудивина знала, что мадам Журден вела себя не слишком любезно по отношению к представителям сил правопорядка, но со второй матерью все обстояло еще хуже – она была настолько потрясена и раздавлена случившимся, что вообще не могла говорить. По телефону Лудивина объяснила Линде Журден, что разрабатывает другую версию – о манипуляции и преступном сговоре, поэтому та сразу согласилась с ней встретиться. Для родителей самоубийство ребенка – страшное испытание, но если в последние минуты жизни он превращается в кровавого убийцу, с этим уже никак невозможно смириться, и Лудивина знала: если дать обезумевшим от горя родителям надежду на понимание поступка сына и даже на его мнимое оправдание, она найдет в их лице лучших союзников. При условии, что сама она не ошибается.

Линда Журден привела их с Сеньоном в гостиную, заваленную старыми журналами и бельем для глажки, предложила сесть и подала теплый кофе. В комнате было не продохнуть от густого табачного дыма. Повсюду, на стенах и полках комода, висели и стояли фотографии Силаса. Худой, болезненно бледный мальчик – вампир с необычно светлыми, золотистыми волосами – смотрел в объектив отсутствующим взглядом с фальшивой улыбкой.

После короткой преамбулы в виде слов соболезнования Лудивина решительно перешла к делу:

– У вашего сына был широкий круг общения? Много друзей?

– Кроме Пьера, вы хотите сказать?

Пьер Галинэ был вторым убийцей из скоростного поезда.

– Да.

– Силас был одиночкой. За исключением музыки, книг и Пьера, у него в жизни ничего не было.

Лудивина достала фотографию Кевена Бланше, сделанную после ареста:

– Вам знаком этот человек?

– Нет.

– Вы никогда не видели его с вашим сыном?

– Никогда. Он выглядит… необычно, я бы запомнила. Но Силас ни с кем не общался, кроме Пьера. Вы думаете, этот человек, – Линда кивнула на снимок, – мог как-то повлиять на моего сына?

Лудивина понимала: она затеяла сомнительную игру. Рассказывать матери Силаса слишком много было нельзя – если не удастся осторожно изложить гипотезу о манипуляции подростками, все это сегодня же вечером окажется в газетах.

– Мы рассматриваем разные версии.

– Кто он?

– Человек, связанный с торговцами оружием. Мы хотим понять, каким образом ваш сын и Пьер приобрели винтовки.

– Ваши коллеги уже задавали мне этот вопрос. Я не знаю. У Силаса никогда не было больших денег – мы не слишком богаты, видите ли. Он получал иногда от нас мелочь на карманные расходы, но в основном сам подрабатывал по воскресеньям. Но он никогда не смог бы накопить столько, чтобы купить оружие.

– А Пьер?

– Вряд ли. У него не было ни гроша, Силас всегда за него платил. Мать Пьера – вдова, похоронила мужа год назад. Если бы не дочь, она бы сейчас… страшно подумать… А у нас был только Силас…

Линда Журден подавила рыдание, прижав ко рту кулак. Лудивину вдруг охватило глубокое сочувствие к этой женщине, все потерявшей в один миг, и она погладила ее по спине, не решившись обнять.

– Мадам Журден, простите, что мы донимаем вас вопросами, но нам необходимо понять, какие отношения были у вашего сына с Пьером Галинэ, – сказала Лудивина, немного поколебавшись. – Пьер занимал у него деньги?

Линда помедлила, стараясь успокоиться, и достала сигарету из мятой пачки, валявшейся на столике.

– Пьер присосался к нему как пиявка, – заговорила она, сделав глубокую затяжку. – Это он заморочил Силасу голову, я уверена. До знакомства с ним Силас был хорошим мальчиком, может быть, слишком замкнутым, интровертом, но он бы и мухи не обидел.

– А Пьер был экстравертом?

Лудивина знала, что в преступных дуэтах всегда есть главный и ведомый. Их союз основан на взаимодополняемости. Когда этот союз добровольный и два человека преднамеренно идут на убийство, в момент непосредственного действия нужна решимость, которая легко может исчезнуть, если у них нет какой-то исключительной мотивации, общей навязчивой идеи или не возникнет мощный неконтролируемый импульс. Психологическое состояние обоих тут должно идеально совпасть, что практически невозможно. Либо один должен увлечь за собой другого. Ведомый находит в соучастнике опору, наставника, надежного компаньона, за которым он готов следовать повсюду и вместе с ним совершать самые ужасные поступки. А главного, того, кто доминирует в этих отношениях, подстегивает присутствие ведомого, толкает на то, чтобы превзойти самого себя и достичь точки невозврата. Но помимо того, Лудивина знала, что некоторые ведомые намеренно принимают на себя эту роль и пользуются умело созданными отношениями с напарником в своих интересах, изображая жертву, чтобы удобнее было манипулировать тем, кто считает себя главным. Порой такие преступники, умышленно держащиеся на втором плане, куда извращеннее и опаснее своих властных командиров с тираническими замашками.

– Я бы не назвала его экстравертом, но вел он себя отвратительно, был хулиганом и последним хамом. Даже здоровался со мной так, что казалось, будто он издевается.

– Почему? – спросил Сеньон, до этого молчавший и вообще ухитрившийся каким-то образом сделаться незаметным, вопреки своим огромным габаритам.

– Потому что я пыталась отвадить его от Силаса полтора года назад. Я чувствовала, что его влияние не идет на пользу моему сыну. – Линда снова подавила рыдание и сделала две долгие затяжки табаком, чтобы это скрыть.

– То есть вы считали, что Пьер плохо на него влияет? – уточнила Лудивина.

– Да. Очень плохо. Надо было тогда настоять на своем, добиться, чтобы они перестали видеться, но у Пьера как раз умер отец – и что мне оставалось? Не могла же я запретить Силасу поддержать друга… Если бы я только знала…

– Вашего мужа нет дома?

– Он уехал к брату. Брату и его жене сейчас тоже тяжело – они в Силасе души не чаяли. Наш сын жил у них, когда ему было шесть лет. Мужа тогда отправили в командировку в Германию на восемь месяцев – это было посреди учебного года, мы не могли забрать Силаса с собой. Трудное было решение.

– Я бы хотела показать вашему мужу ту же фотографию.

– Оставьте ее мне, я у него спрошу. Но едва ли он знает об этом больше, чем я, потому что много работает и редко бывает дома.

– Лучше мы вернемся и сами покажем снимок. Чем занимается ваш муж?

– Работает в фирме, которая торгует электронными компонентами.

Лудивина помолчала, глядя, как мадам Журден делает очередную затяжку.

– Можно нам взглянуть на комнату вашего сына?

Линда обратила на нее усталый взгляд и некоторое время неотрывно смотрела в глаза, будто это был единственный живой ориентир в ее опустевшей вселенной, потом встала и проводила жандармов к двери, обклеенной стикерами, постерами музыкальных групп и вызывающими предупреждениями вроде «Моя комната – мои правила. Кто не согласен, пусть валит на фиг». Толкнув створку, она пропустила Сеньона и Лудивину внутрь, а сама осталась стоять на пороге.

Кровать была в полном беспорядке, на полу вперемешку валялись музыкальные журналы, компакт-диски и книги; ящики шкафа были наполовину выдвинуты, из некоторых торчала скомканная одежда, будто здесь пронесся ураган. На обоях висели афиши фильмов – «Властелин колец», «Паранормальное явление», «Джанго освобожденный». Заметив, что стол не до конца придвинут к стене, этажерка стоит криво и кровать тоже недавно передвигали, Лудивина догадалась, что бардак в комнате подростка – не что иное, как результат тщательно проведенного обыска. После этого никто не решился сюда войти, чтобы навести порядок. Ей вдруг сделалось стыдно за фликов. Иногда трудно выполнять свою работу так, чтобы никого не обидеть, – выслеживать виновного, собирать информацию о жертве, стараясь не оскорбить при этом ее память. Фликов такому не обучают.

– Ищите что вам нужно, – сказала Линда. – Как видите, ваши предшественники не церемонились.

Лудивина сомневалась, что здесь можно найти хоть что-то полезное – коллеги потрудились на славу. Однако ей было интересно взглянуть на тесный мирок Силаса, чтобы понять, что толкнуло его на преступление. Глядя под ноги, она осторожно пробралась в середину комнаты и склонилась над развалившейся стопкой книг. Там были два первых романа о Гарри Поттере – интересно, он забросил сагу или дочитал до конца? Еще нашлись воспоминания Раймона Доменека и Златана Ибрагимовича – значит, мальчишка увлекался футболом. Следующая книга привлекла ее особое внимание – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера со смятыми страницами. Лудивина подняла томик и перелистала.

– Это его любимая книга, – сказала с порога Линда Журден, стоявшая рядом с Сеньоном.

История о трудном взрослении, лишенный иллюзий взгляд на отрочество. «Роман, подходящий для его возраста», – подумала Лудивина. Значит, Силас любил читать.

Под небольшим телевизором валялась опрокинутая коробка с развалившимися DVD, рядом стояла PlayStation, но дисков с играми почему-то не было – только фильмы, в большинстве боевики, и несколько комедий.

– Я вижу тут игровую приставку… А игр у него не было? – спросила Лудивина.

– Ваши коллеги все забрали. У него были в основном спортивные игры и пара… «стрелялок».

«Ну вот, – подумала Лудивина, – если это попадет в прессу, опять пойдут разговоры о том, что жестокие видеоигры – корень всех зол».

На самом деле увлечение «шутерами» в худшем случае может быть всего лишь симптомом. Ни одна игра, ни один фильм, ни одна книга не способны нанести серьезный ущерб человеческой психике и деформировать ее настолько, чтобы вызвать душевное расстройство или какие-либо отклонения в развитии. Лудивина терпеть не могла болтовню некомпетентных людей на эту тему – всю ту чушь, что они несли, предлагая обществу простое объяснение существующего повсюду насилия и желая снять с него ответственность за это.

Лудивина повернулась вокруг своей оси, рассматривая комнату.

Здесь не было никаких намеков на то, что ее обитатель долгое время вынашивал в себе гнев и злобу, без которых он не смог бы пойти и открыть огонь по десяткам пассажиров поезда. Неодолимое желание сеять смерть и ужас ни в чем не проявлялось здесь, в его убежище, где он вынашивал свои чудовищные планы. Неужели Пьер имел такое сильное влияние на Силаса, что сумел внушить ему собственные извращенные фантазии о смерти?

Если так, Силас должен был оказаться чересчур внушаемой личностью, слабым человеком с податливой психикой, который не мог обойтись без образца для подражания, модели поведения, ориентира, или просто хотел, чтобы им управляли ради собственного спасения. Неужели он был настолько уязвимым и подверженным чужому воздействию?

– Ваш сын совершал неудачные попытки самоубийства, мадам Журден? – Захваченная собственными умозаключениями, Лудивина позабыла о деликатности и теперь смутилась под сердитым взглядом Сеньона. Она уже хотела извиниться, но Линда, слишком занятая своим большим горем, чтобы обращать внимание на мелочи, ответила:

– Нет. То есть, насколько мне известно, не совершал. Но в прошлом году муж увидел у него свежие шрамы на предплечьях. Десятки заживающих порезов, сделанные ножом. Муж на него тогда наорал. Мы не сумели понять, что это был призыв Силаса о помощи…

Она прикрыла дрожащий подбородок рукой, в которой дымилась сигарета, и снова затянулась голубоватым ядом. Дым, заполнив легкие, привел ее в чувство, словно, кроме табака, ничто уже не могло поддерживать видимость жизни в этом изнуренном, лишенном последних сил теле.

– Вы знаете, о чем Силас и Пьер разговаривали, оставаясь наедине? Они ведь встречались здесь, в этой комнате?

– Нет, большую часть времени они проводили не дома.

– Силас часто упоминал о друге? Он рассказывал вам что-нибудь о Пьере?

– Нет, Силас знал, что Пьер мне не нравится, и все время упрекал меня за это. Но тут он был несправедлив, потому что это ведь я возила его к Пьеру в больницу.

– Пьер получил травму?

– В каком-то смысле. После похорон отца у него случился… нервный срыв.

Последние два слова Линда произнесла сквозь зубы, так, будто в этом было что-то постыдное, и Лудивина перестала удивляться, что Силас не рассказывал родителям о своих психологических проблемах – похоже, они считали это пустыми капризами. Однако она сразу отругала себя за то, что судит людей, о которых почти ничего не знает. Женщина, стоявшая перед ней, потеряла самое дорогое, что было у нее в жизни, она была опустошена, разбита горем и едва держалась на ногах. Ее существование в один миг обернулось настоящим кошмаром, из которого нет выхода, и теперь ей суждено вечно носиться по крутым американским горкам – кабинка уже не остановится.

Линда между тем продолжала говорить, словно не замечая ничего вокруг:

– Пьера тогда положили в специализированную клинику на севере.

– То есть в психиатрическую больницу?

– Да, но формально это называется «дом отдыха».

– Вы сказали «на севере»… Где-то в районе Лилля? – Лудивину при мысли о свежевателе кольнуло предчувствие верного следа.

– Нет, к счастью, не настолько далеко. То ли в Уазе, то ли в Валь-д’Уазе – точно уже не помню. В общем, между Иль-Аданом и Шантийи, где-то в тех краях. Клиника Святого Мартина Тертрского. Я полгода возила туда Силаса на машине один-два раза в неделю, чтобы он мог повидаться со своим дружком. Если бы я только знала, чем это все кончится…

Последовала очередная спасительная затяжка.

Лудивина заметила, что у Сеньона поникли плечи – видимо, он тоже возлагал надежды на Лилль.

– В клинике вы присутствовали при их общении? – спросила она.

– Нет. Они запирались в палате Пьера или выходили в парк. А я сидела в приемной, читала журналы.

– Вы не заметили изменений в поведении сына за последние месяцы?

– Примерно полгода назад он действительно изменился. Стал более замкнутым, почти не разговаривал с нами.

– Он был верующим?

– Я не знаю.

– Упоминал Бога или дьявола?

– Нет.

Лудивина, окинув напоследок комнату взглядом, вышла в коридор.

– Вам надо было идти не ко мне, а к матери Пьера, – сказала Линда. – Вот с кем стоило бы поговорить.

– Почему? – спросил Сеньон.

– Потому что во всем виноват ее сын. Это он заморочил голову моему Силасу. Он втянул его во все это.

В тоне несчастной женщины не было злобы – горе настолько опустошило ее, что она не испытывала никаких эмоций. Человечество так долго верило в безграничные возможности алхимии, которая рано или поздно подарит людям способ превращать свинец в золото. Но истинная алхимия этого мира куда более жестока: любовь превращается в неизбывное страдание, когда смерть пропускает ее сквозь свой зловещий перегонный куб. А в сухом остатке мы получаем небытие как память о существовании любви.

– Вы не думаете, что Пьер мог сам попасть под чье-то влияние? – спросила Лудивина.

Вопрос заставил Линду надолго задуматься.

– Хотелось бы в это верить, но я сомневаюсь, – наконец произнесла она. – Гадкий был мальчишка, вот и все.

* * *

Через несколько минут, шагая рядом с Лудивиной по тротуару к машине, Сеньон вздохнул:

– Прости, что я все время молчал – просто не знал, что сказать. И чувствовал себя ужасно неловко. Мне кажется, не надо соваться внаглую к таким людям. Ну правда, Лулу, чего мы тут добились? Ничего! У меня не хватит духу съездить еще и к матери второго пацана.

– А мы не к ней поедем. И ты не прав – мы тут все-таки кое-чего добились.

Сеньон остановился посреди тротуара:

– Хватит уже говорить загадками. Куда ты еще собралась?

– Все наши преступники лечились в психиатрических больницах, Сеньон.

– И это логично. Если какой-нибудь отморозок вдруг начинает палить вокруг себя почем зря, наверняка он где-то лечился и недолечился. Это даже немного успокаивает, дает надежду, что не каждый добропорядочный гражданин может в один миг устроить массовое убийство. У всех наших отморозков патология развивалась долго и по нарастающей – разумеется, у них у всех на счету несколько госпитализаций в психушках, как у тех уголовников, кто совершает тяжкие преступления, несколько отсидок. Так что повторяю: это вполне логичное обстоятельство и нельзя его рассматривать как общий знаменатель.

– Я сказала себе то же самое. Но дело в том, что большинство наших убийц прошли несколько курсов лечения в разных заведениях – государственных больницах, частных клиниках, «домах отдыха»…

– И что? Мы уже искали совпадения, но ничего не нашли.

– Потому что у нас не было доступа к их историям болезни из-за охраняемой судом врачебной тайны. Ничего не было, кроме нескольких названий стационаров, которые упоминались в свидетельских показаниях. Нам не хватало полного списка.

– Ну и? Говори уже, к чему ты клонишь!

– Маргарита Мерсье сказала мне, что ее брат обращался в разные психиатрические лечебные заведения. Перечислила штук пять, и в том числе клинику в окрестностях Шантийи. Тебе это ничего не напоминает?

– Линда возила сына к Пьеру, который лежал в клинике…

– Святого Мартина Тертрского! В окрестностях Шантийи. Сомневаюсь, что там могут быть сразу две психушки. Возможно, мы найдем и совпадение по периоду госпитализации. Людовик Мерсье мог встретить своего дьявола именно там. А Линда Журден говорит, что ее сын еще больше замкнулся в своем одиночестве, после того как Пьер вышел из клиники полгода назад.

Взгляд Сеньона становился все сосредоточеннее и острее, по мере того как до него доходил смысл этого открытия.

– У нас есть версия о том, что ГФЛ снабжал психов оружием, – добавила Лудивина. – Может, клиника рядом с Шантийи – тот самый общий знаменатель, которого нам не хватало?

У Сеньона на лбу выступила испарина.

– Черт побери, Лулу… Если это правда… Ты вообще себе представляешь, что будет, если между всеми этими недавними преступлениями действительно существует связь? Погоди, мы не можем прямо сейчас ломануться в Шантийи! Дело слишком серьезное!

– Мы просто нанесем вежливый визит. Я только хочу проверить, есть ли у них в списках пациентов имена Людовика Мерсье и ГФЛ, а если нет, торжественно обещаю тебе навеки отречься от своей теории заговора. – Лудивина дернула за ручку дверцы, но та оказалась заперта – ключи были у Сеньона. – Хотя я уже и так знаю, что мы там найдем, – добавила она, пока здоровяк открывал машину.

34

Внезапно поднялся ветер. С проворством, свойственным летней погоде, на небе всего за несколько часов собралась толпа грозных облаков. Как будто над миром задернули занавес, чтобы заглушить свет, набросать повсюду теней, повергнуть в дрожь растения и взбудоражить животных. Первые редкие, разрозненные капли упали на лобовое стекло «Пежо 206» ближе к полудню, когда машина мчалась по цепочке небольших дорог в сельской местности, огибающей предместья Парижа.

Городок Святого Мартина Тертрского – Сен-Мартен-дю-Тертр – оказался скорее маленьким селом, мирным и спокойным. Старинные дома с серыми и белыми фасадами занимали в основном центр, вокруг стояли современные особнячки. А поодаль, на опушке леса, огромная кованая ограда, достойная Версаля, перекрывала доступ на обширную территорию, над которой высился оседлавший вершину холма замок в неоренессанском стиле со строгим фасадом и длинными черными окнами. Свинцово-серые облака нависали над ним, как корона из пепла, и замок сурово поглядывал из-под нее взором усталого сюзерена[51], обозревающего свои владения.

Лудивина вышла из машины и направилась к воротам звонить по интерфону, попутно рассматривая постройки на той стороне – вероятно, старые служебные помещения. Занавески на окнах свидетельствовали, что их используют до сих пор.

Вывески с названием клиники не было, и это казалось странным. Лудивина, нажав на кнопку интерфона, представилась сторожу, назвав фамилию и должность, начала было рассказывать о цели визита, но в этот момент тяжелые ворота из кованого железа открылись сами собой. Современная электроника никак не вязалась с каменной аркой въезда.

Решетка мгновенно захлопнулась за 206-м, и навстречу им уже шагал человек с мощным телосложением лесоруба.

Сеньон опустил стекло со своей стороны.

– Дорогу знаете? – наклонился к нему сторож.

– Нет.

– Дело нехитрое: езжайте по этой дороге. Обогнете замок, проедете вдоль старого туберкулезного санатория и упретесь в клинику.

Сеньон поблагодарил его кивком, и «пежо» покатил по узкой ленте асфальта, которая опоясывала склон под взглядом эбеновых глаз старинного замка. Пока Сеньон медленно объезжал его, Лудивина подумала, что замок похож на злого брата-близнеца доброго Муленсара, знаменитого обиталища героя ее детства, Тентена[52], а потом вдруг заметила, что окна ненастоящие. Оказалась обманка, оптические иллюзии: пустые черные провалы без рам были закрыты искусно расписанными под окна деревянными панелями. Все двери, похоже, тоже были забиты. Из-под основания торчали корни, и вверх по стенам ползли целые заросли плюща. Лудивина поняла, что перед ней не замок, а полая скорлупка, разоренный и заброшенный каркас, который призван служить приманкой для путников. Не грозный тиран задремал на вершине холма, а труп повис на деревянных подпорках.

Дорога плавно пошла под уклон к лужайке, окруженной одинокими дубами и буками. Теперь, когда они обогнули замок, стало видно, что с тыльной стороны его подпирает длинное здание поновее, вероятно постройки начала XX века, из желтого кирпича и с оранжевой черепичной крышей. Оно было похоже на пакетбот, каким-то чудом потерпевший кораблекрушение в этом месте, а отсутствие оконных рам ясно свидетельствовало о его заброшенности. Много лет здесь уже никто не жил и не работал. В этом архитектурном союзе было что-то тревожащее – в союзе между старинным замком, мнимым повелителем холма, и бывшим туберкулезным санаторием, который словно бы притаился за спиной своего пращура от нескромных взоров, но не мог спастись от подступавшего со всех сторон леса, норовившего их проглотить.

Лудивина окинула взглядом окрестности – о благоустройстве здесь, похоже, не слишком-то заботились, делали только самое необходимое для того, чтобы природа не завладела тут всем окончательно. Однако, вопреки этим стараниям, трава вокруг была чересчур высокой, кусты разрослись, а ежевика отхватила себе часть затонувшего пакетбота. Еще виднелись другие здания на отшибе, поменьше, но тоже запущенные и заброшенные.

И наконец вдалеке, на излете дороги, между силуэтами деревьев, в стороне от остальных построек замаячил второй большой дом из желтого кирпича, отрезанный от мира. Они доехали до клиники, оставив позади дремлющих чудовищ былых времен, и припарковались под окнами – вполне настоящими – психиатрического заведения.

Лудивина захлопнула дверцу машины и огляделась.

– По-моему, идеально тихое местечко для «дома отдыха». Ты небось тоже не отказался бы в таком пожить?

– Еще чего! – отмахнулся Сеньон. – Я бы в этом «доме отдыха» заснуть не смог. Как-то здесь жутковато.

Крупные дождевые капли лениво падали на землю.

Жандармы вошли в приемную и сказали дежурному, что хотят поговорить с директором. В холле царили тишина и покой, воздух был застоявшийся, почти затхлый. На пожелтевшей штукатурке стен не было ни плакатов, ни вывесок с указанием отделений или секторов. Ждать пришлось минут пятнадцать, при этом дежурный не предложил им ни кофе, ни стакана воды, даже улыбки не удостоил. Наконец появился человек в белом халате.

– Мне сказали, пришли жандармы… – произнес он в некотором замешательстве, протягивая руку Сеньону. – Э-э… видимо, это какое-то недоразумение…

– Мы из Отдела расследований, – подтвердила Лудивина и показала удостоверение.

– А-а. Меня сбила с толку ваша одежда – я ожидал увидеть синие униформы.

Лудивина пожала вялую ладонь, и получила в ответ легкое касание кончиками пальцев. Она терпеть не могла такую манеру приветствия – казалось, человеку в белом халате был неприятен физический контакт.

– Почему нами заинтересовался Отдел расследований? У нас тут никто не пропадал и не умирал.

Лудивина не поняла, шутка это была или нет, тем более что на лице врача она не увидела и намека на улыбку.

– Вы директор клиники?

– Я главный врач. Доктор Брюссен.

Лудивина вздрогнула. И сразу сказала себе, что это всего лишь жестокая случайность. Совпадение. Главврач – однофамилец убийцы, которого они выслеживали полтора года назад. Второй Брюссен был довольно высоким и почти облысевшим – остались жиденькие пряди, черные с сединой, то, что называется «соль с перцем». На широком носу удобно устроились очки в коричневой оправе. На вид Лудивина дала бы ему лет сорок пять.

Поскольку она молчала, Сеньон вступил в разговор:

– Мы ведем одно расследование, и нам нужен список пациентов, которые проходили лечение в вашей клинике в течение последних двух лет.

Брюссен тотчас скрестил руки на груди:

– Что за расследование? Кто подозреваемый?

– Речь идет сразу о нескольких преступлениях, совершенных психически неуравновешенными людьми.

– То есть если они побывали в нашем заведении, по-вашему, во всем виноваты их психиатры, так?

– Нет, доктор, – вмешалась Лудивина, которая наконец обрела дар речи. – Получив от вас список пациентов, мы сможем сопоставить отдельные факты и, возможно, в результате найдем виновного.

– Я так понял, преступников, о которых вы говорите, уже задержали.

– Не всех.

– Послушайте, в нашей работе главная задача – создать атмосферу доверия в общении психиатров с пациентами. Если я буду выдавать налево и направо врачебные секреты, мне придется в итоге уйти из профессии.

– Мы не требуем у вас истории болезни, – уточнил Сеньон, – только список пациентов, побывавших здесь за последние два года. Одних фамилий будет достаточно.

Брюссен не собирался уступать:

– Я не знаю, насколько законно то, о чем вы просите. Сожалею, но не могу подчиниться, просто поверив вам на слово. Приходите с судебным постановлением, с ордером, с любым документом, который снимет с меня ответственность, и тогда поговорим, но при данных обстоятельствах я не имею права удовлетворить ваше требование.

– Директор клиники на месте? – спросила Лудивина, начиная терять терпение.

Брюссен уставился на нее поверх очков. Помолчал и пожал плечами:

– Если это все, что вам нужно… – сдался он наконец, – следуйте за мной.

Главный врач повел их узкими переходами со стенами, выкрашенными желтовато-кремовой краской, затем по коричневому коридору и по сомнительно-розовому. Редкие окна, заклеенные полупрозрачной бежевой пленкой, плохо пропускали свет, зато горели все лампы под потолком. Лудивину снова удивил невероятный покой, царивший в заведении.

– Здесь всегда так тихо? – спросила она главврача.

– У нас около сотни мест, но оба крыла сейчас занимают всего шесть десятков пациентов. Те, кто находится тут добровольно, на отдыхе и реабилитации, размещены в восточном крыле. Остальным, подвергнутым принудительной госпитализации по распоряжению суда или по просьбе родственников, отведено западное.

– Ваша клиника специализируется на тяжелых случаях?

– Не совсем. Если мы у кого-то диагностируем острое психическое расстройство, немедленно переводим его в другую больницу, где есть подходящее отделение, а потом забираем, когда ему становится лучше. Однако здесь все же есть несколько буйнопомешанных, которых нам приходится держать в своем стационаре, потому что в других заведениях нет мест, если вас это интересует. Такое случается, да. Забот нам хватает.

– Трудно поверить, учитывая, насколько у вас тут спокойно. Тишь да гладь.

– У нас большая территория, а в этом здании пациенты распределены по нескольким этажам. Да и тот факт, что мы находимся в глуши, дает свои преимущества.

– Мы видели по дороге сюда старинные постройки. Очень впечатляют. Что там было раньше?

– В девятнадцатом веке это был герцогский замок. Хозяин умер, не оставив наследника, а свои владения завещал Парижу. Городские власти устроили здесь госпиталь и добавили к замку еще один корпус для больных туберкулезом – желтую пристройку с тыльной стороны. Здание, в котором находимся мы с вами, было построено еще позже, когда прогресс в области медицины дал более простые способы борьбы с палочкой Коха и потребовался стационар с другой планировкой. Мало-помалу остальные корпуса были заброшены, осталась только наша клиника. Ее размеры и местоположение вдали от суеты позволили организовать тут прекрасный дом отдыха и идеальное место для научных исследований.

– А что, сюда правда кто-то приходит добровольно? – не удержался Сеньон.

Вопрос развеселил Брюссена – он впервые улыбнулся:

– Сейчас у нас таких человек двадцать. Частичную госпитализацию мы не практикуем, это классический стационар с разными методами лечения.

– Какие методы лечения вы используете? – спросила Лудивина, когда они вышли на лестничную площадку и стали подниматься по ступенькам.

– Традиционные. Индивидуальная и групповая психотерапия, различные виды лечения, связанные с творческой и физической деятельностью, такие как арт-терапия и эрготерапия, ну и, разумеется, медикаментозная терапия.

– А как же электрошок? – иронично усмехнулся Сеньон.

– Конечно, – с совершенно серьезным видом кивнул доктор Брюссен, – без электрошока не обходимся. Мы называем это сисмотерапией – звучит не так варварски, или ЭКТ, то есть электроконвульсивная терапия.

– Вы шутите?..

– Ни в коей мере. В прошлом электрошок заслужил дурную славу, но технический прогресс не стоит на месте, и этот метод существенно изменился. Мы не мучаем пациентов, а лечим.

– То есть вы уже не цепляете к голове человека электроды, чтобы поджарить ему мозги?

– Мы стимулируем мозг одним или, как правило, несколькими электрическими разрядами. Это помогает при эпилептических припадках и ускоряет выработку нейротрофинов. Лучший способ восстановления нейропластичности.

– Вы это серьезно? – никак не мог оправиться от возмущения Сеньон. – В двадцать первом веке во Франции еще используют электрошок?!

– В качестве крайнего средства – да. Если медикаментозная терапия оказывается неэффективной или в случаях тяжелых депрессивных состояний, когда, к примеру, слишком высок риск суицида. Шизофрению и острые психозы мы тоже лечим множественными еженедельными сеансами ЭКТ.

Хотя Лудивину это откровение удивило не так сильно, как ее напарника, – она, в отличие от Сеньона, знала, что методы психиатрии и по сей день остаются тайной за семью печатями для широкой публики, – представлять себе, что в таком мирном заведении применяют к людям электрошок, было неприятно.

– И это не имеет никаких побочных эффектов?

– К сожалению, методы лечения, не имеющие побочных эффектов, – большая редкость. Иногда у пациентов ухудшается память, но, как и при любой терапии, назначая электрошок, нужно взвешивать пользу и вред для больного. Порой благодаря ЭКТ удается справляться с безнадежными случаями.

– Неужели пациенты дают согласие на такое лечение?

– Сисмотерапия применяется только на добровольной основе.

– Офигеть, – пробормотал Сеньон.

– А если больной шизофренией не в состоянии принимать решения? – спросила Лудивина.

– За него принимают решение родственники. Если же он одинок, это делает медицинский персонал. Коллегиально.

Брюссен остановился у запертой белой двери и открыл своим бейджем магнитный замок. Это была первая мера безопасности, с тех пор как они вошли, отметила Лудивина, на главном входе охраны она не заметила.

Наверно, «отдыхающих» таким образом хотят лишний раз заверить в том, что они приезжают сюда добровольно…

Здесь коридор был выстелен желтым линолеумом, звучало эхо отдаленных голосов, а из-под навесного потолка лилась тихая музыка. Они подошли к застекленной кабинке, служившей контрольным постом; оттуда, поскрипывая пластиковыми сандалиями, вышел мужчина в белой униформе. Ростом он был с Сеньона, но гораздо мощнее, толстый и с бычьей шеей. Взгляд светлых глаз пробежался по Лудивине, и ей сразу стало противно. Дело было не только в самом этом похотливом взгляде – отвращение вызывали жирные губищи с белыми пятнами засохшей слюны по уголкам, здоровенная голова и гигантские лапы.

– Позвольте представить вам Лоика, он тут ответственный за безопасность, – сказал Брюссен.

– У нас новенькие? – обрадовался губастый шкаф. – С удовольствием проведу подробный инструктаж и тщательный личный досмотр, – добавил он, обращаясь к Лудивине.

– Лоик, эти люди из жандармерии, – охладил его пыл Брюссен.

Ответственный за безопасность вздрогнул, его левая щека задергалась в нервном тике, а сальный взгляд, устремленный на Лудивину, сделался недоверчивым, и теперь в нем явно читалась ненависть. Лудивина заметила, что кожа у него на шее бугрится шрамами от старого ожога, уходящего под халат, к торсу. «Милейший Лоик приятен во всех отношениях», – подумала она, проходя мимо.

– Откройте, – велел громиле Брюссен, – мы к директору.

– Кабинет директора находится в секторе пациентов? – удивилась Лудивина.

– Нет, но сейчас он делает обход. Наш директор – практикующий психиатр высочайшего уровня.

Лоик вернулся в свою сторожевую будку и активировал механизм, открывающий бронированную дверь.

– Еще хуже, чем в тюрьме, – шепнул Сеньон напарнице, но главврач услышал.

– Мы в западном крыле, – пояснил он. – Поведение дюжины пациентов из тридцати трех, которые тут находятся, непредсказуемо, и все они подвергнуты принудительной госпитализации, поэтому у нас почти как в тюрьме, вы правы. Но самые прочные тюремные стены, лишающие свободы этих мужчин и женщин, находятся здесь, – Брюссен постучал пальцем по виску.

– Это смешанное отделение? – переспросила Лудивина. – Мужчины и женщины живут вместе?

– В центральном секторе – да. Но у нас есть два раздельных блока для самых нестабильных больных. Иногда возникает необходимость кого-то из них изолировать, в основном мужчин.

Они прошли мимо группы людей в самой обычной одежде – в основном в спортивных костюмах и футболках. У Сеньона в это время зазвонил мобильный, и Лудивина машинально схватилась за свой – оказалось, у нее три пропущенных вызова из жандармерии, и последний из них от полковника Жиана.

Сеньон ответил на звонок и сразу передал телефон Лудивине:

– Тебя Жиан.

– Слушаю, полковник.

– У нас еще два, – раздалось из динамика.

– Простите?..

– Еще два трупа. С перекошенными от страха лицами.

– Черт… Где?

– В лесу Сен-Жермен-ан-Лэ[53].

– Криминальная бригада уже там?

– Только что прибыли.

– Отлично. Они оцепят место преступления и займутся сбором улик, так что у нас в запасе как минимум два часа. – Лудивина взглянула на циферблат. – Мы подъедем к трем, полковник.

– Ванкер… – Голос у Жиана был странный – менее уверенный, чем обычно.

– Да?

– Вы были правы.

– Насчет чего?

– Это убийства. Теперь уже нет сомнений.

– Вы что-то нашли?

– Приезжайте, сами увидите.

Лудивина снова бросила взгляд на часы. Уходить из клиники с пустыми руками не хотелось, но если сразу перейти к делу, можно будет уложиться минут в двадцать.

– Постараемся успеть к половине третьего, полковник.

– Советую поторопиться. Думаю, вы сами себе не простите, если опоздаете.

Жиан старался говорить командирским тоном, но что-то в его интонациях выдавало смятение.

35

Единообразие и его отсутствие – вот что отличало «психов» от «отдыхающих».

Те, кто пребывал по правильную сторону психологического барьера, все как один носили халаты или белую больничную одежду; пациенты же, проходящие лечение на недобровольной основе, были одеты кто во что горазд – по большому залу разгуливали люди в спортивных штанах, шортах и джинсах в сочетании с футболками и поло; некоторые были в рубашках, наглухо застегнутых до подбородка. «Значит, – подумала Лудивина, – вот эти инкубаторские, в одинаковом прикиде, считаются почтенными гражданами, а остальные – изгои». Умозаключение, конечно, было притянуто за уши, но оно напомнило ей о том, что Ришар Микелис говорил о понятии нормы: до тех пор, пока убийцы и извращенцы остаются в меньшинстве, мы будем их изолировать, но если однажды их количество возрастет настолько, что они составят значительную часть общества, отделаться от них уже будет не так-то просто, а если мало-помалу они продолжат завоевывать численное превосходство, рано или поздно в изоляции окажутся люди без психических отклонений. И похоже, все к тому идет – достаточно вспомнить об арене для собачьих боев в Аржантее. Толпа, взбудораженная адреналином, гормонами, эйфорией и стадным чувством, заходилась от крика, зрители подбадривали друг друга и бойцов. Толпа жаждала крови. А те, кто оставался в стороне, кого не заразило буйство толпы, были не просто в меньшинстве – они оказались маргиналами этого сообщества.

Еще вспомнился фантастический роман Ричарда Мэтисона «Я – легенда». Кого считать настоящим чудовищем? Кто задает критерии допустимого? Может, самые психически здоровые? Это они владеют истиной? Нет, те, кто в большинстве. Только они, независимо от их психического состояния.

Доктор Брюссен подошел к мужчине среднего роста с короткими седеющими волосами – он наблюдал за пациентами, стоя в сторонке с двумя коллегами в белых халатах. Мужчина, склонив голову набок, выслушал Брюссена, затем медленно обернулся. У него было лицо с резкими, рублеными чертами, четко очерченная квадратная челюсть, слегка выдающийся вперед подбородок, бледная прямая линия вместо рта, орлиный нос, выступающие скулы и высокий лоб. Щеки пересекали две прямые вертикальные морщины, глубокие, как шрамы. Голубые глаза смотрели холодно и отстраненно.

Рукопожатие директора, в отличие от брюссеновского, оказалось сухим и крепким. Руки у него были ледяные, отметила Лудивина. Перед ней стоял властный и харизматичный человек – на фоне троих врачей была особенно заметна аура лидера.

– Доктор Малюмон, – представился он жандармам. – Я директор клиники. Меня не предупредили о вашем визите.

Голос подтвердил первое впечатление – Малюмон говорил уверенно и солидно. Лудивина с Сеньоном коротко изложили цель своего приезда – вдаваться в подробности не было времени, если они хотели успеть к половине третьего в Сен-Жермен-ан-Лэ.

– Я уже сказал им, что мы не имеем права раскрывать профессиональные тайны, – заговорщицки сообщил начальнику Брюссен. – Они пришли без судебного следователя, без ордера, без официального распоряжения прокурора!

Малюмон слушал с суровым видом, глядя в пол, потом вскинул глаза на подчиненного, и тот невольно сменил тон на менее категоричный. «Настоящий главарь банды», – подумала Лудивина про директора. Воображение сразу сочинило мрачный сценарий с Малюмоном в роли гуру-психопата и Брюссеном в амплуа параноидального подручного. Эта безумная идея здесь и сейчас не имела никаких оснований – бред, не годящийся даже для какого-нибудь отстойного фильма категории B, – но Лудивина знала, что подобные случаи все же бывали. Она сама стала тому свидетельницей в Пестиланс и Валь-Сегонде. Эти два названия стерты с географических карт, вычеркнуты из книг, вытравлены из памяти ради сохранения благопристойной репутации рода людского. Даже в средствах массовой информации о них говорили недолго и негромко, будто само коллективное бессознательное вмешалось, решив поскорее все забыть. Но Микелис, Сеньон и Лудивина заглянули в ту бездну и даже бросили вызов чудовищам в ее глубинах.

Малюмон отошел вместе с жандармами к небольшому эркеру, обклеенному рисунками, большинство из которых не превышали уровень мастерства первоклассника. Брюссен сам себя пригласил на это тайное сборище.

Когда пронзительный, нервирующий взгляд слишком светлых глаз директора обратился на Лудивину, у той возникло ощущение, что он зондирует ее сознание. Но его внимание уже переключилось на Сеньона, начавшего разговор:

– Месье Малюмон…

– Доктор, – поправил Брюссен, вступившись за начальника.

Малюмон, положив руку ему на плечо, другой указал на двух коллег в белых халатах, оставшихся в зале:

– По-моему, Эрика хотела обсудить с вами вопросы досуга пациентов.

Намек был ясен, и если Брюссен обиделся, то не подал виду – только промычал что-то в знак согласия и зашагал к брюнетке в очках, которая с самого начала то и дело косилась на двух жандармов. Лудивина проводила Брюссена взглядом – он сразу начал вполголоса отвечать на торопливые вопросы Эрики. Определенно, их с Сеньоном присутствие вызвало здесь волнение. Еще она заметила, что у женщины-врача глаза разного цвета.

– Нам не нужны истории болезни ваших пациентов, только фамилии, – продолжил Сеньон. – Если вы настаиваете на ордере – хорошо, мы его получим, но это отнимет у нас время, а там, за пределами вашей клиники, в опасности жизнь многих людей.

Малюмон взмахнул рукой, будто отметая проблему:

– Скажите, кто конкретно вас интересует, и я отвечу, проходил ли этот человек у нас лечение. Поймите правильно – мне бы не хотелось предоставлять вам списки пациентов без ордера, который снял бы с меня ответственность, но я готов вам помочь чем смогу.

– Мы ищем тех, кто побывал здесь за многие месяцы, вернее почти за два года – вряд ли вы всех помните, – торопливо сказала Лудивина.

Ей не терпелось увидеть место преступления в лесу Сен-Жермен-ан-Лэ – уж слишком встревожил ее странный тон полковника Жиана. Однако покинуть клинику, не добившись хоть какого-то результата, тоже было нельзя. «В любом случае, криминалисты еще будут долго собирать в лесу материалы для анализа, так что рано туда мчаться – только помешаем, а к тому моменту, когда мы приедем, они как раз закончат», – утешала себя она.

Малюмон ответил бесстрастно и с твердой уверенностью в себе:

– Я занимаю пост директора этой клиники одиннадцать лет и выполняю не только административные функции. Как действующий психиатр, я помню каждого мужчину и каждую женщину, с которыми имел здесь дело, так что проблем не возникнет.

– Пьер Галинэ, – назвала первое имя Лудивина.

Если Малюмону и пришлось задуматься, по лицу этого не было заметно.

– Имя знакомое, однако никаких ассоциаций в голову не приходит. Вы весьма удачно дали мне понять, что я проявил излишнюю самонадеянность, заявив, что помню каждого.

– Это подросток, ему было шестнадцать, когда он около шести месяцев провел в этой клинике в качестве «отдыхающего». Покинул заведение в конце прошлого года.

На этот раз Малюмон кивнул:

– Да, теперь припоминаю. Он лежал в восточном крыле, а я там бываю редко. Мне показалось, вас интересуют только те пациенты, которые были госпитализированы принудительно.

– Вы общались с Пьером Галинэ лично?

– Очень мало. Он проходил курс эрготерапии, если я не ошибаюсь. Мальчик был потрясен смертью родственника… кажется, отца.

– Совершенно верно.

– Вы не знаете, у него бывало много посетителей? – спросил Сеньон.

– Нет, я не слежу за этими аспектами жизни пациентов, особенно тех, кто находится в восточном крыле.

– Но все посещения контролируются персоналом, я полагаю? – сказала Лудивина. – Учитывая решетку и сторожа на входе.

– Встречи на территории клиники – да, – кивнул директор. – Вас интересует кто-нибудь еще?

Лудивина разрядила второй патрон:

– Людовик Мерсье.

Малюмон пробуравил ее таким взглядом, будто хотел извлечь ответ из ее собственной памяти. Глаза у него были блестящие, живые и очень умные.

– Тоже из восточного крыла? – уточнил он.

– Судя по всему, да. Мерсье по своей воле проходил курсы лечения во многих заведениях.

– Думаю, он и у нас побывал – это имя мне тоже знакомо. Очень жаль, что не могу вам дать более подробную информацию. Признаться, я гораздо лучше знаком с обитателями той части клиники, где мы с вами сейчас находимся. Все-таки не надо было давать вам поспешных обещаний, расхваливая свою память.

– А можно получить более подробную информацию еще каким-то способом?

Малюмон едва заметно усмехнулся, оценив вежливую настойчивость Лудивины, но все-таки склонил голову:

– Да, думаю, у меня есть такая возможность. Идемте.

Директор повел их обратно теми же коридорами мимо будки охранника. Лоик, ответственный за безопасность, снова прошелся по Лудивине похотливым и даже заигрывающим взглядом. Дальше они поднялись на второй этаж, в просторный кабинет, заставленный книжными шкафами из черного закаленного стекла с сотней томов.

– Прошу прощения за беспорядок, я просто не успеваю этим заниматься – приходится делить время между административными обязанностями и долгом психиатра.

Малюмон отодвинул тяжелое кожаное кресло на колесиках, уселся за ноутбук, указав на два других кресла жандармам, и принялся быстро печатать на клавиатуре. Лудивина со своего места не видела экран, но подумала, что для занятого по горло врача-психиатра под пятьдесят он очень ловко обращается с компьютером. Похоже, этот человек не терпел посредственности и старался достичь высот в любом деле.

– Вы сказали «Мерсье». Первая «е»?

– Да.

Малюмон наконец оторвался от экрана и кивнул:

– Действительно, он у нас зарегистрирован. Ради соблюдения врачебной тайны не могу назвать вам даты его пребывания здесь, но сам факт подтверждаю. Из-за него у нашей клиники могут возникнуть проблемы?

Он сжал челюсти, и вертикальные морщины на щеках обозначились еще отчетливее, словно подчеркивая странную двойственность этого человека – с одной стороны, сурового и властного, с леденящим взглядом, а с другой – вполне дружелюбного и согласившегося помочь. Лудивина почуяла, что внешняя суровость и холодность – не более чем надежный защитный панцирь. И вдруг поняла, чем он ее так заворожил с самого начала.

Это же потенциальный Ришар Микелис. Человек того же склада. Облаченный в броню интеллектуал с обманчивой внешностью. Он умеет произвести сильное впечатление, и в то же время ему с высоты своих выдающихся умственных способностей наплевать, нравится он кому-то или нет. Он сам прекрасно знает себе цену, понимает, чего хочет, и не заботится обо всем остальном. И у него такой же пронзительный взгляд, который проходит сквозь человека насквозь и может прочитать его от корки до корки.

Сеньон посматривал на Лудивину, предоставив ей выбирать тактику общения с психиатром.

– У вас никаких проблем не возникнет, – заверила она. – Но нам необходимы сведения о Мерсье, чтобы продвинуться в расследовании.

– Эти двое натворили что-то серьезное?

Убийцы из скоростного поезда были несовершеннолетними, поэтому ни их фотографии, ни полные имена пока что не попали в прессу, а фамилия Мерсье прошла незамеченной на фоне разнообразных событий, которыми пестрели газеты последние десять дней. Так что Лудивине не показалось странным, что и Малюмон, и персонал клиники еще не связали эти преступления со своими давними пациентами, которые побывали у них много месяцев назад.

– Вы принимаете много больных? – спросила она.

– Стационар рассчитан на сотню мест, но аншлага у нас не бывает. Добровольное лечение не должно затягиваться, и пациентам рекомендуется менять клиники. Таких гостей у нас меньше, чем тех, кого присылают на принудительную госпитализацию. Судя по вашей реакции, ответ положительный: Мерсье и Галанэ сделали что-то серьезное, но вы не желаете это обсуждать.

– Они убили десятки человек, – сказала Лудивина.

У психиатра дрогнули брови – это был первый намек на эмоции с момента их знакомства.

– Речь о том, что произошло в скоростном поезде на прошлой неделе?

– В том числе и об этом.

Малюмон откинулся на спинку кресла; кожаная обивка заскрипела под его весом.

– Вы можете мне сказать, были ли зафиксированы у Мерсье и Галанэ приступы беспокойства или буйства во время их пребывания в клинике? – спросила Лудивина, указав на ноутбук, словно он хранил все тайны.

– Это деликатная тема. Вопрос напрямую касается моих пациентов, и я не могу ответить без официального требования. Вам нужно обратиться к их родственникам. Мне очень жаль, но, как вы сами понимаете, я должен защищать репутацию заведения и не имею права выдавать конфиденциальные сведения, ограниченные рамками отношений психотерапевт – пациент, первым встречным. Это незаконно.

– Мы офицеры Национальной жандармерии и ведем уголовное расследование, – отрезал Сеньон. – Что может быть законнее?

Взгляд ледяных глаз в полной тишине переместился на здоровенного парня в толстовке.

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду, – сухо произнес директор.

Лудивина, поморщившись от раздражения, продолжила:

– Вы не могли бы проверить также имя Кевен Бланше?

– Мне оно, по крайней мере, ни о чем не говорит, – отозвался Малюмон, набирая его на клавиатуре. – Нет, под такой фамилией у нас никто не зарегистрирован.

– Вы принимаете людей под вымышленными именами, если они не хотят показывать документы? – спросил Сеньон.

– Такого у нас не бывает. У отдыхающих из восточного крыла нет никаких причин скрывать от нас свою личность, а другие поступают в клинику по решению суда, так что их личность заранее установлена.

– Проверьте на всякий случай аббревиатуру ГФЛ или имя Говард Лавкрафт, – попросила Лудивина.

Поиск по базе ничего не дал.

– Сеньон, как зовут задержанного в торговом центре?

– Марк Ван Докен.

Директор набрал в поисковой строке и это имя, затем покачал головой.

– Тогда Михал Баленски, – сказала Лудивина.

Малюмон удивленно вскинул брови:

– Вы что, разыскиваете целую армию убийц?.. Нет, никаких Баленски у нас тоже не было.

Лудивина даже цокнула языком от разочарования. Время шло, задерживаться дольше было нельзя.

– Двоих-то все-таки нашли – значит, не зря приехали, – попытался успокоить ее Сеньон.

Она рассеянно повернулась на кресле, оглядывая кабинет. Здесь повсюду были книги – в основном по психиатрии, многие на английском, но она также заметила дорогие издания, посвященные винам, виски и коллекционным автомобилям. На полках кое-где стояли украшения – африканские маски, японский бонсай в пластиковом контейнере, слон из сандалового дерева, желто-синий мексиканский череп со Дня мертвых – сувениры из путешествий. За непроницаемой маской директора-психиатра скрывался человек, не чуждый радостям жизни. В точности как Микелис…

Она развернулась обратно и взглянула на его руки – есть ли обручальное кольцо. Оно было – старое, золотое, на безымянном пальце левой руки. А на столе стояла боком к ней фотография в рамке. Рассмотреть снимок как следует в таком ракурсе Лудивина не могла, но различила на нем светловолосую женщину и смеющуюся девочку рядом с Малюмоном. Жалко, что не удается разглядеть получше лицо психиатра на этой фотографии – ей интересно было узнать, какое у него выражение, когда он с семьей.

Внезапно Лудивина наклонилась через стол к директору:

– Если я предоставлю вам полное досье по уголовному делу, вы сможете составить психологический портрет преступника?

– Что, простите? Думаю, вы обратились не по адресу. Я не профайлер, или как вы там это называете на своем жаргоне.

– Но вы психиатр, да еще с огромным опытом, и в вашей клинике проходили лечение двое из наших подозреваемых. В отличие от нас вы можете взглянуть на дело свежим взглядом и, возможно, найдете психологические связи, которые мы упустили, заметите что-то особенное в их поведении. Ведь это вас ни к чему не обязывает.

– Во-первых, это отнимет у меня время, а во-вторых, я могу ошибиться и направить вас по ложному следу.

– Я готова рискнуть. Есть в вас что-то такое… что подсказывает мне – надо попробовать.

Малюмон даже не улыбнулся, услышав комплимент. Он смотрел на Лудивину все тем же ледяным взглядом.

– Разумеется, все останется между нами, – добавила она.

Психиатр сплел пальцы под подбородком и слегка качнул головой в знак согласия.

– Не ждите от меня версий, основанных на нерушимых доказательствах, – холодно произнес он.

– Сейчас нам любые версии пригодятся…

Двое жандармов встали, и Лудивина первая пошла к двери. Она хотела еще попросить у дежурного в приемной список персонала клиники, но директор окликнул ее на пороге кабинета:

– Я не могу открыть вам доступ к медицинским картам и списку пациентов – это будет нарушением профессиональной этики, но помнится, вы спрашивали про их посетителей. Рекомендую вам на выезде с территории заглянуть в сторожку и сделать пару фотокопий. Сторож не врач, и у него записаны имена всех гостей, побывавших здесь.

На этот раз в голубых глазах поблескивал не лед, а искорка интереса.

Лудивина возликовала: Малюмон уже вступил в игру, и эта игра его захватила.

36

Страх спаял их намертво.

Мужчина и женщина – совсем молодые, нет и тридцати, – прижались друг к другу, вцепившись скрюченными, парализованными пальцами в одежду изо всех сил, словно боялись выпустить хоть молекулу.

Выпирающие жилы на шее у обоих походили на струны рояля, натянутые до звона. Губы задрались, обнажив бледные десны, и в сероватом предгрозовом свете, просеянном густой листвой, отблескивали зубы. Вытаращенные от страха глаза казались огромными, а зрачки расширились до невероятных размеров, словно последнее, на что они смотрели, разверзло два колодца во тьму, прежде чем выпить их самих до дна. Лица исказились и застыли навсегда в безмолвном крике.

Стоя возле мертвой пары, Лудивина поежилась – от этих людей исходил панический ужас. Они взглянули в лицо самой смерти, поняли, что все кончено, и то, что они увидели в последние секунды жизни, их уничтожило.

Она снова вспомнила о Диане Кодаэр и так крепко сжала кулаки, что ногти вонзились в ладони. Сначала невинная девочка-подросток, теперь молодые влюбленные. Ты пока ничего не знаешь об этом, рано делать выводы.

Они скорчились на земле под высоким каштаном на перепутье лесных троп в Сен-Жермен-ан-Лэ. Желтые полицейские ленты, натянутые между деревьями, очертили круг с диаметром метров пятьдесят, перекрывая доступ посторонним; дюжина оперов и эксперты из Национальной полиции заканчивали работу на месте преступления. Фургон криминалистов был единственным автомобилем, пропущенным на оцепленную территорию.

Специальные агенты Технической и научной полиции[54] уже складывали собранные материалы и инструменты, когда Лудивина отыскала наконец полковника Жиана. Тот стоял рядом с молодым брюнетом, довольно привлекательным, несмотря на лишние килограммы – кожаная куртка, похоже, была ему маловата и стесняла движения.

– Себастьен Вассер, – представился брюнет знакомым голосом. – Мы с вами уже общались по телефону, я из версальского РУСП.

– Ах да! Значит, это вас я вчера донимала расспросами. – Лудивина постаралась придать голосу твердости, но она пока еще не слишком хорошо соображала, находясь под впечатлением от трупов.

– Первыми сюда прибыли коллеги из Пуасси – они приняли звонок от парня, который делал утром пробежку в лесу и наткнулся на эти тела. Нас оповестили через час. Расследованием теперь занимаюсь я, учитывая, как выглядят покойники – слишком уж похоже на девушку из Таверни, о которой мы вчера с вами говорили. Я сразу подумал о вас, как только их увидел, и позвонил в ваш ОР, – он кивнул на полковника.

– Спасибо, что вы сразу о нас подумали, – отозвался тот.

– Тот первый труп, в Таверни, меня, конечно, впечатлил, такое просто так не забудешь, но на этот раз зрелище просто нереальное. Надо полагать, есть и другие – вы ведь поэтому со мной связались, верно?

– Да, – сказала Лудивина. – Еще две жертвы. Как минимум.

Вассер сунул в зубы сигарету, поглядывая на обнявшиеся трупы.

– И как, по-вашему, такое возможно? – спросил он и щелкнул зажигалкой.

– В том-то и проблема – я не знаю.

– Выглядит так, будто они… умерли от страха.

Было тепло, но полковник Жиан зябко засунул руки в карманы, прижав локти к бокам, будто его вдруг пробрал озноб.

– Скоро подъедут прокурор из Понтуаза и судья, который курирует дело в Таверни, – сообщил он. – Если они между собой не договорятся, будет баттл.

– Давайте сразу все проясним: дело веду я, – заявил Вассер. – Буду рад совместной работе, но это моя юрисдикция, а значит, мое расследование. Вся информация должна проходить через меня.

Жиан взглянул на Лудивину, ожидая ее реакции. Она пожала плечами:

– Согласна. У нас сейчас и без того полно забот, так что вы даже сделаете мне одолжение. Продиктуйте номер вашего мобильного. Формальные вопросы пусть улаживают между собой прокурор и судья.

Они обменялись телефонными номерами, и Вассер отошел переговорить с двумя коллегами и криминалистом – попросил их поторопиться, поскольку боялся, что с минуты на минуту ливанет дождь.

Жиан шагнул к Лудивине:

– Вы были правы, Ванкер. Это серийные убийства. Надо было вас сразу послушать.

– Вы все-таки поддерживали меня, полковник, если это вас утешит. Вы же согласились организовать группу «666» – такие объединения создают как раз для расследования… массовой бойни.

– Нет, я должен был с самого начала сделать все возможное. Впредь почаще мне напоминайте больше доверять вам. Даже если мне это не понравится.

– Можете на меня рассчитывать.

– Знаете, сейчас ведь правда начнется война между Муруа, который курирует расследование убийства в Ла-Курнев, прокурором из Понтуаза, в чью юрисдикцию попадают эти два трупа, и судебным следователем от РУСП. Если хотите, чтобы ваша группа служила связующим звеном между всеми отделами и ведомствами… другими словами, если вы намерены держать под контролем эти расследования, я попытаюсь как-нибудь договориться с…

– Не нужно, – покачала головой Лудивина. – Пусть пока все идет как идет. У нас и так дел по горло.

Жиан уставился на нее с удивлением:

– Что это с вами, Ванкер?

Лудивина закусила губу, размышляя, и все-таки решилась поделиться с начальником своими соображениями по поводу связи между двумя убийцами из поезда и сумасшедшим стрелком из ресторана, а также версией о том, что банда Жозефа снабжала ГФЛ оружием. Говорила она минут десять и под конец добавила:

– Честно скажу – это всего лишь предположения. По дороге сюда я пообщалась с Ивом – он ездил в Санте поговорить с Жозефом. Жозеф не признается в торговле оружием, но намекнул, что они не заплатили ГФЛ ни гроша за его посредничество в отношениях со свежевателем. Теперь Ив, так же, как и я, не сомневается, что это Жозеф и его банда снабдили ГФЛ стволами, которые тот передал двум подросткам и Людовику Мерсье. Или же посреднику, который может оказаться тем, кого ГФЛ называет дьяволом.

Если полковник Жиан и был ошеломлен услышанным, он никак не выдал своих эмоций – только глубоко задумался на некоторое время, покусывая изнутри щеки. Затем снова взглянул на подчиненную:

– Мне говорили, что вы упрямая и всегда добиваетесь своего. Так и есть. Могу лишь повторить, что мне следовало с самого начала поддерживать вас всеми силами, Лудивина, тогда мы продвинулись бы в расследовании гораздо быстрее.

Она заметила и оценила тот факт, что Жиан впервые обратился к ней по имени, а не по фамилии.

– Вы действительно поддерживали меня, полковник, все в порядке. Теперь нужно найти доказательства взаимосвязи с другими преступниками.

– Вы имеете в виду сумасшедшего в торговом центре?

– А также, возможно, еще одного сумасшедшего, арестованного вчера в Тулузе, того, кто хотел поджечь машины на бензоколонке. И есть еще три дела, о которых я уже говорила раньше, в первую очередь отравление молока в супермаркетах в начале года.

– Вы правда думаете, что между всеми этими делами есть связь? – Жиан, обычно невозмутимый, заметно всполошился.

– Знаете, я на это очень надеюсь. Иначе получается, что у нас тут беспричинная эпидемия насилия в самом разгаре.

Жиан нахмурился:

– Я расширю группу «666», дам вам еще следователей – кого-нибудь из команды Тома и Ива. К завтрашнему утру подготовьте исчерпывающий устный доклад.

– Прокурор Муруа тоже захочет присутствовать.

– Нет, рано его звать. Ограничимся пока своим кругом. Я могу быть уверен, что информация о расследовании не просочится за пределы ОР, но кабинет любого прокурора или судьи – тот еще дырявый дуршлаг. А если сейчас хоть что-то попадет в прессу, СМИ и политические организации навалятся на нас со всех сторон, и под таким давлением невозможно будет работать. То же касается и РУСП – вы сведете обмен сведениями с ними к минимуму, поскольку я не знаю, умеют ли они держать язык за зубами.

– Но вы же понимаете, что это не слишком-то поможет налаживанию отношений между полицией и жандармерией?

– Плевать! – Всегда сдержанный Жиан, образцовый армейский офицер, отличавшийся выдержкой и самообладанием, в очередной раз за короткое время поразил Лудивину своим поведением.

– Полковник, вы в порядке?

Жиан уставился на нее так, будто она сморозила дичайшую глупость:

– Вы так полагаете? Я не в порядке, я по уши в дерьме. Начиная с этой секунды и каждый день держите меня в курсе расследования, я хочу знать все и обо всем: о людях, которых вы допрашиваете, об установленных фактах, о ваших умозаключениях. Сообщайте о каждом шаге – я не должен ничего упустить, согласовывайте со мной все действия.

Лудивина вскинула брови, собираясь кое-что уточнить, но в этот момент заметила между деревьями высокую нескладную фигуру – доктор Леманн собственной персоной стоял там и разговаривал с Сеньоном и Гильемом.

– А он что тут делает? – ткнула она пальцем в ту сторону.

– Полицейский судмедэксперт был занят, и я предложил нашего, – пояснил Жиан. – Разрекламировал его как лучшего в мире специалиста. По счастью, Леманн оказался свободен.

Лудивина направилась было к судмедэксперту, но полковник схватил ее за руку и сильно сжал:

– Ванкер, на нас обрушилось дело космических масштабов – вы это вообще понимаете?

– О да, полковник, еще как понимаю, можете не сомневаться.

– Я знаю, что вы профессионал. И все же постарайтесь не провалить расследование – на кону ваша карьера. Нет, наши карьеры, если уж на то пошло. И я говорю серьезно: постоянно держите меня в курсе всего. Я настаиваю: всего.

Он сжал ее руку еще крепче, до боли. Тут у Лудивины зазвонил мобильный, и она, воспользовавшись этим, высвободилась и отошла в сторону, обернувшись напоследок, чтобы бросить взгляд на шефа, который тоже молча смотрел на нее.

– Лудивина? Это Ив.

Девушке, выбитой из колеи, понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, по какому поводу Ив может ей звонить, хотя она только что обсуждала это с Жианом.

– Да-да, прости. Слушаю. Ты уже в отделе?

– Жозеф ничего не добавил к тому, о чем я тебе уже говорил. Теперь, когда его братишке ничего не грозит, он наотрез отказывается стучать на подельников. Зато подельники, едва узнали, что Жозеф их фактически слил, вешают всех собак на него. Я только что допрашивал одного из них – говорит, сам вообще не при делах, в трафике не участвовал и реально чист как ангел, а виноват во всем Жозеф. В таком темпе у меня со дня на день будет полная история. Хочешь пока один рассказик?

– Я вся внимание.

– Подельник Жозефа выболтал, что оплатой в последней сделке при посредничестве Чудилы была взрывчатка.

– Черт… Та самая, которую рванули в кинотеатре?

– Нет, я слышал, там были заложены самодельные бомбы. А наркодилер говорил об армейских блоках пластичного взрывчатого вещества, более практичного и эффективного. Конкретно о C-4.

Лудивина замерла. Она помнила, что C-4 отличается высокой стабильностью. Уже хорошо. Это значит, что без детонаторов взрыва не будет – по крайней мере, можно не опасаться несчастного случая в гуще толпы, если псих, который завладел этой дрянью, решит разгуливать с ней где ни попадя. Кроме того, она слегка успокоила себя тем, что тому психу еще нужно где-то раздобыть детонаторы для C-4 – дело, конечно, нехитрое, но позволит им выиграть немного времени.

– Количество известно? – спросила она.

– Парень не стал вдаваться в подробности – сказал, что не в курсе, но я думаю, просто хотел прикрыть себе задницу. Вся банда почуяла, чем это может для них обернуться, и начала катить телеги на Жозефа. Короче от того парня я узнал только, что C-4 там хватит на то, чтобы взорвать большой жилой дом.

Лудивина закрыла глаза.

Значит, они имеют дело не просто с армией потенциальных сумасшедших убийц, но эта армия еще и вооружена до зубов.

– Самая плохая новость напоследок, – вздохнул Ив. – Жозеф отдал взрывчатку вместе с детонаторами. Тот, у кого все это сейчас находится, может перейти к действию в любой момент.

37

На докторе Леманне был тот же поношенный костюм, в котором он приезжал неделей раньше в Ла-Курнев, а его буйная кудрявая смоляная грива, похоже, с тех самых пор не видела расчески. Он шумно высморкался в тканевый носовой платок и аккуратно сложил его, перед тем как засунуть в карман брюк.

Доктор стоял напротив пары, застывшей в безмолвном вопле.

– Как это вас угораздило подхватить насморк на майском солнышке, док? – хихикнула Лудивина.

– Да-да, больной врач – это ужас как смешно, я вас понимаю.

– У вас есть, что мне рассказать?

– Ровным счетом ничего. С поверхностным осмотром та же история, что и в Брюнуа.

– Когда они умерли?

– Без понятия.

– Ладно. А от чего они умерли, вы, конечно, тоже не знаете?

– Совершенно верно.

– Видимые следы ударов?

– Только царапины и синяки.

– О’кей. Спасибо, что приехали, док. Ваше присутствие нам всем очень помогло.

Не отреагировав на иронию, Леманн продолжил осматривать тела. У эксперта над головой, на ветке каштана сидели два ворона и тоже на них таращились плотоядно поблескивающими глазами-бусинами, как будто это был готовый к употреблению деликатес.

– Выраженное трупное окоченение, – заговорил судмедэксперт, словно размышляя вслух. – Они крепко вцепились друг в друга, но этого было бы недостаточно, чтобы композиция не развалилась. Насекомых в большом количестве не видно, а значит, они не могут быть мертвы дольше сорока восьми часов. Айфон мне подсказывает, что прошлой ночью было тепло, так что температура воздуха не замедлила мышечное окоченение, однако погода могла повлиять на их собственную температуру, и это тоже нужно принять в расчет при установлении времени смерти. Шейные отделы позвоночников отвердели, локтевые суставы неподвижны, а с нижними конечностями все и того хуже, насколько я могу судить, не передвигая трупы. Думаю, предварительно можно сказать, что они умерли в период… от десяти до восемнадцати часов назад. Это очень грубый подсчет, надеюсь, вы понимаете? Придется подождать, пока я не загляну внутрь, чтобы сузить временные рамки. Такие дела, до вскрытия ничего нельзя утверждать с уверенностью. В общем, это мое личное мнение специально для вас, и я пока не собираюсь под ним подписываться.

– Значит, смерть наступила прошлой ночью?

– Да. И, полагаясь исключительно на чутье и опыт, я бы сказал, что это было скорее в середине ночи, нежели вечером, но не требуйте от меня повторить это в суде. Чисто личное ощущение.

– Вы, конечно, не успели осмотреть кожные покровы на предмет трупных пятен, чтобы выяснить, перемещали тела или нет.

– Не успел, но необязательно быть судмедэкспертом, чтобы с уверенностью сказать: они умерли не здесь. Посмотрите вон на те параллельные следы колес, которые криминалисты отметили флажками.

– И что это? Тележка?

– Наверняка. Колеса гладкие. Преступник не рискнул проехать сюда на машине посреди ночи – боялся привлечь внимание.

– В три часа ночи здесь никого не бывает, так что скорее он не хотел оставлять отпечатки шин на земле. Криминалисты проверили, куда ведет след от тележки?

– До обочины шоссе. Там они собрали образцы и сделали все, что могли, но отпечатков шин не нашли и вообще оптимизмом не блещут.

– Получается, у нас тут постановочная сцена? Но ведь невозможно было перевезти тела так, чтобы они остались вот в таких позах, вцепившиеся друг в друга…

– Вы заблуждаетесь. Если убийца дождался стадии выраженного трупного окоченения, он без труда сохранил их в таком… виде. Они схватились друг за друга, конечности переплелись и обрели неподвижность в этом состоянии.

Два ворона закаркали один за другим, и этот долгий горловой клекот звучал почти насмешливо. Черные блестящие бусины не выпускали из виду мертвецов – пернатые гурманы дожидались, когда живые уйдут, чтобы начать пиршество.

– А отпечатков ног на земле нет?

– Есть, и в избытке – старые, относительно свежие и все не имеющие отношения к делу. Но криминалисты также нашли следы того, кто привез трупы, – отпечатки идут между вмятинами от колес тележки. Только этот тип не дурак – подошвы абсолютно плоские, по ним мало что можно сказать.

– Размер?

– Техник-криминалист сказал, что даже с размером их облапошили. Надо будет поподробнее расспросить спецов из научной полиции. А я могу добавить, что у обоих жертв обломаны ногти, а под уцелевшими грязь. У парня разорваны джинсы на левом колене, и в дыре царапины на коже, как будто он полз по камням.

– Поранился, когда пытался откуда-то выбраться?

– Очень может быть. Кроме того, у него порезы на ладонях от осколков стекла. Могу предположить, что где-то вы найдете разбитое окно, через которое он хотел убежать.

– А девушка?

– Множество поверхностных гематом на ногах, разодранные колени, ладони в грязи, одежда испачкана пылью и землей. Она пыталась ползти через какой-то узкий лаз или проход, прежде чем ее догнали.

– Есть признаки сексуального насилия?

Леманн указал рукой на обнявшуюся пару, будто все и так было очевидно:

– Откуда я знаю? Если изнасилование и было, ее потом аккуратно одели.

Один из воронов, теряя терпение, издал нескончаемый крик, и его сразу подхватил второй. Это было похоже на зловещий хохот. Леманн недобро покосился на них и продолжил:

– Скажу точно, когда она окажется на секционном столе и у меня появится возможность распотрошить ее вагину.

Лудивина при этих словах похолодела. Она уже присутствовала при аутопсиях и знала, что женская половая система действительно предстает перед судмедэкспертом в распотрошенном виде, как вывернутая перчатка. Обычно специфический юмор доктора Леманна вызывал улыбку, но сейчас она почувствовала отвращение. Ее защитный панцирь пошел трещинами, затрещал по всем швам – это было ясно, вот только Лудивина не решила пока, хорошо это или плохо.

Две теплые капли протиснулись сквозь зеленую кольчугу леса и упали ей на лоб, а в следующий миг зашуршал и забарабанил, пробивая заслон из листьев, дождь. У Лудивины за спиной криминалисты и флики поспешно делали последние записи; двое спецов бросились накрывать трупы куском синего брезента в ожидании фургона, который должен был увезти их в Институт судебно-медицинской экспертизы.

– Вы все еще думаете, что нельзя убить человека, напугав его до смерти? – глядя на искаженные страхом мертвые лица, спросила Лудивина.

– Я уже говорил вам, что теоретически умереть от страха можно, но вот контролировать чужой страх – нет. Нельзя заставить человека отдать концы, просто потому что он перепугался.

– Что ж, перед вами четвертое и пятое доказательства обратного.

Леманн недоверчиво покачал головой:

– Тогда тому, кто это сделал, известно нечто такое, о чем не подозреваю ни я, ни один другой врач в целом мире. И знаете, это пугает меня до смерти.

На сей раз не рассмеялись даже вороны.

38

Днем 14 мая простой менеджер по приему заказов в промышленной прачечной под Сент-Этьеном взял в заложники финансового директора и владельца заведения по причине грядущего закрытия фабрики, из-за которого он и многие другие «горемыки» потеряют работу, а это будет «последней каплей». Он уже пережил три увольнения, два раза переезжал с одного конца страны на другой в поисках нового места службы и теперь, в свои пятьдесят четыре года, не питает иллюзий относительно собственного будущего. Он не намерен ни с кем торговаться, его цель – собрать представителей прессы у крыльца пристройки, где он держит двоих заложников. Когда на место событий подъехали полдюжины журналистов, менеджер открыл окно, чтобы лучше было слышно, и сообщил, что мир сошел с ума, погоня за прибылью и разорение малого промышленного бизнеса капиталистами, игнорирующими человеческий фактор и ослепленными жаждой наживы, разрушают гуманистический аспект труда, а потому он вынужден пойти на крайние меры. Он этого не хочет и заранее сожалеет всей душой о своих действиях, но кто-то должен пожертвовать собой, чтобы заставить мир обратить внимание на проблемы маленького человека. Ибо, подчеркнул он, мир готов снизойти до проблем маленького человека, только если ему предлагают нечто зрелищное и сенсационное. Менеджер громко выразил сожаление о том, что его финансовый директор и главный начальник тоже станут жертвами этого безумия, однако кто-то должен за все заплатить.

Сразу после его речи раздались два выстрела из охотничьего ружья, и жандармы выломали дверь. Они действовали быстро, но все же не успели: менеджер у них на глазах засадил заряд крупной дроби себе в лицо.

Врачи немедленно констатировали смерть троих людей, находившихся в пристройке.

В это же время в Марселе отец семейства взял в заложники учителя математики своего сына, предъявив невнятные обвинения в несовершенстве системы образования и общей некомпетентности школьного преподавательского состава, однако благодаря вмешательству директора лицея и жены этого террориста ситуация разрешилась через несколько часов менее драматичным образом.

В эту среду были закрыты две школы из-за анонимных звонков о заложенных бомбах, однако ни в одной, ни в другой не было найдено никаких взрывных устройств. Сто восемьдесят два человека – ученики одного лицея и посетители двух ресторанов – были срочно госпитализированы с пищевым отравлением, намеренно вызванным служащей комбината питания, осуществлявшего поставки продуктов в эти заведения, – женщина сумбурно объяснила, что тем самым хотела отомстить своему работодателю за сексуальные домогательства и препятствование ее профессиональному росту.

Количество нападений на чиновников и сотрудников полиции в этот день побило все рекорды. Был арестован мужчина, забросавший мешками с экскрементами фасад Елисейского дворца, а телефонные линии Службы скорой медицинской помощи были перегружены, как в ночь на Новый год.

Тем же вечером, насмотревшись таких новостей по новостным каналам, Лудивина сочла за лучшее выключить телевизор.

Это были не совпадения.

Кризисные настроения, много лет нараставшие во Франции, как и в других промышленно развитых странах, достигли пика, чему поспособствовала череда громких преступлений, над расследованием которых Лудивина сейчас работала, – тут можно было не сомневаться.

Бойни в скоростном поезде и в ресторане, серная кислота в торговом центре, взрывы в кинотеатре, отравленное молоко в супермаркетах, плюс задержание серийного убийцы, сдиравшего кожу со своих жертв, – все эти события, случившиеся в кратчайший промежуток времени, все эти опасные удары, обрушившиеся на коллективное сознание, сорвали предохранительный клапан.

Общество больше не могло терпеть. Каждый, кто и без того приблизился к точке кипения, шагнул на грань нервного срыва, достиг состояния предельной фрустрации во взаимодействии с миром, который лишился опоры и уже ходил ходуном, каждый был готов в любую секунду переступить черту. Большинство ограничивались перебранками или потасовками. Но были и такие, кто шел еще дальше.

Если человек день за днем живет в нужде и в страхе перед будущим, если, ко всему прочему, он или она подвергается постоянному давлению со всех сторон и считает своим долгом соответствовать предъявляемым обществом требованиям, то есть быть образцом добродетели, успешным и достойным гражданином, тогда, стоит лишь системе дать слабину и нарушить собственные обязательства по самому важному пункту – обеспечение всеобщей безопасности, – у человека исчезает причина терпеть внешнее давление, которое только и делает что нарастает. И он взрывается. Или она. Так или иначе. Некоторые находят выход в насилии.

«Вот именно это сейчас и происходит», – заключила Лудивина.

Случись то же количество преступлений на протяжении целого года, все они могли бы пройти незамеченными, но, услышав о них за какие-то несколько недель, да еще в таком социальном контексте, люди с неустойчивой психикой не выдержали. Насилие спровоцировало еще больше насилия. Социальная модель, годами казавшаяся надежной и безопасной, пошатнулась, барьеры рухнули вместе с запретами. И коллективное бессознательное услышало в этом призыв дать себе волю, повиноваться порыву, позволить волне насилия захватить себя и увлечь – терять-то уже нечего, зачем сопротивляться и отказываться от свободы? Вспышки насилия теперь почти невозможно было взять под контроль.

А если ничего не изменится в кратчайшие сроки, станет еще хуже. Социальное недовольство будет разгораться, мораль затрещит по швам, общественный договор – основа цивилизации – разлетится вдребезги. Мало-помалу разрозненные акты насилия, вызванные отчаянием, сольются с преднамеренными преступлениями.

Так начинаются гражданские войны. Из смуты рождается хаос.

Лудивина вспомнила слова отца Ватека, услышанные той ночью в церкви. Да, дьяволу нет нужды заявлять о себе во всеуслышание – достаточно сеять семена раздора и ждать. Он не показывается, не дает шанса создать против себя коалицию, наоборот, его задача – заронить сомнение, позволить скептицизму укорениться в душах. Долой нравственные нормы! Сила дьявола – в его мнимом отсутствии. Пусть его забудут, пусть наша защита против него ослабеет, пусть мы перестанем прикрывать фланги – именно этого он добивается. И тогда в лучшем случае дьявол обратится в призрака, в отголосок древних сказаний, а в худшем – останется стародавним обозначением для наших собственных пороков и темных импульсов. «Спасибо, месье Фрейд, счет выставлен и оплачен, до скорых встреч!» – с горечью думала Лудивина.

И вот сейчас, в эпоху глобализации и взаимозависимости всех частей общей системы жизни, когда какой-нибудь финансовый или социальный кризис, возникнув во Франции либо в США, мгновенно распространяется по всей планете, дьявол может перейти к действию. Для него настало время дергать за ниточки, которые он так давно и трудолюбиво натягивал. Хаос дождался случая охватить весь мир. Дьявол выбрал наилучшую стратегию – затаиться в тени, на обочине нашей эволюции, и ждать. Теперь же, когда горстка сумасшедших уже начала сеять вокруг страх и ужас, терпение дьявола будет вознаграждено. Потому что отныне наша планета – не что иное, как огромное игровое поле, на котором выстроены на ребре фишки домино.

– Я думаю о нем так, будто он существует, – упрекнула себя вслух Лудивина, плюхнув на кухонный стол пакеты из китайского ресторана, где она по дороге из жандармерии закупилась едой на ужин.

Не будучи верующей, она, однако, придавала этим рассуждениям о дьяволе большое значение. Как сохранять нравственные ценности и личные этические установки в обществе, фундамент которого пошел трещинами? Издавна эту проблему решала религия: когда государственная система – несправедливая или неспособная обеспечить безопасность и уверенность в завтрашнем дне – не справлялась с поддержанием мира и единства в обществе, эту роль выполнял страх за собственную бессмертную душу, побуждавший людей относиться по-доброму к ближнему своему, следовать правилам, уважать законы, подчиняться и жить, думая о том, что ждет их после смерти… Но теперь мир раскачивается, как лодка во время шторма, религии уже не хватает для того, чтобы соблюдался кодекс совместного существования. И к чему такое положение вещей может привести?

Лудивина предпочла не развивать эту мысль. Пока что все зашло не настолько далеко. По крайне мере, очень хотелось так думать.

Покончив с ужином, она кинула пустые картонные коробочки из-под риса по-кантонски, салата с курицей и свинины в кисло-сладком соусе вместе с остатками еды в пластиковый пакет, завязала ручки пакета узлом и, поколебавшись немного, все же решила дойти до помойки во дворе, чтобы к утру вся квартира не провоняла китайской кухней.

Лудивина надела кеды, взяла ключи на брелоке с гербом «Нью-Йорк Джайантс»[55] – это был подарок Алексиса, и при мысли о нем опять кольнуло сердце, поэтому она поспешила поскорее выйти из квартиры. Сбежала по ступенькам, перепрыгивая через две, и зашагала по внутреннему дворику к мусорным бакам, чтобы избавиться от пакета.

Дождь еще не закончился, было прохладно, и она зарылась подбородком в высокий ворот хлопкового пуловера, который таскала дома вместе с розовыми штанами от пижамной пары – эта пижама была единственной вещью, которую она купила в Victoria’s Secret, знаменитом американском магазине нижнего белья. Вот так – купила пижаму, да еще на размер больше, там, где нормальные девушки затариваются дорогущими лифчиками пуш-ап, кружевным бельем, сексуальными стрингами и бюстье.

У каждой из этих цыпочек есть парень, перед которым можно щеголять в такой роскоши, вот в чем секрет.

Лудивина постояла под навесом у мусорных баков, дожидаясь, когда дождь немного утихнет. Ночь уже начинала заштриховывать небо чернильно-черным, словно у нее в лапах была гигантская раскраска; о деталях она не заботилась – весело вылезала за контуры, возила грифелем по самым далеким звездам, по городу, и Лудивина подумала, что ночь – малое дитя.

Вот поэтому люди неуютно чувствуют себя с наступлением сумерек – боятся, что их сметут неловким движением. Мы беззащитные букашки под взмахами космического карандаша. Взмах влево, взмах вправо, клякса с кисточки – и космос сотрет с лица земли человечество. Так ребенок наступает на муравья, ничего не заметив.

Ага, настроение этим вечером у нее хоть куда!

Дождь утихать, похоже, не собирался, так что Лудивина все-таки проскочила двор в несколько прыжков, взбежала по лестнице и заперла за собой дверь квартиры. Включила электрический чайник, заварила успокоительный отвар из трав и наполнила ванну горячей водой.

Отвар из трав на ночь… Интересно, из-за этого я уже могу считаться старой девой?

Лудивина усмехнулась. Нет уж, пока она не обзавелась кошкой, плюшевыми игрушками, коллекцией альбомов Уитни Хьюстон и заезженными DVD с «Поющими в терновнике», можно не опасаться. Она все еще свободная незамужняя женщина, которой скоро тридцать три.

Конечно, имелся вариант прошвырнуться по барам, ужраться, подцепить первого же симпатичного парня и проснуться в дичайшем похмелье. Но сегодня она была совершенно не в настроении одеваться и куда-то идти.

Еще можно было вернуться в жандармерию, достать из сейфа «Некрономикон» и почитать его повнимательнее. Но от этой идеи тоже воротило. У Лудивины не было ни сил, ни смелости опять открывать книгу в переплете из человеческой кожи. Только не сегодня. И потом, зачем ей вообще это нужно? Разбираться в косноязычной околесице и бродить по кривым лабиринтам сознания ГФЛ не было никакой охоты. Из его дневника она и так уже узнала достаточно, теперь это просто одна из строчек в списке вещественных доказательств, которые пора сдать в архив.

Лудивина проглотила отвар и пошла в ванную. Хотела по дороге прихватить мобильный телефон, чтобы полистать Твиттер, но передумала – горячей воды и ароматной пены вполне хватит, чтобы расслабиться. Одежда бесформенной кучкой свалилась на пол, Лудивина осторожно опустила в воду большой палец ноги, проверяя температуру. Кипяток не кипяток, но очень горячая – светлый пушок на бедрах сразу встал дыбом.

Когда в воду погрузилось все тело, по нему пробежала дрожь эйфории. Лудивина откинула голову на бортик, наслаждаясь первыми живительными эффектами горячей ванны; мышцы расслабились как по волшебству.

Ванна наполнилась еще не до краев, и вода журчала, взбивая пену. Ноздри приятно щекотал аромат ванили.

Искаженные ужасом лица двух влюбленных всплыли в памяти.

Как не вовремя. Нужно научиться создавать себе зоны ментального комфорта – личное пространство в собственном сознании.

Она выбросила из головы сводящие с ума образы. И пожалела, что не взяла с собой мобильник. Лудивина повторно создала аккаунт в Твиттере после того, как удалила первый в прошлом году, решив, что соцсети отбирают слишком много времени, а потом опять поддалась искушению, но теперь уже вела себя более осторожно. Где телефон-то? В комнате, слишком далеко. Ну и ладно…

Под закрытыми веками раскачивался лес, плотоядно кричали вороны, суетились флики. И неподвижно сидели под каштаном два мертвых человека.

Черт, да сбрось ты этот балласт! Расслабься!

Расслабиться не удавалось. Балласт тянул вниз, к каштану.

Убийца подошел к делу обстоятельно. Не побоялся рискнуть и не поленился перевезти тела в другое место, вместо того чтобы бросить их там, где убил, или в какой-нибудь овраг подальше от случайных прохожих. Он не только был уверен в себе, но и хотел, чтобы об этом знали. Он желал заявить о своем существовании. Это был официальный каминг-аут. До сих пор преступник действовал втихаря, убивал людей в их собственных домах, но на этот раз устроил демонстрацию. Более того, решил покуражиться над властями. Лудивина успела поговорить с криминалистами, и ей сказали, что убийца над ними хорошо поиздевался. Во-первых, позаботился надеть обувь с абсолютно плоскими подошвами, чтобы по отпечаткам невозможно было определить хоть что-то полезное для установления личности, во-вторых, это были два ботинка разного размера, чтобы скрыть настоящий. И – вишенка на торте! – он оставил рядом с этими отпечатками следы… оленя. Лудивина не сразу поняла, что имеют в виду криминалисты, и они растолковали: вдоль колеи от колес тележки и цепочки следов человека идут следы животного. Один из спецов предположил, что это косуля, но его коллега заметил, что для косули копыта слишком большие, так что это может быть только олень.

И опять же Лудивина поначалу не увидела смысла в странных знаках, которые подавал убийца. Зачем ему понадобилось впечатывать в землю следы животного? Ради развлечения? В принципе, сделать это было нетрудно – вырезать деревяшку в форме раздвоенного копыта, прицепить ее на палку, и готово – шагая по тропе, можно тыкать этой палкой в рыхлую землю. Но причина загадочного действия Лудивине была не ясна.

Теперь же, вспоминая об этом в ванной, она вдруг догадалась. Образ оленя вытеснило другое животное.

Козел.

У дьявола раздвоенные копыта, так ведь?

Версия, конечно, была притянута за уши. Для чего убийце так заморачиваться – он должен был прекрасно понимать, что никого это не обманет.

Он хотел доиграть свою роль до конца. Посеять сомнение в самых слабых умах. Именно этим он и занимался с самого начала.

Тут уже появилось рациональное зерно.

Ему нравятся театральные эффекты, он хочет придать легенде убедительность. Дьявол слишком долго ждал за кулисами, теперь ему не терпится выйти на сцену.

И внезапно Лудивина поняла послание монстра.

Дьявол сопровождал человека. Он шел рядом с тем, кто вез трупы. Его задача – нашептывать на ухо убийцам.

Это была продуманная, детальная, доведенная до логического конца мизансцена.

Вода по-прежнему лилась из крана, наполняя ванную паром и рисуя причудливые узоры из капель на зеркалах, подернутых белой пеленой.

Лудивина чувствовала, как живительный эффект горячей ванны рассеивается под натиском мыслей о расследовании. Надо заставить себя выбросить их из головы. Тут она заметила свой старый айпод с наушниками – он лежал на полке между двумя флаконами фирмы «Лаш», – и потянулась за ним, опасно балансируя в ванне, ухватила кончиками пальцев и улеглась обратно.

Воткнув наушники, она нажала на кнопку «плей», и в ушах зазвучала Sing for the Moment Эминема. «Песня на случай». То что нужно.

Пока детройтский рэпер жонглировал рифмами под набирающую силу музыку, Лудивина потихоньку все ниже сползала в горячую воду. Вода лилась из крана, но она этого уже не слышала и ничего не замечала вокруг. Ей наконец удалось расслабиться, погрузиться в музыку, уйти далеко вслед за песней протеста. Бит качал как метроном, гипнотизируя и отвлекая от реальности; гитарные рифы порывами ветра подталкивали, уводили все дальше.

Дальше и дальше от большого зеркала над раковиной.

А в зеркале медленно, очень медленно проступало темное пятно.

Вскоре оно расползлось так, что ему стало тесно в границах зеркала, и вдруг качнулось в белом влажном мареве.

Тень бесшумно ступила в ванную.

И так же бесшумно приблизилась к Лудивине.

Но Лудивина этого не видела – она лежала спиной к тени, закрыв глаза и отдавшись во власть музыки.

Тень распростерла руки, а на фоне темного пятна растянулась короткая линия, изогнутая в форме опрокинутого полумесяца.

Тень улыбалась.

39

Музыка постепенно стихала.

Лудивина снова услышала шум воды, лившейся из крана в ванну, ощутила напор течения правой рукой на дне и пузырики пены, добравшейся по груди уже до плеч.

Началась следующая песня – «Again» лондонской группы Archive. Именно то, что ей сейчас было нужно.

Лудивина чувствовала, как наступает успокоение, как предвестье сладостной дремы охватывает тело и просачивается в сознание.

В заполненной паром ванной прямо за ней маячил силуэт.

Фигура в черном, вероятно мужчина, с порочной улыбкой под низко надвинутым капюшоном. Он медленно водил поднятыми руками над головой ничего не замечавшей молодой женщины в ванне.

Его пальцы почти касались светлых прядей ее волос.

Улыбка сделалась шире, обозначая пик возбуждения.

Ладонь осторожно скользнула вдоль шеи Лудивины, не касаясь кожи, замерла на мгновение, будто собиралась сдавить горло, помедлила и двинулась дальше, к ее груди. Там ладонь развернулась всего в нескольких сантиметрах, задела пену, изогнулась над соском, и пальцы сошлись, будто взялись за него.

Резкое движение кисти – рука словно повернула отмычку в скважине, открывая замок.

Сердце Лудивины только что взломали.

Ее глаза по-прежнему были закрыты. Она ни о чем не догадывалась, завороженная гитарными переборами, околдованная первыми