Book: Дорогая, я дома



Дорогая, я дома

Дорогая, я дома

Дорогая, я дома

Дмитрий Петровский

ДОРОГАЯ,

Я ДОМА

Ìîñêâà • 2018

УДК 821.161.1-31

ББК 84 (2Рос=Рус)6

КТК 610

П 30

Петровский Д.

П 30 Дорогая, я дома : [роман]. – М. : Флюид ФриФлай, 2018. – 384 с. – (Книж-

ная полка Вадима Левенталя).

Многоплановый, густонаселенный, жутковатый и захватывающий с пер-

вых же страниц роман Дмитрия Петровского рассказывает о прошлом, настоящем и будущем европейской цивилизации.

ISBN 978-5-906827-54-8

© Д. Петровский, 2018

© ИД «Флюид ФриФлай», 2018

© П. Лосев, оформление, 2018

Одри и Максим, дилерам Алексу и Дэну, торговцу оружием

Ватару, шоп-лифтерам Бонни и Клайду, парням с шестой

линии берлинского метро и всем бойцам невидимого фрон-

та — посвящается

Alle wissen, daß wir zusammen sind Ab heute

Jetzt hör‘ ich sie!

Sie kommen!

Sie kommen Dich zu holen.

Sie werden Dich nicht fi nden.

Niemand wird dich fi nden!

Du bist bei mir1.

Falco. Jeanny

…мне хочется... проучить какую-нибудь ста-

рую клячу за то, что разбазарила мой мир, то ли

я просто психую из-за того, что мир слишком

разросся — мы уже не можем его описать, вот

и остались с этими вспышками на экранах ра-

даров, огрызками какими-то, да с обрывками

мыслей на бамперах...

Дуглас Коупленд. Поколение Икс


1

Все знают, что с сегодняшнего дня мы вместе. Я слышу их. Они идут.

Они идут забрать тебя. Они не найдут тебя. Никто не найдет тебя!

Ты у меня ( нем. ).

Пролог

Он стоит за дверью, я чувствую его, я знаю — эта сволочь

сейчас войдет.

Я — Кира Назарова, Вильхельмштрассе 7, 10969 Берлин —

Центральный район. Бывшая девочка по вызову, псевдоним —

Леди Кира, рост 176 (если с каблуками), 25 лет (по анкете на на-

шем сайте — уже который год), грудь 4 (увеличенная), волосы

огненно-рыжие (свои). Предпочтения: доминирование, воспи-

тание раба, унижения, флагелляция, оральный секс (активный), страпон, фут-фетиш, бут-фетиш (поклонение обуви), золотой

дождь (выдача). Я не понимаю, почему эта цепь защелкнулась

именно на моей руке.

А она оказалась на моем запястье, когда я впервые просну-

лась в этом подвале. В тот момент я не знала, что проснулась, мне казалось, я сплю дальше. Раскалывалась голова, тошнило, и хотелось пить.

— Цепь сделана так, что ты не сможешь подойти к двери

близко, — говорил глухой мужской голос по-немецки. — Не пы-

тайся бороться со мной: даже если убьешь меня, ты не вый-

дешь. Замок на двери с кодом, код знаю только я, но даже если

узнаешь его — ты не дотянешься до кнопок. Ключ от твоей

цепи наверху, я никогда не беру его с собой.

И еще что-то, похожее на ролевую игру, как будто сейчас

мой ход и я должна его поправить, потому что это моя роль, —

и еще надо обсудить обращение — «госпожа» и кодовое слово, по произнесении которого игру следует прекратить.

Но такого слова не было, это выяснилось позже — и, когда

я поняла, что и игры не было тоже, я в первый раз бросилась

7

на мерзостного старика. Но он просто отступил на шаг, а мою

руку рвануло назад — цепь натянулась и зазвенела.

— Я никогда не ударю тебя, никогда не заставлю делать то, что ты не хочешь, — сказал он мне тогда, — более того, я попы-

таюсь выполнить все, что ты захочешь, — только скажи.

— Выпустите меня отсюда, — попросила я.

Он пожал плечами. Тогда он был выше и стройней, а голова

была седой лишь наполовину.

— Боюсь, это единственное, что я не могу сделать. Еда в хо-

лодильнике, — и он указал на какой-то совсем древний агрегат

в углу комнаты, малиново-красного цвета ящик с ручками как

у старых машин и с полуотбитой надписью «Bosch». — Я при-

ду позже.

Если вдуматься, если отбросить мою профессию, о которой

знали очень немногие, а из друзей вообще никто, то я простая

русская девчонка, таких много. Не уверена, что вы узнали бы

меня на улице, когда я выходила как есть, без нарисованного

лица и прически, построенной, как когда-то строили дворцы.

Я жила одна, любила пить вино, покупать красивую одежду, ходить по клубам. Я встречалась с парнями, ни с кем — долго, ни с кем — серьезно, у меня был аккаунт в фейсбуке, и еще

анонимный — в твиттере. Кто-то мог, пожалуй, сказать, что

я одинока. Но значит, он ничего, понимаете, ничего не знает об

одиночестве, об изоляции, о заключении. О том, о чем я тоже

надеялась никогда не узнать.

Стены и потолок затянуты черной бархатной тканью, ста-

ринная мебель, как во дворце, а под потолком — люстра, по-

хожая на маленькую крону золотого дерева, с которой свиса-

ют листья — подвески. Перегородка, до нее мне еще хватало

цепи, зайти за нее — уже нет, но если отойти в противополож-

ный угол, то можно было увидеть сплетение труб, масляные

баки, стрелки как на паровых машинах и краны — отопитель-

ный котел. Возле перегородки стояло пианино, которое потом

оказалось клавесином, или верджинелом. На стенах — фото-

портреты незнакомых мне мужчины и женщины, остальные

маленькие картинки в темных рамках — тонкие гравюры на

желтоватой бумаге, изображающие разные цветы, снизу, по-

черком, каким уже давно никто не пишет, — латинские назва-

ния этих цветов. В общем, обычная старомодная комната при

обычных обстоятельствах и до ужаса страшная — если ты про-

сыпаешься в ней так, как проснулась я, потому что понимаешь, что владелец ее как минимум безумен.

Когда он заходил в первый раз, не решаясь приблизить-

ся, он смотрел на меня, будто оглядывая удачную покупку.

Пожилой, полуседой — он вдруг казался крайне довольным

собой мальчишкой. Потом, уже позже, я поняла: он высма-

тривал во мне кого-то другого, кто стоял перед его внутрен-

ним взором.

— Пожалуйста, уложи волосы иначе. Волнами, вот так. — Он

покрутил руками у висков. — А сзади подбери, заколи наверх.

У тебя пока недостаточно длины, но волосы отрастут. А я могу

принести тебе фотографии.

Клянусь, это были его первые слова!

— Я не буду делать никаких причесок, пока ты не выпу-

стишь меня! — вопила я. — Слышишь?! Я отрежу себе волосы

ножом, и никаких причесок! Тебя найдут и посадят, а меня

выпустят!

— Как угодно, — отвечал он и делал что-то вроде поклона. —

Но я не думаю, что это случится, — и непонятно было, о при-

ческе он или о полиции. — Я так не думаю.

Он уходил. На ночь специальное устройство под потолком

щелкало, люстра выключалась, наступала полная бархатная

тьма. В первую ночь я, конечно, не могла заснуть. Я вслуши-

валась, пыталась поймать какой-нибудь звук сверху, но слы-

шала только монотонное гудение вентилятора, которое за-

полняло мозги и заглушало собственные мысли. Вентилятор

вертелся в длинной черной шахте над кроватью, ревел, иногда

перегревался и тогда захлебывался, и от него воняло горелым

9

машинным маслом. Где-то на том конце колодца была другая

решетка, которая лежала на мокрой земле, открывалась в сво-

бодный мир наверху, в холодный ночной воздух — и я вставала

на кровать и тянулась вверх, к этой решетке. Потом, конечно, укладывалась и ворочалась, пыталась на ощупь найти что-то, сама не знаю что, снова вставала и ловила слабый ток воздуха

из решетки. Только один раз я почти уснула — шум вентиля-

тора превратился во сне в грохот самолета, старинного бом-

бардировщика с пропеллерами. Этот сон был первым и самым

коротким из тех вязких видений, которые мне еще предстояло

увидеть в том подвале.

Двадцатый век был веком увеличивавшихся скоростей, его техника научилась быстро передавать сообщения, бы-

стро передвигаться по воде, земле и воздуху, быстро разру-

шать и так же быстро строить. Взгляните на европейские

города — они похожи на слоеные пироги. Руины Первой миро-

вой, сверху — руины гитлеровских перепланировок, сверху —

бетонная крошка, оставшаяся после ковровых бомбардиро-

вок союзников. В Восточной Европе этот пирог присыпан

относительно свежими обломками строек коммунистиче-

ского блока — настоящий пир для археолога, который без

труда раскопает кабинет с курительным набором и книга-

ми, дамскую гардеробную с украшениями и трюмо, детскую

комнату с игрушечной кухонькой и плюшевым зайчиком.

Ночью, когда вы прогуливаетесь по заново уложенной бу-

лыжной мостовой, цокая по ней шпильками или ботинками

на деревянных каблуках, покуривая сигару или просто вды-

хая чистый вечерний воздух, — прислушайтесь, и услышите

далекий плач. Чье-то детство, задавленное рухнувшей кры-

шей, упавшей стеной, заваленное в бункере, забытое в под-

вале — плачет и зовет маму в далекой земляной глубине.

Людвиг Вебер, предприниматель

День рождения

В Дрездене, возле оперы, когда выходишь из ослепительно-

го, бликующего всеми оттенками пурпурного и золотого зала

в прохладный весенний вечер, — на долю секунды можно пой-

мать какое-то ощущение, смутно похожее на счастье. Даже не

счастье, а скорее — гармонию. В том, как пустая, мощенная ста-

ринным камнем площадь заполняется людьми, которые только

что слушали новую постановку «Дон Жуана», как подплывают

машины, словно собирая их в свои удобные, баюкающие сало-

ны, в вечернем воздухе, теплом ветре, несущем запах сигар, —

есть в этом что-то вечное, что-то от незыблемого миропорядка, от первозданной красоты.

Тогда, тяжело опираясь на трость, по дороге к машине, ми-

лейший старый Бауэр, член совета директоров Müller Milch, рассказал мне, что после смерти хочет стать музыкой.

— Раствориться в окружающем, свободно лететь, — гово-

рил он, с трудом ступая, и седая голова клонилась набок. —

Стать звуком, может даже одной нотой, которую издает одна

из скрипок, когда играет эту божественную, божественную му-

зыку. Знаете, к старости и когда есть деньги, начинаешь ценить

простую мудрость, настоящую красоту... Людвиг, скажите, вы

помните вашего отца? Я недавно читал о нем, кажется, в Stern.

Выдающийся был человек. Помните?

И я некоторое время иду рядом с ним, вглядываюсь в небо, и небо стремительно наливается аквамарином, становится по-

хожим на темную воду.

— Нет, не помню. Я был маленьким, когда моя семья...

— Ах, Людвиг, какого вы года? Я все забываю, что я старше.

У меня в календаре отмечен ваш день рождения, но без года.

12

Спокойной ночи! — Он усаживается в машину, трудно засовы-

вает ноги в тесное пространство перед сиденьем. — Наслаж-

дайтесь чудным вечером...

И когда водитель уже отпускает тормоза и выжимает сце-

пление, когда машина медленно начинает катиться, замечаю, как из кожаного чемоданчика Бауэр достает эту маленькую

дрянь, которая в последние годы захватила всех, плоский чер-

ный предмет с надкусанным яблоком на задней стенке. Мо-

бильный телефон, айфон. Подумать только, он — тоже...

Я вспоминал это по дороге в аэропорт — в тот вечер я воз-

вращался домой через Цюрих. Я ненамного моложе Бауэ-

ра. Наверное, ненамного беднее его. И сейчас, только сейчас

я впервые понял, что такое — любовь и что такое — возвра-

щаться домой. Под старость ценишь верность. Незыблемый

порядок вещей, который с трудом удается установить. Не

иметь телефона, который больше, чем просто телефон, не

иметь доступа в интернет. Ждать своего рейса — и знать, что

есть Дом, от которого ты можешь отойти на любое количе-

ство шагов, отлететь на сколько угодно миль, чтобы потом

обернуться и...

* * *

Первые самолеты в моей жизни — английские бомбарди-

ровщики — появились в немецком небе в мае 1940 года. До

них, до того как мне довелось впервые увидеть распластанную

в воздухе тушу — у меня было вполне счастливое детство.

Наш дом стоял на берегу Эльбы, в Бланкенезе: большая

гостеприимная вилла, сложенная словно из ступенек: запад-

ное крыло насчитывало четыре этажа, восточное — только

два. Сложные системы переходов внутри дома наподобие

эшеровских лестниц, множество уровней, комнаты странной

конфигурации, многоугольные, с причудливо скошенными

потолками: все это должно было пугать, но не пугало, было

естественным — покуда веселый, энергичный голос отца ро-

котал в коридоре, его тяжелые, полнокровные шаги сотряса-

13

ли винтовую лестницу и наша семья была в сборе: моя тихая, ласковая мать, мой брат, мой дядя Давид, часто наезжавший

из Швейцарии.

Была у нас и прислуга: шофер, который иногда по утрам

отвозил меня в гимназию, итальянец-повар и горничная.

«Champagne Socialism» — этот термин я прочел в газете, он

был даже популярен несколько лет назад, так же, как «тоскан-

ская фракция» — это о тех членах социалистических партий, у кого есть недвижимость в Тоскане. Итальянский язык хорош

для опер, от него устаешь через полчаса, когда на нем кричат на

итальянских улицах, а итальянская Швейцария и вовсе только

своим существованием оставляет легкий привкус нонсенса. Но

вот шампанское — это было про нас, про наш дом. Мой отец —

cоциалист, глава совета директоров электрического концер-

на, одного из тех, чьи лампочки занимают не один ряд полок

в супермаркетах, ценил шипучие вина.

— Геноссе Ленин утверждал, что коммунизм — это совет-

ская власть плюс электрификация всей страны, — говорил он, поднимая бокал золотистого брюта, в котором пузырьки рва-

лись наверх, чтобы на поверхности раскрыться, закончить свою

короткую жизнь. — Что ж, пусть tovarishi укрепляют советскую

власть, а с электрификацией поможем мы.

Он нес свой бокал за тонкую ножку к центру стола, чтобы

соединить его в общем «дзынь» с гостями. С обратной сторо-

ны стола «дзынькали» советский посол Юренев, Карл Радек, который, помню, разрешал мне и подергать бороду, и посмо-

треть на мир через его круглые очки, рассказывая при этом на

своем смешном немецком какие-то похабные сказочки. Отец

умел пить так, чтобы бокал оставался девственно чистым, си-

яющим, будто его только что принесли из лавки, куда наших

слуг отправляли покупать столовый хрусталь. Бокал Радека

быстро становился мутным — пальцы и следы губ. Потом, на

процессе во время чистки 1937 года, губы Радека произнесли

имена всех тех, кого хотел услышать Сталин, в том числе мно-

гих гостей моего отца и нашей гамбургской виллы. Губы отца

14

в подвалах гестапо остались сомкнутыми и не запятнали его

чести, как не запятнали бокала. Участь обоих была одинакова.

Отец любил принимать гостей, водить их по своей вилле —

и в этом мы с ним не сходимся. Он хоть и предпочитал полу-

мрак и темные коридоры и атмосферу, которая ему, вероятно, напоминала его любимую викторианскую Англию, — но виллу

он строил для себя и друзей семьи, в доме было бесконечно

много гостевых комнат. Отец охотно показывал все помеще-

ния, включая чердаки, и винный погреб, и даже странную ком-

нату в подвале, стены и дверь которой были обиты черным

бархатом, — там он делал какие-то опыты с маленькими лам-

почками, для которых нужна идеальная темнота.

Лампы отца вспыхивали в прожекторах берлинской сту-

дии UFA, а наш дом посещали киноактрисы и режиссеры. Отец

с матерью всегда следили за тем, чтобы на наших «вечерах»

(именно «вечерах» — слово, которое после войны превратили

в огрызочное «вечеринки») в правильной пропорции присут-

ствовали бизнес, политика и богема.

Юная Марика Рёк приходила в сопровождении отца, стро-

ительного магната Эдварда Рёка. Танцовщица -вертихвостка, она кружила меня, маленького увальня, поднимая вихрь юб-

ками, потом бросала и мгновенно забывала — как раз в тот мо-

мент, когда я начинал пищать от удовольствия, от воздушной

струящейся ткани, от запаха парижских духов. Лилиан Харви, темноволосая роковая красавица, на которую мне указывали

родители, объясняя, как надо держать спину. Поле ужина, про-

гуливаясь с гостями в саду, спускаясь к Эльбе, отец частенько

брал ее под руку и переходил на свой старомодный англий-

ский: мать Лилианы была англичанкой, и детство она провела

в Лондоне.

По Эльбе шли пароходы и баржи, пахло илом и водой, воз-

дух вспарывали гудки — мужчины в костюмах-тройках, одни

с трубкой, другие с сигарой, кое-кто — опираясь на трость, спу-

скались к берегу, где у нас имелись пристань и небольшой про-

гулочный катер.

15

— Вон там, слева, на холме, обратите внимание, — указывал

отец, — виноградники. Да-да, существует такая вещь, как гам-

бургское вино — из тех трех кустов. Оно кислое и совершенно, между нами говоря, негодное, но безумно редкое.

Дамы смеялись, а мужчины спрашивали, есть ли среди вин-

ных запасов моего отца образчик.

— Увы, да, — отвечал он, смиренно наклоняя голову, — хоть

это и глупо, но согласитесь, так же глупо каждый день видеть

из окна виноградник и не иметь с него вина. И потом, это за-

нятно — преподнести господину послу или даже господину

министру в подарок бутылку чего-то, что он полагает несуще-

ствующим...

Моя мать махала на него рукой в белой перчатке, дамы сту-

пали на мостки, гулко вышагивая по ним каблуками.

И полная, круглолицая шведка Кристина Сёдербаум опуска-

ла пухлую руку в воду, ее кудрявые волосы взбивал ветер, край

платья опасно свисал, грозя намокнуть, — она словно предчув-

ствовала все свои будущие роли в нацистском пропагандист-

ском кино, где она будет красиво лежать в воде, изображая без-

винно утонувшую, за что и получит пожизненное прозвище

Reichswasserleiche — «государственная утопленница рейха».

* * *

Все это могло быть, а могло не быть, присниться, домыс-

литься потом. Что способен помнить мальчишка, который в те

годы свободно помещался под стол и бегал между шуршащих

нижних юбок и стянутых сложными ремешками туфель Ли-

лиан, Кристины, Марики, Хильдегард?



— Надо быть верным себе, — говорил мой отец, когда мы

сидели на южной террасе нашей виллы с видом на реку, отку-

да пристань была похожа на декорацию для моей игрушечной

железной дороги, а наш колышащийся на мелкой волне катер —

на мыльницу с бортиками и ярко-медной, но ненастоящей

машинерией. — Господа национал-социалисты хотят утверж-

дать превосходство арийской расы — флаг им в руки. Но по-

16

куда мы имеем пакт с Россией, покуда Сталин совершает там

индустриальную революцию, покуда, наконец, эти, в сапогах

и с буквами SS на рукаве, по воскресеньям жрут икру в совет-

ском посольстве на Линден — нашему бизнесу ничто не грозит.

А я — я всегда буду при своем мнении, что бы ни придумал наш

бесноватый рейхсканцлер. Смотрите, пароход! — говорил вдруг

он, указывая пальцем туда, где горизонт сходился со спокой-

ной водой Эльбы.

И мы с матерью и дядей Давидом доверчиво поворачивали

головы, а наш отец, остававшийся невидимым, отец в крах-

мальной рубашке, при галстуке и жилетке, по которой сбоку

шла легкая серебряная цепочка от часов, ловким движением

поднимал тарелку своего кремового супа и быстро, почти бес-

шумно выпивал через край остатки.

Он остался верен себе и в тридцать седьмом, когда рас-

стреляли Радека, и в тридцать восьмом, когда вызвали в СССР

и казнили посла Юренева, поставив на его место зловещего

Деканозова, и в сорок первом, когда он сам предстал перед

коротким, с заранее известным приговором военным судом

как социалист и спонсор антифашистского подполья. И часто

потом, совершая мои сделки, становясь тем, чем я стал, я вспо-

минал его, думал, что надо оставаться верным себе и мир —

мир тоже станет тебе верным.

И больше чем полвека спустя я иду по резиновому коридору

на посадку мимо прелестных улыбающихся стюардесс, с таким

тревожным вниманием приветствующих нас, пассажиров пер-

вого класса, и думаю, что очень долго, дольше, чем следовало, оставался молодым и глупым. Какое миру дело до тебя? Мир за-

будет о тебе в следующую секунду, как эти стюардессы, — даже

если тебе казалось, что он тоже был к тебе внимателен.

Холодок из вентиляции. Демонстрация мер безопасности, электронные картинки на экране — я больше любил, когда стю-

ардессы сами показывали все руками, преувеличенными же-

стами, и еще — кокетливо дули в трубочки на спасательном

жилете. Нет, мир меняется, и с этим ничего не поделать.

17

Сейчас самолет поднимется, небо возьмет нас в свои ват-

ные, облачные руки, будет укачивать...

Мы можем только надеяться, что останется нечто незыбле-

мое. Моцарт и Вагнер. Рембрандт и Дюрер. Белые альпийские

вершины и синий журавль на белом хвостовом оперении моих

самолетов. Любовь. Наша с ней любовь — она будет вечной.

Но вот отцу — отцу в сорок первом, скорее всего, было уже

все равно. И даже не столько потому, что годом раньше меня

эвакуировали в Швейцарию, нет. Просто мой отец очень лю-

бил маму.

* * *

Что бы ни писали потом газеты, как ни спекулировали на-

счет моего отца, его вложений в кинематограф и, как следствие, романов с актрисами — все это ложь. Отец, сидящий во главе

стола, гуляющий по нашему чудному саду, подающий руку да-

мам, помогая взойти на шаткий борт катера, — он смотрел на

них равнодушно-учтиво...

Несколько раз, проснувшись раньше будильника, я видел

его в окно, в белой рубашке и простом костюме, в котором он

обычно выходил к завтраку, торопливо идущим по нашей сон-

ной улочке. Чуть выше, дальше от берега Эльбы, была цветочная

лавка из дорогих, где делали штучные, индивидуальные букеты, где составляли вместе редкие цветы с лепестками, похожими на

крылья тропических бабочек, и могли поинтересоваться цветом

волос дамы, ее пристрастиями в нарядах, ее темпераментом —

а также тем, по каким дням и в какие часы букеты лучше до-

ставлять. Но отец ходил сам, считая доставленный букет нена-

стоящим подарком, не знаком внимания, а имитацией.

Мать же ждала его каждый вечер, чувствовала приближение

его автомобиля, и, когда он в сумерках заходил в холл, сбрасывал

и отдавал служанке пальто или плащ и произносил нежно, но до-

статочно громко, чтобы она услышала из зала: «Дорогая, я дома», тогда мать расцветала, шла навстречу, так что ярко-рыжие во-

лосы летели по ветру, и они встречались у лестницы, где она

задавала один и тот же вопрос: «Дорогой, тебе чай или кофе?»

18

Но часто, возвращаясь к обеду раньше обычного, отец пере-

глядывался с матерью весело и значительно. А потом удалялся

в свой кабинет, и мать начинала торопливо ходить по комна-

те, надолго исчезала в гардеробной, требовала слуг. И если я, ускользнув от внимания няни, забредал по лабиринтам нашей

виллы в ее комнаты, то мог в щелочку неплотно закрытой две-

ри увидеть, как она, замедленно и мечтательно, как балерина

в гипнозе, поворачивается у зеркала — в легких туфлях, во взле-

тавшем от движения, раскидывающем по ветру многие юбки

платье, иногда — уже с вуалью, из-под которой ее зеленые с по-

волокой глаза вспыхивали и исчезали, чтобы снова отра зиться

в зеркале.

Потом выходил отец, в крахмальной рубашке, с платочком

в кармане смокинга, стуча деревянными каблуками туфель

по паркету, брал маму под руку, и они спускались по лестнице, освещенной неяркими огнями, чтобы исчезнуть в черном нутре

отцовского автомобиля: папа с мамой пошли в театр.

А еще изредка, в полумраке гостиной (они любили полу-

мрак, и вся наша вилла была, как я уже говорил, несмотря на

внешнюю сахарность, несколько темноватой), они вдруг обме-

нивались одним им понятным взглядом — и через несколько

минут приходила няня и уводила меня прочь, в темные ко-

ридоры, в переходы и лестницы. Уходя, я еще мог видеть, как

между отцом и матерью на столе появляется новая бутылка

вина, как отец кладет свою ладонь на ее маленькую руку, по-

том сам открывает бутылку — и все: темные повороты и винто-

вые лестницы поглощали меня, в моей комнате я укладывался

в постель — но долго не мог заснуть, потому что сквозь щель

мне мерещился наблюдавший за мной рыбий широко откры-

тый зрачок. И я никак не мог отделаться от мысли, что позже, когда папа с мамой неверной походкой отправятся в спальню, где происходило что-то, о чем можно было только догадывать-

ся, бессонный зрачок будет маячить и там, вглядываясь в смут-

ную игру теней за неплотно прикрытой дверью.

Но утром — утром мрак рассеивался, в окна сквозь став-

ни проникало солнышко, утренний гудок первого парохода

19

ревел, и я, быстро схватив за лапку любимого зайчика, путаясь

в пижаме и замирая от страха, бежал по темному коридору.

Дальше — по винтовой лестнице, через безлюдный зал, отра-

жаясь в мебели и зеркалах, поднимая тонкий перезвон под-

весок в огромной люстре в зале, люстре, похожей на крону

плакучей ивы, — подбегал к дверям спальни, быстро стучал

и, услыхав сонное «да-да», — вбегал, плюхался на перину

между папой и мамой и только потом переводил дыхание.

И отец, который всегда просыпался рано, щекотал меня, под-

брасывал, потом уходил, а мама — она тихо лежала на боку, ее сонные зеленые глаза наполнялись нежностью, теплели, рыжие пряди стекали по подушке — она укрывала меня тол-

стой, как в сказках про матушку-метелицу, периной с головой, получалось только окошко, в которое я смотрел на нее.

— Окошечко, — нежно говорила она, — маленький домик...

Потом мы вместе укладывали спать моего зайчика, серо-

го, с большой головой, наивными глазками и крестиком вме-

сто носа. Зайчик укладывался на подушку, ушки трогательно

скрещивались, будто заплетались. Он тихо засыпал с краешка, а в его глазках-пуговичках отражалась крохотная лампа на зо-

лотой ножке, туалетный столик у кровати, и на нем, совсем ма-

люсенькие — мамины бриллиантовые серьги-подвески, нитка

жемчуга и несколько гребней для волос.

— Мама, а что будет на день рождения? — спрашивал я.

— Большой сюрприз, — ее глаза лучились, она медленно

поворачивалась на кровати. — Большой сюрприз, но пока мы

тебе ничего-ничего не скажем. — Она поднимала со столика

колокольчик, и тот коротко мелодично звонил. — Вставай оде-

ваться к завтраку!

* * *

Мир меняется, в мире остается мало нежных, приятных зву-

ков. Не звонят трамваи, не звонят автобусы, а телефоны, кото-

рые прежде трезвонили требовательно и строго, теперь мерзко

пищат. Когда самолет заходит на посадку, над головой пикает

20

будто бы мелодично, но откуда им, с их электронной музыкой

и виртуальной любовью, знать, как это — мелодично. В аэро-

порту Цюриха я выбираю букет — несколько роз, больших, едва

распустившихся, на одном из листьев — божья коровка. К ста-

рости становишься сентиментален. Я посмотрел на нее, невин-

ное создание, яркое, как детское платьице — мне захотелось, чтобы она так и осталась на листе, чтобы дожила до того, как

я преподнесу ей букет. Я всегда сам покупаю для нее цветы.

Сюрприз, большой сюрприз... Я не люблю мой автомобиль. Он

большой, в нем много места сзади, есть стенка, которой мож-

но отгородиться от шофера. В конце концов, он той же марки, что и тот, на котором ездил мой отец, — главный автомобиль

Германии, романтичное женское имя. Но внутри — нет, внутри

он не женский, что-то есть в нем холодное, безличное и пла-

стиковое, — что-то, в чем не чувствуешь единственно верную

руку художника, а чувствуешь — множество рук безымянных

азиатских рабочих, молчаливой темной толпой окруживших

конвейер.

Цюрих плывет за окнами, летнее солнце умирает над низ-

кими крышами. Лето — время, когда происходит больше всего

непоправимых вещей.

* * *

Летом, в тот самый год, накануне дня рождения, в наш дом

приходили рабочие — они несли огромный, обитый деревом

ящик с английскими надписями. Отец сам стоял у двери и, ве-

село переговариваясь с ними, показывал, куда заносить. Мама, лицо которой светилось тихой радостью и предвкушением, старалась занять меня чем-то, сделать так, будто мы не ви-

дим ящика, и я подыгрывал ей как мог, но не в силах был не

смотреть, как огромное нечто на плечах серых, остро пахну-

щих мужчин уплывает в подвал виллы. Скоро спустилась няня, я был передан ей на попечение, и мы отправились пешком

к портному, который должен был дошить мой праздничный

костюм, и к парикмахеру, чтобы постричь мои длинные, почти

21

слишком длинные волосы. Я вышагивал рядом с ней по доро-

ге, по нашей улице, той самой, которую я пытался потом най-

ти, но которая, конечно же, успела полностью поменять свои

очертания. А тогда — тогда на улицах пахло кофе и тонко под-

жаренным хлебом, а в одной лавочке играло радио — прият-

ная музыка, что-то такое, чтобы прямо тут, на летней пыльной

улице, станцевать, взметая пыль. Но когда мы подошли ближе, музыка вдруг оборвалась, и голос, хрипя и отчаянно сотрясая

тарелку репродуктора, надсадно закричал о войне и об англи-

чанах, о полном уничтожении и о войне до победного конца.

— А как же тетя Лилиан? Она же англичанка?

— Тетя Лилиан — хорошая англичанка, — поспешно затара-

торила няня, утягивая меня за руку куда-то вперед. — Ее папа

немец, она живет в Берлине и снимается в немецких фильмах, так что она и не англичанка вовсе...

Костюм пришелся впору: фрачная пара, по-взрослому длин-

ные брюки — я поворачивался у зеркала, пытаясь найти ракурс, в котором так хорошо выглядел отец, но костюм был слишком

маленький, и я был маленький — будто игрушечный, аккурат-

ный, очень точно сделанный, но все же ненастоящий вагончик

железной дороги.

Костюм завернули в бумагу и положили в пакет с отпеча-

танным на нем клеймом портного — отец тоже шил тут костю-

мы, и пакеты эти то и дело попадались у нас в доме.

Парикмахер долго колдовал над моими волосами, щелкал

ножницами, скреб по затылку длинным страшным ножом

бритвы, приговаривая — «не двигайтесь, молодой господин, не двигайтесь», — а я боялся даже вздохнуть, не то что поше-

велиться.

На обратном пути встретились солдаты, обдали грохотом

сапог, короткими гортанными командами — и долго за пово-

ротом улицы колыхались на рукавах когтистые черные кресты

в красных кругах.

Обед прошел быстро, потом мы с мамой играли в карты, она

немножко подыгрывала мне, я обижался — но ее пушистые рес-

22

ницы взметались так нежно, глаза смотрели так ласково — и я

успокаивался, приходил к ней, терся щекой о крохотные часики.

Вечером, на террасе, где я пил чай с молоком, по-английски, как это, несмотря на войну, было заведено в моем доме, я про-

гуливался по плитке с тонкой линией узора югендштиль, вы-

глядывал через легкую металлическую ограду наружу, где над

Эльбой заходило солнце, закатываясь ей под лесистое веко.

Мама в зале медленно перебирала клавиши верджине-

ла — старинного английского клавесина, подарка дяди Дави-

да. Играла что-то из Моцарта, иногда спотыкалась, обрывала

и начинала позвякивать на клавишах какие-то барочные от-

рывки, менуэты, звучавшие будто из огромной музыкальной

шкатулки.

Вдруг откуда-то раздался гул, страшный басовый рев, от ко-

торого я вздрогнул и присел — но это была всего лишь баржа, подавшая свой громовой голос откуда-то снизу Эльбы. Когда

гул растворился в сладком вечернем воздухе, из-за дома послы-

шались звон и легкое клацанье, позвякивание металла — сосед-

ский мальчишка, сын лавочника, накручивал педали, поднима-

ясь на холм на своем велосипеде — и тогда, именно в ту минуту, я в первый раз подумал о том, какое счастье, что я — это я, что

у меня есть моя мама и что сейчас настанет вечер и автомобиль

отца появится на дороге — как раз тогда, когда отцовские лам-

почки вспыхнут во всех фонарях на нашей улице.

Мама несколько раз весело ударила по клавишам — будто

много легких металлических пластинок упали на пол, — и я, хоть и не видел ее, знал, что она закрыла крышку верджинела

и пошла переодеться, чтобы встретить отца.

И вечером, когда няня отводила меня из зала в темный ко-

ридор, за угол, под скошенный потолок, к темной, извиваю-

щейся в глубокую темноту винтовой лестнице, дальше, мимо

коридора с узкими окошками-бойницами, в мою комнату, где

в полумраке уже ждали меня в кроватке любимые игрушки, мне

жаль было уходить сюда от света, и странное, еще неизвестное, не названное, но щемящее чувство теснилось в груди.

23

Ночью мне опять снилось гудение, громовой гул реки, хотя

пароходы вроде так не гудели, а потом, уже проваливаясь в дре-

му, я видел маму в белом пеньюаре, на цыпочках входящую

в мою комнату, раскладывающую что-то вокруг кроватки. Так

было заведено у нас в семье: подарки ночью раскладывались

в спальне, чтобы именинник, едва проснувшись, мог их обна-

ружить.

Опустив что-то совсем маленькое на столик у кровати, она

застыла, и я сквозь прикрытые веки видел только смутный ее

силуэт, тонкую фигурку с еле различимыми кружевами по ниж-

нему обрезу пеньюара, пару локонов, выбившихся за грани-

цу силуэта. Она стояла, будто слушая мое дыхание, впитывая

его в себя, — а я уже заснул, и картинка сменилась — увиделась

какая-то незнакомая дама, молодая, тоже в темноте и в пеньюа-

ре встающая с кровати, — и, когда она вставала, я на секунду раз-

личил знакомые очертания бархатной комнаты, в которой отец

проводил эксперименты с лампочками. Потом вдруг появилось

темное узкоглазое лицо, лицо очень бледного худого китайца

в черном, будто похоронном костюме, — китаец был страшным, я заворочался — и провалился в бездонную сонную тьму.

* * *

Проснулся я с первым лучом солнца, пробравшимся сквозь

ставни. Утро было чудесное, чистое, еще не испорченное ни

людьми, ни машинами, и я сначала проснулся, зная, что сегод-

ня должно быть что-то радостное, а потом радость вдруг нашла

имя, обрела смысл, и я совсем открыл глаза и увидел то, что

оставляла мать ночью: аккуратно сложенный костюм, сшитый

вчера, и конвертик на столе — белый конверт с золотым отре-

зом, на котором в правом углу был значок фирмы отца, а по-

середине — написанное почерком мамы «С днем рождения!», обведенное красной тушью. Я быстро вскочил, порвал конверт, обнаружив там сложенный вдвое листок.

«С днем рождения! — писала мама. — Одевайся и беги в зал, сюрприз там».

24

Я торопливо оделся, путаясь в штанинах, и, на ходу заправ-

ляя рубашку и хлопая по полу незавязанными шнурками, по-

бежал. Дом казался пустым, я быстро несся, грохотал ботин-

ками по винтовой лестнице и наконец вбежал в зал, снова как

будто спугнув его чинный прохладный полумрак и отражения

в мебельном лаке.

Пролетел ореховый комод, шкаф красного дерева с изогну-

той дверцей. Пробегая, я притормозил возле спальни родите-

лей — тишина, словно не было никого, — и понесся дальше.

В зале ничего необычного я не заметил, обежал его еще раз, пока не увидел еще один, точно такой же конвертик.

«Людвиг, с днем рождения! Теперь беги на террасу!» — рукой

отца, скупым на украшательства, почти печатным почерком.

Взбегать по лестнице было труднее, на полпути я поду-

мал, что отец отругает за шнурки, и кое-как завязал их, спря-

тав концы внутрь ботинка. Комната, выходившая на террасу, была светла, солнце заливало ее яркими лучами, и с трудом

открывались шпингалеты на стеклянной двери. Терраса тоже



была пуста, но, глянув вниз, я увидел фигурку отца, дежурив-

шего у входа. Сверху, как на аккуратном рисунке, был виден

наш сад с высаженными в строгом соответствии с мамиными

рисунками цветами, и голубой изгиб Эльбы, и папин черный

автомобиль, и виноградник с редким гамбургским вином, аккуратно огороженный заборчиком, был так четко разли-

чим на холме — казалось, что я видел каждый листок, каж-

дую жилку.

— Папа! — крикнул я, но он сделал вид, что не услышал, про-

должал ходить взад-вперед, засунув руки в карманы. — Папа! —

крикнул я еще раз, но потом понял, что это — правила игры, часть сюрприза. И тогда я повернулся, обежал террасу, нашел

еще один конвертик, в котором опять был листок: «Людвиг, спускайся вниз».

И я, смутно предчувствуя большую, больше всех до того слу-

чавшихся со мной радость, спустился по лестнице, сжимая в ру-

ках бумажку. Отец, увидев меня, положил трубку на ступеньку, 25

отошел на два шага и, по-мальчишески скинув пиджак и запу-

стив его в сторону двери, остался в одной жилетке. Серебря-

ные запонки блеснули на солнце, и он вдруг побежал по саду, будто ему было шестнадцать. «Давай скорее! Беги!» — кричал

он мне, и я со всех ног, с непривычки путаясь в своих длинных

штанах, кинулся за ним. Он пробежал в ворота, помахав на бегу

удивленному шоферу, застывшему за рулем автомобиля, и на-

шей соседке, супруге виноторговца фрау Гребе, которая, увидев

меня, крикнула: «С днем рождения, Людвиг!» — и рассмеялась, звонко и лучисто. Отец мчался по дороге, его светлые ботин-

ки поднимали пыль, он свернул с улицы и, перемахнув через

деревянную перекладину, преграждающую путь возам и ма-

шинам, понесся прямо на холм, к одинокому винограднику.

И я бежал за ним со всех ног и пролез под перекладиной, рас-

смеявшись оттого, какое замечательное приключение выходит

сегодня, какой веселый папа и что где-то, где-то должна быть

мама, такая же радостная. У заборчика, ограждающего вино-

градные кусты, уже стоял отец, наклонившись вперед, упирая

руки в колени, — отдыхал от непривычных упражнений, его

живот вздымался и опадал под жилетом, всегда идеально уло-

женные волосы растрепались, длинная прядь впереди спадала

до подбородка. На заборчике было приколото еще одно письмо

в конвертике, на котором, так же, как на том, у моей кровати, было написано: «Для Людвига», — и обведено тушью в красное

сердечко. Я торопливо оторвал конверт, открыл его — там была

карточка, точно такая же, как та, что была у меня в руке, и там

маминым аккуратным почерком написано: «А теперь послед-

ний тест — на храбрость. Твой подарок — в темной комнате

в подвале. Беги туда. Мама».

Я все еще часто дышал от бега и, прочитав, поднял свое, наверное, совсем красное лицо и вопросительно посмотрел

на отца.

— Давай, — сказал он и толкнул меня в сторону дома, — беги!

Дом наш был виден с холма — он лежал в отдалении, его

белые стены в утреннем солнце казались только что отмыты-

26

ми. Вспомнился зайчик, оставленный в спальне на подушке, почему-то захотелось взять его с собой, прижимать к себе, ког-

да буду спускаться в темноту подвала. Даже почудилось низкое

гудение — то самое, что снилось этой ночью.

— Ну же, — позвал отец, — беги! Не бойся, там мама, она

тебя ждет, с подарками!

И я уже видел, как бегу, как в секунду спускаюсь по вин-

товой лестнице вниз, как пробегаю все переходы — прямо, потом направо, сразу налево, толкнуть дверь — и там она, мама, и еще что-то, такое неизвестное, такое радостное. Гу-

дение вдруг выросло из-за спины, стало густым ревом и та-

рахтением. Какая-то тень на секунду закрыла солнце, взмет-

нула траву и пригнула кустики винограда к земле. Огромный

самолет пролетел прямо над нами, показав свое клепаное

металлическое брюхо — он пронесся в секунду, качнув кры-

льями, и, оказавшись над нашей виллой, грузно завернул, де-

монстрируя неизвестную эмблему на крыльях: белые звезды

в черных кругах.

— Вот видишь, тебе ко дню рождения! Даже самолеты! —

прокричал отец, когда грохот позади снова вырос и над нами

так же грузно пролетел уже второй. Этот был еще больше, два

его мотора ревели так, что я почти чувствовал, как дрожат стек-

ла в окрестных домах. Он летел медленно, куда медленнее пер-

вого, и чуть выше — и я мог проследить, как он осторожно по-

качивается, тоже взяв наш дом за ориентир. Потом я увидел, как в брюхе самолета, будто в часах на ратушной площади, от-

крылись две блестящие дверки и, когда он осторожно и грузно

перевалился на крыло и описал аккуратный полукруг над на-

шим домом, оттуда начали медленно падать черные овальные

предметы, похожие на баклажаны. И когда первый баклажан, как в замедленном кино, тронул край нашей южной терра-

сы — всю округу вдруг осветил нестерпимо яркий белый огонь, словно зажглось еще одно солнце, и наш дом в секунду закрыло

огромным черным облаком, изнутри которого в разные сторо-

ны полетели какие-то куски и обломки. Будто во сне, я увидел

27

яркую тряпку, вылетевшую из пламени — отцовский галстук, который, разматываясь в полете, как лента серпантина, плюх-

нулся на ветку ивы и завис, раскачиваясь. И уж потом что-то

низко, на пределе слышимости, бухнуло в ушах, меня подняло

над землей, аккуратно положило на спину, и в следующую се-

кунду я увидел, как голубое небо чернеет и затягивается едким

всепроникающим дымом.

— Мама! — почему-то позвал я и не услышал своего голо-

са, а только смутно напоминающее его гудение в голове. —

Мама! — Я понял, что лежу, и попробовал встать. Но мамы не

было. Был отец, который неподвижно, как жуткая сюрреали-

стическая статуя, стоял надо мной и не мигая глядел туда, где

только что был наш дом. Туда, где в подвале, в бархатной ком-

нате, навсегда осталась моя мама и ее подарок — мне на день

рождения.

Идешь к женщине? Не забудь взять с собой плетку. Так

говорил Ницше. Или Шопенгауэр. А что берет с собой жен-

щина, когда идет к мужчине? Не сомневайтесь, она может

взять все что угодно. И если мужская фантазия не пошла

дальше плетки, то фантазия женщины бездонна, как ее

сумочка. И то, что она внезапно может достать из нее, не

снилось ни Ницше, ни Шопенгауэру.

Кира Назарова, без определенных занятий

Летняя смена

— Девятиэтажки.

— Горисполком.

— Памятник Ленину.

— Пионерлагерь «Дзержинец».

— Электросчетчики в коридоре.

— ЖЭК, ЖСК, ЖКХ.

— Троллейбусы.

— Почему троллейбусы? Это даже слово нерусское.

— Потому что я знаю — в Европе троллейбусов нет. Только

у нас. Завод «Ижмаш».

— Мозаики про космонавтов на домах.

— Надпись «Почта Телефон Телеграф» большими электри-

ческими буквами, половина не горит.

— Памятник дружбе народов.

— Речные пароходы, где объявляют: «Товарищи пасса-

жиры!»

— ЛЭПы.

— Что?

— ЛЭП. Линия электропередачи.

— Это везде есть.

— Везде это, наверное, иначе выглядит. А ЛЭПы — только

у нас, — сказал он не без гордости.

Мы сидели на берегу ижевского пруда и перечисляли, что

еще кондово-советского осталось в нашем городе в 1995 году.

— Турники во дворах.

— Электрички.

30

— Кинотеатр «Прогресс», кинотеатр «Восход».

— Поцелуй.

— Поцелуй?..

Летний поцелуй. Знаете, такой — когда пахнет водой, нагре-

тым бетоном, пылью — еще песчинки, непонятно как попав-

шие в рот, похрустывают на зубах, а кожа того, кого целуешь, горячая и немного влажная.

И еще — тебе шестнадцать, завтра ты уезжаешь в пионер-

лагерь, а парень, которого целуешь, тебе не очень-то и нра-

вится. Он веселый, с ним можно играть в подобные игры, но

в общем не такой, как те, другие, за которыми ты следишь

украдкой — запоминая каждое слово, каждое движение.

А что тебе остается делать, если ты — вотячка, рыжая и ла-

герь, в который ты едешь, — тоже вотяцкий.

Мы поцеловались, и он пошел через площадь, пересек тень

от Лыж Гали Кулаковой и дальше, вдоль ижевского пруда — весь

в черном, под июльским солнцем.

В каждом городе должна быть достопримечательность —

какая-нибудь высокая бесполезная фигня, торчащая над го-

родом и видная со всех сторон. Лыжи Кулаковой, он же Ша-

верма, он же Хуй — это очередной памятник дружбе народов

на берегу пруда в городе Ижевске: две непомерно длинные

плиты, связанные между собой какой-то лепниной. По задум-

ке архитектора, он должен был символизировать связь двух

этносов, русского и удмуртского.

Нас, удмуртов, нацменьшинство, местные русские называ-

ют вотяками. Что-то типа чурок про кавказцев. У нас нет осо-

бых признаков, вроде цвета волос или разреза глаз, но жители

бывшей Удмуртской AССР почти безошибочно выделяют нас

из толпы. У вотяков большие зубы, грубые рты. Часто — длин-

ные носы. Простые крестьянские черты. В общем, если видишь

лицо, будто собранное из частей, плохо друг к другу пригнан-

ных, — это почти наверняка вотяк.

31

«Вотячка» — как «колхозница». Поэтому что еще мне оста-

валось, кроме как целоваться с не очень красивым и не очень

интересным парнем возле Лыж Кулаковой?

Дома я собиралась под недовольными взглядами матери

(Карты? Зачем тебе там карты?). Вообще-то подруга сове-

товала взять презервативы. По дороге домой я потопталась

у аптеки, но спросить не решилась. Тогда я еще была дев-

ственницей.

В шкафу, из которого я доставала и складывала в чемодан

юбки, шорты, футболки, пахло застиранным тряпьем. Запах

вместе с одеждой упаковывался в чемодан, туго перетягивал-

ся ремнями.

— Куда тебе столько вещей? Едешь ненадолго. Если что надо

будет — я привезу. Куда тебе платье это?

— Мам, там дискотеки. Надену.

— Дискотеки... — Мать недовольно уходила на кухню.

На кухне телевизор что-то бухтел про приватизацию, там

шумели заводы, а корреспондент с микрофоном надрывался, пытаясь их перекричать. Потом, уже когда захлопывала чемо-

дан, я услышала, как играет погодная заставка, и побежала на

кухню. На большом изогнутом экране нашего «Рубина», чуть

подергиваясь, светилось изображение огромной моей стра-

ны и девушка с правильными чертами лица и в строгом пла-

тье тыкала палочкой в города. Но я следила не за ней, не за

палочкой, которая углублялась все дальше на восток, — смо-

трела на левый край карты. К тому году моя страна уже стала

меньше, намного меньше той, что была прежде, — но карта

у девушки была еще старая, на ней слева были Киев и Брест, а за ними, за толстой змеистой чертой, обозначающей край

земли, — была Варшава, а еще правее, у самого угла — Бер-

лин, чуть выше — Любек, а еще выше — Киль. Дальше карта

обрывалась окончательно, но я представляла себе, как камера

передвигалась и как на экране появлялись новые очертания

и значки: дождик над Лондоном и солнышко над Ниццей, 32

синенький градусник над Норвегией и красненький — над

Сицилией. Мать протягивала руку к телевизору, собираясь

ткнуть в тугую кнопку с горящей цифрой, — переключить

канал.

— Стой, стой, минуточку! — кричала я.

Мать взмахивала руками, отходила — она уже знала.

Передача заканчивалась, и на экране появлялось оно —

волшебное слово «Реклама», недолго держалось, и его сразу

сменяли несколько картинок, которые после унылой цвето-

вой гаммы студии новостей буквально взрывали экран. Там

застывший фейерверк над огромной металлической штуко-

виной — Эйфелевой башней — быстро сменяли тысячи огонь-

ков на припорошенных легким снегом деревьях, булыжные

мостовые и дома с огромными арочными окнами и кафе на

первых этажах — Вена. И дальше, картинка за картинкой, —

светящийся проспект с витринами и блестящими автомо-

билями, без единой пылинки, с настоящими трехлучевыми

звездами на капотах — Германия, и сразу, без предупрежде-

ния — зеленые поля и домики с черепичными крышами меж-

ду ними, ряды виноградников и голубая речка — Франция.

А потом речка сменялась синим морем и снежно-белыми кры-

шами под ясным, ласковым солнцем, совсем другим, чем то, наше, пыльное, отбрасывающее длинную тень от Лыж Кула-

ковой. Стройные, ослепительно красивые люди на побере-

жье, беззаботные и сами светящиеся, подобно маленьким

солнышкам — Италия. Завершала ряд картинок панорама, снятая сверху, — зеленые склоны, прозрачные, как в сказках

про русалок, озера, в берега которых будто вросли старинные, похожие на шахматные ладьи замки, и над всем этим возвы-

шались огромные белые от снега Альпы, снега такого, каким

никогда не бывает растоптанный, размешанный в скользкую

грязь снег у дома. Картинки мелькнули в десять чистых, как

горный воздух Швейцарии, секунд — потом над Альпами про-

ступили буквы «Туристическое агентство „Европа“», с адресом

33

и телефоном, а потом все исчезло. Показали какие-то пыль-

ные прилавки, старые кассовые аппараты, полки под море-

ный дуб, и голос, пародирующий президента Ельцина, стал

рекламировать магазин «Братский». На балконе завизжала

отцовская фреза — сказка пропала.

У отца там была мастерская. С тех пор как закрыли радиоза-

вод, где он работал инженером, отец сидел дома, делал «товары

народного промысла» — туески, хлебницы, «райских птиц», —

а его друг сбывал это все иностранным туристам.

Потом я пила чай с молоком и двумя ложками сахара —

вкус, который, через годы, города и страны, только сглотни

и вспомни тот день — сразу появляется во рту. Потом звонил

он, мой парень, который мне не очень-то нравился, а потом

наступила ночь. Ночь перед отъездом в лагерь.

Я засыпала на своем продавленном диване, смотрела в по-

толок, на неясные отсветы, которые оставляли фары проезжав-

ших мимо дома машин, слышала электрическое подвывание

двигателя последнего троллейбуса. Ветер чем-то шелестел, за-

летал в открытое окно, мягко касался лица — и казалось, кто-то

невидимый с нежным напором наползает поверх одеяла и сле-

ды его мягких касаний остаются на теле.

Вечером, сама с собой, я продолжала играть в игру, начатую

с моим парнем, но слова — слова были другие...

— Лыжный курорт.

— Шампанское.

— Виноградники.

— Кабриолет, — шептала я в темноту.

— Швейцарский ножик.

— Мартини с оливкой.

— Квартира, где стоит не номер, а твое имя.

— Кофе по-венски.

— Ив Сен-Лоран.

Перед сном всегда хотелось, чтобы приснилась далекая

Европа, хотелось увидеть себя на берегу моря, или в отеле, 34

или в венском кафе за чашкой кофе, будто я каждый день

сижу там — но постоянно снилось что-то другое: тяжелые

лица вотяков-одноклассников, ссоры с моим парнем, наш

пруд, проходная радиозавода с электронными часами над

ней. Только один раз приснилась Швейцария — солнце за-

ходило над озером, сахарные замки показались большими

и грозными, какие-то тени лежали вокруг, — сон был тре-

вожный.

* * *

— Вставай, вставай!

Это мать поднимала меня с утра на следующий день. Я как

во сне одевалась, как во сне тащила чемодан, ехала с матерью

в троллейбусе, что-то там отвечала на ее вопросы — и только

когда оказалась на остановке автобуса, который должен был

отвезти нас в лагерь, поняла, что это все-таки не сон...

Лица подростков, которых заспанные родители грузили

в автобус, даже в сонном тумане, в утренней дымке были без-

образно отчетливы. Ни одного нормального парня. Толстые, с двойными подбородками, или наоборот — худые заморыши, или крепко сбитые, с лицами, будто срубленными топором.

Мамаша запихнула меня в смену, которая называлась «Встре-

ча финно-угорских народов». Это модно было тогда у нас, в Ижевске девяностых — мэрия выбивала из финнов деньги

на такие встречи, и нас там, в этих лагерях, знакомили с куль-

турой нашего народа... И что самое ужасное — вожатой была

девушка. Молодая девушка, русская, в спортивном костюме, с короткой стрижкой и тонкими европейскими чертами лица.

Крепкая фигура, под курткой «Адидас» угадывалась грудь.

Она здоровалась с каждым новоприбывшим, поднимала гла-

за, улыбалась, делала пометку в листке напротив фамилии, словно учетчик на заводе, и опускала глаза обратно в листок —

во всем была небрежность, легкое снисхождение — к нам, во-

тяцким недорослям.

35

По-прежнему в легкой дымке, которую все чаще прорыва-

ло негодование и чувство обманутости, я видела мою мамашу, что-то втирающую вожатой, которую она уже называла Анеч-

кой. Мать указывала на меня, заискивающе улыбалась, под ко-

нец впихнула какую-то дрянную плитку шоколада — «Анечка»

кивала и улыбалась как бы мило, но слегка удивленно, а по-

тому — унизительно.

Ты — девочка, которую родители отправили в лагерь для

удмуртов... что тебе остается? Когда автобус трогается, наби-

рает скорость — ничего уже не вернешь, надо жить с тем, что

есть. Например, с твоими соседками. Рядом со мной сидела

девушка с круглым, приятным лицом — даже не скажешь

сразу, что вотячка: маленькие розовые ушки, пепельная

коса, длинные ресницы. Вотячку выдавал нос — вздернутая

кнопка, почти пятачок. С первых же слов стало понятно, что

она — девочка-умница, девочка-скромница, рукодельница

и стыдливая недотрога. Такие, наверное, в оркестре играют

на арфах.

— Я очень рада, что мама отправила меня в этот лагерь, —

говорила она. — Стыдно не знать родную культуру.

— Родную вотяцкую культуру! — донеслось с заднего сиде-

нья, и я сразу обернулась.

Там сидели две девчонки, — одна вся в веснушках, с на-

глыми зелеными миндалевидными глазами и грубым низким

голосом. Это она сказала про культуру — так, что моя соседка

покраснела. Рядом с ней сидела ужасно бледная девушка, цвет

ее кожи отдавал синевой. Веки были тоже подведены синим, и вдобавок ко всему — жирно накрашенные черным ресницы

и черные волосы. Утопленница, — прикинула я на нее прозви-

ще, а потом короче: Трупик.

Мы познакомились. Лиза, девушка-трупик, говорила, что

лагерь нормальный, дискотеки есть и сбегать можно по но-

чам без проблем. Веснушчатая Оля сказала, что все было бы

хорошо, если бы не стремные вотяки, что родителей, которые

36

запихали ее в эту смену, она бы убила. Скромная Оксана про-

мурлыкала что-то вроде: «Оля, но ведь ты тоже удмуртка!» —

и услышала в ответ что-то такое, от чего густо покраснела, за-

хлопала ресницами и надолго замолчала.

Автобус катился по лесному тракту, из-за деревьев иногда

показывался ижевский пруд. Промелькнула огромная, ужасно

уродливая чугунная скульптура, изображающая лося.

— О, моя сестра тут замуж выходила неделю назад, — ска-

зала Оля, — ничо, нормального парня нашла...

На свадьбу все молодожены почему-то ездили «к лосю» фо-

тографироваться, а иногда там же и напивались.

Промелькнуло несколько старых машин, приткнувшихся

возле скульптуры, с пруда донеслись далекие крики купав-

шихся.

— Эйфелева башня.

— Монмартр.

— Колизей.

— Особняк, белая вилла.

Я подумала, что вот, мое приключение — эта поездка в ла-

герь, который находится «за лосем», практически за границей.

И еще опять подумала, что, если не врут реклама и сериалы, есть же где-то люди, которые на свадьбу летают из Рима в Па-

риж и из Парижа в Рим.

* * *

— Заходит мужик в трамвай, видит — куча народу. А на си-

денье старуха сидит, ноги на соседнее место положила. Он ей

говорит: «Бабушка, уберите ноги, я сяду». А она ему: «Мужчина, во-первых, это не ноги, а ножки. А во-вторых, их в семнадца-

том году целовали». Ну, мужик ничего не сказал, остался сто-

ять. Потом заходит другой, видит то же самое. И тоже говорит:

«Бабушка, уберите ноги, я сяду». А она ему: «Во-первых, это

37

не ноги, а ножки, а во-вторых, их в семнадцатом году целова-

ли». На следующей остановке заходит пьяный матрос. И тоже:

«Бабка, — говорит, — двинься, я сяду!» А она ему опять: «Это не

ноги, а ножки, и их в семнадцатом году целовали». «Ну и что, —

отвечает матрос, — если мне только что хуй сосали, мне его на

компостер положить?»

Лиза-трупик смеется, Оксана, которую Оля прозвала Снегу-

рочкой, вспыхивает, опускает глаза и хлопает ресницами. Оля, довольная тем, как рассказала анекдот, хохочет. Я смотрю на

нее, улыбаюсь, но юмора не понимаю.

— Вот такой анекдот мой парень рассказал. Причем при ма-

тери. Я ему: заткнись, дурак, а мать ничего — смеется, — про-

должает копаться в сумке Оля.

Нас, как мы и хотели, поселили в одну палату. Палат было

не больше десяти, в деревянном коттедже, из окон которого

видно ограду, а за ней — озеро. Как приехали, нас сразу со-

брали в рекреации, долго рассказывали о местных правилах

и нашей программе. Получалось, что почти ничего нельзя, зато

первую дискотеку назначили на тот же вечер — «чтобы всем

познакомиться».

Потом был обед, потом мы с девчонками шлялись по лаге-

рю, смотрели на другие отряды. Перед ужином к нам пришли

парни, спросить, идем ли мы на дискотеку. Лиза-трупик, по-

смотрев на них, сказала: «С вами не пойдем», — но Оля повела

себя более практично.

— Лиза, погоди, ты говорила, тут магазин есть? — спросила

она быстро.

— Есть, из ворот прямо по тропинке. А что?

— Пацаны, купите нам вина какого-нибудь, а? — Оля посмо-

трела на одного, толстого и высокого, с курчавыми волосами, отчего-то похожего на петуха.

— И что мне за это будет? — спросил он.

— Ты принеси сначала! Давайте принесите, мы с вами тог-

да и пойдем.

Парни потоптались и ушли.

38

— Вотяки, колхозники! — сказала Оля, когда вся компания

показалась за окном: видимо, уже шли к воротам.

Я молчала. А что еще делать?

— Мартини с оливкой.

— Абсент.

— Виски — напиток настоящих мужчин.

И где-то есть места, где у женщин вместо подруг — компа-

ньонки...

Оля надела джинсы со стразами и розовый топ, Лиза-трупик

нарядилась во все черное, а Оксана вытащила из чемодана

какое-то бежевое платье, видно, еще мамино — с длинной, тор-

чащей во все стороны юбкой.

— Снегурочка на бал собралась! — заржала Оля, надевая бо-

соножки. Ноги у Оли, в узких джинсах и на каблуках, казались

очень длинными.

— «Копыта очень стройные и добрая душа», — так меня па-

цаны называли, ха-ха! Девчонки, не давайте мне много пить, а то тут тоже узнают про мою добрую душу...

Парни пришли, когда уже темнело, принесли дрянной порт-

вейн в завернутой в газету бутылке. Газету бросили на мою

кровать, но мне лень было ее убирать. Пили из пластиковых

стаканов, парень, похожий на петуха, говорил: «За вас, дев-

чонки!» — и демонстративно опрокидывал стакан в огромную

пасть. Я пила и думала, что есть места, где женщины в кок-

тейльных платьях стоят у бассейнов и напитки им приносят

молодые люди в бабочках.

— Мохито.

— Кайпиринья.

— Куба Либре.

Видела бы меня моя мать! Второй стакан, в голове шумит, а парни все в ужасных тренировочных, и я ни одного из них не

39

подпущу к себе на выстрел, уж лучше тот, с которым целовалась

у Лыж Кулаковой...

На воздух мы выбрались, когда все, кроме нас, ушли. Оля

с Лизой шли впереди, мы с Оксаной — за ними, по дорожке, выложенной плиткой, к каменному корпусу столовой, откуда

доносилась музыка...

— Eins, zwei — Polizei, drei, vier — Grenadier...

Хит того лета, непонятный язык, язык, на котором говорят

в Европе.

Вспыхивали разноцветные фонарики, парни и девушки

сбивались в темные кружки, неуклюже топтались, смущенно

смотрели по сторонам. Другие просто сидели у стенок. Оля

сразу бросилась к одному из кружков, Оксана встала у стенки.

Я села и огляделась.

Вот тогда-то я и увидела его. Он был в голубых джинсиках

и белой футболке без рукавов, в обтяжку. Он двигался, и муску-

лы перекатывались под этой футболкой неторопливо и мощ-

но. Он весь был — спокойная сила. Невысокий и стройный, с тонкой талией и широкими плечами. С зелеными глазами, в которых играла легкая, веселая сумасшедшинка, неопасная, без демонизма. Волосы были почти длинными, волной разле-

тались на стороны, иногда закрывали лоб и глаза — быстрым, еле заметным движением он поправлял их. Он танцевал, изо-

бражая робота — пародировал брейк-данс 80-х, танцевал кра-

сиво и точно, но как бы в шутку, несерьезно. И по тому, как он

двигался, было видно: с ним не может быть скучно. Не может

быть неловко, и за него никогда не будет стыдно. А я теперь за-

таив дыхание все время буду смотреть, как он танцует — сни-

зу вверх, снизу вверх. И в эту смену я непременно влюблюсь.

Уже влюбилась.

* * *

Ты просыпаешься в палате от стука в дверь, крика «подъ-

ем!», от утреннего солнца... В голове немного туманно, и ты

помнишь, что что-то такое случилось вчера, что-то измени-

40

лось. Что-то сделало твое пребывание здесь осмысленным, и ты

знаешь уже, чем будешь заниматься здесь до конца смены... но

только не помнишь, что это было.

Оксана уже встала, оделась и застилает кровать. Лиза спит

и выглядит на белой подушке настоящим трупом. Оля зева-

ет, тянется — так и ждешь, что с зевком, по-мужски, скажет

«бля-а-а-а...», как делают все парни.

И думаешь о том, что в Европе есть места, где женщины

спят в пеньюарах, на огромных кроватях с пологом, но теперь

у тебя есть что-то, чего нет у них...

— Париж, город влюбленных.

— Рио-де-Жанейро, танцы всю ночь.

— Италия.

И только тогда вспоминаешь его.

С утра нас строили на линейку, поднимали флаг, потом по-

отрядно вели в столовую. Я увидела его там во второй раз — он

был вожатым, вел свой отряд, по дороге разговаривая с на-

шей Анечкой — наверное, о своих вожатских делах. Потом они

вместе ели, за одним столом, а мы с девчонками — за нашим, и я смотрела на него через всю столовую, с трудом поднося

ложку ко рту.

— Стремный пацан, — услышала я вдруг низкий Олин голос.

Я вздрогнула и уставилась на нее. Кто-то из вчерашних пар-

ней шел через зал.

— Вчера вроде целовалась с ним на дискотеке. Не помню.

Он мне еще водки наливал на улице. Я после этого кого хочешь

поцелую...

Парень подошел, о чем-то заговорил с Олей, а она демон-

стративно закатывала глаза. Кажется, обещал достать лодку, если мы пойдем купаться.

— А чо, девчонки, пойдем сразу, как поедим. На лодке за-

горать можно, — отвечала Лиза.

Я представила себе Лизу загорающей, и мне стало смешно.

41

Он, в другом конце столовой, встал, взял тарелки — свою

и Анину, — отнес в мойку. Сильная рука, согнутая в локте, держала их так легко и изящно... Где-то есть места, где жен-

щин приглашают кататься на яхтах — и они загорают там

в шезлонгах, на белоснежной палубе. Он прошел вместе

с Анечкой мимо, и я проводила его глазами — снизу вверх, снизу вверх...

В палате, пока девчонки собирались, я рассматривала

себя в зеркало. Рыжие волосы, грубый крестьянский нос, куцые ресницы, водянистые глаза — непонятно, зеленые или

голубые.

— Кирка, кончай в зеркало пялиться! Мы готовы...

Оля надела купальник, и я с удовольствием заметила, что

у нее совсем нет груди.

— Я догоню, идите!

Они ушли, я осталась в палате одна. Не люблю переоде-

ваться при всех. Сумка забилась под кровать, вместе с ней

вылезли клочки газеты «Комсомольская правда», наверное

той, в которую была завернута вчерашняя бутылка. Большая

фотография профессора Лебединского, черно-белая, зерни-

стая, ниже — про группу «Агата Кристи», которая мне вообще-

то нравилась тогда, справа — заметка о том, что компания

«Дойче Люфттранспорт» начинает регулярные рейсы в Мо-

скву, еще ниже — колонка происшествий.

«Трое девочек-подростков связали в школьной раздевал-

ке одноклассника. По рассказам пострадавшего, они жесто-

ко издевались над ним, били ногами и принуждали к извра-

щенному сексу. Все трое исключены из школы, дело передано

в районную прокуратуру. Подробности не разглашаются».

Я скомкала обрывок газеты и сунула в карман джинсов.

Представила себе этих девчонок, должно быть таких же гру-

бых, как Оля, и парня, скорее всего отличника и тихоню, — на

заплеванном полу в вонючей спортивной раздевалке. Били

ногами... в кроссовках или в туфлях на каблуке? И зачем он, дурак, все это рассказал?

42

Есть места, где солнечные, смеющиеся люди на такое не-

способны.

На озере я снова увидела его. Он с разбегу кидался в воду, встряхивал мокрыми волосами, звал Анечку купаться. Она си-

дела на берегу и читала газету. Кажется, тоже «Комсомолку».

* * *

Смена в лагере потекла своим чередом. Мы праздновали

вотяцкие праздники, участвовали в соревнованиях, в кото-

рых надо было понимать удмуртский язык — спотыкающуюся

скороговорку поднимающихся и падающих интонаций. Еще

был конкурс красоты, в котором каждый отряд выставлял свою

претендентку. Мы отправили Оксану, и она взяла приз «мисс

Скромность».

— Снегурка молодец, — довольно ржала Оля. — А чо, могла

бы и я участвовать! Почему я не мисс Скромность?

В волейбол наша команда выиграла у соседнего коттеджа —

все парни играли неуклюже, но наши были брутальнее. Оля

прыгала на своих длинных ногах выше всех и орала на наших

противников так, что те пригибались.

Зато за игрой вожатых я следила безотрывно — как краси-

во он вставал к линии, подбрасывал мяч, легко и хлестко бил

по нему ладонью... Ему, наверное, надо играть в теннис — ведь

где-то в Европе есть места, где мужчины после работы играют

в теннис на белоснежных кортах и произносят:

— Сет.

— Гейм.

— Матч.

Я пробовала курить, я пила с парнями и девчонками, играла

в бутылочку, два раза мы сбегали из лагеря ночью к туристам, у которых были палатки «за территорией» и с которыми Оля

где-то успела познакомиться. Один раз нас поймали и чуть не

отправили домой.

43

Я ни разу не заговорила с ним за это время — если не счи-

тать той дискотеки, где мы потанцевали с ним один медляк и он

что-то спросил меня, но я не расслышала — и только смотрела

на него и чувствовала его руки на моей талии — и мне так хоте-

лось, чтобы он сжал ее чуть крепче... Если бы после танца, так

же молча, он взял меня за плечи, увел куда-нибудь, что-нибудь

сделал — я бы пошла, и я бы разрешила, что бы он ни захотел...

Но он просто улыбнулся, показал белые зубы — и ушел тан-

цевать к своим вожатым, извиваться в лучах фонарей, ухватив

за плечи Анечку.

И все лица вокруг мелькали в разноцветных огнях так от-

четливо и отвратительно — вотяки, в тренировочных штанах, старых белых кроссовках, с лицами, похожими на чернобыль-

ские картофелины, — и они, наши вожатые, — как сверхлюди

в этом паноптикуме.

Уже когда смена подходила к концу, я один раз увидела его

после обеда на крыльце коттеджа. Он сидел, перелистывая га-

зету. Я увидела его из окна и осторожно вышла. Он сидел так

спокойно, так безразлично, только один раз остановившись

глазами на каком-то месте газетной страницы. Я посмотре-

ла через плечо: он читал «Комсомолку», и я увидела все ту же

фотографию профессора Лебединского.

— Привет! — сказала я неуверенно.

Думаю, он меня не узнал, — лицо у него было типа «не пом-

ню, откуда помню», но не сказал об этом, а просто весело по-

здоровался.

— Скучаешь? — спросила я еще более неуверенно.

— Да нет. Аню жду. Вот газету читаю! — Он, заметив мой

взгляд, быстро перелистнул страницу, немного помолчал. —

Смена скоро кончится, да?

— Ага, — ответила я.

— В королевскую ночь, наверное, оторветесь. — Он имел

в виду последнюю ночь в лагере, которую почему-то называ-

ли королевской.

44

— Да, наверное, — отвечала я — и, собравшись с силами: —

Приходи к нам! Вам ведь тоже все можно в эту ночь, да?

— Нет, не все, — засмеялся он, — но я приду. Так и так приду.

В этот момент из-за коттеджа появилась Анечка, он свер-

нул газету, быстро вскочил на ноги и пошел с ней — в зеленую

теплую даль, вглубь лагеря. Я осталась сидеть, глядя, как он

уходит: снизу вверх, снизу вверх.

* * *

Тебе шестнадцать, ты вотячка, рыжая, ты влюбилась в кра-

сивого парня и не знаешь, что делать. Не знаешь, что сказать.

Что тебе остается — ты пишешь письмо. Ведь есть же места, где

пишут письма и запечатывают именной печатью.

Конечно, это не письмо Татьяны Онегину, а просто: приходи

ко мне в последнюю ночь, третий коттедж, четвертая палата, Кира. Но что еще пишут в таких случаях?

* * *

Королевская ночь в лагере — это что-то вроде ночи послед-

них шансов. Все, кто не нашел здесь того, чего хотел, думают: теперь или никогда.

— Девчонки, я предлагаю на озеро, — говорила Оля за ужи-

ном, — там парни с лодкой. Говорят, дофига выпивки будет.

И пацаны вроде нормальные... бухнем, покатаемся...

— Не, я в коттедже останусь, — сказала я.

— Кирка, ну ты что, дура, что ли? Последняя ночь, все тусу-

ются, а ты сидеть в палате будешь?

— Я не буду как дура сидеть. Ко мне придут.

После отбоя почти сразу пришли соседские парни с вод-

кой и колбасой. Бутылка у них была одна, я почти не пила, Оля с Лизой налегали, Оксана пила маленькими глоточками

и хихикала.

— Сидит она, принца ждет! — ржала Оля, показывая на

меня. — Он ей мартини принесет или амаретто, ха-ха!..

45

Я молчала. Есть места, где женщинам приносят мартини: в бокалах конусом, с оливкой внутри.

— Кампари.

— Амаретто.

Когда пьют амаретто... до еды, после, перед? Ты девочка, тебе шестнадцать, и ты этого не знаешь. А где-то далеко, в при-

зрачной Вене, в светлом Милане, в темном Берлине, черно-

белые официанты разносят бокалы.

Один парень положил мне руку на плечо, и я сбросила ее

коротким движением.

— Ну ты чего, я ж просто... — обиделся он и подсел к Оксане.

Водка почти закончилась, когда наконец пришел он. Я не

думала, что он придет так скоро, — а вот, появился в дверях, улыбнулся весело и нагло, стрельнул зелеными глазами.

— Ну чего, мальчики-девочки... Пьете?

Парни быстро убрали со стола бутылку, виновато заулы-

бались...

— Да не, я что ж... не против... королевская ночь — пейте, хрен с вами, только не упивайтесь... окей?

— Окей, — подтвердили парни смущенно.

Он вошел, сел напротив Оли. На меня он не смотрел. Оля

уставилась на него с интересом, пару раз глянула в мою сторо-

ну, будто подбадривая. Я не знала, что делать. Я молчала. Есть

места... Есть места...

— Налить тебе? — спросила Оля, посмотрев на него своими

наглыми глазами.

Он быстро скользнул взглядом по ней, по ее ногам, и кивнул:

— Налей!

Она плеснула ему остатки водки.

— Ну и чего вы с вожатыми делаете в королевскую ночь, а? — спросила Оля.

46

— Да то же, что и вы, — ответил он, — только поскромнее...

Нам еще за вами, алкашами, следить... Ну, давайте, — он поднял

бокал, — чтобы сбылись все мечты. — Мы чокнулись, он сделал

глоток. Скривился. — Колитесь, девчонки, какие у вас мечты?

— У меня... — Оля по-мужицки выпила залпом. — Ну, чтобы

все было и ничего за это не было. А у тебя, Снегурка?

— Замуж хочу. За хорошего человека. — Оксана взмахнула

длинными ресницами и покраснела.

Все в голос заржали.

— Чем я не хороший человек? — грохнул похожий на петуха

пацан, и Оксана засмущалась окончательно.

— Я хочу, чтобы мне машину подарили. Ну, как Марии Лопес

в сериале, на день рождения...

— Разбежалась, Лизка! Машину ей... Ну, Кирка, а ты?

— А я… — Я отпила, не почувствовала вкуса, сглотнула, от-

ветила, глядя на него, снизу вверх, снизу вверх, — обращаясь

только к нему: — Я хочу уехать отсюда. Навсегда. Хочу в Европу.

Он не ответил — наверное, просто не услышал.

Они с Олей разговаривали, а парни молчали и как будто все

больше чувствовали неловкость. Тот, который пытался обнять

меня, встал и ушел. Потом второй, повернувшись к нам, сказал:

— Ну, девчонки, все, типа, в силе… Знаете, где нас искать, если что...

Так ушли все.

Он все болтал с Олей, потом прервался, хлопнул рукой по

колену и сказал:

— Ну ладно! Что-то вы тут разбрелись... давайте, идите

к своим, а я к своим пойду...

Я смотрела на него, пытаясь удержать взглядом. И потом, когда он встал уже, глянула, как обычно, снизу вверх, снизу

вверх, и сказала:

— Останься, а?

— А чего мне? Парни ваши ушли, выпить у вас нет, и вообще

вы тут скучаете... — и он двинулся к выходу.

47

— Выпить? — Я что-то припоминала, соображая. — Выпить?

А если есть — ты останешься?

Он весело посмотрел на меня:

— А что есть?

Где-то есть места, где пьют... пьют...

— Мартини, — сказала я.

Девчонки все разом посмотрели на меня.

— Кирка, ты чего?! Не, правда! Мартини заначила? Нам не

сказала... Ну дает! — выпучила глаза Оля. — Давай доставай...

Он посмотрел на меня в упор, и глаза его смеялись:

— Мартини?.. Давай, посидим еще...

— Сейчас, — сказала я, вставая. — Я принесу… сейчас...

— Ты куда? Что, под камнем где-то заначила? — заржала Оля...

Я уже выбегала.

Дорожка проносилась под ногами, фонарики мелькали, кру-

жились вокруг... Есть места, где женщины и мужчины пьют мар-

тини... Есть места… есть… Но вокруг мелькало совсем другое.

— Памятник Ленину.

— Пионерлагерь «Дзержинец».

— Красные звезды.

Из железных ворот с узором в виде звезды, прямо по тро-

пинке, и там бревенчатый домик... Лишь бы был в магазине, лишь бы...

— Девочка, зачем тебе? — удивленно выпялилась на меня

толстая продавщица.

Понимаете, мне шестнадцать лет, я вотячка, рыжая, меня

мама запихала в вотяцкую смену. Я влюбилась, я обещала мар-

тини, он пришел, и иначе... иначе он уйдет!

— Надо, — ответила я. — Есть у вас?

Продавщица полезла куда-то под прилавок.

48

— Ты что? Такая молодая, и уже...

— Уже — что?

Я удивленно смотрела на нее.

— То самое... Ладно, чо ты мнешься, все в порядке... Тут из

ваших, которые на трассе стоят, они за коньяком да марти-

ни приходят. И из лагеря еще — но этим или водку, или порт-

вейн... — Она протянула мне бутылку. — Триста тысяч!

Я выгребла из кошелька всю мелочь, все мятые бумажки...

двести восемьдесят тысяч, двести девяносто...

— Небогато, девонька, небогато... Клиент не идет! — за-

смеялась она. — Хрен с тобой, бери! Потом десятку занесешь!

Я схватила бутылку и побежала. Не благодарила — какое

там... Темный лес, какие-то крики и в лагере, и в поселке ря-

дом, шум близкого шоссе, отсветы фар на деревьях… Ворота, фонарики, плитка на земле, и воздуха не хватает — бежала

быстро...

Он все еще сидел в палате. Когда я вошла, глянул на меня —

но теперь к этому взгляду что-то добавилось... какая-то на-

смешка или что-то такое, неуловимое. Похожее на то, как

Анечка смотрела на нас, вотяков, у автобуса...

— Ну ты даешь! Вообще королева! Ну, давай попробуем, что

у тебя там.

Мы разлили по стаканам. Я попробовала — сладкое и жгу-

чее, невкусно. Может, все дело в стакане… в оливке... в ситуа-

ции… Есть места...

— Ну и чего, понравилось тебе тут, в лагере? — спросил он.

— Ага, — выдавила я.

— Приедешь еще?

— Ага...

Что-то такое мы выдавливали друг из друга, допивая стакан, другой. В бутылке было еще больше половины.

— Ну ладно, — он встал, снова посмотрел на меня, а я —

на него, — спасибо большое, меня ждут... Правда ждут. Побегу...

Я приду еще... Обязательно. — Он прошел мимо меня, подошел

к Оле и чмокнул ее в щеку. Потом, уже в дверях, повернулся

49

ко мне: — Бутылку, — показал на мартини, — слушай, бутылку

можно мне с собой взять? А?

Я кивнула, и он ушел.

Оля задумчиво посмотрела ему вслед.

— Дура, — сказала она, как будто очнулась, — вот дура!

Ты зачем ему бутылку отдала?

— Пусть, — сказала я. Мне хотелось плакать.

— Молодец! — Оля уже кричала. — Он теперь пойдет к Анеч-

ке с твоим мартини...

— Какой Анечке? — спросила я машинально.

— Ты что, не знаешь?! Он Анечку трахает, нашу вожа-

тую... Думаешь, почему он заходил? Вот увидишь, ее сейчас

тоже нет...

Головокружение. Мутное, сладкое — как мартини... Что-то

надувается в горле, что-то душит, в глазах как будто сверкает

множество драгоценных камней. Моргаешь — и комната, Оля, Оксана — все плывет, а на щеках — холодно и мокро... Есть

места... Есть люди... Есть что-то еще... У меня — нету.

— Девчонки, — я сглотнула, собралась с силами, а они сде-

лали вид, что не видят, как я плачу. — Что там парни говорили?

С этой... лодкой?

* * *

Все качалось. Лодка качала меня, водка качалась во мне, иногда опасно поднимаясь к горлу. Какой-то парень, кажется

тот, что клал руку мне на плечо, тормошил меня — и я устало

соглашалась. Все продолжало качаться на берегу — ночь конча-

лась, надо было расходиться по палатам, и деревья и кусты так

рябили в глазах, трудно было идти по дорожке прямо, и Олю, и Лизу поддерживали парни, и даже Оксана нашла себе кого-

то, кто держал ее под ручку, а я шла одна, и мир качался вокруг.

Я еще никогда не была такой пьяной, и на все обрывки мыслей, которые возникали в голове, какой-то лихой, пьяный голос

внутри отвечал мне в ритм шагов — все равно!

50

— Мне шестнадцать лет, я вотячка…

— Все равно!

— Я влюбилась, а он трахается с другой…

— Все равно!

— Где-то есть места…

— Все равно!

Сзади раздался пьяный крик, переходящий в хрюкаю-

щий смех, — Оля завалилась в кусты. Оксана потерялась где-

то сзади. «Подруги!» — подумала я с отвращением, подходя

к кот те джу. Ступенька, вторая — в третью я ударилась коленом, упала... В коттедже было тихо — как будто никого там не было.

Пустота в рекреации, остатки черной ночи в окнах, поблески-

вающее ограждение — смена кончилась, и ничего не случилось.

— Все равно! — уже не так уверенно ответил голос.

Я шагнула в палату и увидела его. Он сидел на полу у кро-

вати, весь растрепанный, с головой, упавшей на руки. Даже на

расстоянии чувствовалось, что он какой-то горячий, потный

и что спиртом несет даже от его волос. Он поднял голову — зе-

леные глаза были мутны и как будто съезжались к переносице.

Он был ужасно пьян — а я, глядя на него, вдруг начала трез-

веть... Мир перестал шататься. Я смотрела на него, но не как

всегда. Что-то не получалось. Снизу вверх, снизу вверх...

— А-а-а-а... — произнес он, вглядываясь в меня и как будто

припоминая. — Это ты... это... влюбленная...

— Да, это я, — ответила я спокойно, — что же ты здесь? По-

чему не у Анечки?

Он махнул рукой, как будто мазнул себя по носу:

— А-а-а-а... Анечка... спит Анечка... ужралась... А я вот

тут это...

— Чего — это? — спросила я. — Что, Анечке понравился мар-

тини?

— Мартини... — Он мутно посмотрел на меня. — Мартини...

Ты, это, скажи, твоя подружка... Она где?

51

— Какая? Оля? — спросила я еще спокойнее.

Я вдруг поняла, что ничего еще не кончилось. Под ногами

лежала бумажка. В полутьме было не разобрать, но я была уве-

рена, что это он — обрывок «Комсомольской правды». Избили, издевались... Принуждали к извращенному сексу...

— Оля, — ответил он, тоже увидел листок. Внимательно, ка-

чая головой, посмотрел на него, попытался взять, несколько раз

промахнулся, наконец схватил в горсть и скомкал. — Да, эта…

длинноногая... Она ничего, твоя подруга...

— Значит, Оля. — Я обошла вокруг него. Он ухватился рукой

за кровать, попробовал встать — но не получилось. — Она скоро

придет... А я? Скажи, чем я тебе плоха?

— Да ты, это... не плоха... Оля... Прид-дет Оля... А если не

придет, то ладно, иди сюда! — Он протянул ко мне руку, хотел

схватить за запястье.

Я совсем протрезвела. В голове что-то звенело, какой-то

холодный, ясный лед, как льдинки в бокале. Европа... Есть ме-

ста... есть мужчины... Они могли бы играть на теннисных кор-

тах, водить яхты, разливать мартини… Он мог быть одним

из них, а стал вот этим — пьяным идиотом на полу, в лагере, в палате...

Я присела рядом и положила руку на пряжку его ремня.

— Ну ты, это... быстрая, — замычал он, протягивая ко мне

руку. Я резко ударила, его кисть тупо стукнулась о стену и упала

на колени. Я вернулась к ремню, медленно расстегивая его. Он

замычал, словно не понимая, что происходит. Ремень расстег-

нулся, и я потянула за пряжку, вытаскивая его из джинсов. Он

смотрел на меня. Хотел, кажется, что-то сказать или потрогать

меня — но боялся еще одного удара и как будто просто поко-

рился тому, что я делала... Ремень был у меня в руке. Увесистая

пряжка, грубая кожа... Как он, наверное, свистит при ударе...

Я взяла его чуть выше локтя, за крепкий бицепс, весь мокрый

от пота, и изо всех сил рванула вверх. Он крутанулся, ударился

головой о кровать, перевернулся на живот. Я схватила обе его

52

руки и затянула ремнем-петлей, как делала два года назад, ког-

да думала о суициде. Он задвигался, замычал — вяло, все еще

не понимая. Его руки уже были связаны. А я вытащила из его

кармана пачку сигарет и встала.

Моя любовь, вожатый пятого отряда, красавчик, зелено-

глазый танцор, лежал на полу в палате, пытаясь перевернуться

с живота на спину. Я помогла ему — ткнула каблуком в плечо

и снова встретилась с ним глазами — глаза его по-прежнему

были мутными, и веселая наглость из них напрочь исчезла.

Страха еще не было, была какая-то смутная тревога. Но я по-

нимала, что смогу теперь вытащить из них любые эмоции —

и страх тоже... Вот сигарета — я зажгу ее, сделаю пару затяжек, стряхну пепел на его лицо, на его пухлые губы. А потом смогу

всадить горящий окурок ему в шею, в плечо — и он зашипит, и съежится, пойдет по шву кожа...

— Это… девчонки, я говорила, как меня называли у нас в по-

селке? — донеслось из коридора. — «Копыта очень стройные, —

приближалось к нашей двери, — и добрая...»

Дверь открылась, на пороге стояла Оля в сопровождении

Лизы и Оксаны.

— Кирка! — прошептала она быстро, увидев его на полу

и меня с сигаретой. — Кирка! Вы тут что?..

— А ничего! — Я стряхнула пепел ему на голову. Было заме-

чательно видеть, как наглая, грубая Оля съежилась, отступая, и только шептала: «Ты что, ты что...» — Я ничего! Эй! — Я ткну-

ла носком в его щеку. — Оля твоя пришла! Ты ведь ждал ее! Дев-

чонки! У меня тут парень на полу лежит, весь наш... Кто хочет?

Оля отступала куда-то в дверь, поравнялась с Оксаной

и спряталась за ее спину...

— Кирка, ты с ума сошла! Ты что?!

А Оксана, Оксана-тихоня, недотрога, мисс Скромность в ма-

мином платье, задумчиво ступила вперед, глядя на него так за-

стенчиво, так робко... Потом вдруг подняла ногу, и ее каблук, каблук старомодной туфельки, оказался у него на груди.

53

— Девочки... Это интересно, — прошептала она, — я такое

в кино видела... Давайте!

Где-то есть места...

Где-то в Берлине и Париже, в далеких переулках, есть ма-

ленькие кинотеатры, где...

Оксана резко ткнула каблуком в его грудь. Страх. Вот он —

первый страх в его глазах.

Оля смотрела на нас круглыми глазами, потом тихо вошла

и прикрыла дверь.

— Девчонки... Он же орать будет… Что тогда?..

— Будет орать — сунем что-нибудь в рот, — ответила я, гля-

нув в сторону Оксаны. Тихие, глубокие глаза Снегурочки блес-

нули в ответ колючим огоньком. К нам подошла Лиза.

— У меня есть идея получше, если будет орать, — сказала

она и медленно расстегнула молнию джинсов...

Я остановилась и затянулась. Стало непривычно легко — как

бывает всякий раз, когда жизнь неожиданно открывает один

из своих простых механизмов. Я поняла, что на том пьедеста-

ле, куда мне так хочется поднимать глаза, пусто. Было пусто, пока я не забралась на него сама. И еще многое поняла я тогда

о мужчинах, о людях — именно в эту ночь я узнала то, благодаря

чему мне легко было уехать. Из Ижевска. Из страны.

Увидеть почти все европейские столицы. Покупать укра-

шения и картины, шубы и туфли. Сделать несколько пласти-

ческих операций. Научиться разбираться в винах. Вспоминать

Лыжи Кулаковой и ижевский пруд как милую сказку, а не как

каждодневную, ненавистную реальность. И смотреть на самых

молодых и красивых без страха, уверенно, оценивающе, пока

они, связанные, смотрят на твою занесенную для удара руку, смотрят, как та девочка на танцующего парня: снизу вверх, снизу вверх...

Однажды в отпуске, кажется за завтраком в гостинице, я познакомился с забавным типом из Кёльна — содержате-

лем гей-клубов в разных городах Германии. Тип выглядел как

форменный шут, но при этом, надо отдать ему должное, увлекательно рассказывал об особенностях своего бизнеса.

Настолько увлекательно, что несколько месяцев спустя, оказавшись проездом в Кёльне, я позвонил ему, мы вместе

пообедали, и он показал мне одно из своих заведений. Ко-

нечно, при свете дня и до открытия — наверное, я бы не

решился заглянуть туда в вечернее время. Сверху, впрочем, это выглядело как обычный бар, просто чуть более китчево, с блестками, дурацкими зеркальными шарами и креслами, обитыми розовым плюшем. Но был еще один этаж, под-

земный — так называемая «темная комната», которая, как сказал хозяин, есть в каждом таком клубе. Здесь была

не комната, а целый лабиринт с обитыми черным кожза-

менителем стенами, множество тупиков и поворотов, за

которыми открывались иногда небольшие комнатки. Там

были железные кровати или просто матрацы на полу, в не-

которых на стенах висели черные инструменты, в стенах

были кольца и цепи, а в одной комнатке стояла железная

ванна на ножках. Кое-где было совсем темно, кое-где висе-

ла тусклая лампочка, еще где-то из-под потолка шел при-

глушенный красный или зеленый свет. Больше всего меня

поразили дырки в стенах между комнатками, почти везде, одни на уровне глаз, другие — чуть ниже живота.

— Тут как в швейцарском сыре, правда? — смеялся хо-

зяин. — Каждый найдет свое. Хочешь — участвуй, хочешь —

смотри и оставайся неузнанным. А можно, — он усмехнулся, показывая на дырку пониже, — участвовать, но так, что

никогда не узнаешь с кем...

Я кивнул — в свете бирюзово-зеленого фонаря с лица мо-

его собеседника пропало все шутовское, проявилось демо-

ническое.

— Этот клуб, — продолжал он, усмехаясь, — очень похож

на нас, европейцев. Красивый фасад и сырое нутро. Сна-

ружи — креслица-столики, вежливость и политкоррект-

ность, здравствуйте и до свидания, а внутри — подвал, полный самых темных фантазий. И это буквально в каж-

дом. Не так ли?

Я кивнул и больше ему не звонил. Но воспоминание оста-

лось надолго.

Людвиг Вебер, предприниматель

СОДЕРЖАНИЕ

Пролог . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  7

День рождения  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12

Летняя смена  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 30

Эсэмэс . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 57

Танец  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 74

Исчезновение  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 98

Грот Людвига Баварского  . . . . . . . . . . . . .  124

В подвале  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  153

Перезагрузка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  164

Вэйцы  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  183

Рождество  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  204

Касабланка  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  222

Турбина  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  238

Комитет добрых дел  . . . . . . . . . . . . . . . .  258

Московский дневник  . . . . . . . . . . . . . . . .  278

1000  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  310

Цитадель  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  327

Черный бархат . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  343

Белый лебедь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  361

Литературно-художественное издание

Дмитрий Петровский

Дорогая, я дома

18+

Художественный редактор Павел Лосев

Редактор Аглая Топорова

Корректор Антонина Семенова

Компьютерная верстка Наталии Ремизовой

Подписано в печать 22.02.2018. Формат 60 × 90/16

Бумага офсетная. Печать офсетная

Усл. печ. л. 24. Тираж 1000 экз. Заказ ???

ООО «ИД „Флюид ФриФлай“»

109382, Москва, ул. Краснодонская, д. 20, корп. 2

тел.: (985) 8000 366

www.fl uidfreefl y.ru

e-mail: [email protected],

[email protected]

интернет-магазин gorodets.ru

Дорогая, я дома

Дорогая, я дома



home | my bookshelf | | Дорогая, я дома |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу