Book: Ангелы-хранители (перевод Александрова Ольга)



Ангелы-хранители (перевод Александрова Ольга)

Дин Кунц

Ангелы-хранители

Эта книга посвящается Леннарту Сейну, который не только лучший в своем деле, но и отличный парень, а также Элизабет Сейн, такой же милой, как и ее муж

Dean Koontz

WATCHERS

Copyright © 1987 by Nkui, Inc.

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC

and Synopsis Literary Agency

All rights reserved


© О. Э. Александрова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

Часть первая. Раскалывая прошлое

Прошлое – это начало начал. Все, что есть, и все, что было, не более чем предрассветные сумерки.

Г. Дж. Уэллс

Встреча двух личностей подобна контакту двух химических веществ: если есть хоть малейшая реакция, изменяются оба элемента.

К. Г. Юнг

Глава 1

1

Восемнадцатого мая, в свой тридцать шестой день рождения, Трэвис Корнелл поднялся в пять утра. Надел тяжелые походные ботинки, джинсы и синюю клетчатую рубашку с длинным рукавом. Сел за руль красного пикапа и поехал от своего дома в Санта-Барбаре в сторону поселка Сантьяго-Каньон, расположенного на востоке округа Ориндж, к югу от Лос-Анджелеса. С собой Трэвис взял лишь печенье «Орео», большую флягу апельсинового «Кул-эйда» и полностью заряженный «смит-вессон» 38-го калибра модели «Чифс-спешиал».

За все два с половиной часа пути Трэвис ни разу не включил радио. Он не мурлыкал себе под нос, не свистел и не напевал, как частенько делают мужчины, находясь в одиночестве. По правую руку раскинулся Тихий океан. Тяжелый и холодный, точно сланец, океан угрюмо чернел у горизонта, но ближе к берегу первые лучи солнца уже успели окрасить его золотом одноцентовиков и палевым розовых лепестков. Однако Трэвис даже не потрудился взглянуть на позолоченную солнцем воду.

У Трэвиса, худощавого, жилистого мужчины с глубоко посаженными карими, под цвет волос, глазами, было узкое лицо с римским профилем, высокие скулы и слегка выступающий подбородок. Такое аскетичное лицо скорее подошло бы монаху из какого-нибудь святого ордена, где до сих пор верят, что самобичевание очищает душу через страдание. И, Господь свидетель, за свою жизнь Трэвис действительно настрадался. Однако его лицо могло быть и располагающим, открытым и теплым. В свое время улыбка Трэвиса очаровывала женщин, но не сейчас. Он уже давно не улыбался.

«Орео», фляга и револьвер лежали в зеленом нейлоновом рюкзаке с черными лямками, брошенном на переднее сиденье. Время от времени Трэвис поглядывал на рюкзак, словно мог разглядеть через ткань заряженный «Чифс-спешиал».

Трэвис свернул с шоссе, ведущего в Сантьяго-Каньон, округ Ориндж, на узкую дорогу, затем – на ухабистый проселок. И вот уже в восемь тридцать плюс несколько минут он припарковал пикап на стоянке под колючими ветвями пихты Дугласа.

Набросив на плечи лямки рюкзака, Трэвис направился к подножию гор Санта-Ана. Он с детских лет знал здесь каждый склон, каждую складку, каждое ущелье, каждый хребет. У отца Трэвиса была каменная хижина в верхней части каньона Святого Джима, возможно самого удаленного из всех населенных каньонов, и в детстве Трэвис неделями изучал дикую природу в радиусе многих миль от хижины.

Он любил эти дикие каньоны. Во времена его юности черные медведи бродили по окрестным лесам. Теперь медведи исчезли, хотя чернохвостые олени пока еще водились, правда, уже не в таком изобилии, как двадцать лет назад. Но прекрасные горные складки и впадины, пышная и разнообразная растительность, в частности кусты и деревья, остались неизменными, по крайней мере, так показалось Трэвису, пока он неутомимо шел под сенью калифорнийских дубов и платанов.

Время от времени на пути попадались одинокие хижины или скопления горных домиков. Редкие местные жители были робкими сурвайвалистами, верившими в приближение конца цивилизации, но не решавшимися переехать в еще более заповедные места. Многие из них, самые обычные люди, смертельно устали от суеты современной жизни и теперь отлично обходились без водопровода и электричества.

Но хотя каньоны считались местами отдаленными и труднодоступными, рано или поздно им суждено было быть оккупированными неуклонно надвигавшимися окраинами. Ведь население округов Ориндж и Лос-Анджелес, расположенных в радиусе ста миль, уже составляло почти десять миллионов человек, и рост его численности не подлежал сомнению.

Но сейчас безжалостный хрустальный свет словно дождем омывал эту дикую местность, казавшуюся удивительно чистой и первозданной.

На голом горном хребте с жухлой травой, успевшей вырасти в короткий сезон дождей, Трэвис нашел широкий плоский валун и скинул рюкзак.

В пятидесяти футах от Трэвиса на другом плоском камне грелась на солнце гремучая змея. Она подняла свою мерзкую клиновидную голову и уставилась на Трэвиса.

Мальчишкой Трэвис убил в этих горах несметное число гремучников. Достав из рюкзака револьвер, он встал с каменной скамьи. Сделал несколько шагов в сторону змеи.

Гремучник поднялся на хвосте и пристальнее уставился на Трэвиса.

Трэвис сделал еще один шаг и принял нужное для стрельбы положение, обеими руками сжав револьвер.

Гремучник начал свиваться кольцами. Однако вскоре он поймет, что сделать бросок на таком расстоянии нереально, и попытается отступить.

Абсолютно уверенный, что попадет в цель, Трэвис, к своему удивлению, неожиданно понял, что не может нажать на спусковой крючок. Ведь он приехал к подножию этих гор не только вспомнить времена, когда ему было приятно ощущать себя живым, но и пострелять по змеям, если хоть одна попадется на пути. Страдавший в последнее время от глубокой депрессии, озлобленный вечным одиночеством и отсутствием смысла жизни, Трэвис был словно туго натянутая струна. Ему необходимо было совершить какое-то агрессивное действие, и убийство нескольких змей – право слово, небольшая потеря – казалось идеальным средством выпустить пар. Однако, глядя на гремучника, Трэвис вдруг понял, что существование этой рептилии куда менее бессмысленно, нежели его собственное: она занимала свою экологическую нишу и наверняка получала большее удовольствие от жизни, чем он сам в последнее время. Трэвиса затрясло, дуло отклонилось от цели, и он не смог пробудить в себе желания выстрелить. Трэвис оказался никудышным палачом, а потому, опустив револьвер, вернулся к валуну, на котором оставил рюкзак.

Змея была явно настроена миролюбиво: она снова опустила голову на камень и застыла.

Тем временем Трэвис вскрыл упаковку «Орео». В детстве он обожал его. Но за последние пятнадцать лет не съел ни одного печеньица. Печенье оказалось почти таким же, как Трэвису запомнилось с детства. Он глотнул из фляги «Кул-Эйда», однако напиток его разочаровал, оказавшись слишком сладким на вкус взрослого человека.

Можно воскресить в памяти невинность, энтузиазм, радость и ненасытность юности, но, увы, все это невозможно вернуть, подумал Трэвис.

Оставив гремучника греться на солнце, Трэвис снова закинул рюкзак на плечо и начал спуск в тени деревьев по южному склону горного хребта в сторону верхней части каньона. Воздух был напоен свежестью молодых побегов вечнозеленой растительности. Там, где дно каньона спускалось вниз в западном направлении, Трэвис свернул в глубоком мраке на запад и пошел по оленьей тропе.

Несколько минут спустя, пройдя под сомкнутыми наподобие арки ветвями двух калифорнийских платанов, Трэвис оказался в том месте, где солнечный свет просачивался сквозь брешь в листве. Оленья тропа на дальнем конце поляны вела в другую часть леса, где ели, лавры и платаны росли еще плотнее. Тропа впереди круто обрывалась – каньон пытался нащупать дно. Трэвис остановился на краю солнечного круга, так что носки ботинок оставались в тени, и посмотрел на крутой спуск, окутанный непроглядной тьмой.

Трэвис собрался было продолжить путь, но тут справа из засохшего кустарника выскочила какая-то собака и, громко пыхтя, побежала прямо к Трэвису. Это был золотистый ретривер, на первый взгляд явно породистый. Кобель. Очевидно, псу было чуть больше года: он уже практически достиг нужных размеров, сохранив при этом игривость щенка. В его густой шерсти, грязной, мокрой и свалявшейся, застряли репейники и листья. Остановившись перед Трэвисом, пес сел, наклонил голову и бросил на него заискивающий дружелюбный взгляд.

Несмотря на замызганный вид, собака обладала какой-то странной притягательностью. Трэвис наклонился, погладил ее по голове и почесал за ушами.

Трэвис ожидал, что из кустов вот-вот появится хозяин ретривера, запыхавшийся и сердитый. Но никто не вышел. Тогда Трэвис решил проверить, на месте ли ошейник с жетоном, но ошейника не было.

– Ведь ты наверняка не бродячая собака. Не так ли, малыш?

Ретривер фыркнул.

– Нет, ты слишком дружелюбный для бродячей собаки. Ты потерялся, да?

Пес ткнулся носом в руку Трэвиса.

Трэвис заметил, что у собаки не только вся шерсть в колтунах, но и правое ухо в засохшей крови. Следы свежей крови виднелись на передних лапах, словно ретривер так долго бежал по пересеченной местности, что треснули подушечки лап.

– Похоже, ты проделал тяжелый путь, малыш.

В ответ ретривер тихонько заскулил, будто соглашаясь с Трэвисом.

Он продолжил гладить ретривера по спине и почесывать за ушами, но через минуту-другую понял, что ждет от пса нечто такого, чего тот никак не мог ему дать: смысла и цели в жизни, избавления от отчаяния.

– Ну а теперь беги. – Легонько хлопнув ретривера по спине, Трэвис поднялся и потянулся.

Собака осталась стоять перед ним.

Тогда Трэвис обошел пса и направился в сторону опускающейся в темноту узкой тропы.

Однако собака обежала Трэвиса и преградила ему дорогу.

– Беги, малыш!

Ретривер оскалился и утробно зарычал.

Трэвис нахмурился:

– Беги! Хороший пес.

Но обойти ретривера так и не удалось: тот снова зарычал и начал хватать Трэвиса за ноги.

– Эй! – Трэвис отскочил на два шага назад. – Какая муха тебя укусила?!

Ретривер перестал рычать, но остался стоять, тяжело дыша.

Трэвис снова попробовал пройти вперед, но пес набросился на него еще яростнее. Он по-прежнему не лаял, а лишь глухо рычал и хватал за ноги, загоняя назад на поляну. Трэвис сделал восемь-десять неловких шагов по скользкому ковру из сухих еловых веток и сосновых иголок, споткнулся и шлепнулся на задницу.

Как только Трэвис оказался на земле, пес тотчас же отстал. Он подбежал к краю крутого спуска, напряженно вглядываясь в темноту. Его висячие уши навострились и чуть-чуть поднялись.

– Проклятая собака! – воскликнул Трэвис, но пес не обратил на эти слова никакого внимания. – Какого черта ты ко мне привязалась, мерзкая шавка?!

Но ретривер, оставаясь в тени деревьев, продолжал всматриваться в уходящую вниз оленью тропу, в черноту лесистого дна каньона. Опущенный хвост был зажат между задними лапами.

Трэвис подобрал с земли пригоршню мелких камешков, выпрямился и запустил одним из них в ретривера. Собака, несмотря на болезненный удар, даже не взвизгнула, а только резко развернулась.

Ну вот, я добился своего, подумал Трэвис. Теперь он вцепится мне в горло.

Пес бросил на Трэвиса осуждающий взгляд и продолжил блокировать оленью тропу.

Что-то в поведении этого ободранного пса – возможно, взгляд широко расставленных темных глаз, а возможно, наклон квадратной головы – заставило Трэвиса почувствовать укол совести за то, что он пустил в ход камень. Чертова псина явно разочаровалась в нем, и Трэвису вдруг стало стыдно.

– Эй, послушай, – сказал он, – ты первый начал!

Но собака лишь внимательно посмотрела на него.

Трэвис выронил оставшиеся камни.

Ретривер проводил взглядом брошенные за ненадобностью метательные снаряды, затем снова поднял на Трэвиса глаза, и Трэвис мог поклясться, что прочел явное одобрение на морде собаки.

Конечно, можно было повернуть назад. Или найти другой спуск в каньон. Но Трэвиса охватила иррациональная решимость во что бы то ни стало прорваться вперед, пойти именно туда, куда он хотел пойти, черт побери! Из всех дней именно сегодня он не потерпит никаких преград и его не остановит такая ерунда, как вставшая на пути собака.

Трэвис в очередной раз встал, ссутулил плечи, чтобы надеть рюкзак, и, вдохнув полной грудью смолистый воздух, отважно пошел через поляну.

Пес снова зарычал: тихо, но угрожающе. И снова оскалил зубы.

С каждым шагом решимость Трэвиса мало-помалу таяла, и, оказавшись в нескольких футах от ретривера, он выбрал другой подход. Он остановился, покачал головой и мягко пожурил пса:

– Плохая собака. Ты очень плохая собака. Ты это знаешь? Что на тебя нашло? А? Непохоже, что ты таким уродился. С виду ты очень хорошая собака.

И пока Трэвис увещевал пса, тот, перестав рычать, неуверенно вильнул разок-другой пушистым хвостом.

– Хороший мальчик, – произнес Трэвис заискивающе, очень вкрадчиво. – Вот так-то лучше. Мы с тобой можем стать друзьями, а?

Ретривер примирительно заскулил. Этим хорошо знакомым трогательным звуком собаки выражают свое естественное желание быть любимыми.

– Видишь, у нас с тобой явный прогресс. – Сделав еще один шаг в сторону собаки, Трэвис собрался было нагнуться, чтобы ее погладить.

Пес тотчас же с грозным рычанием прыгнул на Трэвиса, отгоняя его вглубь поляны. Вцепившись зубами в штанину Трэвиса, ретривер яростно замотал головой. Трэвис попытался пнуть собаку ногой. Промахнулся и потерял равновесие. Тем временем пес вцепился во вторую штанину и обежал Трэвиса кругом, таща его за собой. Трэвис начал отчаянно подпрыгивать, чтобы не отстать от противника, но не удержался и снова шлепнулся на землю.

– Вот дерьмо! – Он чувствовал себя ужасно глупо.

Собака заскулила, явно демонстрируя дружелюбный настрой, и лизнула Трэвиса в руку.

– Нет, ну надо же быть таким придурком! – вздохнул Трэвис.

Ретривер вернулся к краю поляны. И остался стоять спиной к Трэвису, уставившись на оленью тропу, уходившую вниз, в прохладную тень деревьев. Внезапно пес пригнул голову и сгорбился. Мышцы на спине и ляжках напряглись, словно он приготовился дать деру.

– На что ты смотришь? – До Трэвиса внезапно дошло, что пса гипнотизирует не сама оленья тропа, а что-то на тропе. Он встал с земли и спросил, обращаясь к самому себе: – Горный лев?

Во времена его юности в этих лесах водились горные львы, в частности пумы. Так что вполне вероятно, где-нибудь поблизости по-прежнему рыщут представители семейства кошачьих.

Ретривер зарычал, на этот раз не на Трэвиса, а на что-то, привлекшее его внимание. Звук был низким, едва слышным, и Трэвису показалось, что собака одновременно и сердита, и напугана.

Койоты? В предгорьях их было полным-полно. Стая голодных койотов способна насторожить даже такое сильное животное, как этот золотистый ретривер.

Испуганно тявкнув, пес отскочил от затененной оленьей тропы. Затем бросился к Трэвису, пулей пролетев мимо него в сторону деревьев, и Трэвис решил, что ретривер исчезнет в лесу. Но нет. Остановившись под аркой из ветвей двух платанов, из-под которой Трэвис вышел несколько минут назад, пес выжидающе смотрел на мужчину. Затем с озабоченным видом подскочил к нему, стремительно обежал его, вцепился в штанину и попятился, пытаясь утащить за собой.

– Ладно-ладно, сдаюсь, – сказал Трэвис. – Твоя взяла.

Ретривер разжал зубы. И отрывисто тявкнул – звук, скорее напоминавший тяжелый вздох, нежели лай.

Совершенно очевидно – и это было самым удивительным, – собака намеренно не пускала Трэвиса на темную полоску оленьей тропы, где явно что-то такое было. Нечто опасное. И теперь собака предлагала Трэвису уносить отсюда ноги, поскольку опасное существо приближалось.

Что-то приближалось. Но что?

Трэвис нимало не обеспокоился. Ему стало просто интересно. Что бы там ни было, это могло напугать собаку, однако ни одно обитающее в здешних горах животное, пусть даже койот или пума, не станет нападать на взрослого мужчину.

Нетерпеливо поскуливая, ретривер снова пытался ухватить зубами штанину Трэвиса.

Ретривер вел себя необычно. Если он до смерти напуган, тогда почему не убегает, бросив Трэвиса? Ведь Трэвис не был его хозяином, и пес вовсе не обязан был любить и защищать его. У бродячих собак нет чувства долга по отношению к незнакомцам, у них нет ни совести, ни моральной ответственности. Интересно, что этот пес о себе возомнил: что он – внештатный помощник Лэсси?

– Хорошо-хорошо. – Стряхнув с себя ретривера, Трэвис последовал за ним к арке из ветвей платана.

Собака бросилась вперед, вверх по тропе, ведущей к внешнему краю каньона, навстречу яркому свету и расступившемуся лесу.

Трэвис замешкался возле платанов. Нахмурившись, он окинул взглядом солнечную поляну и черную дыру между деревьями, где тропа круто уходила вниз. Так кто же должен был оттуда появиться?

Пронзительный стрекот цикад внезапно оборвался, будто кто-то резко поднял иглу граммофона. В лесу стало неестественно тихо.

А затем Трэвис услышал, как что-то несется вверх по темной тропе. Странный скребущий звук. Грохот осыпающихся камней. Шелест сухих кустов. Казалось, существо это было ближе, чем на самом деле, поскольку звуки эхом разносились в узком проходе между деревьями. Так или иначе, существо быстро приближалось. Очень быстро.



И тут впервые за все это время Трэвис почувствовал, что ему грозит серьезная опасность. Он знал, что в здешних лесах нет достаточно крупных и смелых зверей, способных на него напасть, но инстинкт оказался сильнее доводов разума. Сердце тревожно забилось.

Ретривер, уже бежавший вверх по склону каньона, почуял смятение Трэвиса и возбужденно залаял.

Пару десятков лет назад Трэвис наверняка решил бы, что по тропе поднимается разъяренный черный медведь, обезумевший от боли или болезни. Однако обитатели горных хижин и приезжающие на уик-энд туристы – предвестники наступающей цивилизации – оттеснили немногих оставшихся здесь медведей в предгорья Санта-Аны.

Судя по нарастающему шуму, неизвестный зверь через несколько секунд должен был достичь поляны между нижней и верхней тропой.

У Трэвиса по спине поползли мурашки, совсем как подтаявшая ледяная крупа по оконному стеклу.

Трэвису хотелось посмотреть на зверя, но внутренности внезапно сжались от страха, чисто инстинктивного страха.

Успевший подняться повыше ретривер отчаянно залаял.

Трэвис повернулся и побежал.

Он был в отличной форме, ни единого лишнего фунта. Ведомый запыхавшимся ретривером, Трэвис помчался вверх по оленьей тропе, подныривая под разлапистые ветви. Шипованные подошвы ботинок для хайкинга обеспечивали хорошее сцепление; Трэвис пару раз поскользнулся на шатавшихся камнях и подстилке из сухих сосновых иголок, но не упал. И пока он бежал сквозь фальшивый огонь, имитируемый игрой света и тени, легкие начали гореть почти настоящим огнем.

На долю Трэвиса Корнелла в свое время выпало немало бед и страданий, однако он, не моргнув глазом, стойко сносил удары судьбы. И в худшие времена он спокойно терпел утраты, боль и страх. Но сейчас произошло нечто особенное. Он потерял контроль. И впервые в жизни запаниковал. В его душу проник страх, затронув примитивные глубины сознания, доселе остававшиеся недоступными. Трэвис бежал со всех ног, в холодном поту, покрытый мурашками, не понимая, почему неизвестный преследователь наводит на него такой всепоглощающий ужас.

Трэвис не оглядывался. Поначалу он не отрывал глаз от извилистой тропы, чтобы не напороться на ветку. Но по мере продвижения вперед паника только усиливалась, и, преодолев ярдов двести, Трэвис понял, что не оглядывается исключительно из опасения увидеть нечто ужасное.

Конечно, подобная реакция была иррациональной. Покалывание в районе загривка и ледяная пустота в желудке являлись симптомами чисто суеверного страха. Короче говоря, культурный и образованный Трэвис Корнелл слетел с катушек, превратился в испуганного дикаря, который живет в каждом человеческом существе – генетический призрак того, кем мы некогда являлись, – и оказался не в силах вернуть самоконтроль, отлично понимая при этом абсурдность подобного поведения. В Трэвисе возобладал чистый инстинкт, и инстинкт этот говорил, что он должен бежать, бежать, ни о чем не думать и просто бежать.

В верхней части каньона тропа поворачивала налево, прорезая в крутом северном склоне извилистый путь наверх. За поворотом Трэвис увидел лежавшую на тропе собаку, подпрыгнул от неожиданности и, зацепившись ногой за гнилую корягу, упал ничком. Ошеломленный неожиданным падением, он не мог ни вздохнуть, ни охнуть.

Он лежал и ждал, что прямо сейчас кто-то страшный бросится на него и вырвет ему горло.

Ретривер кинулся назад и, перепрыгнув через Трэвиса, уверенно приземлился на тропе за ним. После чего принялся яростно лаять на неизвестного преследователя, причем куда свирепее, чем тогда, когда отгонял Трэвиса от нижней тропы.

Трэвис перевернулся и сел, тяжело дыша. За спиной никого не было. Похоже, опасность подстерегала его с другой стороны. Ретривер стоял, повернувшись к подлеску к востоку от них, и громко лаял, брызгая слюной, причем так отчаянно, что каждый пронзительный звук больно бил по ушам. Звучавшая в голосе пса дикая ярость сбивала с толку. Он явно предупреждал невидимого противника, чтобы тот не смел приближаться.

– Успокойся, малыш, – ласково произнес Трэвис. – Успокойся.

Пес прекратил лаять, но даже не обернулся на Трэвиса. Оскалив зубы и утробно рыча, пес не сводил глаз с кустарника.

По-прежнему тяжело дыша, Трэвис, поднялся на ноги и кинул взгляд на восток, в сторону леса. Хвойники, платаны, редкие лиственницы. Тени, точно образцы темной материи, были прикреплены то там, то сям золотыми булавками и иголками солнечного света. Кусты. Шиповник. Плющ. Похожие на гнилые зубы выветренные скалы. Вроде бы ничего необычного.

Трэвис положил руку на голову пса. Тот перестал рычать, как будто прочитав мысли человека. Трэвис сделал глубокий вдох, задержал дыхание и прислушался к шороху в кустах.

Цикады по-прежнему молчали. Птицы в ветвях не чирикали. Лес затих, словно мудреный часовой механизм Вселенной вдруг вышел из строя.

И причина внезапно накрывшей лес тишины определенно не в нем, Трэвисе. Ведь когда он спускался в каньон, это не насторожило ни птиц, ни цикад.

Нет, там явно кто-то был. Незваный гость, появление которого лесные жители явно не одобряли.

Пытаясь уловить малейшие признаки движения в лесу, Трэвис замер и на этот раз услышал треск кустов, щелчок отскочившей ветки, тихий хруст сухих листьев – и до ужаса отчетливый звук тяжелого прерывистого дыхания какого-то очень крупного существа. Похоже, существо находилось в футах сорока отсюда, но непонятно, где именно.

Ретривер снова напрягся. Висячие уши слегка приподнялись, выступив вперед.

Хриплое дыхание неизвестного противника казалось настолько жутким – возможно, из-за раскатистого эха в поросшем лесом каньоне, а возможно, оно и впрямь было жутким, – что Трэвис поспешно снял рюкзак и достал заряженный «смит-вессон».

Собака уставилась на револьвер. У Трэвиса вдруг возникло странное ощущение, что она знает, для чего нужен револьвер, и одобряет выбор оружия.

У Трэвиса мелькнула мысль, что там, в лесу, возможно, не зверь, а человеческое существо.

– Кто там?! Выходи и встань так, чтобы я мог тебя видеть! – крикнул Трэвис.

Хриплое дыхание в кустах сменилось сиплым злобным рычанием, пробившим Трэвиса, словно электрическим током. У Трэвиса вдруг сильно заколотилось сердце, и он сразу напрягся – так же как и стоявшая рядом собака. Несколько мучительно долгих секунд Трэвис пытался определить, почему производимые неизвестным существом звуки посылают столь мощный заряд страха. И неожиданно понял, что пугала именно неясная природа патологических звуков: животное рычание, несомненно, принадлежало зверю… и все же было в этом нечто такое, что говорило о явном присутствии интеллекта: тон и модуляции голоса разъяренного мужчины. И чем дольше Трэвис прислушивался, тем больше убеждался в том, что, строго говоря, подобные звуки не характерны ни для человека, ни для животного. А если так… то что, черт возьми, это было?!

Трэвис увидел, как закачался высокий кустарник. Где-то впереди. Существо направлялась прямиком к Трэвису.

– Стой! – приказал Трэвис. – Не приближайся!

Существо продолжало идти.

Теперь их разделяло ярдов тридцать, не больше.

Правда, теперь оно шло чуть медленнее. Быть может, чуть осторожнее. И тем не менее неуклонно приближалось.

Золотистый ретривер угрожающе зарычал, в очередной раз отгоняя преследователя. Судя по сотрясавшей тело пса крупной дрожи, предстоящая схватка его явно страшила.

И это лишило Трэвиса остатков мужества. Ведь ретриверы славились своей смелостью и отвагой. Их специально разводили как охотничьих собак, зачастую используя в рискованных спасательных операциях. Какая опасность и какой противник могли настолько испугать такого сильного, гордого пса?

Тем временем существо в кустах упрямо шло вперед и теперь находилось всего в двадцати футах от них.

И хотя Трэвис пока не увидел ничего необычного, в его душе поселился суеверный страх: стойкое ощущение, что он столкнулся с непонятным, но явно сверхъестественным явлением. Трэвис продолжал уговаривать себя, что он наткнулся на кугуара, что это всего-навсего кугуар, который, возможно, даже больше напуган, чем он сам. Однако ползущее вверх ледяное покалывание в основании позвоночника определенно усилилось. А рука настолько взмокла от пота, что револьвер, казалось, вот-вот выскользнет из ладони.

Пятнадцать футов.

Трэвис сделал предупредительный выстрел в воздух. Звук выстрела разорвал тишину леса и эхом разнесся по длинному каньону.

Ретривер даже глазом не моргнул, однако существо в кустах тотчас же развернулось и побежало вверх по северному склону в сторону внешнего края каньона. Трэвису так и не удалось увидеть противника, но, судя по раздвигавшимся под мощным напором кустам и бурьяну, тот несся на бешеной скорости.

На секунду-другую Трэвис почувствовал облегчение. Похоже, ему удалось отпугнуть странное существо. Но тут до Трэвиса дошло: оно отнюдь не убегает, а направляется в сторону поворота, чтобы оказаться на оленьей тропе над ними. Отрезав им путь наверх, существо явно пыталось заставить их выбираться из каньона нижней дорогой, где было больше возможностей для внезапной атаки. Трэвис и сам толком не знал, с чего он это взял, но интуиция подсказывала, что все именно так и есть.

Первобытный инстинкт выживания заставлял Трэвиса действовать, не задумываясь о последствиях: он автоматически делал то, что требовала ситуация. Последний раз такая животная уверенность возникла у него лет десять назад в ходе военной операции.

Стараясь держать в поле зрения характерное покачивание кустарника справа от себя, Трэвис бросил рюкзак и, с револьвером в руках, помчался вверх по крутой тропе. Ретривер кинулся следом. Трэвис несся изо всех сил, но все же недостаточно быстро, чтобы обогнать неизвестного противника. Поняв, что существо вот-вот достигнет тропы над ними, Трэвис произвел очередной предупредительный выстрел, однако это не испугало противника и не заставило его изменить курс. Тогда Трэвис дважды выстрелил в колышущийся кустарник, уже не заботясь о том, что их противником может быть человек, и это сработало. Трэвис не верил, что попал в преследователя, но, похоже, сумел его отпугнуть и тот повернул назад.

Трэвис продолжал бежать. Ему не терпелось поскорее достичь верхней части каньона с чахлыми деревьями и редкими кустами, где солнечный свет разгонял предательские тени.

Когда пару минут спустя Трэвис достиг вершины, то окончательно обессилел. Икроножные мышцы и бедра горели огнем. А сердце так сильно стучало в груди, что казалось, еще немного – и стук этот отразится от другого хребта и эхом вернется через каньон.

И тогда Трэвис решил остановиться и съесть немного печенья. Гремучая змея, гревшаяся на большом плоском камне, исчезла.

Золотистый ретривер последовал за Трэвисом. Пес остановился возле него и, тяжело дыша, смотрел на дно каньона, на склон которого они только что поднялись.

У Трэвиса кружилась голова, ему хотелось спокойно сесть и передохнуть, но он знал: с любой стороны его по-прежнему могла подстерегать опасность. Он посмотрел вниз на тропу, обшарив взглядом окрестный подлесок. Если преследователь не отказался от своих планов, то будет вести себя более осмотрительно и заберется на склон, стараясь не потревожить кусты.

Ретривер заскулил и потянул Трэвиса за штанину. После чего стремглав пересек узкий хребет, остановившись на склоне, по которому можно было спуститься в следующий каньон. Собака явно не верила, что опасность миновала, и не желала оставаться на месте.

Трэвис разделял ее тревогу. Атавистический страх и разбуженные им инстинкты вынудили Трэвиса следовать за ретривером в дальний конец хребта, а оттуда – в другой лесистый каньон.

2

Винсент Наско уже много часов ждал в темном гараже, хотя и не относился к числу тех, кто умеет терпеливо ждать. Он был крупным мужчиной весом более двухсот фунтов, ростом шесть футов три дюйма, с хорошо развитой мускулатурой. В нем скопилось столько кипучей энергии, что, похоже, она в любой момент могла выплеснуться наружу. Его широкое лицо казалось безмятежным и невыразительным, как коровья морда. Однако в горящих зеленых глазах притаились нервная настороженность и странный голод. Такой взгляд характерен для диких животных, например для камышового кота, но не для человека. И подобно камышовому коту, Наско, несмотря на кипучую энергию, был терпелив. Он мог часами подстерегать жертву, скрючившись и не шевелясь в абсолютной тишине.

Во вторник, в девять сорок утра, гораздо позже, чем ожидал Наско, врезной замок на двери между гаражом и домом с резким щелчком открылся, и доктор Дэвис Уэзерби, включив свет в гараже, потянулся к кнопке, открывающей секционные ворота.

– Стой, где стоишь! – приказал Наско, выступив из-за жемчужно-серого «кадиллака».

Уэзерби растерянно заморгал:

– Какого черта вы здесь…

Наско поднял «Вальтер P-38» с глушителем и выстрелил доктору прямо в лицо.

Сссснап!

Уэзерби, прерванный на середине фразы, повалился навзничь, прямо в веселенькую, желтую с белым, прачечную. Падая, он ударился головой о сушильную машину, толкнув металлическую тележку для белья, отчего та врезалась в стенку.

Винсент Наско не стал беспокоиться из-за шума, ведь Уэзерби был не женат и жил один. Наско склонился над телом, заклинившим дверь в прачечную, и ласково положил руку на лицо доктора.

Пуля попала Уэзерби в лоб, оказавшись в дюйме от переносицы. Крови вытекло совсем немного, поскольку смерть оказалась мгновенной, а пуля – недостаточно мощной, чтобы пробить череп. Карие глаза Уэзерби были изумленно распахнуты.

Винс провел пальцами по теплой щеке Уэзерби, погладил его по шее, закрыл безжизненный левый глаз, потом – правый, хотя знал, что посмертная реакция мышц через пару минут снова заставит их открыться. И с чувством глубокой благодарности, которая явственно слышалась в его дрожащем голосе, произнес:

– Благодарю. Благодарю вас, доктор. – Он поцеловал покойника в закрытые глаза. – Благодарю вас.

Трепещущий от удовольствия, Винс поднял с пола оброненные покойным ключи от автомобиля, вернулся в гараж и открыл багажник «кадиллака», стараясь не оставлять отпечатков пальцев. Багажник оказался пустым. Отлично! Наско вынес тело Уэзерби из прачечной, засунул в багажник и запер крышку.

Винсу сказали, что тело доктора не должны обнаружить до следующего утра. Наско не знал, почему время имеет такое значение, но очень гордился безукоризненно выполненной работой. Именно поэтому он вернулся в прачечную, поставил на место железную тележку и оглядел комнату в поисках следов преступления. Удовлетворенный, он закрыл дверь желто-белой комнаты и запер ее ключами Уэзерби.

Наско выключил свет в гараже и направился к боковой двери, через которую вошел ночью, спокойно вскрыв хлипкий замок кредитной картой. Винс открыл дверь ключом доктора и вышел из дома.

Дэвис Уэзерби жил в Корона-дель-Мар, на побережье Тихого океана. Винс оставил свой двухлетний «форд-минивэн» в трех кварталах от дома доктора. Обратная дорога к минивэну была приятной, весьма бодрящей. Чудесный район, демонстрирующий разнообразие архитектурных направлений; дорогие виллы в испанском духе соседствовали с сельскими домами в стиле Кейп-Кода. Все выглядело настолько гармоничным, что казалось нереальным. Пышная ухоженная растительность. Пальмы, фикусы, оливковые деревья затеняли боковые дорожки. Красные, коралловые, желтые бугенвиллеи ослепляли тысячью ярких соцветий. Миртовые деревья были в цвету. Ветви жакаранды сгибались под тяжестью собранных в кисти кружевных сиреневых лепестков. Воздух был напоен ароматом жасмина. Винсент Наско чувствовал себя замечательно. Таким сильным, таким могущественным, таким живым.

3

Иногда впереди бежал ретривер, иногда лидерство брал на себя Трэвис. Они прошли долгий путь, прежде чем Трэвис наконец понял, что полностью избавился от безысходности и безнадежного одиночества, которые и привели его в предгорья Санта-Аны.

Большой лохматый пес не отставал от Трэвиса, пока тот шел к пикапу, припаркованному на грязной проселочной дороге под разлапистыми ветвями гигантской ели. Остановившись у пикапа, ретривер оглянулся.

В безоблачном небе у них за спиной пикировали черные дрозды, будто производя разведку для живущего в горах чародея. Темная стена деревьев возвышалась вдали, подобно крепостному валу мрачного замка.

Но если лес окутывал мрак, то грязная дорога, на которую ступил Трэвис, купалась в лучах солнца. Пропеченная до светло-коричневого цвета, она была окутана тонким слоем пыли, легким облаком поднимавшейся вокруг башмаков для хайкинга. Трэвис не понимал, как такой яркий день могло наполнить столь всепоглощающее, столь осязаемое ощущение зла.

Внимательно посмотрев на лес, из которого они только что вышли, пес залаял, впервые за полчаса.

– Оно все еще следует за нами? – спросил Трэвис.



Собака бросила на Трэвиса печальный взгляд и заскулила.

– Да, – сказал Трэвис. – Я тоже это чувствую. Но что все это значит, малыш? А? Что, черт возьми, это было?!

Ретривер снова затрясся.

И это лишь усилило охватившее Трэвиса чувство страха.

– Залезай! – Трэвис откинул задний борт пикапа. – Я увезу тебя отсюда.

Пес запрыгнул в кузов пикапа.

Трэвис закрыл задний борт и обошел машину. Когда он открыл левую дверь, ему почудилось какое-то движение в ближайших кустах. Но не со стороны леса, а в дальнем конце дороги. Там находилось узкое поле, поросшее сухой, как сено, бурой травой по пояс, колючими мескитовыми деревьями и раскидистыми кустами олеандра – зелеными благодаря глубоко ушедшим в землю корням. Когда Трэвис посмотрел на поле, все вроде было спокойно, но зрение явно не обманывало Трэвиса, и качнувшиеся ветки ему не померещились.

Подгоняемый вновь обострившимся чувством тревоги, Трэвис сел в пикап, положив револьвер возле себя на сиденье. И на максимальной скорости рванул прочь по ухабистой дороге с четвероногим пассажиром в багажном отделении.

Двадцать минут спустя, когда Трэвис остановился на шоссе, ведущем в Сантьяго-Каньон, возвратившись в мир асфальтового покрытия и цивилизации, он по-прежнему чувствовал слабость и внутреннюю дрожь. Однако засевший в нем страх несколько отличался от охватившего его в лесу ужаса. Сердце больше не выбивало барабанную дробь. Холодный пот на лбу и ладонях успел высохнуть. Неприятное покалывание в районе шеи и затылка прошло, хотя, возможно, все это было лишь плодом больного воображения. Трэвиса пугало не какое-то неизвестное существо, а свое странное поведение. Благополучно выбравшись из леса, он сразу забыл охвативший его ужас, а потому собственные действия казались ему иррациональными.

Он потянул за ручник и остановил пикап. Было одиннадцать часов, утренний час пик давно миновал, и разве что случайный автомобиль мог проехать по двухполосному пригородному шоссе. Трэвис с минуту сидел с выключенным двигателем, пытаясь убедить себя, что инстинкты его не обманули.

Трэвис всегда гордился своим непоколебимым самообладанием и трезвым прагматизмом. Уж в чем в чем, а в этих качествах он не сомневался. Он мог сохранять хладнокровие даже посреди бушующего огня. Мог принимать трудные решения под давлением и отвечать за последствия.

И тем не менее он не мог заставить себя поверить, что в лесу его преследовало нечто сверхъестественное. А что, если он не так истолковал поведение собаки и лишь вообразил движение в кустах, чтобы найти предлог перестать упиваться жалостью к себе?

Он вылез из пикапа и подошел к открытому кузову, где стоял ретривер. Ткнувшись в Трэвиса лохматой головой, пес лизнул его в шею и подбородок. Ретривер, который там, в горах, отчаянно лаял и кусался, оказался на редкость дружелюбным животным, но вот только уморительно грязным. Трэвис попытался отстранить от себя пса. Однако тот рвался вперед и в своем стремлении лизнуть Трэвиса в лицо едва не вывалился из кузова. Трэвис рассмеялся и погладил собаку по спутанной шерсти.

Игривость ретривера и его отчаянно виляющий хвост оказали на Трэвиса неожиданное воздействие. Долгое время его разум блуждал в потемках, а в голове бродили мысли о смерти, кульминацией чего и стал сегодняшний поход в горы. Однако нескрываемая радость пса по поводу их счастливого спасения стала лучом света, рассеявшим мрак в душе Трэвиса и напомнившим ему о светлой стороне жизни, о чем он, похоже, давным-давно забыл.

– Так что ж это все-таки было? – продолжил гадать Трэвис.

Ретривер перестал лизать ему лицо и понуро поджал свалявшийся хвост, после чего внимательно посмотрел на Трэвиса, пронзив его взглядом умных карих глаз. В этих глазах было нечто особенное, интригующее. Трэвис будто оказался под действием гипнотических чар, впрочем, так же как и ретривер. Тем временем с юга подул легкий весенний ветерок, а Трэвис все продолжал вглядываться в глаза пса, пытаясь объяснить природу таящейся в них силы и притягательности, но ничего необычного не увидел. Разве что… глаза эти казались более выразительными, чем обычно бывает у собак, более умными и осмысленными. А если учесть, что большинство собак не умеют долго смотреть в одну точку, немигающий взгляд ретривера казался чертовски странным. Секунда сменяла другую, а ретривер по-прежнему не отводил глаз, и Трэвис все больше убеждался в своей правоте. У него по спине снова поползли мурашки, но не от страха, а от осознания того, что происходит нечто сверхъестественное и он стоит на пороге поразительного открытия.

А потом собака потрясла головой, лизнув Трэвису руку, и чары рассеялись.

– Откуда ты взялся, малыш?

Собака наклонила голову влево.

– Кто твой хозяин?

Собака наклонила голову вправо.

– Что мне с тобой делать?

И будто в ответ на вопрос Трэвиса ретривер перепрыгнул через задний борт пикапа, подбежал к двери со стороны водителя и залез в кабину.

Трэвис заглянул внутрь. Пес лежал на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой в ветровое стекло, затем повернулся к Трэвису и тихонько гавкнул, словно приглашая поскорее тронуться в путь.

Сунув револьвер под сиденье, Трэвис сел за руль:

– Не надейся, что я буду о тебе заботиться. Слишком большая ответственность, приятель. Это не входит в мои планы. Прости.

Ретривер бросил на Трэвиса просительный взгляд.

– Похоже, ты проголодался, малыш.

Пес снова тихонько гавкнул.

– Ладно, пожалуй, тут я могу тебе помочь. Думаю, в бардачке найдется арахисовый батончик… и неподалеку есть «Макдоналдс», где можно получить парочку гамбургеров. Но потом… мне придется тебя или отпустить, или отвезти в приют для животных.

И пока Трэвис говорил, собака подняла переднюю лапу и нажала подушечкой на кнопку бардачка. Крышка открылась.

– Какого черта!..

Ретривер наклонился вперед, сунул морду в открытый бардачок и вытащил зубами арахисовый батончик, даже не повредив обертку.

Трэвис растерянно заморгал.

Пес протянул ему батончик, словно предлагая его развернуть.

Не в силах прийти в себя от изумления, Трэвис взял батончик и снял обертку.

Ретривер, облизываясь, внимательно за ним наблюдал.

Разломав батончик, Трэвис раскрошил его на мелкие кусочки. Собака с благодарностью приняла угощение, почти элегантно съев все до крошки.

Трэвис в некотором смятении наблюдал за происходящим, не понимая, как отнестись к увиденному. Было ли это чем-то из ряда вон выходящим или все-таки имело разумное объяснение? Неужели собака действительно его поняла, когда он сказал про батончик в бардачке? Или просто учуяла запах арахиса? Нет, скорее всего, последнее.

И, уже обращаясь к ретриверу, Трэвис спросил:

– Но как ты узнал, что нужно нажать на кнопку, чтобы открыть крышку?

Тот внимательно посмотрел на Трэвиса, слизнул крошки и принял очередную порцию лакомства.

– Хорошо-хорошо, – сказал Трэвис. – Может, тебя обучили этому трюку. Хотя собак обычно учат совсем другому. Поваляться, притвориться мертвым, спеть, чтобы получить ужин, походить на задних лапах, на худой конец… да, вот этому точно учат собак… но уж конечно, не открывать замки и задвижки.

Ретривер с вожделением посмотрел на последний кусочек лакомства, однако Трэвис на секунду отвел руку.

И все же, Господь свидетель, совпадение по времени было совершенно необъяснимым! Ведь буквально через две секунды, как он, Трэвис, упомянул о батончике, пес полез за ним в бардачок.

– Неужели ты понял, что я сказал? – Трэвис чувствовал себя на редкость глупо. Только круглому идиоту могло прийти в голову, что собака обладает языковыми навыками! И все же он повторил вопрос: – Неужели? Неужели ты понял?

Ретривер неохотно оторвал глаза от последнего куска батончика. Их взгляды встретились. И Трэвис в очередной раз почувствовал, что здесь происходит нечто сверхъестественное. Он поежился, но уже без мурашек по спине, и, поколебавшись, спросил:

– Э-э-э… Не возражаешь, если я съем последний кусок?

Пес покосился на два маленьких квадратика батончика в руке Трэвиса и, с сожалением фыркнув, уставился в ветровое стекло.

– Будь я проклят! – воскликнул Трэвис.

Ретривер зевнул.

Тогда Трэвис, стараясь не шевелить рукой, чтобы не привлекать внимания пса к лакомству, сказал:

– Ладно, если хочешь, бери. Или я сейчас это выброшу.

Переместившись на сиденье, ретривер прижался к Трэвису и аккуратно слизнул угощение.

– Будь я вдвойне проклят! – воскликнул Трэвис.

Ретривер встал на все четыре лапы, почти коснувшись головой потолка, и посмотрел в заднее окно.

Затем тихо зарычал.

Трэвис взглянул в зеркало заднего вида, но вроде ничего необычного не заметил. Лишь двухполосная асфальтовая дорога с узкой разделительной линией и заросший репейником горный склон справа от них.

– Думаешь, нам пора ехать дальше? Да?

Собака посмотрела на Трэвиса, покосилась в окно, потом села, вытянув в сторону задние ноги, и снова уставилась в ветровое стекло.

Трэвис завел мотор, включил передачу и, вырулив на шоссе, ведущее в Сантьяго-Каньон, направился на север. После чего, бросив взгляд на своего компаньона, сказал:

– Ты действительно не так прост, как кажется… или у меня просто крыша поехала? А если ты не так прост, как кажешься… то кто же ты такой, черт тебя подери?!

В конце сельской Чапман-авеню Трэвис повернул на запад в сторону «Макдоналдса», о котором говорил.

– Нет, пожалуй, я не могу тебя отпустить или отдать в собачий приют, – сказал он и через минуту добавил: – Если я с тобой расстанусь, то умру от любопытства, гадая, кто ты такой. – Трэвис проехал еще две мили и, свернув на парковку перед «Макдоналдсом», произнес: – Итак, полагаю, теперь ты моя собака.

Ретривер не ответил.

Глава 2

1

Нора Девон боялась телемастера. И хотя на вид ему было около тридцати (столько же, сколько и Норе), он отличался агрессивной самоуверенностью нахального подростка. Нора открыла ему дверь, и он, представившись: «Арт Стрек, „Уодлоу ТВ“», – бесстыже оглядел ее с головы до ног, а когда их глаза снова встретились, подмигнул. Он был высоким, стройным, подтянутым. Одет в белые форменные слаксы и футболку. Чисто выбрит. Коротко стриженные русые волосы аккуратно причесаны. С виду обыкновенный парень, отнюдь не насильник или психопат, и тем не менее Нора испугалась, возможно, потому, что его наглость и самоуверенность явно не вязались с такой правильной внешностью.

– Профессиональное обслуживание. Мастера вызывали? – спросил он, когда Нора замялась на пороге.

И хотя вопрос вроде бы звучал вполне невинно, ударение, сделанное на слове «обслуживание», показалось Норе гадким и двусмысленным. Нора была уверена, что интуиция ее не обманывает. Но как ни крути, она сама вызвала мастера из «Уодлоу ТВ» и теперь не могла без объяснений дать ему от ворот поворот. Объяснения наверняка выльются в разборки, а поскольку Нора не любила скандалы, то впустила Стрека в дом.

Пока Нора вела Стрека по широкому прохладному коридору к арочному входу в гостиную, девушку не оставляло неприятное чувство, что ухоженный вид и широкая улыбка телемастера были всего лишь элементами хорошо продуманной маскировки. В нем чувствовалось скрытое напряжение приготовившегося к прыжку зверя, и чем дальше Нора уходила от входной двери, тем тревожнее становилось у нее на душе. Арт Стрек шел за Норой практически след в след, буквально нависая над ней.

– У вас чудесный дом, миссис Девон. Очень милый. Мне нравится, – произнес он.

– Спасибо.

Парень явно ошибся в оценке ее семейного положения, но Нора не стала его поправлять.

– То, что нужно для мужчины. Да-да, именно то, что нужно для мужчины.

Дом был построен в том архитектурном стиле, который иногда называют испанским колониальным стилем старой Санта-Барбары: двухэтажный, кремовая штукатурка на стенах, красная черепичная крыша, веранды, балконы, закругленные линии вместо прямых углов. Роскошная бугенвиллея с гроздьями красных соцветий увивала северный фасад здания. Дом был очень красивым.

Нора его ненавидела.

Она жила здесь с двухлетнего возраста, то есть уже двадцать восемь лет, и в течение всего этого времени, за исключением последнего года, Нора подчинялась железной воле своей тети Виолетты. У Норы не было ни счастливого детства, ни счастливой жизни вплоть до настоящего времени. Виолетта Девон умерла год назад. Но если честно, тетка по-прежнему подавляла Нору. Воспоминания об этой злобной старухе наводили на девушку ужас и буквально душили.

В гостиной Стрек положил набор инструментов возле телевизора «Магнавокс» и, сделав паузу, огляделся по сторонам. Убранство комнаты его явно удивило.

Темные, похоронные обои в цветочек. Персидский ковер крайне непривлекательного вида. Цветовую гамму, состоящую из серого, красно-коричневого и темно-синего оживляли лишь бледно-желтые мазки. Тяжелая английская мебель середины XIX века, украшенная богатой резьбой, покоилась на когтистых лапах: массивные кресла, скамеечки для ног, шкафы, подходящие разве что для доктора Калигари, серванты, на вид каждый весом не меньше полтонны. Маленькие столики задрапированы тяжелой парчой. Оловянные лампы с бледно-серыми абажурами или на красно-коричневом керамическом основании, и все как одна тусклые. Портьеры казались тяжелыми, точно свинец; пожелтевший от времени тюль на окнах пропускал в комнату разве что коричневые брызги солнечного света. Все это явно не делало чести испанской архитектуре; Виолетта умышленно наложила печать своего чудовищного вкуса на этот элегантный дом.

– Вы сами занимались обстановкой? – поинтересовался Арт Стрек.

– Нет. Моя тетя. – Нора стояла возле мраморного камина, чтобы по возможности быть как можно дальше от Стрека, не покидая при этом комнату. – Дом принадлежал ей. Мне… он достался по наследству.

– На вашем месте я бы убрал отсюда старое барахло. Комнату вполне можно сделать более яркой и жизнерадостной. Простите за откровенность, но это все не ваше. Годится скорее для какой-нибудь незамужней тетушки… Она ведь и была незамужней тетушкой, да? Я так и подумал. Может, это и подходит высохшей старой деве, но определенно не такой симпатичной леди, как вы.

Норе хотелось одернуть его, сказать, чтобы заткнулся и начал чинить телевизор, но она совершенно не умела за себя постоять. Тетя Виолетта предпочитала видеть ее кроткой и покорной.

Стрек улыбался. Правый уголок его рта неприятно изогнулся. Почти в издевательской ухмылке.

– Меня вполне устраивает, – заставила себя сказать Нора.

– Неужели?

– Да.

Стрек пожал плечами:

– А что случилось с вашим телевизором?

– Картинка постоянно прыгает. И на экране помехи и снег.

Он отодвинул телевизор от стены, включил, всмотрелся в искаженное статикой прыгающее изображение. Вставил в розетку маленькую переносную лампу и повесил на заднюю стенку телевизора.

Старинные напольные часы в холле пробили четверть часа отрывистым ударом, глухо разнесшимся по всему дому.

– Вы часто смотрите телевизор? – спросил Стрек, откручивая заднюю стенку.

– Да нет, не слишком, – ответила Нора.

– А я люблю вечерние телесериалы. «Даллас», «Династию» и все такое.

– Я их вообще не смотрю.

– Правда? Ой да бросьте! Спорим, что смотрите! – Он игриво рассмеялся. – Их все смотрят, даже если и не хотят в этом признаваться. Разве есть хоть что-нибудь более интересное, чем истории о предательстве, коварных замыслах, воровстве, лжи… и супружеских изменах. Понимаете, о чем я? Люди сидят, и смотрят, и цокают языком, и говорят: «Ой, какой ужас!», но реально возбуждаются от всего этого. Такова человеческая натура.

– Я… У меня дела на кухне, – нервно произнесла Нора. – Позовете, когда почините телевизор.

Покинув гостиную, она прошла по коридору и дальше через распашную дверь на кухню.

Нору трясло. Она презирала себя за слабость, за ту легкость, с которой поддавалась страху, но ничего не могла с собой подделать.

Мышка.

Тетя Виолетта частенько говорила: «Девочка, в мире есть две породы людей: кошки и мышки. Кошки гуляют, где хотят, делают, что хотят, берут, что хотят. Кошки агрессивны и самодостаточны от природы. В мышках, наоборот, нет ни капли агрессии. Они ранимые, мягкие, робкие. Любят ходить с опущенной головой и принимают все, что дает им жизнь. Ты, моя дорогая, – типичная мышка. Что совсем неплохо. Ты можешь быть абсолютно счастлива. Возможно, у мышки не такая яркая жизнь, как у кошки, но если она спрячется в своей норке и не будет высовываться, то проживет гораздо дольше, чем кошка, и треволнений на ее веку будет куда меньше».

И вот прямо сейчас в гостиной притаилась кошка, чинившая телевизор, а Нора, трясясь, как мышка, сидела на кухне. Вопреки тому, что Нора сказала Стреку, у нее не было никаких дел на кухне. Секунду-другую Нора постояла возле раковины, стиснув холодные руки – у нее почему-то всегда были холодные руки, – раздумывая, чем бы заняться, чтобы убить время до ухода телемастера. И решила испечь кекс. Желтый кекс в шоколадной глазури. Стряпня поможет сосредоточиться и отвлечься от мыслей о грязном подмигивании Стрека.

Нора достала из кухонных шкафов миски, кухонные принадлежности и электрический миксер, а также смесь для кекса и другие ингредиенты, после чего принялась за дело. И вскоре обычная домашняя работа успокоила ее воспаленные нервы.

Не успела она налить жидкое тесто в две формы для выпечки, как в кухню вошел Стрек:

– Вы любите готовить?

Застигнутая врасплох, Нора едва не уронила миску от миксера и испачканную тестом лопатку. Но каким-то чудом сумела удержать их в руках и с едва заметным позвякиванием, выдававшим ее волнение, положить в раковину.

– Да, я люблю готовить.

– Надо же, как мило! Преклоняюсь перед женщинами, которые любят домашнее хозяйство! Скажите, вы шьете, вяжете, вышиваете или типа того?

– Вышиваю гарусом по канве.

– Это еще круче.

– Вы починили телевизор?

– Почти.

Нора уже могла поставить кекс в духовку, но не хотела нести формы для выпечки на глазах у Стрека, опасаясь, что у нее будут слишком явно трястись руки. Ведь тогда он наверняка поймет, что Нора его боится, и, возможно, еще больше обнаглеет. В результате она оставила формы на кухонном прилавке и открыла коробку со смесью для глазури.

Стрек прошел дальше на кухню. Движения его были уверенными, почти расслабленными. Он озирался вокруг с дружелюбной улыбкой, но направлялся прямиком к Норе:

– А можно мне стаканчик воды?

Нора была готова вздохнуть с облегчением. Ей хотелось верить, что Стрек заявился на кухню всего-навсего за глотком холодной воды.

– О да, конечно.

Она достала из шкафа стакан, наполнила его холодной водой и повернулась, чтобы отдать стакан Стреку. Он стоял прямо у нее за спиной, подкравшись тихонько, как кошка. Нора невольно вздрогнула. Вода выплеснулась из стакана и растеклась по полу.

– Вы… – начала Нора.

– Вот. – Стрек взял у нее из рук стакан.

– …меня напугали.

– Я? – улыбнулся он, пристально посмотрев на нее холодными голубыми глазами. – Ой, простите, я не нарочно. Миссис Девон, я не кусаюсь. Честное слово. Я только хотел попить воды. Вы ведь не думаете, будто я хотел чего-то еще… Да?

Наглости ему было не занимать. Нора поверить не могла, что бывают такие нахальные типы. Дерзкие, хладнокровные и агрессивные. У Норы чесались руки дать ему пощечину, но было даже страшно подумать, что может случиться потом. Дав ему пощечину, она распишется в том, что поняла его двусмысленные намеки и прочие оскорбления, а это, скорее всего, лишь еще больше его распалит.

Стрек не сводил с нее пристального плотоядного взгляда. На его губах играла хищная улыбка.

Нора интуитивно почувствовала, что лучший способ справиться с наглецом – изобразить святую простоту и полную тупоголовость, не обращать внимания на его грязные намеки, притворившись, будто она их не понимает. Короче говоря, она должна вести себя с ним так, как ведет себя мышка в случае неминуемой опасности. Нужно притвориться, будто ты не видишь кошку, притвориться, будто никакой кошки нет и в помине, и тогда кошка, обескураженная отсутствием реакции, отправится на поиски более податливой жертвы.

Чтобы вырваться из плена его настойчивого взгляда, Нора взяла пару бумажных полотенец и начала вытирать разлитую на полу воду. Не успела она встать на четвереньки, как тотчас же поняла, что совершила непростительную ошибку, поскольку Стрек не посторонился, а продолжал над ней нависать. Ситуация моментально наполнилась эротическим подтекстом. Когда до Норы дошло, что унизительная поза у ног Стрека явно символизирует покорность, она проворно вскочила и увидела, что его улыбка стала еще шире.

Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, Нора суетливо бросила сырые полотенца в мусорное ведро.

Арт Стрек задумчиво произнес:

– И готовит, и вышивает по канве… Хм, по-моему, это очень мило, очень мило. А что еще вы любите делать?

– Боюсь, на этом все, – ответила Нора. – У меня нет никаких необычных увлечений. Я не слишком-то интересная личность. Самая заурядная. Даже скучная.

Проклиная себя за то, что не в состоянии выставить нахального ублюдка из дома, Нора проскользнула мимо Стрека и подошла к плите якобы проверить, нагрелась ли духовка, хотя на самом деле ей просто нужно было отойти от него подальше.

Но он пошел следом, держась на минимально близком расстоянии:

– Когда я парковался у вашего дома, то заметил много цветов. Вы увлекаетесь цветоводством?

Нора уставилась на таймер духовки:

– Да… я люблю садоводство.

– Целиком и полностью одобряю, – произнес Стрек так, словно для Норы имело значение, одобряет он ее или нет. – Цветы… Прекрасное занятие для женщины. Стряпня, вышивание, садоводство… Ух ты, сколько у вас чисто женских талантов! Могу поспорить, вы все делаете очень хорошо, миссис Девон. Я имею в виду все, что должна делать женщина. Могу поспорить, вы по всем параметрам высший класс!

Если он до меня дотронется, я закричу, подумала Нора.

Однако стены старого дома были толстыми, а соседи жили на приличном расстоянии. Никто ее не услышит и не придет на помощь.

Я ударю его ногой, подумала Нора. Я буду драться.

Хотя на самом деле она сомневалась, что будет драться, сомневалась, что у нее хватит на это пороху. И даже если она попытается себя защитить, он был гораздо крупнее и сильнее ее.

– Ага, могу поспорить, вы по всем параметрам высший класс, – повторил Стрек уже с явным подтекстом.

Отвернувшись от духовки, Нора натужно рассмеялась:

– Мой муж наверняка удивился бы, услышав такое. Да, я неплохо готовлю кексы, хотя так и не научилась выпекать коржи, ну а еще всегда пересушиваю тушеное мясо. Вышиваю я вполне сносно, но у меня уходит целая вечность, чтобы закончить работу. – Проскользнув мимо Стрека, Нора подошла к прилавку и, открывая пакет с глазировкой, продолжила весело щебетать, чего сама от себя не ожидала; отчаяние сделало ее говорливой. – Да, я знаю толк в садоводстве, но вот домашняя хозяйка из меня не ах. Если бы не помощь мужа, этот дом превратился бы в настоящий хламовник.

Нора подумала, что все это звучит несколько фальшиво. Она уловила истерические нотки в своем голосе, чего не мог не заметить Стрек. И тем не менее упоминание мужа наверняка заставило Арта Стрека хорошенько подумать, прежде чем идти напролом. Пока Нора насыпала смесь в миску и отмеряла нужное количество масла, Стрек уже успел выпить налитую ему воду. Он подошел к раковине и положил стакан к грязным мискам и кухонным принадлежностям. На сей раз он не стал без нужды подходить слишком близко.

– Ладно, пожалуй, пора вернуться к работе, – бросил он.

Нора наградила его хорошо продуманной рассеянной улыбкой и молча кивнула. После чего, словно ни в чем не бывало, продолжила заниматься своими делами, тихонько напевая себе под нос.

Стрек пересек кухню, толкнул распашную дверь, но на пороге остановился:

– Ваша тетя любила темные цвета, да? Эта кухня будет просто шикарной, если сделать ее чуть ярче.

И прежде чем Нора успела ответить, он вышел из кухни, позволив распашной двери за ним закрыться.

Стрек, несмотря на бестактное высказывание по поводу кухни, явно пошел на попятный, и Нора была собой очень довольна. Пустив в ход безобидную ложь насчет несуществующего мужа, причем сделав это с завидным самообладанием, она как-никак, но осадила нахала. Конечно, кошка справилась бы с агрессором несколько иначе, но и на поведение испуганной робкой мышки это тоже не походило.

Нора оглядела теткину кухню с высокими потолками и решила, что здесь действительно слишком темно. Стены были грязно-синего цвета. Матовые шары потолочных светильников испускали тусклое холодное сияние. И Нора решила, что, после того как перекрасит кухню, непременно сменит светильники. Мысль о кардинальных переменах в доме Виолетты кружила голову, воодушевляла. После смерти тетки Нора переделала свою спальню и на этом остановилась. И теперь, обдумывая возможность капитального ремонта и новой отделки, она ощущала себя ужасно дерзкой и непокорной. Быть может. Быть может, она сумеет. Если она сумеет осадить Стрека, то, возможно, сумеет набраться смелости и сразиться с тенью покойной тетки.

Оптимистичное, победное настроение сохранялось двадцать минут, за которые Нора успела поставить формы с кексом в духовку, взбить глазурь и вымыть грязную посуду. Но потом появился Стрек, который сообщил, что телевизор починен, и дал подписать счет. И хотя из кухни он выходил с несколько пришибленным видом, сейчас к нему явно вернулась прежняя самоуверенность. Он оглядел Нору с головы до ног, мысленно раздевая, а когда их глаза встретились, смерил ее вызывающим взглядом.

Счет был явно завышен, однако Нора не стала спорить, поскольку ей не терпелось поскорее выпроводить Стрека. Она села за кухонный стол выписать чек, и Стрек снова выкинул привычный номер, встав слишком близко к ней, чтобы подавить ее своей мужественностью и габаритами. А когда Нора встала, чтобы вручить чек, Стрек исхитрился взять его так, чтобы многозначительно коснуться ее руки.

Пока Нора шла по коридору, она все время ждала, что он вот-вот бросит на пол инструменты и накинется на нее сзади. Однако она благополучно добралась до двери, и Стрек вышел на веранду. У Норы немного отлегло от сердца.

Но уже на ступеньках Стрек вдруг остановился:

– А чем занимается ваш муж?

Ей следовало сказать, что это не его собачье дело, но она все еще боялась. Она чувствовала, что Стрека легко вывести из себя и его сдерживаемая жестокость может в любую минуту выплеснуться наружу. Поэтому Нора выдала очередную ложь, ту, которая, возможно, раз и навсегда отобьет у Стрека охоту ее домогаться.

– Он… полицейский.

Стрек удивленно приподнял брови:

– Да неужели? Здесь, в Санта-Барбаре?

– Совершенно верно.

– Ничего себе дома у полицейских!

– Простите? – не поняла Нора.

– Вот уже не думал, что в полиции так хорошо платят.

– Но ведь я уже говорила вам, что этот дом получила в наследство от тети.

– Конечно. Теперь вспомнил. Вы мне уже говорили. Все верно.

И чтобы сделать свою ложь более достоверной, Нора сказала:

– Мы переехали сюда после смерти тети, а до этого жили в квартире. Вы совершенно правы. Иначе мы никогда не могли бы позволить себе такой дом.

– Что ж, рад за вас. Очень рад. Такая красивая леди, как вы, заслуживает красивый дом.

Стрек прикоснулся к тулье воображаемой шляпы, подмигнул и пошел по дорожке в сторону улицы, где у тротуара был припаркован его белый минивэн.

Заперев дверь, Нора решила проследить за ним через прозрачный сегмент овального витражного стекла в центре двери. Стрек оглянулся и, заметив Нору, помахал ей рукой. Нора попятилась в темный коридор, продолжив с безопасного расстояния незаметно наблюдать за Стреком.

Конечно, он ей не поверил. Он знал, что никакого мужа у нее нет. И видит бог, Норе не следовало говорить, что она замужем за полицейским. Слишком явная попытка втереть очки. Нужно было сказать, что она замужем за сантехником, доктором, да за кем угодно, только не за копом. Ладно, так или иначе, Арт Стрек уже уезжает. Он в курсе, что она лжет, но все равно уезжает.

Она не почувствовала себя в безопасности, пока минивэн не скрылся из виду.

Но даже и тогда она не почувствовала себя в безопасности.

2

Убив доктора Дэвиса Уэзерби, Винс Наско отогнал свой серый «форд» к станции техобслуживания на Тихоокеанском прибрежном шоссе. Затем, опустив монетки, позвонил из телефонной будки по лос-анджелесскому номеру, который давным-давно выучил наизусть.

Ответил какой-то мужчина. Он повторил набранный Винсом номер. Это был один из трех голосов, обычно отвечавших на звонки, мягкий, с глубоким тембром. Хотя чаще трубку снимал другой человек, с резким металлическим голосом, действующим Винсу на нервы.

Изредка трубку снимала женщина с очень сексуальным голосом, грудным и в то же время девичьим. Винс никогда ее не видел, но часто пытался представить себе, как она выглядит.

Сейчас, когда мужчина с мягким голосом повторил номер, Винс сказал:

– Дело сделано. Я высоко ценю ваши звонки и всегда к вашим услугам, если для меня есть работа.

Винс не сомневался, что парень на другом конце линии тоже узнал его голос.

– Я рад слышать, что все прошло хорошо. Мы тоже высоко ценим ваше мастерство. А теперь запомните это. – Мужчина назвал семизначный телефонный номер. Винс удивился, но повторил номер. После чего мужчина продолжил: – Это номер одного из таксофонов торгового центра «Фэшн-Айленд». Открытая прогулочная зона возле универмага «Робинсон». Вы можете там быть через пятнадцать минут?

– Конечно, – ответил Винс. – Через десять.

– Позвоню вам через пятнадцать минут с подробной информацией.

Винс повесил трубку и, насвистывая, вернулся к минивэну. То, что его отправили к другому таксофону за подробной информацией, могло означать только одно: у них уже была для него работа. Вторая за один день!

3

Уже позже, когда кекс был испечен и покрыт глазурью, Нора вернулась в свою спальню в юго-западном углу на втором этаже.

При жизни Виолетты Девон комната эта служила Норе убежищем, несмотря на отсутствие замка в двери. Как и все остальные комнаты в огромном доме, спальня Норы была заставлена громоздкой мебелью, словно это был не жилой дом, а самый настоящий склад. Впрочем, и элементы декора оставляли желать лучшего. И все же, закончив с домашними делами или прослушав очередную занудную теткину лекцию, Нора пряталась в своей спальне, чтобы убежать от реальности с помощью книг или грез наяву.

Виолетта постоянно устраивала неожиданные инспекции. Она беззвучно прокрадывалась по коридору и резко распахивала незапертую дверь, надеясь застукать племянницу за запрещенным развлечением или постыдным занятием. Подобные внезапные проверки были неотъемлемой частью детства и отрочества Норы. Правда, потом они случались все реже, хотя и продолжались до последних недель жизни Виолетты, когда Нора уже была взрослой женщиной двадцати девяти лет. Поскольку Виолетта предпочитала темные платья, волосы затягивала в тугой узел, а на ее бледном худом лице с острыми чертами не было ни капли косметики, то она больше походила на мужчину – этакий суровый монах в грубой покаянной рубахе, рыскающий в коридорах мрачной средневековой обители для надзора за поведением монашеской братии.

Обнаружив, что Нора спит или предается мечтаниям, Виолетта строго отчитывала племянницу и наказывала тяжелой работой. Тетка не поощряла праздности и лени.

Впрочем, книги были разрешены, но только одобренные Виолеттой, потому что книги в первую очередь давали знания. Кроме того, как любила говорить Виолетта: «Заурядные невзрачные женщины вроде нас с тобой никогда не будут вести гламурную жизнь, никогда не поедут в экзотические места. Поэтому книги представляют для нас особую ценность. Через книги мы можем испытать практически все, что испытывают другие. И это неплохо. Жить в мире книг даже лучше, чем иметь друзей и знать… мужчин».

С помощью сговорчивого семейного врача Виолетта освободила Нору от занятий в школе под предлогом слабого здоровья. Нора получила домашнее образование, так что книги действительно были для нее единственным окном в жизнь.

К тридцати годам Нора не только успела прочесть тысячи книг, но и сама освоила живопись маслом, акрилом, акварелью и карандашом. Рисование и живопись относились к числу одобренных тетей Виолеттой увлечений. Искусство стало для Норы одиночным плаванием, помогавшим забыть о большом мире за стенами мрачного дома и избежать контакта с людьми, которые непременно оттолкнут, обидят и расстроят ее.

В одном углу спальни стояли чертежная доска, мольберт и шкафчик для художественных принадлежностей. Свободное пространство для миниатюрной мастерской было получено за счет сдвигания имеющейся мебели, ни один предмет из которой не был убран, в результате чего стены начали давить, вызывая клаустрофобию.

И все эти годы, особенно ночью, но иногда и в разгар дня, Нору не покидало ощущение, что пол ее спальни вот-вот обвалится под тяжестью громоздкой мебели и она, Нора, рухнет в нижнее помещение и погибнет, раздавленная своей массивной кроватью с балдахином. Когда девушку одолевали подобные страхи, она выбегала на задний двор и сидела там, скрестив руки на груди, чтобы унять дрожь. И лишь в двадцать пять лет Нора поняла, что панические атаки возникают не из-за заставленной мебелью комнаты и мрачного оформления дома, а из-за деспотизма тети Виолетты.

И вот четыре месяца назад, через восемь месяцев после смерти тети Виолетты, одним субботним утром Нору вдруг охватило острое желание перемен, и она начала лихорадочную перестановку в своей спальне-мастерской. Нора вытащила в коридор все относительно мелкие предметы обстановки, равномерно распределив их по оставшимся пяти загроможденным комнатам на втором этаже. Более тяжелые вещи предстояло разобрать и унести по частям, но в конце концов Норе удалось ликвидировать практически все. Она оставила лишь кровать с балдахином, прикроватную тумбочку, кресло, чертежную доску и табурет, шкафчик с художественными принадлежностями и мольберт. Короче, только то, что было нужно. Затем она содрала обои.

В течение всего этого головокружительного уик-энда Нора чувствовала себя так, будто произошла революция и с прежней жизнью навсегда покончено. Но к тому времени, как она переделала спальню, ее мятежный дух испарился, и остальные комнаты она трогать не стала.

Правда, теперь хотя бы одно место в доме стало ярким, почти жизнерадостным. Стены были выкрашены бледно-желтой краской. Шторы исчезли, их сменили жалюзи фирмы «Леволор» под цвет стен. Нора скатала унылый ковер и натерла красивый дубовый пол.

Теперь это стало убежищем в полном смысле слова. Стоило Норе войти в дверь спальни и увидеть результаты своих трудов, у нее неизменно поднималось настроение, а все проблемы временно отступали.

После жуткого столкновения со Стреком яркая комната подействовала на Нору успокаивающе, впрочем, как и всегда. Нора села за чертежную доску и принялась за карандашный набросок для картины маслом, идею которой уже давно вынашивала. Поначалу у Норы тряслись руки, ей приходилось то и дело останавливаться, чтобы собраться и продолжить рисование, но со временем страх потихоньку улегся.

Во время работы она даже набралась мужества вспомнить о Стреке и представить, как далеко он мог бы зайти, не сумей она выставить его из дома. У Норы невольно возник вопрос: соответствовал ли пессимистический взгляд Виолетты Девон на окружающий мир и всех остальных людей действительности? И хотя с самого детства ее учили именно такому подходу к жизни, Нору терзали сомнения. Ей казалось, что в этом было нечто нездоровое, даже извращенное. И вот сейчас Норе пришлось столкнуться с Артом Стреком, личность которого лишь подтверждала справедливость воззрений Виолетты Девон и в очередной раз доказывала опасность близких контактов с окружающим миром.

Однако через какое-то время, когда набросок уже был наполовину готов, Нора вдруг начала сомневаться, правильно ли она интерпретировала поведение Стрека. Нет, он никак не мог ее домогаться. Только не ее.

Ведь, как ни крути, она была совсем непривлекательна. Заурядная. Невзрачная. Возможно, даже уродливая. Нора знала, что это правда, поскольку Виолетта, при всех ее недостатках, имела и некоторые достоинства, и среди них – отказ от красивых слов. Нора была некрасивой серой мышкой, отнюдь не женщиной, которая может рассчитывать, что ее будут обнимать, целовать и ласкать. Тетя Виолетта заставила Нору еще в детстве зарубить себе это на носу.

Несмотря на отталкивающую личность, чисто физически Стрек был видным мужчиной, наверняка пользовавшимся успехом у куда более симпатичных женщин. И такая дурнушка, как Нора, категорически не может его заинтересовать. Это просто нелепо.

Нора до сих пор носила одежду, купленную для нее теткой: темные бесформенные платья, юбки и блузки, подобные тем, что предпочитала сама Виолетта. Ведь более яркие и женственные наряды привлекут излишнее внимание к костлявой, нескладной фигуре и невыразительному, неинтересному лицу Норы.

Но тогда почему Стрек назвал ее красивой?

Ой да ладно! Это легко объяснить. Возможно, он просто над ней издевался. Или, скорее всего, пытался быть вежливым и любезным.

И чем больше Нора об этом думала, тем больше начинала верить, что составила себе ошибочное мнение о бедняге. В свои тридцать лет она уже превратилась в истеричную старую деву, одинокую и одержимую страхами.

Эта мысль на какое-то время расстроила Нору. Тогда она удвоила свои усилия в работе над наброском, закончила его и начала новый, уже с другой перспективой. С головой погрузившись в творчество, она и не заметила, как пролетел день.

Между тем старинные напольные часы внизу пунктуально отбили час, полчаса, четверть часа.

Уходящее на запад солнце стало золотым, все ярче освещая комнату по мере угасания дня. Воздух, казалось, был наполнен мерцанием. Королевская пальма под южным окном дрожала на майском ветру.

К четырем часам дня Нора, совсем успокоившись, даже тихонько замурлыкала себе под нос.

Телефонный звонок застал ее врасплох.

Она положила карандаш и подняла телефонную трубку:

– Алло?

– Забавно, – послышался мужской голос.

– Простите?

– Они никогда о таком не слышали.

– Простите, – сказала Нора. – Думаю, вы ошиблись номером.

– Это вы, миссис Девон?

Теперь она узнала голос. Это был он. Стрек.

На секунду Нора потеряла дар речи.

А он тем временем продолжал:

– Они никогда о таком не слышали. Я позвонил в полицию Санта-Барбары и попросил позвать офицера Девона, но они ответили, что у них в отряде нет никакого офицера Девона. Разве не странно, миссис Девон?

– Что вам нужно? – дрожащим голосом произнесла Нора.

– Думаю, это компьютерный сбой, – зловеще рассмеялся Стрек. – Ну да, конечно, из-за компьютерного сбоя данные о вашем муже исчезли из их файла. Миссис Девон, полагаю, вам стоит ему об этом сообщить, как только он вернется домой. Если он не уладит это дело… черт, в конце недели он может не получить зарплату!

Стрек повесил трубку. В трубке раздались длинные гудки, и до Норы внезапно дошло, что ей следовало первой оборвать разговор, с размаху швырнуть проклятую трубку, как только он сказал, что звонил в полицейский участок. Не следовало поощрять Стрека, даже слушая его по телефону.

Нора прошлась по дому, проверяя все окна и двери. Они были крепко-накрепко заперты.

4

В «Макдоналдсе» на Восточной Чапман-авеню в округе Ориндж Трэвис Корнелл заказал для золотистого ретривера пять гамбургеров. Сидевшая на переднем сиденье собака съела все мясо и две булочки, после чего в знак благодарности собралась было лизнуть Трэвиса в лицо.

– У тебя из пасти воняет, как у аллигатора с несварением желудка, – запротестовал Трэвис, отодвигая от себя пса.

Обратный путь в Санта-Барбару занял три с половиной часа, поскольку движение на шоссе было гораздо плотнее, чем утром. Трэвис всю дорогу поглядывал на своего спутника и время от времени с ним разговаривал, ожидая пугающих проявлений интеллекта, который пес уже демонстрировал ранее. Однако расчеты Трэвиса не оправдались. Ретривер вел себя так, как и любая другая собака во время длинного путешествия. Правда, время от времени пес садился очень прямо и смотрел в ветровое стекло, проявляя повышенный интерес к пейзажу за окном, что было несколько нетипично. Но бо́льшую часть времени ретривер, свернувшись калачиком, спал на сиденье и мирно посапывал во сне или часто дышал, высунув язык, и со скучающим видом зевал.

Когда вонь от грязной собачьей шерсти стала невыносимой, Трэвис опустил стекла, чтобы проветрить кабину, и ретривер высунул голову в окно. Пес, с откинутыми назад ушами, развевающейся на ветру шерстью, скалился очаровательной дурацкой улыбкой, которая появляется на морде собаки, хоть раз в жизни ехавшей рядом с водителем за штурмана.

В Санта-Барбаре Трэвис заехал в торговый центр, чтобы купить несколько банок собачьего корма «Алпо», коробку собачьего печенья «Милк-боун», пластиковые миски для корма и воды, оцинкованную лохань, флакон собачьего шампуня со средством от блох и клещей, щетку для вычесывания колтунов, ошейник и поводок.

Пока Трэвис укладывал покупки в кузов пикапа, пес наблюдал за ним через заднее окно машины, прижав к стеклу влажный черный нос.

Сев за руль, Трэвис сказал:

– Ты жутко грязный, и от тебя воняет. Ты ведь не доставишь мне хлопот, если я попрошу тебя принять ванну?

Собака зевнула.

К тому моменту, как Трэвис свернул на подъездную дорожку своего четырехкомнатного коттеджа в северной части Санта-Барбары и выключил зажигание, в его душу уже закралось сомнение, было ли поведение этого приблудного пса действительно таким необычным, как ему показалось.

– Если ты снова не продемонстрируешь мне, на что способен, – обратился Трэвис к собаке, вставляя ключ в замок входной двери, – то придется признать, что там, в лесу, у меня крыша поехала, короче, я чокнулся и все это вообразил.

Собака, стоявшая возле Трэвиса на крыльце, вопросительно посмотрела на нового хозяина.

– Неужели ты возьмешь на себя ответственность за возникшие у меня сомнения в собственной вменяемости, а?

Оранжевая с черным бабочка пролетела мимо морды ретривера, огорошив его. С отрывистым лаем собака скатилась с крыльца и рванула по дорожке за упорхнувшей добычей. Ретривер вихрем носился туда-сюда по лужайке, стрелой взлетал в воздух, но постоянно промахивался. Он чудом избежал столкновения с чешуйчатым стволом большой финиковой пальмы, после чего едва не врезался головой в бетонную поилку для птиц и в довершение рухнул на клумбу c новогвинейскими бальзаминами, над которой, спасаясь, парила бабочка. Пес перекатился на живот, поднялся на дрожащих лапах и вынырнул из цветов.

В конце концов ретривер понял, что потерял след, и, вернувшись к Трэвису, бросил на него глуповатый взгляд.

– Ты просто чудо-пес, – произнес Трэвис. – Надо же, какое несчастье!

Трэвис открыл дверь. Ретривер проскользнул в дом, опередив Трэвиса, и прошлепал обследовать свое новое жилище.

– Только не вздумай напрудить здесь лужу! – крикнул ему вслед Трэвис.

Он отнес оцинкованную лохань и пластиковый пакет с покупками на кухню. Оставив там корм и собачьи миски, все остальное вытащил через заднюю дверь на улицу. Бросил пакет на бетонное патио и поставил лохань возле свернутого садового шланга, подсоединенного к наружному крану.

Вернувшись в дом, Трэвис достал из-под кухонной раковины ведро, наполнил его горячей водой, вынес наружу и вылил воду в лохань. После четвертого похода за горячей водой на патио появился ретривер, тотчас же принявшийся обследовать задний двор. К тому времени, как Трэвис успел более чем наполовину наполнить лохань, ретривер начал метить территорию вдоль огораживающей участок выбеленной стены из бетонных блоков.

– Когда закончишь уничтожать траву, – сказал Трэвис, – советую тебе приготовиться принять ванну. От тебя жутко воняет.

Ретривер повернулся к Трэвису и наклонил голову, словно прислушиваясь к тому, что говорит ему новый хозяин. Однако пес вовсе не походил на смышленую собаку из кинофильмов. И похоже, вообще ничего не понял. По крайней мере, вид у него был донельзя глупый. А когда Трэвис замолчал, пес снова подбежал к стене и сделал лужу.

Глядя, как собака справляет свои дела, Трэвис вдруг тоже почувствовал потребность облегчиться. Он прошел в туалет, после чего переоделся в старые джинсы и футболку, приготовившись к грязной работе. Вернувшись во двор, Трэвис обнаружил, что ретривер стоит возле дымящейся лохани со шлангом в зубах. Каким-то образом пес умудрился включить кран. Из шланга в лохань лилась вода.

Для любой собаки успешные манипуляции с краном для воды – задача крайне сложная, если не невозможная. Трэвис прикинул, что лично для него эквивалентным тестом на сноровку стала бы задача отвинтить одной рукой крышку баночки аспирина с защитой от детей.

Остолбенев от изумления, Трэвис спросил:

– Слишком горячая вода?

Ретривер выпустил из пасти шланг, заливший водой патио, и забрался, почти изящно, в лохань. Он сел и посмотрел на Трэвиса, словно желая сказать: «Ну давай же, не сиди сложа руки, придурок!»

Трэвис подошел к лохани и присел на корточки:

– Покажи, как ты выключаешь воду. – (Собака смотрела на него с тупым видом.) – Покажи мне, – повторил Трэвис.

Ретривер фыркнул и сменил положение.

– Если ты смог включить кран, значит ты сможешь и выключить его. Как ты это сделал? Зубами? Наверное, все же зубами. Ей-богу, ты же не мог открыть кран лапой! Однако должен сказать, это для тебя чревато. Ты вполне мог сломать зуб о чугунную ручку.

Высунувшись из лохани, собака подцепила зубами верхнюю часть пакета с шампунем.

– Значит, ты не будешь выключать кран? – спросил Трэвис.

Ретривер заморгал с непроницаемым видом.

Трэвис вздохнул и выключил воду:

– Ну ладно. Твоя взяла, умник. – Вынув из пакета щетку и шампунь, Трэвис протянул их ретриверу. – На, возьми. Пожалуй, ты во мне не нуждаешься. Уверен, ты сам сможешь себя отскрести.

Пес издал длинный, протяжный гав, зародившийся глубоко в горле, и у Трэвиса вдруг возникло стойкое ощущение, будто тот, в свою очередь, назвал его умником.

Берегись, сказал себе Трэвис. Еще немного – и ты слетишь с катушек. Да, это чертовски умная собака, но она реально не может понимать, о чем ты говоришь, и не может тебе ответить.

Ретривер покорно позволил себя искупать, даже получив от этого удовольствие. Затем по команде он вылез из лохани, и Трэвис смыл холодной водой шампунь, после чего расчесал ретриверу мокрую шкуру, вытащил оттуда колючки, застрявшие репья, распутал колтуны. Пес терпеливо сносил процедуру и к шести вечера полностью преобразился.

Отмытый и расчесанный, он оказался красивым животным. Его шерсть была преимущественно золотистого цвета со светлыми подпалинами на ляжках, животе, ягодицах и внутренней части хвоста. Густой подшерсток сохранял тепло и отталкивал воду. Шерсть была мягкой, не слишком густой, местами вьющейся. Хвост слегка загибался наверх, что придавало псу задорный вид. Более того, хвост постоянно находился в движении, усиливая впечатление.

Засохшая кровь на ухе была вызвана небольшой царапиной, которая уже заживала. Подушечки лап не изранены, а лишь стерты до крови от продолжительного бега по пересеченной местности. Поэтому Трэвис просто продезинфицировал ранки раствором борной кислоты. Если у собаки и возникнут неприятные ощущения, то совсем незначительные. А поскольку она не хромала, через пару дней все должно было зажить.

Теперь ретривер выглядел великолепно, в отличие от Трэвиса, который насквозь пропотел и пропах собачьим шампунем. Нужно было срочно принять душ и переодеться. И, кроме того, Трэвису захотелось есть.

Осталось сделать только одну вещь – надеть на пса ошейник. Но когда Трэвис попытался застегнуть новый ошейник, ретривер тихо зарычал и попятился.

– Стой спокойно. Это всего лишь ошейник, малыш. – (Пес, продолжая рычать, уставился на петлю из красной кожи в руке Трэвиса.) – У тебя неприятный опыт общения с этой штукой, да?

Пес перестал рычать, но не двинулся с места.

– С тобой плохо обращались? – спросил Трэвис. – Наверное, так и есть. Может, тебя душили ошейником. Перекручивали и душили. Или держали на коротком поводке. Что-то вроде того, да?

Коротко залаяв, ретривер прошлепал по патио и остановился в дальнем углу, исподлобья глядя на ошейник.

– Ты мне доверяешь? – Трэвис по-прежнему стоял на коленях, демонстрируя самые добрые намерения.

Ретривер перевел взгляд с ошейника на Трэвиса, их глаза встретились.

– Я никогда тебя не обижу. – Трэвиса не смущало, что он ведет разговор по душам собакой. – Ты должен зарубить это себе на носу. Я хочу сказать, у тебя хороший инстинкт на такие вещи. Ведь так? Положись на свои инстинкты, малыш, и доверься мне.

Собака вышла вперед из дальнего угла патио и остановилась вне пределов досягаемости Трэвиса. Посмотрела еще раз на ошейник, после чего устремила на Трэвиса все тот же загадочный пристальный взгляд. Как и тогда, Трэвис почувствовал наличие между ними контакта, настолько же сложного для понимания, насколько и сверхъестественного – и настолько же сверхъестественного, насколько и неописуемого.

– Послушай, рано или поздно мне наверняка придется ходить с тобой туда, куда без поводка не пускают. А поводок пристегивается к ошейнику. Ведь так? Именно поэтому я и хочу надеть на тебя эту штуку, чтобы можно было повсюду брать тебя с собой. И еще, чтобы не было блох. Но если ты действительно не хочешь подчиниться, неволить не стану.

Они продолжали стоять друг перед другом. Ретривер размышлял над словами Трэвиса, который держал ошейник, словно собираясь сделать подарок, а не предъявлять ультиматум. Пристально посмотрев в глаза Трэвису, ретривер отряхнулся, чихнул и медленно приблизился к новому хозяину.

– Хороший мальчик, – похвалил его Трэвис.

Оказавшись возле Трэвиса, пес в знак покорности лег на живот и перекатился на спину, тем самым демонстрируя, что доверяет человеку и ничуть его не боится.

Трэвис понимал, что это чистой воды безумие, но у него в горле встал ком, а на глаза навернулись слезы. Смахнув непрошеную слезу, Трэвис мысленно обозвал себя сентиментальным идиотом. Он понял, почему эта демонстрация покорности так тронула его зачерствевшее сердце. Впервые за три года Трэвис Корнелл почувствовал, что кому-то нужен, ощутив глубокую связь с другим живым существом. Впервые за три года у него появился смысл жизни.

Он надел собаке ошейник и ласково почесал подставленный ему живот:

– Нужно дать тебе имя.

Собака поднялась, повернулась к Трэвису и навострила уши, словно ожидая услышать, как ее назовут.

Боже правый, подумал Трэвис, я уже начал приписывать ему человеческие интенции. Он просто приблудный пес, быть может, особенный, но все-таки приблудный пес. Ретривер не может хотеть знать, как его назовут, ведь он, как пить дать, не понимает человеческого языка.

– Не могу придумать ни одного подходящего имени, – наконец сдался Трэвис. – Ладно, давай не будем форсировать события. Имя должно быть правильным. Ты ведь у нас необычная собака, лохматая морда. Я должен все хорошенько обдумать, чтобы не ошибиться.

Трэвис вылил воду из лохани и, сполоснув, оставил сушиться. Вместе с ретривером он вошел в дом, теперь ставший их общим.

5

Доктор Элизабет Ярбек и ее муж, адвокат Джонатан Ярбек, жили в Ньюпорт-Бич в похожем на ранчо приземистом одноэтажном доме с крышей из лиственничного гонта, оштукатуренными кремовыми стенами и дорожкой, вымощенной натуральным камнем. Лучи угасающего солнца мерцали медными и рубиновыми огнями на витражных стеклах узких окон по обе стороны от входной двери, придавая им сходство с гигантскими драгоценными камнями.

Когда Винс Наско позвонил в дверь, ему открыла Элизабет. Лет пятидесяти, подтянутая и привлекательная, с копной платиновых волос и голубыми глазами. Винс сообщил ей, что его зовут Джон Паркер, что он агент ФБР и ему нужно побеседовать с ней и ее мужем по поводу расследуемого в настоящий момент дела.

– Дела? – удивилась она. – Какого дела?

– Это касается одного исследовательского проекта, финансируемого государством. В свое время вы принимали в нем участие.

Именно эту вступительную строку ему велели произнести.

Женщина внимательно изучила фотографию на его удостоверении личности и удостоверение сотрудника ФБР.

Ради бога, пусть себе проверяет! Документы были состряпаны теми же людьми, что наняли его на эту работу. Липовые документы, полученные для одного дела в Сан-Франциско, уже три раза сослужили Винсу хорошую службу.

Винс не сомневался, что документы пройдут проверку, а вот насчет себя он был не слишком уверен. Он надел темно-синий костюм, белую рубашку с синим галстуком и начищенные до блеска черные туфли – типичный прикид федерального агента. Внушительные размеры и непроницаемое лицо идеально подходили для выбранной роли. Однако убийство доктора Дэвиса Уэзерби и перспектива еще двух убийств в ближайшие несколько минут дико возбуждали Винса, наполняя его маниакальным ликованием, которое едва удавалось скрыть. Винса распирало безудержное веселье, и с каждой минутой смех становилось все труднее сдерживать. В грязно-зеленом «форде-седане», угнанном сорок минут назад специально для этого дела, на него вдруг накатил приступ бесконтрольной дрожи, вызванной отнюдь не нервозностью, а острым удовольствием почти сексуального свойства. Винсу пришлось даже свернуть на обочину и минут десять восстанавливать дыхание, чтобы хоть немного прийти в себя.

Элизабет Ярбек оторвала взгляд от липового удостоверения и, встретившись глазами с Винсом, нахмурилась.

Он рискнул улыбнуться, несмотря на опасность разразиться приступом бесконтрольного смеха, который сразу нарушит тщательно разработанную легенду. У Винса была мальчишеская улыбка – на фоне его внушительных размеров она действовала обезоруживающе.

Через секунду доктор Ярбек тоже улыбнулась. Удовлетворившись, она вернула Винсу удостоверение и пригласила пройти в дом.

– Мне нужно побеседовать и с вашим мужем, – напомнил Винс, когда она закрыла за ними входную дверь.

– Он в гостиной, мистер Паркер. Сюда, пожалуйста.

Гостиная была просторной и светлой. Стены и ковер кремового цвета. Бледно-зеленые диваны. Из высоких окон с зеркальными стеклами, затененными приспущенными зелеными маркизами, открывался вид на ухоженный участок и дома на холмах внизу.

Джонатан Ярбек засовывал щепу между поленьями в кирпичном камине, готовясь его разжечь. Он поднялся, отряхивая руки, когда жена начала представлять ему Винса:

– Джон Паркер из ФБР.

– ФБР? – вопросительно поднял брови Ярбек.

– Мистер Ярбек, – сказал Винс, – если дома находятся еще какие-либо члены семьи, я хотел бы побеседовать с ними прямо сейчас, чтобы не пришлось повторяться.

Ярбек покачал головой:

– Дома только мы с Лиз. Дети в колледже. А в чем, собственно говоря, дело?

Винс достал из внутреннего кармана пиджака пистолет с глушителем и выстрелил Джонатану Ярбеку в грудь. Адвокат отлетел назад, к каминной доске, где на секунду завис, будто пришпиленный, после чего упал на латунный каминный набор.

Сссснап!

Элизабет Ярбек оцепенела от изумления и ужаса. Винс проворно подскочил к ней. Схватил за левую руку, безжалостно заломив ее за спину. Когда женщина вскрикнула от боли, Винс приставил к ее голове пистолет:

– Только пикни – и я вышибу тебе, на хрен, мозги!

Он потащил Элизабет за собой к телу ее убитого мужа. Джонатан Ярбек лежал ничком на латунном совке для углей и кочерге с латунной ручкой. Он был мертв. Но Винс не хотел рисковать. Он дважды выстрелил Джонатану в затылок с близкого расстояния.

Из груди Лиз Ярбек вырвался странный мяукающий звук – и она зарыдала.

Дом стоял слишком далеко, да и стекла были тонированы, поэтому соседи вряд ли могли хоть что-нибудь увидеть через большие окна, но Винсу хотелось разделаться с женщиной в более укромном месте. Он заставил ее пройти в коридор, а затем – вглубь дома. Заглядывая в каждую дверь, Винс нашел наконец хозяйскую спальню. Он с силой втолкнул туда Элизабет, она растянулась на полу.

– Не вздумай дергаться! – скомандовал Винс.

Он включил прикроватные лампы. После чего подошел к раздвижным стеклянным дверям на патио и начал задергивать шторы.

И как только он повернулся к Элизабет спиной, женщина вскочила на ноги и побежала к двери в коридор.

Винс перехватил ее, шваркнул о стену, ударил кулаком в живот, да так, что она задохнулась, и снова швырнул на пол. Оторвав за волосы голову доктора Ярбек от пола, Винс заставил ее посмотреть себе прямо в глаза:

– Послушайте, леди, я не собираюсь в вас стрелять. Я пришел сюда из-за вашего мужа. Исключительно из-за мужа. Но если вы попытаетесь сбежать прежде, чем я буду готов вас отпустить, мне придется пустить в расход и вас тоже. Понятно?

Конечно, он лгал. Ему заплатили именно за устранение Элизабет. А мужа пришлось убрать просто как лишнего свидетеля. Однако то, что Винс не собирался стрелять в Элизабет, было чистой правдой. Винс хотел, чтобы женщина была более податливой. Тогда он сможет ее связать и не торопясь с ней разделаться. Двух выстрелов было бы вполне достаточно, но он собирался растянуть удовольствие, убив ее медленно. Ведь смерть можно смаковать, наслаждаясь ею, точно хорошей едой, тонким вином и роскошными закатами.

Элизабет спросила, задыхаясь и всхлипывая:

– Кто вы такой?

– Не твое дело.

– Что вам нужно?

– Если заткнешься и будешь мне помогать, останешься в живых.

Она начала торопливо молиться, путая слова и перемежая их тихими, полными отчаяния звуками.

Винс задернул шторы.

Сорвал со стены телефонный аппарат и закинул его в дальний угол.

Снова взяв женщину за руку, Винс рывком поставил ее на ноги и потащил в ванную комнату, где обшарил все ящики в поисках аптечки; лейкопластырь был именно тем, что нужно.

Вернувшись в спальню, Винс заставил женщину лечь на спину на кровать. Пластырем стянул ей лодыжки и запястья. Достал из комода пару тонких трусиков и, скомкав, засунул ей в рот. После чего наглухо запечатал ее рот куском пластыря.

Она тряслась, как в лихорадке, пытаясь сморгнуть слезы и пот.

Покинув спальню, Винс вернулся в гостиную и встал на колени возле тела Джонатана Ярбека, с которым он еще не закончил. Винс перевернул труп. Одна из пуль, вошедшая в затылок, вышла из горла, прямо под подбородком. Открытый рот полон крови. Один глаз закатился в глазницу, так что был виден только белок.

Винс посмотрел в другой глаз.

– Благодарю вас, – искренне, благоговейно произнес он. – Благодарю вас, мистер Ярбек. – Винс опустил ему веки и поцеловал их. – Благодарю. – Затем поцеловал покойного в лоб. – Благодарю за то, что вы дали мне.

Затем Винс прошел в гараж, где, порывшись в ящиках, нашел кое-какие инструменты. Он выбрал молоток с удобной резиновой ручкой и отполированной стальной головкой.

Когда Винс вернулся в притихшую спальню и положил молоток на матрас возле связанной женщины, у нее от ужаса комично округлились глаза.

Она принялась дергаться и извиваться, пытаясь содрать с рук пластырь. Безуспешно.

Винс начал раздеваться.

Заметив, что женщина посмотрела на него с таким же ужасом, как ранее на молоток, Винс произнес:

– Нет, пожалуйста, не волнуйтесь, доктор Ярбек. Я не собираюсь вас насиловать. – Он повесил пиджак и рубашку на спинку стула. – У меня нет к вам сексуального интереса. – Он снял туфли, носки и брюки. – Вам не придется пройти через это унижение. Я вовсе не из тех мужчин. Я просто снимаю одежду, чтобы не залить ее кровью.

Обнажившись, он взял молоток и с размаху ударил женщину по левой ноге, раздробив коленную чашечку. И быть может, после пятидесятого или шестидесятого удара молотком настал Момент.

Сссснап!

Винс ощутил мощный прилив энергии. Почувствовал нечеловеческую восприимчивость к цвету и структуре окружающих его вещей. Он сделался сильным, как никогда ранее, – божеством в обличье мужчины.

Уронив молоток, он встал голыми коленями на пол возле кровати. Уперся лбом в окровавленное покрывало и несколько раз глубоко вдохнул, содрогаясь от невыносимого наслаждения.

Несколько минут спустя Винс пришел в себя. Приспособившись к своему новому состоянию удвоенной мощи, он встал, повернулся к мертвой женщине и покрыл поцелуями ее обезображенное лицо, после чего запечатлел поцелуй на каждой ладони.

– Благодарю тебя.

Винс был так глубоко тронут жертвой, которую она ему принесла, что еще чуть-чуть – и он бы заплакал. Однако радость по поводу своей удачи оказалась сильнее жалости к женщине, поэтому слезы так и не хлынули.

В ванной он на скорую руку принял душ. И пока горячая вода смывала мыло, думал о том, как удачно нашел способ сделать убийства своей работой. Ведь теперь ему платили за то, что он в любом случае делал бы без всякого вознаграждения.

Одевшись, Винс взял полотенце и протер те немногие вещи, к которым прикасался с тех пор, как вошел в дом. Он всегда помнил каждое свое движение и никогда не волновался, что может что-то упустить, оставив случайный отпечаток пальца. Идеальная память была еще одной стороной его Дара.

Когда он вышел из дома, то обнаружил, что на окрестные холмы опустилась ночь.

Глава 3

1

В начале вечера ретривер никак не проявил своих выдающихся способностей, так поразивших воображение Трэвиса. Он наблюдал за собакой, иногда открыто, иногда краем глаза, но не обнаружил ничего, что могло бы удовлетворить его любопытство.

На обед Трэвис приготовил себе сэндвичи с беконом, листьями салата и томатами, а ретриверу открыл банку «Алпо». Собачий корм вполне устраивал ретривера, он в один присест умял содержимое банки, не скрывая, однако, что все же предпочитает еду Трэвиса. Ретривер сидел на кухонном полу возле стула Трэвиса, тоскливо глядя на сэндвичи, которые Трэвис ел за кухонным столом с красной пластиковой столешницей. В конце концов Трэвис не выдержал и дал псу два ломтика бекона.

В этом собачьем попрошайничестве не было ничего необычного. Ретривер не выкинул никаких потрясающих номеров. Он облизывался, время от времени скулил и периодически выдавал весь свой скромный репертуар печальных взглядов, способных вызвать жалость и сострадание. Приемы, взятые на вооружение любой выпрашивающей угощение дворняжкой.

После обеда Трэвис включил в гостиной телевизор, и собака свернулась на диване возле хозяина. Через какое-то время она положила голову ему на бедро, предлагая почесать ей за ухом, что Трэвис и сделал. Ретривер периодически лениво поглядывал на экран телевизора, но ни одна передача его, похоже, не заинтересовала.

Трэвиса тоже не интересовал телевизор. Его интриговало поведение собаки. Он хотел получше изучить ее, поощрив на новые трюки. Трэвис отчаянно пытался найти способ выявить потрясающий интеллект пса, но так и не сумел придумать никаких тестов, позволяющих оценить его умственное развитие.

А кроме того, собака вряд ли захотела бы участвовать в подобных тестах. Ведь она, похоже, инстинктивно старалась скрывать свой ум. Трэвис вспомнил, как неуклюже и по-дурацки пес гонялся за бабочкой и, наоборот, как ловко открыл кран на патио: складывалось впечатление, будто это два разных животных. При всей безумности возникшей идеи Трэвис начал подозревать, что ретривер не хотел привлекать к себе излишнее внимание и демонстрировал сверхъестественные умственные способности или в критической ситуации, как там, в лесу, или если был очень голоден, как тогда, когда открыл бардачок, чтобы получить арахисовый батончик, или если его никто не видел, как тогда, когда открыл кран.

Совершенно абсурдная идея, предполагавшая, что ретривер не только отличается необычным для представителя своего вида интеллектом, но и осознает экстраординарную природу своих способностей. Собаки, впрочем, как и все другие животные, попросту не обладают той степенью самоcознания, необходимой для сравнительного анализа с себе подобными. Способность к сравнительному анализу – сугубо человеческое свойство. Даже самая одаренная и обученная различным трюкам собака никогда не будет знать, что отличается от большинства таких, как она. Таким образом, если допустить, что собака фактически отдавала себе отчет о подобных вещах, то следует признать не только ее выдающийся интеллект, но и способность к рассуждению и логическим выводам, а также к оценке целесообразности, стоящей над природными инстинктами, которыми руководствуются остальные животные.

– Ты, – Трэвис ласково погладил ретривера по голове, – загадочное явление, окутанное тайной. Или это так, или по мне определенно психушка плачет.

В ответ собака посмотрела на Трэвиса, заглянув ему прямо в глаза, зевнула, после чего неожиданно резко вскинула голову и уставилась на книжные полки у него за спиной, расположенные по обе стороны арки между гостиной и столовой. Туповатое благодушие, написанное на морде ретривера, неожиданно сменилось знакомым Трэвису выражением острого интереса, выходящего за рамки обычной собачьей бдительности.

Поспешно спрыгнув с дивана, пес бросился к книжным полкам и принялся бегать взад-вперед, поглядывая на цветные корешки аккуратно расставленных книг.

Дом сдавался уже с мебелью, мягко говоря, незатейливой и дешевой. Ее обивка была выбрана исходя из прочности (винил) и способности скрывать неискоренимые пятна (кричащая клетка). Деревянные покрытия были заменены пластиковыми: устойчивыми к сколам, царапинам, потертостям и следам от окурков. И фактически единственное, что свидетельствовало о вкусах и интересах Трэвиса Корнелла, были книги – пара сотен томов в мягкой и твердой обложке, – стоявшие на полках в гостиной.

И собака явно заинтересовалась некоторыми из них.

Встав с дивана, Трэвис спросил:

– В чем дело, малыш? Что привело твой хвост в такое волнение?

Ретривер поднялся на задние лапы, положив передние на одну из полок, и принялся деловито обнюхивать корешки книг. Оглянувшись на Трэвиса, он продолжил с интересом изучать хозяйскую библиотеку.

Трэвис подошел к означенной полке, достал книгу, в которую ретривер тыкал носом – «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона, – и показал псу:

– Эта? Тебя эта заинтересовала?

Ретривер внимательно изучил украшавшую пыльную обложку картинку: Долговязый Джон Сильвер на фоне пиратского корабля. Посмотрел на Трэвиса, затем – снова на Долговязого Джона. Через секунду убрал лапы с полки, кинулся к стеллажу по другую сторону арки и принялся деловито обнюхивать книги.

Трэвис поставил на место «Остров сокровищ» и последовал за ретривером. На сей раз пес тыкался мокрым носом в подборку романов Чарльза Диккенса. Трэвис достал «Повесть о двух городах» в мягкой обложке.

Снова внимательно изучив картинку на обложке, словно пытаясь определить, о чем эта книга, ретривер вопросительно посмотрел на Трэвиса.

Трэвис, совершенно сбитый с толку, сказал:

– Французская революция. Гильотины. Обезглавливание. Трагедия и героизм. Это… э-э-э… о необходимости ставить личные интересы над групповыми, о том, что жизнь отдельного человека важнее общественного прогресса.

Вернувшись к книгам на полке, ретривер принялся их обнюхивать.

– Нет, я точно рехнулся! – Трэвис поставил «Повесть о двух городах» на место. – Господи, я рассказываю краткое содержание книги собаке!

Переставив лапы на другую полку, пес обнюхал следующий ряд художественной литературы, а поскольку Трэвис ничего не вынул для проверки, то зубами схватил корешок и попытался вытащить книгу для дальнейшего изучения.

– Стоп! – Трэвис забрал у пса книгу. – Держи свою слюнявую пасть подальше от красивых переплетов, мохнатая морда! Это «Оливер Твист». Тоже Диккенс. История сироты в викторианской Англии. Он связался с темными личностями из преступного мира, и они…

Ретривер спрыгнул на пол и протрусил к полкам по другую стороны арки, где продолжил обнюхивать тома, до которых сумел дотянуться. Трэвис мог дать голову на отсечение, что пес задумчиво поглядывал на книги, стоявшие у него над головой.

Охваченный странным предчувствием, что сейчас должно произойти нечто чрезвычайно важное, Трэвис минут пять ходил за собакой, показывая ей обложки романов и вкратце знакомя с их содержанием, хотя отнюдь не был уверен, что удивительный пес добивается именно этого. Ведь откуда ему было понять краткое содержание романов?! И тем не менее ретривер сосредоточенно слушал то, что ему рассказывали. Трэвис понимал, что наверняка неправильно истолковывает поведение собаки, приписывая ей сложные интенции, которых не было и в помине. И все же у него от волнения по спине поползли мурашки. Между тем поиски продолжались. В глубине души Трэвис ждал момента истины и в то же время чувствовал себя легковерным глупцом.

Литературные вкусы Трэвиса отличались некоторой эклектичностью. Среди книг, которые он снимал с полок, были «Надвигается беда» Брэдбери, «Долгое прощание» Чандлера, «Почтальон всегда звонит дважды» Кейна, «И восходит солнце» Хемингуэя. Два романа Ричарда Кондона и один Энн Тайлер. А также «Убийству нужна реклама» Дороти Сэйерс и «Подцеплен по-крупному» Элмора Леонарда.

В конце концов ретривер, потеряв интерес к книжным полкам, прошлепал на середину комнаты, где принялся возбужденно ходить взад-вперед, затем остановился, повернулся к Трэвису и три раза тявкнул.

– Что случилось, малыш?

Собака заскулила, бросила взгляд на заставленные книгами полки, покружила по комнате и снова посмотрела на книги. Вид у нее был расстроенный. Безумно расстроенный.

– Не знаю, что еще могу сделать, малыш, – произнес Трэвис. – Я честно не понимаю, чего ты добиваешься и что пытаешься мне сказать.

Собака фыркнула и отряхнулась. Понурив голову, она неохотно вернулась на диван и свернулась калачиком.

– И на этом все? – удивился Трэвис. – Мы что, сдаемся?

Ретривер, не отрывая головы от подушки, посмотрел на него влажными скорбными глазами.

Отвернувшись от пса, Трэвис медленно окинул взглядом полки, словно стоявшие там книги не только предлагали информацию, напечатанную на их страницах, но и содержали некий важный, но непонятный месседж; словно их разноцветные корешки были покрыты рунами канувшего в Лету языка, которые, будучи расшифрованы, смогут открыть вам чудесные тайны. Однако Трэвису, похоже, не дано было их расшифровать.

На секунду поверив, что стоит на пороге потрясающего открытия, Трэвис чувствовал себя полностью опустошенным. Его собственное разочарование было куда сильнее, чем то, что демонстрировал ретривер. В отличие от пса Трэвис не мог свернуться калачиком на диване, опустить голову и обо всем забыть.

– Какого хрена ты здесь устроил? – спросил он ретривера, и тот бросил на Трэвиса загадочный взгляд. – В чем великий смысл всей этой возни с книгами?

Пес продолжал смотреть.

– В тебе и впрямь есть нечто особенное – или я уже пропил последние мозги?

Ретривер лежал не шевелясь. Казалось, он вот-вот закроет глаза и заснет.

– Если будешь тут зевать, черт бы тебя побрал, я дам тебе хорошего пинка под зад!

Пес зевнул.

– Засранец! – произнес Трэвис.

Пес снова зевнул.

– А теперь слушай сюда. Что все это значит? Ты что, издеваешься и зеваешь назло мне? Или просто зеваешь? Как прикажешь это понимать? И как мне узнать, что ты делаешь нарочно, а что нет?

Ретривер вздохнул.

Трэвис тоже вздохнул и, подойдя к окну, бросил взгляд на ночную улицу, где натриевые фонари подсвечивали призрачным желтым светом раскидистые ветви финиковой пальмы. Он услышал, как пес спрыгнул с дивана и выбежал из комнаты, но решил больше не искать глубокого смысла в его поступках, поскольку на сегодня с него и так хватило разочарований.

Ретривер что-то шумно делал на кухне. Звяк. Хлоп. Наверное, пил воду из миски.

Обернувшись, Трэвис, к своему удивлению, обнаружил, что ретривер держит в зубах банку пива «Курс». Банка была холодная.

– Ты достал ее из холодильника!

Собака, похоже, довольно ухмылялась.

2

Нора Девон готовила на кухне обед, когда снова зазвонил телефон. Она взмолилась про себя, чтобы это был не он.

Но это был он.

– Я знаю, что тебе нужно, – сказал Стрек. – Я знаю, что тебе нужно.

Ведь меня даже хорошенькой трудно назвать, хотела ответить Нора. Я самая обыкновенная унылая старая дева. Тогда чего вы от меня хотите? Такие, как вы, на меня и не смотрят, потому что я некрасивая. Вы что, ослепли?

– А ты сама-то знаешь, что тебе нужно? – спросил он.

Когда к Норе вернулся дар речи, она сказала:

– Убирайтесь!

– Я знаю, что тебе нужно. Ты, может, и не знаешь, но только не я.

На сей раз Нора первая повесила трубку, шваркнув ее о рычаг с такой силой, что у него, возможно, заложило уши.

Уже позже, в половине девятого вечера, телефон зазвонил снова. Нора читала в кровати «Большие надежды» и ела мороженое. Звонок так напугал девушку, что она выронила ложку в блюдце, едва не испачкав кровать.

Отложив в сторону блюдце и книжку, Нора с тревогой уставилась на телефон, стоявший на прикроватной тумбочке. Десять звонков. Пятнадцать. Двадцать. Пронзительный звон наполнял комнату, эхом отдаваясь от стен и пробуравливая череп.

В конце концов Нора поняла, что совершает огромную ошибку, не отвечая на звонки. Он знал, что она дома, но боится снять трубку, и это, несомненно, доставляло ему удовольствие. Больше, чем чего-либо, он желал власти над другими людьми. И ее робость наверняка стимулирует его, доставляя извращенное удовольствие. Норе еще не приходилось попадать в конфликтные ситуации, но она понимала, что ей придется учиться постоять за себя, причем срочно.

Она сняла трубку на тридцать первом звонке.

– Я не могу тебя забыть, – сказал Стрек; Нора не ответила, и тогда Стрек продолжил: – У тебя красивые волосы. Такие темные. Почти черные. Густые и блестящие. Мне хочется перебирать их.

Норе следовало хоть что-то сказать, поставить нахала на место или просто повесить трубку. Но она не могла решиться ни на то, ни на другое.

– И я еще никогда не видел подобных глаз, – тяжело дыша, произнес Стрек. – Серые, но не такие, как у других. И взгляд глубокий, теплый и сексуальный. – (Нора онемела от страха.) – Ты очень хорошенькая, Нора Девон. Очень хорошенькая. И я знаю, что тебе нужно. Действительно знаю, Нора. Я знаю, что тебе нужно, и собираюсь это тебе дать.

Оцепенение сменилось мелкой дрожью. Нора уронила трубку на рычаг. Наклонилась вперед, чувствуя, что еще немного – и она рассыплется на мелкие кусочки. Но вот наконец дрожь немного улеглась.

У Норы не было оружия.

Она чувствовала себя маленькой, беззащитной и ужасно одинокой.

Нора подумала о том, чтобы позвонить в полицию. Но что она им скажет? Что стала объектом сексуальных домогательств? Да они просто-напросто поднимут ее на смех. Она? Сексуальным объектом? Она была старой девой, страшной как смертный грех и явно неспособной вскружить мужчине голову, заставив предаваться эротическим фантазиям. В полиции наверняка посчитают ее либо обманщицей, либо истеричкой. Или решат, что она приняла банальные проявления вежливости за сексуальный интерес к себе. Ведь поначалу даже у нее возникла такая мысль.

Она надела синий халат поверх просторной мужской пижамы, затянула кушак. Босиком поспешно спустилась на кухню и торопливо достала с подставки возле духовки разделочный нож. Свет ручейком ртути струился по заточенному лезвию.

Нора покрутила в руке нож и увидела свои глаза в отполированной плоской поверхности. Она посмотрела на свое отражение, и у нее невольно возник вопрос, способна ли она пустить в ход такое страшное оружие против другого живого существа, даже в целях самозащиты.

Она надеялась, что ей не придется это выяснять.

Вернувшись в спальню, Нора положила нож на прикроватную тумбочку, чтобы был под рукой.

Сняла халат, села на краю кровати, обняла себя обеими руками и попыталась унять дрожь.

– Почему именно я? – громко спросила Нора. – Почему он решил пристать именно ко мне?

Стрек назвал ее хорошенькой, но Нора знала, что это неправда. Ее собственная мать бросила ее, оставив на тетю Виолетту, и за все двадцать восемь лет лишь дважды навестила дочь, последний раз, когда той было шесть лет. Отца своего Нора не знала, никто из семейства Девон не захотел взять девочку к себе. Виолетта откровенно объясняла это ее непривлекательной внешностью. Следовательно, хоть Стрек и назвал Нору хорошенькой, она явно не могла ему нравиться как женщина. Он хотел совершенно другого. Хотел получить острые ощущения, запугивая ее, подавляя и обижая. Такие люди встречаются. Нора читала о них в книгах, в газетах. Да и тетя Виолетта тысячу раз предупреждала Нору, что если мужчина подойдет к ней с улыбками и льстивыми речами, то исключительно для того, чтобы потом было больнее падать, когда он ее бросит.

Через некоторое время дрожь прошла. И Нора снова легла в постель. Мороженое давным-давно успело растаять, пришлось убрать блюдце на прикроватную тумбочку. Нора взяла в руки роман Диккенса и попыталась погрузиться в рассказ о Пипе. Однако она то и дело прислушивалась к телефону и поглядывала на разделочный нож, а еще на открытую дверь в коридор второго этажа, где ей почудилось какое-то движение.

3

Трэвис прошел на кухню, собака последовала за ним.

Показав на холодильник, Трэвис сказал:

– Покажи мне. Повтори свой трюк. Достань пиво. Покажи, как ты это сделал.

Однако собака не сдвинулась с места.

Трэвис присел перед ней на корточки:

– Послушай, мохнатая морда, а кто помог тебе выбраться из леса и оторваться от преследователя? Я помог. Я тебя отмыл, накормил, приютил. И теперь ты мой должник. Кончай придуриваться! Ты ведь можешь открыть холодильник, да?

Ретривер подошел к старенькому «Фриджидаеру», ткнул головой в нижний угол эмалированной дверцы, подцепил ее зубами и, напрягшись всем телом, с силой потянул на себя. Резиновый уплотнитель громко чмокнул и отошел. Дверца приоткрылась. Просунув голову в образовавшуюся щель, собака подпрыгнула и уперлась передними лапами в полки для хранения продуктов.

– Что б мне провалиться! – воскликнул Трэвис, подойдя поближе.

Поставив лапы на вторую полку, где Трэвис держал банки пива, диетическую пепси и овощной сок «V-8», ретривер вытащил еще одну банку «Курса», уронил ее на пол, позволив дверце холодильника захлопнуться, после чего, подцепив банку зубами, подошел к Трэвису.

Трэвис забрал у собаки пиво. Держа в каждой руке по банке, он испытующе посмотрел на ретривера и сказал, обращаясь скорее к самому себе:

– Ну ладно. Допустим, кто-то научил тебя открывать дверцу холодильника. И этот кто-то даже мог научить тебя узнавать марки пива, отличать одни пивные банки от других и приносить ему. Тем не менее у нас остается ряд темных моментов. Какова вероятность того, что сорт пива, который тебя научили узнавать, окажется тем же самым, что я держу у себя в холодильнике? Такое, конечно, возможно, но маловероятно. И, кроме того, я не давал команды. Не просил тебя принести пива. Ты сделал это по личной инициативе, словно поняв, что пиво – именно то, что мне сейчас нужно. Впрочем, так оно и было.

Поставив одну банку на стол, Трэвис вытер вторую о футболку, открыл и сделал несколько глотков. Плевать, что банка побывала в собачьей пасти. Трэвис был слишком потрясен устроенным представлением, чтобы думать о микробах. И, кроме того, ретривер брал каждую банку за донышко, будто соблюдая правила гигиены.

Пес внимательно смотрел, как Трэвис пьет пиво.

– Похоже, ты понял, что я напряжен, расстроен и пиво поможет мне расслабиться, – опустошив примерно треть банки, сказал Трэвис. – Это безумие или что-то еще? Мы говорим о критическом мышлении. Допустим, домашние животные способны чувствовать настроение хозяина. Но многие ли из них в курсе, что такое пиво или что нужно хозяину, чтобы немного расслабиться? Да и вообще, откуда ты узнал, что в холодильнике есть пиво? Конечно, ты мог увидеть его, когда я вечером готовил обед, и все же…

У Трэвиса тряслись руки. Он глотнул еще пива и услышал, как зубы стучат о край банки.

Обогнув стол из красного пластика, ретривер подошел к шкафчику под раковиной. Открыл дверцу, сунул голову в шкаф, вытащил упаковку собачьего печенья «Милк-боун» и отнес Трэвису.

– Раз уж я получил свое пиво, думаю, тебе тоже положено угощение, – рассмеялся Трэвис, вскрыв пакет. – Ну что, мохнатая морда, парочка собачьих печенюшек тебя устроит? – Он поставил пакет на пол. – Угощайся. Надеюсь, в отличие от обычных собак ты знаешь меру? – Трэвис снова рассмеялся. – Черт, думаю, скоро я смогу доверить тебе сесть за руль своей машины!

Ретривер вытащил из пакета печенье, сел на пол, расставив лапы, и с довольным видом сжевал лакомство.

Выдвинув стул, Трэвис сел за стол:

– Ты заставил меня поверить в чудеса. А знаешь, что я делал в лесу сегодня утром?

Пес, интенсивно перемалывавший челюстями печенье, казалось, на время потерял интерес к Трэвису.

– Отправился в сентиментальное путешествие в надежде вспомнить удовольствие, которое мальчишкой получал от гор Санта-Ана. Еще до того… как мое существование стало совсем беспросветным. Я собирался пострелять по змеям, полазить по горам и обследовать окрестности, чтобы, как в старые добрые времена, снова почувствовать вкус к жизни. Ведь мне уже давно без разницы – жить или умирать.

Перестав жевать, пес тяжело сглотнул и пристально уставился на Трэвиса.

– В последнее время моя депрессия стала чернее самой черной ночи. Псина, а ты знаешь, что такое депрессия?

Забыв о печенье, ретривер поднялся, подошел к Трэвису и посмотрел ему в глаза тем пугающе пронзительным взглядом, который уже демонстрировал ранее.

– Нет, я и не помышлял о самоубийстве, – поймав пристальный взгляд собаки, сказал Трэвис. – Во-первых, меня воспитали в католической вере. Да, я уже много лет не посещал мессы, но по-прежнему вроде бы верю в Бога. А для католика самоубийство – смертный грех. Как и убийство. А кроме того, я слишком упертый и твердолобый, чтобы просто так сдаться, несмотря на затянувшуюся черную полосу.

Ретривер моргнул, но глаз не отвел.

– Я искал в этом лесу счастье, которое когда-то знавал. Ну а потом встретил тебя.

В ответ ретривер отрывисто гавкнул, словно желая сказать: «Хорошо».

Сжав обеими руками голову пса, Трэвис наклонился поближе:

– Депрессия. Такое ощущение, будто жизнь прошла мимо. Но откуда собаке знать о таких вещах?! Ведь собаки не склонны к рефлексии. Каждый новый день для нее уже праздник. Малыш, ты действительно понимаешь, о чем я говорю? Ей-богу, мне сдается, что да. Но может, я наделяю тебя слишком глубоким умом и, более того, мудростью, даже для чудо-собаки. А? Да, я знаю, ты умеешь делать удивительные трюки, что отнюдь не значит, будто ты способен меня понять.

Ретривер отошел от Трэвиса и вернулся к пакету с «Милк-боун». После чего, взяв зубами пакет, вытряс на линолеум двадцать-тридцать печенюшек.

– Ну вот снова-здорово, – огорчился Трэвис. – Тебя не понять. То ты демонстрируешь почти человеческий интеллект, то становишься типичной собакой с обычными собачьими радостями.

Однако пес рассыпал лакомство вовсе не для того, чтобы им угоститься. Своим черным кожаным носом он принялся толкать печенюшки, по одной штуке зараз, на середину кухни, аккуратно выстраивая их в ряд.

– Какого черта?!

Собака выложила из пяти печений линию, чуть загибавшуюся вправо. Затем поставила на место шестое, подчеркнув изгиб.

Трэвис, на удивленных глазах которого происходили все эти манипуляции, поспешно прикончил первую банку пива и открыл вторую. У него возникло странное чувство, что она ему точно понадобится.

Ретривер уставился на уложенное в ряд печенье, словно не понимая, что собирается делать. Несколько минут он, явно сомневаясь, курсировал туда-сюда. Затем добавил еще два печенья. Посмотрел на Трэвиса, потом – на выстроенную на полу линию и ткнул носом в девятую печенюшку.

Трэвис прихлебывал пиво и напряженно ждал продолжения.

Недовольно фыркнув, ретривер отбежал в дальний конец комнаты и, низко опустив голову, уткнулся мордой в угол. Трэвис терялся в догадках, но тут до него дошло, что пес собирается с мыслями. Через некоторое время ретривер вернулся, чтобы поставить десятое и одиннадцатое печенье, тем самым увеличив картинку.

У Трэвиса снова возникло предчувствие, что сейчас должно произойти нечто важное. От волнения руки покрылись гусиной кожей.

И на этот раз он не был разочарован. Золотистый ретривер с помощью девятнадцати печений составил на кухонном полу грубый, но вполне узнаваемый вопросительный знак, после чего поднял на Трэвиса свои выразительные глаза.

Знак вопроса.

Означавший: Почему? Что тебя так угнетало? Почему ты потерял смысл жизни?

Собака, без сомнения, поняла все, что говорил ей Трэвис. Ну ладно, допустим, она не поняла его речь абсолютно точно, то есть дословно, но тем не менее каким-то образом уловила суть сказанного или по крайней мере бо́льшую часть, и этого оказалось достаточно, чтобы пробудить ее любопытство и интерес.

Господь свидетель, если собака поняла назначение вопросительного знака, следовательно, она способна мыслить абстрактно! Само понятие простых символов вроде букв алфавита, цифр, вопросительного и восклицательного знаков, служащих для передачи сложных идей, – все это требует наличия абстрактного мышления. А абстрактное мышление присуще только одному виду на земле: человеческому. Этот золотистый ретривер явно не относился к данному виду, однако ему каким-то чудом удалось овладеть интеллектуальными навыками, недоступными для всех остальных представителей животного мира.

Трэвис был ошеломлен. Но знак вопроса был изображен явно не случайно. Грубо, но не случайно. Собака наверняка уже где-то видела этот символ и была обучена понимать его значение. Согласно теории вероятностей, имеется шанс, что бесконечное число обезьян, снабженных бесконечным числом пишущих машинок, способно со временем воссоздать каждую строку великой английской литературы. Однако, по прикидкам Трэвиса, шанс, что собака могла чисто случайно за две минуты сложить из печенья знак вопроса, еще менее вероятен, чем способность этих чертовых обезьян воссоздать пьесы Шекспира.

Собака выжидающе смотрела на Трэвиса.

Встав со стула, Трэвис обнаружил, что у него слегка дрожат ноги. Он подошел к тщательно составленной фигуре, раскидал по полу печенье и снова сел.

Ретривер оглядел разбросанное печенье и, с озадаченным видом обнюхав его, вопросительно посмотрел на Трэвиса.

Трэвис ждал.

В доме стало неестественно тихо, как будто для всех живых существ и неодушевленных вещей на земле ход времени внезапно остановился, но только не для Трэвиса и ретривера.

Наконец ретривер принялся еще раз передвигать печенье носом. Через минуту-другую на полу вновь появился вопросительный знак.

Трэвис жадно глотнул пива. Сердце бешено стучало. Ладони стали потными. Душу переполняли смешанные чувства: изумление и тревога, ликование и страх неизведанного. Священный трепет и растерянность. Трэвису хотелось смеяться. Ему никогда не приходилось встречать такого восхитительного создания, как эта собака. А еще ему хотелось плакать, потому что всего несколько часов назад жизнь казалась беспросветной, унылой и бессмысленной. Только сейчас он понял, что жизнь при всей ее жестокости тем не менее бесценна. Трэвис буквально чувствовал: эта собака послана ему Богом, чтобы заинтриговать его, напомнить, что мир полон сюрпризов и не стоит впадать в отчаяние, не осознав цель – и неведомые возможности – своего существования. Трэвису хотелось хохотать, но смех вдруг превратился в истерические всхлипывания. Он попытался встать, но ноги подкашивались еще сильнее, чем прежде, поэтому он сделал единственно возможную вещь: остался сидеть и пить пиво.

Собака, настороженно наклонившая голову сперва на один бок, затем – на другой, смотрела на Трэвиса так, будто решила, что он сошел с ума. Он действительно сошел с ума. Много месяцев назад. Но сейчас уже шел на поправку.

Поставив на стол банку с пивом, Трэвис ребром ладони смахнул слезы:

– Иди сюда, мохнатая морда.

Ретривер нерешительно потоптался на месте, но потом все-таки подошел.

Трэвис взъерошил ему шерсть, почесал за ушами:

– Ты удивляешь и пугаешь меня. Я не знаю, откуда ты взялся и почему стал таким, каким есть, но ты появился очень вовремя. Вопросительный знак, а? Господи Иисусе! Ну ладно. Ты хочешь знать, из-за чего я потерял радость и смысл жизни? Я тебе расскажу. Богом клянусь, обязательно расскажу! Я возьму себе еще пива и буду рассказывать собаке историю своей жизни. Но сперва… Сперва я должен дать тебе имя.

Ретривер фыркнул, словно желая сказать: «Что ж, самое время».

Взяв собаку за голову, Трэвис заглянул ей прямо в глаза:

– Эйнштейн. Отныне, мохнатая морда, тебя будут звать Эйнштейн.

4

Стрек снова позвонил в 21:10.

Нора схватила трубку после первого звонка, Она была настроена дать Стреку решительный отпор и сказать ему, чтобы оставил ее в покое, но по какой-то непонятной причине в очередной раз словно проглотила язык.

Он произнес отвратительно интимным тоном:

– Ты по мне соскучилась, куколка? А? Хочешь, я прямо сейчас к тебе приду и буду твоим мужчиной?

Нора повесила трубку.

Что со мной не так? – думала она. Почему я не могу сказать ему, чтобы больше не смел мне досаждать?

Быть может, ее немота объяснялась тайным желанием, чтобы мужчина – любой мужчина, даже такой отвратительный, как Стрек, – назвал ее хорошенькой. И хотя Стрек был явно не из тех, кто способен на любовь и нежность, слушая его, Нора могла представить, каково это – слышать ласковые слова из уст хорошего человека.

– Нет, ты вовсе не хорошенькая, – сказала она себе. – И никогда такой не будешь, так что кончай маяться дурью. В следующий раз, когда он позвонит, пошли его к черту.

Встав с кровати, Нора прошла по коридору в ванную комнату, где висело зеркало. По примеру Виолетты Девон Нора не терпела зеркал нигде, кроме ванных комнат. Нора не любила свое отражение – ее расстраивало то, что она видела.

Однако сегодня вечером она решила посмотреть на себя повнимательнее, так как лесть Стрека, холодная и расчетливая, разбудила ее любопытство. И не то чтобы она рассчитывала увидеть свои скрытые достоинства, которых не замечала раньше. Конечно нет. Превратиться за одну ночь из гадкого утенка в прекрасного лебедя… Об этом можно было только мечтать. Нет, Нора, скорее, хотела еще раз убедиться в своей непривлекательности. Непрошеный интерес Стрека пугал девушку. Она давно смирилась со своей заурядностью и одиночеством, поэтому ей всего лишь хотелось убедиться, что Стрек, который явно над ней смеялся, не зайдет слишком далеко и, ограничившись угрозами, не нарушит ее мирного существования. По крайней мере, именно так она себе говорила, включив свет в ванной комнате.

Узкая комната была от пола до потолка отделана голубым кафелем с белым бордюром. Огромная ванна на звериных лапах. Фарфоровые и латунные краны и арматура. Кое-где потемневшее от времени большое зеркало.

Она посмотрела на свои волосы, которые Стрек назвал красивыми, темными и блестящими. Однако волосы были тусклыми, без естественных светлых прядей. Они показались ей не блестящими, а просто жирными, хотя она утром мыла голову.

Она посмотрела на свой лоб, скулы, нос, губы, подбородок. Неуверенно провела рукой по лицу, но не обнаружила ничего такого, что могло бы заинтересовать мужчину.

В конце концов она неохотно заглянула в отражавшиеся в зеркале глаза, которые Стрек назвал восхитительными. Они были скучного серого цвета. Норе не удалось выдержать собственный взгляд дольше нескольких секунд. Глаза словно подтверждали ее низкую самооценку. И все же… в своих глазах она увидела искры тлеющего гнева. Гнев этот тревожил Нору, поскольку был ей несвойствен. Но как, как можно было позволить себе превратиться в такое?! Конечно, все это было ужасно глупо, потому что такой ее сделала природа – маленькой серенькой мышкой, – и тут уж ничего не попишешь.

Отвернувшись от зеркала в темных пятнах, Нора почувствовала укол разочарования. Осмотр не принес ей ни сюрпризов, ни откровений. И все же ее неприятно поразила собственная реакция. Нора стояла в дверях, решительно не понимая, откуда у нее такая каша в голове.

Неужели ей действительно хотелось нравиться Стреку? Конечно нет. Он был странным, опасным, нездоровым. И меньше всего Норе хотелось ему нравиться. Она, возможно, не возражала бы, если бы какой-нибудь другой мужчина посмотрел на нее с интересом, но только не Стрек. Она должна упасть на колени и возблагодарить Бога за то, что создал ее такой, ибо будь она чуть-чуть привлекательнее, Стрек наверняка осуществил бы свои угрозы. Он бы явился сюда, изнасиловал ее… а потом, наверное, убил. Кто знает, чего можно ожидать от таких мужчин? Кто знает, насколько далеко Стрек способен зайти? Нора волновалась из-за того, что ее могут убить, отнюдь не потому, что была нервной старой девой, по крайней мере не на сей раз: просто во всех газетах только об этом и писали.

Вспомнив, что она абсолютно беззащитна, Нора поспешила в спальню, где оставила разделочный нож.

5

Большинство людей верят, что психоанализом можно излечить все печали. Они уверены, что справятся с трудностями и достигнут душевного спокойствия, если сумеют постичь собственную психологию и найти причину своего плохого настроения и самоубийственного поведения. Однако Трэвис знал, что это не его случай. Трэвис годами прилежно занимался самоанализом и давным-давно понял, почему стал одиноким волком, неспособным заводить друзей. Но несмотря на достигнутое прозрение, так и не смог измениться.

И вот теперь, когда стрелки часов приближались к полуночи, Трэвис, расположившись на кухне с очередной банкой пива в руках, рассказывал Эйнштейну об эмоциональной изоляции, на которую сам себя обрек. Эйнштейн неподвижно, ни разу не зевнув, сидел перед Трэвисом и, казалось, внимательно слушал его рассказ.

– Я рос очень одиноким ребенком, чуть ли не с раннего детства, хотя нельзя сказать, чтобы у меня совсем не было друзей. Просто я всегда предпочитал одиночество. Таким уж я уродился. Короче, когда я был маленьким, то еще не понимал, что дружить со мной – значит подвергать себя опасности.

Мать Трэвиса умерла, дав ему жизнь, и он знал об этом с раннего детства. Со временем смерть матери стала казаться Трэвису зловещим предзнаменованием того, что ждет его впереди. И это сыграло свою роковую роль, но только позже. Ребенком Трэвис еще не ощущал тяжкого бремени вины.

Правда, до тех пор, пока ему не стукнуло десять лет. Именно тогда умер его брат Гарри. Двенадцатилетний Гарри был на два года старше Трэвиса. Как-то в июне, в понедельник утром, Гарри уговорил Трэвиса пойти на пляж в трех кварталах от дома, хотя отец категорически запретил им ходить одним на море. В этой закрытой бухте, где не было официальных спасателей, в тот день никто, кроме них, не купался.

– Гарри подхватило подводным течением, – сказал Трэвис Эйнштейну. – Мы были в воде вместе, нас разделяло не более десяти футов, но проклятое течение засосало под воду именно его, а меня не тронуло. Я даже поплыл за ним, попытался спасти, и, по идее, меня должно было унести тем же самым течением, но, подхватив Гарри, оно, похоже, изменило направление. В итоге я вышел из воды целым и невредимым. – Трэвис перевел взгляд на столешницу кухонного стола, но видел перед собой не красный пластик, а бурное, вероломное сине-зеленое море. – Я любил старшего брата больше всех на свете.

Эйнштейн тихо заскулил, словно в знак сочувствия.

– Никто не винил меня в том, что случилось с Гарри. Ведь из нас двоих он был старшим. И в сущности, ему следовало проявить ответственность. Но я считал, что, если течение унесло Гарри, оно должно было унести и меня тоже.

С запада подул ночной ветер, в ответ где-то задребезжало оконное стекло.

Сделав очередной глоток пива, Трэвис продолжил:

– В четырнадцать лет мне ужасно хотелось поехать летом в теннисный лагерь. В то время я здорово увлекся теннисом. Итак, папа записал меня в лагерь неподалеку от Сан-Диего. Целый месяц интенсивной подготовки. Он повез меня туда в воскресенье, но до места мы так и не добрались. Чуть севернее Оушенсайда какой-то дальнобойщик заснул за рулем, его грузовик выехал на встречку и смял нашу машину. Папа погиб на месте. Сломанная шея, пробитый череп, вдавленная грудь. Я сидел на переднем сиденье рядом с отцом, но отделался лишь несколькими порезами, синяками и двумя сломанными пальцами.

Собака внимательно смотрела на Трэвиса.

– Совсем как тогда с Гарри. Мы должны были оба умереть, мой отец и я, но я каким-то чудом спасся. И мы никогда не оказались бы на том проклятом шоссе, если бы не мой теннисный лагерь. Так что на сей раз деваться было некуда. Быть может, меня нельзя было обвинить в смерти матери во время родов и, быть может, нельзя было заклеймить за гибель Гарри, но на этот раз… Так или иначе, хотя в том не было моей вины, я понял, что проклят и приношу людям несчастья, а значит, им опасно слишком близко ко мне приближаться. И все, кого я любил, по-настоящему любил, были обречены на смерть. Что было ясно как день.

Только ребенок мог поверить, будто цепь трагических событий объяснялась тем, что он стал ходячим несчастьем. Правда, Трэвис в то время и был ребенком, четырнадцатилетним ребенком, и никакое другое объяснение не подходило так хорошо. По молодости лет Трэвис не мог понять, что безжалостную силу судьбы зачастую невозможно описать в логических терминах, подогнав под привычную схему. Но тогда Трэвису необходимо было найти эту логику, ведь иначе он бы не справился с чередой обрушившихся на него несчастий. Поэтому он внушил себе, что над ним довлеет проклятие и если он с кем-нибудь подружится, то неминуемо обречет этого человека на смерть. Будучи по природе своей интровертом, он с легкостью ушел в себя, научившись довольствоваться собственным обществом.

В двадцать один год он окончил колледж, став к тому времени убежденным одиночкой. Правда, с возрастом у него выработался более разумный взгляд на смерть матери, брата и отца. Трэвис больше не считал себя про́клятым и не винил себя в том, что случилось с его семьей. Он оставался интровертом, без закадычных друзей, отчасти потому, что утратил способность заводить зрелые отношения, а отчасти потому, что не хотел страдать из-за потери близких ему людей.

– Привычка и самозащита позволили мне сохранять эмоциональную изоляцию, – объяснил Трэвис Эйнштейну.

Собака встала и, преодолев разделяющие их несколько футов, подошла к Трэвису. Пристроившись у него между ног, она положила голову ему на колени.

Погладив Эйнштейна, Трэвис продолжил:

– Я понятия не имел, чем хотел заняться после колледжа, но в то время проходил призыв на военную службу, и я пошел добровольцем. Я выбрал армию. Спецназ. Мне нравилось. Возможно, из-за… чувства боевого братства. Ведь я был вынужден завести друзей. Понимаешь, я делал вид, будто не хочу ни с кем сближаться, но мне пришлось, поскольку я сам поставил себя в ситуацию, когда это оказалось неизбежным. Итак, я решил сделать военную карьеру. А когда сформировалась антитеррористическая группа – отряд «Дельта», я наконец определился. Парни из «Дельты» были крутыми, настоящими друзьями. Они звали меня Немой и Харпо[1], поскольку я был не слишком разговорчивым, но вопреки своей натуре я все-таки обзавелся друзьями. Затем, в ходе нашей одиннадцатой операции, мой отряд перебросили в Афины, чтобы освободить посольство США от захватившей его группы палестинских террористов. Они уже убили восемь сотрудников посольства и продолжали убивать по одному человеку в час, отказываясь от переговоров. Мы атаковали внезапно, исподтишка, это был полный провал. Они расставили везде мины-ловушки. Девять человек из моего отряда погибли. Я оказался единственным уцелевшим. С пулей в бедре. Со шрапнелью в заднице. Но уцелевшим.

Эйнштейн поднял голову.

Трэвису показалось, будто он увидел сочувствие в глазах собаки. Возможно, потому, что хотел его увидеть.

– Это случилось восемь лет назад, когда мне было двадцать восемь. Я демобилизовался. Вернулся домой в Калифорнию. Получил лицензию риелтора, потому что отец продавал недвижимость, а я понятия не имел, чем еще заняться. Я вполне преуспел, возможно, потому, что мне было плевать, купят ли дома, которые я показывал. Короче, я не давил на покупателей и не торговался. На самом деле я настолько преуспел, что стал брокером, открыл свой офис, нанял менеджеров по продаже недвижимости.

Именно так Трэвис познакомился с Полой. Пола была высокой красавицей-блондинкой, умной и забавной. Она была одним из лучших менеджеров по продаже и частенько шутила, что в прежней жизни, наверное, представляла интересы голландских колонистов, купивших у индейцев Манхэттен в обмен на бусы и безделушки. Она по уши влюбилась в Трэвиса. О чем ему так и сказала: «Мистер Трэвис, сэр, я по уши влюблена. Полагаю, дело в вашей мужественной сдержанности и немногословности. И мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то так удачно подражал Клинту Иствуду». Поначалу Трэвис ее отверг. Нет, он не верил, что принесет Поле несчастье, по крайней мере, на сознательном уровне. Он отнюдь не собирался вспоминать детские суеверия, но тем не менее боялся подвергать себя риску очередной утраты. Несмотря на нерешительность Трэвиса, Пола проявила завидную настойчивость, и со временем он был вынужден признать, что влюблен в нее. Причем настолько, что поведал ей о своей игре в пятнашки со Смертью, о чем еще не рассказывал ни одной живой душе. «Послушай, – ответила Пола. – Тебе вряд ли придется меня оплакивать. Кто-кто, а я точно тебя переживу, поскольку не умею держать при себе свои чувства. И всегда срываю злость на окружающих. Так что я наверняка укорочу твою жизнь как минимум на десяток лет».

Четыре года назад они поженились, ограничившись скромной церемонией в зале суда. Это произошло летом, после тридцать второго дня рождения Трэвиса. Он любил ее. Господь свидетель, как он ее любил!

И, уже обращаясь к Эйнштейну, Трэвис сказал:

– Мы этого не знали, но у нее был рак. Уже тогда, в день свадьбы. Десять месяцев спустя она умерла.

Собака снова положила голову Трэвису на колени.

Трэвис замолчал, он не мог говорить.

Он глотнул еще пива.

Погладил пса по голове.

И наконец продолжил:

– После этого я попытался жить, как обычно. Гордился собой, что продолжаю идти вперед, готов ко всему, держу хвост пистолетом и прочая хрень. Еще с год я занимался своим агентством недвижимости. Но все это больше не имело смысла. Два года назад я продал агентство. Получил неплохой доход из своих инвестиций. Перевел все в наличность и положил в банк. Снял этот дом. Провел последние два года… в мрачных раздумьях. И я не находил себе места. Тебя это не удивляет, а? Не находил себе места. Все вернулось на круги своя. Ко мне вернулись мои детские страхи. Я снова поверил, что приношу несчастье любому, кто со мной сблизится. Но ты изменил меня, Эйнштейн. Изменил буквально за один день. Богом клянусь! Похоже, тебя специально ко мне послали, чтобы показать, что мир полон загадок, странностей и чудес. И только круглый дурак способен сознательно от этого отказаться и позволить, чтобы жизнь прошла мимо.

Собака снова подняла на него глаза.

Трэвис взял банку пива, но она оказалась пустой.

Эйнштейн подошел к холодильнику и принес новую.

Взяв у собаки банку, Трэвис продолжил:

– И вот теперь, когда ты знаешь мою печальную историю, что ты по этому поводу скажешь? Думаешь, это мудро с твоей стороны оставаться со мной? Думаешь, ты в безопасности?

Эйнштейн тявкнул.

– Это значит «да»?

Эйнштейн перекатился на спину, подставив Трэвису живот, совсем как тогда, когда позволил надеть на себя ошейник.

Трэвис отставил пиво, встал со стула, сел на пол и погладил собаку по животу:

– Ладно. Но только не вздумай у меня умирать, черт бы тебя побрал! Только попробуй!

6

Телефон в доме Норы Девон зазвонил снова в одиннадцать вечера.

Это был Стрек:

– Ты уже в кроватке, куколка?

Она не ответила.

– Хочешь, чтобы я был там с тобой?

После последнего звонка Стрека Нора много думала, как его осадить, и ей в голову пришло несколько угроз, которые, по ее мнению, могли сработать.

– Если вы не оставите меня в покое, я заявлю на вас в полицию.

– Нора, а ты спишь голышом?

Нора сидела в постели. После этих слов она выпрямилась и еще больше напряглась:

– Я пойду в полицию и скажу, что вы пытались… взять меня силой. Непременно пойду, клянусь!

– Мне бы хотелось увидеть тебя голенькую, – пропустив угрозу мимо ушей, произнес Стрек.

– Я солгу. Скажу, что вы меня изнасиловали.

– Нора, а ты хочешь почувствовать мои руки на своей груди?

Тупые спазмы в животе заставили Нору согнуться.

– Я попрошу телефонную компанию поставить прослушивающее устройство на мою линию, чтобы получить доказательства.

– Нора, хочешь, я покрою твое тело поцелуями? Ну разве не чудесно?

Спазмы усилились. Нору тряслась как осиновый лист. И тогда дрогнувшим голосом она пустила в ход последнюю угрозу:

– У меня есть оружие. У меня есть оружие.

– Сегодня ночью ты будешь мечтать обо мне, Нора. Уверен, что будешь. Будешь представлять, как я целую тебя везде-везде. Осыпаю поцелуями твое прекрасное тело…

Нора швырнула трубку.

Перекатившись на край кровати, Нора съежилась, подтянула коленки к груди, обняла себя за плечи. Природа спазмов была явно нефизиологической. Чисто эмоциональная реакция, вызванная страхом, стыдом, яростью и диким разочарованием.

Боль постепенно утихла. Страх улегся, осталась лишь ярость.

Нора была убийственно невинной, она совершенно не знала жизни, не умела общаться с людьми, а потому могла нормально функционировать лишь в четырех стенах этого дома, в своем замкнутом мирке, без каких-либо внешних контактов. Социальные связи были для нее темным лесом. Она даже не смогла поддержать беседу с Гаррисоном Дилвортом, адвокатом тети Виолетты, а теперь адвокатом Норы, во время их встречи для урегулирования наследственных дел. Нора отвечала на вопросы адвоката предельно лаконично, не поднимая глаз, и смущенно ломала лежавшие на коленях холодные руки. Она боялась собственного адвоката! Если она стеснялась такого милого человека, как Гаррисон Дилворт, где уж ей было справиться с Артом Стреком, этим грязным животным?! Она больше никогда не осмелится впустить мастера в дом. Гори оно все огнем! Ей придется жить в нарастающем хаосе и мерзости запустения, потому что следующий ремонтный рабочий, возможно, окажется еще одним Стреком, а может, и того хуже. По заведенному тетей Виолеттой порядку продукты им доставляли на дом из ближайшего супермаркета, так что Норе не приходилось ходить по магазинам, однако сейчас она уже не рискнет впустить посыльного в кухню, хотя его поведение ни в малейшей степени не было агрессивным, двусмысленным и оскорбительным. И все же однажды он может обнаружить беззащитность Норы, которую заметил Стрек…

Нора ненавидела тетю Виолетту.

Хотя, с другой стороны, тетя Виолетта была права: Нора родилась мышкой. И как и все мышки, она была обречена бежать, прятаться и скрываться в темноте.

Ярость улеглась так же, как и спазмы в животе.

Злость уступила место острому чувству одиночества, и Нора тихонько заплакала.

Уже позже, сидя в кровати, вытирая красные глаза «Клинексом» и сморкаясь, Нора отважно поклялась себе, что не станет затворницей. Так или иначе, она найдет в себе силы чаще, чем раньше, устраивать вылазки во внешний мир. Она будет встречаться с людьми. Познакомится с соседями, которых Виолетта старательно избегала. Заведет друзей. Ей-богу, заведет! И она, Нора, не позволит Стреку себя запугать. Она научится справляться с другими проблемами, которые непременно возникнут, и со временем станет новым человеком. Зарок. Священная клятва.

Нора подумала было о том, чтобы отключить телефон, разрушив тем самым планы Стрека, но побоялась, поскольку телефон мог ей понадобиться. А что, если она проснется, услышит, что в доме кто-то есть, но не сможет быстро вставить шнур в розетку?

Прежде чем выключить свет и расстелить кровать, она подперла не запирающуюся дверь спальни креслом, заклинив им дверную ручку. Уже лежа в кровати, Нора нащупала в темноте разделочный нож, оставленный на тумбочке, и немного успокоилась, когда рука, накрывшая нож, не дрогнула.

Нора лежала на спине, сна не было ни в одном глазу. Бледный янтарный свет уличных фонарей просачивался сквозь оконные ставни. Потолок пересекали чередующиеся черные и золотые полосы, словно огромный тигр застыл в прыжке над кроватью. И Нора задумалась, сможет ли она теперь когда-нибудь спокойно спать.

А еще она задумалась, сможет ли найти в большом мире вокруг, куда она поклялась себе открыть дверь, хоть кого-нибудь, кому будет небезразлична и кто сумеет о ней позаботиться. Неужели там не найдется никого, кто способен полюбить и не обижать мышку?

Где-то вдалеке заунывно пропел в ночи гудок поезда. Замогильный, холодный, скорбный звук.

7

Винс Наско еще никогда в жизни не был так занят. Или так счастлив.

Когда он позвонил по привычному номеру телефона в Лос-Анджелесе, чтобы сообщить об успешной операции в доме Ярбеков, его направили к другому телефону-автомату. На этот раз расположенному между магазином с замороженными йогуртами и рыбным рестораном в Бальбоа-Айленд, Ньюпорт-Харбор.

С ним на связь вышла женщина с очень сексуальным голосом, грудным и в то же время девичьим. Она очень осторожно говорила об убийстве, не употребляя уличающих ее слов, но используя экзотические эвфемизмы, которые нельзя будет инкриминировать в суде. Женщина звонила из другого телефона-автомата, выбранного наугад, чтобы практически исключить все шансы кого-либо из них подловить. Ведь это был мир Большого Брата, где люди уже не осмеливались рисковать.

У женщины имелась для Винса очередная работа. Третья за день.

И пока Винс наблюдал за тем, как по узкой улочке мимо него медленно течет вечерний поток машин, женщина, которую он никогда не видел и имени которой не знал, диктовала ему адрес доктора Альберта Хадстона в Лагуна-Бич. Хадстон жил с женой и шестнадцатилетним сыном. Обоих супругов Хадстон следовало устранить, а вот судьба сына была в руках Винса. Если парнишка останется в стороне, что ж, отлично. Но если он увидит Винса и, таким образом, может стать свидетелем, его также придется убрать.

– На ваше усмотрение, – сказала женщина.

Винс уже твердо знал, что ликвидирует парнишку. Ведь чем моложе была жертва, тем больше пользы приносило убийство, поскольку подзаряжало Винса более мощной энергией. Винсу уже давненько не приходилось убивать молодых, и открывшаяся перед ним перспектива до крайности возбуждала его.

– Хочу обратить ваше внимание, – сказала женщина, будоража Винсента хриплыми паузами, – что этот заказ должен быть выполнен максимально оперативно. Мы желаем завершить сделку сегодня вечером. К завтрашнему утру наши конкуренты узнают, что́ мы собираемся провернуть, и встанут у нас на пути.

Винс знал, что под конкурентами она имеет в виду полицию. Ему заплатили за убийство трех докторов в течение одного дня – именно докторов, причем за всю свою жизнь он не убил даже одного доктора. Из чего Винс сделал вывод, что их что-то объединяет и копы тотчас же обнаружат связь, как только найдут труп Уэзерби в багажнике его автомобиля и Элизабет Ярбек, забитую до смерти в собственной спальне. Винс понятия не имел, что связывает этих двоих, поскольку он вообще ничего не знал о людях, которых ему предстояло убить, да, в сущности, и не хотел знать. Меньше знаешь, крепче спишь. Однако копы могут связать Уэзерби с Ярбек, а их двоих – с Хадстоном, поэтому если Винс не доберется сегодня вечером до Хадстона, то уже завтра полиция обеспечит ему охрану.

Винс спросил:

– У меня вопрос… Вы желаете, чтобы сделка прошла в той же манере, что и две предыдущие? Вам нужен определенный почерк?

Может, ему следует сжечь дотла дом Хадстона, чтобы скрыть убийства?

– Да, мы действительно желаем, чтобы все было выполнено в одной манере, – ответила женщина. – Так же, как в двух других случаях. Мы хотим, чтобы они знали, что мы не сидим сложа руки.

– Понимаю.

– Мы хотим щелкнуть их по носу. – Женщина тихо рассмеялась. – Насыпать им соль на раны.

Винс повесил трубку и отправился обедать в «Веселый Роджер». Он заказал овощной суп, гамбургер, картофель фри, луковые колечки, капустный салат, шоколадный торт с мороженым и – по зрелом размышлении – яблочный пирог. Все это он запил пятью чашками кофе. Винс всегда любил плотно поесть, но после выполненной работы у него появлялся зверский аппетит. И действительно, прикончив пирог, он понял, что еще не наелся. Что было вполне понятно. В течение одного крайне насыщенного дня Винс поглотил жизненную энергию Дэвиса Уэзерби и четы Ярбек и теперь был совсем как двигатель гоночного автомобиля. Его метаболизм работал на повышенной передаче, и Винсу требовалось больше топлива, пока его тело не запасет в биологических аккумуляторах достаточно жизненной энергии для дальнейшего использования.

Способность поглощать жизненную энергию жертвы была Даром, отличавшим Винса от всех остальных мужчин. Благодаря Дару он всегда будет сильным, энергичным, проворным. И будет жить вечно.

Винс держал в тайне свой чудесный Дар и от женщины с грудным голосом, и от тех, на кого работал. Найдется не слишком много людей с богатым воображением, способных серьезно и объективно отнестись к такому потрясающему таланту. Винс держал свой секрет при себе из опасения, что его примут за сумасшедшего.

Он немного постоял на тротуаре у ресторана, дыша полной грудью и наслаждаясь соленым морским воздухом. Со стороны гавани дул свежий ночной ветер, гонявший по тротуару скомканные бумажки и фиолетовые цветки палисандра.

Винс чувствовал себя бесподобно. Ему казалось, что он такая же сила стихии, как волны и ветер.

Покинув Бальбоа-Айленд, он поехал на юг в сторону Лагуна-Бич. В двадцать три двадцать он припарковал свой минивэн через улицу от дома Хадстона. Дом стоял на горе. Одноэтажное здание, прилепившееся к крутому склону, чтобы максимально использовать вид на океан. В двух окнах горел свет.

Винс перелез через сиденье, устроившись в задней части минивэна, подальше от посторонних глаз, и стал ждать, когда все семейство Хадстон ляжет спать. Покинув дом Ярбеков, Винс сменил деловой синий костюм на серые слаксы, белую футболку, красно-коричневый свитер и темно-синюю нейлоновую куртку. Винсу нечем было заняться в такой темноте, разве что достать из картонной коробки оружие, спрятанное под двумя буханками хлеба, упаковкой туалетной бумаги и другими предметами, помогавшими создать впечатление, будто он едет из супермаркета.

«Вальтер P-38» был полностью заряжен. Закончив работу в доме Ярбеков, Винс навинтил на ствол новый глушитель, уже более короткий, который, спасибо революции в области высоких технологий, был вдвое короче старой модели. Винс отложил пистолет в сторону.

Еще у него был шестидюймовый пружинный нож. Винс положил нож в правый передний карман штанов.

Свернув тугим кольцом проволочную гарроту, Винс сунул ее в левый внутренний карман куртки.

А еще у него была дубинка, утяжеленная свинцовой дробью. Дубинка отправилась в правый наружный карман куртки.

Винс не собирался использовать ничего, кроме пистолета. Но ему нравилось быть готовым к любым неожиданностям.

Для выполнения некоторых работ Винс использовал пистолет-пулемет «узи», нелегально переделанный для автоматической стрельбы. Однако для сегодняшнего задания тяжелое вооружение явно не требовалось.

У Винса также была с собой кожаная сумка, вполовину меньше бритвенного набора, с отмычками. Винс не стал проверять отмычки. Скорее всего, они и не понадобятся, поскольку большинство людей относились на удивление беспечно к безопасности дома, оставляя двери и окна на ночь открытыми, словно жили в XIX веке в квакерской деревушке.

В двадцать три сорок Винс просунул голову между передними сиденьями и посмотрел на окна в доме Хадстона. Свет нигде не горел. Значит, все уже были в постели.

Чтобы дать им время уснуть, Винс остался сидеть в задней части минивэна. Он ел шоколадный батончик и думал о том, как лучше потратить дополнительное вознаграждение за сегодняшний день.

Ему очень хотелось иметь джетборд «PowerSki», одно из тех умных приспособлений, которое позволяет кататься на водных лыжах без катера. Винс любил океан. Море притягивало Винса; прибой был его стихией, и Винс ощущал себя как никогда живым, сливаясь в едином порыве со вздымающимися темными массами воды. Он любил нырять с аквалангом, ходить под парусом и кататься на доске для серфинга. Подростком Винс больше времени проводил на берегу, нежели в школе. Он и сейчас время от времени катался на доске при высоком прибое. Но Винсу было двадцать восемь лет, и серфинг успел ему приесться, поскольку уже не так щекотал нервы, как раньше. Теперь Винс полюбил скорость. Он представлял, как мчится, подгоняемый ветром, подбрасываемый вверх накатывающими бурунами, на мощных лыжах по темной, аспидной, воде, объезжая Тихий океан, словно ковбой на родео необъезженную лошадь…

В четверть первого Винс вылез из минивэна. Засунув пистолет за пояс слаксов, он пересек притихшую, опустевшую улицу, подошел к дому Хадстона. Через незапертую деревянную калитку проник на боковое патио, освещенное лишь лунным светом, который просачивался через раскидистые ветви огромного кораллового дерева.

Остановившись, надел мягкие кожаные перчатки.

Раздвижная стеклянная дверь в лунных бликах соединяла патио с гостиной. Дверь была заперта. Карманный фонарик, извлеченный из сумки с отмычками, высветил деревянную рейку, положенную изнутри на полозья двери в целях защиты от взлома.

В отличие от большинства людей Хадстоны позаботились о безопасности своего жилья, но Винса это не волновало. Он приставил небольшую резиновую присоску к стеклу возле дверной ручки и вырезал круг алмазным резцом. Просунул руку в дыру и открыл задвижку. Затем вырезал еще один круг у порога и убрал с пути деревянную рейку, протолкнув ее под опущенные шторы и дальше в комнату.

Винсу не пришлось беспокоиться насчет собак. Женщина с сексуальным голосом сообщила ему, что у Хадстонов не было домашних животных. Винсу нравилось иметь дело именно с этими работодателями в первую очередь потому, что они всегда предоставляли полную и точную информацию.

Открыв дверь, Винс проскользнул через задвинутые шторы в темную гостиную. Секунду постоял, дав глазам приспособиться к мраку, прислушался. В доме царила мертвая тишина.

Сперва Винс нашел комнату мальчика. Комната освещалась лишь зеленым мерцанием цифр электронных радиочасов. Подросток лежал на боку, тихо похрапывая. Шестнадцать лет. Совсем молодой. Винс любил, когда они были совсем молодыми.

Винс обошел кровать и присел на корточки возле края, лицом к лицу со спящим. Зубами стащил перчатку с левой руки. Зажав пистолет в правой руке, он прижал дуло к ямке под подбородком парнишки.

Тот сразу проснулся.

Винс с силой ударил его левой рукой по лбу и выстрелил. Пуля пробила мягкие ткани подбородка, прошла через нёбо, попала в мозг. И все – мгновенная смерть.

Сссснап!

Мощный заряд жизненной энергии вырвался из мертвого тела и перешел к Винсу. Энергия была настолько чистой и живительной, что Винс даже постанывал от наслаждения, поглощая ее.

Какое-то время он сидел скрючившись возле кровати, не в силах двинуться с места. Вне себя от счастья. Задыхаясь. Наконец он поцеловал в темноте мертвого мальчика в губы и сказал:

– Принимаю. Спасибо. Я принимаю.

Бесшумно, как кошка, и столь же стремительно прокравшись по дому, Винс быстро нашел хозяйскую спальню. Комнату освещали мерцающие цифры еще одних электронных часов и приглушенный свет ночника в ванной, просачивающийся через открытую дверь. Доктор и миссис Хадстон крепко спали. Сперва Винс убил ее…

Сссснап!

…даже не разбудив мужа. Она спала голая, поэтому, приняв от женщины жертву, Винс положил голову на ее обнаженную грудь и прислушался к безмолвию сердца. Он поцеловал соски и прошептал:

– Спасибо.

Когда он обошел кровать, включил прикроватный светильник и разбудил доктора Хадстона, тот поначалу ничего не понял. Но только пока не увидел открытые невидящие глаза жены. Он закричал и схватил Винса за руку. Винсу пришлось дважды ударить его по голове рукояткой пистолета.

Винс оттащил потерявшего сознание Хадстона, который тоже спал нагишом, в ванную комнату. И снова нашел пластырь, стянув им запястья и лодыжки доктора.

Наполнил ванну холодной водой и швырнул туда Хадстона. Ледяная вода привела доктора в чувство.

Хадстон, даже голый и связанный, попытался выпрыгнуть из ванны и наброситься на Винса.

Винс ударил его по лицу пистолетом и пихнул обратно в ванну.

– Ты кто? И что тебе нужно? – вынырнув из воды, бессвязно пробормотал Хадстон.

– Я уже убил твою жену и твоего сына, а теперь собираюсь убить тебя.

Глаза Хадстона, казалось, провалились в его мокрое, одутловатое лицо.

– Джимми? О нет! Только не Джимми!

– Твой сын мертв, – констатировал Винс. – Я вышиб ему мозги.

Упоминание о сыне подкосило Хадстона. Он не зарыдал, не начал причитать, нет, никаких драматических жестов. Но глаза его стали мертвыми – буквально в один миг, вот так резко. Словно выключили свет. Он уставился на Винса, но уже без страха и злости.

– Предлагаю тебе две вещи на выбор: умереть легко или помучиться, – сказал Винс. – Ты скажешь мне все, что я хочу знать, и я позволю тебе умереть легко, быстро и без боли. Если станешь упорствовать и запираться, то я буду вытягивать из тебя правду часов пять-шесть.

Доктор Хадстон молча смотрел на Винса. Если не считать ярких кровавых полос на мокром лице, его кожа была покрыта нездоровой бледностью, совсем как у какого-то глубоководного обитателя океанской бездны.

Винс надеялся, что парень не кататоник.

– Я хочу узнать, что у тебя общего с Дэвисом Уэзерби и Элизабет Ярбек.

Хадстон заморгал, сфокусировал взгляд на Винсе и спросил хриплым дрожащим голосом:

– Дэвис и Лиз? О чем вы говорите?

– Ты их знаешь? – (Хадстон кивнул.) – Откуда ты их знаешь? Вместе ходили в школу? Жили когда-то по соседству?

Хадстон покачал головой:

– Мы… мы в свое время работали вместе в «Банодайне».

– А что это такое?

– «Банодайн лабораториз».

– И где это находится?

– Здесь, в округе Ориндж. – Хадстон назвал адрес в городе Ирвайне.

– А чем вы там занимаетесь?

– Научными исследованиями. Но я уволился десять месяцев назад. Уэзерби и Лиз все еще там работают, а вот я уже нет.

– Что за исследования такие? – спросил Винс, а когда Хадстон замялся, добавил: – Быстро и безболезненно или долго и мучительно?

И доктор рассказал Винсу об исследовании, в котором он принимал участие в «Банодайне». Проект «Франциск». Эксперименты. Собаки.

Истрия звучала невероятно. Винс заставил Хадстона три-четыре раза повторить некоторые подробности и наконец удостоверился, что все это чистая правда.

Убедившись, что из Хадстона больше ничего вытянуть не удастся, Винс выстрелил ему прямо в лицо, резко и решительно. Быстрая смерть, как и было обещано.

Сссснап!

И уже в минивэне, двигаясь по окутанным ночной тьмой улицам Лагуна-Хиллз, подальше от дома Хадстона, Винс подумал о том, что вступил на опасную дорожку. Обычно он ничего не знал о своих объектах. Так было безопаснее для него и его работодателей. И как правило, Винс и не хотел знать, в чем провинились эти дураки и почему накликали беду на свою голову, поскольку понимал, что тем самым накличет беду уже на свою голову. Но тут была необычная ситуация. Ему заплатили за убийство трех докторов, но не врачей, как сейчас выяснилось, а ученых, причем уважаемых граждан, а также за убийство всех членов семей, которые случайно окажутся поблизости. Экстраординарный случай. В завтрашних газетах не хватит места для всех этих новостей. Происходит нечто очень важное, нечто настолько значительное, что Винсу может выпасть шанс, какой случается лишь раз в жизни, срубить столько бабла, что ему одному будет и не сосчитать. Деньги можно будет получить, продав секретную информацию, которую он вытянул из Хадстона… если, конечно, удастся найти нужного покупателя. Однако знания – это не только товар, но и источник неприятностей. Так уж повелось со времен Адама и Евы. Если его нынешние работодатели, дамочка с сексуальным голосом и двое других в Лос-Анджелесе, узнают, что он нарушил неписаный закон своего ремесла, если они узнают, что он, Винс, допрашивал одну из жертв, прежде чем пустить ее в расход, то закажут самого Винса. Начнется охота на охотника.

Нет, Винс, конечно, не слишком беспокоился по поводу смерти. Он накопил в себе слишком много жизней. Жизней других людей. И теперь он живучее десяти кошек. Он будет жить вечно. Он был в этом абсолютно уверен. Но… черт, он не знал наверняка, сколько еще жизней ему нужно поглотить, чтобы обеспечить себе бессмертие. Иногда ему казалось, что он уже достиг состояния непобедимости, вечной жизни. Но иногда он чувствовал себя все еще уязвимым, а значит, ему необходимо было вобрать в себя еще больше жизненной энергии, чтобы стать небожителем. И пока он не будет знать наверняка, что взошел на Олимп, некоторая осторожность ему явно не помешает.

«Банодайн».

Проект «Франциск».

Если то, что сказал Хадстон, правда, то риск, который возьмет на себя Винс, окупится сторицей, когда он найдет нужного покупателя информации. Он, Винс, станет богачом.

8

Уэс Далберг вот уже десять лет жил один в каменной хижине в верхней части каньона Святого Джима, на восточной границе округа Ориндж. Единственным источником света служили бензиновые лампы «Коулман», а вода накачивалась ручным насосом в кухонной раковине. Деревянный туалет, дверь которого была украшена вырезанным в ней полумесяцем (шутка), находился на улице, примерно в ста футах от хижины.

Уэсу было сорок два, но выглядел он старше. Его лицо обветрилось и задубело от солнца. В аккуратно подстриженной бороде просвечивала седина. Несмотря на обманчивую внешность, он находился в отличной физической форме, почти как у двадцатипятилетнего. Уэс искренне верил, что своим крепким здоровьем обязан близости к природе.

Восемнадцатого мая, во вторник вечером, Уэс сидел, потягивая домашнее сливовое вино, до часу ночи на кухне и в серебристом свете шипящей лампы читал роман Джона Д. Макдональда из цикла «Трэвис Макги». Уэс был, как он сам себя называл, асоциальным мизантропом, который родился не в том веке и которому от современного общества было мало проку. Однако Уэсу нравилось читать о Макги, потому что тот плавал в бурных водах этого грязного, мерзкого мира и никакое коварное течение не могло сбить его с курса.

Дочитав в час ночи книгу, Уэс вышел на улицу за дровами для очага. Раскачивающиеся на ветру ветви платанов отбрасывали на землю призрачные тени, шуршащие блестящие листья отражали бледный лунный свет. Где-то вдалеке выли койоты, преследовавшие кролика или какую-то другую мелкую живность. В кустах пели на разные голоса насекомые, холодный ветер рыскал между макушками деревьев.

Дрова Уэс хранил в сарае, пристроенном к северной стене хижины. Уэс вынул колышек, запиравший щеколду двустворчатой двери сарая. Уэс настолько хорошо знал, где и как были сложены дрова, что мог на ощупь, в кромешной тьме, наполнить поленьями прочный жестяной лоток. Держа двумя руками лоток, он вынес его из сарая, поставил на землю и повернулся запереть двери.

Внезапно до Уэса дошло, что и койоты, и насекомые разом умолкли. И только ветер сохранил голос.

Нахмурившись, Уэс оглядел темный лес, обступивший небольшую поляну, где стояла хижина.

И услышал рычание.

Уэс всмотрелся в окутанный ночной мглой лес, который вдруг показался темнее, чем секунду назад, словно луна спряталась за тучу.

Рычание было низким и сердитым. За все десять лет своей отшельнической жизни Уэс еще такого не слышал.

Он был заинтригован, быть может, встревожен, но отнюдь не напуган. Он застыл на месте и прислушался. Прошла минута, все было тихо.

Закрыв на колышек щеколду двустворчатой двери, Уэс поднял лоток с дровами.

И снова услышал рычание. Затем все смолкло. Потом раздался треск сухих веток и шелест, скрип, хруст листьев под чьей-то тяжелой поступью.

Судя по звуку, нарушитель спокойствия был в тридцати ярдах от дома. Чуть восточнее уличного туалета. Там, где уже был лес.

Существо зарычало снова, на сей раз громче. И ближе. Не более чем в двадцати ярдах от Уэса.

Однако Уэс по-прежнему не мог обнаружить источник звука. Дезертировавшая с поля боя луна продолжала прятаться за ажурной полоской облаков.

Уэс вслушался в это рычание – хриплое, утробное, но с визгливыми нотками, – и ему вдруг стало не по себе. Впервые за десять лет постоянного проживания в каньоне Святого Джима он вдруг понял, что ему угрожает опасность. Подхватив лоток, Уэс поспешил к кухонной двери в задней части дома.

Треск кустов стал громче. Лесное существо теперь двигалось проворнее, чем раньше. Черт, оно уже не шло, а бежало!

Уэс тоже побежал.

Рычание переросло в громкое злобное ворчание: жутковатая мешанина звуков, в которой слышался и лай собаки, и хрюканье кабана, и рык кугуара, и голос человека, а еще что-то совершенно иное и непонятное. Существо уже наступало Уэсу на пятки.

Стремительно обогнув угол хижины, Уэс раскачал лоток с дровами и метнул туда, где, по его прикидкам, находилось животное. Уэс услышал стук ударившихся о землю поленьев, звяканье покатившегося лотка, но рык становился все ближе и громче, и Уэс понял, что промахнулся.

Перепрыгнув через три ступеньки крыльца, Уэс распахнул кухонную дверь, вбежал внутрь, захлопнул за собой дверь. После чего задвинул щеколду – мера предосторожности, которой он не пользовался вот уже девять лет, с тех пор как понял, что в каньоне ему ничего не угрожает.

Затем Уэс прошел к передней двери и тоже запер ее на щеколду. Уэс сам удивился силе охватившего его страха. Даже если снаружи его подстерегало агрессивное животное – допустим, спустившийся с гор бешеный медведь, – оно не сможет открыть двери и войти в дом. Выходит, не было никакой нужды запирать двери на щеколды, но береженого Бог бережет. Уэс руководствовался инстинктами, а уж кому, как не ему, живущему в условиях дикой природы, было не знать, что инстинктам следует доверять, даже если они заставляют совершать иррациональные поступки.

Ладно, он был в безопасности. Ни одно животное не сможет открыть дверь. Медведь определенно не сможет, а скорее всего, это был медведь.

Но этот рык не был похож на рев медведя. Что больше всего и пугало Уэса Далберга: голос этого животного отличался от голоса любого рыскающего в здешних лесах зверя. Уэс хорошо изучил обитавших по соседству животных, изучил все их крики, завывания и прочие издаваемые ими звуки.

Комната освещалась лишь огнем очага, и в углах притаились зловещие тени. По стенам метались отблески пламени. Впервые за все это время Уэс пожалел, что в доме нет электричества.

У Далберга было охотничье ружье «ремингтон» 12-го калибра, с которым он ходил на мелкую дичь, чтобы разнообразить свой рацион питания, состоящий в основном из магазинных продуктов. Ружье лежало в кухне на полке. Уэс начал было подумывать о том, чтобы достать и зарядить ружье, однако теперь, сидя за запертыми дверями, устыдился своего паникерства. Ей-богу, совсем как зеленый юнец! Совсем как толстозадый житель пригорода, поднимающий визг при виде полевой мышки. Если он, Уэс, сейчас закричит и хлопнет в ладони, то, скорее всего, отпугнет существо в кустах. Даже если первоначальная реакция и была обусловлена инстинктом, его действия явно не вписывались в созданный им образ несгибаемого скваттера. Если он возьмется за ружье прямо сейчас, когда в этом нет насущной необходимости, то наверняка потеряет изрядную долю самоуважения, что имело большое значение, поскольку единственное мнение об Уэсе Далберге, к которому Уэс Далберг прислушивался, было его собственное. Значит, никакого ружья.

Уэс рискнул подойти к большому окну гостиной. Окно было переделано кем-то, кто арендовал дом у Службы лесного хозяйства лет двадцать назад: старое узкое окно с частыми переплетами демонтировали, а в стене вырезали широкий проем, куда вставили большое окно со сплошным стеклом, чтобы любоваться открывавшимся видом на лес.

Посеребренные луной редкие облака мерцали на фоне бархатной черноты ночного неба. Лунный свет, испещривший пятнами передний двор, отражался от капота и ветрового стекла хозяйского джипа «чероки», подчеркивая темные контуры наступавших на дом деревьев. Все, казалось, было окутано сном, и только легкий ветерок кое-где покачивал ветви.

Уэс несколько минут вглядывался в притихший лес. И, не увидев и не услышав ничего необычного, решил, что животное ушло прочь. С чувством облегчения, смешанного с некоторой долей стыда, Уэс собрался было отойти от окна, но внезапно заметил какое-то движение возле джипа. Уэс пригляделся, ничего не увидел и минуту-другую продолжал наблюдать. Но когда он решил, что все это ему лишь примстилось, движение повторилось: возле джипа определенно кто-то был.

Уэс наклонился к окну.

Что-то стремительно неслось по двору в сторону хижины, совсем низко от земли. А лунный свет вместо того, чтобы выявить врага, делал его еще более бесформенным и таинственным. Существо явно нацелилось на хижину и внезапно – силы небесные! – оказалось в воздухе. Рассекая тьму, оно летело прямо на Уэса, тот вскрикнул, и уже через мгновение существо вихрем влетело в большое окно. Уэс заорал, но крик тотчас же оборвался.

9

Трэвис никогда не был любителем выпить, а потому трех банок пива оказалось более чем достаточно, чтобы справиться с бессонницей. Он провалился в сон, едва успев положить голову на подушку. Ему снилось, будто он был шпрехшталмейстером в цирке, где все выступавшие животные умели говорить, а после каждого шоу он подходил к их клеткам, и животные делились с ним своим секретом, который он тотчас же забывал, как только переходил к очередной клетке, где его ждал очередной секрет.

В четыре утра Трэвис проснулся и увидел Эйнштейна у окна спальни. Пес поставил передние лапы на подоконник и, освещенный луной, напряженно смотрел в окно.

– Что случилось, малыш? – спросил Трэвис.

Эйнштейн покосился на хозяина и снова устремил взгляд в омытую луной ночь. Он тихо завыл, его уши слегка приподнялись.

– Там что, кто-то есть? – Трэвис встал с кровати и натянул джинсы.

Опустившись на все четыре лапы, Эйнштейн выбежал из спальни.

Трэвис нашел его у окна в темной гостиной. Теперь пес вглядывался в ночную тьму с другой стороны дома.

Присев на корточки возле собаки, Трэвис положил руку на широкую мохнатую спину:

– В чем дело? А?

Эйнштейн прижал морду к стеклу и нервно заскулил.

Трэвис не увидел ничего угрожающего ни на лужайке перед домом, ни на улице. И тут его осенило.

– Тебя беспокоит то существо, что преследовало нас утром в лесу?

Собака бросила на Трэвиса печальный взгляд.

– Так что ж там все-таки было в лесу? – спросил Трэвис.

Эйнштейн снова заскулил и встряхнулся.

Вспомнив о диком страхе собаки – и своем собственном – в предгорьях Санта-Аны, а также об охватившем его тогда суеверном чувстве, что их преследует нечто сверхъестественное, Трэвис содрогнулся. Он посмотрел в окно на спящую улицу. Заостренные контуры листьев финиковых пальм были окаймлены бледно-желтой полоской света от ближайшего фонаря. Порывистый ветер гонял по тротуару комочки пыли, опавшие листья и мусор, на несколько секунд ронял их обратно и оставлял лежать мертвым грузом, после чего подхватывал снова. Одинокий мотылек бился в стекло прямо перед лицом Трэвиса, ошибочно приняв за огонь отражение луны или уличного фонаря.

– Ты боишься, что он до сих пор идет по твоему следу? – спросил Трэвис.

Собака тихо тявкнула.

– Ну я так не считаю, – успокоил ее Трэвис. – Думаю, ты не понимаешь, как далеко мы уехали на север. Мы ведь были на колесах, а ему придется топать ногами, что будет весьма затруднительно. Эйнштейн, кем бы он ни был, он остался далеко позади, в округе Ориндж, и ему ни за что не узнать, куда мы уехали. Можешь больше не беспокоиться. Понятно?

Ткнувшись носом в руку Трэвиса, Эйнштейн лизнул ее, словно в знак благодарности. Но затем снова посмотрел в окно и едва слышно заскулил.

Трэвису пришлось уговаривать пса вернуться в спальню. Ну а в спальне тот захотел полежать на кровати рядом с хозяином, и Трэвис, желая успокоить животное, не стал возражать.

Ветер стонал и шептал под свесом крыши коттеджа.

Время от времени в доме слышались привычные ночные шорохи и звуки.

Урчание двигателя, шелест шин. По улице проехал автомобиль.

Утомленный как эмоциональными, так и физическими перегрузками трудного дня, Трэвис быстро заснул.

Проснувшись на рассвете, Трэвис сквозь полудрему увидел, что Эйнштейн опять сторожит у окна, и сонно позвал собаку, устало похлопав рукой по матрасу. Однако Эйнштейн остался стоять на часах, и Трэвис снова провалился в сон.

Глава 4

1

На следующий день после стычки с Артом Стреком Нора Девон отважилась на продолжительную прогулку с намерением обследовать те районы города, которые раньше не видела. При жизни Виолетты они обычно ходили лишь на короткие прогулки раз в неделю. После смерти старухи Нора продолжала выходить на улицу, хотя и значительно реже, однако ни разу не отважилась отойти от дома дальше чем на шесть-восемь кварталов. Но сегодня она собиралась пойти гораздо дальше. Первый скромный шажок на длинном пути к свободе и самоуважению.

Прежде чем выйти из дому, Нора рассмотрела возможность легкого ланча в каком-нибудь выбранном наугад ресторане. Но она никогда не была в ресторане. И перспектива общения с официантом и приема пищи в обществе незнакомых людей страшила Нору. Поэтому она просто положила в бумажный пакетик яблоко, апельсин и два овсяных печенья. Она поест в одиночестве где-нибудь в парке. Даже это будет революционным прорывом. Мало-помалу, шаг за шагом.

Небо было безоблачным. Воздух теплым. Деревья с молодой зеленой листвой выглядели свежими; их ветви трепетали от ветра, достаточно сильного, чтобы ослабить зной от палящего солнца.

Нора шла мимо ухоженных домов в том или другом испанском стиле и, с жадным любопытством рассматривая двери и окна, размышляла о людях, живущих в этих домах. Счастливы ли они? Или грустят? Любят ли друг друга? Какую музыку и какие книги предпочитают? Какую еду? Планируют ли провести каникулы на экзотических островах? Собираются ли пойти вечером в театр или в ночной клуб?

Она никогда раньше не думала о других людях, так как знала, что их пути никогда не пересекутся. Думать о них – пустая трата времени и сил. Но сейчас…

Когда кто-нибудь шел ей навстречу, Нора по привычке низко опускала голову и отворачивалась, но спустя какое-то время набралась мужества посмотреть прохожим в лицо. И удивилась, обнаружив, что большинство из них приветливо улыбаются и здороваются с ней.

Перед зданием окружного суда Нора остановилась полюбоваться желтыми бутонами юкки и малиновыми цветами бугенвиллеи, вьющейся по оштукатуренной стене, оплетая кованую чугунную решетку на одном из высоких окон.

Нора постояла на ступеньках старой приходской церкви миссии Санта-Барбара, восстановленной в 1815 году, разглядывая красивый фасад. Затем обошла внутренний двор со Священным садом и забралась на западную колокольню.

Девушка стала постепенно понимать, почему в некоторых из множества прочитанных ею книг Санта-Барбару называли одним из красивейших мест на планете. Нора прожила здесь всю свою сознательную жизнь, но поскольку она безвылазно сидела в доме тети Виолетты, а выходя на улицу, не смела поднять глаз, то сейчас словно впервые увидела город. Город этот очаровал и одновременно потряс ее.

В час дня, в парке Аламеда, Нора села на скамью у пруда в тени трех развесистых финиковых пальм. У нее уже начали болеть ноги, но возвращаться домой было рано. Открыв бумажный пакет с ланчем, Нора достала желтое яблоко. Никогда еще еда не казалась ей такой вкусной. Чувствуя, что проголодалась, Нора быстро съела апельсин, кинула кожуру в мешок и уже принялась за овсяное печенье, как вдруг на скамейку возле нее плюхнулся Арт Стрек.

– Привет, куколка!

На нем были лишь голубые шорты для бега, кроссовки и толстые белые спортивные носки. Однако Стрек появился явно не после пробежки, поскольку даже не вспотел. Стрек был мускулистым, широкоплечим, дочерна загорелым, с ярко выраженным мужским началом. И в шорты он вырядился исключительно для того, чтобы продемонстрировать крепкое телосложение. Нора поспешно отвела глаза.

– Ты что, стесняешься? – спросил Стрек.

Нора не могла говорить, к языку прилип кусочек овсяного печенья, который она не успела проглотить. Во рту вдруг пересохло. Нора боялась, что подавится, если попытается проглотить печенье, но и выплюнуть его она тоже не могла.

– Моя милая, застенчивая Нора, – произнес Стрек.

Опустив глаза, Нора увидела, что правая рука, сжимавшая печенье, предательски дрожит. Печенье раскрошилось, кусочки упали на землю.

Нора убедила себя, что долгая прогулка – это первый шаг к освобождению от комплексов, но в данный момент ей пришлось признать, что у нее была совсем другая причина выйти из дому. Она просто пыталась избежать назойливого внимания Стрека. Она боялась оставаться дома, боялась, что Стрек будет звонить, звонить и звонить. Однако сейчас он нашел ее на открытом воздухе, где нет защиты в виде закрытых окон и запертых на засов дверей, что было хуже телефонных звонков, гораздо хуже.

– Посмотри на меня, Нора. – (Нет.) – Посмотри на меня.

Раскрошившееся печенье наконец выпало из ее правой руки.

Стрек взял Нору за левую руку, и Нора попыталась сопротивляться, тогда Стрек стиснул ее ладонь, сдавив кости пальцев, и Нора капитулировала. Он положил ее раскрытую ладонь на свое обнаженное бедро. Оно было твердым и горячим.

У Норы скрутило живот, участилось сердцебиение, она не знала, что случится раньше: ее стошнит или она потеряет сознание.

Стрек начал медленно водить ее ладонью вверх-вниз по своему обнаженному бедру:

– Я именно тот мужчина, что тебе нужен, куколка. Я смогу о тебе позаботиться.

Овсяное печенье, словно комок глины, склеило рот. Нора наклонила голову, бросив взгляд исподлобья – посмотреть, что там вокруг. Она надеялась увидеть хоть кого-нибудь, к кому можно было бы обратиться за помощью, но рядом гуляли лишь две молодые мамаши с маленькими детьми, хотя даже и они были слишком далеко, чтобы помочь.

Оторвав ладонь девушки от своего бедра, Стрек положил ее себе на голую грудь:

– Хорошо погуляла сегодня? Тебе понравилось в миссии? А? И разве цветы юкки у здания суда не прекрасны?

Наглым, самодовольным тоном Стрек продолжал расспрашивать Нору о вещах, которые она сегодня видела, и Нора поняла, что он весь день ее выслеживал – то ли на машине, то ли на своих двоих. Нора его не заметила, хотя он, без сомнения, там был, поскольку знал буквально о каждом ее шаге с тех пор, как она покинула дом, и это напугало и разъярило Нору даже больше, чем все, что он делал ранее.

Девушка часто и тяжело дышала, и тем не менее ей казалось, будто она задыхается. В ушах звенело, но она отчетливо слышала каждое его слово. И хотя Норе хотелось ударить Стрека и выцарапать ему глаза, она словно застыла на грани между возможностью и невозможностью сопротивляться – ярость придавала ей силы, а страх этой силы лишал.

– Ну что ж, – продолжал Стрек. – Ты отлично прогулялась, отлично перекусила в парке и расслабилась. Куколка, а ты знаешь, что тебе сейчас точно не помешало бы? Что сделало бы сегодняшний день действительно потрясающим? Запоминающимся? Мы сейчас сядем в мою машину, вернемся к тебе домой, поднимемся в твою желтую комнату, заберемся в твою кровать с балдахином…

Он был в ее спальне! Судя по всему, он сделал это вчера. Когда он по идее должен был чинить в гостиной телевизор, он, наверное, пробрался наверх, ублюдок проклятый, бродил по ее спальне, покусившись на самое святое, рылся в чужих вещах!

– …в эту большую старинную кровать, и там я тебя раздену, солнышко, раздену и хорошенько оттрахаю…

Нора так до конца и не сможет понять, что придало ей смелости: то ли чувство омерзения, возникшее из-за того, что Стрек осквернил ее святилище, то ли грязное выражение, которое впервые позволил себе этот негодяй, но она резко вскинула голову, обожгла Стрека яростным взглядом и плюнула ему в лицо непрожеванным печеньем. Капельки слюны и размокшие овсяные крошки прилипли к его правой щеке, правому глазу и крылу носа, застряли в волосах, усеяли лоб. Увидев сверкнувшую в его глазах ненависть и искаженное злобой лицо, Нора на миг испугалась, пожалев о своей несдержанности. Однако ее окрылял сам факт, что ей наконец удалось разорвать путы эмоционального паралича, хотя при этом она прекрасно понимала: если Стрек захочет дать сдачи, то мало не покажется.

И он действительно дал сдачи. Моментально и очень жестоко. Он по-прежнему держал Нору за левую руку, и Норе никак не удавалось вырваться. Стрек крепко сжал ее ладонь, ломая пальцы. Это было больно, боже, как больно! Однако Нора не хотела доставить ему такого удовольствия, показав свои слезы; она твердо решила не хныкать и не скулить, а потому, стиснув зубы, терпела. На висках у нее выступили капельки пота, ей казалось, что еще немного – и она упадет в обморок. Но боль была еще не самым страшным, самым страшным было глядеть в тревожащую ледяную голубизну глаз Стрека. Ломая Норе пальцы, Стрек удерживал ее не только железной хваткой, но и взглядом – холодным и бесконечно странным. Стрек пытался запугать Нору, и это работало – ей-богу, работало! – потому что она разглядела в нем искру безумия, с которым она явно не сможет справиться.

Увидев отчаяние Норы, которое явно доставило ему куда больше удовольствия, чем крик боли, Стрек перестал ломать ей пальцы, хотя руку не отпустил.

– Ты заплатишь за это, – сказал Стрек. – За то, что плюнула мне в лицо. И тебе точно понравится за это платить.

Нора не слишком уверенно пригрозила:

– Я пожалуюсь твоему боссу, и ты потеряешь работу.

В ответ Стрек лишь улыбнулся. Нору удивляло, почему он не стирает крошки печенья с лица, хотя уже начала догадываться: Стрек хотел, чтобы она сделала это сама. Но сперва он сказал:

– Потеряю работу? Да я уже уволился из «Уодлоу ТВ». Еще вчера днем. Чтобы у меня было достаточно времени для тебя, Нора.

Нора опустила глаза. Она не могла скрыть свой страх, ее трясло так сильно, что еще чуть-чуть – и у нее наверняка начнут стучать зубы.

– Я не привык долго задерживаться на одной работе. Мужчинам вроде меня, с такой кипучей энергией, все быстро наскучивает. Мне нужно двигаться дальше. А кроме того, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на работу. Как думаешь? Поэтому я какое-то время работаю, чтобы скопить деньжат, а потом валяю дурака, сколько могу. И время от времени мне встречаются дамочки, такие как ты, – те, что отчаянно нуждаются во мне, те, что взывают к мужчине вроде меня, и я им по мере своих скромных сил помогаю.

Пни его, укуси его, выцарапай ему глаза! – говорила себе Нора.

Но она ничего не сделала.

У нее ныла рука, и Нора вспомнила, какой острой и сильной была боль.

Между тем голос Стрека изменился, став более мягким и вкрадчивым, что, впрочем, пугало еще сильнее.

– Нора, я собираюсь тебе помочь. Я на время перееду к тебе. Будет весело. Конечно, ты меня немного боишься, я понимаю, действительно понимаю. Но можешь мне поверить, я именно тот, кто тебе нужен. Я полностью переверну твою жизнь. Теперь все будет по-другому. И это самое лучшее, что может с тобой случиться.

2

Эйнштейну нравился парк.

Когда Трэвис отстегнул поводок, ретривер потрусил к ближайшей клумбе с цветами – крупными желтыми бархатцами с бордюром из фиолетовых первоцветов – и, явно очарованный, медленно обошел ее кругом. После чего пес перешел к яркой клумбе поздних лютиков, потом – к клумбе с импатиенсом, и с каждым новым открытием его хвост вилял все активнее. Говорят, собаки видят все лишь в черно-белом цвете, но Трэвис готов был поспорить, что Эйнштейн различает цвета. Эйнштейн все обнюхивал: цветы, кусты, деревья, камни, урны, мусор, основание питьевого фонтанчика и каждый фут земли вокруг, – без сомнения, воспроизводя обонятельные «портреты» людей и собак, успевших пройти этим путем ранее. Для Эйнштейна все эти образы были такими же четкими, как для Трэвиса фотографии.

В течение утра и первой половины дня ретривер не сделал ничего удивительного. На самом деле его поведение, словно говорившее: «Я обычная глупая собака», было настолько убедительным, что у Трэвиса невольно возник вопрос, а не проявляется ли почти человеческий интеллект Эйнштейна исключительно в виде коротких вспышек наподобие эпилептических припадков. Однако после всего того, что произошло вчера, Трэвису не приходилось сомневаться в экстраординарных, хотя и не всегда проявлявшихся способностях Эйнштейна.

Когда они подошли к пруду, Эйнштейн неожиданно напрягся, поднял голову и, навострив висячие уши, уставился на какую-то пару на скамейке в шестидесяти футах от них. Мужчина был в шортах для бега, женщина – в мешковатом сером платье; он держал ее за руку, казалось, они всецело поглощены разговором.

Трэвис собрался было повернуть в сторону зеленой лужайки, чтобы не мешать их беседе.

Однако Эйнштейн с отрывистым лаем рванул прямиком к паре на скамейке.

– Эйнштейн! Назад! Ко мне, Эйнштейн!

Собака, проигнорировав команду, подбежала к скамейке и яростно залаяла.

Когда Трэвис подошел поближе, парень в шортах уже успел встать. Сжав руки в кулаки, он опасливо пятился от ретривера.

– Эйнштейн!

Ретривер прекратил лаять, отбежал от Трэвиса, не дав пристегнуть поводок, затем подошел к женщине на скамье и положил голову ей на колени. Поразительное превращение злобного пса в ласковое домашнее животное.

– Простите, он никогда… – начал Трэвис.

– Господи! – перебил его парень в шортах для бега. – Как можно позволять такой злобной собаке бегать в парке без поводка?

– Он вовсе не злобный, – ответил Трэвис. – Он…

– Брехня! – брызгая слюной, взвизгнул парень. – Чертова тварь пыталась меня укусить! Вы что, хотите, чтобы на вас подали в суд?

– Не понимаю, что на него нашло…

– Сейчас же уберите его отсюда! – потребовал бегун.

Смущенно кивнув, Трэвис повернулся к Эйнштейну и обнаружил, что женщина успела уговорить Эйнштейна запрыгнуть на скамью. Эйнштейн сидел, повернувшись мордой к женщине, поставив лапы ей на колени, а она даже не гладила его, а прижимала к себе.

– Убирайтесь отсюда! – окончательно рассвирепел парень, который был выше Трэвиса, шире в плечах, да и вообще крупнее.

Бегун сделал несколько шагов вперед и навис над Трэвисом, пользуясь для устрашения превосходством в размерах. Парень этот явно привык добиваться своего путем агрессии, строя из себя крутого и действуя соответственно. Трэвис презирал подобных мужчин.

Эйнштейн посмотрел на бегуна, оскалил зубы и глухо зарычал.

– Послушай, приятель, – нахмурился мужчина. – Ты что, глухой или как? Я ведь сказал тебе держать собаку на поводке. Поводок у тебя в руке. Так какого черта ты ждешь?!

Трэвис начал понимать, что здесь дело нечисто. Праведный гнев был явно наигранным, словно его застукали за чем-то постыдным, и, чтобы скрыть вину, он агрессивно пошел в наступление. Да и женщина вела себя более чем странно. Она не произнесла ни слова. И была очень бледной. Ее тонкие руки дрожали. Причем, судя по тому, как она ласкала и обнимала пса, боялась она отнюдь не Эйнштейна. И вообще, при виде этой пары невольно возникал вопрос, почему мужчина и женщина отправились гулять в парк так по-разному одевшись: он – в шорты для бега, а она – в унылое домашнее платье. Заметив испуганные взгляды, которые женщина исподтишка бросала на парня, Трэвис неожиданно понял, что эти двое не вместе – по крайней мере, это не добровольный выбор женщины – и у этого, с нечистой совестью, мужика определенно было нечто недоброе на уме.

– Мисс, у вас все хорошо? – спросил Трэвис.

– Да что тут может быть хорошего, – ответил за нее бегун, – если ваш проклятый пес облаял нас и попытался укусить!

– Непохоже, что она так уж боится пса. – Встретившись глазами с бегуном, Трэвис выдержал его тяжелый взгляд.

К щеке парня прилипло что-то, похожее на овсяное тесто. Трэвис заметил на скамейке овсяное печенье, выпавшее из пакета возле женщины, и еще одно – раскрошившееся у ее ног. Какого хрена тут происходит?

Парень ожег Трэвиса злобным взглядом и начал говорить, но, посмотрев на женщину и собаку, похоже, понял, что его наигранная ярость больше не работает, и лишь угрюмо буркнул:

– Ну… и все же вы должны заставить вашу чертову псину слушаться.

– Не уверен, что пес сейчас кого-то беспокоит. – Трэвис свернул кольцом поводок. – Вам показалось.

Все еще разъяренный, но явно сбитый с толку бегун бросил взгляд на съежившуюся женщину:

– Нора? – (Она продолжала молча гладить Эйнштейна.) – Увидимся позже, – сказал бегун и, не получив ответа, повернулся к Трэвису. – Если ваша псина начнет хватать меня за пятки…

– Не начнет, – перебил его Трэвис. – Бегите себе на здоровье. Он вас не тронет.

Мужчина потрусил к ближайшему выходу, по дороге успев несколько раз оглянуться на них. И исчез.

Эйнштейн растянулся на брюхе на скамейке, положив голову женщине на колени.

– Вы ему определенно понравились, – заметил Трэвис.

Не поднимая глаз, женщина продолжала одной рукой гладить Эйнштейна:

– Чудесная собачка.

– Она у меня лишь со вчерашнего дня, – уточнил Трэвис.

Но женщина не ответила.

Тогда Трэвис сел на другой край скамейки, со стороны хвоста Эйнштейна:

– Меня зовут Трэвис.

Женщина молча почесала Эйнштейна за ушами, и тот довольно заурчал.

– Трэвис Корнелл, – добавил Трэвис.

Она наконец подняла голову и посмотрела на Трэвиса:

– Нора Девон.

– Приятно познакомиться.

Она улыбнулась, немного нервно.

Несмотря на прилизанные волосы, несмотря на отсутствие косметики, женщина оказалась очень привлекательной. Волосы были темными и блестящими, серые глаза c зелеными крапинками сияли на майском солнце.

Почувствовав на себе одобрительный взгляд Трэвиса, Нора Девон смущенно потупилась.

– Мисс Девон… что-то не так? – (Она не ответила.) – Этот человек… к вам приставал?

– Все в порядке, – сказала она.

С опущенной головой, с поникшими под непосильным бременем застенчивости плечами, она выглядела такой ранимой, что Трэвис не мог просто встать и уйти, оставив ее наедине со своими проблемами.

– Если этот мужчина к вам приставал, мы должны найти копа…

– Нет, – тихо, но твердо сказала Нора Девон и, отодвинув Эйнштейна, поднялась со скамейки.

Эйнштейн спрыгнул на землю и замер возле Норы, преданно заглядывая ей в глаза.

– Послушайте, я вовсе не собирался лезть не в свое дело… – вставая, начал Трэвис.

Женщина поспешила прочь, выбрав не ту дорожку, по которой ушел бегун, а другую.

Эйнштейн припустил было за ней, но неохотно вернулся на зов Трэвиса.

Озадаченный, Трэвис проводил женщину глазами – эту загадочную и неспокойную женщину в сером платье, унылом и бесформенном, подобно тем, что носят жены аммонитов или другие сектантки, старающиеся выбирать такую одежду, которая не способна ввести мужчину в соблазн.

Трэвис с Эйнштейном продолжили прогулку по парку. А затем отправились на пляж. Эйнштейн был поражен бесконечными набегами бурного моря на берег и пенящимися на песке приливными волнами. Пес то и дело останавливался, минуту-другую глядя на океан, после чего продолжал резвиться в прибое. Уже позже, вернувшись домой, Трэвис попытался заинтересовать Эйнштейна книжками, так взволновавшими его прошлым вечером, в надежде наконец-то понять, что именно хотел отыскать в них пес. Но Эйнштейн индифферентно обнюхивал тома, что приносил ему Трэвис, и равнодушно зевал.

В течение всего дня образ Норы Девон упорно возникал перед мысленным взором Трэвиса. Она не нуждалась в соблазнительных нарядах, чтобы привлечь внимание мужчины. Достаточно было ее лица и этих серых в зеленую крапинку глаз.

3

После нескольких часов глубокого сна Винсент Наско вылетел первым утренним рейсом в Акапулько. Винсент зарегистрировался в огромном прибрежном отеле, блестящем, но совершенно бездушном, где все было из стекла, бетона и композита. Надев белые топсайдеры, белые хлопчатобумажные штаны и бледно-голубую рубашку поло, Винс отправился искать доктора Лоутона Хейнса.

Хейнс приехал в Акапулько на каникулы. Тридцать девять лет, рост пять футов одиннадцать дюймов, вес сто шестьдесят фунтов, непокорные темно-каштановые волосы. Доктор явно косил под Аль-Пачино, все дело портило лишь красное родимое пятно размером с полдоллара на лбу. Хейнс приезжал в Акапулько по крайней мере дважды в год, всегда останавливаясь в элегантном отеле «Лас-Брисас», расположенном на мысе в восточной части залива, и частенько ходил на ланч в ресторан при отеле «Калета», который ценил за коктейли «Маргарита» и виды на Плайя-де-Калета.

В двенадцать двадцать Винс раскинулся в плетеном кресле с удобными желто-зелеными подушками за столиком у окна в том самом ресторане. Хейнса Винс увидел еще с порога. Доктор тоже сидел у окна, через три столика от Винса, полускрытый пальмой в горшке. Хейнс ел креветки и пил «Маргариту» в обществе потрясающей блондинки. На ней были белые слаксы и облегающий топ в яркую полоску. Половина мужчин в зале буквально сворачивали на нее шею.

По мнению Винса, Хейнс больше походил на Дастина Хоффмана, чем на Аль-Пачино. У Хейнса были такие же резкие черты лица, как и у Дастина Хоффмана, в частности нос. А в остальном внешность доктора полностью соответствовала описанию. Парень вырядился в розовые хлопчатобумажные штаны, бледно-желтую рубашку и белые сандалии, что, с точки зрения Винса, было явным перебором даже для тропического курорта.

К тому времени, как доктор Хейнс с блондинкой собрались уходить, Винс уже успел съесть ланч, состоявший из супа с фрикадельками, энчилады с морепродуктами в зеленом соусе и безалкогольной «Маргариты», и заплатить по счету.

Блондинка села за руль красного «порше». Винс последовал за ними в видавшем виды арендованном «форде», который громыхал не хуже ударных инструментов мексиканской фольклорной группы и пованивал плесенью.

У отеля «Лас-Брисас» блондинка высадила доктора на парковке, после чего они добрых пять минут простояли возле ее автомобиля, держа друг дружку за задницы и целуясь взасос у всех на глазах.

Винс был в смятении. Он не ожидал, что Хейнс станет так открыто нарушать правила приличия. Ведь у парня была как-никак докторская степень. И если уж образованные люди не придерживаются общепринятых норм поведения, что тогда говорить о других?! Неужели в наши дни в университетах не учат морали и хорошим манерам? Неудивительно, что наш мир с каждым днем становится все более грязным и жестоким.

Блондинка отчалила на своем «порше», а Хейнс покинул парковку на белом купе «Мерседес 560 SL». Автомобиль был явно не из проката, и у Винса, естественно, возник вопрос, где доктор его раздобыл.

Уже у другого отеля Хейнс оставил «мерседес» парковщику. Винс, последовав примеру доктора, прошел следом за ним через лобби и дальше на пляж. Поначалу прогулка вдоль берега не была отмечена сколь-нибудь примечательными событиями. Однако вскоре Хейнс устроился возле роскошной мексиканской девушки в крошечном бикини. Смуглая, идеально сложенная, лет на пятнадцать моложе доктора. Она загорала с закрытыми глазами на шезлонге. Хейнс поцеловал ее, явно застав врасплох. Но потом мексиканка, очевидно хорошо знавшая доктора, со смехом повисла у него на шее.

Прогулявшись туда-сюда по пляжу, Винс уселся на песок за мексиканкой, но так, чтобы между ними была еще парочка отдыхающих. Винса не слишком беспокоило, что доктор может его заметить, поскольку того, похоже, интересовала исключительно женская анатомия. К тому же Винс, несмотря на свои внушительные размеры, обладал редкой способностью сливаться с окружением.

Какой-то турист парил над заливом на парашюте, который тащил катер. Солнечные лучи падали нескончаемым дождем из золотых дублонов на море и на песок.

Через двадцать минут Хейнс, поцеловав девушку в губы и холмики грудей, отправился назад тем же путем, что и пришел. Девушка крикнула ему вслед:

– Сегодня вечером в шесть!

На что Хейнс ответил:

– Непременно буду.

После чего Хейнс, а следом за ним и Винс отправились кататься на автомобилях. Поначалу Винс подумал, что у Хейнса имеется определенное место назначения, но вскоре понял, что они просто бесцельно едут по прибрежному шоссе, любуясь видами. Они миновали пляж Револькадеро и поехали дальше, Хейнс – в белом «мерседесе», Винс – чуть позади в раздолбанном «форде».

В итоге они приехали на смотровую площадку. Хейнс припарковался возле автомобиля, из которого вышли четверо кричаще одетых туристов. Винс тоже припарковался и подошел к железному ограждению в дальнем конце площадки, откуда открывался потрясающий вид на береговую линию и высокие волны, с шумом обрушивающиеся на скалистый берег более чем в сотне футов внизу.

Туристы, в попугайских рубашках и полосатых штанах, перестали ахать и охать. Сделав на прощание снимки и намусорив, они наконец уехали. Винс с Хейнсом остались на утесе вдвоем. Единственным автомобилем на шоссе был приближавшийся черный «понтиак». Винс ждал, когда машина проедет мимо. Он собирался застать Хейнса врасплох.

Однако «понтиак» свернул с шоссе, остановившись возле «мерседеса» доктора. Из «понтиака» вышла роскошная девушка лет двадцати пяти и с ходу устремилась к Хейнсу. Мексиканка. Похоже, с примесью китайской крови. Очень экзотичная. На ней был белый топ c бретелькой на шее и белые шорты. Таких красивых ног Винс еще в жизни не видел. Хейнс с девушкой остановились у ограждения футах в сорока от Винса и тотчас же вошли в такой клинч, что Винс покраснел.

Следующие несколько минут Винс продвигался в их сторону вдоль ограждения, время от времени рискованно перегибаясь через перила, вытягивая шею в сторону волн, посылающих в воздух фонтаны брызг высотой двадцать футов, и приговаривая: «Ух ты!» – когда особенно высокая приливная волна обрушивалась на скалистые утесы, то есть стараясь сделать так, чтобы все его передвижения в направлении влюбленной парочки выглядели как можно более невинно.

И хотя они стояли спиной к Винсу, ветер доносил до него обрывки их разговора. Женщина, кажется, опасалась, что муж узнает о том, что Хейнс в городе, а Хейнс уговаривал ее встретиться завтра вечером. У этого парня действительно не было ни стыда ни совести.

Шоссе снова опустело, и Винс решил, что другого шанса прижать Хейнса к ногтю, возможно, не представится. Преодолев несколько последних футов, отделявших его от девушки, он схватил ее за шею и пояс от шорт, оторвал от земли и перекинул через ограждение. Отчаянно вскрикнув, она полетела на прибрежные скалы.

Все произошло так быстро, что Хейнс даже не успел среагировать. Женщина еще была в воздухе, а Винс уже повернулся к ошеломленному доктору и дважды ударил его кулаком по лицу, разбив губы, сломав нос и таким образом окончательно вырубив.

Хейнс кулем повалился на землю, а женщина в этот самый момент рухнула на скалы. И Винс получил ее дар, даже с такого расстояния.

Сссснап!

Винсу очень хотелось перегнуться через перила, чтобы посмотреть на изувеченное тело там, внизу, но, к сожалению, не было времени. На шоссе в любую минуту могли появиться машины.

Он оттащил Хейнса к «форду» и швырнул на переднее сиденье. Доктор без чувств привалился к двери, и Винс запрокинул ему голову, чтобы кровь из носа стекала в горло.

Свернув с прибрежного шоссе, для основной трассы слишком извилистого и разбитого, Винс поехал по проселочным дорогам, причем каждая последующая была у´же и ухабистей предыдущей. Гравийные дороги сменились грунтовками, все глубже уходившими в дождевой лес, и вот наконец «форд» уперся в тупик перед зеленой стеной гигантских деревьев и пышной растительности. За время поездки Хейнс дважды приходил в себя, но Винс оперативно его вырубал, вмазывая в приборную доску.

Винс выволок бесчувственное тело доктора из «форда», протащил сквозь брешь в кустарнике в лес, где наконец нашел устланную густым мхом тенистую полянку. Пронзительные крики птиц разом стихли, незнакомые животные со странными голосами попрятались в кусты. Огромные насекомые и даже жук размером с ладонь Винса бросились врассыпную, а юркие ящерицы принялись карабкаться вверх по стволам деревьев.

Винс вернулся к «форду», в багажнике которого лежали спецсредства для допроса. Упаковка шприцев и две ампулы пентотала натрия. Кожаная дубинка, утяжеленная свинцовой дробью. Ручной «тазер», похожий на пульт дистанционного управления телевизора. И штопор с деревянной ручкой.

Когда Винс вернулся на полянку, Лоутон Хейнс все еще был без сознания. При каждом вдохе и выдохе воздух клокотал в сломанном носу.

Хейнс должен был умереть еще двадцать четыре часа назад. Люди, заказавшие вчера Винсу троих докторов, собирались использовать другого наемника, жившего в Акапулько и работавшего на территории Мексики. Но тот парень умер буквально вчера утром, обнаружив, что в долгожданной посылке из лондонского магазина «Фортнум и Мейсон» вместо желейного ассорти и мармелада оказалось два фунта пластита. Ввиду острой необходимости лос-анджелесская контора поручила работу Винсу, хотя он явно перетрудился, что уже становилось опасным. Для Винса все сложилось как нельзя лучше. Он не сомневался, что и этот доктор связан с «Банодайном», а значит, сможет сообщить новые подробности о проекте «Франциск».

Обследовав дождевой лес вокруг поляны, Винс обнаружил поваленное дерево, от которого удалось отодрать изогнутый кусок толстой коры, способный заменить черпак. Затем Винс нашел заросший водорослями ручеек и набрал в самодельный черпак воды. На вид вода была грязной. Не говоря уже о кишевших в ней экзотических бактериях. Хотя в данном случае угроза заболеть дизентерией для Хейнса была наименьшей из всех зол.

Винс плеснул содержимое черпака Хейнсу в лицо. Вернувшись через минуту со вторым черпаком, он заставил доктора выпить воды. После первоначальной стадии расплескивания, захлебывания, удушья и даже рвоты Хейнс наконец вернул себе относительную способность понимать, о чем его спрашивают, и более-менее вразумительно отвечать.

Держа перед носом у Хейнса кожаную дубинку, «тазер» и штопор, Винс объяснил, как собирается использовать каждую из этих замечательных вещей, если доктор откажется сотрудничать. Доктор, будучи специалистом по физиологии мозга, проявил гораздо больше здравого смысла, нежели патриотизма, и охотно разгласил все детали особо секретного оборонного заказа, в работе над которым он принимал участие в «Банодайне».

Когда Хейнс поклялся, что выложил все как на духу, Винс достал ампулу пентотала натрия. И, набирая лекарство в шприц, спросил для поддержания разговора:

– Доктор, а что происходит между вами и всеми этими женщинами? – (Хейнс, лежавший на спине с руками по швам, как и велел ему Винс, не сразу приспособился к столь кардинальной смене темы и растерянно заморгал.) – Я пас вас с самого ланча и знаю, что в Акапулько вы встречались с тремя женщинами подряд.

– С четырьмя, – с гордостью заявил доктор, и выражение ужаса на время исчезло с его лица. – «Мерседес», на котором я езжу, принадлежит Жизель, очаровательной маленькой…

– Выходит, вы используете автомобиль одной женщины, чтобы изменять ей с тремя другими?

Хейнс кивнул и попытался улыбнуться, но сразу поморщился: улыбка вызвала болезненные ощущения в сломанном носу.

– Я всегда… веду себя так с дамами.

– Господи помилуй! – Винс был явно шокирован. – Неужели вы не понимаете, что шестидесятые и семидесятые годы давно прошли? Свободная любовь умерла. И за нее приходится платить свою цену. Высокую цену. Неужели вы никогда не слышали о герпесе, ВИЧ и прочем? – Сделав укол пентотала, Винс добавил – Вы наверняка являетесь носителем всех известных человечеству венерических заболеваний.

Хейнс, тупо вылупивший глаза, поначалу растерялся, но вскоре погрузился в глубокий наркотический сон. Под действием лекарства он подтвердил все, что уже успел рассказать о «Банодайне» и проекте «Франциск».

Когда лекарство перестало действовать, Винс чисто забавы ради применил к доктору «тазер». Хейнс извивался и дрыгал ногами, словно полураздавленный водяной клоп: выгибался дугой, взрывая мох пятками, головой и руками.

Когда в «тазере» сели батарейки, Винс сначала избил Хейнса до потери пульса дубинкой со свинцовой дробью, а потом прикончил, воткнув между двух ребер штопор и направив его под углом в сторону бьющегося сердца.

Сссснап!

Мертвая тишина накрыла дождевой лес, Винс чувствовал, что за ним наблюдают тысячи глаз, внимательных глаз диких тварей. Винс верил, что притаившиеся наблюдатели одобряют то, что он сделал с Хейнсом, поскольку стиль жизни ученого являлся оскорблением естественного порядка вещей, того естественного порядка, которому подчинялись все обитатели джунглей.

Винс сказал Хейнсу «спасибо», но целовать не стал. Только не в губы. И даже не в лоб. Жизненная энергия Хейнса была не хуже, чем у других, но вот его тело и дух были нечистыми.

4

Из парка Нора отправилась прямо домой. Дух приключения и свободы, окрасивший утро и начало дня, уже невозможно было вернуть. Стрек все испоганил.

Войдя в дом, Нора заперла дверь на обычный замок, ригельный замок и накинула латунную цепочку. После чего, обойдя все комнаты нижнего этажа, плотно задернула шторы, чтобы Стрек не смог подглядывать, если он, не дай бог, снова начнет рыскать поблизости. Не выдержав окутавшей дом темноты, Нора включила в каждой комнате свет. Закрыла ставни на кухне и проверила замок задней двери.

Встреча со Стреком не только напугала Нору, но и заставила почувствовать себя грязной. И теперь она больше, чем что-либо, хотела принять горячий душ.

Внезапно Нора почувствовала слабость в ногах и приступ головокружения. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за кухонный стол. Понимая, что прямо сейчас ей не удастся подняться наверх, Нора села за стол, сложила на столешнице руки, опустила на них голову и стала ждать окончания приступа.

Когда головокружение более-менее прошло, Нора вспомнила о бутылке бренди в шкафчике возле холодильника и решила, что алкоголь поможет прийти в себя. Бренди «Реми Мартен» она купила уже после смерти Виолетты, поскольку Виолетта не одобряла спиртных напитков крепче недобродившего яблочного сидра. Вернувшись с похорон тетки, Нора для поддержания мятежного духа налила себе бренди. Напиток ей не понравился, и она вылила содержимое бокала в раковину. Однако сейчас глоток бренди, похоже, ей явно не повредил бы, так как позволил бы справиться с дрожью.

Но сперва Нора подошла к раковине и под струей обжигающей воды несколько раз вымыла руки с мылом и средством для мытья посуды, чтобы стереть малейшие следы прикосновений Стрека. Когда Нора закончила, руки были красными, точно ошпаренными.

Она поставила бутылку бренди и бокал на стол. В прочитанных ею книжках нередко встречались персонажи, которые садились за стол с бутылкой и тяжестью на душе, собираясь на дне первой утопить вторую. Иногда это им помогало, а значит, чем черт не шутит, поможет и Норе. Если бренди действительно поднимает настроение, она готова выпить хоть целую бутылку.

Впрочем, Норе явно не грозило спиться. Следующие два часа она так и просидела за первым бокалом алкоголя.

Если Нора пыталась отвлечься от мыслей о Стреке, ее начинали терзать воспоминания о тете Виолетте; если девушка пыталась не думать о Виолетте, на память снова приходил Стрек; если же она усилием воли выбрасывала из головы их обоих, то вспоминала о Трэвисе Корнелле, мужчине из парка, и мысли эти тоже не приносили успокоения. Корнелл показался ей славным – добрым, вежливым, внимательным, ведь именно он помог Норе избавиться от Стрека. Но возможно, Корнелл ничуть не лучше Стрека. И если Нора даст Корнеллу хоть малюсенький шанс, он, возможно, воспользуется ее беззащитностью, как до этого пытался Стрек. Тетя Виолетта была тираншей с извращенной и больной психикой, однако ее слова об опасностях общения с другими людьми оказались пророческими.

Ах, но вот собака! Это была совсем другая история. Нора совсем не испугалась собаки, даже когда та рванула к скамейке с отчаянным лаем. Шестое чувство подсказало Норе, что ретривер – Эйнштейн, именно так называл его хозяин, – яростно облаивает вовсе не ее, а Стрека. Прильнув к Эйнштейну, Нора почувствовала себя в безопасности и под охраной, невзирая на то что Стрек продолжал нависать над ней грозной тенью.

Может, ей стоит обзавестись собакой. Виолетте претила сама идея держать домашних животных. Но Виолетта умерла, умерла навсегда, и теперь ничто не мешает Норе завести себе собаку.

Вот только…

У Норы возникло стойкое ощущение, что никакая другая собака, кроме Эйнштейна, не способна дать ей такого чувства защищенности. Между Норой и ретривером с самого начала установился удивительный контакт.

Конечно, поскольку ретривер спас Нору от Стрека, она могла приписывать ему те качества, которыми он и не обладал. Ведь Нора видела в нем спасителя, своего отважного телохранителя. Но как она ни старалась убедить себя, что заблуждается и Эйнштейн самый обыкновенный пес, в глубине души она твердо знала, что он особенный и ни одна другая собака не обеспечит ей ту степень защиты и дружеского участия, на которые способен Эйнштейн.

Один-единственный бокал «Реми Мартен», выпитый за два часа, а также мысли об Эйнштейне и впрямь подняли Норе настроение. Более того, бренди и воспоминания о ретривере помогли Норе набраться мужества подойти к телефону на кухне с твердым намерением позвонить Трэвису Корнеллу, чтобы предложить ему продать ей Эйнштейна. Как-никак, он ведь сам говорил, что собака у него первый день, а значит, он еще не успел к ней привязаться. И за хорошую цену он вполне может согласиться ее продать. Полистав телефонный справочник, Нора нашла Трэвиса Корнелла и набрала нужный номер.

Корнелл ответил после первого гудка:

– Алло?

Услышав его голос, Нора поняла, что, попытавшись купить у него собаку, она сама даст ему ключ к двери в ее жизнь. Нора совсем забыла, что Корнелл, возможно, не менее опасен, чем Стрек.

– Алло? – повторил Корнелл.

Нора колебалась.

– Алло? Кто звонит?

Так и не проронив ни слова, Нора повесила трубку.

Прежде чем говорить с Корнеллом о собаке, нужно было найти способ дать ему понять, если, конечно, Корнелл такой же, как Стрек, чтобы он даже и не пытался подбивать под нее клинья.

5

Когда около пяти вечера зазвонил телефон, Трэвис как раз выкладывал «Алпо» в миску Эйнштейна. Ретривер, облизываясь, с интересом наблюдал за действиями хозяина, но терпеливо ждал, когда тот выскребет остатки корма из банки.

Трэвис подошел к телефону, а Эйнштейн – к миске. Когда никто не ответил на первое «алло» Трэвиса, он сказал «алло» еще раз, и Эйнштейн оторвал глаза от миски. Не получив ответа и во второй раз, Трэвис спросил, кто звонит, что явно заинтересовало Эйнштейна, который протрусил по кухне посмотреть на трубку в руках хозяина.

Трэвис повесил трубку и отвернулся, однако Эйнштейн продолжал смотреть на висевший на стене телефон.

– Наверное, ошиблись номером.

Эйнштейн взглянул на Трэвиса, затем – снова на телефон.

– Или детишки балуются.

Пес жалобно заскулил.

– Что на тебя нашло?

Эйнштейн продолжал стоять, зачарованный телефоном.

– Пожалуй, на сегодня с меня довольно твоих загадок. Хочешь разыгрывать таинственность, на здоровье, но я пас!

Трэвис собирался посмотреть вечерние новости, прежде чем готовить ужин для себя, поэтому он достал из холодильника диетическую пепси и ушел в гостиную, оставив пса наедине с телефоном. Включил телевизор, сел в удобное кресло, открыл пепси и услышал, что Эйнштейн чем-то гремит на кухне.

– Эй, что ты там делаешь?

Звяканье. Грохот. Звук скребущихся о твердую поверхность когтей. Глухой удар, затем еще один.

– Если ты мне здесь все раскурочишь, – предупредил пса Трэвис, – тебе придется возместить материальный ущерб. И где, спрашивается, ты возьмешь на это деньги? Возможно, тебе придется отправиться на Аляску и поработать там ездовой собакой.

В кухне вдруг все стихло. Но только на секунду. А потом снова звяк-звяк, бряк-бряк и царап-царап.

Трэвис, сам того не желая, был заинтригован, а потому приглушил звук телевизора.

Что-то с грохотом свалилось на кухонный пол.

Трэвис уже собрался было сходить посмотреть, в чем дело, но не успел встать с кресла, как появился Эйнштейн. Неугомонный ретривер нес в зубах телефонный справочник. Должно быть, он несколько раз пытался запрыгнуть на кухонный прилавок, где тот лежал, стараясь зацепить его лапой, и в результате таки свалил книгу на пол. После чего пересек гостиную и торжественно положил справочник перед креслом.

– Чего тебе от меня нужно? – спросил Трэвис.

Пес подтолкнул справочник носом и выжидательно посмотрел на Трэвиса.

– Ты хочешь, чтобы я кому-то позвонил?

– Тяв.

– А кому?

Эйнштейн снова подтолкнул книгу носом.

– Так кому я должен позвонить? Лэсси? Рин Тин Тину? Старому Брехуну?

Ретривер уставился на Трэвиса темными, совсем не собачьими глазами, еще более выразительными, чем обычно, но, к сожалению, неспособными передать, чего именно он хочет.

– Послушай, может, ты и умеешь читать мои мысли, – сказал Трэвис, – а вот я твои нет.

Разочарованно заскулив, ретривер выбежал из комнаты и завернул за угол коридорчика, куда выходили двери ванной комнаты и двух спален.

Трэвис собрался было пойти следом, но решил подождать и посмотреть, что будет дальше.

Ретривер вернулся меньше чем через минуту. Он принес в зубах фотографию восемь на десять в золотой рамке и положил возле телефонного справочника. Фотография Полы, стоявшая на комоде в спальне Трэвиса. Фото было сделано в день свадьбы, за десять месяцев до смерти Полы. Она выглядела сногсшибательно и казалась обманчиво здоровой.

– Не пойдет, малыш. Я не могу позвонить умершим.

Эйнштейн фыркнул, словно желая сказать, что Трэвис – тупица, подошел к стойке с журналами в углу, опрокинул ее, вывалив содержимое на пол, и вернулся с номером «Тайм», который положил рядом с фотографией в золотой рамке. После чего принялся скрести журнал передними лапами, попытавшись открыть и перелистнуть, причем от усердия даже порвав несколько страниц.

Наклонившись вперед, Трэвис с интересом наблюдал за всем этим действом.

Пару раз Эйнштейн останавливался, напряженно вглядываясь в страницы, и продолжал листать журнал дальше. Наконец он нашел рекламу автомобилей, где была запечатлена потрясающая брюнетка. Эйнштейн посмотрел на Трэвиса, затем на рекламу, потом снова на Трэвиса и тявкнул.

– Я тебя не понимаю.

Перелистав лапой журнал, Эйнштейн нашел рекламу, где улыбающаяся блондинка держала в руке сигарету, и фыркнул.

– Машины и сигареты? Ты хочешь, чтобы я купил автомобиль и пачку «Вирджиния слимс»?

После нового похода к перевернутой журнальной стойке Эйнштейн вернулся с журналом объявлений покупки и продажи недвижимости, который Трэвис получал каждый месяц, хотя вот уже как два года вышел из дела. Перевернув лапой несколько страниц, Эйнштейн нашел объявление, где была снята хорошенькая брюнетка-риелтор в пиджаке с эмблемой агентства «21-й век».

Трэвис посмотрел на фотографию Полы, на блондинку с сигаретой, на бойкую риелторшу из «21-го века» и вспомнил об объявлении с брюнеткой на фоне автомобиля.

– Женщина? Ты хочешь, чтобы я позвонил женщине? – (Эйнштейн гавкнул.) – Какой именно?

Осторожно взяв зубами Трэвиса за запястье, Эйнштейн попытался поднять его с кресла.

– Ладно-ладно, пусти. Я сейчас приду.

Однако Эйнштейн не оставил Трэвису ни единого шанса. Он не отпускал его запястья, заставив хозяина пройти на полусогнутых через гостиную и столовую на кухню, к висевшему на стене телефону, где наконец-то и отпустил Трэвиса.

– Так кому? – снова спросил Трэвис и неожиданно все понял: была только одна знакомая им обоим женщина. – Случайно, не той леди, которую мы сегодня встретили в парке?

Эйнштейн завилял хвостом.

– Так ты думаешь, это она нам только что звонила?

Хвост завилял еще энергичнее.

– С чего ты взял, что звонила именно она? Она не сказала ни слова. Да и вообще, что у тебя на уме? Решил нас сосватать?

Пес дважды тявкнул.

– Что ж, она определенно хорошенькая, но не мой тип, приятель. Немного странная, как по-твоему?

Эйнштейн залаял, подбежал к кухонной двери, прыгнул на нее, повернулся к Трэвису и снова гавкнул, с громким лаем обежал вокруг стола, рванул к двери, снова прыгнул на нее, и до Трэвиса постепенно стало доходить, что пес чем-то сильно обеспокоен.

Беспокоится за эту женщину.

Сегодня днем в парке она явно попала в беду. Трэвис вспомнил того ублюдка в шортах для бега. Но ведь он, Трэвис, предложил женщине свою помощь. Тогда она отказалась. А что, если, передумав, она действительно позвонила ему несколько минут назад, но поняла, что у нее не хватает смелости рассказать о своем затруднительном положении?

– Так ты серьезно думаешь, что это она звонила?

Ретривер снова завилял хвостом.

– Ну… Даже если это была она, по-моему, не слишком умно встревать в чужие дела.

Ретривер бросился к Трэвису, схватил за правую штанину джинсов и принялся яростно трясти, едва не свалив хозяина с ног.

– Хорошо-хорошо. Да ладно тебе! Я позвоню. Принеси мне чертов справочник!

Эйнштейн отпустил Трэвиса и пулей вылетел из кухни, едва не поскользнувшись на линолеуме. И тут же вернулся со справочником в зубах.

И только когда Трэвис взял в руки телефонный справочник, до него вдруг дошло самое главное. Ведь он ни секунды не сомневался, что собака поймет его просьбу. Трэвис уже принимал как должное экстраординарные умственные способности и навыки ретривера.

Более того, Трэвис неожиданно понял, что собака никогда бы не принесла телефонный справочник в гостиную, если бы точно не знала, для чего нужна эта книга.

– Ей-богу, мохнатая морда, тебе здорово подходит твое имя. Скажешь, нет?

6

Несмотря на то что Нора привыкла обедать не раньше семи, она проголодалась. После утренней прогулки и бокала бренди у нее разыгрался аппетит, который не могли испортить даже мысли о Стреке. Норе не хотелось готовить, поэтому она положила на блюдо свежих фруктов, немного сыра и разогретый в духовке круассан.

Обычно Нора обедала в своей комнате, в кровати, с журналом или книгой, так как это было единственное место в доме, где она хорошо себя чувствовала. Нора уже собралась отнести тарелку наверх, как зазвонил телефон.

Стрек.

Должно быть, он. Больше некому. Норе редко звонили.

Она оцепенела, прислушиваясь к звонкам. А когда телефон замолчал, прислонилась к кухонному прилавку, неожиданно почувствовав слабость, в ожидании, когда телефон зазвонит снова.

7

Не сумев дозвониться до Норы Девон, Трэвис собрался снова включить вечерние новости, но Эйнштейн по-прежнему вел себя крайне возбужденно. Ретривер в очередной раз запрыгнул на прилавок, зацепил лапой телефонный справочник, снова стащил его на пол, взял в зубы и поспешил из кухни.

Не в силах сдержать любопытство, Трэвис последовал за ретривером. По-прежнему со справочником в зубах, пес ждал у входной двери.

– И что теперь?

Эйнштейн поставил лапу на дверь.

– Хочешь на улицу?

Собака заскулила, очень невнятно, поскольку продолжала держать в зубах телефонный справочник.

– Зачем тебе там телефонный справочник? Собираешься зарыть его, словно косточку? В чем дело?

Не получив ответа ни на один свой вопрос, Трэвис все-таки открыл дверь и выпустил ретривера на лужайку, позолоченную вечерним солнцем. Эйнштейн рванул прямиком к припаркованному на подъездной дорожке пикапу. И, остановившись возле правой двери, нетерпеливо оглянулся.

Трэвис подошел к пикапу, посмотрел на Эйнштейна и вздохнул:

– У меня имеется сильное подозрение, что ты хочешь куда-то поехать, и явно не в офис телефонной компании.

Выронив справочник, Эйнштейн подпрыгнул, поставил лапы на дверь пикапа и остался стоять, повернув голову в сторону Трэвиса. А затем отрывисто залаял.

– Ты хочешь, чтобы я нашел в телефонной книге адрес мисс Девон и поехал туда, да?

Гав.

– Прости, – сказал Трэвис. – Я знаю, она тебе понравилась, но мы не на ярмарке невест. К тому же она не мой тип. Я тебе уже это говорил. Да и я, впрочем, не ее тип. Похоже, ей вообще мужчины не нравятся.

Ретривер залаял.

– Нет.

Эйнштейн опустился на все четыре лапы, кинулся к Трэвису и снова вцепился зубами в его штанину.

– Нет. – Трэвис схватил Эйнштейна за ошейник. – И не нужно портить мой гардероб, потому что я никуда не еду.

Эйнштейн отпустил штанину, покрутился на месте, бросился к клумбе цветущих разноцветных бальзаминов и принялся отчаянно рыть землю, откидывая вырванные цветы на лужайку у себя за спиной.

– Ради всего святого, что ты творишь?!

Пес продолжал усердно рыть, перемещаясь туда-сюда по клумбе, с твердым намерением окончательно ее испортить.

– Эй, сейчас же прекрати! – Трэвис поспешил к ретриверу.

Эйнштейн вихрем пронесся на другой конец двора и принялся копать яму в траве.

Трэвис направился к нему.

В очередной раз улизнув, Эйнштейн метнулся в угол лужайки, где снова начал выдирать траву, затем переместился к поилке для птиц, попытавшись совершить под нее подкоп, потом – к клумбе с остатками бальзаминов.

Не сумев поймать ретривера, Трэвис наконец остановился, перевел дух и крикнул:

– Довольно!

Эйнштейн мигом прекратил выкапывать цветы и поднял голову, из пасти у него свисали вьющиеся стебли кораллово-красных бальзаминов.

– Ладно, поехали, – сказал Трэвис.

Эйнштейн бросил цветы и, покинув устроенный им бедлам, опасливо вышел на лужайку.

– Без дураков, – пообещал Трэвис. – Если для тебя это так важно, мы поедем к этой женщине. Но одному Богу известно, что мне ей сказать.

8

С тарелкой в одной руке и бутылкой минеральной воды «Эвиан» в другой Нора прошла по коридору первого этажа. Сияние горящих в каждой комнате ламп действовало успокаивающе. Поднявшись на площадку второго этажа, Нора локтем выключила свет в коридоре. Пожалуй, придется в следующий раз заказать в супермаркете кучу лампочек, поскольку Нора твердо решила в будущем ни днем, ни ночью не выключать свет. Уж на это она точно денег не пожалеет.

По-прежнему находясь под бодрящим воздействием бренди, Нора начала тихонько напевать себе под нос: «Лунная река, шириной больше мили…»

Нора вошла в свою комнату. На кровати лежал Стрек.

– Привет, детка, – ухмыльнулся он.

На секунду Норе показалось, что у нее галлюцинации, но, когда Стрек заговорил, поняла, что все это происходит наяву. Она закричала, тарелка выскользнула из рук, фрукты и сыр рассыпались по полу.

– Боже мой, ну и беспорядок ты здесь устроила! – Стрек сел на край кровати, свесив ноги. На нем по-прежнему были шорты для бега, спортивные носки, кроссовки и больше ничего. – Но не стоит прямо сейчас все убирать. У нас с тобой есть чем заняться. Я так долго ждал, когда ты поднимешься наверх. Ждал и думал о тебе… созревая для тебя… – Стрек встал. – И теперь пришло время научить тебя кое-чему, чего ты совсем не знаешь.

Нора не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть.

Должно быть, Стрек, опередив Нору, пришел к ней в дом прямо из парка. Взломал дверь, не оставив никаких следов взлома, и, пока Нора потягивала на кухне бренди, устроился на ее кровати. Омерзительнее всего было то, что Стрек поджидал Нору именно здесь: он ждал, предвкушая ее появление, и тащился, слушая, как она бродит внизу, не подозревая, что он уже тут.

А когда он с ней закончит, он что, ее убьет?

Нора повернулась и бросилась бежать по коридору.

Схватившись за стойку перил, начала спускаться и внезапно почувствовала, что Стрек уже у нее за спиной.

Перепрыгивая сразу через две-три ступени, Нора ринулась вниз по лестнице, терзаемая страхами, что в любую секунду подвернет ногу и упадет. И действительно, на площадке у нее подогнулось колено, она оступилась, но продолжала бежать, буквально перелетев с последнего пролета в коридор первого этажа.

Подкравшись сзади, Стрек вцепился в обвисшие плечи мешковатого платья и развернул Нору лицом к себе.

9

Когда Трэвис свернул на обочину перед домом Норы Девон, Эйнштейн положил передние лапы на дверную ручку, налег на нее всем телом и открыл дверь. Еще один ловкий трюк. Трэвис даже не успел нажать на ручной тормоз и выключить двигатель, а Эйнштейн, выскочив из пикапа, уже мчался по дорожке к дому.

Оказавшись возле лестницы на веранду буквально пару секунд спустя, Трэвис увидел, что ретривер стоит на крыльце: встав на задние лапы, передними он нажимал на кнопку звонка. Пронзительный звон был слышен даже на улице.

Поднявшись по лестнице, Трэвис спросил:

– Ну и какой черт в тебя вселился? – (Пес снова позвонил в звонок.) – Дай ей время подойти…

Когда Эйнштейн нажал на кнопку звонка третий раз, Трэвис услышал истошный мужской вопль, полный боли и злобы, а затем женский крик с мольбой о помощи.

Яростно лая, совсем как вчера в лесу, Эйнштейн отчаянно царапал когтями дверь, словно и вправду верил, что может сквозь нее прорваться.

Наклонившись, Трэвис вгляделся в прозрачный сегмент витражного окна. Холл был ярко освещен, и Трэвис отчетливо увидел двоих, боровшихся всего в нескольких футах от двери.

Эйнштейн лаял, рычал, бесновался.

Трэвис потянул на себя дверь, она была заперта. Выдавив локтем пару витражных стекол, он просунул руку внутрь, нащупал замок и цепочку, после чего вошел в холл как раз в тот момент, когда парень в шортах для бега, оттолкнув женщину, повернулся к нему лицом.

Однако Эйнштейн не дал Трэвису шанса проявить себя. Ретривер пулей пронесся по холлу прямо к бегуну.

Парень отреагировал, как и всякий другой человек при виде нацелившейся на него собаки такого размера: он побежал. Женщина попыталась подставить ему подножку, он споткнулся, но не упал. В конце коридора он влетел в распашную дверь и исчез из виду.

Эйнштейн пронесся мимо Норы Девон и, одним махом преодолев расстояние до распашной двери, влетел в нее как раз в тот момент, когда створки качнулись назад, после чего тоже исчез. Из комнаты за распашными дверями – Трэвис понял, что там была кухня, – донеслись лай, рычание и крики. Что-то с грохотом рухнуло на пол, затем послышался еще более оглушительный грохот. Бегун грязно выругался, Эйнштейн издал злобный рык, заставивший Трэвиса похолодеть, и какофония звуков пошла по нарастающей.

Трэвис подошел к Норе Девон. Она стояла, прислонившись к столбику перил, на нижней ступеньке лестницы.

– Вы в порядке? – спросил Трэвис.

– Он едва меня… он едва меня не…

– Но к счастью, не успел, – догадался Трэвис.

– Да.

Трэвис дотронулся до ее подбородка:

– У вас тут кровь. Вы, наверное, ранены.

– Это его кровь, – объяснила Нора, увидев капли крови на пальцах Трэвиса. – Я укусила ублюдка. – Она оглянулась на распашные двери, которые перестали качаться. – Ради всего святого, защитите от него собаку!

– Непохоже, чтобы она нуждалась в защите, – сказал Трэвис.

Когда Трэвис толкнул распашную дверь, шум на кухне уже стих. Два деревянных стула с высокой спинкой были опрокинуты. На полу лежали осколки расписанной синими цветами керамической банки для печенья, овсяное печенье рассыпалось по кафельному полу: уцелевшее вперемешку с раздавленным. Бегун сидел в углу, подобрав голые ноги и опасливо скрестив руки на груди. Кроссовка с одной ноги куда-то подевалась, и Трэвис догадался, что обувь стянул Эйнштейн. Правая рука бегуна была в крови – это постаралась Нора Девон. Левая икра также кровоточила, похоже пострадав от собачьих зубов. Эйнштейн сторожил бегуна, держась на безопасном расстоянии, но готовый порвать негодяя в клочья, если у того хватит глупости покинуть угол.

– Хорошая работа, – похвалил Трэвис собаку. – Очень хорошая.

Эйнштейн тихонько тявкнул в знак благодарности. Но когда бегун дернулся, довольное тявканье тут же сменилось злобным рычанием. Эйнштейн ощерил зубы, и бегун поспешно забился обратно в угол.

– Ну все, отбегался, – сказал Трэвис парню.

– Он меня укусил! Они оба меня укусили. – Обида. Удивление. Отрицание. – Укусили меня!

Подобно большинству агрессоров, всю жизнь добивавшихся своего с помощью насилия, этот человек был потрясен тем, что, оказывается, и ему тоже можно причинить физическую боль. Из своего опыта он знал, что люди сразу сдаются, если он надавит на них посильнее, а в его глазах появится злобный огонек безумия. Он считал, что не способен проиграть. И вот теперь он сидел белый как мел, явно пребывая в шоковом состоянии.

Трэвис подошел к телефону и вызвал полицию.

Глава 5

1

В четверг утром, 20 мая, Винсент Наско вернулся после однодневных каникул в Акапулько. В международном аэропорту Лос-Анджелеса он купил «Таймс», после чего сел в микроавтобус-шаттл, гордо именуемый лимузином, хотя это был самый настоящий микроавтобус, до округа Ориндж. Винс прочел газету по пути в свой таунхаус в Хантингтон-Бич, и на третьей полосе нашел заметку о пожаре в «Банодайн лабораториз» в Ирвайне.

Пожар возник вчера, в районе шести утра, когда Винс ехал в аэропорт, чтобы сесть на самолет до Акапулько. Прежде чем пожарные смогли справиться с огнем, одно из двух лабораторных зданий успело полностью выгореть.

Люди, которые дали Винсу заказ на убийства Дэвиса Уэзерби, Лоутона Хейнса, четы Ярбек и супругов Хадстон, наверняка наняли поджигателя подпалить «Банодайн». Похоже, заказчики пытались уничтожить все записи по проекту «Франциск» – и те, что были в файлах «Банодайна», и те, что хранились в головах ученых, работавших над проектом.

В газете не упоминалось о военных контрактах «Банодайна». Информация явно не для широкой публики. О компании говорилось как о лидере в генной инженерии, уделявшем особое внимание разработке новых лекарств на основе метода рекомбинантных ДНК.

В огне погиб ночной сторож. Правда, в «Таймс» не давалось никаких объяснений, почему он не смог покинуть горящее здание. Винс предположил, что чистильщики прикончили парня, а тело бросили в огонь, чтобы замести следы.

Водитель довез Винса прямо до входной двери его таунхауса. В комнатах было сумрачно и прохладно. Полы не были застелены коврами, и каждый шаг гулко раздавался по практически пустому помещению.

Винс купил этот дом два года назад, но так и не удосужился его полностью обставить. На самом деле столовая, кабинет и две из трех спален были абсолютно голыми, если не считать дешевых штор, защищающих от посторонних глаз.

Винс верил, что таунхаус для него всего лишь перевалочный пункт, временное жилье, из которого в один прекрасный день он переедет в дом на пляже в Ринконе, славившемся своими приливами и серферами, именно туда, где жизнь подчинялась лишь законам бескрайнего бурного моря. Но скудость обстановки дома в Хантингтон-Бич объяснялась отнюдь не его временным статусом. Винсу просто нравились голые белые стены, чистые бетонные полы и пустые комнаты.

Когда Винс рано или поздно купит дом своей мечты, то непременно отделает белой блестящей керамической плиткой и полы, и стены каждой комнаты. Там не будет ни дерева, ни камня или кирпича, никаких текстурированных поверхностей для создания ощущения «тепла», которое так ценят другие. Мебель, сделанная на заказ, будет покрыта несколькими слоями блестящей белой эмали и обтянута белым винилом. Единственным отклонением от обилия сверкающих белых поверхностей будут неизбежные при строительстве стекло и полированная сталь. И тогда Винс, инкапсулированный таким образом, наконец впервые в жизни обретет покой и чувство родного дома.

Распаковав чемодан, Винс спустился на кухню приготовить себе ланч. Тунец. Три крутых яйца. Полдюжины ржаных крекеров. Два яблока и апельсин. Бутылка спортивного напитка.

На кухне в углу стояли маленький столик и стул, однако Винс всегда ел наверху, в своей скудно обставленной спальне. Он сел в кресло у окна, выходящего на запад. Океан находился всего лишь в квартале от дома, по другую сторону Тихоокеанского прибрежного шоссе, за общественным пляжем, и из окна второго этажа Винс мог видеть приливные волны.

Небо было частично затянуто облаками, и вода рябила пятнами солнечного света и тени, местами она походила на расплавленный хром, а местами – на вздымающуюся массу темной крови.

День выдался теплым, хотя казалось, что за окном по-зимнему холодно.

Глядя на океан, Винс чувствовал, что отливы и приливы крови в его венах и артериях идеально совпадают с ритмом прибоя.

Закончив с ланчем, Винс остался сидеть, наслаждаясь общением с морем, напевая себе под нос и всматриваясь в свое отражение в оконном стекле, словно пытаясь проникнуть взглядом через стекло аквариума. Даже сейчас он чувствовал себя в ласковых объятиях океана, глубоко под волнами, в чистом, прохладном и бесконечном мире тишины и покоя.

Уже позже, в середине дня, он поехал на своем минивэне в Ирвайн, где и нашел «Банодайн лабораториз». Лабораторный комплекс был расположен у подножия горного хребта Санта-Ана. Компания владела двумя зданиями на просторном земельном участке – на удивление обширном в районе со столь высокими ценами на недвижимость. Одно здание было L-образным двухэтажным строением, а второе, побольше, V-образным, одноэтажным, с редкими узкими окнами, что делало его похожим на крепость. Оба здания отличались очень современным дизайном: потрясающая смесь плоских панелей и чувственных изгибов, облицованных темно-зеленым и серым мрамором, что выглядело очень привлекательно. Стоящие в тени редких пальм и коралловых деревьев здания, с огромной парковкой для служащих и бескрайними ухоженными лужайками, на самом деле были гораздо больше, чем казалось издалека, поскольку их истинные размеры искажали необъятные просторы плоской земли.

Пожар произошел в V-образном корпусе, где находились лаборатории. Но сейчас об инциденте свидетельствовали лишь несколько разбитых окон и следы сажи на мраморе над ними.

Земельный участок не был огорожен, так что при желании Винс мог спокойно пройти сюда со стороны улицы; правда, перед подъездной трехполосной дорогой имелись ворота и будка охранника. Судя по висевшему на поясе у охранника пистолету и неприступному виду здания, где располагались лаборатории, на всей территории комплекса использовались электронные средства контроля, а значит, ночью сложная система сигнализации наверняка сразу же предупреждала охранника о присутствии непрошеного гостя. Должно быть, поджигатель не только умел устраивать пожары, но и хорошо разбирался в системах безопасности.

Винс проехал мимо комплекса, затем развернулся и обогнул территорию с другой стороны. Тени от облаков, словно призраки, медленно перемещались по лужайке и скользили по стенам зданий. В «Банодайне» было нечто такое, что придавало ему грозный, возможно, даже зловещий вид. Правда, по мнению Винса, имеющаяся у него информация о проводившихся здесь исследованиях ничуть не усугубляла тяжелого впечатления, которое производил научный комплекс.

Он развернулся и поехал домой в Хантингтон-Бич.

Винс отравился в «Банодайн» в надежде, что это поможет ему выработать план действий. Но его ждало разочарование. Он по-прежнему не знал, что делать дальше. И не имел ни малейшего представления, кому можно было бы продать информацию за цену, оправдывающую все риски. Но конечно, не правительству США, ведь информация и так им принадлежала. И конечно, не Советам, вероятному противнику США, поскольку именно Советы заплатили Винсу за убийство Уэзерби, Ярбеков, Хадстонов и Хейнса.

Естественно, у Винса не было прямых доказательств, что он работает на Советы. Они всегда действовали крайне осмотрительно, нанимая свободного художника вроде него. Но он выполнял контракты для их конторы так же часто, как и для мафии, и, основываясь на множестве косвенных признаков, накопившихся за все эти годы, сделал вывод о том, что это Советы. Время от времени ему приходилось иметь дело не с теми тремя контактами из Лос-Анджелеса, а с другими людьми, и все они говорили с акцентом, похожим на русский. Более того, все их цели, как правило, были политиками того или иного уровня либо, как в случае с устранением ученых из «Банодайна», людьми, работавшими на ВПК. И заказчики из Лос-Анджелеса предоставляли более точную, детальную и проработанную информацию по сравнению с той, что сливала Винсу мафия, когда нанимала его для банальных бандитских разборок.

Итак, кто еще станет платить за столь сверхсекретные военные сведения, кроме США или Советов? Какой-нибудь диктатор из стран третьего мира, ищущий возможности подорвать ядерную мощь ведущих государств? Проект «Франциск» вполне может дать какому-нибудь доморощенному Гитлеру подобное преимущество, подняв его до уровня лидера мировой державы, а значит, он может хорошо заплатить. Но кому захочется брать на себя риски общения с правителями вроде Каддафи? Только не Винсу.

Кроме того, он располагал информацией о существовании революционных исследований в «Банодайне», но не детальными данными о том, каким образом были созданы все эти чудеса в рамках проекта «Франциск». Похоже, у Винса на руках было куда меньше козырей, чем казалось, а значит, ему и продавать-то особо нечего.

Однако идея эта крепко засела у Винса в подсознании еще со вчерашнего дня. И вот теперь, когда он пытался разрешить проблему потенциального покупателя, его вдруг осенило.

Собака.

Дома Винс снова сел в кресло перед окном, задумчиво уставившись на океан. Винс сидел так до глубокой ночи, пока воду не окутал мрак, и думал о собаке.

После рассказов Хадстона и Хейнса о собаке Винс начал постепенно понимать, что его взрывоопасные знания о проекте «Франциск», при всей их ценности, не стоят и тысячной доли того, сколько стоит ретривер, которого можно было использовать самым различным образом. Ретривер был в прямом смысле хвостатым денежным станком. Для начала Винс мог бы продать его обратно правительству США или русским за немереные деньги. И если ему удастся найти собаку, он наконец-то сумеет достичь финансовой независимости.

Но как определить ее местонахождение?

Придется прочесать всю Южную Калифорнию, причем незаметно – миссия столь же секретная, сколь и неподъемная. Министерство обороны наверняка уже задействовало для поисков огромное количество личного состава. Если пути Винса и военных пересекутся, они наверняка захотят узнать, кто он такой. А Винс не мог позволить привлекать к себе лишнее внимание.

Более того, если Винс начнет сам обследовать ближайшие предгорья Санта-Аны, куда наверняка рванули беглецы из лаборатории, то может столкнуться не с тем, с кем нужно. Не с золотистым ретривером, а с Аутсайдером, что очень опасно. Смертельно опасно.

Тем временем за окном спальни ночное небо в броне облаков и безбрежное море плыли рука об руку в кромешной тьме – непроглядной, как обратная сторона луны.

2

В четверг, через день после того, как Эйнштейн загнал Артура Стрека в угол на кухне у Норы Девон, Стреку предъявили обвинение во взломе и проникновении в чужое жилье, в нападении и нанесении побоев, а также в попытке изнасилования. Поскольку ранее он уже был осужден за изнасилование, отсидев в тюрьме два года из назначенных ему трех лет, сумма залога оказалась очень высокой, Стреку явно не по карману. А так как Артур Стрек не смог найти поручителя, он, скорее всего, останется в тюрьме до начала рассмотрения дела в суде, что для Норы стало огромным облегчением. В пятницу она пошла на ланч с Трэвисом Корнеллом.

Нора сама себе удивилась, приняв его приглашение. Да, Трэвис действительно был искренне потрясен, узнав о домогательствах Стрека и всех тех ужасах, что Нора от него натерпелась, и Нора действительно сохранением чести и достоинства, а может, и жизни была отчасти обязана появлению Корнелла в самый критический момент. Однако долгие годы параноидального воспитания в доме тети Виолетты не прошли даром, и Норе никак не удавалось избавиться от въевшейся в плоть и кровь подозрительности. Если бы Трэвис неожиданно начал ее домогаться, Нора наверняка была бы напугана, раздавлена, но отнюдь не удивлена. Нору, сызмальства наученную ждать от людей лишь плохого, могли удивить только проявления доброты и сострадания.

И тем не менее Нора согласилась пойти с Трэвисом на ланч.

Поначалу она сама не поняла почему.

Однако ей не пришлось долго ломать голову над ответом: все дело в собаке. Норе хотелось находиться рядом с ретривером. Еще ни разу в жизни на ее долю не выпадало столько искренней любви, сколько дарил ей Эйнштейн. У Норы никогда не было обожателя, и теперь ей было чрезвычайно приятно, пусть даже обожателем этим стал ретривер. А кроме того, в глубине души Нора знала, что Корнеллу можно всецело и полностью доверять. Ведь ему доверял Эйнштейн, а Эйнштейна, похоже, не так-то легко провести.

Они отправились в кафе, куда пускали с собаками. Там, на мощенном кирпичом патио под зонтиками в бело-голубую полоску стояло несколько накрытых скатертями столиков, к кованой ножке одного из которых можно было пристегнуть собачий поводок. Эйнштейн вел себя на редкость благовоспитанно и бо́льшую часть времени просто спокойно лежал рядом. Периодически он бросал на Нору и Трэвиса выразительные взгляды, получая в награду лакомые кусочки со стола, хотя в принципе не был попрошайкой.

Нора не имела особого опыта общения с собаками, однако у нее создалось впечатление, что Эйнштейн не только бдительный, но и очень любознательный пес. Похоже, ему нравилось следить за другими посетителями, явно вызывавшими у него любопытство.

И у Норы абсолютно все здесь вызывало любопытство. Она впервые в жизни ела в ресторане, и, несмотря на множество прочитанных романов, где люди завтракали и обедали в тысячах ресторанов, ее по-прежнему удивляла и восхищала каждая мелочь. Одинокая роза в молочно-белой вазе. Название заведения на книжечке со спичками. Подававшееся в миске со льдом масло кружочками, украшенными выдавленным сверху цветком. Ломтик лимона в ледяной воде. Завершающим штрихом стала охлажденная вилка для салата.

– Посмотрите на это, – сказала Нора, когда официант, поставив на стол закуски, удалился.

– Что-то не так? – нахмурился Трэвис.

– Нет-нет. Я просто хочу сказать… эти овощи.

– Мини-морковь, мини-патиссоны.

– А где они берут такие маленькие? Поглядите, как они вырезали фестонами края помидорчика. Здесь все такое хорошенькое. И как им хватает времени так красиво оформлять блюда?

Нора понимала, что вещи, так поражавшие ее воображение, Трэвис воспринимал как должное, понимала она и то, что столь явное изумление свидетельствовало о ее неопытности, бесхитростности и даже о некоторой инфантильности. Нора часто краснела, заикалась от смущения, но не могла удержаться и продолжала комментировать эти чудеса. Трэвис постоянно улыбался, но, слава богу, не покровительственной улыбкой: похоже, он искренне наслаждался ее детскими восторгами по поводу неожиданных открытий и мелких радостей жизни.

К тому времени, как они покончили с кофе и десертом – пирожное с киви для Норы, клубника со сливками для Трэвиса и лимонное пирожное для Эйнштейна, которым тот не захотел ни с кем делиться, – Нора уже вела самую длинную беседу в своей жизни. Она пробыла в обществе Трэвиса два с половиной часа, и в разговоре ни разу не возникло неловкого молчания. В основном они обсуждали книги, поскольку, учитывая затворническую жизнь Норы, любовь к книгам стала в буквальном смысле слова единственным, что их объединяло. Это, а еще одиночество. Трэвиса, похоже, искренне интересовало ее мнение о разных писателях, и он умел видеть в книгах скрытый смысл, тот скрытый смыл, который в свое время ускользнул от Норы. Она, наверное, за целый год столько не смеялась, сколько за эти несколько часов. Однако новый опыт оказался настолько волнующим, что у нее время от времени начинала кружиться голова, и, когда они покинули ресторан, Нора уже не помнила, о чем, собственно, шла речь, – все было в радужной дымке. Она испытывала эмоциональную перегрузку, аналогичную той, что испытывал бы дикарь из туземного племени, внезапно оказавшись в центре Нью-Йорка. Норе явно требовалось время, чтобы понять и переварить все, что с ней случилось.

Поскольку на ланч они отправились от Нориного дома, где Трэвис оставил свой пикап, из кафе пришлось возвращаться пешком, и Нора всю дорогу вела Эйнштейна на поводке. Эйнштейн никуда не рвался, не опутывал ноги Норы поводком, а трусил рядом или чуть впереди, очень послушно, время от времени бросая на Нору такие умильные взгляды, что она не могла сдержать улыбку.

– Какая хорошая собака, – сказала Нора.

– Очень хорошая, – согласился Трэвис.

– И такая послушная.

– Как правило, да.

– И такая милая.

– Вы его захвалите.

– Боитесь, что он загордится?

– Он уже загордился, – ответил Трэвис. – Но если вы продолжите тешить его тщеславие, с ним невозможно будет жить.

Ретривер оглянулся на Трэвиса и презрительно фыркнул.

– Мне начинает казаться, будто он иногда понимает то, что вы говорите, – рассмеялась Нора.

– Иногда, – согласился Трэвис.

Когда они наконец добрались до дома Норы, ей захотелось пригласить Трэвиса зайти. Правда, она не знала, прилично ли это, а кроме того, Трэвис мог неправильно истолковать подобное приглашение. Нора знала, что она всего лишь нервная старая дева, знала, что могла – и должна была – доверять Трэвису, но в памяти внезапно ожили зловещие предупреждения тети Виолетты относительно мужчин, и Нора не смогла заставить себя сделать то, что должна была сделать. День прошел идеально, однако Нора не решилась продлить удовольствие из опасения, что в любой момент может произойти нечто неприятное, испортив воспоминания о чудесном дне и оставив ее ни с чем. Поэтому Нора просто поблагодарила Трэвиса за ланч, даже не осмелившись пожать ему руку.

Она все же наклонилась и обняла пса. В ответ Эйнштейн лизнул ее в шею. Нора хихикнула, что, пожалуй, случилось с ней впервые в жизни. Она могла бы гладить собаку целую вечность, но на фоне прилива любви к собаке настороженное отношение к Трэвису могло стать еще заметнее.

Стоя в дверях, Нора провожала взглядом садившихся в пикап Трэвиса с Эйнштейном.

Трэвис помахал Норе рукой.

Нора помахала в ответ.

Завернув за угол, пикап скрылся из виду, и Нора тотчас же устыдилась своего малодушия, горько пожалев, что не пригласила Трэвиса остаться. Ей хотелось окликнуть Трэвиса по имени, сбежать с крыльца и кинуться за машиной. Но пикап уже был далеко. Нора снова осталась одна. Она неохотно вошла в дом и, захлопнув дверь, оставила за ней ослепительный новый мир.

3

Легкий многоцелевой вертолет «Bell JetRanger» промелькнул над заросшим деревьями ущельем и лысеющими гребнями предгорий Санта-Аны. Тень вертолета бежала впереди него, поскольку, по мере того как пятница подходила к концу, солнце клонилось на запад. Когда вертолет приблизился к верхней части каньона Святого Джима, Лемюэль Джонсон, выглянув из окна кабины пилота, увидел четыре автомобиля управления шерифа округа, выстроившихся вдоль узкой грунтовой дороги. Два других автомобиля, а именно фургон коронера и джип «гранд-чероки», должно быть принадлежавший жертве, были припаркованы возле каменной хижины. Пилоту едва-едва хватило места, чтобы посадить вертолет на маленькую поляну. Не дождавшись, пока заглохнет двигатель, а позолоченные солнцем лопасти перестанут крутиться, Лем выпрыгнул из кабины и поспешил к хижине. Его правая рука Клифф Сомс шел следом.

Из хижины навстречу Лему появился шериф округа Уолт Гейнс. Гейнс был крупным мужчиной, ростом шесть футов четыре дюйма, весом не менее двухсот фунтов, с квадратными плечами и мощной грудью. Пшеничного цвета волосы и васильковые глаза подошли бы любому киногерою, но все дело портило слишком широкое лицо с грубыми чертами. Гейнсу уже стукнуло пятьдесят пять, хотя выглядел он на сорок, да и волосы он стриг почти так же коротко, как все двадцать лет службы в морской пехоте.

И хотя Лем Джонсон был афроамериканцем, настолько же черным, насколько Уолт был светлокожим, и хотя Лем был на семь дюймов ниже и на шестьдесят фунтов легче Уолта, и хотя семья Лема принадлежала к верхушке среднего класса, а родители Уолта были белой рванью из Кентукки, и хотя Лем был на десять лет моложе шерифа, они были друзьями. Даже больше чем друзьями. Закадычными корешами. Они вместе играли в бридж, вместе ездили на глубоководную рыбалку и обожали сидеть то у одного, то у другого на патио, пить пиво «Корона» и решать мировые проблемы. Даже их жены стали лучшими подругами, счастливое стечение обстоятельств или, по словам Уолта, «самое настоящее чудо, поскольку этой женщине не понравился никто, с кем я пытался ее знакомить за тридцать два года».

Да и самому Лему дружба с Уолтом Гейнсом тоже казалась чудом, потому что Лем не относился к числу тех, кто легко заводит друзей. Лем был трудоголиком, и у него не хватало времени на то, чтобы старательно поддерживать знакомства, которые могли перерасти в нечто большее. Но в случае Уолта в старательном поддерживании знакомства и не было нужды. Они поладили после первой же встречи, увидев друг в друге родственные души с одинаковыми взглядами и отношением к делу. Через шесть месяцев им уже казалось, что они друзья детства. Лем дорожил их дружбой почти так же, как он дорожил своим браком с Карен. Ему было бы намного сложнее переносить стрессы на службе, если бы не возможность периодически выпустить пар с Уолтом.

Когда лопасти винта вертолета перестали трещать, Уолт Гейнс сказал:

– Не понимаю, почему убийство замшелого обитателя каньона могло заинтересовать вас, федералов.

– Вот и хорошо, – ответил Лем. – Тебе и не нужно понимать, и ты действительно не хочешь это знать.

– В любом случае я определенно не рассчитывал, что ты явишься лично. Думал, пришлешь кого-нибудь из своих шестерок.

– Агенты АНБ не любят, когда их называют шестерками, – заметил Лем.

Бросив взгляд на Клиффа Сомса, Уолт спросил:

– А разве он не так относится к своим помощникам? Не как к шестеркам?

– Он тиран, – подтвердил Клифф.

Рыжеволосый и веснушчатый Клиф, которому стукнул тридцать один год, больше походил на серьезного молодого проповедника, чем на сотрудника Агентства национальной безопасности.

– Ну что ж, Клифф, – сказал Уолт Гейнс, – ты должен понимать, в какой семье вырос Лем. Отец у него был забитым черным бизнесменом, зарабатывавшим не больше двухсот тысяч в год. Бедность не порок, сам понимаешь. Вот потому-то Лем и решил отыграться за все годы бесправия и унижений, заставляя вас, белых ребят, ходить у него по струнке.

– Он требует, чтобы я называл его «масса», – пожаловался Клифф.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся Уолт.

– Очень смешно, – со вздохом произнес Лем. – Почти так же, как ранение в мошонку. Где тело?

– Сюда, масса, – произнес Уолт.

И когда деревья закачались от порыва теплого ветра, а шепот листьев нарушил стоявшую в каньоне тишину, шериф провел Лема и Клиффа в первую комнату хижины.

Лем сразу понял, почему Уолт так много шутил. Натужный юмор стал реакцией на весь тот ужас, который они застали внутри хижины. Нечто вроде громкого смеха ночью на кладбище, чтобы прогнать страхи.

Обивка двух перевернутых кресел была разодрана в клочья. Диванные подушки распороты, из прорех торчал белый поролон. Книги в бумажных обложках вытряхнуты из углового шкафа, разорваны и разбросаны по всей комнате. Осколки стекла из разбитого большого окна сверкали среди руин, как драгоценные камни. Обломки мебели и стены заляпаны кровью, на светлом сосновом полу темнели бурые лужицы.

Подобно паре ворон в поисках ярких ниточек для украшения гнезда, двое лаборантов в черных костюмах осторожно обследовали обломки. Время от времени один из них тихонько ахал и, подцепив что-то пинцетом, клал в пластиковый конверт.

Очевидно, тело уже было осмотрено и сфотографировано, поскольку его успели поместить в непрозрачный пластиковый мешок и положить возле двери, чтобы перенести в труповозку.

Посмотрев на едва видневшийся в мешке труп, очертания которого под белым пластиком мало походили на человеческое тело, Лем спросил:

– А как его звали?

– Уэс Далберг, – ответил Уолт. – Жил здесь уже лет десять, если не больше.

– А кто его нашел?

– Сосед.

– Когда его убили?

– Насколько мы можем судить, примерно три дня назад. Возможно, во вторник вечером. Чтобы сказать точно, нужно дождаться результатов лабораторных анализов. Последнее время погода стоит теплая, а это влияет на скорость разложения тканей.

Значит, во вторник ночью… Во вторник утром, на рассвете, из «Банодайна» был совершен побег. К вечеру того же дня Аутсайдер мог вполне преодолеть такое расстояние.

От этих мыслей Лема передернуло.

– Замерз? – саркастически поинтересовался Уолт.

Лем не ответил. Да, они были друзьями, и оба были офицерами органов правопорядка, один – местного, второй – федерального, но в данном случае интересы организаций, которые они представляли, были диаметрально противоположными. Задача Уолта состояла в том, чтобы раскопать правду и обнародовать ее, а вот Лему, наоборот, нужно было накрыть ящик с этим делом крышкой и следить, чтобы она не открылась.

– Ну здесь и воняет! – воскликнул Клифф Сомс.

– Тогда прикинь, какая тут стояла вонь, пока мы не положили жмурика в мешок, – заметил Уолт. – Просто жуть!

– Значит, тут не только… разложение? – спросил Клифф.

– Нет. – Уолт показал на другие пятна, уже явно не крови. – Моча и фекалии тоже.

– Принадлежат жертве?

– Я так не думаю.

– А вы делали предварительные анализы? – Лем старался скрыть обеспокоенность. – Смотрели под микроскопом прямо на месте?

– Нет. Отвезем образцы в лабораторию. По нашему мнению, это продукты жизнедеятельности того, уж не знаю кого, кто вломился через окно.

Лем поднял глаза от мешка с трупом:

– Ты хочешь сказать, человека, убившего Далберга?

– Убийца не человек, – заявил Уолт. – И по-моему, тебе это хорошо известно.

– Не человек? – переспросил Лем.

– По крайней мере, не такой человек, как ты или я.

– Тогда что, по-твоему, это было?

– А хрен его знает! – Уолт потер колючий затылок здоровущей ладонью. – Но, судя по состоянию тела, у убийцы были острые зубы, возможно, когти и крутой нрав. Ну как, описание подходит тому, кого вы ищете?

Однако Лем не попался на крючок.

На мгновение все замолчали.

Напоенный ароматом сосен свежий ветерок ворвался в разбитое окно, чуть-чуть развеяв ядовитую вонь.

Один из лаборантов воскликнул: «Ах!» – и вытащил что-то пинцетом из груды камней.

Лем устало вздохнул. Ситуация была не из лучших. Уолту и его команде не удастся нарыть достаточно улик, чтобы сказать, что именно убило Далберга, и все же того, что они нароют, хватит за глаза и за уши, чтобы разбудить в них нездоровое любопытство. Однако это был вопрос национальной безопасности, и ни одному гражданскому не позволялось совать туда свой любопытный нос. Лем собирался остановить их расследование. И надеялся, что его вмешательство не слишком разозлит Уолта. Это станет реальной проверкой их дружбы на прочность.

И тут Лем, продолжавший смотреть на мешок с трупом, понял, что не так с формой мешка.

– Здесь нет головы, – сказал он.

– Вас, федералов, на мякине не проведешь, – заметил Уолт.

– Ему что, отрезали голову? – упавшим голосом спросил Клифф Сомс.

– Вам сюда. – Уолт провел их в соседнюю комнату.

Комната оказалась большой – пусть примитивной – кухней с ручным насосом в раковине и допотопной дровяной печью.

Если не считать головы, в кухне не имелось следов насилия. Хотя, конечно, и одной головы более чем достаточно. Она лежала в центре стола. На тарелке.

– Господи Иисусе! – прошептал Клифф.

Когда они вошли в кухню, полицейский фотограф как раз снимал голову под разными углами. Он еще не закончил, но слегка попятился, чтобы не закрывать обзор.

У жертвы отсутствовали глаза, они были вырваны. Пустые глазницы казались глубокими, точно колодцы.

Клифф Сомс смертельно побледнел, на фоне этой синюшной бледности веснушки запылали огненными искрами.

Лему стало дурно, причем даже не из-за того, что случилось с Уэсом Далбергом, а из-за неминуемости череды грядущих смертей. Лем гордился своими талантами эффективного менеджера и следователя. И знал, что справится с этим делом лучше, чем кто-либо другой. Однако при всем при том он был здравомыслящим прагматиком, трезво оценивавшим врага. Бессмысленно рассчитывать на скорое окончание этого кошмара. Нет, ему понадобятся время, терпение и удача, чтобы выследить убийцу, ну а пока гора трупов будет только расти.

Голова не была отрезана после смерти Далберга. Все обстояло куда хуже. Похоже, голова была или вырвана когтями, или откушена, или вывернута из туловища.

У Лема внезапно вспотели ладони.

Странно… но пустые глазницы завораживали, будто широко раскрытые глаза.

У него по спине побежала одинокая капелька пота. Ему еще никогда не было так страшно – более того, он даже не представлял, что способен испугаться до мокрых штанов, – и тем не менее он категорически не хотел, чтобы его отстранили от задания. От правильного разрешения критической ситуации зависела безопасность страны и ее населения, а Лем понимал, что никто не справится с проблемой лучше его. И дело было не только в его раздутом «эго». Все считали Лема лучшим из лучших, и он знал, что они правы. Он мог смело собой гордиться, к черту ложную скромность! Да, это его дело, и он доведет расследование до конца.

Родители воспитали его с обостренным чувством долга и ответственности. «Темнокожий человек, – любил говорить отец, – должен выполнять любую работу вдвое лучше белого, чтобы завоевать себе хоть какую-нибудь репутацию. И тут нет ничего обидного. И это не повод для возмущения. Всего лишь суровая правда жизни. С таким же успехом можно возмущаться тем фактом, что зимой холодно. И вместо того чтобы возмущаться, посмотри правде в глаза, работай вдвое больше – и ты всего добьешься. Ты должен преуспеть, потому что на тебя равняются твои братья». В результате такого воспитания Лем, не раздумывая, выкладывался на полную катушку при выполнении любого задания. Он до смерти боялся потерпеть неудачу, что случалось с ним крайне редко, и мог неделями копаться в дерьме, если впереди его ждало успешное завершение дела.

– Можно тебя на минуточку? – спросил Уолт, направляясь к открытой задней двери хижины.

Лем кивнул и, повернувшись к Клиффу, сказал:

– А ты оставайся здесь. Проследи, чтобы никто – ни патологоанатомы, ни фотограф, ни копы, буквально никто – не покинул место преступления, не поговорив со мной.

– Будет сделано, сэр, – ответил Клифф.

Он поспешно направился в переднюю часть хижины сообщить находившимся там людям, что они на временном карантине, ну и, кроме того, убраться подальше от лишенной глаз головы.

Лем вышел вслед за Уолтом Гейнсом на полянку перед домом. Заметив металлический лоток и валявшиеся на земле поленья, Лем остановился, чтобы их осмотреть.

– Мы считаем, все началось именно здесь, – сказал Уолт. – Возможно, Далберг пошел за дровами для очага. Возможно, когда из-за деревьев появилось нечто, он бросил свою ношу и рванул в дом.

Они стояли в кроваво-оранжевых лучах вечернего солнца на опушке, вглядываясь в фиолетовые тени и таинственные зеленые лесные глубины.

Лем чувствовал себя не в своей тарелке. Он опасался, что беглец из лаборатории доктора Уэзерби где-то неподалеку и сейчас наблюдает за ними.

– Итак, что происходит? – поинтересовался Уолт.

– Не могу сказать.

– Национальная безопасность?

– Совершенно верно.

Ветви елей, сосен и платанов шелестели на ветру, и Лему показалось, что кто-то осторожно пробирается сквозь кусты.

Больное воображение, только и всего. И тем не менее Лем был рад, что у них с Уолтом Гейнсом под рукой были надежные пистолеты в наплечной кобуре.

– Если настаиваешь, можешь держать язык за зубами, но ты не имеешь права абсолютно все от меня скрывать. Я ведь далеко не дурак.

– А я тебя никогда и не считал дураком.

– Во вторник утром каждое треклятое полицейское управление в округах Ориндж и Сан-Бернардино получило срочный запрос из АНБ с просьбой оказать помощь в организации облавы, дальнейшая информация о которой будет предоставлена позже. Что заставляет нас дергаться. Мы ведь знаем, за что отвечают ваши парни: охрана военно-промышленных разработок и защита наших секретов от вечно пьяных русских. А так как в Южной Калифорнии находится половина военных подрядчиков США, то здесь явно есть что воровать. – Лем, плотно сжав губы, смотрел куда-то вглубь леса, и Уолт продолжил: – Итак, предположим, мы разыскиваем русского агента с полными карманами ворованных секретов и рады помочь Дяде Сэму дать кому-то хорошего пинка под зад. Однако к полудню вместо необходимых деталей мы получаем аннулирование запроса. И в результате никакой облавы. Все под контролем, говорит твоя контора. Ложная тревога, говоришь ты.

– Совершенно верно. – (В АНБ поняли, что не в состоянии должным образом контролировать местную полицию, а значит, не могут ей полностью доверять; это была работа для военных.) – Запрос сделан по ошибке.

– Черта с два! Ближе к вечеру того же дня мы узнаем, что вертолеты морпехов с аэродрома в Эль-Торо кружат в предгорьях Санта-Аны. А к утру среды с базы ВМС Кэмп-Пендлтон переброшена сотня морпехов с суперсовременными устройствами слежения с целью прочесывания местности.

– Да, я слышал об этом, – отозвался Лем, – но это не имеет никакого отношения к моему агентству.

Уолт старательно отводил глаза, избегая зрительного контакта. Он тоже уставился на окружавшие поляну деревья. Конечно, Уолт знал, что Лем лжет, знал, что Лем вынужден лгать, но считал бестактным заставлять друга лгать, глядя ему в глаза. Внешне грубоватый и неотесанный, Уолт Гейнс был на редкость деликатным человеком, обладавшим талантом дружить.

При этом служебным долгом Уолта, как шерифа округа, было попытаться прозондировать почву, хотя он точно знал, что Лем не расколется.

– Морпехи сообщили нам, что это учения, – сказал Уолт.

– Да, я слышал то же самое.

– Обычно они предупреждают нас об учениях за десять дней.

Лем не ответил. Ему показалось, в лесу мелькнула какая-то тень, нечто темное, пробиравшееся через сосновый сумрак.

– Итак, морпехи провели в горах всю среду и полчетверга. Но когда репортеры пронюхали про эти так называемые учения и принялись шнырять вокруг, морпехи оперативно снялись с места и вернулись домой. Словно… то, что они искали, было таким взрывоопасным и таким чертовски сверхсекретным, что они предпочли оставить поиски, лишь бы информация не просочилась в прессу.

Напряженно всматриваясь в лесную чащу, Лем пытался разглядеть в сгущающихся тенях намек на движение, привлекшее его внимание секунду назад.

Между тем Уолт продолжил:

– Ну а вчера днем АНБ попросило докладывать о необычных сообщениях, странных нападениях или убийствах, совершенных с особой жестокостью. Мы попросили разъяснений. Дохлый номер.

Вон там. Какая-то рябь во мраке под ветвями вечнозеленых деревьев. Примерно в восьмидесяти футах от опушки. Кто-то стремительно пробирался между деревьями, укрываясь в тени. Сунув правую руку под пиджак, Лем положил ладонь на рукоять пистолета в кобуре.

– И вот буквально через день, сказал Уолт, мы находим этого несчастного сукина сына Далберга, растерзанного на куски. Что чертовски подходит под определение убийства, совершенного с особой жестокостью, какого мне еще не доводилось видеть. И вот вы тут как тут, мистер Лемюэль Аса Джонсон, директор южнокалифорнийского отделения АНБ, и я точно знаю, что вы прилетели на вертолете отнюдь не для того, чтобы спросить, чем меня угостить во время завтрашней игры в бридж: луковыми колечками или гуакамоле.

Нечто, прячущееся в тени, теперь было ближе чем в восьмидесяти футах от них, гораздо ближе. Лема сбивали с толку многослойные тени, деформированные пробивающимися сквозь деревья лучами вечернего солнца. Существо, находившееся не более чем в сорока футах от поляны, возможно чуть ближе, неожиданно, ломая кусты, выскочило прямо на Лема с Уолтом, и Лем, вскрикнув, вытащил из кобуры пистолет и невольно попятился, после чего расставил ноги и принял положение для стрельбы, обеими руками сжимая рукоять пистолета.

– Это всего-навсего чернохвостый олень! – воскликнул Уолт Гейнс.

И действительно. Всего-навсего чернохвостый олень.

Олень замер футах в десяти от них, под развесистыми лапами ели, и с любопытством взглянул на друзей большими карими глазами. Голова вскинута, уши навострены.

– Они здесь, в каньонах, настолько привыкли к людям, что стали почти ручными, – объяснил Уолт.

Лем выдохнул и убрал пистолет.

Чернохвостый олень, будто почувствовав их напряжение, свернул на тропинку и исчез в лесной чаще.

Уолт пристально посмотрел на Лема:

– Что происходит, приятель?

Лем ничего не ответил. Только вытер о пиджак вспотевшие руки.

Между тем ветер усилился, став холоднее. Близился вечер, а за ним недалеко и ночь.

– Ни разу не видел тебя таким напуганным, – заметил Уолт.

– Да просто мандраж от переизбытка кофеина. Наверное, выпил слишком много кофе.

– Брехня! – воскликнул Уолт, но Лем лишь передернул плечами. – Похоже, Далберга убило животное, с зубами, когтями и крайне свирепое. Но ни одно треклятое животное не станет аккуратно оставлять голову на блюде посреди кухонного стола. Прямо какая-то дурная шутка. Правда, животные не способны на шутки, ни на дурные, ни на какие другие. Кто бы там ни убил Далберга… он отрезал ему голову явно в издевку. Итак, ради всего святого, с чем же мы все-таки имеем дело?!

– Ты не хочешь этого знать. И тебе не нужно этого знать, потому что это прерогатива исключительно моего ведомства.

– Черта с два!

– У меня имеются полномочия, – произнес Лем. – Уолт, теперь дело уходит на федеральный уровень. И я изымаю все улики, собранные твоими людьми, и все написанные ими отчеты. И вы не расскажете ни одной живой душе о том, что здесь видели. Ни одной. У тебя будет папка с этим делом, но единственное, что там будет храниться, – это служебная записка о передаче дела федеральным властям согласно соответствующему закону. Таким образом, твоя задница будет прикрыта. И что бы ни случилось, никто не сможет тебя обвинить.

– Вот дерьмо!

– Проехали.

Уолт сердито нахмурился:

– Но я должен знать…

– Проехали.

– …угрожает ли что-либо жителям моего округа. Тогда скажи мне хотя бы это, будь оно все проклято!

– Да.

– Угрожает?

– Да.

– А если я попытаюсь с тобой пободаться за полномочия по данному делу, это поможет уменьшить угрозу и обеспечить общественную безопасность?

– Нет. Не поможет, – честно признался Лем.

– Тогда бодаться с тобой бессмысленно.

– Абсолютно, – ответил Лем.

Он направился обратно к хижине, потому что дневной свет стремительно угасал, а Лему не хотелось оставаться в лесу с наступлением темноты. Да, на сей раз это был чернохвостый олень. Ну а потом?

– Минуточку! – окрикнул его Уолт. – Дай-ка я расскажу тебе все, что думаю по этому поводу, а ты постой и послушай. Тебе нет нужды подтверждать или отрицать мои слова. Все, что тебе нужно, – это внимательно меня выслушать.

– Валяй! – нетерпеливо бросил Лем.

Тени от деревьев упорно ползли вперед по колючей сухой траве поляны. Солнце балансировало на западном горизонте.

Уолт вышел на бледнеющий солнечный свет, сунул руки в карманы и посмотрел на пыльную землю, пытаясь собраться с мыслями:

– Во вторник днем некто пробрался в дом в Ньюпорт-Бич и пристрелил человека по фамилии Ярбек, а его жену забил до смерти. В тот же вечер кто-то убил семью Хадстон в Лагуна-Бич – мужа, жену и сына-подростка. Полиция обоих населенных пунктов пользуется услугами одной криминалистической лаборатории, а потому там не составило труда обнаружить, что в обоих случаях использовался один и тот же пистолет. Однако в обоих случаях это все, что удалось узнать полиции, так как твое АНБ тихой сапой, так же как и сейчас, распространило свои полномочия на оба дела. В интересах национальной безопасности.

Лем не ответил. Он уже пожалел, что согласился выслушать друга. Но так или иначе, он напрямую не занимался расследованием убийств ученых, ответственность за которые почти наверняка лежит на Советах. Лем поручил вести это дело другому сотруднику, чтобы полностью сосредоточиться на поисках собаки и Аутсайдера. Солнце уже полыхало оранжевым. И окна хижины лизали языки этого затухающего пламени.

– Ладно, – продолжил Уолт. – А еще у нас есть доктор Дэвис Уэзерби из Корона-дель-Мар. Пропал во вторник. Этим утром брат Уэзерби нашел тело доктора в багажнике его собственного автомобиля. И прибывшие туда местные патологоанатомы буквально нос к носу столкнулись с агентами АНБ.

Лема немного тревожило то, как оперативно шериф собрал, увязал и проанализировал информацию из населенных пунктов, находящихся в ведении разных муниципальных властей, а следовательно, вне зоны его полномочий.

– Не ожидал, что мне удастся выявить связь между этими делами, а? – невесело улыбнулся Уолт. – Каждое из этих преступлений произошло в населенных пунктах, входящих в сферу ответственности разных управлений полиции, но для меня этот округ – всего лишь один широко раскинувшийся город с населением в два миллиона человек, поэтому я работаю рука об руку со всеми местными полицейскими управлениями.

– Ну и каков твой вывод?

– А мой вывод таков, что убийство шести видных граждан, совершенное за один день, не может не вызывать удивления. У нас здесь как-никак округ Ориндж, а не Лос-Анджелес. Но еще более удивительно то, что все шесть убийств отнесены к неотложным вопросам национальной безопасности. Что, естественно, пробудило мое любопытство. Я начал изучать подноготную всех этих людей в поисках чего-то такого, что могло их объединять…

– Уолт, ради всего святого!

– …и обнаружил, что все они работают – или, скорее, работали – в месте под названием «Банодайн лабораториз».

Лем не рассердился. Он не мог сердиться на Уолта, ведь они были даже ближе, чем братья, но сейчас проницательность этого здоровяка буквально сводила с ума.

– Послушай, ты не имеешь права проводить расследование.

– Я все-таки шериф, если ты, конечно, не забыл.

– Начнем с того, что ни одно из этих убийств, кроме убийства Далберга, не входит в область твоих полномочий, – отрезал Лем. – Но даже если бы и входили… после того как в игру вступает АНБ, ты не имеешь права продолжать расследование. Это фактически запрещено законом.

Пропустив слова друга мимо ушей, Уолт сказал:

– Итак, я навел справки о «Банодайне», о том, чем они там занимались, и обнаружил, что занимались они генной инженерией, технологиями получения рекомбинантной ДНК…

– Ты неисправим.

– Нигде не сказано, что «Банодайн» работает над оборонными проектами, но это, собственно, ничего не значит. Скорее всего, контракты и проекты настолько засекречены, что их финансирование скрыто от внимания общественности.

– Господи Иисусе! – уже раздраженно произнес Лем. – Неужели ты не понимаешь, насколько мы можем быть безжалостными, если речь идет о национальной безопасности?!

– Я всего-навсего строю предположения.

– С твоими предположениями ты доиграешься до того, что твоя белая задница окажется в тюремной камере.

– Брось, Лемюэль, здесь явно не место для мерзких стычек на расовой почве.

– Ты неисправим.

– Что есть, то есть. А вот ты явно повторяешься. Так или иначе, пораскинув мозгами, я сразу допер, что убийства людей из «Банодайна» как-то связаны с операцией морпехов в среду и четверг. А также с убийством Уэса Далберга.

– Между убийством Далберга и тех остальных абсолютно нет сходства.

– Естественно, нет. Разные исполнители. Что очевидно. Ярбеки, Хадстоны и Уэзерби погибли от руки профессионала, а несчастного Уэса Далберга буквально разорвали на куски. И тем не менее, ей-богу, здесь имеется некая связь, а иначе вы бы никогда не заинтересовались последним делом, и связь эта, должно быть, – «Банодайн».

Солнце садилось. Тени все больше сгущались.

– Я вот что думаю, – сказал Уолт. – Они у себя в «Банодайне» разрабатывали новое биологическое оружие, генетически измененный вирус, который куда-то там просочился и кого-то отравил, но одной лишь тошнотой дело не ограничилось. Нет, это, очевидно, сильно повлияло на мозг пострадавшего, превратив его в свирепого дикаря или…

– В усовершенствованного доктора Джекила в век высоких технологий? – саркастически заметил Лем.

– …и он сбежал из лаборатории, когда никто еще не знал, что случилось, направился прямо сюда, в предгорья, и напал на Далберга.

– Ты насмотрелся плохих фильмов ужаса, да?

– А теперь что касается доктора Ярбек и всех остальных. Возможно, их устранили, так как они знали, что произошло, и, испугавшись последствий, решили предать историю огласке.

Из темного каньона раздался заунывный вой. Вероятно, койот.

Лему не терпелось поскорее отсюда убраться, подальше от леса. Однако сначала нужно было разобраться с Уолтом Гейнсом – отвлечь его от этой версии расследования и лишних размышлений.

– Уолт, давай поговорим начистоту. Уж не хочешь ли ты сказать, что правительство Соединенных Штатов Америки приказало убить собственных ученых, чтобы заткнуть им рот? – (Уолт нахмурился, поняв, насколько неправдоподобным – если вообще нереальным – был его сценарий.) – Неужели, по-твоему, жизнь похожа на романы Ладлэма? Убивать своих людей? У нас сейчас что, месячник национальной паранойи? Ты действительно веришь в этот бред сумасшедшего?

– Нет, – признался Уолт.

– И каким образом убийцей Далберга мог оказаться отравленный ученый, получивший повреждение мозга? Господь свидетель, ты же сам сказал, что Далберга убило какое-то животное, с когтями и острым зубами.

– Хорошо-хорошо, я не подумал. В любом случае не додумал до конца. Но я уверен, все это так или иначе связано с «Банодайном». Ты ведь не станешь утверждать, будто я мыслю не в том направлении, а?

– Нет, стану. Действительно не в том.

– Действительно?

– Действительно. – Лему было противно лгать Уолту и манипулировать им, но ничего не поделаешь. – Более того, я вообще не имел права говорить тебе, что ты идешь по ложному следу. Но, как друг, обязан предупредить.

К жуткому завыванию в лесу добавились голоса других диких животных, тем самым подтвердив, что это были всего лишь койоты, однако звук этот пугал Лема Джонсона и еще больше усиливал желание убраться отсюда подобру-поздорову.

Уолт задумчиво потер ладонью свой бычий загривок:

– Значит, убийство Далберга никак не связано с «Банодайном»?

– Абсолютно никак. Так совпало, что Уэзерби и Ярбек работали в «Банодайне»… ну и Хадстон когда-то тоже. Если ты продолжишь упорствовать и искать эту связь, то зря потеряешь время. Что, впрочем, мне только на руку.

Солнце зашло за горизонт, но по пути словно приоткрыло дверь, через которую ледяной ветер ворвался в окутанный тьмой мир.

Все еще продолжая тереть шею, Уолт вздохнул:

– Значит, говоришь, не «Банодайн», да? Нет, дружище, я знаю тебя как облупленного. С твоим обостренным чувством долга ты и родной матери соврешь, если это в интересах страны. – (Лем промолчал.) – Ну ладно. Я бросаю это дело. Теперь оно только твое. Но лишь при условии, что на моей территории не убьют кого-нибудь еще. Если, не дай бог, такое случится… ну, тогда я снова попытаюсь взять все под контроль. Не могу обещать, что не стану этого делать. У меня ведь тоже есть чувство долга. Ты знаешь.

– Знаю, – виновато ответил Лем, чувствуя себя полным дерьмом.

И вот наконец они оба повернули назад к хижине.

Небо – темное на востоке, но испещренное темно-оранжевыми, красными и фиолетовыми полосами света на западе – нависло над головой, словно готовая закрыться крышка коробки.

Койоты продолжали выть.

И кто-то в ночном лесу завывал в ответ.

Кугуар, подумал Лем, отчетливо понимая, что он лгал самому себе.

4

В воскресенье, через два дня после успешного свидания в пятницу за ланчем, Трэвис и Нора поехали в Солванг – датский городок в долине Санта-Инес, облюбованный туристами. Здесь находились сотни маленьких магазинчиков, где продавалась всякая всячина – от изысканного скандинавского хрусталя до пластиковых копий датских оловянных пивных кружек. Своеобразная архитектура, впрочем тщательно продуманная, и окаймленные деревьями улицы лишь удваивали незатейливое удовольствие от разглядывания витрин.

За время прогулки у Трэвиса несколько раз возникало непреодолимое желание взять Нору за руку и больше не отпускать. Это казалось вполне естественным, правильным. И все же Трэвис чувствовал, что Нора, возможно, еще не готова даже к таким безобидным тактильным контактам, как держаться за руки.

Нора надела очередное унылое платье, на сей раз грязно-голубое, висящее на ней мешком. Практичные туфли. Густые темные волосы, как и тогда, когда Трэвис впервые увидел ее, по-прежнему висели вялыми неухоженными прядями.

Общество Норы доставляло Трэвису истинное удовольствие. Девушка отличалась кротким нравом, добротой и природной деликатностью. Ее невинность была для Трэвиса точно глотком свежего воздуха. А застенчивость и скромность, хотя и несколько избыточные, трогали до глубины души. Нора смотрела на окружающее распахнутыми от восторга глазами, и Трэвису доставляло истинное наслаждение удивлять ее простыми вещами: это и лавка, где торговали исключительно часами с кукушкой, или другая – с чучелами животных, и музыкальная шкатулка с перламутровой дверцей, которая открывалась, демонстрируя балерину на пуантах.

Трэвис купил Норе футболку, заказав надпись, которую показал только тогда, когда все было готово: «Нора любит Эйнштейна». И хотя она заявила, что ни за какие коврижки не наденет футболку и это не ее стиль, Трэвис знал, что Нора непременно ее наденет, так как действительно любит собаку.

Возможно, Эйнштейн не мог прочесть слова на футболке, но он явно понял их смысл. Когда они вышли из магазина и отстегнули поводок от паркометра, где был привязан Эйнштейн, пес c серьезным видом уставился на надпись на футболке, которую Нора развернула у него перед носом, и радостно лизнул девушку, ткнувшись в нее мокрым носом.

В тот день был только один неприятный момент. Когда они завернули за угол и подошли к очередной витрине, Нора внезапно остановилась и оглянулась на забитые туристами тротуары – на людей, лакомившихся мороженым в домашних вафельных трубочках и яблочными пирожными в вощеной бумаге, на парней в украшенных перьями ковбойских шляпах местного производства, на хорошеньких девушек в коротких шортах и топах, толстух в желтых гавайских платьях, туристов, говорящих по-английски, по-испански, по-японски, по-вьетнамски и на всех других языках, которые можно услышать в любом туристическом местечке Южной Калифорнии. Затем Нора посмотрела на магазин сувениров в виде трехэтажной ветряной мельницы из камня и дерева, расположенный на оживленной улице, и оцепенела. Трэвису пришлось проводить ее до ближайшей скамейки в маленьком парке, где она несколько минут сидела, дрожа как осиновый лист.

– Перебор, – наконец сказала Нора хриплым голосом. – Слишком много… новых образов… новых звуков… новых вещей сразу. Прости.

– Все в порядке, – растроганным голосом произнес Трэвис.

– Я привыкла к нескольким комнатам и знакомым вещам. На меня, наверное, все смотрят.

– Никто ничего не заметил. И никто не смотрит.

Нора сидела, печально понурившись, сжав руки в кулаки, но, когда Эйнштейн положил голову ей на колени, начала нежно гладить его и постепенно расслабилась.

– Я получала удовольствие, – сказала она Трэвису, по-прежнему не поднимая головы. – Действительно получала удовольствие. Надо же, как далеко от дома я оказалась! Сказочно далеко.

– Не совсем так. Менее часа езды, – заверил ее Трэвис.

– Длинный, длинный путь, – стояла на своем Нора, и Трэвис догадался, что для нее это действительно огромное расстояние. – А поняв, как далеко от дома я оказалась и… здесь все по-другому… я испугалась. Словно ребенок.

– Может, хочешь вернуться в Санта-Барбару?

– Нет! – Нора впервые посмотрела Трэвису прямо в глаза, после чего набралась мужества бросить взгляд на гуляющих по парку людей и сувенирный магазин в виде мельницы. – Нет, я хочу здесь остаться. На весь день. Хочу пообедать в ресторане, не на террасе в кафе, а в обеденном зале, как все нормальные люди, и вернуться домой уже затемно. – Нора растерянно заморгала и повторила: – Уже затемно.

– Хорошо.

– Если, конечно, ты не собирался уехать отсюда раньше.

– Нет-нет. Я планировал провести здесь целый день.

– Как мило с твоей стороны.

Трэвис удивленно приподнял бровь:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь.

– Боюсь, что нет.

– Помогать мне открывать для себя мир, – ответила Нора. – Тратить драгоценное время на кого-то… вроде меня. Это так великодушно.

Трэвис был неподдельно удивлен:

– Нора, уверяю тебя, я здесь отнюдь не занимаюсь благотворительностью.

– Наверняка у такого мужчины, как ты, найдутся более интересные занятия в воскресный майский день.

– О да, – усмехнулся Трэвис. – Я мог бы остаться дома и зубной щеткой начистить до блеска всю имеющуюся у меня обувь. А еще поштучно пересчитать макаронные рожки в пачке. – (Нора недоверчиво уставилась на Трэвиса.) – Боже мой, так ты это серьезно! Выходит, ты решила, что я с тобой исключительно из жалости.

Нора закусила губу и кивнула.

– Все нормально. – Она в очередной раз бросила взгляд на собаку. – Я не против.

– Но ей-богу, я здесь вовсе не из жалости! Я здесь, потому что мне нравится быть с тобой, действительно нравится. И ты мне тоже очень нравишься.

И хотя Нора продолжала сидеть потупившись, Трэвис не мог не заметить предательского румянца у нее на щеках.

Оба смущенно замолчали.

Нора гладила Эйнштейна, а тот смотрел на нее влюбленными глазами, время от времени косясь на Трэвиса, словно желая сказать: «Ладно, ты открыл дверь для новых отношений. Тогда не сиди как дурак. Скажи что-нибудь. Дерзай, попытайся ее завоевать».

Нора почесала у пса за ухом, погладила его и наконец сказала:

– Все нормально. Я в порядке.

Покинув парк, они снова двинулись мимо витрин, как будто ее приступа паники и его неуклюжего признания не было и в помине.

У Трэвиса возникло такое ощущение, словно он ухаживает за монахиней. Более того, постепенно до него дошло, в чем весь ужас ситуации. С тех пор как три года назад умерла его жена, у Трэвиса не было интимной близости с женщиной. И теперь тема сексуальных отношений казалась ему заповедной дорогой. Он чувствовал себя священником, сбивающим с пути истинную монахиню.

Буквально в каждом доме здесь была кондитерская, и выпечка в очередной витрине казалась более соблазнительной, чем в предыдущей. В теплом весеннем воздухе витали ароматы корицы, сахарной пудры, мускатного ореха, миндаля, яблок и шоколада.

Эйнштейн вставал на задние лапы перед каждой витриной, жадными глазами рассматривая искусно выложенные лакомства. Но не попытался зайти ни в одну кондитерскую и ни разу не залаял. А когда он выпрашивал угощение, его проникновенное поскуливание становилось едва слышным, чтобы не потревожить проходящих мимо туристов. В результате он получил в награду кусочек орехового торта и маленькое яблочное пирожное, после чего, вполне удовлетворенный, больше не попрошайничал.

Десять минут спустя Эйнштейн продемонстрировал Норе свои уникальные умственные способности. Да, Эйнштейн и раньше был хорошим псом, ласковым, умным, послушным, и он действительно проявил инициативу, загнав в угол Артура Стрека, однако до сих пор не показывал Норе, даже мельком, свой сверхъестественный интеллект. И когда она увидела все своими глазами, то не сразу поняла, свидетелем чего только что стала.

Они проходили мимо аптеки, где также продавались газеты и журналы, выставленные на стойке у входа. И тут Эйнштейн, вырвав из рук Норы поводок, внезапно бросился в сторону газетной стойки. Не дав Трэвису с Норой опомниться, пес зубами вытащил со стойки журнал и положил его у ног Норы. Журнал назывался «Модерн брайд»[2]. Трэвис потянулся к Эйнштейну, но тот увернулся, схватил еще один экземпляр «Модерн брайд», и, пока Нора нагибалась за журналом, чтобы вернуть его на стойку, пес торжественно положил второй журнал к ногам Трэвиса.

– Глупая псина, – сказала Нора. – Что на тебя нашло?

Трэвис взял поводок и, протиснувшись сквозь толпу прохожих, поставил свой экземпляр журнала на место. Он ясно понял, что имел в виду Эйнштейн, но промолчал, чтобы не смущать Нору, и они продолжили прогулку.

Эйнштейн с интересом разглядывал все вокруг, обнюхивал проходивших мимо людей и, казалось, совершенно утратил интерес к печатным изданиям на матримониальную тему.

И тем не менее не успели они сделать и двадцати шагов, как ретривер развернулся и, проскочив между ногами Трэвиса, вырвал у него из рук поводок. Вернувшись к аптеке, Эйнштейн схватил со стойки журнал и вернулся к Трэвису с Норой.

«Модерн брайд».

Нора по-прежнему не понимала, в чем дело. Она сочла поведение пса забавным и, наклонившись, потрепала его по спине:

– Это что, твой любимый журнал, глупая псина? Читаешь его каждый месяц, да? Спорим, так оно и есть. А ты у нас, оказывается, романтик!

Туристы с улыбкой смотрели на четвероногого хулигана, впрочем, так же как и Нора, не понимая, что означают эти собачьи игры с журналом.

А когда Трэвис наклонился поднять журнал, чтобы вернуть его на стойку, Эйнштейн, опередив хозяина, зажал журнал в зубах и принялся яростно мотать головой.

– Плохая собака! – Нору удивила появившаяся в характере пса чертовщинка.

Эйнштейн выронил свою добычу. Журнал оказался здорово потрепан и обслюнявлен.

– Похоже, придется его купить, – заметил Трэвис.

Ретривер, тяжело дыша, с хитрой ухмылкой уселся на тротуар.

Нора оставалась в счастливом неведении относительно скрытых мотивов Эйнштейна. Впрочем, у нее не было оснований как-то интерпретировать его поведение. Ведь она и не подозревала о выдающихся умственных способностях пса, а потому не ожидала от него чудес коммуникации.

Трэвис бросил на собаку сердитый взгляд:

– Сейчас же прекрати, мохнатая морда! Довольно. Ты меня понял?

Эйнштейн лениво зевнул.

Заплатив за журнал и положив его в пластиковый пакет, Нора с Трэвисом продолжили прогулку по Солвангу. Однако не успели они пройти до конца квартала, как Эйнштейн решил конкретизировать свое послание. Он аккуратно, но крепко схватил зубами Нору за руку и потащил в сторону художественной галереи, где молодая пара любовалась выставленными в витрине пейзажами. Возле парочки стояла прогулочная коляска с ребенком. На этого-то ребенка Эйнштейн и попытался обратить внимание Норы, заставив ее коснуться пухленькой ручки одетого в розовый костюмчик младенца.

– По-моему, ему очень понравилась ваша малышка, – смутилась Нора. – И он прав. Она просто прелесть. А сколько ей?

Молодые родители, поначалу испугавшиеся собаки, поняли, что она не причинит ребенку вреда.

– Десять месяцев, – ответила мать девочки.

– И как ее зовут?

– Лана.

– Чудесное имя!

Наконец Эйнштейн соизволил отпустить Нору, и они пошли дальше. Отойдя на несколько шагов от молодой пары, они остановились возле антикварного магазина, выглядевшего так, будто его буквально по кирпичикам и по дощечкам перевезли из Дании XVII века. Присев на корточки возле ретривера, Трэвис поднял его висячее ухо и строго сказал:

– Довольно! Кончай придуриваться, а не то больше не получишь «Алпо».

Нора по-прежнему оставалась в неведении.

– Какая муха его укусила? – спросила она.

Эйнштейн снова зевнул, и Трэвис понял, что дело плохо.

Следующие десять минут Эйнштейн еще дважды подводил Нору к младенцам.

«Модерн брайд» и младенцы.

Теперь послание дошло и до Норы: Вы с Трэвисом созданы друг для друга. Женитесь. Размножайтесь. Создавайте семью. Чего вы ждете?

Нора отчаянно покраснела, не осмеливаясь поднять на Трэвиса глаза. Он тоже чувствовал себя немного неловко.

Поняв наконец, что достиг своей цели, Эйнштейн перестал хулиганить. До этого времени Трэвис даже не подозревал, что и у собак бывает самодовольный вид.

Пришло время обеда. Но на улице по-прежнему было так тепло, что Нора изменила свое решение поесть в обеденном зале ресторана. Она выбрала заведение со столиками под красными зонтиками на тротуаре в тени гигантского дуба. И как догадался Трэвис, дело было даже не в том, что Нору страшила перспектива обеда в ресторане. Нет, ей просто хотелось поесть на открытом воздухе, чтобы Эйнштейн был рядом. На протяжении всего обеда она то и дело смотрела на пса, иногда украдкой, иногда открыто и очень внимательно.

Трэвис не возвращался к инциденту с журналом, сделав вид, будто выкинул это из головы. Но когда Нора отворачивалась, он беззвучно, одними губами, осыпал Эйнштейна угрозами. Больше никаких яблочных пирожных. Строгий ошейник. Намордник. И загон для бродячих собак.

Эйнштейн выслушивал угрозы с завидным самообладанием. В ответ он лишь ухмылялся, зевал или фыркал.

5

Ранним воскресным вечером Винс Наско нанес визит Джонни Сантини по прозвищу Струна. Джонни не зря прозвали Струной: высокий, тощий, жилистый, он походил на сжатую пружину. А еще у него были вьющиеся волосы медного цвета. Впервые Джонни убил человека в достаточно нежном возрасте – в пятнадцать лет. Тогда, чтобы порадовать дядю Релиджо Фустино, дона одной из пяти нью-йоркских мафиозных семей, Джонни взялся собственноручно удавить чересчур самостоятельного наркодилера, работавшего в Бронксе без разрешения семьи. Подобная инициативность и преданность семейным принципам наполнили сердце дона Релиджо гордостью и любовью, причем настолько, что он, прослезившись буквально второй раз в жизни, обещал племяннику вечное уважение семьи и прибыльное местечко в семейном бизнесе.

Сейчас Джонни Струне стукнуло уже тридцать пять лет, и жил он в пляжном доме ценой миллион долларов в Сан-Клементе. Десять комнат и четыре ванные были переделаны дизайнером по интерьерам, призванным устроить подлинное – и очень дорогостоящее – жилище в стиле ар-деко, позволяющее спрятаться от современного мира. Все здесь было выполнено в черных, серебристых и темно-синих тонах с бирюзовыми и персиковыми акцентами. Джонни как-то сказал Винсу, что ему нравится ар-деко, так как этот стиль напоминал ему о «ревущих двадцатых», а именно о романтической эпохе легендарных гангстеров.

Для Джонни Струны преступление было не столько средством зарабатывания денег, не столько актом противостояния устоям цивилизованного общества, не столько результатом генетической предрасположенности, а сколько великолепной романтической традицией. Джонни ощущал себя братом каждого одноглазого пирата с крюком вместо руки, который когда-либо бороздил океаны в поисках добычи, каждого разбойника с большой дороги, грабившего почтовые дилижансы, каждого медвежатника, каждого похитителя людей, каждого казнокрада и каждого бандита за всю историю преступного мира. По утверждению самого Джонни, он чувствовал мистическое кровное родство с Джесси Джеймсом, Диллинджером, Аль Капоне, братьями Далтон, Лаки Лучано и многими другими, имя которым легион. Джонни любил их всех – своих легендарных собратьев по убийствам и разбою.

Джонни встретил Винса у парадной двери:

– Входи, входи, здоровяк. Рад видеть тебя снова.

Они обнялись. Винс не любил обниматься. Однако в свою бытность в Нью-Йорке он работал на Релиджо, дядю Джонни, и время от времени по-прежнему выполнял кое-какие заказы на Западном побережье для семьи Фустино. Винс прошел с Джонни долгий путь, достаточно долгий, чтобы понимать: объятия – это часть ритуала.

– Хорошо выглядишь, – заметил Джонни. – Я смотрю, ты о себе заботишься. И по-прежнему коварный, как змея?

– Гремучая змея. – Винсу было неловко произносить подобную чушь, но он знал, что Джонни нравились блатные разговоры.

– Ты что-то совсем исчез с горизонта. Я уж было решил, что копы взяли тебя за задницу.

– Мотать срок – это не для меня. – Винс имел в виду, что тюрьма – отнюдь не его удел.

Однако Джонни понял слова Винса несколько по-другому. Дескать, Винс скорее пойдет под пули, чем сядет в тюрьму. Джонни осклабился и одобрительно кивнул:

– Если тебя когда-нибудь загонят в угол, постарайся положить как можно больше этих гнид, прежде чем тебя пристрелят. Только так ты умрешь незапятнанным.

Джонни Струна имел крайне безобразную внешность, чем, вероятно, и объяснялась его потребность чувствовать себя носителем великой романтической традиции. За долгие годы общения с преступным миром Винс успел заметить, что внешне привлекательные преступники не жаловали блатную романтику. Они хладнокровно убивали, потому что любили убивать или считали это необходимым. Они воровали, мошенничали и занимались вымогательством, потому что им хотелось легких денег, и точка. Никаких оправданий, никакого бахвальства, впрочем, как и должно было быть. Однако те, чьи лица, казалось, были слеплены на скорую руку из цемента, те, кто напоминал Квазимодо не в самый лучший для него день, – что ж, многие из них пытались компенсировать неудачную внешность, подражая Джимми Кэгни в фильме «Враг общества».

На Джонни был черный комбинезон и черные сникерсы. Он всегда носил черное, возможно, потому, что, по его мнению, так он будет казаться не уродливым, а скорее зловещим.

Из прихожей Винс последовал за Джонни в гостиную, обставленную мягкой мебелью с черной обивкой и черными же лакированными столиками. Гостиная была украшена золочеными бронзовыми настольными лампами «Ranc», посеребренными вазами в стиле ар-деко от Жана Дома и парой антикварных стульев от Эмиль-Жака Рульманна. Винс знал историю этих вещей исключительно потому, что в ходе его предыдущих визитов Джонни Струна на время выходил из образа крутого парня и начинал трепаться о своих антикварных сокровищах.

В серебристо-черном шезлонге лежала красивая блондинка с журналом в руках. Лет двадцати, не больше, но настолько зрелая, что становилось неловко. Платиновые волосы подстрижены под пажа, налитую грудь подчеркивал струящийся красный шелк китайской пижамы. Девушка, явно работавшая под Джин Харлоу, капризно надув губы, посмотрела на Винса.

– Это Саманта, – объяснил Джонни Струна Винсу и, повернувшись к Саманте, произнес: – Дорогуша, перед тобой авторитетный парень, с которым лучше не связываться. В своем роде живая легенда.

Винс чувствовал себя полным придурком.

– А что значит «авторитетный парень»? – спросила блондинка высоким голосом, явно подражая Джуди Холлидей, кинозвезде прежних лет.

Джонни подошел к шезлонгу и положил ладонь на пышную грудь блондинки, лаская ее через шелк пижамы:

– Винс, она не владеет блатным жаргоном. Она не из fratellanza. Обычная калифорнийская телка, которая не знает жизни и тем более наших традиций.

– Он хочет сказать, что я не вонючая итальяшка, – съехидничала Саманта.

Джонни отвесил Саманте смачную оплеуху, едва не скинув девушку с шезлонга:

– Придержи язык, сучка!

Саманта прижала ладонь к лицу, в ее глазах заблестели слезы, и она просюсюкала детским голоском:

– Прости меня, Джонни.

– Тупая сучка, – пробормотал он.

– Ума не приложу, что на меня нашло, – захныкала Саманта. – Джонни, ты всегда такой добрый ко мне. А я иногда веду себя как последняя дрянь. И потом сама себя ненавижу.

Винсу эта сцена показалась заранее отрепетированной. Хотя, возможно, исключительно потому, что они много раз это проходили как на людях, так и наедине. Судя по загоревшимся глазам Саманты, оплеухи ее возбуждали и она специально провоцировала Джонни хорошенько ей врезать. Ну а Джонни два раза просить было не нужно. Он с большим удовольствием занимался рукоприкладством.

Винсу стало противно.

В очередной раз обозвав Саманту сукой, Джонни Струна провел Винса в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и подмигнул:

– Она, конечно, слишком много о себе понимает, но зато может отсосать так, что высосет из члена твои мозги.

Винса коробило от подобной аморальности. Чтобы не дать втянуть себя в грязные разговоры, он поспешно вытащил из кармана пиджака конверт:

– Мне нужна информация.

Джонни взял конверт, заглянул внутрь, небрежно провел большим пальцем по толстой пачке стодолларовых купюр и сказал:

– Считай, ты уже получил, что хотел.

Кабинет оказался единственной комнатой в доме без намека на ар-деко. Сплошной хай-тек. На прочных металлических столах вдоль трех стен стояли восемь компьютеров различных фирм и моделей. Каждый компьютер был подключен через индивидуальный модем к отдельной телефонной линии, и в данный момент светились все восемь дисплеев. На некоторых дисплеях шел непрерывной лентой поток данных. Шторы на окнах были плотно задернуты, две рабочие лампы на гибких кронштейнах затенены, чтобы не отсвечивали на мониторы, и основным светом в кабинете был электронно-зеленый, отчего у Винса возникло ощущение, будто он находится под поверхностью океана. Три лазерных принтера распечатывали бумаги с едва слышным шуршанием, и перед мысленным взором Винса почему-то возникли рыбки, шныряющие в водорослях на морском дне.

Джонни Струна успел прикончить полдюжины людей. Он заправлял подпольной лотереей и букмекерской конторой, планировал и осуществлял ограбления банков и кражи драгоценностей. Принимал участие в операциях семьи Фустино по сбыту наркотиков, вымогательству, рэкету, киднеппингу, коррупции профсоюзных лидеров, контрафактному производству видеокассет, угону фур у дальнобойщиков, подкупу политиков и детской порнографии. Короче говоря, Джонни Струна на своем веку много чего сделал и много чего повидал, и хотя ему, собственно, не наскучили криминальные операции, независимо от того, как часто он был в них задействован, он уже успел всем этим несколько пресытиться. И когда в последнее десятилетие компьютеры открыли широчайшие возможности для преступной деятельности, Джонни ухватился за шанс продвинуться в область, еще не освоенную ни одним умником-мафиози, а именно взять приступом бастионы электронного воровства и вредительства. У Джонни открылся самый настоящий дар, и очень скоро он стал лучшим хакером мафии.

При наличии достаточного времени и мотивации Джонни мог сломать защиту любого компьютера и получить доступ к самой секретной информации крупной корпорации или правительственного агентства. Если вы захотели провернуть большую аферу с кредитными картами, записав покупки на миллион долларов на счета «Американ экспресс», Джонни Струна вытащит для вас из файлов TRW несколько подходящих имен и кредитных историй, а из баз данных «Американ экспресс» – подходящие номера кредиток, и вы уже в деле. А если вы были находящимся под следствием доном, которому в суде вот-вот должны предъявить официальное обвинение по тяжким статьям, а один из ваших закадычных дружков стал свидетелем стороны обвинения под государственной защитой, Джонни мог залезть в самые защищенные базы данных министерства юстиции и через Федеральную программу защиты свидетелей установить новую личность стукача, чтобы вы могли послать к нему киллера. Джонни теперь величал себя Волшебником из Силиконовой долины, хотя все остальные по-прежнему называли его Струной. Как главный хакер мафии, он являлся ценным кадром для всех мафиозных кланов страны, причем настолько ценным, что никто не стал возражать, когда Джонни удалился в относительно тихую заводь городка Сан-Клементе, где можно было наслаждаться всеми прелестями пляжной жизни, продолжая работать на мафию. В эпоху микрочипов, говорил Джонни, мир стал одной большой деревней, и, находясь в Сан-Клементе или даже в Ошкоше, вы могли спокойно залезть кому-нибудь в карман в Нью-Йорке.

Джонни плюхнулся в черное кожаное кресло на резиновых колесиках, на котором он мог быстро кататься от компьютера к компьютеру.

– Итак, Винс, что может сделать для тебя Волшебник из Силиконовой долины?

– Ты можешь забраться в полицейские компьютеры?

– Легко.

– Мне нужно знать, открывались ли с прошлого четверга в каком-либо полицейском управлении дела по странным убийствам?

– А кто жертвы?

– Не знаю. Я ищу странные убийства.

– В каком смысле странные?

– Точно не знаю. Может… кто-то с вырванным горлом. Кто-то растерзанный в клочья. Может, кто-то, кого расчленило животное.

Джонни внимательно посмотрел на Винса:

– Все это действительно странно. О таких вещах обычно пишут в газетах.

– А может, и нет. – Винс представил целую армию правительственных агентов, работающих в поте лица, чтобы держать прессу в неведении относительно проекта «Франциск» и опасного развития событий, произошедших в «Банодайне» во вторник. – Возможно, об этих случаях и пишут в газетах, но полиция, скорее всего, скрывает самые кровавые подробности, стараясь придать им видимость обычных убийств. Так что по газетным статьям мне трудно установить интересующие меня жертвы.

– Ладно. Сделаем.

– А еще пошарь в данных местной службы контроля за животными. Проверь, не поступали ли им сообщения о необычных нападениях койотов, или кугуаров, или каких-то других хищников. Причем не только на людей, но и на домашний скот – коров, там, овец. Например, где-то поблизости. Возможно, в восточной части округа, где домашние питомцы бесследно исчезли или были жестоко загрызены кем-то очень свирепым. Если наткнешься на что-то такое, дай мне знать.

– Ты что, выслеживаешь оборотня? – ухмыльнулся Джонни.

Просто дружеская шутка. Джонни вовсе не ждал ответа, да и не хотел его знать. Он не стал спрашивать, зачем Винсу подобная информация, и никогда об этом не спросит. Люди из преступного мира не привыкли совать нос в чужие дела. Джонни Струна не станет удовлетворять свое любопытство, как бы он ни был заинтригован.

Винс испугался не вопроса, а вот этой самой ухмылки. Зеленый свет экранов компьютеров отражался и в глазах Джонни, и в слюне на его зубах, и в похожих на проволоку медных волосах, хотя и в меньшей степени. Струна, и без того похожий на Квазимодо, в этом призрачном свете напоминал оживший труп из фильма Джорджа Ромеро.

– И еще одно, – сказал Винс. – Я хочу знать, не разыскивает ли, случайно, какое-нибудь полицейское управление округа золотистого ретривера.

– Собаку?

– Вот именно.

– Копы, как правило, не занимаются розыском собак.

– Знаю, – ответил Винс.

– А у собаки есть кличка?

– Клички нет.

– Ладно, я проверю. Что-нибудь еще?

– Это все. Когда ты сможешь подготовить информацию?

– Позвоню тебе завтра. С утра пораньше.

Винс довольно кивнул:

– И в зависимости от того, что ты нароешь, возможно, тебе придется отслеживать эти вещи на ежедневной основе.

– Детские игрушки. – Развернувшись в черном кожаном кресле, Джонни с ухмылкой вскочил на ноги. – А теперь, пожалуй, пойду трахну Саманту. Эй, не хочешь присоединиться? Если мы с тобой, два таких крутых жеребца, оприходуем эту сучку одновременно, то наверняка сделаем из нее желе, заставив умолять о пощаде. Ну как тебе моя идея?

Сейчас Винс был даже рад призрачному зеленому свету, который маскировал покрывавшую его лицо смертельную бледность. Винс представил, как будет путаться с этой грязной шлюхой, с этой заразной потаскухой, этой гниющей изнутри дешевой давалкой, и ему стало дурно.

– У меня назначена встреча, которую нельзя отменить, – сказал он.

– Жаль, – отозвался Джонни.

Винс с трудом выдавил:

– Да, было бы забавно.

– Ну, тогда, может, в другой раз.

Одна лишь мысль о сексе втроем заставила Винса почувствовать себя грязным. У него появилось непреодолимое желание поскорее принять обжигающе горячий душ.

6

В воскресенье вечером Трэвис, чувствовавший приятную усталость после длинного дня в Солванге, искренне считал, что уснет, не успев даже положить голову на подушку, но не тут-то было. Он никак не мог перестать думать о Норе Девон. О ее серых с зелеными крапинками глазах. Блестящих черных волосах. Изящной тонкой шее. Музыкальном смехе. Нежном изгибе улыбающихся губ.

Эйнштейн лежал на полу в серебристой полоске просачивающегося сквозь окно лунного сияния. Но когда Трэвис битый час проворочался с боку на бок, ретривер забрался в кровать и положил тяжелую голову и лапы ему на грудь.

– Эйнштейн, она такая милая. Я еще никогда в жизни не встречал таких милых и приятных людей. – (Собака молчала.) – И она такая умная. У нее очень острый ум, о чем она даже не догадывается. Она замечает даже то, на что я не обращаю внимания. Она видит все вещи в чудесном свете. Когда я с ней, то смотрю на мир ее глазами. И он кажется мне новым и удивительным.

Эйнштейн лежал смирно, но не спал. Он внимательно слушал.

– Когда я думаю о том, что эта жизненная энергия, этот ум, эта любовь к жизни целых тридцать лет безжалостно подавлялись, мне хочется плакать. Тридцать лет в старом мрачном доме. Господи! Но когда я думаю, что за тридцать лет она сумела не озлобиться, мне хочется ее обнять и сказать ей, какая она невероятная женщина, какая сильная, отважная и невероятная женщина.

Пес не двигался и не издавал ни звука.

Трэвиса внезапно пронзило яркое воспоминание: приятный запах шампуня от волос Норы, когда он случайно прижался к ней перед витриной картинной галереи. Он сделал глубокий вдох и, казалось, снова почувствовал пленительный запах, отчего сердце вдруг забилось сильнее.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул Трэвис. – Мы знакомы всего несколько дней, но я, похоже, влюбился!

Эйнштейн поднял голову и тявкнул, словно желая сказать, что наконец-то Трэвис все понял, и что это он, Эйнштейн, свел их вместе, и он гордится собой, и все это было лишь частью грандиозного замысла, поэтому Трэвис должен прекратить дергаться и начать радоваться жизни.

Наверное, еще не меньше часа Трэвис говорил о Норе, о ее красоте, грациозности, мелодичном голосе, уникальном взгляде на жизнь и необычном складе ума. Эйнштейн слушал его очень внимательно, с неподдельным интересом, что было свидетельством подлинной и искренней дружбы. За этот час Трэвис буквально ожил и воспрянул духом. Он уже не надеялся, что сможет снова кого-нибудь полюбить. Тем более так сильно. Ведь еще неделю назад он и не чаял победить вечное одиночество.

В конце концов усталость – физическая и эмоциональная – взяла верх, и Трэвис уснул. И, проснувшись посреди ночи, увидел слипающимися глазами, что Эйнштейн опять у окна. Ретривер положил лапы на подоконник и, прижавшись мордой к стеклу, напряженно вглядывался в темноту.

Трэвис почувствовал, что собака нервничает.

Но ему снилось, что он держит Нору за руку при свете полной луны. Ему не хотелось просыпаться, чтобы не разрушать сладостную фантазию.

7

В понедельник утром, двадцать четвертого мая, Лемюэль Джонсон и Клифф Сомс стояли в маленьком зоопарке, а точнее, в контактном зоопарке для детей в Ирвайн-парке, раскинувшемся вдоль восточной границы округа Ориндж. На небе ни облачка, солнце пригревало вовсю. Листья раскидистых дубов застыли в неподвижном воздухе, с ветки на ветку порхали птички, весело выводящие свои трели.

Двенадцать животных были убиты. И сейчас лежали окровавленными грудами.

Ночью кто-то – или что-то – перелез через ограждение вольеров и растерзал трех козлят, белохвостую олениху и ее новорожденного детеныша, двух павлинов, вислоухого кролика, овцу и двух ягнят.

Пони тоже погиб, хотя и не был растерзан. Очевидно, он умер от страха, когда бросался на ограждение в бесплодной попытке ускользнуть от хищника, напавшего на других животных. И теперь пони лежал на боку с неестественно вывернутой шеей.

Кабаны не пострадали. С хриплым сопением они обнюхивали пыльную землю вокруг своего корыта в загоне, пытаясь отыскать завалявшиеся кусочки корма.

В отличие от кабанов остальные животные были смертельно напуганы.

Служащие парка, тоже смертельно напуганные, сгрудившись возле оранжевого грузовика администрации округа Ориндж, беседовали с двумя представителями службы контроля за животными и с молодым бородатым биологом из Калифорнийского управления дикой природы.

Лем, присев на корточки возле несчастного олененка, изучал раны у него на шее до тех пор, пока хватало сил выдерживать вонь. Однако источником неприятных запахов были не только сами мертвые животные. Убийца, очевидно, испражнялся на тела своих жертв и обливал их мочой, совсем как в хижине Далберга.

Прижав к носу платок, чтобы не дышать зловонными испарениями, Лем направился к мертвому павлину. У птицы была оторвана голова и одна нога. Оба крыла сломаны, радужные перья слиплись от крови.

– Сэр, – позвал Лема Клифф Сомс, находившийся в соседнем вольере.

Оставив павлина, Лем нашел служебный проход в соседний загон и присоединился к Клиффу, который стоял возле мертвой овцы.

Вокруг с голодным жужжанием роились мухи. Они садились на труп овцы и тотчас же взлетали, когда их пытались отогнать.

Клифф был бледным как полотно, хотя и не в таком шоковом состоянии, как тогда, в прошлую пятницу, в хижине Далберга. Возможно, эта кровавая бойня потрясла его не настолько сильно, поскольку жертвами на сей раз были не люди, а животные. А возможно, Клифф уже морально подготовился к экстремальной жестокости противника.

– Вам лучше подойти с этой стороны, – сказал Клифф, сидевший на корточках возле овцы.

Лем обошел труп овцы и присел рядом с помощником. И хотя голова овцы находилась в тени нависавших над загоном ветвей дуба, Лем увидел, что правый глаз овцы был вырван.

Клифф без комментариев палкой приподнял с земли голову овцы, продемонстрировав Лему и пустую левую глазницу животного.

Тучи мух над головой постепенно сгущались.

– Похоже, это наш беглец. Все сходится, – заметил Лем.

Клифф отодвинул от лица носовой платок.

– А что вы на это скажете? – Он подвел Лема к трем мертвым животным – двум ягнятам и козленку. У них были вырваны глаза. – Я бы сказал, тут и спорить не о чем. Проклятая тварь в прошлый вторник ночью убила Далберга, затем пять дней бродила по предгорьям и каньонам, занимаясь…

– Чем?

– А бог ее знает! Но прошлой ночью явно объявилась здесь.

Лем вытер носовым платком пот с лица:

– Мы всего в нескольких милях к северо-северо-западу от хижины Далберга. – (Клифф кивнул.) – И как, по-твоему, куда направляется этот монстр? – (Клифф пожал плечами.) – Нам нипочем не узнать, куда он собрался. Мы не способны предугадать ход его мыслей, потому что не знаем, как именно он мыслит. Придется молить Бога, чтобы он оставался здесь, в относительно малонаселенной части округа. Мне даже страшно представить, что может случиться, если ему взбредет в голову направиться в восточные предместья вроде Ориндж-Парк-Эйкерс или Вилла-Парк.

На обратном пути Лем бросил взгляд на мертвого кролика. Мухи так плотно его облепили, что стали похожи на дрожащий на ветру кусок черной ткани, которую набросили на труп.


Восемь часов спустя, в семь вечера того же понедельника, Лем подошел к трибуне конференц-зала на территории авиабазы морской пехоты в Эль-Торо. Он наклонился к микрофону, постучал по нему пальцем – проверить, что он работает, и, услышав отчетливый глухой звук, сказал:

– Господа, прошу внимания.

Сто мужчин сидели на складных металлических стульях. Все как на подбор молодые, хорошо сложенные, пышущие здоровьем, лучшие из лучших – разведка морской пехоты. Пять взводов, состоящих из двух отделений, были переброшены из Кэмп-Пендлтона и других калифорнийских баз ВМС. Большинство из них принимали участие в прочесывании предгорий Санта-Аны в прошлую среду и четверг в поисках беглецов из «Банодайна».

Они продолжали операцию и только что вернулись после целого дня поисков в горах и каньонах, успев сменить военную форму на гражданскую одежду. Чтобы обмануть репортеров и местные власти, они прибыли на обычных седанах, пикапах и джипах в различные точки по периметру зоны поисков. После чего углубились в лес группами из трех-четырех человек, одетых как обычные туристы: в джинсы или штаны-хаки из «Банана репаблик», футболки и рубашки в стиле сафари, в бейсболки «Доджерс», «Будвайзер», «Джон Дир» или в ковбойские шляпы. Все вооружены мощными пистолетами, которые при встрече с настоящими туристами или представителями местных властей можно было спрятать в нейлоновые рюкзаки или под просторными футболками; в пенопластовых кулерах лежали пистолеты-пулеметы «узи», необходимые в случае неожиданного столкновения с противником.

Каждый человек в этом зале подписал обязательство о неразглашении данных об операции, в случае нарушения которого виновному грозило продолжительное тюремное заключение. Он знали, на кого предстоит охотиться, хотя, как подозревал Лем, не все верили в существование подобного существа. Некоторые явно дрейфили, но другие, особенно те, кто участвовал в операциях в Ливане и Центральной Америке, были достаточно хорошо знакомы со смертью и различными ужасами, чтобы спокойно воспринимать характер намеченной жертвы. Несколько ветеранов еще застали последний год войны во Вьетнаме, а потому считали эту миссию легкой прогулкой. Так или иначе, все они были бравыми ребятами и относились с осторожным уважением к необычному врагу, которого преследовали. И если Аутсайдера можно было найти, они непременно его найдут.

И вот теперь, когда Лем попросил тишины, морпехи тотчас же замолчали.

– Генерал Хотчкисс говорит, вы провели там очередной бесплодный день. И я понимаю, что вы расстроены не меньше, чем я. Вы уже шесть дней работаете в условиях пересеченной местности, и очень устали, и, естественно, задаете вопрос, как долго это еще продлится. Что ж, мы будем продолжать поиски до тех пор, пока не засечем беглеца, пока не загоним Аутсайдера в угол и не убьем его. Пока он на свободе, другого пути остановить его не имеется. Не имеется. – (Никто из сотни присутствовавших мужчин не проявил даже тени неудовольствия.) – И прошу не забывать, что мы также ищем собаку.

Наверное, каждый человек в этом зале в глубине души надеялся, что именно он найдет собаку, а встретиться с Аутсайдером придется кому-нибудь другому.

– В среду сюда прибудут еще четыре взвода разведки морской пехоты с отдаленных баз, которые будут работать с вами посменно, чтобы вы могли пару дней отдохнуть. Но завтра утром вы снова отправитесь на дело, причем зона поисков будет определена по-другому, – продолжил Лем и начал водить указкой по карте округа, вывешенной на стене за кафедрой. – Мы сдвигаемся на северо-северо-запад, в холмы и каньоны вокруг Ирвайн-парка. – Лем рассказал о бойне в контактном зоопарке и подробно описал состояние тел убитых животных, поскольку не хотел, чтобы участники поисков расслаблялись. – То, что случилось с животными из зоопарка, может случиться с любым из вас, если вы потеряете бдительность не в том месте и не в то время.

Сто мужчин смотрели на него очень внимательно и серьезно, и в их глазах Лем увидел сто разных отражений собственного страха.

8

Во вторник ночью, двадцать пятого мая, Трейси Ли Кишан не могла уснуть. Трейси находилась в состоянии крайнего возбуждения. Ей казалось, что еще немного – и она буквально взорвется. Она представляла себя одуванчиком, легким шариком белых пушинок. Один-единственный порыв ветра – и пушинки разлетятся во все уголки земли, а она, Трейси Кишан, перестанет существовать, уничтожив себя слишком сильным волнением.

Для тринадцатилетнего подростка Трейси обладала на редкость богатым воображением.

Лежа в постели в темной комнате, Трейси даже не нужно было закрывать глаза, чтобы представить, как она на лошади, а точнее, на своем гнедом жеребце по кличке Гудхарт мчится по ипподрому: мелькают барьеры, все остальные лошади далеко позади, финишная линия менее чем в ста ярдах впереди, восхищенные зрители на трибунах взрываются ликующими криками…

В школе Трейси обычно получала хорошие отметки, но не потому, что была прилежной ученицей, а потому, что учеба давалась ей на редкость легко и она хорошо успевала, не прикладывая к этому особых усилий. Впрочем, школа не слишком волновала девочку. Трейси была стройной блондинкой с глазами цвета ясного летнего неба, очень хорошенькой, у мальчиков она имела бешеный успех, хотя мальчики интересовали ее не больше, чем учеба в школе, по крайней мере сейчас, хотя все ее подружки настолько зациклились на сексе, настолько были поглощены этой темой, что до смерти надоели Трейси.

Единственное, что действительно любила Трейси – любила глубоко, страстно, самозабвенно, – были лошади, породистые скакуны. Трейси с пяти лет собирала фотографии лошадей, а с семи лет уже брала уроки верховой езды, хотя родители долго не могли позволить себе купить дочери лошадь. Однако в последние два года бизнес отца пошел в гору, и два месяца назад семья переехала в Ориндж-Парк-Эйкерс, где многие держали лошадей и было достаточно лошадиных троп. За домом родителей Трейси, в дальнем конце участка, имелась конюшня на шесть лошадей, хотя только одно стойло было занято. И вот сегодня, двадцать пятого мая, в день неземного блаженства, в день, который навечно останется в сердце Трейси Кишан, в день, когда она поверила, что Бог действительно есть, Трейси подарили собственную лошадь – великолепного, прекрасного, несравненного Гудхарта.

Итак, Трейси не могла уснуть. Она легла в постель в десять, но к полуночи сна по-прежнему не было ни в одном глазу. И вот в час ночи, когда уже наступила среда, Трейси поняла, что больше ни секунды не может оставаться в кровати. Нет, она должна была отправиться на конюшню и посмотреть на Гудхарта. Убедиться, что с ним все в порядке. Убедиться, что ему удобно в его новом доме. Убедиться, что Гудхарт действительно существует.

Откинув простыню и тонкое одеяло, Трейси вылезла из постели. На Трейси были лишь трусики и футболка с эмблемой ипподрома «Санта-Анита-Парк». Поэтому девочка натянула джинсы и сунула босые ноги в кроссовки «Найк».

Она медленно, очень тихо повернула ручку двери и вышла в коридор, оставив дверь открытой.

В доме было темно и тихо. Родители и Бобби, девятилетний брат Трейси, крепко спали.

Не включая света и полагаясь лишь на лунный, струившийся сквозь большие окна, Трейси прошла по коридору в гостиную, а оттуда – в столовую.

На кухне Трейси выдвинула ящик углового шкафа с кухонными принадлежностями и вытащила оттуда карманный фонарик, затем открыла заднюю дверь и вышла во внутренний дворик, осторожно закрыв ее за собой и не включая фонарик.

Весенняя ночь была прохладной, но не холодной. Редкие облака, посеребренные луной, плыли по ночному небу, словно галеоны под белыми парусами, и Трейси немножко постояла, глядя на звезды, чтобы насладиться моментом. Несмотря на растущее нетерпение, ей хотелось впитать в себя каждую деталь этой особенной ночи. Ведь что ни говори, это будет ее первое свидание наедине с гордым и благородным Гудхартом. И, оставшись вдвоем, они смогут поделиться своими мечтами о будущем.

Трейси прошла через двор, обогнула бассейн, где в мелкой ряби хлорированной воды деликатно отражалась луна, и ступила на полого спускающуюся вниз лужайку. Мокрая от росы трава мерцала в танцующих лунных лучах.

Слева и справа границы участка были обозначены низким белым деревянным штакетником, тускло светящимся в лунном свете. За штакетником находились соседние владения – некоторые площадью не меньше акра, некоторые размером с участок Кишанов. Ориндж-Парк-Эйкерс накрыла ночная тишина, нарушаемая стрекотом сверчков и кваканьем лягушек.

Трейси медленно шла к расположенной в конце двора конюшне, размышляя о том триумфальном будущем, которое ждало их с Гудхартом. Он был призером скачек в «Санта-Анита-Парк», «Дель-Мар», «Голливуд-Парк» и на других ипподромах Калифорнии, но получил травму и не мог больше принимать участие в скачках. Однако его можно было использовать как племенного жеребца, и Трейси не сомневалась, что он сможет стать производителем чемпионов. Через две недели в конюшне планировалось поселить двух кобыл, а затем отправить всех лошадей на племенную ферму, где Гудхарт осеменит кобыл. После чего все трое вернутся в конюшню, и Трейси о них позаботится. На следующий год на свет появятся два здоровых жеребенка, с которыми будет заниматься тренер, живущий достаточно близко от Кишанов, чтобы Трейси могла навещать, помогать тренировать своих питомцев, учиться всему, что нужно знать для воспитания чемпиона, а потом… а потом она, Трейси, и отпрыск Гудхарта войдут в историю скачек, о да, она была абсолютно уверена, что они войдут в историю скачек…

Ее фантазии прервались на самом интересном месте, когда футах в сорока от конюшни Трейси наступила на что-то скользкое, кашеобразное, едва не упав. Навозом вроде не пахло, и тем не менее Трейси решила, что это Гудхарт навалил кучу, когда вчера вечером его выпускали во двор. Почувствовав себя неуклюжей дурой, Трейси включила фонарик, направила луч на землю, но вместо кучи навоза обнаружила останки безжалостно растерзанного кота.

Фыркнув от отвращения, Трейси тотчас же выключила фонарик.

В округе было полным-полно котов, отчасти потому, что они помогали регулировать популяцию мышей вокруг конюшен. Правда, койоты с расположенных на востоке холмов и каньонов постоянно устраивали набеги в поисках добычи. И хотя коты были проворными животными, иногда койоты оказывались проворнее, и поначалу Трейси решила, что какой-то койот подрылся под изгородь или перепрыгнул через нее и поймал невезучую кошку, возможно охотившуюся на грызунов.

Однако койот наверняка сожрал бы кошку целиком, оставив лишь кончик хвоста и клочок-другой меха, поскольку койоты были скорее обжорами, нежели лакомками, и отличались чудовищным аппетитом. Койот мог утащить кошку куда-нибудь подальше, чтобы насытиться без помех. Но эта кошка, похоже, не была съедена даже наполовину, а скорее просто разодрана в клочья, как будто что-то или кто-то убил ее ради извращенного удовольствия разорвать на части…

Трейси содрогнулась.

И вспомнила слухи насчет контактного зоопарка.

Два дня назад кто-то убил несколько животных в клетках маленького контактного зоопарка в Ирвайн-парке, расположенном всего в паре миль отсюда. Скорее всего, накачавшиеся наркотиками вандалы. Психи на свободе. Собственно, о жестоком убийстве в зоопарке ходили лишь слухи, которые никто не мог подтвердить, но, судя по всему, слухи эти не были лишены основания. Кое-кто из ребят вчера после школы отправился на велосипедах в парк. Изувеченных трупов они не видели, но доложили о том, что в вольерах, похоже, было меньше животных, чем обычно. Шотландского пони ребята точно не обнаружили. Однако служители парка оказались крайне неразговорчивыми и на вопросы не отвечали.

У Трейси возникла мысль, что, быть может, те же самые психи орудуют в окрестностях Ориндж-Парк-Эйкерс, убивая кошек и других домашних питомцев, что реально пугало и вызывало отвращение. Итак, если люди способны сойти с ума, начав убивать кошек исключительно ради забавы, то кто помешает им окончательно свихнуться и приняться за лошадей?

Трейси подумала о Гудхарте, стоявшем один-одинешенек в своем стойле, и ее пронзило острое чувство страха. Она даже на секунду оцепенела.

А ночь вокруг показалась Трейси даже тише, чем раньше.

Впрочем, ночь действительно стала тише. Сверчки прекратили верещать. Лягушки больше не квакали.

Облака-галеоны, похоже, бросили в небе якорь, а ночь застыла в бледном сиянии луны.

В кустах кто-то был.

Бо́льшую часть этого огромного участка занимала просторная лужайка, но кое-где виднелись красиво организованные группы деревьев, в основном терминалии и палисандровые деревья, ну и парочка коралловых деревьев, а также клумбы с азалиями, кусты сирени и жимолости.

Трейси отчетливо слышала треск в кустах, словно кто-то торопливо, не разбирая пути, сквозь них продирался. Но когда Трейси включила фонарик и обвела лучом ближайшие заросли, то абсолютно ничего не обнаружила.

Ночь снова притихла.

Замолкла.

Выжидающе.

И Трейси уже начала было подумывать о том, чтобы вернуться домой, разбудить отца и попросить его проверить, в чем дело, или лечь в постель, а утром самой разобраться в ситуации. Но что, если это просто засевший в кустах койот? Тогда Трейси ничего не грозит. И хотя голодный койот способен напасть даже на маленького ребенка, он вряд ли рискнет напасть на подростка. Ну а кроме того, Трейси так волновалась за своего благородного Гудхарта, что не могла терять ни минуты. Ей нужно было срочно удостовериться, что с ним все в порядке.

Подсвечивая себе под ноги фонариком, чтобы, не дай бог, не наступить на разбросанных кругом дохлых кошек, Трейси направилась к конюшне. Но, не успев сделать и несколько шагов, снова услышала треск ветвей, а что еще хуже – жуткое рычание. Трейси еще не приходилось слышать, чтобы животные издавали столь страшные звуки.

Трейси повернула назад, вероятно собираясь бежать в сторону дома, но там, в конюшне, Гудхарт пронзительно заржал, словно от страха, и лягнул деревянную обшивку стойла. И Трейси живо представила себе, как к Гудхарту подбирается злобный психопат, вооруженный жуткими орудиями пыток. Опасение за собственное благополучие вытеснил страх, что с ее ненаглядным производителем чемпионов может случиться нечто ужасное, и Трейси со всех ног кинулась его спасать.

Несчастный Гудхарт принялся брыкаться с еще большим остервенением. Он непрерывно бил копытами, барабаня по стенам, и ночь, казалось, огласило эхо грядущей грозы.

Трейси была примерно в пятнадцати ярдах от конюшни, когда за ее спиной снова раздался этот странный утробный рык, и девочка поняла, что этот некто нацелился на нее, собираясь напасть сзади. Трейси поскользнулась на влажной траве и, закружившись на месте, подняла фонарик.

На Трейси неслось существо, которое определенно было порождением ада. Оно издавало странные вопли, полные безумия и ярости.

Несмотря на свет фонарика, Трейси не удалось толком разглядеть нападавшего. Луч отклонился в сторону, луна зашла за облака, темнота сгустилась, омерзительный зверь двигался очень быстро, а Трейси была слишком напугана и не могла до конца осознать, что именно предстало перед ее глазами. Тем не менее она увидела достаточно, чтобы понять, что раньше ей такого еще не доводилось видеть. Трейси показалось, будто она видела черную бесформенную голову с асимметричными впадинами и выпуклостями, гигантские челюсти, набитые острыми кривыми зубами, янтарные глаза, сверкавшие в свете фонарика, совсем как кошачьи или собачьи глаза – в свете фар.

Трейси завизжала.

Существо, издав очередной пронзительный вопль, прыгнуло на Трейси.

Оно врезалось в девочку с такой силой, что едва не вышибло из нее дух. Фонарик выпал из рук и покатился по лужайке. Трейси упала, и чудовище прыгнуло сверху, и они покатились по лужайке в сторону конюшни. Трейси, почувствовав, как острые когти вонзились в правую половину ее тела, принялась отчаянно молотить мерзкое существо маленькими кулачками. Разинутая пасть была у самого лица Трейси, и она чувствовала на себе зловонное дыхание зверя, чувствовала запах крови и гнили, а что еще хуже, она чувствовала, что мерзкая тварь вот-вот вцепится ей в горло, и подумала: «Я труп. Боже мой, оно собирается меня убить! Я труп, совсем как та кошка». И она, несомненно, погибла бы уже через пару секунд, если бы Гудхарт, теперь меньше чем в пятнадцати футах от них, не вышиб створку запертой двери стойла и в панике не кинулся бы прямо на них.

Увидев это порождение ночных кошмаров, жеребец заржал и встал на дыбы, словно собираясь затоптать зверя и лежащую под ним Трейси.

Напавший на Трейси монстр снова пронзительно завопил, правда, на сей раз не от ярости, а скорее от страха и удивления. Выпустив Трейси, он перекатился на бок, чтобы не попасть под копыта.

Копыта Гудхарта врезались в землю буквально в нескольких дюймах от головы Трейси, после чего жеребец снова встал на дыбы, перебирая передними ногами, и Трейси поняла, что обезумевший от страха конь может ненароком размозжить ей голову. Трейси бросилась в сторону от лошади и подальше от зверя с янтарными глазами, скрывшегося в темноте за конюшней.

Гудхарт снова встал на дыбы и заржал, Трейси отчаянно завизжала, и все собаки в округе завыли. Тут в доме зажегся свет, и в душе Трейси затеплился огонек надежды на спасение. И все же девочка чувствовала, что нападавший так просто не сдастся и что он уже кружит вокруг испуганного жеребца, пытаясь до нее добраться. Трейси слышала, как монстр глухо рычит, брызгая слюной, и поняла, что зверь наверняка не даст ей добежать до стоявшего вдалеке дома. Тогда она решила пробраться к конюшне, к пустующему стойлу. Она бежала и монотонно приговаривала:

– Господи Иисусе, Господи Иисусе, Господи Иисусе!..

Обе створки двери конюшни голландской системы были заперты на щеколду. Еще одна щеколда соединяла дверь с дверной рамой. Трейси отодвинула эту вторую щеколду, открыла дверь, шмыгнула в пахнущую сеном темноту, закрыла за собой дверь и изо всех сил потянула ее на себя, поскольку дверь не запиралась изнутри.

И буквально секундой позже монстр врезался в дальнюю створку, пытаясь ее вышибить, но мешала дверная рама. Дверь открывалась только наружу, и Трейси надеялась, что существу с янтарными глазами не хватит сообразительности понять, как устроена дверь.

Но ему хватило сообразительности…

Милостивый Боже на Небесах, ну почему, почему он не оказался настолько же тупым, насколько и безобразным?!

Врезавшись в дверь только два раза, он прекратил ее толкать, а наоборот, начал тянуть, едва не вырвав у Трейси из рук створку.

Девочка собралась было крикнуть, позвать на помощь, но ей нужна была каждая крупица сил, чтобы, упершись пятками, удерживать дверь. Дверь трещала и ходила ходуном в раме под напором демонического существа. К счастью, Гудхарт по-прежнему продолжал жалобно ржать от страха, а поскольку монстр тоже пронзительно кричал – в этом странном звуке было что-то от человека и что-то животного, – то отец Трейси наверняка должен был понять, где именно находится источник шума.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов.

Трейси взвизгнула и потянула на себя дверь.

Нападавший тотчас же дернул дверь еще раз и, чуть-чуть ее приоткрыв, попытался расширить щель, тогда как Трейси отчаянно старалась закрыть дверь. Трейси явно проигрывала. Дверь приоткрылась на дюйм. Трейси увидела смутные очертания бесформенной морды. Острые зубы тускло светились в темноте. Янтарные глаза потемнели. Монстр зашипел и рыкнул на Трейси, его зловонное дыхание перебивало запах сена.

Всхлипывая от ужаса и отчаяния, Трейси из последних сил пыталась удержать дверь.

Но дверь приоткрылась еще на дюйм.

И еще на один.

Сердце Трейси так громко стучало, что заглушило первый выстрел дробовика. Она не была уверена, что именно услышала, пока второй выстрел не разорвал тишину ночи, и Трейси поняла, что отец, выбежав из дома, прихватил с собой дробовик 12-го калибра.

Дверь стойла захлопнулась прямо у Трейси перед носом – нападавший отпустил ее, испугавшись выстрелов. Трейси продолжала крепко держать створку.

Но потом девочка подумала, что папочка в этой суматохе обвинит во всем Гудхарта, решив, что конь взбесился или что-то типа того. И тогда она крикнула из конюшни:

– Только не стреляй в Гудхарта! Не стреляй в лошадь!

Больше никаких выстрелов не последовало, и Трейси сразу почувствовала себя глупо из-за того, что могла подумать, будто отец способен пристрелить Гудхарта. Папочка был очень осторожным человеком, особенно с заряженным оружием, и пока он не будет знать точно, что именно произошло, не позволит себе ничего, кроме предупредительных выстрелов. Скорее всего, папа просто разнес в щепки парочку кустов.

С Гудхартом, вероятно, все будет в порядке, а чудовище с янтарными глазами уже наверняка дало деру в предгорья, или в каньоны, или туда, откуда оно появилось…

Но что это был за чертов зверь?

А значит, суровое испытание, слава богу, уже позади!

Трейси услышала торопливые шаги и папин голос, выкрикивавший ее имя.

Она распахнула дверь стойла и увидела папу, бежавшего к ней в одних синих пижамных штанах, босиком, с дробовиком в руке. За папой, вооружившись фонарем, торопливо шла мама в коротенькой желтой ночнушке.

На пригорке, целый и невредимый, уже успокоившись, стоял Гудхарт, производитель будущих чемпионов.

При виде уцелевшего жеребца слезы облегчения хлынули из глаз Трейси. Шатаясь, она вышла из конюшни, чтобы посмотреть на коня поближе. Но уже после пары шагов нестерпимая боль обожгла огнем всю правую половину тела, внезапно закружилась голова. Трейси покачнулась, упала, приложила руку к правому боку, почувствовала что-то мокрое и поняла, что истекает кровью. А затем вспомнила о вонзившихся ей в бок когтях еще до того, как Гудхарт вырвался из стойла, вспугнув нападавшего, и словно со стороны услышала свой голос:

– Хорошая лошадка… какая хорошая лошадка…

Папа упал перед Трейси на колени:

– Детка, что, черт возьми, случилось?! Что с тобой такое?

Тем временем подоспела мама.

Папа увидел кровь:

– Срочно вызывай «скорую»!

Мать Трейси, не склонная в трудную минуту паниковать и впадать в истерику, повернулась и побежала к дому.

Головокружение усиливалось. Глаза постепенно застилала тьма, которая отнюдь не была частью ночи. Но Трейси не испугалась. Сейчас эта темнота казалась целительной.

– Детка… – Отец накрыл рукой раны Трейси.

И Трейси, понимая, что впадает в забытье, и толком не зная, о чем будет говорить, произнесла:

– Помнишь, когда я была еще маленькой… совсем маленькой девочкой… я думала, будто в моем платяном шкафу… по ночам прячется кто-то очень страшный?

Папа озабоченно нахмурился:

– Дорогая, тебе, наверное, не стоит говорить, а нужно просто спокойно полежать.

И, уже теряя сознание, Трейси услышала собственный голос, звучавший настолько серьезно, что это одновременно и позабавило, и напугало ее:

– Ну… думаю, может, в моем шкафу в прежнем доме действительно жил бугимен. Думаю… может, он был реальным… и вот теперь он вернулся.

9

В среду утром, в двадцать минут пятого, всего через несколько часов после нападения на дом Кишанов, Лемюэль Джонсон подошел к палате Трейси Кишан в больнице Святого Иосифа в городе Ориндже. Несмотря на проявленную оперативность, Лем обнаружил, что шериф Уолт Гейнс его опередил. Уолт стоял в коридоре, нависая над молодым врачом в зеленом хирургическом костюме и белом лабораторном халате, и, похоже, эти двое о чем-то спорили.

Кризисная команда АНБ держала под контролем все полицейские управления округа, включая полицейское управление города Ориндж, в зону ответственности которого входил дом Кишанов. Старший ночной смены кризисной команды позвонил Лему домой сообщить о происшествии, характер которого соответствовал профилю ожидаемых инцидентов, связанных с «Банодайном».

– Ты ведь уступил нам свои полномочия, – многозначительно произнес Лем, присоединившись к Уолту с доктором у закрытых дверей палаты.

– Возможно, данный случай не связан с тем делом.

– Ты прекрасно знаешь, что связан.

– В таком случае вы не выработали четких критериев.

– Выработали. Еще тогда в доме Кишанов, когда я разговаривал с твоими людьми.

– Ладно. Допустим, я просто наблюдатель.

– Бедная моя задница, – сказал Лем.

– А что не так с твоей задницей? – улыбнулся Уолт.

– Да у меня там сидит здоровенная заноза, и у нее даже имя имеется: Уолтер.

– Как интересно! – отозвался Уолт. – Оказывается, ты даешь имена своим занозам. Интересно, а головной или зубной боли ты тоже даешь имена?

– Да, у меня сейчас к тому же еще и сильная головная боль. И ее имя тоже Уолтер.

– Приятель, так и запутаться недолго. Лучше назови свой головняк Бертом, или Гарри, или как-нибудь еще.

Лем едва не расхохотался: он любил этого парня, но отлично знал, что, несмотря на их дружбу, Уолт воспользуется смехом друга как рычагом, чтобы снова влезть в это дело. Поэтому Лем сохранил каменное выражение лица, хотя Уолт наверняка знал, что Лема разбирает смех. Дурацкая игра, но им приходилось в нее играть.

Доктор Роджер Селбок внешне напоминал молодого Рода Стайгера. Когда Лем с Уолтом, увлекшись, перешли на повышенные тона, доктор нахмурился. В нем явно была некая властность, присущая Роду Стайгеру, поскольку этих нахмуренных бровей оказалось достаточно, чтобы успокоить друзей.

Селбок сказал, что сейчас девочку обследуют, ей обрабатывают раны и дают обезболивающее. Она очень устала. Доктор собирается ввести ей успокоительное, а потому не хочет, чтобы ей задавали вопросы, пусть даже самое высокое полицейское начальство.

Необходимость говорить шепотом, утренняя больничная тишина, запах дезинфекции в коридорах, проходящие мимо люди в белых халатах – от всего этого Лем чувствовал себя не в своей тарелке. Он неожиданно испугался, что девочка в худшем состоянии, чем ему говорили, и озвучил свое беспокойство Селбоку.

– Нет-нет. Она в приличной форме, – ответил доктор. – Я отправил ее родителей домой, чего никогда не стал бы делать, если бы у нас был повод для беспокойства. Левая сторона лица в ссадинах, под глазом синяк, но в принципе ничего страшного. На раны с правой стороны пришлось наложить тридцать два шва, поэтому сейчас для нас самое главное – свести к минимуму рубцы на теле, но девочке ничего не угрожает. Она пережила сильнейший испуг. Однако Трейси – умная девочка, очень уверенная в себе, и я не думаю, что у нее останется сильная психологическая травма. И тем не менее я не нахожу возможным подвергать ее сегодня допросу.

– Не допросу, – поправил доктора Лем. – Всего-навсего несколько вопросов.

– Пять минут, – добавил Уолт.

– Даже меньше, – сказал Лем.

Они дружно насели на Селбока, и доктор наконец сдался:

– Ну… вы ведь тоже делаете свою работу, и если вы обещаете, что не будете слишком сильно на нее давить…

– Я буду обращаться с ней, как с хрустальной вазой, – обещал Лем.

– Мы будем обращаться с ней, как с хрустальной вазой, – уточнил Уолт.

– И все же объясните мне… что, черт возьми, с ней приключилось!

– А разве она вам не сказала? – спросил Лем.

– Ну, она утверждает, будто на нее напал койот…

Лем удивился, впрочем так же как и Уолт. Быть может, в конце концов это дело вообще не связано со смертью Уэса Далберга и мертвыми животными в контактном зоопарке Ирвайн-парка.

– Однако, – продолжил врач, – ни один койот не станет нападать на кого-то размером с Трейси. Койоты представляют опасность только для очень маленьких детей. Да и раны не похожи на те, что может нанести койот.

– Насколько мне известно, отец девочки вспугнул нападавшего выстрелами из дробовика. А он знает, кто напал на девочку?

– Нет, – ответил Селбок. – В темноте невозможно было разглядеть, что именно там происходило. Поэтому он сделал два предупредительных выстрела в воздух. Говорит, что-то вихрем пронеслось через двор, перемахнуло через забор, но больше он ничего не видел. Говорит, Трейси сперва заявила, что это был бугимен, живший когда-то у нее в шкафу, но девочка явно бредила. Хотя лично мне она сказала, будто на нее напал койот. Итак… вы в курсе происходящего? Вы можете сообщить информацию, необходимую для лечения девочки?

– Я не могу, – ответил Уолт. – Но мистер Джонсон знает все о сложившейся ситуации.

– Большое тебе спасибо, – скривился Лем, на что Уолт лишь улыбнулся, затем Лем повернулся к Селбоку. – Доктор, прошу меня извинить, но я не вправе обсуждать это дело. В любом случае моя информация никак не повлияла бы на ход лечения Трейси Кишан.

Когда Лем с Уолтом наконец вошли в палату, оставив доктора Селбока хронометрировать в коридоре продолжительность посещения, они увидели хорошенькую тринадцатилетнюю девочку, всю в ссадинах и бледную как полотно. Девочка лежала в постели, до подбородка накрытая одеялом. Несмотря на обезболивающие таблетки, она был очень напряженной, даже взвинченной, и Лем с Уолтом сразу поняли, почему доктор собирался ввести ей успокоительное.

– Мне хотелось бы, чтобы ты ушел, – сказал Лем Уолту Гейнсу.

– Если бы все наши желания сбывались, мы каждый день ели бы на обед филе-миньон, – ответил Уолт. – Привет, Трейси. Я шериф Уолт Гейнс, а это Лемюэль Джонсон. Я в принципе очень милый, а вот Лем настоящий говнюк – так все говорят, – но не волнуйся, я буду держать его в узде и он будет у меня как шелковый. Хорошо?

Общими усилиями им удалось разговорить Трейси. И вот что они узнали. Трейси сказала доктору Селбоку, будто на нее напал койот, потому что, хотя это и было неправдой, она не надеялась убедить врача – или кого бы то ни было еще, – что на самом деле видела нечто совсем другое.

– Я боялась, они решат, будто я серьезно ударилась головой и у меня мозги съехали набекрень. Ведь тогда они меня продержат здесь гораздо дольше.

Лем присел на край кровати:

– Трейси, не волнуйся. Я точно не приму тебя за сумасшедшую. Кажется, я знаю, что именно ты могла видеть. И мне лишь нужно, чтобы ты это подтвердила.

Девочка удивленно посмотрела на Лема.

Уолт стоял в изножье кровати, словно внезапно оживший огромный игрушечный медведь, и умильно улыбался:

– Прежде чем потерять сознание, ты сказала своему папе, что на тебя напал бугимен, когда-то живший в твоем платяном шкафу.

– Он действительно был жутко безобразный, – тихо произнесла девочка. – Хотя, я догадываюсь, это было нечто другое.

– Расскажи мне, – попросил Лем.

Трейси посмотрела на Уолта, затем – на Лема и тяжело вздохнула:

– Нет, лучше вы сами скажите, что, по-вашему, я могла видеть, и, если это будет похоже на правду, я опишу вам все, что смогу вспомнить. Но я не собираюсь начинать первой. Вы точно решите, будто я чокнутая.

Лем посмотрел на Уолта с нескрываемым разочарованием, прекрасно понимая, что хочешь не хочешь, но придется раскрыть кое-какие факты этого дела.

Уолт ухмылялся.

Тогда Лем обратился к девочке:

– Желтые глаза.

Открыв от удивления рот, Трейси тотчас же напряглась:

– Да! Выходит, вы знаете, так? Вы знаете, что это было. – Трейси попыталась сесть, но сморщилась от боли, поскольку швы на ранах тотчас же натянулись, и девочка бессильно откинулась на подушки. – Что это было? Что это было?

– Трейси, – начал Лем, – я не имею права сказать тебе, что это было. Я подписал документ о неразглашении. И если я разглашу секретные сведения, то попаду в тюрьму, но самое главное… я перестану себя уважать.

Трейси нахмурилась и, подумав, кивнула:

– Кажется, я могу это понять.

– Отлично! А теперь расскажи все, что можешь, о том, кто на тебя напал.

Как оказалось, Трейси видела не так уж много, поскольку ночь была темная, а фонарик осветил Аутсайдера лишь на мгновение.

– Для животного он был очень большим… возможно, размером с меня. Желтые глаза. – Она поежилась. – И морда… какая-то странная.

– Чем именно?

– Бугристая… бесформенная. – Девочка, и так очень бледная, побледнела еще сильнее, на лбу у нее выступили капельки пота.

Уолт прислонился к изножью кровати и напряженно подался вперед, не желая пропустить ни слова.

Внезапно здание больницы сотряс порыв налетевшего с гор ветра, встревожив Трейси. Она с ужасом посмотрела на дребезжащее окно, за которым завывал ветер, словно ожидая, что кто-то, разбив стекло, вот-вот ворвется в палату.

А ведь именно так, напомнил себе Лем, Аутсайдер и попал в дом Уэса Далберга.

Трейси тяжело сглотнула:

– Огромный рот… и зубы…

Ее трясло как в лихорадке, и Лем ласково положил ей руку на плечо:

– Все в порядке, солнышко. Все уже позади. Все в прошлом.

Трейси сделала паузу, чтобы собраться с духом, и продолжила, не переставая дрожать:

– Мне кажется, оно было вроде как волосатым… или мохнатым. Я не уверена. И очень сильным.

– Какого зверя оно тебе напомнило? – спросил Лем.

– Оно было ни на кого не похоже, – покачала головой Трейси.

– Но если сравнивать его с другими животными, то оно больше походило на кугуара, чем на кого-то еще?

– Нет. Только не на кугуара.

– Тогда на собаку?

Трейси задумалась:

– Возможно… оно чуть-чуть походило на собаку.

– Может, немного на медведя, да?

– Нет.

– На пантеру?

– Нет. Ни на кого из семейства кошачьих.

– Тогда на обезьяну?

Трейси снова засомневалась и, нахмурившись, задумалась:

– Ну я не знаю, с чего бы… Хотя да, оно немного смахивало на обезьяну. Но только ни у одной обезьяны, ни у одной собаки нет таких зубов.

Дверь открылась, и в палату вошел доктор Селбок:

– Ваши пять минут давно истекли.

– Ничего, все в порядке. Мы закончили. Еще полминутки, – попросил Лем.

– Хорошо. Счет пошел на секунды. – Доктор Селбок вышел из палаты.

Лем снова повернулся к девочке:

– Я могу на тебя положиться?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Никому не рассказывать? – (Лем кивнул.) – Конечно. Да мне и не хочется никому говорить. Родители считают меня слишком развитой для своего возраста. Я имею в виду интеллектуально и эмоционально. Но если я начну рассказывать дикие истории о… монстрах, они решат, будто я не такая уж взрослая, как им кажется, и, быть может, недостаточно ответственная, чтобы заботиться о лошадях, а значит, они могут отсрочить мои планы разводить лошадей. А я не могу этим рисковать, мистер Джонсон. Нет, сэр. Поэтому, что касается меня, это был местный койот. Но…

– Да?

– Скажите… а он может вернуться?

– Не думаю. Но было бы разумно хотя бы какое-то время не ходить ночью в конюшню. Хорошо?

– Хорошо. – Судя по испуганному лицу девочки, она будет сидеть дома с наступлением темноты по крайней мере несколько ближайших недель.

Лем с Уолтом покинули палату, поблагодарили доктора Селбока за сотрудничество и спустились в подземный паркинг больницы. Солнце еще не взошло, и подвальное помещение было пустым. Шаги глухо отдавались от бетонных стен.

Оба автомобиля были припаркованы на одном этаже, и Уолт прошел за Лемом к зеленому неприметному седану АНБ. Когда Лем вставил ключ, собираясь открыть дверь машины, Уолт, оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что они одни, произнес:

– Скажи мне.

– Не могу.

– Я все равно узнаю.

– Ты отстранен от дела.

– Тогда обращайся в суд. Получи постановление на мой арест.

– Что ж, я могу.

– За то, что я угрожаю национальной безопасности.

– Ты получишь по заслугам.

– Засади меня за решетку.

– Что ж, я могу. – Лем знал, что никогда в жизни этого не сделает.

Упертость друга обескураживала и здорово раздражала Лема, но, как ни странно, в то же время импонировала ему. У Лема было совсем мало друзей, и самый близкий из них – Уолт, поэтому Лем убедил себя в том, что причина отсутствия у него широкого круга друзей – разборчивость и крайне высокие стандарты. И если бы Уолт безропотно отошел в сторону, если бы испугался федеральных властей, если бы на раз, два, три подавил свое любопытство, то сразу упал бы в глазах Лема.

– Кто из тех, кого ты знаешь, обладает сходством с собакой и обезьяной и имеет желтые глаза? – спросил Уолт. – Кроме твоей мамы, конечно.

– Не смей трогать мою маму, белый человек! – произнес Лем и, уже не сдерживая улыбки, сел в машину.

Придержав дверь, Уолт посмотрел на друга:

– Тогда кто, ради всего святого, все-таки сбежал из «Банодайна»?!

– Я ведь уже сказал тебе, что это не имеет никакого отношения к «Банодайну».

– А пожар, возникший на следующий день в лаборатории… Неужели они сами устроили поджог, чтобы скрыть то, чем они там занимались?

– Не смеши меня, – устало сказал Лем, вставив ключ в замок зажигания. – Улики можно уничтожить более эффективным и менее радикальным способом. Если, конечно, там действительно были улики, требующие уничтожения. А их там наверняка не было, поскольку «Банодайн» не имеет к этому никакого отношения.

Лем завел двигатель, но Уолт не собирался сдаваться. Продолжая держать дверь, он наклонился поближе к Лему, чтобы перекричать шум мотора:

– Генная инженерия. Вот чем они занимались в «Банодайне». Манипуляциями с бактериями и вирусами для создания новых микробов, способных вершить великие дела вроде выработки инсулина или разъедания нефтяной пленки. А еще, похоже, они подправляли геномы растений для создания сортов кукурузы, способных расти на кислых почвах, или пшеницы, требующей вдвое меньше воды для полива. Мы привыкли думать, что манипуляции с генами проводятся в малых масштабах – растений и микроорганизмов. Но что, если они экспериментируют с геномом животных с целью получения необычного потомства: абсолютно новых видов? Так они именно этим балуются, да? И не такое ли существо сбежало из «Банодайна»?

Лем раздраженно покачал головой:

– Уолт, я не специалист по рекомбинантной ДНК, но не думаю, что наука достигла таких высот, чтобы более-менее уверенно вести подобные разработки. Да и вообще, с какой целью? Ладно, допустим, они смогли создать странное новое животное путем манипуляций с геномом существующих видов. Но какое они этому найдут применение? Разве что для демонстрации в качестве ярмарочных уродцев.

– Я не знаю, – прищурился Уолт. – Вот ты и скажи.

– Послушай, деньги на исследования выделяются с большим скрипом, и идет жуткая грызня за любой мало-мальский грант, так что вряд ли кто-нибудь может позволить себе экспериментировать с тем, что не будет иметь прикладного значения. Усек? Ну а поскольку я принимаю участие в данном расследовании, ты, естественно, делаешь вывод, что речь идет о национальной безопасности, из чего следует, будто в «Банодайне» проматывают деньги Пентагона, чтобы создать ярмарочного уродца.

– Слова «проматывают» и «Пентагон» иногда встречаются в одном предложении, – сухо заметил Уолт.

– Уолт, будь реалистом. Пентагон может позволить некоторым своим подрядчикам широко тратить деньги на создание необходимых систем вооружения. Но совсем другое дело, если Пентагон будет сознательно субсидировать эксперименты, не имеющие оборонного потенциала. Да, эта система иногда не слишком эффективна, иногда даже коррумпирована, но она никогда не бывает откровенно глупой. В любом случае хочу повторить еще раз: наш разговор совершенно бессмысленный, так как все это не имеет ни малейшего отношения к «Банодайну».

Уолт наградил друга долгим взглядом, затем тяжело вздохнул:

– Господи, Лем, да ты просто молодец! Я знал, что ты будешь мне врать, и тем не менее почти поверил, будто ты говоришь правду.

– Я говорю правду.

– Ты молодец. Итак, расскажи мне… как там насчет Уэзерби, Ярбеков и остальных? Вы поймали убийцу?

– Нет.

На самом деле сотрудник, которому Лем поручил это дело, доложил, что, похоже, Советы прибегли к услугам киллера, не связанного с их конторой и, возможно, никак не связанного с миром политики. Расследование, кажется, зашло в тупик. Но единственное, что Лем сказал Уолту, было это короткое «нет».

Уолт выпрямился и собрался было закрыть дверь машины, но, передумав, снова наклонился к Лему:

– И еще одно. Тебе не кажется, будто у него очень целенаправленный выбор пути следования?

– О чем ты говоришь?

– Сбежав из «Банодайна», он движется строго на север или северо-северо-запад, – сказал Уолт.

– Да не сбегал он из «Банодайна», чтоб ему пусто было!

– Из «Банодайна» в каньон Святого Джима, оттуда в Ирвайн-парк, оттуда сегодня ночью в дом Кишанов. Строго на север или северо-северо-запад. Полагаю, ты в курсе, что бы это могло значить, куда он может направляться, но я, естественно, не смею тебя об этом спрашивать, ибо тогда ты просто-напросто сгноишь меня в тюрьме.

– Я сказал тебе чистую правду о «Банодайне».

– Говори-говори.

– Тебе это любой скажет. А теперь ты отпустишь меня наконец домой? Я устал как собака.

Уолт улыбнулся и закрыл дверь машины.

Лем вырулил из подземного паркинга на Мейн-стрит, а оттуда – на скоростную автостраду в сторону Пласентии, где находился его дом. Лем надеялся лечь в постель еще до восхода солнца.

Он ехал на служебном седане АНБ по улицам, пустынным, словно морские пути, и думал об устремившемся на север Аутсайдере. Лем, так же как и Уолт, заметил целенаправленный выбор маршрута. И Лем не сомневался, что знает, кого ищет Аутсайдер, хотя и не знал точно, куда именно тот направляется. С самого начала между собакой и Аутсайдером установилась незримая связь, шестое чувство, подсказывающее им, чем занимается и в каком настроении находится каждый из них, причем даже тогда, когда они находились в разных помещениях. Дэвис Уэзерби почти серьезно предположил, что в отношениях между этими существами имеется некая телепатия. И теперь Аутсайдер, скорее всего, был по-прежнему настроен на волну собаки и, повинуясь этому неведомому шестому чувству, шел по ее следу.

Беспокоясь за собаку, Лем молил Господа, чтобы это было не так.

Еще в лаборатории стало понятно, что собака боится Аутсайдера, и не без оснований. Эти двое были инь и ян проекта «Франциск», успех и провал, добро и зло. И насколько восхитительной, правильной и хорошей была собака – настолько же Аутсайдер был отвратительным, неправильным и плохим. Ученые обнаружили, что Аутсайдер не боится собаки, а ненавидит ее всеми фибрами своей души, причем настолько горячо, что это не могло не озадачивать. И вот теперь, когда оба вырвались на свободу, Аутсайдер мог специально преследовать собаку, поскольку больше всего на свете ему хотелось разорвать ретривера на куски.

Внезапно Лем понял, что от волнения слишком сильно нажал на газ. Автомобиль стрелой несся по автостраде. Лем поспешно отпустил педаль.

Где бы сейчас ни находилась собака, даже если она и нашла у кого-то приют, ей угрожала серьезная опасность. И те, кто ее приютил, тоже были в смертельной опасности.

Глава 6

1

Последнюю неделю мая и первую неделю июня Нора и Трэвис, ну и естественно, Эйнштейн, встречались практически каждый день.

Поначалу Нора волновалась, что Трэвис мог быть опасным, конечно, не таким опасным, как Арт Стрек, но мужчиной, с которым нужно было держаться настороже. Однако Норе очень скоро удалось сбросить с себя дурман паранойи. Теперь ей даже не верилось, что она могла бояться Трэвиса. Он был славным, добрым и относился именно к тому типу мужчин, которых, если верить тете Виолетте, вообще не существовало.

Правда, избавившись от паранойи, Нора убедила себя, будто Трэвис продолжает с ней встречаться исключительно из жалости. Такой сострадательный человек просто не мог повернуться спиной к кому-то, кто находился в беде. Большинство людей при встрече с Норой никогда не подумали бы, что она отчаялась, быть может, нашли бы ее странной, и застенчивой, и жалкой, но только не отчаявшейся. И все же она была, по крайней мере раньше, отчаянно неприспособленной к миру за пределами четырех стен своего дома, отчаянно страшившейся будущего, отчаянно одинокой. Трэвис, будучи столь же чутким, сколь и добрым, заметил ее отчаяние и пришел на помощь. Но мало-помалу, по мере того как май плавно перетекал в июнь, а летнее солнышко пригревало все сильнее, Нора все больше склонялась к тому, что Трэвис помогал ей не из жалости, а так как она ему действительно нравилась.

Однако она не могла понять, что такой идеальный мужчина мог найти в женщине вроде нее. Ведь ей было абсолютно нечего ему предложить.

Ну ладно, у нее действительно имелась некоторая проблема с самооценкой. Быть может, она все-таки не была безнадежно унылой и скучной, какой себя ощущала. И все же Трэвис, несомненно, заслуживал – и имел возможность получить – более достойную подругу, нежели она, Нора.

В результате Нора решила не искать причины его интереса к ней. А просто расслабиться и получать удовольствие.

Поскольку после смерти жены Трэвис продал свое риелторское агентство и полностью отошел от дел, а Нора не работала, при желании они могли проводить вместе бо́льшую часть дня, что они и делали. Они посещали художественные галереи и книжные развалы, совершали долгие прогулки и поездки на автомобиле в живописную долину Санта-Инес или на роскошное Тихоокеанское побережье.

Уже дважды они отправлялись с утра пораньше в Лос-Анджелес на целый день. Нора была ошеломлена не только размерами самого города, но и развлекательными мероприятиями: экскурсией по киностудии, посещением зоопарка и утреннего представления хитового мюзикла.

А в один прекрасный день Трэвис уговорил Нору сделать стильную стрижку. Он отвел девушку в салон красоты, который часто посещала его покойная жена, и Нора настолько разнервничалась, что, разговаривая с парикмахершей, бойкой блондинкой по имени Мелани, даже начала заикаться. Раньше Нору стригла Виолетта, а после ее смерти Нора стала стричься сама. Оказаться во власти заботливых рук стилиста стало для Норы новым опытом, пугающим не меньше, чем первый в жизни ужин в ресторане. Мелани проделала нечто такое, что она называла филировкой, срезав очень много волос, но сохранив объем. Норе не разрешили посмотреть в зеркало даже мельком, пока волосы не были высушены феном и уложены. А когда ее развернули в кресле, лицом к лицу с собственным отражением, она взглянула на себя в зеркало и остолбенела.

– Выглядишь потрясающе! – воскликнул Трэвис.

– Полная трансформация, – заметила Мелани.

– Потрясающе! – повторил Трэвис.

– У вас очень хорошенькое личико. Отлично вылепленное, – сказала Мелани. – Но повисшие пряди удлиняли и заостряли его. А сейчас волосы обрамляют лицо, подчеркивая все ваши достоинства.

Даже Эйнштейну, похоже, понравилась произошедшая с Норой метаморфоза. Когда они вышли из салона красоты, ретривер уже с нетерпением ждал их возле паркометра, к которому его привязали. Увидев Нору, он внимательно пригляделся, положил передние лапы ей на грудь, обнюхал лицо и волосы, после чего радостно тявкнул и завилял хвостом.

Норе ужасно не понравился новый образ. Когда ее повернули лицом к зеркалу, она увидела жалкую старую деву, пытающуюся сойти за юную красотку. Модная стрижка – это точно не ее. Она только подчеркивала заурядность и бесцветность. Нет, стрижка, несмотря на явную претенциозность, не сделает Нору ни сексуальной, ни очаровательной. Все равно что привязать метелочку из ярких перьев к гузке индюка, чтобы попытаться выдать его за павлина.

Не желая обидеть Трэвиса, Нора сделала вид, будто очень довольна результатом своего преображения. Но тем же вечером она вымыла голову и расчесала мокрые волосы, оттягивая их щеткой, чтобы уничтожить даже намек на так называемый стиль. Правда, несмотря на все Норины старания, благодаря филировке пряди уже не лежали так вяло и безжизненно, как раньше.

На следующий день, заехав за Норой, чтобы отвезти ее на ланч, Трэвис с удивлением обнаружил, что она вернула себе свой первоначальный образ, но ничего не сказал и не стал задавать лишних вопросов. Норе было очень неловко. Первые несколько часов она не осмеливалась поднять на Трэвиса глаза, опасаясь, что задела его чувства.


Несмотря на яростное сопротивление Норы, Трэвис настоял на покупке нового платья – яркого летнего наряда, который Нора сможет надеть на обед в «Ток оф зе таун», шикарный ресторан на Уэст-Гутьеррес-стрит, где, по словам Трэвиса, можно было встретить кинозвезд из местной колонии киношников, уступавшей разве что Беверли-Хиллз и Бел-Эйр. Итак, они отправились в дорогой магазин, где Нора перемерила кучу платьев, причем каждое, краснея и умирая от стыда, продемонстрировала Трэвису. Продавщица шумно восхищалась тем, как вещи сидят на Норе, не уставая нахваливать фигуру застенчивой покупательницы, однако Нора не могла отделаться от чувства, что над ней издеваются.

Трэвису больше всего понравилось платье из коллекции Дайан Фрайс. Нора не могла отрицать, что платье действительно прелестное: на красно-золотом фоне принты со смелой комбинацией вызывающе ярких цветов, что было главной фишкой Дайан Фрайс. На красивой женщине оно должно было смотреться сногсшибательно. Просто такое платье Норе не подходило. Темные цвета, бесформенный покрой, простые ткани, никаких украшательств – вот это и был ее стиль. Нора попыталась объяснить Трэвису, что она никогда не сможет надеть подобное платье, но он решительно сказал, словно отрезал:

– Ты выглядишь в нем просто роскошно. Действительно роскошно.

Нора разрешила Трэвису купить ей это платье. Господи Иисусе, действительно разрешила! Хотя и знала: купить подобное платье было колоссальной ошибкой и она, Нора, никогда его не наденет. Пока платье упаковывали, Нора задала себе вопрос, почему она оказалась настолько уступчивой, и тотчас же поняла: несмотря на жгучий стыд, ей явно льстило, что мужчина покупает ей одежду и ему небезразлично, как она выглядит. Нора даже не смела мечтать о таком счастье, и сейчас ее переполняли эмоции.

Она постоянно заливалась краской смущения. Сердце отчаянно колотилось. Голова кружилась, но это было приятное головокружение.

А потом, когда они уже уходили из магазина, Нора увидела, что Трэвис заплатил за платье пятьсот долларов. Пятьсот долларов! Нора собиралась повесить платье в шкафу и любоваться им, используя в качестве отправной точки для сладких грез наяву, что было бы нормально и даже отлично, если бы платье стоило пятьдесят долларов, но за пятьсот долларов придется его надеть, даже если она в нем будет выглядеть по-дурацки – прислугой, которая притворяется принцессой.

На следующий вечер, за два часа до того, как за ней должен был заехать Трэвис, Нора раз шесть надевала и снова снимала платье. Она перебрала содержимое своего шкафа в отчаянных поисках другого платья, чего-нибудь более разумного, но ничего не нашла, поскольку прежде ей не требовались наряды для шикарного ресторана.

Скорчив гримасу своему отражению в зеркале ванной комнаты, Нора сказала:

– Ты похожа на Дастина Хоффмана в фильме «Тутси».

И тотчас же рассмеялась, поняв, что слишком строга к себе. Но относиться к себе более снисходительно Нора не могла, потому что действительно ощущала себя мужиком в женской одежде. В данном случае чувства взяли верх над реальностью, и смех быстро оборвался.

Нора совсем раскисла и даже два раза всплакнула, после чего начала было подумывать о том, чтобы позвонить Трэвису и отменить свидание. Но больше всего на свете ей хотелось увидеть Трэвиса, пусть даже ценой ожидавшего ее унизительного вечера. Она закапала в глаза капли – убрать красноту, затем снова примерила платье, но сразу сняла.

В пять минут восьмого приехал Трэвис, очень красивый в темном костюме.

На Норе были надеты бесформенное синее платье-рубашка и темно-синие туфли.

– Я подожду, – сказал Трэвис.

– А? Чего подождешь? – спросила Нора.

– Ты знаешь, – многозначительно произнес Трэвис. – Иди переоденься.

Слова вырвались у нее изо рта нервным потоком, оправдание вышло крайне неуклюжим.

– Трэвис, прости, но это ужасно. Мне так жаль. Я опрокинула кофе на платье.

– Я подожду здесь. – Трэвис направился в гостиную.

– Целый кофейник, – добавила Нора.

– Советую поспешить. Столик заказан на семь тридцать.

Подготовившись морально к веселым шепоткам, если не к откровенному смеху зевак и уговорив себя, что лишь мнение Трэвиса имеет для нее значение, Нора переоделась в платье от Дайан Фрайс.

Сейчас Нора уже жалела, что испортила укладку, сделанную Мелани пару дней назад. Возможно, стильная прическа поправила бы дело.

Нет, с модной укладкой Нора выглядела бы еще более нелепо.

Когда она спустилась в гостиную, Трэвис улыбнулся:

– Ты выглядишь прелестно.

Нора так и не поняла, действительно ли кухня в «Ток оф зе таун» настолько хороша, как о ней говорят. Ведь Нора практически ни до чего не дотронулась. И потом она даже не могла вспомнить интерьер ресторана, хотя лица других посетителей, включая актера Джина Хэкмена, отпечатались в памяти, поскольку Норе казалось, будто все кругом пялились на нее с явным удивлением и презрением.

В середине обеда Трэвис, догадавшись, насколько ей здесь некомфортно, поставил бокал с вином и наклонился к Норе:

– Нора, ты действительно прелестно выглядишь, что бы там о себе ни думала. И если бы у тебя был опыт в подобных вещах, ты бы поняла, что большинство мужчин здесь не сводят с тебя глаз.

Однако Нора знала, в чем дело, и не боялась признать горькую правду. Если мужчины и пялились на нее, Нору, то вовсе не из-за ее неземной красоты. Люди всегда будут смотреть на индюка с метелкой из перьев вместо хвоста, который корчит из себя павлина.

– Даже без косметики, – сказал Трэвис, – ты выглядишь лучше любой женщины в этом зале.

Никакой косметики. Вот еще одна причина, почему на нее пялились. Когда женщина надевает в дорогой ресторан платье за пятьсот долларов, то старается по возможности себя приукрасить с помощью помады, подводки для глаз, пудры, румян и бог его знает чего еще. Однако Нора даже не подумала о косметике.

Поданный на десерт шоколадный мусс, наверняка изумительный на вкус, показался Норе клейстером и не лез ей в горло.

Последние пару недель они с Трэвисом много беседовали, обнаружив при этом, что им на редкость легко делиться друг с другом интимными переживаниями и мыслями. Нора узнала, почему, несмотря на приятную внешность и относительную финансовую обеспеченность, Трэвис до сих пор одинок, а он понял, откуда у Норы столь низкая самооценка. Поэтому, когда Нора, так и не справившись с муссом, слезно попросила прямо сейчас отвезти ее домой, Трэвис тихо произнес:

– Если существует высшая справедливость, то Виолетта Девон наверняка корчится на сковороде в аду.

Потрясенная словами Трэвиса, Нора ответила:

– Ой, нет! Она была не такой уж плохой.

На обратном пути Трэвис о чем-то напряженно размышлял.

Высадив Нору у дверей дома, он взял с нее обещание устроить встречу с Гаррисоном Дилвортом, адвокатом Виолетты Девон, который теперь вел дела Норы.

– Судя по твоим рассказам, – произнес Трэвис, – Дилворт знал твою тетку лучше, чем кто-либо другой. И я могу голову дать на отсечение, он способен сообщить тебе нечто такое, что ослабит мертвую хватку, которой она продолжает держать тебя из могилы.

На что Нора ответила:

– Но у тети Виолетты не было никаких темных секретов. Она была именно такой, какая есть. Очень прямолинейной женщиной. Правда. Только очень несчастной.

– Несчастной, как же! – хмыкнул Трэвис.

Уступив настояниям Трэвиса, Нора согласилась встретиться с Гаррисоном Дилвортом.

И уже позже, поднявшись в свою спальню, Нора начала раздеваться и внезапно поняла, что ей не хочется снимать платье от Дайан Фрайс. Там, в ресторане, Норе не терпелось вылезти из этого маскарадного костюма, поскольку платье действительно смотрелось на ней маскарадным костюмом. Но теперь, оглянувшись назад, она ощущала теплое сияние сегодняшнего вечера, очарование которого хотелось продлить. В результате Нора, совсем как сентиментальная школьница, уснула в платье за пятьсот долларов.


Офис Гаррисона Дилворта отличался изысканной отделкой, призванной продемонстрировать респектабельность, стабильность, надежность. Красивые резные дубовые панели. Тяжелые темно-синие шторы на латунных карнизах. Полки уставлены книгами по юриспруденции в кожаных переплетах. Массивный дубовый письменный стол.

Сам адвокат представлял собой интересное сочетание между живым воплощением Чести и Достоинства и Санта-Клаусом. Высокий, довольно упитанный, с густыми серебристыми волосами, Гаррисон предпочитал костюмы-тройки и галстуки приглушенных цветов. На вид лет семидесяти с хвостиком, адвокат, уже достигнувший пенсионного возраста, активно продолжал вести свою практику. И хотя он уже давным-давно стал калифорнийцем, его глубокий, ровный голос культурного человека выдавал в нем выходца из высших слоев общества Восточного побережья, где он родился, вырос и получил образование. Но в его глазах определенно горел озорной огонек, а улыбка была живой, теплой и действительно похожей на улыбку Санта-Клауса.

Он не стал отгораживаться от посетителей письменным столом, но расположился вместе с Норой и Трэвисом в одном из удобных кресел вокруг кофейного столика с дорогой хрустальной вазой в центре.

– Я не знаю, что вы надеетесь от меня услышать. У вашей тети не было секретов. И никаких скелетов в шкафу, откровения о которых могли бы круто изменить вашу жизнь…

– Да, я все понимаю. Извините за беспокойство.

– Погоди, – остановил Нору Трэвис, – позволь мистеру Дилворту закончить.

Тем временем адвокат продолжил:

– Виолетта Девон была моей клиенткой, а адвокат обязан хранить секреты своих клиентов, даже после их смерти. По крайней мере, это мое мнение, хотя некоторые представители моей профессии не склонны вечно соблюдать подобные долговременные обязательства. Но поскольку я сейчас разговариваю с ближайшей родственницей Виолетты Девон и ее наследницей, полагаю, мне не стоит что-либо от вас утаивать, разве что совсем немного, если, конечно, у вашей тети вообще было что скрывать. Но я определенно не вижу моральных препятствий честно высказать свое мнение о вашей покойной тетушке. Даже адвокатам, священникам и врачам позволено иметь свое суждение о людях. – Он сделал глубокий вдох и нахмурился. – Мне она никогда не нравилась. Я считал ее ограниченной, эгоцентричной женщиной и, скажем так, психически не совсем устойчивой. И ее методы воспитания вас, Нора, на мой взгляд, были преступными. Нет, не настолько негуманными с точки зрения закона, чтобы привлечь внимание властей, и тем не менее преступными. И крайне жестокими.

Сколько Нора себя помнила, все ее жизненно важные органы и артерии были затянуты тугим узлом, что держало девушку в постоянном напряжении, препятствуя току крови, заставляя жить с зажатыми в кулаке чувствами и преодолевать невзгоды, словно машина, которой не хватает мощности. Слова Гаррисона Дилворта неожиданно разрубили этот порочный узел, и впервые за долгое время Нора почувствовала, как ее омывает полноводный поток жизни.

Нора понимала, что сделала с ней Виолетта Девон, но одного лишь понимания было явно недостаточно, чтобы нивелировать последствия деспотичного воспитания. Норе нужно было услышать слова осуждения в адрес Виолетты Девон из уст постороннего человека. Трэвис уже обвинил Виолетту, отчего у Норы на душе стало чуть-чуть легче. Впрочем, Трэвис не был знаком с тетей Виолеттой, а потому его мнение не могло считаться вполне обоснованным. Но поскольку Гаррисон Дилворт был хорошим знакомым Виолетты Девон, его авторитетное суждение помогло Норе освободиться от психологической зависимости.

Нору трясло как в лихорадке, по щекам текли слезы. Однако она не замечала их, пока Трэвис в знак утешения не положил ей руку на плечо. Нора принялась судорожно шарить в сумочке в поисках носового платка.

– Простите, – пролепетала она.

– Моя дорогая, – сказал Гаррисон, – не стоит извиняться за то, что вам удалось пробить железную оболочку, окружавшую вас всю вашу жизнь. Впервые за все время нашего знакомства вы смогли преодолеть застенчивость и дать волю эмоциям. Мне, как вашему адвокату, весьма приятно это видеть. – Повернувшись к Трэвису, чтобы дать Норе вытереть слезы, адвокат спросил: – Что еще вы надеялись от меня услышать?

– Есть некоторые вещи, которых Нора не знает, но непременно должна узнать. Поэтому я очень надеюсь, что вы нас просветите. Полагаю, это не нарушит ваших строгих установок относительно конфиденциальности.

– Что именно вас интересует?

– Виолетта Девон никогда не работала, – начал Трэвис, – но при этом жила в достатке, не испытывая материальных затруднений. Она оставила Норе солидную сумму, которой должно хватить до конца жизни. По крайней мере, пока Нора будет жить отшельницей в том старом доме. Откуда у Виолетты такие деньги?

– Откуда? – повторил вопрос Гаррисон Дилворт. – Нора наверняка в курсе.

– Но она ничего не знает, – покачал головой Трэвис.

Подняв глаза, Нора обнаружила, что Гаррисон Дилворт смотрит на нее с неприкрытым удивлением. Он моргнул и сказал:

– Муж Виолетты был весьма обеспеченным человеком. Он умер совсем молодым, и Виолетта унаследовала его состояние.

Нора открыла от удивления рот. У нее перехватило дыхание, и она с трудом выдавила:

– Муж?

– Джордж Олмстид, – подтвердил адвокат.

– Никогда не слышала такого имени.

Гаррисон снова заморгал, словно ему в глаз попала соринка:

– Неужели она никогда не упоминала о муже?

– Никогда.

– Но возможно, какой-нибудь сосед говорил…

– Мы не общались с соседями, – ответила Нора. – Виолетта их не одобряла.

– И действительно, – задумчиво произнес Гаррисон, – если хорошенько подумать, то к тому времени, как вы переехали к Виолетте, соседи с обеих сторон могли смениться.

Нора высморкалась и убрала платок. Ее продолжало трясти. Неожиданное избавление от психологической зависимости дало выход эмоциям, которые теперь мало-помалу улеглись, уступив место любопытству.

– Все в порядке? – спросил Трэвис.

Она кивнула, затем пристально посмотрела на Трэвиса:

– Выходит, ты знал о существовании мужа? Ты поэтому привез меня сюда?

– Я подозревал, – ответил Трэвис. – Если бы она унаследовала состояние от родителей, то непременно упомянула бы об этом. Но тот факт, что она не говорила, откуда у нее деньги, по-моему, мог свидетельствовать лишь о наличии мужа, причем, скорее всего, мужа, с которым у нее были проблемы. Что представляется еще более логичным, если вспомнить, как плохо она думала о людях вообще и о мужчинах в частности.

Адвокат настолько разволновался, что не мог усидеть на месте. Он вскочил с кресла и принялся расхаживать возле огромного старинного глобуса, подсвеченного изнутри и, похоже, сделанного из пергамента.

– У меня просто нет слов. Значит, вы вообще не понимали, почему Виолетта была таким мизантропом и почему подозревала всех в самых низменных помыслах.

– Нет, – ответила Нора. – Я об этом как-то не задумывалась. Она всегда была такой.

Продолжая нервно мерить шагами комнату, Гаррисон произнес:

– Да. Все верно. Зачатки паранойи наверняка появились у нее еще в юности. Ну а потом, когда Виолетта обнаружила, что Джордж изменял ей с другими женщинами, ее переклинило. Она стала еще хуже.

– Но почему Виолетта оставила девичью фамилию Девон, если она вышла за Олмстида? – спросил Трэвис.

– Она больше не желала носить фамилию мужа. Она ненавидела эту фамилию. Она отправила его паковать чемоданы, а потом чуть ли не палкой выгнала из дому! Она уже собиралась подавать на развод, но Джордж Олмстид неожиданно умер, – сказал Гаррисон. – Как я уже говорил, она узнала о его интрижках с другими женщинами. Она была в ярости. Вне себя от злости и стыда. Должен сказать… я не могу осуждать беднягу Джорджа, потому что дома он не видел ни любви, ни ласки. Он понял, что совершил ошибку уже через месяц после свадьбы.

Гаррисон остановился у глобуса, положив руку на вершину мира, мысленно вернувшись в прошлое. Если раньше адвокат выглядел моложе своих лет, то сейчас морщины на его лице, казалось, стали глубже, а голубые глаза моментально выцвели. Он покачал головой и продолжил:

– Так или иначе, но тогда были совсем другие времена. Женщина, которой изменил муж, становилась объектом жалости и насмешек. Но даже для того времени реакция Виолетты, по-моему, была избыточной. Она сожгла всю одежду Джорджа Олмстида, поменяла все замки в доме… Она даже убила спаниеля – любимую собаку мужа. Отравила пса. И отправила мужу посылкой.

– Боже правый! – ахнул Трэвис.

– Виолетта взяла обратно девичью фамилию, потому что больше не желала носить фамилию мужа, – сказал Гаррисон. – По ее словам, одна мысль о том, что ей до конца жизни придется быть Виолеттой Олмстид, вызывала у нее отвращение, даже после его смерти. Она была неумолимой.

– Вы совершенно правы, – согласилась Нора.

– Когда Джордж погиб, она даже не потрудилась скрыть свою радость. – Гаррисон неодобрительно поморщился.

– Погиб? – В глубине души Нора была готова услышать, что Виолетта убила Джорджа Олмстида, но каким-то образом избежала наказания.

– Да. В автомобильной аварии, сорок лет назад, – объяснил Гаррисон. – Потерял управление, когда возвращался домой из Лос-Анджелеса по Тихоокеанскому шоссе, и свалился вниз. Тогда там еще не было ограждения. Высота насыпи была шестьдесят-восемьдесят футов, склон очень крутой, и автомобиль Джорджа, большой черный «паккард», несколько раз перевернулся, прежде чем упасть на скалы. Виолетта унаследовала все его имущество, потому что, хотя она и начала бракоразводный процесс, Джордж так и не удосужился изменить завещание.

– Итак, Джордж Олмстид не только предал Виолетту, но и, отойдя в мир иной, лишил ее объекта для ненависти. Поэтому она возненавидела весь мир в целом, – подвел итог Трэвис.

– И меня, в частности, – добавила Нора.


В тот же день Нора рассказала Трэвису о своих картинах. Раньше она не упоминала об увлечении живописью, а Трэвис никогда не был в ее спальне и не видел мольберта, шкафчика с художественными принадлежностями и чертежной доски. Нора и сама толком не знала, почему утаила от Трэвиса эту часть своей жизни. Она рассказала о своем интересе к искусству, и он водил ее по картинным галереям и музеям. Однако Нора никогда не говорила о собственных работах, возможно, из опасения, что они не слишком впечатлят Трэвиса.

А вдруг он найдет, что у нее нет таланта?

Ведь, кроме книг, позволявших уйти от реальности, еще одной вещью, которая помогла Норе выдержать мрачные годы одиночества, были занятия живописью. Нора верила, что ее работы хороши, даже очень хороши, но была слишком застенчива и ранима, чтобы хоть кому-нибудь в этом признаться. А что, если она ошибается? А что, если у нее нет таланта и она впустую тратит время? Ее живопись была основным способом самовыражения. У Норы не имелось других возможностей укрепить слабую самооценку, и поэтому ей отчаянно хотелось верить в свой талант. Мнение Трэвиса имело для Норы колоссальное значение, и, если ему не понравятся ее работы, она будет морально раздавлена.

Однако, покинув офис Гаррисона Дилворта, Нора поняла, что пришло время рискнуть. Правда о Виолетте Девон оказалась ключиком, открывшим эмоциональную тюрьму, в которой находилась Нора. Ей потребуется еще много времени, чтобы, выбравшись из камеры, пройти по длинному коридору во внешний мир, но путешествие неизбежно продолжится. И поэтому Норе придется сделать шаг навстречу любому новому опыту, который предлагает ей жизнь, включая ужасную возможность горького разочарования из-за неприятия ее работ. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Вернувшись домой, Нора подумала было пригласить Трэвиса подняться наверх и показать ему пять-шесть последних работ. Но мысль пустить мужчину в свою спальню, даже с самыми невинными намерениями, страшила Нору. Конечно, откровения Гаррисона Дилворта раскрепостили девушку, границы ее мира стремительно расширились, однако она пока не чувствовала себя настолько свободной. Поэтому Нора решила усадить Трэвиса с Эйнштейном на один из огромных диванов в заставленной мебелью гостиной, а затем принести сюда несколько своих работ. Нора включила свет, раздвинула тяжелые шторы и сказала:

– Сейчас вернусь.

Поднявшись наверх, она в смятении перебрала десять последних работ, не в силах решить, какие картины показать Трэвису в первую очередь. Наконец она остановилась на четырех работах, хотя нести сразу все четыре оказалось довольно тяжело. Но, начав спускаться по лестнице, Нора остановилась на полдороге и решила вернуться, чтобы отобрать другие картины. Поднявшись обратно на четыре ступеньки, Нора поняла, что так можно колебаться до бесконечности. Напомнив себе, что риск – благородное дело, она сделала глубокий вдох и быстро спустилась вниз с четырьмя работами, отобранными первыми.

Трэвису работы понравились. Даже больше чем понравились. Он был в полном восторге.

– Боже мой, Нора! Это вовсе не любительская мазня. Это настоящее. Это искусство.

Нора установила холсты на четырех стульях, и Трэвису захотелось изучить их получше. Он вскочил с дивана, подошел к картинам и принялся переходить от одного полотна к другому.

– Ты потрясающий фотореалист! Я, конечно, не искусствовед, но, клянусь Богом, ты ничуть не хуже Эндрю Уайетта! Но меня немного удивляет одно… Есть нечто леденящее кровь в этих двух работах…

Комплименты Трэвиса вгоняли Нору в краску. Нора тяжело сглотнула, чтобы вернуть себе дар речи:

– Решила добавить немного сюрреализма.

Нора принесла два пейзажа и два натюрморта. Все они были типичным образцом фотореализма, но в двух явно чувствовался налет сюрреализма. На натюрморте, например, стаканы для воды, кувшин, ложки на столе были выписаны с удивительной точностью, и на первый взгляд картина казалась удивительно реалистичной, но, приглядевшись, можно было заметить, что один из стаканов расползается по поверхности, а кружочек лимона проникает в стенку стакана, словно стекло было отлито вокруг него.

– Твои картины великолепны, просто великолепны! А другие у тебя есть?

Есть ли у нее другие?!

Совершив еще две вылазки в спальню, Нора принесла шесть картин.

С каждой новой работой возбуждение Трэвиса усиливалось. Его восторг был совершенно искренним. Поначалу Норе казалось, что он ее разыгрывает, но вскоре она убедилась, что он не пытается скрыть истинные чувства.

Переходя от картины к картине, Трэвис не уставал твердить:

– Твое чувство цвета просто уникально.

Эйнштейн ходил хвостом за Трэвисом, тихо подтявкивая каждому восторженному замечанию хозяина и энергично виляя хвостом, словно выражая свое полное согласие с высокой оценкой картин.

– В твоих работах чувствуется настроение.

– Гав!

– Твое владение кистью поражает. У меня нет впечатления, будто я вижу тысячу мазков. Такое ощущение, будто картина волшебным образом появилась на холсте.

– Гав!

– Ты не только сможешь себя этим прокормить… Думаю, на этом ты сможешь сделать себе имя!

Нора не осмеливалась признаться себе, насколько серьезно она относится к своей работе, и поэтому нередко писала одну картину поверх другой, снова и снова используя один и тот же холст. И в результате многие работы были утрачены навсегда. Однако на чердаке Нора хранила более восьмидесяти своих лучших картин. И вот теперь по настоянию Трэвиса они спустили вниз бо́льшую часть завернутых полотен и, сорвав коричневую бумагу, установили картины на предметах меблировки гостиной. Впервые на памяти Норы гостиная выглядела столь ярко и приветливо.

– Любая галерея будет счастлива выставить твои работы, – сказал Трэвис. – И правда, давай завтра погрузим в мой пикап часть твоих картин и покажем в нескольких галереях. Посмотрим, что они скажут.

– Ой нет! Ни за что!

– Обещаю, Нора, ты не будешь разочарована.

Неожиданно у Норы от волнения сжалось сердце. Несмотря на захватывающую перспективу сделать карьеру в области искусства, Нора отчаянно страшилась совершить столь смелый шаг. Для нее это было аналогично тому, чтобы броситься с обрыва.

– Не сейчас, – ответила Нора. – Через неделю… а может, через месяц… мы погрузим картины в твой пикап и отвезем их в какую-нибудь галерею. Но не сейчас, Трэвис… Я не могу… Я еще не готова…

– Снова эмоциональная перегрузка? – улыбнулся Трэвис.

Эйнштейн потерся о ногу Норы, бросив на нее такой умильный взгляд, что невозможно было сдержать улыбку.

Нора почесала у пса за ушами:

– Столько всего сразу навалилось. Мне всего этого не переварить. Голова идет кругом. Я как будто на карусели, которая, потеряв управление, крутится все быстрее.

Нора сказала правду, хотя это было не единственной причиной, почему она не спешила выставлять напоказ свои картины. Ей просто хотелось идти вперед чуть помедленнее, чтобы до конца прочувствовать свое грандиозное преображение. Если слишком торопить события, превращение нелюдимой старой девы в полноправного гостя на этом празднике жизни пройдет слишком стремительно и словно в тумане. Нора жаждала насладиться каждой секундой своей удивительной метаморфозы.

Подобно инвалиду, с рождения заточенному в темной комнате, набитой системами жизнеобеспечения, но буквально чудом исцелившемуся, Нора Девон крайне осторожно открывала для себя новый мир.


Выходом из психологического заточения Нора была обязана не только Трэвису. Эйнштейн сыграл не менее важную роль в ее трансформации.

Ретривер определенно решил, что Норе можно доверить секрет его выдающихся умственных способностей. После журнала «Модерн брайд» и истории с младенцами в Солванге ретривер мало-помалу демонстрировал Норе работу своего отнюдь не собачьего мыслительного аппарата.

Трэвис, перехватив у Эйнштейна инициативу, рассказал Норе, как нашел ретривера в лесу и как кто-то страшный, кого они так и не увидели, преследовал Эйнштейна. Затем Трэвис перечислил все удивительные вещи, которые с тех пор успел продемонстрировать Эйнштейн. Трэвис также рассказал Норе о периодических приступах тревоги, случающихся у ретривера в середине ночи, когда он стоял у окна, вглядываясь в темноту и как будто опасаясь, что неведомое существо из леса его непременно найдет.

Как-то вечером Трэвис с Норой несколько часов просидели на кухне у Норы за кофе с домашним ананасовым тортом, пытаясь найти объяснение удивительному интеллекту ретривера. Пес, периодически отвлекаясь на выклянчивание кусочков торта, с большим вниманием прислушивался к разговору, словно понимая, о чем, собственно, идет речь. Время от времени он поскуливал и нетерпеливо ходил взад-вперед по кухне, точно сожалея, что речевой аппарат собаки не дает возможности говорить. Правда, в основном Нора с Трэвисом переливали из пустого в порожнее, поскольку у них не было гипотез, которые стоило обсуждать.

– Я верю, Эйнштейн мог бы сказать нам, откуда он появился и почему так чертовски не похож на других собак, – заявила Нора.

Эйнштейн деловито помахал хвостом.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил Трэвис. – Он обладает почти человеческим самосознанием. Эйнштейн знает, что он другой, и, похоже, понимает почему. По-моему, он бы с удовольствием нам все рассказал, если бы нашел способ, как это сделать.

Ретривер коротко залаял, отбежал в дальний конец кухни, вернулся назад, посмотрел на Нору с Трэвисом, повертелся волчком в приступе почти человеческого отчаяния, рухнул на пол и, положив голову на передние лапы, принялся поочередно фыркать и тихо поскуливать.

Нору крайне заинтриговал рассказ о реакции Эйнштейна на домашнюю библиотеку Трэвиса.

– Он понимает, что книги – это средство общения, – задумчиво протянула Нора. – И возможно, чувствует, что можно использовать книги для заполнения пробела в общении между нами.

– Но как? – спросил Трэвис, поднося ко рту очередной кусочек торта.

– Ну, я не знаю, – пожала плечами Нора. – Хотя, возможно, проблема в том, что у тебя оказались не те книги. Ты говорил, романы?

– Да. Художественная литература.

– Тогда, может, нам нужны книжки с картинками, чтобы он мог реагировать на образы. А что, если подобрать различные книжки с иллюстрациями и журналы с картинками, а потом разложить их на полу и поработать с Эйнштейном? Может, тогда мы найдем способ общения с ним.

Ретривер вскочил на ноги и подбежал к Норе. Судя по выражению его морды и проникновенному взгляду, предложение ему понравилось.

Решено. Завтра Нора соберет с десяток книг и журналов, после чего попробует воплотить свой план в жизнь.

– Тебе потребуется много терпения, – предупредил ее Трэвис.

– У меня море терпения.

– Это тебе так кажется. Но иногда, когда имеешь дело с Эйнштейном, слово «терпение» приобретает совсем другое значение.

Повернувшись к Трэвису, ретривер презрительно фыркнул.

После первых занятий с Эйнштейном в среду и четверг перспективы более прямого общения оставались весьма туманными, но настоящий прорыв был уже не за горами. В пятницу вечером, четвертого июня, они наконец нашли способ, и после этого их жизнь уже не могла быть прежней.

2

сообщения о криках в строящемся коттеджном поселке Бордо-Ридж

В пятницу вечером, четвертого июня, меньше чем за час до наступления сумерек, солнце окутало золотисто-медным светом округ Ориндж. Уже второй день подряд стояла рекордная для середины 1990-х жара, и дома, и тротуары излучали накопленное за длинный летний день экстремальное тепло. Деревья бессильно поникли. Воздух казался бездвижным. Гул автомагистралей и уличных дорог тонул в вязком мареве, заглушавшем рев моторов и пронзительную трель гудков.

…повторяю, Бордо-Ридж, недостроенный дом в восточной части…

У пологого подножия гор на северо-востоке, в примыкающем к Йорба-Линда районе новой пригородной застройки, транспорта пока было немного. Редкий автомобильный гудок или скрежет тормозов звучали до смешного печально и меланхолично в этой влажной неподвижности.

Помощники шерифа Тил Портер и Кен Даймс ехали в патрульном автомобиле. Тил был за рулем, Кен сидел рядом. Кондиционер не работал, в салон даже не поступал воздух из вентиляционных отверстий. Несмотря на опущенные боковые стекла, внутри седана было настоящее пекло.

– От тебя воняет, как от дохлой свиньи, – сказал своему напарнику Тил Портер.

– Неужели? – отозвался Кен Даймс. – Ну а ты не только воняешь, как дохлая свинья, но и выглядишь как дохлая свинья.

– Да неужели? Ну а ты встречаешься с дохлыми свиньями.

Кен улыбнулся, несмотря на жару:

– Что с того? Лично я слышал от твоих женщин, что заниматься любовью с тобой все равно что с дохлой свиньей.

Вымученный юмор не мог скрыть тот факт, что оба смертельно устали. Тем более что вызов, на который они сейчас ехали, не сулил ничего интересного. Скорее всего, просто резвились детишки. Дети обожают играть на стройплощадках. Обоим помощникам шерифа было по тридцать два, оба были здоровенными амбалами, и оба когда-то играли в школьной футбольной команде. Они не были братьями, но стали ими, шесть лет работая в паре.

Тил свернул с основной дороги на грунтовку, которая вела в Бордо-Ридж. Около сорока домов поселка находились в разной степени готовности. Большинство еще стояло в лесах, но некоторые уже были оштукатурены.

– Вот чего я не понимаю, – сказал Кен, – как люди покупаются на такое дерьмо. Черт, и кто придумал назвать «Бордо» типовой коттеджный поселок в Южной Калифорнии?! Они что, хотят заставить тебя поверить, будто в один прекрасный день тут появятся виноградники? Они называют это «Ридж»[3], но весь поселок представляет собой ровную полоску земли между холмами. Они обещают тишину и покой. Что ж, возможно, сейчас. Но что будет, когда в ближайшие пять лет они отгрохают здесь еще три тысячи домов?

– Да. Но лично меня больше раздражает слово «мини-поместье», – ответил Тил. – Никто в здравом уме не будет считать это поместьем – ну разве что русские, которые привыкли ютиться вдесятером в одной квартире. Всего-навсего типовые дома в районе массовой застройки.

Вдоль улиц Бордо-Ридж уже успели забетонировать сточные канавы и тротуары, но проезжая часть еще не была замощена. Тил ехал медленно, стараясь не поднимать тучи пыли, что у него не слишком хорошо получалось. Они с Кеном смотрели налево и направо, вглядываясь в каркасы незаконченных домов в поисках шкодливых детишек.

К западу от Бордо-Ридж, на границе с городом Йорба-Линда, находились уже построенные и заселенные дома. Именно от жителей этих домов в полицию Йорба-Линда и поступили жалобы на крики, доносящиеся из строящегося коттеджного поселка. А поскольку поселок этот еще не был присоединен к городу, жалоба была перенаправлена в ведомство шерифа.

В конце улицы помощники шерифа увидели белый пикап, принадлежащий компании-застройщику «Тьюлманн бразерс». Пикап был припаркован перед тремя практически законченными выставочными домиками.

– Похоже, прораб все еще здесь, – сказал Кен.

– Может, ночной сторож слишком рано заступил на дежурство.

Они припарковались за пикапом, вылезли из раскаленного патрульного автомобиля и прислушались. Тишина.

– Эй! – крикнул Кен. – Есть кто живой?

Его голос эхом разносился по пустому поселку.

– Ну как, хочешь проверить, что к чему?

– Нет, блин! Но давай все же проверим, – ответил Тил.

Кен по-прежнему не верил, что в Бордо-Ридж может случиться что-то плохое. Пикап вполне могли оставить в поселке до утра. Как-никак, здесь оставили на ночь ценное оборудование: пару мини-погрузчиков на платформе грузовика, экскаватор. Скорее всего, источником криков, на которые пожаловались местные жители, были не в меру расшалившиеся дети.

Кен с Тилом взяли из машины фонарики, поскольку, хотя поселок уже и был подключен к электрическим сетям, тут пока еще не установили ни уличных фонарей, ни потолочных светильников. Поправив кобуру на бедре, скорее автоматически, ведь оружие им вряд ли понадобится, Кен с Тилом вошли в ближайшее недостроенное здание. Они ничего особенного там не искали и, скорее, делали это ради проформы, что было частью их полицейской работы.

Внезапно налетевший впервые за весь день легкий ветерок поднял тучу опилок, задув их в открытые боковины дома. Солнце стремительно закатывалось за западный горизонт, и стойки стен отбрасывали на пол решетчатые тени. Последние лучи некогда золотистого, а теперь ржаво-красного дневного света испускали мягкое свечение, идущее словно из открытой дверцы печи. Бетонный пол был усыпан гвоздями, мерцающими в этом пламенеющем свете и позвякивающими под ногами.

– За сто восемьдесят тысяч баксов комнаты могли бы быть и побольше. – Тил обшаривал темные углы лучом фонаря.

Кен глубоко вдохнул пахнущий опилками воздух и ответил:

– Черт! Я ожидал увидеть комнаты величиной с зал ожидания в аэропорту.

Пройдя через дом, они оказались в куцем заднем дворе, где выключили фонари. Еще не облагороженный голый участок высохшей земли был завален в основном строительным мусором: обрезками пиломатериалов, ломаными бетонными плитами, кусками толя, спутанными мотками проволоки, снова гвоздями, остатками труб из ПВХ, кедровой дранкой, оставленной кровельщиками, а также стаканчиками из пенополистирола, контейнерами из-под бигмака, пустыми банками кока-колы и прочим хламом.

Участки еще не были огорожены, и из первого дома открывался вид на все двенадцать задних дворов вдоль улицы. Фиолетовые тени ползли по присыпанной песком земле, но Кен с Тилом ясно видели, что все дворы были безлюдными.

– Вроде никакого беспорядка, – произнес Тил.

– И никаких попавших в беду девиц, – отозвался Кен.

– Ладно, давай все же пройдемся, посмотрим, что там между домами, – предложил Тил. – Ведь должны же мы показать людям, что не зря едим свой хлеб.

Через два дома, в проходе между домами шириной тридцать футов они обнаружили мертвеца.

– Проклятье! – выругался Тил.

Покойник лежал на спине, верхняя часть тела скрывалась в тени, ржаво-красные лучи освещали лишь ноги, а потому Кен с Тилом не сразу поняли, с каким кошмаром им предстоит столкнуться. Но когда Кен наклонился над трупом, то с ужасом обнаружил, что у мужчины вырваны кишки.

– Господи Иисусе, его глаза! – пробормотал Тил.

Кен поднял голову и увидел пустые глазницы на том месте, где должны были быть глаза.

Отступив в заваленный мусором двор, Тил достал револьвер.

Кен тоже попятился от изуродованного трупа и потянулся к кобуре. Весь день Кен нещадно потел, однако сейчас почувствовал, что от леденящего душу страха его тело вдруг покрылось холодной кислой испариной.

Фенициклидин, подумал Кен. Только обкурившийся придурок способен на такое зверство.

Бордо-Ридж накрыла мертвая тишина.

Все застыло, и только тени, казалось, с каждой секундой становились длиннее.

– Наверняка это дело рук какого-нибудь торчка – любителя «ангельской пыли», – озвучил свои страхи по поводу фенициклидина Кен.

– Я тоже так думаю, – согласился Тил. – Ну как, хочешь пошарить вокруг?

– Ради всего святого, только не вдвоем. Давай вызовем по рации подмогу.

Напарники начали отступать, настороженно озираясь по сторонам, но не успели они отойти подальше, как вдруг услышали шум. Треск. Лязг металла. Звон бьющегося стекла.

Кен сразу понял, откуда доносятся звуки. Из ближайшего из трех практически готовых выставочных домов.

Не видя подозреваемого и не зная, откуда начинать поиски, напарники имели полное право вернуться к патрульному автомобилю и вызвать подмогу. Однако теперь, когда нарушение порядка обнаружилось в одном из выставочных домов, у Кена с Тилом сработал полицейский инстинкт, требовавший более решительных действий. Они двинулись к задней части дома.

Стены успели обшить фанерой, так что теперь они уже не были открыты всем ветрам, к доскам, защищенным изоляционным материалом, прибита штукатурная сетка, и половину дома оштукатурили. Штукатурка еще даже не успела толком высохнуть, как будто штукатурные работы начались лишь сегодня. Бо́льшую часть окон вставили, и только кое-какие пустые проемы были затянуты потрепанными кусками матового пластика.

В доме снова раздался треск, на этот раз громче, чем раньше, ему аккомпанировал звук бьющегося стекла.

Кен Даймс толкнул раздвижную дверь между задним двором и общей комнатой. Дверь оказалась не заперта.

Тил снаружи рассматривал комнату через оконное стекло. Хотя слабые лучи света все еще просачивались в дом через голые окна и двери, внутри царил полумрак. Увидев, что в комнате никого нет, Тил, с фонарем в одной руке и «смит-вессоном» – в другой, протиснулся в полуоткрытую дверь.

– А ты обойди дом спереди, – прошептал он другу. – Чтобы ублюдок не выбрался через другую дверь.

Пригнувшись ниже уровня окна, Кен поспешно завернул за угол, прошел вдоль стены, а оттуда – к переднему фасаду, внутренне готовый к тому, что кто-то спрыгнет на него с крыши или кинется из оконного проема.


Стены общей комнаты были гипсокартонными, потолки отделаны текстурной краской. Общая комната переходила в обеденную зону, соединенную с кухней, – одно большое пространство без всяких перегородок. В кухне уже установили дубовую мебель, но пол еще не успели выложить керамической плиткой.

В воздухе стоял известковый запах гипсокартона со слабым душком морилки для дерева.

Тил остановился в обеденной зоне и прислушался, нет ли где звуков движения или нового разрушения.

Ничего.

Если это обычный для Калифорнии типовой дом, то столовая должна быть слева, за кухней, за столовой – гостиная, за ней – прихожая и кабинет. Если пройти из обеденной зоны в коридор, то наверняка можно будет попасть в прачечную, туалет, гардеробную и снова в прихожую. Поскольку Тилу было все равно, с чего начинать, он прошел в коридор и проверил прачечную.

В темной комнате не было окон. Луч фонаря высветил через щель приоткрытой двери желтые шкафы и пустое место, оставленное для стиральной и сушильной машин. Тем не менее Тил решил осмотреть пространство за дверью, где, по его представлению, находилась рабочая зона и раковина. Тил распахнул дверь и быстро шагнул внутрь, направив фонарь и ствол револьвера в темный угол за дверью, где, как он и ожидал, обнаружил раковину из нержавейки и встроенный рабочий стол, но не убийцу.

Тил уже много лет так не нервничал. Он не мог выкинуть из головы образ убитого мужчины и эти пустые глазницы.

Нет, нервы здесь ни при чем, подумал Тил. Признайся, ты испуган до мокрых штанов.


А тем временем Кен, перепрыгнув через узкую канаву, направился к двустворчатой входной двери, по-прежнему остававшейся закрытой. Кен обвел взглядом окрестности, но не увидел никого, кто бы пытался сбежать. Но когда сумерки уступили место ночной тьме, Бордо-Ридж перестал напоминать строящийся коттеджный поселок и скорее походил на разбомбленную деревню. Игра теней и тучи пыли создавали полную иллюзию развалин.


Тил Портер уже собрался было выйти из прачечной в коридор, как вдруг дверца одного из расположенных справа желтых шкафов, а именно шкафчика для швабр, шириной два фута и высотой шесть футов, распахнулась, и эта тварь, совсем как черт из табакерки, прыгнула на Тила, и, ей-богу, в первый момент ему показалось, что это ребенок, нацепивший латексную маску чудовища. Тил не мог толком разглядеть нападающего в отсвете луча фонаря, поскольку рефлекторно отвел его в сторону, но сразу понял, что это не маска, так как глаза, подобно двум кружкам света от лампы с дымчатым стеклом, были отнюдь не пластиковыми или стеклянными – ни в коем случае. Тил выстрелил, однако ствол револьвера был направлен вперед, и пуля, не причинив вреда агрессору, вошла в стену коридора. Тил попытался повернуться, но существо, шипевшее, как змея, уже набросилось на него. Тогда Тил выстрелил еще раз, на этот раз в пол – в замкнутом пространстве звук был оглушительным. Тварь оттащила Тила к раковине, вырвав у него из рук револьвер. Фонарь тоже упал, откатившись в угол. Тил замахнулся кулаком, но не успела рука описать полукруг, как Тил почувствовал дикую боль в животе, словно в него воткнули сразу несколько кинжалов. Он начал кричать, кричать, и в темноте над ним нависло деформированное лицо черта из табакерки, его глаза горели желтым светом, и Тил закричал еще раз, попытался вырваться, но уже новые кинжалы вонзились в мягкие ткани его горла…


Кен Даймс был уже в четырех шагах от входной двери, когда до него донесся крик Тила. Крик удивления, страха, боли.

– Вот дерьмо!

Дверь была двустворчатой, мореный дуб.

Правая створка удерживалась у притолоки и порога двумя шпингалетами, а левая створка, служившая рабочей дверью, не была заперта. Кен вихрем влетел в дом, на время забыв об осторожности, но в темной прихожей резко остановился.

Крики оборвались.

Кен включил фонарик. Справа – пустая гостиная, слева – пустой кабинет. Лестница на второй этаж. Никого в поле зрения.

Тишина. Гробовая тишина. Как в вакууме.

Кен на секунду задумался, стоит ли позвать Тила, ведь так можно было выдать себя убийце. Но затем понял, что фонарик, без которого невозможно было двигаться дальше, сразу выдал бы его местоположение – хоть кричи, хоть не кричи.

– Тил! – Голос Кена эхом разнесся по пустому дому. – Тил, ты где?!

Нет ответа.

Должно быть, Тила уже нет в живых. Господи Иисусе! Ведь если бы Тил был жив, то непременно отозвался бы.

Хотя, возможно, он получил ранение и теперь лежит без сознания, истекающий кровью и умирающий. А в таком случае, пожалуй, лучше вернуться к патрульному автомобилю и вызвать «скорую».

Нет! Нет, если напарник находится в отчаянном положении, Кену нужно как можно быстрее его найти и оказать первую помощь. Ведь Тил может умереть, пока он, Кен, будет вызывать «скорую». Нет, сейчас промедление смерти подобно.

Ну а кроме того, пора разобраться с убийцей.

Через окно в дом проникал тусклый дымчато-красный луч света, ибо ночь уже проглотила день. Теперь Кену оставалось полагаться лишь на фонарик, что отнюдь не было идеальным вариантом, поскольку всякий раз, как луч перемещался, тени взмывали вверх и устремлялись вниз, словно иллюзорные противники. И эти мнимые атаки могли отвлечь от реального врага.

Оставив входную дверь открытой, Кен медленно пошел вдоль стены по узкому коридору, ведущему в заднюю часть дома. Подошвы башмаков предательски скрипели при каждом шаге. Кен держал револьвер прямо перед собой, не направляя ствол в пол или в потолок, потому что сейчас ему было наплевать на все правила обращения с оружием.

Справа от себя он увидел открытую дверь. Гардеробная. Пустая.

От Кена несло по́том, и эта вонь перебивала стоявший в доме запах извести и морилки.

Слева по коридору был туалет. Беглый осмотр с помощью фонаря не выявил ничего необычного, кроме испуганного лица Кена, отразившегося в зеркале и ужаснувшего его самого.

Кен увидел прямо перед собой заднюю часть дома: общую комнату, обеденную зону, кухню, – а слева от него находилась другая дверь, которая была открыта. Луч фонаря, внезапно заплясавшего в руке Кена, высветил лежавшего на полу прачечной Тила, кругом было море крови, и Кен сразу понял, что напарник мертв.

Под захлестнувшими Кена волнами страха бушевали гнев, печаль, ненависть и неукротимое желание отмщения.

За спиной Кена послышался звук глухого удара.

Кен вскрикнул и повернулся лицом к угрозе.

Однако в коридоре справа от него и в обеденной зоне слева никого не было. Звук, должно быть, донесся из передней части дома. И хотя эхо от удара уже смолкло, Кен догадался, что это захлопнулась входная дверь.

Очередной громкий звук нарушил тишину, не такой громкий, но не менее пугающий: лязг защелки замка.

Неужели убийца покинул дом и запер дверь снаружи ключом? Но где он взял ключ? У убитого им сторожа? И зачем ему понадобилось делать остановку, чтобы закрыть дверь?

Очевидно, он запер дверь изнутри, но не для того, чтобы затруднить Кену отход, а скорее для того, чтобы показать, что охота продолжается.

Кен решил было выключить фонарь, поскольку тот выдавал его местоположение. Однако серо-фиолетовый сумеречный свет за окном уже не просачивался в дом, и без фонаря придется действовать вслепую.

Как, черт бы его побрал, убийца ориентируется в этой сгущающейся тьме?! Неужели у обдолбанного фенициклидином торчка улучшается ночное зрение, а побочный эффект «ангельской пыли» делает его в десять раз сильнее?

Дом странно притих.

Кен вжался в стену коридора.

Он чувствовал запах крови Тила. Едва уловимый металлический запах.

Цок, цок, цок.

Кен замер и напряженно прислушался, однако, кроме трех коротких цок, цок, цок, больше ничего не услышал. Словно кто-то быстро шел по бетонному полу в ботинках или туфлях с металлическими набойками.

Шум возник и стих настолько внезапно, что Кен не успел определить, где находится его источник. Но затем он снова услышал цок, цок, цок, цок, доносившееся из прихожей: шаги приближались к коридору, где притаился Кен.

Он отпрянул от стены, повернувшись лицом к противнику, после чего присел на корточки, направив фонарь и ствол револьвера туда, где слышал шаги. Однако в коридоре никого не оказалось.

Хватая открытым ртом воздух, чтобы учащенное дыхание не заглушало шаги противника, Кен проскользнул из коридора в прихожую. Ничего. Входная дверь действительно оказалась заперта, однако в кабинете, в гостиной, на лестнице и на верхней площадке никого не было.

Цок, цок, цок.

Шум доносился уже совсем с другой стороны: из задней части дома, точнее, из обеденной зоны. Убийца незаметно выскочил из прихожей, пересек гостиную, столовую, обеденную зону и, покружив по дому, зашел с тыла. Теперь ублюдок входил в коридор, из которого только что выбежал Кен. И хотя негодяй прошел через комнаты совершенно незаметно, Кен снова услышал звук его шагов, но не потому, что у того не получалось идти бесшумно, и не потому, что его набойки цокали по полу, подобно тому как скрипели подошвы башмаков Кена. Нет, эта сволочь явно дразнила Кена, словно говоря: Эй, я у тебя за спиной. И я иду за тобой, готов ты или нет, я уже иду.

Цок, цок, цок.

Кен Даймс не был трусом. Он был хорошим копом, не бегавшим от опасности. За семь лет службы он уже два раза был отмечен приказом за храбрость. Но этот безликий, дьявольски свирепый сукин сын, крадущийся по дому в полной темноте, при желании безмолвной тенью или, наоборот, издавая громкие звуки, чтобы подразнить жертву, озадачивал и пугал Кена. Как и все копы, Кен был смелым человеком, но отнюдь не дураком, поскольку только дурак ввяжется в драку, не разобравшись в ситуации.

Решив не возвращаться в коридор, где поджидал убийца, Кен подошел к входной двери и потянулся к латунной дверной ручке рычажного типа, чтобы выбраться отсюда, к чертям собачьим. И тут он заметил, что дверь не просто заперта на ключ. Ручки зафиксированной и рабочей створок оказались соединены куском намотанной на них проволоки. Чтобы выбраться из дома, придется размотать проволоку, а это займет полминуты, не меньше.

Цок, цок, цок.

Кен бросился бежать без оглядки в обратном направлении. Вернулся в коридор, пересек пустую гостиную, чувствуя убийцу у себя за спиной. Громко топавшего. Стремительно приближавшегося в темноте. Но когда Кен достиг столовой и уже стоял у входа на кухню, собираясь прорваться в общую комнату и выйти во двор через заднюю дверь, снова раздалось цоканье, но уже не за спиной, а где-то впереди. Кен не сомневался, что убийца проследовал за ним в гостиную, но потом вернулся в темный коридор и теперь вел наступление с другого направления, играя в свои безумные игры. Судя по шуму, который производил сумасшедший ублюдок, он, похоже, достиг обеденной зоны, а значит, их с Кеном сейчас разделяло лишь кухонное пространство, и Кен решил оставаться на месте и пристрелить этого психа, как только тот появится в луче света…

А потом убийца пронзительно завопил.

Цокая по коридору в сторону Кена, невидимый противник испустил нечеловеческий вопль, и в этом вопле первобытная ярость смешалась с ненавистью. Кен впервые в жизни слышал столь странный крик. Нет, человек, пусть даже сумасшедший, не способен издавать подобные звуки. Отказавшись от мысли дать отпор противнику, Кен, чтобы отвлечь внимание, швырнул фонарь по направлению кухни и побежал, но теперь уже не в сторону гостиной, не вглубь дома, где убийца сможет продолжить свою дьявольскую игру в кошки-мышки, а прямиком к окну столовой, смутно мерцавшему в тусклом сумеречном свете. Кен наклонил голову, прижал руки к груди и, повернувшись боком, врезался в стекло. Стекло взорвалось – и Кен, оказавшись на заднем дворе, покатился по горам строительного мусора. В ребра и ноги впились щепки от деревянных брусьев и острые обломки бетона. Кен с трудом поднялся на ноги, развернулся в сторону дома и разрядил всю обойму в разбитое окно на случай, если убийца продолжит преследование.

Но не увидел в ночи никаких следов неприятеля.

Поняв, что промахнулся, Кен решил не искушать судьбу. Он обогнул дом кругом и выскочил на улицу. Ему еще предстояло добраться до патрульной машины, где были рация и помповое ружье.

3

В среду и четверг, второго и третьего июня, Трэвис, Нора и Эйнштейн старательно искали способы усовершенствования общения между человеком и собакой. В ходе этих поисков Трэвис и ретривер уже готовы были грызть от отчаяния мебель. Однако Нора проявляла терпение и уверенность, которых хватало на троих. И когда в пятницу вечером, четвертого июня, уже на заходе солнца произошел прорыв, Нора удивилась этому куда меньше, чем Трэвис с Эйнштейном.

Они купили сорок журналов – начиная с «Тайм» и «Лайф» и кончая женским глянцем типа «Макколлс» и «Редбук», – а также пятьдесят художественных и фотоальбомов, которые принесли в гостиную дома Трэвиса, где можно было разложить все это добро на полу. Они также положили на пол подушки, чтобы быть вровень с ретривером.

Эйнштейн с интересом наблюдал за приготовлениями.

Нора села на пол, спиной к виниловому дивану, сжала в руках голову Эйнштейна и, приблизив к нему лицо, буквально нос к носу, сказала:

– Ладно, а теперь, Эйнштейн, слушай меня внимательно. Мы хотим знать о тебе все: откуда ты взялся, почему ты намного умнее обычной собаки, кто напугал тебя в лесу в тот день, когда ты встретил Трэвиса, почему по ночам стоишь у окна, как будто чего-то боишься. Ну и вообще много всего. Но ведь ты не умеешь говорить, так? Не умеешь. И насколько нам известно, ты не умеешь читать. Но даже если ты и умеешь читать, то не умеешь писать. Поэтому, думаю, нам придется воспользоваться картинками.

Трэвис, сидевший рядом с Норой, заметил, что, пока она говорила, пес не сводил с нее внимательного взгляда. Эйнштейн, казалось, застыл. Хвост напряженно повис. Ретривер не только явно понимал все, что говорила ему Нора, но и, похоже, был буквально наэлектризован предстоящим экспериментом.

«Интересно, действительно ли эта псина все понимает? – спросил себя Трэвис. – Или я просто приписываю ей столь удивительные способности, потому что мне хочется в них верить?»

Людям свойственно очеловечивать своих домашних питомцев, приписывать животным человеческие чувства и помыслы. Ну а в случае Эйнштейна, реально демонстрировавшего незаурядные умственные способности, искушение отыскать более глубокий смысл в любом бессмысленном собачьем выверте, естественно, оказалось особенно сильным.

– Мы изучим все картинки, чтобы найти интересующие тебя вещи. Вещи, которые помогут нам понять, откуда ты появился и почему стал таким, какой есть. И всякий раз, как обнаружишь хоть что-нибудь, способное сложить эту головоломку, ты должен дать нам знать. Например, залаять, или поставить лапу на картинку, или повилять хвостом.

– Форменный дурдом, – покачал головой Трэвис.

– Эйнштейн, ты меня понимаешь? – спросила Нора.

Ретривер тихо тявкнул.

– Ничего не получится, – вздохнул Трэвис.

– Нет, получится, – стояла на своем Нора. – Он не умеет говорить, не умеет писать, но умеет показывать. Если он выберет с десяток картинок, возможно, мы сразу и не поймем, что они для него значат и как связаны с его прошлым, но со временем найдем способ свести концы с концами и узнаем, что он пытается нам сказать.

Ретривер, голову которого продолжала сжимать Нора, обиженно выкатил на Трэвиса глаза и снова тявкнул.

– Ну как, мы готовы? – спросила Нора, и Эйнштейн вильнул хвостом. – Хорошо. Тогда начинаем.

Итак, всю среду, четверг и пятницу они терпеливо, долгими часами, пролистывали горы печатных изданий, показывая Эйнштейну самые разные вещи – людей, деревья, цветы, собак, других животных, механизмы, городские улицы, проселочные дороги, автомобили, суда, самолеты, еду, рекламу самых различных продуктов – в надежде, что хоть что-то взволнует собаку. Однако проблема состояла в том, что Эйнштейна много чего волновало, увы, слишком много. Он бурно реагировал на сотню из тысячи показанных ему картинок: лаял, тявкал, тыкался носом, ставил лапу, вилял хвостом. Правда, его выбор лежал в столь широком диапазоне, что Трэвис не мог обнаружить в этом никакой системы, никакой возможности выявить ассоциативные связи, позволяющие сделать определенные выводы.

Эйнштейна заворожила реклама автомобиля, где машина, представленная в виде могучего тигра, была заперта в железной клетке. Правда, было не совсем ясно, что именно привлекло внимание Эйнштейна: то ли машина, то ли тигр. Эйнштейн также отреагировал на несколько компьютерных реклам: на рекламу собачьего корма «Алпо» и «Пурина дог чау», рекламу переносного кассетного стереомагнитофона, на картинки, где были изображены книжки, бабочки, попугай, одинокий заключенный в тюремной камере, четверо молодых людей, играющих с полосатым надувным мячом, Микки-Маус, скрипка, мужчина на беговой дорожке и многое-многое другое. Эйнштейн буквально влюбился в фотографию золотистого ретривера, такого же, как он сам, и страшно возбудился от картинки с кокер-спаниелем, но к остальным породам собак, как ни странно, не проявил особого интереса.

Но самой сильной – и самой озадачивающей – была его реакция на фотографию из журнальной статьи о выходе на широкий экран фильма киностудии «Двадцатый век Фокс». В фильме действовали различные сверхъестественные явления: призраки, полтергейсты и демоны, восставшие из ада. На снимке, который страшно возбудил Эйнштейна, было запечатлено появление демона с мощной челюстью, страшными клыками, горящими глазами. Существо было ничуть не ужаснее остальных персонажей фильма, там были и пострашнее, однако Эйнштейна впечатлил именно этот конкретный демон.

Ретривер залаял на фотографию. Он забился за диван, испуганно выглядывая оттуда, словно опасаясь, будто существо на фотографии может сойти с журнальной страницы и броситься на него. Увидев демона во второй раз, Эйнштейн угрожающе зарычал. И принялся безжалостно трепать лапой и рвать журнал, переворачивая страницы, пока наконец не закрыл его.

– Что такого особенного в этой картинке? – спросила Нора ретривера.

Эйнштейн смотрел на нее и слегка подрагивал.

Нора терпеливо открыла журнал на той же странице.

Эйнштейн снова его закрыл.

Нора опять открыла журнал.

Эйнштейн закрыл его в третий раз и, взяв в зубы, унес из комнаты.

Трэвис с Норой прошли за Эйнштейном на кухню, где обнаружили, что он направляется прямо к мусорному ведру с педалью. Эйнштейн поставил лапу на педаль, а когда крышка открылась, уронил журнал в ведро и отпустил педаль.

– Что бы это могло значить? – удивилась Нора.

– Полагаю, именно этот фильм он категорически не хочет смотреть.

– Ага, у нас появился собственный четвероногий, мохнатый кинокритик.

Это случилось в четверг днем. К вечеру пятницы отчаяние Трэвиса – и соответственно Эйнштейна – достигло критической массы.

Иногда Эйнштейн проявлял незаурядный интеллект, но иногда вел себя как самая обычная дворняга, и эти колебания от гениальности до непроходимой тупости могли буквально свести с ума любого, пытавшегося понять, откуда у собаки такие способности. Трэвис уже начал было подумывать о том, что лучший способ иметь дело с ретривером – воспринимать его таким, какой он есть, а именно быть готовым к его поразительным трюкам, но не ждать, что он будет демонстрировать их постоянно. Так что, скорее всего, тайна сверхъестественных умственных способностей Эйнштейна никогда не будет разгадана.

Тем не менее Нора сохраняла спокойствие. Она то и дело напоминала им, что Рим тоже не сразу строился и любое сколь-нибудь значимое достижение требует решимости, настойчивости, упорства и времени.

Когда Нора пускалась в разглагольствования насчет твердости и стойкости, Трэвис устало вздыхал, а Эйнштейн зевал.

Нора оставалась невозмутимой. После того как они изучили картинки во всех книгах и журналах, Нора отобрала те, на которые отреагировал Эйнштейн, и разложила их на полу, уговаривая Эйнштейна показать, как они между собой связаны.

– Все это изображения вещей, которые играли важную роль в его жизни, – объяснила Нора.

– Мне бы твою уверенность, – вздохнул Трэвис.

– Ведь мы именно это просили его сделать, – ответила Нора. – Указать на картинки, способные подсказать нам, откуда он взялся.

– Думаешь, он понимает правила игры?

– Да, – решительно сказала Нора.

Пес тявкнул.

Взяв Эйнштейна за лапу, Нора поставила ее на фотографию скрипки.

– Ладно, псина, ты где-то видел скрипку, и она имеет для тебя какое-то значение.

– Может, он выступал в Карнеги-холле, – предположил Трэвис.

– Заткнись! – оборвала его Нора и, повернувшись к Эйнштейну, сказала: – Ну хорошо. Итак, какое отношение имеет скрипка к другим картинкам? Есть ли какая-нибудь связь между ней и другой картинкой, которая помогла бы нам понять, что значит для тебя скрипка?

Эйнштейн внимательно посмотрел на Нору, словно вникая в смысл вопроса. Затем он осторожно прошел по узким проходам между рядами фотографий, фыркая и водя глазами направо-налево до тех пор, пока ему не удалось найти рекламу переносного кассетного стереомагнитофона «Сони». Поставив на картинку лапу, ретривер посмотрел на Нору.

– Ну конечно, здесь имеется явная связь, – заметил Трэвис. – Скрипка рождает музыку, а кассетник ее воспроизводит. Наличие подобного ассоциативного мышления у собаки действительно впечатляет. Но разве это хоть о чем-нибудь говорит? Например, о его прошлом.

– Ой, я уверена, что говорит. – Нора повернулась к Эйнштейну и спросила: – В твоей прошлой жизни кто-нибудь играл на скрипке? – (Ретривер, не мигая, смотрел на Нору.) – У твоего прежнего хозяина был такой кассетник? – (Ретривер, не мигая, смотрел на Нору.) – Быть может, скрипач из твоего прошлого записывал свою музыку на кассетный магнитофон? – (Ретривер моргнул и заскулил.) – Хорошо, может, здесь есть другая картинка, связанная со скрипкой и магнитофоном?

Эйнштейн задумчиво уставился на рекламу с кассетником «Сони», после чего прошел по другому проходу между фотографиями, на сей раз остановившись возле журнала, открытого на рекламе компании «Блю кросс» с врачом в белом халате у постели молодой матери, державшей на руках новорожденного ребенка. Врач и молодая мать сияли улыбками, ребенок казался безмятежным и невинным, совсем как младенец Иисус.

Нора подползла на четвереньках к Эйнштейну:

– Эта картинка напоминает тебе семью, в которой ты жил раньше, да? – (Ретривер, не мигая, смотрел на Нору.) – В семье, в которой ты жил, были папа, мама и новорожденный младенец, да?

Ретривер, не мигая, смотрел на Нору.

Трэвис, который по-прежнему сидел на полу, прижавшись спиной к дивану, небрежно бросил:

– Ничего себе! Может, мы здесь имеем дело с реальным случаем реинкарнации? Может, старина Эйнштейн помнит, что в прежней жизни он был врачом, матерью или ребенком? – (Нора не удостоила это ехидное замечание ответом.) – Младенец, играющий на скрипке?

Эйнштейн жалобно заскулил.

Нора, совсем как собачка, ползала на карачках возле ретривера, буквально нос к носу:

– Ну ладно. Так мы далеко не уйдем. Нет, устанавливать ассоциации между картинками явно недостаточно. Мы должны найти возможность задавать вопросы об этих картинках и получить ответы.

– Дай ему бумагу и ручку, – предложил Трэвис.

– Я не шучу. – К Трэвису Нора была явно не столь снисходительна, как к Эйнштейну.

– Я понимаю, что ты не шутишь, но это просто смешно.

На секунду Нора понуро повесила голову, словно перегревшаяся на летнем солнце собачка, затем подняла на Эйнштейна глаза:

– Насколько же ты действительно умен, песик? Хочешь доказать нам, что ты гений? Хочешь заслужить наше вечное восхищение и уважение? Тогда вот что тебе нужно сделать: научиться отвечать на мои вопросы простыми «да» и «нет». – (Ретривер выжидающе посмотрел на Нору.) – Если ответом на мой вопрос будет «да», вильни хвостом. Но только в том случае, если ответ будет «да». Но когда мы начнем этот тест, старайся без дела не вилять хвостом – чисто по привычке или из-за того, что ты возбужден. Итак, вилять хвостом нужно лишь для того, чтобы сказать «да». А если ты захочешь сказать «нет», пролай один раз. Только один раз.

На что Трэвис заметил:

– Итак, гав-гав будут означать: «Я лучше погоняюсь за кошками», а гав-гав-гав: «Принеси-ка мне „Будвайзера“».

– Не сбивай его с толку, – оборвала Трэвиса Нора.

– А почему бы и нет? Он же меня сбивает.

Эйнштейн не удостоил Трэвиса даже взглядом. Пес не сводил больших карих глаз с Норы, продолжавшей терпеливо объяснять: «да» – это вильнуть хвостом, «нет» – гавкнуть.

– Ладно, – сказала она. – А теперь давай попробуем. Эйнштейн, ты понимаешь, что значит «да» и «нет»?

Ретривер пять-шесть раз вильнул хвостом и остановился.

– Совпадение, – заметил Трэвис. – Это еще ни о чем не говорит.

Нора на секунду замялась, пытаясь правильно сформулировать следующий вопрос, а затем сказала:

– Ты знаешь, как меня зовут?

Ретривер вильнул хвостом и замер.

– Меня зовут… Эллен?

Ретривер гавкнул. Нет.

– Меня зовут… Мэри?

Ретривер гавкнул. Нет.

– Меня зовут… Нона?

Ретривер выкатил глаза, словно желая пристыдить Нору за попытку надуть его. Хвост оставался неподвижным. Гав. Один раз.

– Меня зовут… Нора?

Эйнштейн яростно завилял хвостом.

Нора, залившись счастливым смехом, обняла ретривера.

– Что б мне провалиться! – Трэвис присоединился к Норе с Эйнштейном.

Нора показала на снимок, который Эйнштейн по-прежнему придавливал лапой.

– Ты отреагировал на фотографию, потому что она напоминает тебе о семье, где ты раньше жил?

Гав. Нет.

– А ты когда-нибудь жил в семье?

Гав.

– Но ты ведь не бродячая собака, – сказала Нора. – Ты наверняка где-то жил, прежде чем тебя нашел Трэвис.

Всмотревшись в рекламу «Блю кросс», Трэвис неожиданно понял, что нашел все нужные вопросы:

– Ты среагировал на картинку из-за младенца?

Гав. Нет.

– Из-за женщины?

Нет.

– Из-за мужчины в белом халате?

Хвост пришел в движение. Да, да, да.

– Значит, он жил у доктора, – констатировала Нора. – Возможно, у ветеринара.

– Или, возможно, у ученого? – Трэвис старался не потерять нить размышлений, подсказанную ему интуицией.

При упоминании ученого Эйнштейн вильнул хвостом. Да.

– Ученый-исследователь? – спросил Трэвис.

Да.

– В лаборатории?

Да, да, да.

– Ты лабораторная собака? – спросила Нора.

Да.

– Подопытное животное, – уточнил Трэвис.

Да.

– Значит, ты поэтому такой смышленый?

Да.

– Потому что там что-то с тобой сделали?

Да.

У Трэвиса участилось сердцебиение. Они действительно общались. Ей-богу! Не только в общих чертах и не таким грубым способом, как в тот вечер, когда Эйнштейн составил вопросительный знак из собачьего печенья. Нет, теперь общение перешло на другой уровень, став сверхконкретным. Надо же, сейчас они беседовали совсем как компания из трех человек – ну почти беседовали, – и внезапно все кардинально изменилось. Вероятно, больше ничего и никогда не будет как прежде в мире, где люди и животные обладают одинаковым (пусть и разным) интеллектом, где они смотрят на жизнь с одинаковых позиций, как равноправные существа, с одинаковыми надеждами и мечтами. Ну ладно, возможно, он, Трэвис, несколько преувеличивает. Не все животные внезапно обрели свойственные человеку самосознание и интеллект; ведь это была одна-единственная собака, подопытное животное, наверное – единственное в своем роде. Но боже мой! Боже! Трэвис в священном ужасе уставился на собаку, у него по спине пробежал холодок, но не от страха, а от изумления.

Нора снова обратилась к Эйнштейну, в ее голосе послышался отзвук такого же священного ужаса, что лишил Трэвиса дара речи.

– Они что, выпустили тебя на свободу? – спросила Нора.

Гав. Нет.

– Ты сбежал?

Да.

– Во вторник утром, когда я нашел тебя в лесу? – спросил Трэвис. – Ты сбежал в тот день?

Эйнштейн не залаял и не вильнул хвостом.

– За несколько дней до того?

Эйнштейн заскулил.

– Очевидно, у него есть чувство времени, – заметила Нора. – Ведь фактически все животные следуют естественной смене дня и ночи, разве нет? У них имеются внутренние часы, биологические часы. Однако он вряд ли понимает, что такое календарные дни. И наверняка не понимает, как мы разделяем время на дни, недели и месяцы, а значит, не может ответить на твой вопрос.

– Тогда нам непременно следует его этому научить, – заявил Трэвис.

Эйнштейн неистово завилял хвостом.

Нора задумчиво произнесла:

– Сбежал…

Трэвис сразу понял, о чем она думает, и, посмотрев на Эйнштейна, сказал:

– Они будут тебя искать, ведь так?

Ретривер заскулил и завилял хвостом. Трэвис интерпретировал это как «да», но с некоторой долей беспокойства.

4

Через час после захода солнца Лемюэль Джонсон и Клифф Сомс в сопровождении восьми агентов АНБ, прибывших на двух автомобилях без опознавательных знаков, приехали в Бордо-Ридж. Разбитая центральная улица строящегося коттеджного поселка была сплошь заставлена транспортом, в основном черно-белыми автомобилями с гербом управления шерифа, а также машинами и фургоном бюро судебно-медицинской экспертизы.

К крайнему неудовольствию Лема, представители прессы уже успели их опередить. Репортеры и телевизионщики с переносными видеокамерами столпились за лентой полицейского оцепления, примерно в квартале от предполагаемого места убийства. Не допустив огласки подробностей смерти Уэса Далберга в каньоне Святого Джима, а также убийств ученых из «Банодайна» и запустив агрессивную кампанию по дезинформации, АНБ не дало возможности представителям прессы установить наличие взаимосвязи между этими делами. Лем надеялся, что Уолт Гейнс поставил в полицейское оцепление самых проверенных людей, которые смогут отразить шквал вопросов репортеров и хранить каменное молчание до тех пор, пока не будет разработана более-менее правдоподобная легенда.

Машины без опознавательных знаков пропустили за оцепление, убрав выставленные в качестве заграждения козлы и сразу же поставив их на место.

Лем припарковался в конце улицы, за местом преступления. Оставив Клиффа Сомса инструктировать остальных агентов, Лем направился к недостроенному дому, ставшему центром внимания полицейских служб.

Рации патрульных автомобилей наполнили горячий ночной воздух зашифрованными переговорами, полицейским жаргоном и треском статического электричества, словно весь мир поджаривали на гигантском космическом гриле.

Переносные прожекторы на треногах заливали передний фасад дома ярким светом для облегчения осмотра места преступления. Лему показалось, будто он очутился на гигантской сцене. Вокруг прожекторов вились, облепляя стекла, мотыльки. Их увеличенные тени испещряли пыльную землю.

Лем, отбрасывая такую же длинную тень, пересек грязный двор и вошел в дом. Внутри были также установлены прожекторы. Их ослепительный свет отражался от белых стен. Бледные и потные в этом безжалостном холодном сиянии, в доме работали двое молодых помощников шерифа, эксперты из судебно-медицинского бюро и въедливые спецы из отдела научной экспертизы.

Лем увидел вспышку фотокамеры – одну, вторую – где-то в задней части дома. В коридоре толпился народ, поэтому Лем прошел вглубь дома через гостиную, столовую и кухню.

Уолт Гейнс стоял в обеденной зоне, за последним прожектором, окутанный полумраком. Но даже в темноте было видно, как исказилось от горя и ярости его лицо. Очевидно, сообщение о гибели помощника шерифа застало Уолта дома, так как на нем были потрепанные кроссовки, мятые бежевые слаксы и рубашка в красно-коричневую клетку с коротким рукавом. Несмотря на внушительные размеры, бычью шею и мускулистые руки, Уолт, с поникшими плечами, в домашней одежде, напоминал потерянного ребенка.

Из обеденной зоны Лему была видна прачечная, где по-прежнему лежало мертвое тело.

– Уолт, мне очень жаль. Очень жаль, – сказал Лем.

– Его звали Тил Портер. Мы с его отцом Редом Портером дружили двадцать пять лет. Ред только в прошлом году уволился из управления. Ну и что я теперь ему скажу? Господи! Мне придется сделать это самому, ведь мы были очень близки. Я не могу перепоручить это кому-нибудь другому.

Лем знал, что, когда кто-нибудь из людей шерифа погибал на боевом посту, Уолт никогда не перепоручал сообщить о его смерти своим помощникам. Он лично сообщал печальные новости семье убитого и оставался с ними, помогая перенести удар.

– Практически мы потеряли двоих, – произнес Уолт. – У второго тяжелейшее нервное потрясение.

– И каким образом Тил был…

– У него вырвали кишки, как у Далберга. Отрезали голову.

Аутсайдер, подумал Лем. Теперь никакого сомнения.

Залетевшие в дом мотыльки бились о стекло прожектора, в тени которого стояли Лем с Уолтом.

У Уолта от злости сел голос.

– Мы не нашли… его голову. И как мне теперь сказать его отцу, что у Тила нет головы?

Лем не знал, что ответить.

Уолт смерил друга тяжелым взглядом:

– Ты больше не можешь отстранять меня от расследования этого дела. Только не сейчас, когда погиб один из моих людей.

– Уолт, мое агентство работает крайне скрытно. Черт, даже число агентов в платежной ведомости – секретная информация! А ваша контора является объектом пристального внимания прессы. И для того чтобы твои люди понимали, как вести это дело, нам придется объяснить, кого именно нужно искать, а значит, раскрыть большой группе лиц секреты, касающиеся национальной безопасности…

– Но твои-то люди знают, что происходит, – прервал его Уолт.

– Да, но мои люди дали подписку о неразглашении, прошли всестороннюю проверку в службе безопасности и научены держать рот на замке.

– Мои люди тоже не привыкли молоть языком.

– Я в этом не сомневаюсь, – осторожно сказал Лем. – Уверен, они не треплются направо и налево об обычных делах. Но это дело необычное. Нет, оно должно оставаться в наших руках.

– Мои люди тоже могут дать подписку о неразглашении, – упорствовал Лем.

– Тогда нам придется проверить подноготную всех в твоем управлении. Причем не только помощников шерифа, но и делопроизводителей. На это уйдут недели, а может, месяцы.

Бросив взгляд в сторону открытой двери в столовую, Уолт увидел Клиффа Сомса и агента АНБ, беседовавших с двумя помощниками шерифа.

– Смотрю, ты времени зря не теряешь, – сказал Уолт. – Еще со мной не успел поговорить, а уже взялся за моих людей.

– Вот именно. Мы обязаны убедиться, что они не станут рассказывать о том, что видели здесь сегодня ночью, даже собственной жене. Мы лишь называем соответствующие статьи федерального закона, чтобы они понимали, какие штрафы и тюремные сроки им светят.

– Снова пугаешь меня тюрьмой, да? – В отличие от их разговора на подземной стоянке больницы Святого Иосифа после посещения Трейси Кишан, в голосе Уолта не было и тени юмора.

Смерть помощника шерифа, конечно, расстроила Лема, еще больше его огорчало, что это гнусное дело вбило клин между ним и Уолтом.

– Я не собираюсь никого сажать в тюрьму. Именно поэтому я хочу быть уверенным, что они отдают себе отчет о последствиях…

– Ступай за мной, – нахмурился Уолт.

Уолт прошел за ним к патрульному автомобилю, припаркованному перед домом. Уолт сел за руль, Лем – рядом.

– Подними стекла, чтобы нас не могли услышать, – закрыв двери, велел Уолт.

Лем попробовал объяснить другу, что при такой жаре они задохнутся без вентиляции. Но, увидев даже в этом тусклом свете искаженное от гнева лицо Уолта, Лем понял, что сейчас находится в положении человека, который стоит в луже бензина с горящей свечой в руках, и поспешно закрыл окно.

– Ну ладно, – сказал Уолт. – Теперь мы одни. Не региональный директор АНБ и шериф, а просто старые друзья. Приятели. Так что давай выкладывай. Расскажи мне все об этом деле.

– Уолт, черт бы тебя побрал, я не имею права!

– Расскажи мне все, и я отдам тебе дело. Не стану вмешиваться.

– Ты в любом случае отдашь мне дело. Тебе придется.

– Черта с два! – огрызнулся Уолт. – Я могу прямо сейчас пойти к этим шакалам. – Уолт посмотрел в пыльное лобовое стекло на репортеров, столпившихся за козлами, выставленными в качестве ограждения. – Я могу рассказать им, что в «Банодайн лабораториз» работали над каким-то оборонным проектом, но что-то пошло не так и, несмотря на охрану, какое-то странное существо сбежало из лаборатории и теперь, разгуливая на свободе, убивает людей.

– Если ты это сделаешь, – нахмурился Лем, – ты не только окажешься за решеткой, но и потеряешь работу. Разрушишь свою карьеру.

– Я так не думаю. В суде я заявлю, что мне пришлось выбирать между национальной безопасностью и доверием людей, голосовавших за меня как за шерифа округа. И я заявлю, что в кризисной ситуации типа этой безопасность людей в моем округе оказалась для меня важнее озабоченности вашингтонских бюрократов из министерства обороны. Уверен, любой суд присяжных меня оправдает. Я не попаду в тюрьму, а во время следующих выборов получу даже больше голосов, чем в прошлый раз.

– Чушь собачья! – огрызнулся Лем, отлично понимая, что Уолт прав.

– Если ты все расскажешь и убедишь меня, что твои люди лучше справятся с ситуацией, чем мои, я не стану путаться у тебя под ногами. Но если будешь упорствовать, я предам дело огласке.

– Тогда я нарушу подписку о неразглашении. И добровольно суну голову в петлю.

– Никто никогда не узнает, что ты мне все рассказал.

– Да неужели? Но тогда, Уолт, ей-богу, зачем ставить меня в такое дурацкое положение ради удовлетворения простого любопытства?

Уолт явно почувствовал себя задетым:

– Хорошо же ты обо мне думаешь, черт тебя дери! И это не простое любопытство.

– Ну тогда что?

– Погиб один из моих людей!

Откинув голову на спинку сиденья, Лем закрыл глаза и вздохнул. Уолт должен знать, почему он должен отказаться от мести за убийство своего подчиненного. А иначе чувство долга и чести не позволит ему отступить, не получив объяснения. В сущности, позицию Уолта нельзя было назвать такой уж неразумной.

– Итак, мне идти к репортерам? Или нет? – тихо спросил Уолт.

Лем открыл глаза, провел ладонью по взмокшему лицу. В салоне автомобиля было слишком жарко и душно. Лему хотелось открыть окно. Но мимо машины постоянно сновали люди, а Лем не мог допустить, чтобы кто-нибудь подслушал его рассказ.

– Ты был прав, поставив во главу угла «Банодайн». Вот уже несколько лет они проводят исследования в интересах национальной обороны.

– Биологическое оружие, да? – спросил Уолт. – Использование рекомбинантной ДНК для создания новых вредоносных вирусов?

– Возможно, и это тоже, – ответил Лем. – Однако бактериологическое оружие не имеет никакого отношения к данному делу. Но я расскажу тебе лишь об исследовании, связанном с нашей сегодняшней проблемой.

Стекла начали потихоньку запотевать. Уолт завел двигатель. В автомобиле не было кондиционера, стекла продолжали запотевать, однако даже слабый поток теплого воздуха из вентиляционных отверстий принес пассажирам некоторое облегчение.

Тем временем Лем продолжил:

– Они проводили ряд исследований в рамках проекта под названием «Франциск». В честь святого Франциска Ассизского.

Уолт удивленно заморгал:

– Они что, назвали проект по разработке биологического оружия в честь святого?

– Вполне уместно, – заверил друга Лем. – Святой Франциск мог разговаривать с птицами и прочими животными. А в «Банодайне» доктор Дэвис Уэзерби руководил проектом по созданию возможностей для коммуникации человека с животными.

– Освоить язык дельфинов или типа того?

– Нет. Идея состояла в том, чтобы с помощью новейших достижений генной инженерии создать животных с более высоким уровнем интеллекта, животных, с которыми мы могли бы общаться. – (Уолт изумленно вытаращился на друга.) – Несколько групп научных работников ставили эксперименты в разных направлениях, но под одним общим названием проекта «Франциск», финансирование которого осуществлялось в течение последних пяти лет. Во-первых, были собаки Дэвиса Уэзерби…

Доктор Уэзерби работал со спермой и яйцеклеткой золотистых ретриверов, выбранных для эксперимента именно потому, что более чем за сто лет разведения эту породу удалось значительно улучшить. А это в первую очередь означало, что в самом чистом потомстве наследственный характер болезней и физических недостатков был более-менее устранен из генетического кода животного, благодаря чему Уэзерби получал для своих экспериментов самых здоровых и красивых представителей породы. Более того, если экспериментальные щенки рождались с различного рода аномалиями, Уэзерби легко отличал естественные мутации от побочных эффектов своих хитроумных манипуляций с генетическим кодом животных, учась, таким образом, на собственных ошибках.

В течение многих лет в поисках путей расширения интеллектуальных возможностей потомства без изменения его внешнего вида Дэвид Уэзерби оплодотворил in vitro сотни генетически измененных яйцеклеток ретривера, внедряя оплодотворенные яйцеклетки в матки сук, служивших суррогатными матерями. Суки вынашивали этих щенков из пробирки, после чего Уэзерби изучал помет на предмет признаков улучшенного интеллекта.

– У Дэвиса Уэзерби была чертовски длинная полоса неудач, – сказал Лем. – Гротескные физические мутации, которые нужно было устранить. Мертворожденные щенки. Щенки, внешне не отличавшиеся от других, но с более низким интеллектом. Как-никак, Уэзерби занимался межвидовой генетикой, и появление различных уродств было вполне предсказуемо.

Уолт уставился на вконец запотевшее ветровое стекло, затем бросил на Лема хмурый взгляд:

– Межвидовая генетика? Что ты имеешь в виду?

– Видишь ли, он выделял генетические детерминанты интеллекта у видов, более интеллектуально развитых, чем ретриверы…

– Вроде обезьян? Они ведь смышленее собак, да?

– Да. Обезьян… и людей.

– Господи! – только и мог вымолвить Уолт.

Лем повернул вентилятор на приборной доске, направив поток воздуха прямо себе в лицо:

– Уэзерби вставлял этот чужеродный генетический материал в генетический код ретриверов и одновременно удалял их собственные гены, ограничивающие умственные способности ретривера интеллектом собаки.

– Это невозможно! – не выдержал Уолт. – Генетический материал, как ты это называешь, не может передаваться от одного вида другому.

– В природе такое происходит постоянно, – возразил Лем. – Генетический материал передается от одного вида другому, и переносчиком обычно являются вирусы. Скажем так, вирус бурно разрастается в организме макаки-резуса. Находясь в организме обезьяны, он приобретает генетический материал из ее клеток. Эти приобретенные гены обезьяны сами становятся частью вируса. После чего, заражая хозяина – организм человека, – вирус приобретает способность оставлять генетический материал обезьяны в организме человека. Возьмем, к примеру, вирус СПИДа. Считается, что СПИД – заболевание, носителями которого уже несколько десятилетий являются определенный вид обезьян и люди, хотя люди были к нему невосприимчивы. Я хочу сказать, мы были исключительно носителями, но никогда не заболевали тем, носителями чего являлись. Однако потом что-то произошло с обезьянами: негативное генетическое изменение, в результате которого они из носителей превратились в жертв вируса СПИДа. Обезьяны начали умирать от этого заболевания. А когда вирус передался людям, он принес с собой новый генетический материал, обусловливающий восприимчивость к СПИДу, так что в скором времени люди также начали заражаться этой болезнью. Вот как это работает в природе. Даже эффективнее, чем в лаборатории.

Уолт посмотрел на начинавшие запотевать боковые стекла:

– Итак, насколько Уэзерби преуспел в выведении собаки с человеческим интеллектом?

– Это был долгий, мучительный процесс, но мало-помалу Уэзерби начал продвигаться к цели. И чуть более года назад на свет появился чудо-щенок.

– Который думает как человек, да?

– Точнее, не только как человек, но, возможно, и как человек тоже.

– И тем не менее пес выглядит как обычная собака, да?

– Именно этого хотел Пентагон. Что, полагаю, сильно усложнило работу Уэзерби. Очевидно, размер мозга хоть немного, но все же влияет на интеллект, и Уэзерби, вероятно, удалось бы совершить прорыв гораздо раньше, сумей он вывести ретривера с мозгом большего объема. Однако подобный мозг потребовал бы изменения формы и увеличения размера черепа, вследствие чего собака выглядела бы чертовски необычно.

Теперь уже все стекла полностью запотели. Но ни Уолт, ни Лем даже не попытались их протереть. Лишившись возможности видеть, что происходит снаружи, запертые во влажном, душном салоне, они, казалось, были отрезаны от реального мира, вне времени и пространства, в условиях, прекрасно подходящих для размышлений об удивительных и невероятных актах творения, ставших возможными благодаря генной инженерии.

– Итак, Пентагону понадобилась собака, которая выглядела бы как обыкновенная собака, но могла мыслить как человек. Но зачем?

– Ты только представь себе, какие широкие возможности это открывает для шпионажа, – ответил Лем. – В военное время собакам не составит труда пробраться вглубь территории противника, чтобы разведать, где находятся военные базы и какова численность войск. Таким образом, наделенные особым интеллектом собаки, с которыми мы сможем общаться, по возвращении расскажут нам, что видели и что слышали в стане врага.

– Расскажут нам? По-твоему, можно научить собак говорить совсем как собачьи версии говорящего мула Френсиса или мистера Эда? Черт, Лем, мне не до шуток!

Лем сочувствовал своему другу, явно не способному с ходу воспринять эти поразительные возможности. Современная наука развивалась столь стремительными темпами, с таким количеством ежегодных революционных открытий, что неспециалист не мог увидеть разницу между прикладными аспектами научных открытий и волшебством. Мало кто из непрофессионалов имел хотя бы малейшее представление, насколько разительно в ближайшие двадцать лет изменится мир, который будет отличаться от сегодняшнего, как 1980-е годы от 1780-х. Изменения происходят с непостижимой для непросвещенного человека скоростью, и когда вы невольно заглянете в будущее – что только что произошло с Уолтом, – это вас одновременно вдохновит и обескуражит, возбудит и приведет в ужас.

– На самом деле, если изменить генетический код собаки, то, быть может, ее удастся научить говорить, – продолжил Лем. – Вероятно, это будет нетрудно, хотя я не знаю. Однако, чтобы снабдить ее речевым аппаратом… необходимо произвести кардинальные изменения внешнего вида, что явно не устроит Пентагон. Поэтому такие собаки не будут говорить. Несомненно, общение будет осуществляться с помощью разработанной системы знаков.

– Похоже, ты не смеешься, – заметил Уолт. – Это, должно быть, какая-то гребаная шутка. Но почему ты тогда не смеешься?

– Подумай хорошенько, – стоял на своем Лем. – В мирное время… Представь, что президент Соединенных Штатов дарит от имени американского народа советскому премьеру годовалого золотистого ретривера. Представь, что собака живет у премьера дома или сидит в его кабинете, а значит, находится в курсе тайных разговоров партийной верхушки Советского Союза. Время от времени, каждые несколько недель или месяцев собака будет по ночам тайком ускользать из дому, чтобы встретиться с американским агентом в Москве и доложить о выполнении задания.

– Доложить о выполнении задания! Нет, ты совсем рехнулся! – рассмеялся Уолт, но как-то слишком нервно и неискренне, из чего Лем сделал вывод, что скептицизм шерифа, несмотря на его нежелание это признавать, постепенно тает.

– Говорю тебе, все это вполне возможно. И на самом деле такая собака была зачата путем оплодотворения in vitro генетически модифицированной яйцеклетки генетически модифицированной спермой и выношена суррогатной матерью. И после годового заточения в «Банодайне» в понедельник утром семнадцатого мая собака сбежала, совершив целый ряд хитроумных манипуляций и обманув систему безопасности заведения.

– Так, значит, собака сейчас на свободе?

– Да.

– Выходит, это она убивает…

– Нет, – ответил Лем. – Собака – безобидное, ласковое, чудесное животное. Я был в лаборатории Уэзерби, когда он занимался с ретривером. И пообщался с собакой, хотя и немного. Ей-богу, Уолт, если бы ты увидел, на что способна эта собака, увидел бы творение Уэзерби, это сразу вдохнуло бы в тебя надежду, что для человечества еще не все потеряно.

Уолт непонимающе уставился на друга.

Лем искал нужные выражения, чтобы передать, что значила для него эта собака. И когда ему удалось найти подходящие слова, грудь сдавило от нахлынувших чувств.

– Ну… я хочу сказать, что, если мы способны делать такие потрясающие вещи, если мы способны подарить миру чудо, выходит, мы еще на что-то годимся, и пусть пессимисты и мизантропы твердят обратное. И раз уж мы на такое способны, значит у нас есть могущество и, вероятно, Божественная мудрость. Мы не только создатели оружия, но и создатели жизни. Если бы мы смогли поднять представителей других видов на наш уровень, создав себе расу друзей, чтобы разделить с ними мир… наши верования и философские убеждения навсегда изменились бы. Самим фактом трансформации ретривера мы, таким образом, трансформировали себя. Поднимая собаку на новый уровень самосознания, мы неизбежно повышаем наше собственное самосознание.

– Господи, Лем, ты говоришь совсем как священник.

– Разве? Это потому, что у меня было больше времени для размышлений, чем у тебя. Со временем ты поймешь, о чем я толкую. Ты тоже это почувствуешь: невероятное ощущение того, что человечество уже на пути к Божественному началу. И мы имеем на это полное право.

Уолт Гейнс сидел, глядя на запотевшее ветровое стекло, словно пытаясь разглядеть некое откровение в потеках конденсата.

– Может, ты в чем-то и прав, – наконец произнес он. – Может, мы и впрямь стоим на пороге нового мира. Но сейчас нам приходится жить в нашем старом мире и приспосабливаться к тому, что есть. Итак, если моего помощника убила не собака, тогда кто?

– В ту ночь, когда ретривер вырвался из «Банодайна», оттуда сбежал кое-кто еще. – При мысли о необходимости признать, что у проекта «Франциск» была и темная сторона, Лем почувствовал, что его эйфория бесследно испарилась. – Они назвали его Аутсайдером.

5

Нора взяла журнал с рекламой автомобиля, где автомобиль в железной клетке сравнивался с тигром:

– Ну ладно, давай-ка посмотрим, какие еще моменты ты нам сможешь прояснить. А как насчет этого? Что тебя здесь заинтересовало? Машина?

Эйнштейн гавкнул один раз. Нет.

– Тогда тигр? – спросил Трэвис.

Гав.

– Клетка? – спросила Нора.

Эйнштейн завилял хвостом. Да.

– Ты выбрал эту картинку, потому что они держали тебя в клетке? – спросила Нора.

Да.

Трэвис, опустившись на четвереньки, нашел на полу фото одинокого узника в тюремной камере, после чего показал фото ретриверу:

– А это ты выбрал, потому что камера похожа на клетку?

Да.

– А еще потому, что заключенный на картинке напомнил тебе, каково было сидеть в клетке?

Да.

– Скрипка, – сказала Нора. – Кто-то в лаборатории играл тебе на скрипке?

Да.

– Интересно, а зачем им это было нужно? – удивился Трэвис.

На этот вопрос собака не могла ответить простыми «да» или «нет».

– Тебе нравилась скрипка? – спросила Нора.

Да.

– А ты в принципе любишь музыку?

Да.

– Тебе нравится джаз?

Пес ни залаял, ни завилял хвостом.

– Он не знает, что такое джаз, – заметил Трэвис. – Думаю, с джазовой музыкой его не знакомили.

– А рок-н-ролл тебе нравится? – спросила Нора.

Ретривер гавкнул один раз и завилял хвостом.

– Ну и что это должно значить? – удивилась Нора.

– Вероятно, и «да», и «нет», – сказал Трэвис. – Ему нравится рок-н-ролл, но не весь.

Эйнштейн завилял хвостом, подтверждая слова Трэвиса.

– Классический? – спросила Нора.

Да.

– Выходит, наша собака самый настоящий сноб, а? – улыбнулся Трэвис.

Да, да, да.

Нора восторженно рассмеялась, и Трэвис тоже, а Эйнштейн принялся счастливо их облизывать, тычась мокрым кожаным носом.

Трэвис оглянулся в поисках другой картинки и увидел фото человека на «беговой дорожке»:

– Полагаю, тебя не выпускали из лаборатории. И все же им нужно было, чтобы ты оставался в форме. Значит, они именно так тебя тренировали?

Да.

Осознание, что они совершили открытие, опьяняло. Даже если бы Трэвису пришлось общаться с инопланетянами, вероятно, он и тогда не был бы так потрясен и взволнован.

6

Я падаю в кроличью нору, думал Уолт Гейнс, слушая Лема Джонсона.

Этот новый высокотехнологичный мир космических полетов, компьютеров в каждом доме, спутниковых телефонов, промышленных роботов и теперь биологической инженерии, казалось, никак не связан с тем миром, где родился и рос Уолт. Ради всего святого, во время Второй мировой войны он был еще ребенком, а тогда даже еще не существовало реактивных самолетов. Уолт был родом из незатейливого мира похожих на корабли «крайслеров» с хвостовым оперением, дисковых, а не кнопочных телефонов, часов со стрелками, а не электронных. Когда родился Уолт, о телевидении никто и понятия не имел; в бытность Уолта никому даже в голову не приходило предсказывать ядерный Армагеддон. У Уолта возникло странное чувство, будто он переступил через невидимый барьер между своим миром и стремительно развивающейся другой реальностью. Это новое царство высоких технологий могло быть прекрасным или пугающим, а иногда – и тем и другим одновременно.

Совсем как сейчас.

Сама идея существования собаки с удивительным интеллектом пробуждала в Уолте ребенка, невольно вызывая улыбку.

Но из лаборатории сбежало еще одно существо – Аутсайдер, до дрожи пугавшее Уолта.

– У собаки не было никакой клички, – объяснял Лем Джонсон. – В чем нет ничего удивительного. Большинство ученых, работающих с лабораторными животными, никак их не называют. Если вы дадите кличку животному, то неизбежно начнете его персонализировать, а тогда ваше отношение к нему непременно изменится и вы уже не сможете сохранять в своих исследованиях должную объективность. Поэтому собаке присвоили номер, который должен был сохраняться до тех пор, пока эксперимент не увенчается успехом, и ради этого успеха доктор Уэзерби работал не покладая рук. Но даже тогда, когда стало ясно, что собаку не придется уничтожить из-за провала эксперимента, ей так и не дали клички. Все называли ее просто собакой, чего оказалось достаточно, чтобы отделить ретривера от других щенков, которых называли по номерам. Так или иначе, но одновременно с этим доктор Ярбек разрабатывала другое диаметрально противоположное направление в рамках проекта «Франциск», и она тоже наконец добилась успеха.

Целью доктора Ярбек было создать животное с кардинально возросшими интеллектуальными возможностями, способное сопровождать солдат на войне, подобно тому как полицейские собаки сопровождают копов при прочесывании опасных городских районов. Ярбек пыталась создать зверя, интеллектуально развитого и одновременно смертельно опасного, наводящего ужас на поле битвы, свирепого, осторожного, хитрого и достаточно умного, чтобы эффективно действовать в боевых условиях, причем не только в джунглях, но и в городах. Хотя, конечно, не такого умного, как человек, и не такого смышленого, как собака, над созданием которой работал доктор Уэзерби.

Конечно, это было бы чистой воды безумием создать машину для убийств, находящуюся на одном интеллектуальном уровне с человеком, призванным использовать и контролировать ее. Наверняка многие читали роман «Франкенштейн» или смотрели один из старых фильмов с Борисом Карлоффом в главной роли, и поэтому не было никого, кто недооценивал бы опасность, кроющуюся в разработках доктора Ярбек.

Предпочитая работать с обезьянами, с их природным интеллектом и почти человеческими конечностями, доктор Ярбек в конечном счете выбрала павианов в качестве основных особей для своих темных творений. Павианы – одни из самых интеллектуально развитых приматов – стали отличным исходным материалом. От природы они были свирепыми и опасными противниками со страшными когтями и клыками, яростно охранявшими свою территорию и нападавшими на всех, кого считали врагами.

Основной задачей Ярбек в свете изменения физической формы павианов было увеличение их размеров, с тем чтобы они могли представлять опасность для взрослого мужчины, – сказал Лем. – Доктор Ярбек решила, что ее творение должно быть ростом не менее пяти футов и весом сто или сто десять фунтов.

– Не слишком-то он большой, – удивился Уолт.

– Достаточно большой.

– Такого мужика я могу сделать одной левой, – заявил Уолт.

– Мужика – да. Но только не эту тварь. Она – сплошные мускулы, ни капли жира, и куда проворнее человека. Если уж пятидесятифунтовый питбуль способен порвать на куски взрослого мужчину, то нетрудно представить, какую угрозу может представлять эта машина для убийств весом сто десять фунтов.

Запотевшее ветровое стекло патрульного автомобиля казалось Уолту киноэкраном, на который были спроецированы образы жестоко убитых людей: Уэса Далберга, Тила Портера… Уолт закрыл глаза, но перед его мысленным взором по-прежнему стояли изуродованные трупы.

– О’кей, да, я тебя понял. Ста десяти фунтов будет вполне достаточно, если мы говорим о твари, созданной специально, чтобы сражаться и убивать.

– Итак, Ярбек вывела новую породу павианов значительно большего размера. После чего принялась видоизменять сперму и яйцеклетку гигантских приматов разными способами, иногда добавляя туда собственный генетический материал павианов, а иногда – гены других видов животных.

– Такое же, как скрещивание видов методом стежков и заплат, которое привело к появлению чудо-собаки, да? – спросил Уолт.

– Я бы это так не назвал. Хотя да, в принципе те же самые методы. Ярбек хотела, чтобы у ее творения были мощные челюсти, как у немецкой овчарки, а скорее, как у шакала, чтобы вмещать больше зубов. А еще Ярбек хотела, чтобы зубы были длиннее, острее, возможно, более загнутыми, для чего следовало увеличить голову павиана и полностью изменить строение лицевой части. Размер мозга и, соответственно, черепа также планировалось увеличить. В отличие от Дэвиса Уэзерби, не имевшего возможности изменить внешность собаки, у доктора Ярбек не было подобных ограничений. На самом деле Ярбек прикинула, что, если ее творение будет иметь отталкивающий вид и походить на чужого, оно станет еще более эффективным солдатом, поскольку сможет не только преследовать и убивать врага, но и запугивать его.

Несмотря на влажную духоту салона автомобиля, у Уолта Гейнса похолодело в животе, словно он наглотался льда.

– Господи боже мой, неужели доктор Ярбек и все остальные не понимали, насколько аморален подобный проект?! Неужели никто из них не читал «Остров доктора Моро»? Черт бы тебя побрал, Лем, твой моральный долг предать все это огласке, открыть людям глаза! Лично я это непременно сделаю.

– Ничего подобного, – ответил Лем. – Представления о том, что одни знания приносят добро, а другие – зло… ну, это чисто религиозная точка зрения. Да, поступки могут быть моральными или аморальными, однако на знания нельзя вешать подобные ярлыки. Для ученого, впрочем как и для любого образованного человека, все знания с моральной точки зрения нейтральны.

– Блин, использование знаний в случае доктора Ярбек с моральной точки зрения не было нейтральным!

Отдыхая по выходным друг у друга на патио, попивая «Корону» и решая мировые проблемы, они с удовольствием обсуждали подобные вещи. Доморощенные философы. Набравшиеся пивом, упивавшиеся собственной мудростью мудрецы. Но иногда моральные дилеммы, которые они обсуждали по выходным, возникали уже в процессе полицейской службы, однако на памяти Уолта не было ни одной дискуссии, которая оказала бы столь сильное влияние на их работу, как эта.

– Применение знаний – часть процесса их углубления, – сказал Лем. – Ученые должны использовать свои открытия, чтобы понимать, куда они могут привести. Моральную ответственность несут те, кто использует разработанные в лабораториях технологии в аморальных целях.

– Ты что, и вправду веришь в эту хрень?

Лем на секунду задумался:

– Да. Полагаю, что верю. Я полагаю, если мы возложим на ученых ответственность за негативные последствия их работы, во-первых, они вообще не захотят работать, а во-вторых, не будет никакого прогресса. Мы останемся жить в пещерах.

Уолт достал из кармана чистый носовой платок и промокнул лицо, взяв секунду на размышление. Его доконали отнюдь не жара и влажность в салоне автомобиля. Нет, его бросала в холодный пот мысль о том, что универсальный солдат доктора Ярбек сейчас бродит по холмам округа Ориндж.

Шерифу хотелось обратиться к народу и предупредить излишне доверчивый мир, что на свободу вырвалось нечто крайне опасное и доселе неизвестное людям. Но тогда он, Уолт, будет играть на стороне новых луддитов, которые используют универсального солдата доктора Ярбек для нагнетания общественной истерии с целью положить конец экспериментам с рекомбинантной ДНК. Ведь научные исследования для решения глобальной проблемы голода уже позволили вывести новые сорта кукурузы и пшеницы, способные произрастать в засушливых условиях на неплодородных почвах, а буквально несколько лет назад помогли создать искусственный вирус, производящий в качестве отходов дешевый инсулин. И если он, Уолт, откроет миру правду о монстре, сотворенном доктором Ярбек, то прямо сейчас, несомненно, спасет несколько жизней, но при этом, возможно, внесет свой вклад в отрицание мира чудес исследований рекомбинантной ДНК, что в долгосрочной перспективе обойдется в десятки тысяч жизней.

– Вот дерьмо! – выругался Уолт. – Тут нельзя мазать все только черной или белой краской. Да?

– Но зато все это делает нашу жизнь интересней, – заметил Лем.

– Да уж, все чудеснее и чудеснее, – кисло улыбнулся Уолт. – Похоже, самое разумное – сделать так, чтобы все было шито-крыто. И, кроме того, если мы предадим дело огласке, то на поиски этой твари тотчас же ринется тысяча безмозглых любителей приключений, которые или умножат число ее жертв, или перестреляют друг друга.

– Все верно.

– Но мои люди могут помочь сохранить это в тайне, если примут участие в поисках.

И тогда Лем рассказал Уолту о ста морпехах из службы морской разведки, которые, одетые в гражданское, продолжают прочесывать предгорья c помощью самой высокотехнологичной аппаратуры слежения и даже собак-ищеек.

– У меня задействовано больше людей, чем вы способны предоставить. Мы уже делаем все возможное и невозможное. Ну а теперь ты готов сделать единственно правильный шаг? Отойти в сторону.

– Только пока, – нахмурился Уолт. – И я хочу, чтобы ты держал меня в курсе.

– Идет, – кивнул Лем.

– У меня имеются еще вопросы. Для начала, почему они назвали его Аутсайдером?

– Ну, собака стала их первым прорывом, первым подопытным животным, продемонстрировавшим необычайный интеллект. А эта тварь стала следующей. Ученые достигли успеха лишь в двух случаях: с собакой и с тем, вторым. Поначалу они называли его Другой, однако имя Аутсайдер показалось им более уместным, поскольку, в отличие от собаки, он не был венцом Божьего творения, нет, он был посторонним – аутсайдером, которого не коснулась рука Господа. Мерзкая тварь, хотя никто об этом так прямо не говорил. Но существо понимало, что оно – аутсайдер, действительно понимало.

– А почему нельзя было просто назвать его павианом?

– Потому что… теперь он не похож на павиана. Он ни на что не похож. Разве что на твой самый страшный ночной кошмар.

Уолту не понравилось выражение темнокожего лица Лема, мрачное выражение его глаз. И он решил больше не допытываться о том, как именно выглядит Аутсайдер. Ведь именно это Уолту было совершенно необязательно знать.

Он решил спросить о другом:

– А как насчет убийств Хадстона, Уэзерби и Ярбек? Кто за этим стоит?

– Мы не знаем имени человека, нажавшего на спусковой крючок, но знаем, что его наняли Советы. Они также прикончили еще одного ученого из «Банодайна», который отдыхал в Акапулько.

Уолту показалось, будто он снова врезался в один из невидимых барьеров между ним и усложнившимся миром.

– Советы? Речь действительно идет о Советах? А они-то как замешаны в этом деле?

– Мы не подозревали, что они знают о проекте «Франциск», – ответил Лем. – Но они знали. Наверняка у них был крот в «Банодайне», который докладывал им о наших достижениях. Когда собака, а вслед за ней Аутсайдер сбежали, крот информировал об этом Советы, и Советы, очевидно, решили воспользоваться возникшим хаосом и нанести нам еще больший урон. Они ликвидировали всех руководителей проекта: Ярбек, Уэзерби и Хейнса, а также Хадстона, который некогда тоже руководил проектом, но больше не работал в «Банодайне». Мы полагаем, они сделали это по двум причинам: во-первых, остановить проект «Франциск», а во-вторых, затруднить поиски Аутсайдера.

– Но как это может затруднить поиски?

Лем сполз с сиденья, словно, говоря о возникшем кризисе, он еще сильнее ощутил давящую на плечи тяжелую ношу.

– Ликвидировав Хадстона, Хейнса и особенно Уэзерби с Ярбек, Советы лишили нас людей, имеющих наиболее четкое представление об образе мыслей Аутсайдера и собаки. Людей, способных определить, куда могли направиться сбежавшие животные и как их можно поймать.

– А вы точно установили причастность Советов?

– Не совсем, – вздохнул Лем. – Моей основной задачей было поймать собаку и Аутсайдера. Поэтому нам пришлось задействовать другую оперативную группу для установления связи советских агентов с убийствами, поджогом и кражей секретных материалов. К сожалению, Советы привлекли к работе наемного убийцу – фрилансера со стороны, поэтому мы понятия не имеем, где искать заказчиков. Вот тут мы пока топчемся на месте.

– А как насчет пожара в «Банодайне» примерно день спустя? – поинтересовался Уолт.

– Определенно поджог. Еще одна провокация Советов. Огонь уничтожил всю документацию в бумажном и электронном виде по проекту «Франциск». Конечно, оставались еще жесткие диски резервных компьютеров в другом месте… но каким-то образом информация на них оказалась стертой.

– И снова Советы?

– Мы считаем, что да. Руководители проекта «Франциск», а также их файлы оказались уничтожены. В итоге мы остались в неведении относительно того, как именно думают собака и Аутсайдер, куда они могут отправиться и как их можно заманить в ловушку, чтобы поймать.

Уолт покачал головой:

– Вот уж не думал, что окажусь на стороне Советов, но то, что они остановили проект, по-моему, не самая плохая идея.

– Они отнюдь не борцы за идею. Насколько мне известно, подобный проект уже разрабатывается в одной из их лабораторий на Украине. Хотя не сомневаюсь, наши агенты уже упорно работают над тем, чтобы уничтожить их разработчиков и документацию аналогично тому, как это сделали Советы. Но так или иначе, Советам на руку, если Аутсайдер будет разгуливать на свободе по каким-нибудь тихим пригородам, потроша домохозяек и откусывая маленьким детям головы, поскольку, если такое хоть пару раз случится… тогда нас обвинят во всех смертных грехах.

Откусывая маленьким детям головы? Боже правый!

Уолт невольно поежился:

– Неужели такое возможно?

– Мы надеемся, что нет. Аутсайдер чертовски агрессивен. Ведь как-никак он был задуман как машина для убийств, к тому же он пылает ненавистью к своим создателям. Сбой, который не учла Ярбек и который она собиралась устранить в следующих поколениях. Аутсайдер получает громадное удовольствие, убивая людей. Но он очень умен и хорошо понимает, что каждое новое убийство позволяет нам установить его местонахождение. Поэтому он не станет слишком часто давать волю своей ненависти. В основном он будет держаться подальше от людей, передвигаясь по ночам. Время от времени он может проникать из чистого любопытства в обжитые районы на восточной границе округа…

– Подобно тому, как он проник во владения Кишанов.

– Вот именно. Но могу голову дать на отсечение, он не собирался никого убивать. Нет, он сделал это исключительно из любопытства. Аутсайдер не хотел, чтобы его поймали до того, как он достигнет своей основной цели.

– Какой цели?

– Найти и убить собаку, – ответил Лем.

– Но зачем ему убивать собаку? – удивился Уолт.

– Мы точно не знаем. В «Банодайне» Аутсайдер затаил в душе жгучую ненависть к собаке, еще более сильную, чем к людям. Когда доктор Ярбек работала с Аутсайдером, создавая систему языка знаков для выражения сложных мыслей, Аутсайдер несколько раз выражал желание убить и изувечить собаку, но никогда не объяснял почему. Он был одержим собакой.

– Значит, по-твоему, он преследует ретривера?

– Да. Похоже, все свидетельствует о том, что в ту майскую ночь собака первая сбежала из лаборатории, в результате чего Аутсайдер буквально слетел с катушек. Аутсайдера держали в запертом помещении в лаборатории доктора Ярбек. Все, что там находилось – постель, обучающие устройства, игрушки, – все было порвано в клочья и разломано. А затем, очевидно поняв, что собака может навсегда остаться вне пределов его досягаемости, Аутсайдер постарался решить проблему и, Господь свидетель, нашел способ удрать.

– Но если собака успела здорово от него оторваться…

– Между собакой и Аутсайдером имеется незримая связь, природу которой никто так и не смог понять. Мысленная связь. Осведомленность на уровне инстинкта. Мы не знаем диапазона ее действия, но не можем исключить возможность, что связь эта достаточно сильная, чтобы один из них мог чувствовать другого на большом расстоянии. Очевидно, мы имеем дело с шестым чувством, неожиданно возникшим в результате использования методов, повышающих уровень интеллекта в экспериментах Уэзерби и Ярбек. Хотя все это лишь догадки. Мы не знаем наверняка. Твою мать, мы еще очень многого не знаем!

Оба на секунду притихли.

Спертый воздух внутри автомобиля неожиданно показался не таким уж неприятным. Учитывая все опасности современного мира, душный салон неожиданно стал безопасным и удобным местом, почти райским уголком.

Уолт вдруг понял, что больше не хочет задавать вопросы, так как боится услышать ответы. Но все же сказал:

– В «Банодайне» отличная система безопасности, туда и мышь не проскочит. Выбраться оттуда тоже невозможно. И тем не менее и собака, и Аутсайдер сумели убежать.

– Да.

– Такого от них явно никто не ожидал. А значит, они гораздо умнее, чем было задумано.

– Да.

– Что касается собаки… Даже если она оказалась умнее, чем предполагалось, и что с того? Собака вполне дружелюбна.

Лем, который сидел, уставившись в запотевшее ветровое стекло, все-таки рискнул встретиться с Уолтом взглядом.

– Верно. Но если Аутсайдер оказался умнее, чем мы предполагали… Если его интеллект почти сравним с интеллектом человека, то поймать его будет гораздо труднее.

– Почти сравним… или такой же, как у человека?

– Нет, это невозможно.

– А что, если его интеллект выше, чем у человека? – предположил Уолт.

– Нет. Такого не может быть.

– Не может быть?

– Да.

– Ты уверен?

Лем вздохнул, устало потер глаза и промолчал. У него больше не было сил лгать лучшему другу.

7

Нора с Трэвисом одну за другой перебирали фотографии, постепенно все больше узнавая об Эйнштейне. Гавкая или яростно виляя хвостом, ретривер отвечал на вопросы. Эйнштейн подтвердил, что рекламу компьютеров он выбрал потому, что те напомнили ему о компьютерах, стоявших в лаборатории, где его держали. Фото четверых молодых людей, игравших в полосатый надувной мяч, привлекло внимание пса потому, что один из работавших в лаборатории ученых, очевидно, использовал мячи различных размеров для теста на интеллектуальное развитие, который особенно нравился Эйнштейну. Однако Норе с Трэвисом так и не удалось установить причину интереса к попугаю, бабочкам, Микки-Маусу и многим другим вещам, правда, исключительно из-за невозможности выйти за рамки вопросов, требующих ответа «да» или «нет».

И даже после того, как сто вопросов не помогли раскрыть смысл одной из фотографий, это ни в коей мере не умерило восторга всех троих, поскольку даже частичный успех на пути новых открытий делал затею сто́ящей. У Эйнштейна резко испортилось настроение только один раз: когда его спросили насчет журнальной картинки с демоном из выходящего на экраны фильма ужасов. Эйнштейн пришел в страшное возбуждение. Он поджал хвост, оскалил зубы и злобно зарычал. Ретривер несколько раз отбегал от фотографии, прятался за диван или исчезал в соседней комнате, где оставался одну-две минуты, после чего неохотно возвращался в гостиную, где его ждали дополнительные вопросы о демоне, от которых его неудержимо трясло.

Наконец, после десятиминутных усилий понять причину смертельного страха собаки, Трэвис, показав на киношного монстра с мощной челюстью, страшными клыками и горящими глазами, сказал:

– Эйнштейн, быть может, ты чего-то не понимаешь. Здесь изображено не реальное живое существо, а воображаемый демон из кинофильма. Тебе понятно, что значит «воображаемый»?

Эйнштейн вильнул хвостом. Да.

– Перед тобой воображаемый монстр.

Эйнштейн гавкнул. Нет.

– Воображаемый, фальшивый, ненастоящий, просто человек в маске из латекса, – объяснила Нора.

Нет.

– Да, – упорствовал Трэвис.

Нет.

Эйнштейн снова попытался спрятаться за диван, но Трэвис схватил его за ошейник:

– Ты хочешь сказать, что видел подобное существо?

Ретривер оторвал взгляд от картинки, посмотрел Трэвису прямо в глаза, затрясся и завыл.

Неприкрытый страх в жалобном вое Эйнштейна и неподдающаяся описанию тревога в больших карих глазах поразили Трэвиса до глубины души. Положив свободную руку на спину ретривера, Трэвис почувствовал, что собаку бьет неукротимая дрожь, и невольно задрожал сам, пораженный тем же леденящим душу страхом. В голове промелькнула безумная мысль: «Ей-богу, Эйнштейн действительно видел нечто подобное».

Нора, встревоженная резкой сменой настроения Трэвиса, спросила:

– Что случилось?

Трэвис, не отвечая, повторил вопрос:

– Ты хочешь сказать, будто видел подобное существо?

Да.

– Кого-то, кто выглядит точь-в-точь как этот демон?

Эйнштейн гавкнул и завилял хвостом. И да, и нет.

– Кого-то, кто, по крайней мере, немного на него похож?

Да.

Отпустив ошейник, Трэвис успокаивающе погладил пса по спине, но тот продолжал дрожать.

– Так ты поэтому иногда по ночам сторожишь у окна?

Да.

Нора, явно озадаченная и встревоженная поведением Эйнштейна, тоже решила его приласкать.

– Мне казалось, ты боишься, что тебя найдут люди из лаборатории.

Эйнштейн отрывисто гавкнул.

– Значит, ты не боишься, что тебя найдут люди из лаборатории?

И да, и нет.

– Ты больше боишься, что тебя найдет то… другое существо, – сказал Трэвис.

Да, да, да.

– Это оно в тот день преследовало нас в лесу? И это в него я тогда стрелял? – спросил Трэвис.

Да, да, да.

Трэвис посмотрел на Нору. Нора нахмурилась:

– Но это ведь всего лишь киношный монстр. Никто из реального мира даже близко на него не похож.

Прошлепав по комнате, Эйнштейн обнюхал разложенные фотографии и остановился перед рекламой «Блю кросс», на которой были запечатлены врач, молодая мать и младенец в больничной палате. Затем принес Норе с Трэвисом журнал и уронил его на пол. Ткнувшись носом в доктора на фото, Эйнштейн бросил взгляд на Нору, на Трэвиса, снова ткнулся носом в доктора и поднял светящиеся надеждой глаза.

– Прежде, – начала Нора, – ты говорил, что доктор напоминает тебе ученого из лаборатории.

Да.

– Может, ты хочешь сказать, – вступил в разговор Трэвис, – что работавший над тобой ученый должен был знать существо, которое гналось за тобой в лесу?

Да.

Эйнштейн снова подбежал к фотографиям и, на сей раз вернувшись с рекламой автомобиля в клетке, ткнулся носом в клетку, а потом, очень нерешительно, – в изображение демона.

– Так ты хочешь сказать, что существо из леса сидело в клетке? – спросила Нора.

Да.

– В той же самой лаборатории, где держали в клетке тебя?

Да, да, да.

– Еще одно лабораторное животное? – догадалась Нора.

Да.

Трэвис уставился на изображение демона, на выступающий лоб и глубоко посаженные желтые глаза, похожий на рыло деформированный нос и утыканный острыми зубами рот и наконец спросил:

– Это был эксперимент… который пошел не так?

И да, и нет.

Пришедший в крайнее возбуждение ретривер подбежал к окну, положил лапы на подоконник и уставился в ночь, накрывшую Санта-Барбару.

Нора с Трэвисом, довольные достигнутым прогрессом, сидели на полу среди открытых журналов и озадаченно смотрели друг на друга. Они начинали чувствовать усталость, которой из-за возбуждения прежде не замечали.

– Как, по-твоему, Эйнштейн способен подобно маленьким детям выдумывать небылицы? – тихо спросила Нора.

– Не знаю. Интересно, умеют ли собаки лгать, или это чисто человеческая черта? – Трэвис рассмеялся над абсурдностью собственного вопроса. – Могут ли собаки лгать? Может ли сохатый стать президентом? Могут ли коровы петь?

Нора очаровательно рассмеялась:

– Могут ли утки отбивать чечетку?

Трэвис пытался эмоционально и интеллектуально переварить сам факт существования такой умной собаки, как Эйнштейн, и от этого, казалось, даже немного поглупел.

– Я однажды видел, как селезень отбивает чечетку, – заявил он.

– Да неужели?

– Ага. В Лас-Вегасе.

– А в каком отеле он выступал? – рассмеялась Нора.

– В «Сизарс-пэлас». Он еще и пел.

– Селезень?

– Ага. Спроси, как его зовут.

– И как его зовут?

– Сэмми Дэвис Дак Младший, – ответил Трэвис, и они буквально покатились от хохота. – Он был такой звездой, что даже не пришлось указывать его полное имя над входом в зал, чтобы публика знала, кто выступает.

– Они написали просто «Сэмми»?

– Нет. Только «Младший».

Эйнштейн отошел от окна и уставился на них, пытаясь понять причину столь странного поведения.

Озадаченное выражение морды ретривера показалось Норе с Трэвисом страшно комичным. Привалившись друг к другу, они принялись хохотать как полоумные.

Насмешливо фыркнув, Эйнштейн вернулся к окну.

Отсмеявшись и придя в себя, Трэвис, к своему удивлению, обнаружил, что обнимает Нору, а ее голова лежит у него на плече. Таких тесных физических контактов они еще ни разу себе не позволяли. От волос Норы веяло чистотой и свежестью. Трэвис чувствовал исходящее от нее тепло. Его охватило безумное желание. Он решил, что, как только Нора уберет голову с его плеча, он непременно ее поцелует. Уже через секунду Нора подняла на него глаза, и Трэвис сделал то, что собирался сделать, – поцеловал Нору, и она ответила на его поцелуй. Секунду-другую Нора, похоже, не до конца понимала, что происходит и что все это значит: поцелуй поначалу был ничего не значащим, нежным и вполне невинным – не страстным, а скорее дружеским. Но затем ее губы стали мягче, дыхание – прерывистым. Нора сжала руку Трэвиса и с глухим стоном притянула его к себе. Звук собственного голоса привел ее в чувство. Девушка напряглась, осознав наконец, что находится в объятиях мужчины. Ее прекрасные глаза распахнулись от удивления и страха. Трэвис тотчас же отпрянул, инстинктивно догадавшись, что еще не время и сейчас не самый подходящий момент. Когда они займутся любовью, все должно быть сделано правильно, без сомнений и колебаний, ведь они навсегда запомнят свой первый раз, и воспоминания эти, яркие и радостные, по прошествии многих лет будут согревать душу. И хотя время для общих планов на будущее и торжественных клятв еще не пришло, Трэвис ни секунды не сомневался, что они с Норой Девон пойдут по жизни рука об руку. Более того, Трэвис интуитивно понял это уже несколько дней назад.

После минутной неловкости, когда оба мучительно решали для себя, стоит ли обсуждать внезапный переход их отношений на новый этап, Нора нарушила молчание:

– Он все еще стоит у окна.

Эйнштейн, прижавшись кожаным носом к стеклу, упорно смотрел в ночь.

– Неужели он сказал правду? – задумчиво произнесла Нора. – Неужели из лаборатории убежало еще одно существо, причем настолько причудливое?

– Если им удалось вывести такую умную собаку, то, полагаю, они вполне могли создать еще более необычное существо. В тот день в каньоне действительно кто-то был.

– Но Эйнштейну абсолютно ничего не грозит. Ведь ты увез его далеко на север.

– Ничего не грозит, – согласился Трэвис. – Эйнштейн навряд ли понимает, как далеко мы уехали от того места, где я его нашел. Кто бы там ни был в тот день в каньоне, теперь он не сможет выследить собаку. Хотя могу поклясться, люди из лаборатории землю носом роют, чтобы найти Эйнштейна. Что меня больше всего и волнует. Впрочем, и Эйнштейна тоже. Не зря же он на людях строит из себя глупую собачонку, демонстрируя свой интеллект только мне, ну а теперь и тебе. Он не хочет туда возвращаться.

– А если они его найдут… – неуверенно начала Нора.

– Не найдут.

– Но если все-таки найдут, что тогда?

– Я ни за что его не отдам. Ни за что, – твердо заявил Трэвис.

8

К одиннадцати часам вечера люди из службы коронера уже увезли из Бордо-Ридж обезглавленное тело помощника шерифа Портера и изувеченный труп прораба строительной фирмы. Для репортеров, толпившихся у полицейского оцепления, была разработана специальная легенда, и они, похоже, купились: они задали все имеющиеся вопросы, отщелкали несколько сотен снимков и отсняли несколько тысяч футов видеопленки, которые урежут до ста секунд, чтобы показать в завтрашних выпусках теленовостей. В наш век массовых убийств и терроризма две жертвы заслуживали не более двух минут эфирного времени: десять секунд на вступление, сто секунд на отснятый материал и секунд десять на показ скорбных лиц красиво причесанных ведущих, с тем чтобы сразу перейти к освещению конкурса бикини и слета владельцев автомобилей «эдсел» или к интервью с человеком, утверждавшим, будто он видел космический корабль инопланетян в форме золотого бисквита «твинки». Итак, репортеры отчалили, так же как и эксперты-криминалисты, помощники шерифа в форме и агенты АНБ, за исключением Клиффа Сомса.

Облака скрыли щербатую луну. Прожекторы уже успели убрать, и единственным источником света остались передние фары полицейского автомобиля Уолта. Уолт сел за руль, развернулся и направил свет фар на припаркованный в конце разрытой улицы служебный седан АНБ, чтобы Лему с Клиффом не пришлось возиться в темноте. Окутанные мраком каркасы недостроенных домов, оказавшихся за пределами лучей света, напоминали окаменевшие скелеты доисторических рептилий.

Пока они шли к машине, Лем чувствовал себя вполне прилично, насколько это было возможно с учетом сложившихся обстоятельств. Уолт обещал не вмешиваться в расследование федеральных властей. Конечно, Лем грубо нарушил множество правил, в том числе подписку о неразглашении, раскрыв подробности проекта «Франциск», но Уолт наверняка будет держать язык за зубами. Крышка ящика Пандоры по-прежнему оставалась закрытой, быть может, чуть сдвинулась, но пока на месте.

Клифф Сомс первым добрался до автомобиля. Он сел на место для пассажира, но тотчас же с криком: «Господи Иисусе! Господи боже мой!» начал выбираться оттуда. Открыв дверь со стороны водителя, Лем заглянул в салон выяснить, в чем дело. Голова.

Голова Тила Портера. В этом не было ни малейшего сомнения.

Голова лежала на переднем сиденье, лицом к месту водителя, так, чтобы Лем сразу ее увидел, открыв дверь автомобиля. Рот разинут в немом крике. Глаза вырваны.

Лем, отшатнувшись, потянулся за револьвером.

Уолт Гейнс выскочил из полицейского автомобиля с револьвером в руке и бросился к Лему:

– Что случилось?

Лем молча показал пальцем.

Приблизившись к седану АНБ, Уолт заглянул внутрь через открытую дверь и, увидев голову, пронзительно вскрикнул, точно от мучительной боли.

Клифф, подняв револьвер дулом вверх, обошел седан с другой стороны:

– Все время, пока мы находились в доме, проклятая тварь была здесь.

– Возможно, она до сих пор здесь. – Лем напряженно всмотрелся в непроглядный мрак, пронзаемый лишь светом фар полицейского автомобиля.

Уолт бросил взгляд на погрузившийся во тьму строящийся коттеджный поселок:

– Нужно вызвать моих людей и прочесать местность.

– Бесполезно, – отозвался Лем. – Если эта тварь увидит, что полицейские возвращаются, она тотчас же сдриснет. Если уже не дала деру.

Они стояли на окраине Бордо-Ридж. За поселком простирались мили открытого пространства, холмов и гор, откуда спустился Аутсайдер и где снова исчез. В призрачном свете ущербной луны смутно виднелись, а скорее, угадывались холмы, хребты и каньоны.

Из какого-то дома в нижней части темной улицы донесся грохот, словно кто-то специально обрушил штабель досок или кровельной дранки.

– Он здесь, – сказал Уолт.

– Возможно, – отозвался Лем. – Но мы не станем искать его в темноте. По крайней мере втроем. Ведь именно этого он и добивается.

Они прислушались.

Тишина.

– Перед вашим приездом мы обшарили весь поселок, – сообщил Уолт.

– Эта сволочь, похоже, все время была на шаг впереди тебя и развлекалась, стараясь обойти твоих людей. А потом увидела нашу машину и узнала Лема, – догадался Клифф.

– Я пару раз приезжал в «Банодайн», – согласился Лем. – И Аутсайдер меня запомнил. На самом деле, скорее всего, он поджидал здесь именно меня. Возможно, он понимает мою роль в этом деле и знает, что я руковожу поисками его и собаки. Таким образом, голову помощника шерифа он оставил лично для меня.

– Чтобы поиздеваться над тобой?

– Да, чтобы поиздеваться надо мной.

И оба замолчали, встревоженно вглядываясь в темноту, окутавшую недостроенные дома.

Жаркий июньский воздух был неподвижен.

Мертвую тишину нарушало лишь урчание двигателя патрульного автомобиля.

– Он наблюдает за нами, – заметил Уолт.

И снова грохот упавших строительных материалов. На сей раз чуть ближе.

Застыв на месте, мужчины принялись озираться по сторонам, готовые отразить нападение.

Лем открыл было рот, собираясь что-то сказать, и в этот момент Аутсайдер издал пронзительный вопль. От этого крика кровь стыла в жилах. На этот раз они смогли установить, откуда он раздался: с открытой местности за пределами Бордо-Ридж.

– Теперь он уходит, – сообщил Лем. – Раз уж ему не удалось втянуть нас троих в погоню, он предпочел скрыться, пока мы не вызвали подмогу.

Аутсайдер снова завопил, теперь уже издалека. Жуткий крик царапнул по душе Лема, словно острыми ногтями.

– Прямо с утра, – сказал он, – мы выдвинем несколько групп военно-морской разведки в предгорья к востоку отсюда. Мы прижмем к ногтю мерзкую тварь. Богом клянусь, прижмем!

Уолт повернулся к седану Лема, явно пытаясь решить щекотливый вопрос, что делать с отрезанной головой Тила Портера.

– Но почему глаза? Почему он всегда вырывает глаза?

– Отчасти потому, что чертова тварь крайне агрессивна и кровожадна, – ответил Лем. – Ведь это заложено у нее в генах. И отчасти потому, что Аутсайдеру действительно нравится наводить ужас. Мне так кажется. Ну а еще…

– Что?

– Мне хотелось бы забыть, но я помню, отлично помню…

Во время одного из посещений «Банодайна» Лем стал свидетелем тревожащего разговора между доктором Ярбек и Аутсайдером. Ярбек и ее ассистент обучили Аутсайдера языку знаков, аналогичному тому, что был разработан учеными, проводившими в середине 1970-х годов первые эксперименты по коммуникации с высшими приматами, такими как гориллы. Самая успешная подопытная горилла по кличке Коко, которая в прошедшем десятилетии стала героиней бесконечных новостных сюжетов, сумела достичь словарного запаса примерно из четырехсот слов. Когда Лем в последний раз видел Аутсайдера, его словарный запас был значительно больше, чем у Коко, хотя и таким же примитивным. В лаборатории доктора Ярбек Лем наблюдал за тем, как рукотворный монстр в огромной клетке обменивался с Ярбек серией сложных жестов, а ассистент шепотом переводил их диалог. Аутсайдер демонстрировал свирепую враждебность ко всем и вся. Время от времени он прерывал разговор с Ярбек и носился по клетке в приступе неконтролируемого гнева, кидаясь на железные прутья, которые немилосердно скрипели. Лему эта сцена показалась жуткой и отвратительной. Ему вдруг стало немного жаль рукотворного монстра: зверю суждено вечно сидеть в клетке, вечно оставаться ярмарочным уродцем, одиноким, как никакое другое существо в этом мире, даже более одиноким, чем собака Уэзерби. Зрелище произвело на Лема настолько глубокое впечатление, что он запомнил каждый обмен жестами между Аутсайдером и доктором Ярбек, и вот теперь в памяти всплыл соответствующий отрывок их жуткого диалога.

В какой-то момент Аутсайдер знаками показал:

– Я вырву твои глаза.

– Ты хочешь вырвать мои глаза? – знаками переспросила доктор Ярбек.

– Я хочу вырвать глаза у всех, всех, всех.

– Почему?

– Чтобы меня не могли видеть.

– Но почему ты хочешь, чтобы тебя не видели?

– Уродливый.

– Ты считаешь себя уродливым?

– Жутко уродливым.

– Откуда ты узнал, что ты уродливый?

– От людей.

– От каких людей?

– От тех, кто видит меня впервые.

– Вроде этого человека, который с нами сегодня? – Ярбек показала на Лема.

– Да. Все считают меня уродливым. Ненавидят меня.

– Никто тебя не ненавидит.

– Все.

– Никто не говорил тебе, что ты уродливый. Откуда ты знаешь, о чем они думают?

– Знаю.

– Откуда?

– Знаю, знаю, знаю! – Аутсайдер с дикими воплями заметался по клетке, бросаясь на прутья, а потом повернулся к доктору Ярбек. – Вырви мои глаза!

– Чтобы ты не мог на себя смотреть?

– Чтобы я не мог смотреть на людей, которые на меня смотрят, – знаками показал Аутсайдер, и Лем вдруг почувствовал безумную жалость, которая, однако, нисколько не умаляла объявшего его ужаса.

И вот сейчас, жаркой июньской ночью, Лем рассказал Уолту об этом кошмарном разговоре в лаборатории доктора Ярбек, и Уолт содрогнулся.

– Господи Иисусе! – воскликнул Клифф Сомс. – Он ненавидит себя, свою инакость, но еще больше он ненавидит своего создателя.

– Нет, ребята, вы меня просто удивляете, – произнес Уолт. – Как вы могли не понять, почему Аутсайдер так страстно ненавидит собаку?! Бедный урод и собака – в сущности, единственные дети проекта «Франциск». Но собака – любимый ребенок, балованный ребенок. Аутсайдер всегда это знал. Собака – гордость родителей, а Аутсайдер – выродок, которого предпочитали держать взаперти в темном подвале. Вот потому-то Аутсайдер и ненавидит собаку, подогревая свою ненависть на медленном огне.

– Ты безусловно прав, – ответил Лем. – Безусловно.

– Это объясняет два разбитых зеркала в ванных комнатах второго этажа в доме, где был убит Тил Портер, – заметил Уолт. – Несчастный ублюдок был не в силах видеть собственное отражение.

Вдалеке кто-то пронзительно завопил, кто-то такой, кто явно не был Божьим созданием.

Глава 7

1

Весь конец июня Нора занималась живописью, проводила время в компании Трэвиса и пыталась научить Эйнштейна читать.

Ни Нора, ни Трэвис не были уверены в возможности научить собаку читать, даже такую умную, как Эйнштейн, но попытка не пытка. Если, как выяснилось, он понимал устную речь, значит его можно было научить понимать и письменную.

Конечно, они не могли быть абсолютно уверены, что Эйнштейн действительно понимал устную речь, несмотря на его адекватную, хотя и специфическую реакцию. Однако нельзя было исключить, что ретривер не понимает точного значения слов как таковых, но благодаря неким слабо выраженным телепатическим способностям во время устной речи считывает смысловые картинки из мозга собеседника.

– Сомневаюсь, что это действительно наш случай, – сказал Трэвис Норе, когда они как-то днем сидели у него на патио, потягивая разбавленное водой вино с фруктовым соком и наблюдая за тем, как Эйнштейн резвится в струе оросителя для газона. – Быть может, потому, что не хочу в это верить. Мысль о том, что он не глупее меня, да еще и телепат – уже некоторый перебор. Ведь тогда мне следовало бы носить ошейник, а ему держать поводок!

Но именно тест с испанским языком позволил установить отсутствие у собаки телепатических способностей.

В колледже Трэвис три года изучал испанский. Затем, когда он выбрал карьеру военного и вступил в элитное спецподразделение «Дельта», ему пришлось усовершенствовать свой испанский, поскольку начальство считало, что в связи с растущей политической нестабильностью в Центральной и Южной Америке спецподразделение «Дельта» будет все чаще привлекаться к проведению контртеррористических операций в испаноязычных странах. Трэвис давным-давно уволился из «Дельты», однако постоянные контакты с латиноамериканцами, составляющими значительную часть населения Калифорнии, позволяли ему сохранять относительную беглость языка.

И вот сейчас, когда Трэвис отдавал Эйнштейну приказы или задавал вопросы по-испански, тот лишь тупо смотрел на него, растерянно виляя хвостом. А если Трэвис продолжал говорить по-испански, Эйнштейн наклонял набок голову и начинал пыхтеть, словно желая спросить, что это за шутка такая. Несомненно, если бы ретривер мог улавливать мысленные образы, возникающие в голове говорящего, то незнание языка ему явно не помешало бы.

– Он не умеет читать мысли, – заявил Трэвис. – Слава богу, у его гениальности есть свои границы!

День за днем Нора, сидя на полу гостиной Трэвиса или у него на патио, показывала Эйнштейну алфавит, объясняла, как из букв составляются слова и как эти напечатанные слова связаны с устной речью, которую Эйнштейн уже научился понимать. Время от времени Трэвис сменял Нору, чтобы дать ей передохнуть, но в основном просто сидел рядом и читал, потому что, как он сам признался, у него не хватало терпения учить других.

Нора из тетради с листами на кольцах сделала для Эйнштейна букварь. На левую страницу она приклеила вырезанную из журнала картинку, а на правой напечатала прописными буквами названия предметов, изображенных слева, причем все слова были очень простыми: ДЕРЕВО, МАШИНА, ДОМ, МУЖЧИНА, ЖЕНЩИНА, СТУЛ… Эйнштейн сидел рядом с Норой, уставившись в букварь, и Нора сначала показывала ему на картинку, затем – на слово, повторяя его несколько раз.

И вот тридцатого июня Нора разложила на полу штук двадцать неподписанных картинок.

– Пора снова устроить тест, – сказала она Эйнштейну. – Давай-ка проверим, получится ли у тебя сегодня лучше, чем в понедельник.

Эйнштейн сидел очень прямо, грудь колесом, голова поднята, словно он был в себе абсолютно уверен.

Трэвис, расположившись в кресле, наблюдал за происходящим.

– Если ты завалишь тест, мохнатая морда, – сказал он Эйнштейну, – мы обменяем тебя на пуделя, который умеет кувыркаться, притворяться мертвым и выпрашивать ужин.

Эйнштейн проигнорировал слова Трэвиса, к явному удовольствию Норы.

– Смеется тот, кто смеется последним, – сказала она Трэвису.

– Обещаю исправиться, профессор, – ответил Трэвис.

Нора подняла карточку с напечатанным на ней словом «ДЕРЕВО». Эйнштейн безошибочно подошел к фото сосны, ткнув в него мокрым носом. Когда Нора подняла карточку со словом «МАШИНА», ретривер поставил лапу на фото автомобиля, а когда Нора подняла карточку со словом «ДОМ», пес обнюхал снимок особняка в колониальном стиле. Таким образом, они проверили пятьдесят слов, и Эйнштейн впервые за все это время правильно подобрал картинку к каждому напечатанному на карточке слову. Нору явно ошеломили успехи Эйнштейна, а тот на радостях непрерывно вилял хвостом.

На что Трэвис заметил:

– Что ж, Эйнштейн, читать Пруста ты сможешь еще очень и очень не скоро.

Нора явно обиделась на Трэвиса за наезды на ее звездного ученика:

– Он отлично справляется! Потрясающе! И нечего требовать от него, чтобы он с ходу научился читать книги для студентов колледжа. Эйнштейн учится быстрее, чем любой ребенок.

– Да неужели?

– Вот именно. Гораздо быстрее любого ребенка.

– Ну тогда, возможно, он заслужил парочку печенюшек.

Эйнштейн пулей бросился в кухню за коробкой с собачьим печеньем.

2

По мере того как лето шло своим чередом, Нора демонстрировала потрясающие успехи в обучении Эйнштейна чтению.

К середине июля они уже перешли от самодельного букваря к детским книжкам с картинками Доктора Сьюза, Мориса Сендака, Фила Паркса, Сюзи Боудал, Сью Дример, Мерсера Майера и многих других. Эйнштейну, похоже, с ходу безумно понравились все эти книги, но больше всего книжки Паркса и особенно – по причине, непостижимой ни для Норы, ни для Трэвиса, – очаровательные рассказы Арнольда Лобела про двух забавных лягушат Квака и Жаба. Нора с Трэвисом принесли из городской библиотеки целую охапку детских книг и накупили еще больше в книжном магазине.

Поначалу Нора читала Эйнштейну вслух, медленно водя пальцем под каждым прочитанным словом, и Эйнштейн, наклонившись над книгой, внимательно следил глазами за текстом. Затем Нора уже не читала вслух, а просто держала книгу открытой и переворачивала страницу, когда Эйнштейн подавал знак – поскуливая или как-то еще, – что справился с этим куском текста и можно перейти к следующей странице.

Готовность Эйнштейна часами сидеть над книгами служила явным доказательством того, что он действительно их читает, а не только рассматривает интересные картинки. И тем не менее Нора решила проверить ретривера на знание содержания с помощью вопросов о сюжетной линии.

После того как Эйнштейн прочел «Квак и Жаб круглый год», Нора закрыла книгу и сказала:

– Ну ладно, а теперь ответь «да» или «нет» на мои вопросы.

Нора с Эйнштейном сидели за столом на кухне, где Трэвис готовил на обед картофельную запеканку с сыром. Трэвис даже оторвался от стряпни, чтобы посмотреть, как ретривер справится с тестом.

Нора начала задавать вопросы:

– Итак, когда Квак пришел к Жабу в зимний день, Жаб лежал в постели и не хотел выходить на улицу. Это правда?

Эйнштейну пришлось перевернуться на стуле, чтобы повилять хвостом. Да.

Нора продолжила:

– Но Квак все же уговорил Жаба выйти на улицу, и они отправились кататься на коньках.

Один гав. Нет.

– Они катались на санках.

Да.

– Очень хорошо. Чуть позже в том же году, на Рождество, Квак сделал Жабу подарок. Это был свитер?

Нет.

– Новые санки?

Нет.

– Часы для его камина?

Да, да, да.

– Отлично! – похвалила Эйнштейна Нора. – Итак, что будем читать дальше? Как насчет «Бесподобного мистера Фокса»?

Эйнштейн энергично завилял хвостом.

Трэвис с радостью принял бы более активное участие в обучении Эйнштейна, но он видел, что работа с Эйнштейном крайне благотворно влияет на Нору, а потому решил не вмешиваться. На самом деле Трэвис иногда выступал в роли старого ворчуна, подвергая сомнению пользу от обучения пса чтению, отпуская саркастические замечания по поводу успехов Эйнштейна и его литературных пристрастий. И даже такой мягкой критики оказалось достаточно, чтобы удвоить решимость Норы заниматься с ретривером вдвое больше и доказать, что Трэвис глубоко заблуждается. Эйнштейн не реагировал на критические замечания, поскольку, как подозревал Трэвис, отлично понимал, что все это не более чем игры в реверсивную психологию.

Занятия с Эйнштейном пошли Норе на пользу. Она буквально расцвела. Возможно, это объяснялось тем, что прежде она еще никогда ни с кем так плотно не взаимодействовала, даже с Трэвисом или с тетей Виолеттой. Процесс непрерывного общения с Эйнштейном помог девушке выбраться из своей скорлупы. Ей доставляло истинное наслаждение делиться с ретривером своим умением читать и писать. Нора, со свойственным ей душевным благородством, обожала одаривать других, но, поскольку раньше ей приходилось вести жизнь затворницы, у нее не было ни малейшей возможности раскрыть эту сторону своей личности. И вот теперь, когда появился шанс жить ради других, Нора не жалела на Эйнштейна ни времени, ни сил, получая удовольствие от своей душевной щедрости.

У Трэвиса возникли некоторые подозрения, причем явно небеспочвенные, что отношения с псом раскрыли истинный материнский талант Норы. Она проявляла великое терпение настоящей матери, нянчившей долгожданного ребенка. Нора разговаривала с Эйнштейном нежно и ласково, словно обращалась к любимому отпрыску.

Но так или иначе, работая с Эйнштейном, Нора стала более непринужденной и коммуникабельной. Мало-помалу сменив бесформенные темные платья на летние белые слаксы, яркие блузки, джинсы и футболки, Нора, казалось, помолодела лет на десять. Она снова уложила свои роскошные волосы в салоне красоты, но уже не стала портить укладку. Она стала чаще и охотнее смеяться. Разговаривая с Трэвисом, она больше не отводила взгляд и не опускала глаза. Она не стеснялась дотронуться до Трэвиса и даже могла обнять его за талию. Ей нравилось, когда Трэвис обнимал ее, и теперь они охотно целовались, хотя поцелуи эти скорее походили на неуклюжие подростковые ласки в начале процесса ухаживания.

Четырнадцатого июля Нора получила известие, сразу поднявшее ей настроение. Норе позвонили из офиса окружного прокурора в Санта-Барбаре и сообщили, что ей совершенно необязательно приезжать в суд, чтобы свидетельствовать против Артура Стрека. Учитывая свое криминальное прошлое, Артур не стал настаивать на невиновности и отрицать покушение на изнасилование, физическое насилие и незаконное вторжение в частные владения. Послушавшись адвоката, Стрек пошел на сделку с признанием вины. В результате с него сняли все обвинения, за исключением физического насилия, приговорив к трем годам заключения с условием отсидеть два года, прежде чем иметь право на условно-досрочное освобождение. Нора до смерти боялась суда. Почувствовав себя свободной, она в честь радостного события даже впервые в жизни слегка напилась.

В тот же день Трэвис принес домой целую охапку материалов для чтения. Эйнштейн, обнаружив детские книжки с картинками про Микки-Мауса и комиксы, был на седьмом небе от счастья – не меньше, чем Нора после известия о предъявленном Артуру Стреку обвинению. Странная любовь Эйнштейна к Микки-Маусу, Дональду Даку и остальным героям мультфильмов Диснея оставалась для Трэвиса загадкой, но не подлежала сомнению. Эйнштейн, виляя хвостом, на радостях обслюнявил Трэвиса буквально с головы до ног.

И все было бы чудесно, если бы Эйнштейн в середине ночи не бегал от окна к окну, с нескрываемым страхом всматриваясь в темноту.

3

Во вторник утром, пятнадцатого июля, почти через шесть недель после убийства в Бордо-Ридж и через два месяца после побега собаки и Аутсайдера из «Банодайна» Лемюэль Джонсон сидел в одиночестве в своем кабинете на верхнем этаже правительственного здания в Санта-Ане, административном центре округа Ориндж. Лемюэль смотрел из окна на насыщенную загрязняющими веществами плотную дымку. Попавшая в капкан под инверсионным слоем, она окутала западную часть округа, делая адскую жару еще более невыносимой. Ядовито-желтый день был под стать настроению Лемюэля.

Обязанности Лема не ограничивались поиском лабораторных беглецов, однако это дело занимало все его мысли. Лем был не в состоянии выкинуть его из головы даже на время сна, и в последнее время ему удавалось поспать не более четырех-пяти часов за ночь.

Нет, если честно, он был буквально одержим этим делом, прилагая титанические усилия, чтобы избежать провала. Отец Лема, выросший в нищете, но сумевший создать успешный бизнес, вселил в душу Лема почти религиозную веру в необходимость доводить все до конца и достигать поставленных целей. «Не важно, чего ты сумел добиться в жизни, – любил говорить отец. – Если будешь плохо стараться, жизнь непременно выбьет почву у тебя из-под ног. А для чернокожего, Лем, все обстоит еще хуже. Для чернокожего добиться успеха – это словно идти по канату, натянутому через Большой каньон. Ты поднялся действительно очень высоко, и тебе это нравится, но всего один неосторожный шаг – и тебя ждет падение длиной в милю прямо в пропасть. В пропасть. Потому что провал означает нищету. А в глазах многих людей, даже в наш просвещенный век, нищий чернокожий неудачник – это и не человек вовсе, а просто ниггер». Единственный раз в жизни отец упомянул ненавистное слово. Лем вырос в твердой уверенности в том, что любой его успех – это всего лишь шаткая опора для ног на скале под названием «жизнь», что в любую минуту его может сдуть со скалы ненастными ветрами и что он, Лем, не имеет права расслабиться в своем стремлении зацепиться покрепче, чтобы забраться на более широкий и надежный уступ.

У Лема началась бессонница, пропал аппетит. А если он что-то и ел, то потом мучился несварением желудка из-за повышенной кислотности. Во время еженедельной игры в бридж с Уолтом и Одри Гейнс он проиграл партию, поскольку не мог сосредоточиться на картах. И в результате Джонсоны в пух и прах продулись.

Лем знал, почему он так страстно стремился успешно завершить каждое дело, но знание это никак не могло помочь ему умерить свою одержимость.

Мы такие, какие есть, подумал Лем, и, вероятно, единственная возможность изменить себя – это получить от жизни сюрприз, который раскалывает прошлое совсем как бейсбольная бита – зеркальное оконное стекло.

Погруженный в тревожные мысли, Лем смотрел на слепящий июльский день,

Тогда, в мае, он пришел к выводу, что ретривера, скорее всего, подобрали и приютили. Ведь пес был очень красивым животным, и, если он раскроет кому-нибудь хоть толику своего интеллекта, перед его обаянием будет невозможно устоять. Поэтому, по соображениям Лема, собаку будет найти труднее, чем выследить Аутсайдера. Итак, неделя – на обнаружение Аутсайдера, думал Лем, и, возможно, месяц на поимку ретривера.

Лем разослал информационные листовки во все приюты для животных и ветеринарные клиники Калифорнии, Невады и Аризоны с настоятельным требованием содействия в поисках золотистого ретривера. В листовках было сказано, что животное убежало из медицинской исследовательской лаборатории, где проводили важные эксперименты по изучению рака. Потеря собаки, говорилось в сообщении, чревато потерей миллионов долларов, выделенных на исследования, и неподдающегося подсчету времени работы исследователей, что серьезно замедлит создание средства для лечения определенных заболеваний. Листовка содержала фотографию собаки и информацию о том, что на внутренней поверхности ее левого уха имеется лабораторная татуировка: номер 33-9. В сопроводительном письме, приложенном к листовке, выражалась просьба не только о содействии, но и о конфиденциальности. Отправка подобных писем повторялась каждую неделю после побега собаки из «Банодайна». Два десятка агентов АНБ занимались исключительно обзвоном приютов для животных и ветеринарных клиник в трех штатах, чтобы удостовериться, что там продолжают следить, не появился ли у них ретривер с татуировкой.

Тем временем усиленные поиски Аутсайдера могли быть ограничены, с некоторой долей уверенности, незастроенными территориями, поскольку Аутсайдер старался действовать скрытно. Вряд ли хоть кто-нибудь найдет его настолько славным, чтобы приютить. А кроме того, Аутсайдер оставлял за собой кровавый след, по которому можно было идти.

Сразу после убийств в Бордо-Ридж к востоку от Йорба-Линды Аутсайдер рванул в безлюдный район Чино-Хилс. Оттуда он отправился на север – к восточной окраине округа Лос-Анджелес, где 9 июня его засекли в окрестностях города Даймонд-Бар. В службу контроля за животными округа Лос-Анджелес стали поступать многочисленные – и крайне истеричные – звонки от жителей Даймонд-Бара с жалобами по поводу нападения диких животных на их домашних питомцев. Поступали звонки и в полицию: от тех, кто считал, что кровавая бойня – дело рук маньяка. Всего за две ночи более двух десятков домашних животных из Даймонд-Бара были разорваны в клочья, и состояние их трупов не оставляло у Лема и тени сомнения, что злоумышленником был Аутсайдер.

Затем след на неделю словно заледенел, но уже утром восемнадцатого июня двое молодых туристов, отдыхавших у подножия Джонстоун-Пика, в восточной части обширного Национального заповедника Анджелес, сообщили о том, что видели нечто, как им показалось, из другого мира. Они заперлись в своем фургончике, однако существо предприняло неоднократные попытки до них добраться и даже разбило камнем боковое окно. К счастью, у пары был с собой револьвер 32-го калибра, и один из них открыл по нападавшему огонь, отогнав его прочь. Пресса представила туристов парочкой шизиков, и у разбитных ведущих вечерних новостей появилась хорошая тема для шуток.

Лем поверил молодой паре. Он нарисовал на карте проход, по которому Аутсайдер мог пробраться из Даймонд-Бара к подножию Джонстоун-Пика: через Сан-Хосе-Хилс, через парк Бонелли, между Сан-Димасом и Глендорой, а затем через дикие леса. Аутсайдеру явно пришлось пересечь три автомагистрали, идущие через этот район, но тварь наверняка передвигалось глубокой ночью, когда движения на дорогах практически не было, а потому вполне могла оставаться незамеченной. Лем направил в эту часть леса сотню одетых в гражданское морпехов из военно-морской разведки, которые продолжили поиски группами из трех-четырех человек.

Лем очень надеялся, что хоть одна выпущенная туристами пуля попала в Аутсайдера. Однако на стоянке следов крови обнаружено не было.

И тогда Лем начал всерьез волноваться, что Аутсайдер сможет еще долго оставаться неуловимым. Ведь Национальный заповедник Анджелес, расположенный севернее Лос-Анджелеса, был чудовищно велик.

– Размером почти со штат Делавэр, – заявил Клифф Сомс, измерив область на карте, пришпиленной к доске на стене кабинета Лема, и переведя полученные цифры в квадратные мили.

Клифф приехал из Делавэра. Он был новичком здесь, на западе страны, и по-прежнему не переставал удивляться гигантским масштабам всего, что находилось в этой части континента. А еще он был молодым, полным юношеского энтузиазма, а потому сохранял опасный оптимизм. Клиффа воспитали совсем не так, как Лема. И Сомс отнюдь не чувствовал себя канатоходцем и не боялся, что его жизнь может разрушить всего лишь одна оплошность или неудача. Иногда Лем даже завидовал ему.

Лем уставился на каракули из цифр:

– Если Аутсайдер скроется в горах Сан-Гейбриел, питаясь лесной дичью, если он предпочтет одиночество, лишь изредка выходя из укрытия, чтобы выместить свою ярость на людях, живущих у границ заповедника… тогда, вполне вероятно, мы никогда его не найдем.

– Но вы ведь помните, – возразил Клифф, – что он ненавидит собаку больше, чем людей. Он хочет добраться до собаки, и у него есть возможность ее найти.

– Это мы так считаем.

– И как долго он сможет жить в условиях дикой природы? Конечно, отчасти он дикий зверь, но зверь очень умный. Быть может, слишком умный, чтобы довольствоваться тяжелой жизнью в горах.

– Быть может, – согласился Лем.

– Или его в ближайшее время засекут, или он сделает нечто такое, что даст нам наводку, – предположил Клифф.

Дело было восемнадцатого июня.

И когда в течение следующих десяти дней никаких следов Аутсайдера так и не было обнаружено, стало понятно, что держать для работы в полевых условиях сто человек слишком дорогое удовольствие. Двадцать девятого июня Лему в конце концов пришлось отказаться от помощи переданных в его распоряжение морпехов и отправить их обратно на базы.

День за днем Клифф черпал надежду в отсутствии дурных новостей, уговаривая себя, что с Аутсайдером случилась беда и он погиб, а значит, они больше никогда о нем не услышат.

День за днем Лем все глубже погружался в бездну отчаяния, пребывая в мрачной уверенности, что потерял контроль над ситуацией и Аутсайдер проявится самым драматическим образом, сообщив всему миру о своем существовании. Провал.

Единственным светлым пятном было то, что зверь теперь находился в округе Лос-Анджелес, вне юрисдикции Уолта Гейнса. Если будут новые жертвы, Уолт, вероятно, о них даже не узнает и его не придется настойчиво уговаривать не лезть не в свое дело.

К четвергу, пятнадцатого июля, ровно два месяца спустя после побега из «Банодайна» и через месяц после того, как на туристов было совершено нападение предполагаемого пришельца или двоюродного брата снежного человека, только размером поменьше, Лем уже смирился с тем, что скоро ему придется искать себе другую работу. Нет, никто не осуждал его за то, что все пошло не так, как ожидалось. На Лема давили в ожидании результатов, но не сильнее, чем в ходе других серьезных расследований. На самом деле начальство Лема находило в отсутствии результатов ту же положительную сторону, что и Клифф Сомс. Но в минуты печальной безысходности Лем уже представлял себе, как он, низведенный до статуса псевдокопа с потертым значком, работает ночным охранником в униформе на каком-нибудь складе.

Итак, сидя в кресле лицом к окну и хмуро глядя на окутанный желтой дымкой жаркий июльский день, Лем внезапно громко сказал:

– Проклятье, меня учили бороться исключительно с людьми, нарушающими закон! Как, черт возьми, я могу перехитрить преступника, явившегося к нам из ночного кошмара?!

В дверь постучали. Лем развернулся на стуле. На пороге появился Клифф Сомс. Вид у него был взволнованный и явно расстроенный.

– Аутсайдер, – сказал он. – Мы снова его засекли… но у нас два трупа.


Двадцать лет назад, во время войны во Вьетнаме, пилот служебного вертолета АНБ, находящегося в распоряжении Лема, научился всему, что следует знать о посадке на пересеченную местность и взлете с нее. И вот сейчас, поддерживая постоянную радиосвязь с помощниками шерифа округа Лос-Анджелес, которые уже приступили к расследованию, пилоту не составило труда обнаружить место преступления путем визуальной навигации по естественным ориентирам. Примерно в час дня он посадил вертолет на широкое каменное плато хребта, нависающего над каньоном Боулдер в Национальном заповеднике Анджелес, всего в нескольких ярдах от той точки, где были обнаружены тела.

Когда Лем с Клиффом, выйдя из вертолета, направились вдоль гребня хребта туда, где уже собрались помощники шерифа и лесные рейнджеры, в лицо им ударил горячий ветер. Ветер принес запах кустарника и сосен. Здесь, в этой гористой местности, сумели укорениться разве что чахлые пучки дикой травы, обожженной жарким июльским солнцем. Низкий кустарник, включая пустынную растительность вроде мескитовых деревьев, окаймлял верхнюю часть склонов каньона, резко уходящих вниз слева и справа. Дно каньона поросло деревьями и было покрыто более сочной зеленью.

Они находились в четырех милях к северу от города Санленд, в четырнадцати милях к северу от Голливуда и в двадцати милях к северу от густонаселенного центра Лос-Анджелеса, хотя создавалось полное впечатление, что они находились на забытой Богом территории, простирающейся на тысячи миль вокруг, вдали от цивилизации. Помощники шерифа припарковали свои внедорожники на грунтовой дороге в трех четвертях мили отсюда – при посадке вертолет Лема пролетал как раз над ними, – и рейнджеры помогли Лему подняться к месту, где нашли трупы. Вокруг трупов столпились четыре помощника шерифа, двое экспертов из криминалистической лаборатории округа и трое рейнджеров, у всех у них был потерянный вид, словно они тоже чувствовали себя отрезанными от цивилизации.

Когда Лем с Клиффом подошли к месту преступления, помощники шерифа как раз закончили укладывать останки в пластиковые мешки. Мешки еще не были закрыты на молнию, и Лем успел рассмотреть, что одна из жертв была мужского пола, а другая – женского, оба молодые, одеты для хайкинга. Оба тела растерзаны, глаза вырваны.

Теперь число невинных жертв уже достигло пяти человек, что лишь усиливало бремя давившей на Лема вины. В такие минуты, как сейчас, Лем жалел, что отец в свое время привил ему обостренное чувство долга.

Помощник шерифа Хэл Бокнер, высокий и загорелый, с удивительно тонким голосом, сообщил Лему о личностях убитых и характере ранений.

– Согласно удостоверению личности, мужчина – Сидни Транкен, двадцать восемь лет, из Глендейла. На теле штук двадцать следов от укусов, еще больше следов от когтей, рваных ран. Горло, как вы видели, разорвано. Глаза…

– Да. – Лем не видел смысла обсуждать эти жуткие подробности.

Эксперты из криминологической лаборатории закрыли мешки с трупами на молнию. Этот холодный звук повис в жарком июльском воздухе, словно гроздья сосулек.

– Поначалу мы решили, что Транкена изрезал ножом какой-то психопат, – сказал помощник шерифа Бокнер. – Время от времени нам попадается маньяк-убийца, который рыщет не по улицам, а по здешним лесам, охотясь на туристов. Итак, мы решили, что раны нанесены ножом, а потом тело растерзали животные, падальщики, уже после смерти парня. Но сейчас… мы отнюдь в этом не уверены.

– Я что-то не вижу на земле крови, – удивился Клифф Сомс. – А ведь по идее ее здесь должно быть просто море.

– Их убили не здесь, – объяснил помощник шерифа Бокнер, поспешно приступив к изложению событий. – Женщина, Рут Казаварис, тоже из Глендейла. На ее теле следы жестоких укусов, рваные раны.

Лем снова оборвал Бокнера:

– Когда они были убиты?

– Пока не получены результаты вскрытия, мы можем лишь предполагать, что они умерли вчера поздно вечером. Мы считаем, тела перенесли наверх, в горы, поскольку на гребне хребта их скорее обнаружат. Здесь проходит популярная тропа для хайкинга. Однако убитых обнаружили не туристы. А обычный самолет пожарного патруля. Пилот посмотрел вниз и увидел распростертые на хребте тела.

Горный хребет над каньоном Боулдер находился более чем в тридцати милях к северо-северо-западу от Джонстоун-Пика, где восемнадцатого июня, то есть двадцать восемь дней назад, парочка молодых туристов спасалась в своем фургоне от Аутсайдера, а затем стреляла в него из револьвера 32-го калибра. Должно быть, Аутсайдер чисто инстинктивно определил направление на северо-северо-запад, и ему наверняка не раз приходилось делать крюк, чтобы выбраться из каньонов с вертикальными стенами. Таким образом, в условиях горной местности ему пришлось преодолеть шестьдесят-девяносто миль, чтобы покрыть эти тридцать миль по прямой. И все же он передвигался со скоростью максимум три мили в день, поэтому у Лема естественно возник вопрос: чем занимался Аутсайдер, когда не шел вперед по горам, не спал и не выслеживал добычу?

– Вы, очевидно, захотите посмотреть, где были убиты эти двое, – сказал Бокнер. – Мы нашли место. И вы наверняка захотите осмотреть и его берлогу тоже.

– Берлогу?

– Логово, – объяснил один из рейнджеров. – Проклятое логово.

Помощники шерифа, рейнджеры, эксперты-криминалисты с самого начала как-то странно поглядывали на Лема с Клиффом, правда, Лема это ничуть не удивляло. Местные власти всегда относились к нему с подозрением и любопытством, поскольку не привыкли, чтобы могущественное федеральное агентство вроде АНБ оказывалось на месте преступления, предъявляя свои полномочия: такое случалось крайне редко. Однако сейчас Лем понял, что их любопытство несколько иного свойства, чем то, с которым ему обычно приходилось сталкиваться, и впервые за все время он почувствовал их страх. Они явно что-то нашли – логово, по их словам, – и это дало им основание полагать, что дело это даже более странное, чем все остальные дела, знаменуемые внезапным появлением агентов АНБ.

Ни Лем, ни Клифф, в своих костюмах, галстуках и начищенных туфлях, не были соответствующим образом одеты для спуска в каньон, но оба без колебания пошли за рейнджерами. Двое помощников шерифа, эксперт-криминалист и один из трех рейнджеров остались возле трупов, поэтому в каньон начала спускаться группа из шести человек. Они проследовали по узкому туннелю, вымытому дождевыми потоками, после чего свернули на нечто вроде оленьей тропы. Спустившись на дно каньона, группа направилась на юго-восток и преодолела еще с полмили. Очень скоро Лем насквозь пропотел и покрылся тонкой пленкой пыли, а в носки и брючины набились колючие репейники.

– Вот здесь они и были убиты. – Помощник шерифа Бокнер провел их на поляну, окруженную виргинскими соснами, тополями и кустарником.

Светлая песчаная почва и выгоревшая на солнце трава были усеяны расплывшимися темными пятнами. Кровь.

– Ну ладно, вот здесь, – сказал один из рейнджеров, – мы и нашли логово.

Это была небольшая пещера в основании стены каньона, глубиной, наверное, десять футов и шириной двадцать, всего в десяти шагах от поляны, где были убиты туристы. Вход в пещеру шириной футов восемь оказался таким низким, что Лему пришлось пригнуться. Но, попав внутрь, он смог выпрямиться, так как потолок был достаточно высоким. В пещере стоял неприятный затхлый запах. Свет, пробивавшийся через низкий вход и размытую водой двухфутовую дыру в потолке, не рассеивал полумрак, а температура здесь была градусов на двадцать ниже, чем снаружи.

Федеральных агентов сопровождал внутрь лишь помощник шерифа Бокнер. И Лем понял, что остальные предпочли не входить отнюдь не потому, чтобы не создавать толпу, а скорее потому, что чувствовали себя там не в своей тарелке.

Бокнер включил фонарь, частично развеяв сгустившиеся тени, заставив их, подобно летучим мышам, перелететь через пещеру и приземлиться в других углах.

В одном углу на полу из песчаника было устроено импровизированное ложе из охапок сухой травы толщиной шесть-восемь дюймов. Возле постели стояло оцинкованное ведро с относительно свежей водой из ближайшего ручья, которое явно было принесено, чтобы спящий мог напиться, проснувшись посреди ночи.

– Он был здесь, – тихо произнес Клифф.

– Да, – согласился Лем.

Лем инстинктивно догадался, что это Аутсайдер устроил себе здесь постель: в пещере до сих пор ощущалось его чужеродное присутствие. Скорее всего, Аутсайдер, сбежав из «Банодайна», решил найти себе временное убежище, а для этого ему могли понадобиться кое-какие вещи, чтобы сделать жизнь в условиях дикой природы более комфортной. Должно быть, вломившись в конюшню, или в амбар, или в пустой дом, он стащил ведро и другие вещи, которые Бокнер и высветил сейчас лучом фонаря.

Клетчатое фланелевое одеяло на случай холодной погоды. Точнее, не одеяло, а лошадиная попона. Но внимание Лема особенно привлекло то, как аккуратно было сложено одеяло на узком выступе в стене у входа.

И еще фонарь. Фонарь лежал на том же выступе, что и одеяло. У Аутсайдера было чрезвычайно острое ночное зрение. Это являлось одним из требований к существу, над которым работала доктор Ярбек: генетически смоделированный универсальный солдат должен видеть в темноте, как кошка. Тогда зачем Аутсайдеру фонарь? Если только… даже дитя ночи иногда боится темноты.

Эта мысль пронзила Лема, словно удар электрического тока. Ему вдруг стало безумно жаль несчастного ублюдка, совсем как в тот день, когда он, общаясь примитивными знаками с доктором Ярбек, сообщил о желании вырвать себе глаза, чтобы никогда в жизни не видеть свое отражение.

Бокнер направил луч фонаря на двадцать конфетных оберток. Аутсайдер, очевидно, стащил где-то по пути пару больших упаковок шоколада. Странное дело, но обертки не были скомканы, а лежали, аккуратно разглаженные, на полу у задней стены: десять от шоколадных конфет с начинкой из арахисового масла и еще десять – от шоколадных батончиков с карамельно-ореховой начинкой. Возможно, Аутсайдеру просто понравились яркие обертки. А возможно, он оставил их на память об удовольствии, которое получил, лакомясь шоколадками, потому что, когда угощение закончилось, у него вообще не осталось никаких удовольствий в этой нелегкой жизни, для которой его создали.

В самом дальнем углу от кровати лежала, спрятанная во тьме, куча костей. Костей мелких животных. Когда конфеты были съедены, Аутсайдеру пришлось отправиться на охоту, чтобы прокормиться. А поскольку у него не было возможности разжечь огонь, пришлось, подобно дикарю, питаться сырым мясом. Кости же он спрятал в пещере, а не выкинул где-нибудь снаружи, чтобы не выдавать своего местонахождения. То, что кости лежали в самом темном углу, свидетельствовало о стремлении этого существа к порядку и аккуратности, но у Лема вдруг закралась мысль, будто Аутсайдер спрятал кости в темноте, устыдившись своего дикарства.

Но самое печальное зрелище представляла собой странная коллекция предметов, хранившихся в нише над травянистым ложем. Нет, решил Лем, не просто хранившихся. Предметы были продуманно расставлены, словно для красоты, подобно тому, как любители художественного стекла, или керамики, или глиняных изделий племени майя выставляют свою ценную коллекцию. Там была круглая безделушка из цветного стекла – синий цветок на бледно-желтом фоне – диаметром около четырех дюймов, вроде тех, что подвешивают к навесу над патио, чтобы блестела на солнце. Рядом со стеклянной безделушкой стоял медный цветочный горшок из-под какого-то растения с того же, а возможно, и с другого патио. Возле горшка находились две вещи, украденные уже явно из самого дома, быть может, оттуда же, откуда Аутсайдер стащил конфеты: изящная фарфоровая статуэтка пары сидящих на ветке красных кардиналов и хрустальное пресс-папье. Очевидно, даже созданный доктором Ярбек монстр таит в своей чужеродной душе тягу к прекрасному и стремление жить не как животное, а как разумное существо в обстановке, несущей на себе хоть какую-то печать цивилизации.

У Лема защемило сердце при мысли об этом одиноком, измученном, ненавидящем себя существе, не имеющем ничего общего с человеком и тем не менее обладающем самосознанием, которого породила доктор Ярбек.

И последней в нише над постелью стояла копилка в виде десятидюймовой фигурки Микки-Мауса.

Лем вдруг почувствовал еще более острый приступ жалости. Он прекрасно знал, почему Аутсайдер выбрал эту копилку. В «Банодайне» проводили эксперименты с целью определить глубину и характер интеллекта собаки и Аутсайдера, а также то, насколько их восприятие отличается от человеческого. Один из экспериментов был направлен на оценку их способности определять разницу между фантазией и реальностью. Собаке и Аутсайдеру по отдельности показывали видео, состоящее из отрывков самых различных фильмов: старых вестернов с Джоном Уэйном, «Звездных войн» Джорджа Лукаса, современных фильмов, различных документальных фильмов и, наконец, из мультфильмов со старым добрым Микки-Маусом. Реакцию собаки и Аутсайдера сняли на пленку, а затем подопытным устроили опрос, чтобы оценить их способность отличать в просмотренном видеоряде разницу между реальностью и фантазией. Постепенно оба существа научились отличать вымысел от реальности, но, как ни странно, единственная фантазия, в которую они оба искренне верили и за которую долго цеплялись, был Микки-Маус. Их буквально завораживали приключения Микки-Мауса и его мультяшных друзей. После побега из «Банодайна» Аутсайдер каким-то образом наткнулся на эту копилку и страстно ее захотел, поскольку она напоминала несчастной твари о единственном настоящем удовольствии, которое он получал, находясь в лаборатории.

Неожиданно что-то блеснуло в луче фонаря помощника шерифа Бокнера. Что-то блестящее и плоское, лежавшее возле копилки, поначалу ускользнуло от внимания Лема. Встав на постель из травы, Лем достал из ниши в стене блестящий предмет: треугольный осколок зеркала размером три на четыре дюйма.

«Аутсайдер ютился здесь, – подумал Лем, – пытаясь найти утешение в своих жалких сокровищах и с их помощью создать себе некое подобие дома. Время от времени он брал этот осколок зеркала и смотрел на себя, быть может стараясь отыскать хоть какую-то черту, которая не была бы уродливой, чтобы таким образом примириться со своей внешностью. Но потерпел фиаско. Наверняка потерпел фиаско».

– Боже правый! – Клифф Сомс явно подумал о том же. – Бедный, бедный ублюдок!

У Аутсайдера была здесь еще одна вещь: номер журнала «Пипл» с Робертом Редфордом на обложке. То ли когтем, то ли острым камнем, то ли чем-то другим Аутсайдер вырезал у Редфорда глаза.

Журнал имел потрепанный вид, словно его сто раз листали и перелистывали. Помощник шерифа Бокнер протянул федеральным агентам журнал, посоветовав приглядеться повнимательнее. Полистав журнал, Лем обнаружил, что у всех людей на фотографиях были или расцарапаны, или порезаны, или грубо вырваны глаза.

Методичность нанесения этих символических увечий – Аутсайдер испортил все до единой фотографии – вызывала дрожь.

Да, Аутсайдер был жалок и не мог не вызывать сострадания.

Но помимо того, он вызывал страх.

Пять жертв – кое-кто выпотрошен, кое-кто обезглавлен.

Нет, забывать о невинных жертвах было нельзя ни на секунду. Ни любовь к Микки-Маусу, ни тяга к прекрасному не оправдывали чудовищную резню.

Но, Господи Иисусе!..

Аутсайдера наградили достаточным интеллектом, чтобы понимать и ценить блага цивилизации, стремиться к признанию и обретению смысла жизни. Однако создатели также заложили в него и неутолимую жажду насилия, страшный инстинкт убивать, подобного которому еще не было в мире. Ведь Аутсайдер задумывался как убийца на длинном невидимом поводке – ожившая машина войны. И не важно, как долго он существовал в мирном одиночестве пещеры в каньоне, не важно, сколько дней и недель он подавлял жестокие инстинкты, свою сущность изменить невозможно. У него внутри будет нарастать напряжение, которое он не сможет подавлять, и, когда убийство мелких животных больше не принесет желанного психологического облегчения, он отправится на поиски более крупной и более интересной добычи. Он мог проклинать себя за свирепость, мог жаждать преображения, которое позволило бы ему жить в гармонии с остальным миром, но он был не в состоянии изменить себя. И действительно, ведь всего несколько часов назад Лем, собственно, и размышлял о том, как ему самому сложно забыть о заветах отца и стать совсем другим человеком, как подчас трудно любому из нас переделать себя. Да, трудно, но не невозможно, если у тебя есть решимость, сила воли и время. Однако для Аутсайдера такой вариант полностью исключался – убийство было заложено у него в генах и там зафиксировано, что не оставляло надежды ни на перерождение, ни на спасение.

– Что, черт возьми, все это значит?! – Помощник шерифа Бокнер уже не скрывал любопытства.

– Можете мне поверить, – ответил Лем, – вам вовсе ненужно это знать.

– Но кто все-таки был в этой пещере?

Лем только покачал головой. Если уж этим двоим суждено было умереть, то Лему еще повезло, что их убили в национальном заповеднике, а значит, на федеральной земле. Это существенно упрощало задачу контроля АНБ за расследованием.

Клифф Сомс задумчиво разглядывал осколок зеркала, который все еще продолжал вертеть в руке.

Оглядев в последний раз жуткую пещеру, Лем Джонсон мысленно пообещал своей неуловимой добыче: если я тебя найду, то не стану брать живьем; никаких сетей, никаких ружей с транквилизаторами, которыми воспользовались бы ученые и военные; нет, я с ходу тебя пристрелю, я положу тебя в мгновение ока – быстро и чисто.

И дело не в том, что так будет надежнее. Нет, это станет актом милосердия и сострадания.

4

К первому августа Нора продала мебель тети Виолетты и другие вещи. Она позвонила скупщику антиквариата и подержанной мебелью, тот предложил одну цену сразу за все, на что Нора с радостью согласилась. За исключением посуды, столового серебра, кровати с балдахином, которую Нора уже привыкла считать своей, в доме ничего не осталось. И теперь он казался очищенным, продезинфицированным и избавленным от скверны. Все злые духи были изгнаны, и у Норы даже появилось желание сделать ремонт. Но ей больше не хотелось здесь оставаться, тогда она позвонила риелтору и выставила дом на продажу.

Нора полностью избавилась от старых нарядов, и сейчас у нее был новый гардероб, состоявший из слаксов, юбок, блузок, джинсов и платьев, как у любой нормальной женщины. Правда, иногда яркие цвета ее все же смущали, но она стойко подавляла желание снова надеть что-то темное и унылое.

Норе все еще не хватало смелости выставить свои картины и узнать, чего стоят ее работы. Трэвис время от времени ее к этому подталкивал, как ему казалось, очень ненавязчиво, однако Нора не решалась положить свое хрупкое эго на наковальню, чтобы дать возможность кому-то ударить по нему молотом.

Иногда, когда Нора смотрелась в зеркало или ловила свое отражение в витрине магазина, она готова была согласиться, что она и вправду миленькая. Может, и не красавица, и не кинозвезда, но вполне симпатичная. Однако ей, похоже, никак не удавалось свыкнуться с новым восприятием своей внешности, по крайней мере надолго, а потому каждый раз она снова и снова удивлялась миловидности лица, смотревшего на нее из зеркала.

Пятого августа, во второй половине дня, Нора играла с Трэвисом в скребл за его кухонным столом, впервые в жизни ощущая себя хорошенькой женщиной. Несколько минут назад в ванной, когда она посмотрела на себя в зеркало, на нее снизошло очередное озарение и собственное отражение понравилось ей больше, чем обычно. И вот теперь, вернувшись к доске для игры в скребл, Нора чувствовала себя жизнерадостной, счастливой, как никогда прежде, и даже озорной. Она принялась использовать свои фишки с буквами для составления несуществующих слов, а затем шумно отстаивать их, когда у Трэвиса возникали вполне обоснованные сомнения.

– Дофнап? – недоуменно нахмурился Трэвис. – Такого слова не существует.

– Это треугольные шапочки, которые носят лесорубы, – стояла на своем Нора.

– Лесорубы?

– Ну да, вроде Поля Баньяна[4].

– Лесорубы носят вязаные шапки, типа лыжных, или круглые кожаные шапки с ушами.

– Я говорю не о том, что они носят, когда работают в лесу, – терпеливо объясняла Нора. – Дофнап. Так называются шапочки, в которых они спят.

Трэвис со смехом покачал головой:

– Ты, наверное, меня разыгрываешь?

– Нет. – Нора сделала честное лицо. – Я серьезно.

– Лесорубы спят в специальных шапочках?

– Да. В дофнапах.

Трэвис даже представить себе не мог, что Нора способна над ним подшучивать, а потому повелся на розыгрыш:

– Дофнап? Откуда такое название?

– Без понятия, – ответила Нора.

Эйнштейн, лежа на полу, читал книгу. Продвинувшись с удивительной быстротой от детских книжек-картинок до детской литературы вроде сказочной повести «Ветер в ивах», Эйнштейн читал по восемь-десять часов в день. Он читал, и ему все было мало. Эйнштейн подсел на книги, заделавшись настоящим книгоманом. Десять дней назад, когда одержимость ретривера чтением переполнила чашу терпения Норы, которой надоело держать перед ним книгу и переворачивать страницы, Нора с Трэвисом попробовали отыскать устройство, с помощью которого Эйнштейн мог бы держать книгу открытой и самостоятельно переворачивать носом страницы. В компании, снабжающей больницы, они нашли приспособление, разработанное для пациентов с обездвиженными руками и ногами. Устройство представляло собой металлический пюпитр, к которому зажимами прикреплялась обложка книги; механические руки с электроприводом, управляемые тремя кнопками, переворачивали страницы и удерживали их на месте. Квадраплегик мог оперировать устройством, зажав в зубах стило, Эйнштейну было достаточно просто нажимать на кнопки носом. Пес страшно обрадовался подобному усовершенствованию. И вот, сопровождая чтение тихим поскуливанием, он нажимал на кнопки и переворачивал страницы.

Трэвис составил слово «плохой» и набрал кучу очков, заняв квадрат с удваиванием очков, а Нора использовала свои фишки, чтобы составить слово «вендейка», заработав еще больше очков.

– Вендейка? – усомнился Трэвис.

– Национальное югославское блюдо, – сказала Нора.

– Ой ли?

– Да. Рецепт включает ветчину и индейку, отсюда и такое название… – Нора не выдержала и расхохоталась.

У Трэвиса челюсть отвисла от удивления.

– Ты меня разыгрываешь. Ты меня разыгрываешь! Нора Девон, что с тобой стало? Когда мы впервые встретились, я сказал себе: «В жизни не встречал такой мрачной, такой чертовски серьезной молодой женщины».

– И чокнутой.

– Нет, только не чокнутой.

– Чокнутой, – настаивала Нора. – Чокнутой, как белка.

– Ну ладно, согласен. Я считал тебя чокнутой, как белка. Думал, у тебя дома весь чердак забит грецкими орехами.

Нора хитро улыбнулась:

– Если мы с тетей Виолеттой жили на юге, значит мы точь-в-точь как из романов Фолкнера, да?

– Даже более странные, чем героини Фолкнера. А теперь, ты только посмотри на себя! Придумываешь дурацкие слова и еще более дурацкие шутки. Жульничаешь, а я клюю на твои уловки, потому что от кого-кого, но от тебя, Нора Девон, я никак такого не ожидал. За несколько месяцев ты стала совсем другим человеком.

– И все благодаря тебе, – сказала Нора.

– Скорее благодаря Эйнштейну.

– Нет. В основном благодаря тебе. – Внезапно Нора почувствовала прилив былой застенчивости, в свое время буквально парализовавшей ее. Она отвернулась от Трэвиса, опустила глаза на свои фишки и тихо произнесла: – Нет, именно благодаря тебе. Если бы я не встретила тебя, то никогда не встретила бы Эйнштейна. И ты… ты заботился обо мне… беспокоился за меня… разглядел во мне что-то такое, чего я сама не видела. Ты меня переделал.

– Нет, – ответил Трэвис. – Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Тебя не нужно было переделывать. Эта Нора всегда была там, внутри прежней Норы. Словно нераспустившийся цветок, прячущийся в невзрачном семечке. Тебе нужно было лишь помочь… прорасти и расцвести.

Нора не осмеливалась поднять на него глаза. Ей казалось, будто на шею давит гигантский камень, заставляя низко склонять голову. Нора отчаянно покраснела, но, набравшись смелости, сказала:

– Чертовски тяжело расцвести… и измениться. Даже когда ты сама этого хочешь, хочешь больше всего на свете. Но одного лишь желания измениться явно недостаточно. Или отчаяния. Это невозможно сделать без… любви. – Ее голос опустился до шепота, и она не осмеливалась говорить громче. – Любовь подобна воде и солнцу, благодаря которым и всходит брошенное в землю семечко.

– Нора, посмотри на меня, – попросил Трэвис.

Камень у нее на шее, казалось, весил уже сотню фунтов, нет, тысячу.

– Нора?

Этот камень весил уже целую тонну.

– Нора, я тоже тебя люблю.

С большим трудом Нора подняла голову. Посмотрела на Трэвиса. Его карие глаза, такие темные, что казались почти черными, были теплыми, добрыми, красивыми. Норе нравились эти глаза. Ей нравилась высокая переносица и тонкая линия носа. Ей нравилась каждая черточка этого худого, аскетичного лица.

– Мне следовало первым тебе признаться, – начал Трэвис, – потому что мне легче это сказать, чем тебе. Я должен был сказать тебе много дней назад, много недель назад. Нора, клянусь Богом, я люблю тебя! Я просто не говорил, потому что боялся. Каждый раз, как я позволял себе кого-то любить, я терял этого человека, но сейчас, надеюсь, все будет по-другому. Возможно, ты изменишь мою судьбу, так же как я изменил твою, и, возможно, ты принесешь мне удачу.

У Норы часто-часто забилось сердце. И перехватило дыхание, и все же ей удалось прошептать:

– Я люблю тебя.

– Ты выйдешь за меня?

Нора оторопела. Она сама толком не знала, чего ждала от Трэвиса, но только не этого. Может, просто хотела услышать слова любви, может, просто искала возможности выразить свои чувства – это сделало бы ее счастливой на много недель, месяцев. Нора надеялась, что у нее будет время походить вокруг да около их любви, словно это было огромное таинственное здание, которое, подобно найденной археологами пирамиде, следует тщательно изучить снаружи и разглядеть с разных углов, прежде чем приступить к осмотру внутренней части.

– Ты выйдешь за меня? – повторил Трэвис.

Все произошло слишком быстро, необдуманно быстро, и у Норы, сидевшей на кухонном стуле, вдруг закружилась голова, словно она каталась на ярмарочной карусели, а еще ей стало страшно. Она попыталась сказать Трэвису, чтобы не торопил события, попыталась сказать, что у них впереди еще уйма времени обдумать следующий шаг, прежде чем совершать опрометчивый поступок, но, к собственному удивлению, услышала, как говорит:

– Да. О да.

Трэвис взял ее руки в свои.

Она заплакала, но это были слезы радости.

Эйнштейн, с головой погрузившийся в книгу, почувствовал, что происходит нечто необычное. Он подошел к столу, обнюхал обоих, потерся об их ноги и радостно заскулил.

– На следующей неделе? – спросил Трэвис.

– Поженимся? Но нам потребуется время получить лицензию и все остальное.

– Только не в Лас-Вегасе. Я могу позвонить и заранее договориться с часовней в Вегасе, где совершают обряд бракосочетания. Мы можем поехать прямо на следующей неделе и пожениться.

Смеясь и плача одновременно, Нора ответила:

– Хорошо.

– Потрясающе! – ухмыльнулся Трэвис.

Эйнштейн отчаянно завилял хвостом.

Да, да, да, да.

5

В среду четвертого августа, выполняя заказ для семьи Тетранья из Сан-Франциско, Винс Наско прикончил стукача – крысу по имени Лу Пантанджела. Стукач уже дал показания федералам и в сентябре должен был свидетельствовать в суде против членов организации Тетранья.

Джонни Сантини, лучшему хакеру мафии, пришлось использовать все свои познания в области высоких технологий, чтобы залезть в компьютерные файлы федералов и обнаружить Пантанджелу. Стукач жил под охраной двоих федеральных маршалов в безопасном доме в городке Редондо-Бич, расположенном в южной части округа Лос-Анджелес. После выступления осенью в суде в качестве свидетеля Пантанджела должен был получить новое удостоверение личности и новую жизнь в Коннектикуте, хотя дожить до осени ему в любом случае не светило.

Поскольку Винсу предстояло пустить в расход одного или обоих маршалов, чтобы добраться до Пантанджелы, дело обещало быть жарким, в связи с чем семья Тетранья предложила очень высокий гонорар: шестьдесят тысяч долларов. Откуда им было знать, что для Винса убийство еще пары человек, кроме намеченной жертвы, было своего рода бонусом и делало работу не менее, а более привлекательной?!

Винс почти неделю следил за Пантанджелой, каждый день меняя машины, чтобы его не засекли телохранители стукача. Пантанджелу редко выпускали на улицу, однако федеральные маршалы, явно переоценивая безопасность убежища, три-четыре раза в неделю сопровождали стукача на поздний ланч в маленькую тратторию в четырех кварталах от дома.

Пантанджеле по мере возможности изменили внешность. Когда-то у него были длинные густые темные волосы, доходившие до воротника. Теперь же волосы были коротко острижены и перекрашены в светло-каштановый цвет. В свое время Пантанджела носил усы, правда, теперь он был гладко выбрит. И было в нем тогда фунтов шестьдесят лишнего веса, но после двух месяцев под надзором федеральных маршалов он похудел фунтов на сорок. И все же Винс его сразу узнал.

В среду, четвертого августа, федеральные маршалы, как обычно, в час дня отвели Пантанджелу в тратторию. В десять минут второго Винс зашел туда, чтобы заказать себе ланч.

В ресторане было только восемь столиков в центре зала и по шесть кабинок вдоль каждой стены. Заведение, с виду вроде бы чистенькое, на вкус Винса, уж больно отдавало дешевым итальянским шиком: скатерти в белую с красным клетку, аляповатые фрески с изображением римских развалин; пустые винные бутылки вместо подсвечников; и, видит бог, даже пластиковые виноградные гроздья, свисающие с решетки на потолке для создания атмосферы увитой зеленью беседки. Поскольку калифорнийцы привыкли обедать очень рано, по крайней мере по стандартам Восточного побережья, то и ланч у них начинается раньше обычного, поэтому уже после часа дня поток посетителей практически сходил на нет. И к двум часам дня, скорее всего, единственными клиентами останутся Пантанджела, двое его телохранителей и сам Винс, что делало тратторию идеальным местом для проведения операции.

Ресторанчик был слишком маленьким, в администраторе для рассадки гостей необходимости не было, и табличка при входе предлагала посетителям выбирать места самостоятельно. Винс прошел вглубь зала мимо кабинки компании Пантанджелы в соседнюю свободную кабинку прямо за ними.

Винс тщательно продумал выбор одежды: веревочные шлепанцы, красные хлопчатобумажные шорты и белая футболка с синими волнами, желтым солнцем и словами «Еще один калифорниец». И очки-авиаторы с зеркальными стеклами. У Винса была с собой холщовая пляжная сумка с вызывающей надписью «МОЕ ШМОТЬЕ». Если кто-нибудь заглянул бы в сумку, то увидел бы туго скрученное полотенце, флаконы с лосьоном для загара, портативный радиоприемник, щетку для волос, но не увидел бы спрятанного под всем этим барахлом пистолета-пулемета «узи» с глушителем и магазином на сорок патронов. Соответствующий экипировке глубокий загар отлично дополнял желаемый образ: этакого стареющего, но еще крепкого серфера, отупевшего от безделья, беспечного и, возможно, безбашенного придурка, проводящего на пляже каждый божий день, вечно молодого и по-прежнему самовлюбленного.

Винс бросил безразличный взгляд на Пантанджелу и маршалов, которые, мысленно взвесив все «за» и «против», сочли Винса вполне безвредным. Отлично!

В кабинке стояли диваны с высокими мягкими спинками, и со своего места Винс не видел Пантанджелу. Но зато слышал, о чем тот говорил с маршалами, – в основном о бабах и бейсболе.

После недели наблюдения за объектом Винс уже знал, что Пантанджела никогда не покидает тратторию раньше половины третьего, а как правило, в три часа дня, поскольку всегда заказывал закуски, основное блюдо и десерт, короче, полный набор. А значит, у Винса оставалось время, чтобы заказать салат и лингвини с соусом из моллюсков.

Официантке, обслуживавшей Винса, было лет двадцать. Светлая блондинка, хорошенькая, дочерна загорелая, совсем как Винс. Призывный взгляд и развязные манеры пляжной девчонки. Она с ходу начала клеить Винса, уже когда брала у него заказ. И он понял, что она одна из тех пляжных нимф, мозги которых прожарились и усохли на солнце не меньше, чем тело. Должно быть, она каждый вечер проводила на пляже, балуясь самыми разными наркотиками, раздвигая ноги для каждого хотя бы чуть-чуть заинтересовавшего ее самца – а ее наверняка интересовали буквально все, – а значит, какой бы здоровой эта девица ни выглядела, она была насквозь прогнившей и больной. Сама идея оприходовать подобную девицу вызывала у Винса рвотный рефлекс, однако ему нужно было доиграть до конца выбранную им роль, и он принялся с ней флиртовать, сделав вид, будто у него текут слюнки при мысли об извивающемся под ним обнаженном женском теле.

В пять минут третьего Винс доел ланч. К этому времени в траттории оставались лишь Пантанджела с двумя маршалами. Одна из официанток уже закончила смену, остальные две ушли на кухню. Более удобного случая, пожалуй, могло и не подвернуться.

Пляжная сумка стояла в кабинке возле Винса. Винс достал «узи».

Пантанджела и маршалы обсуждали шансы «Доджерс» выйти в финал чемпионата США.

Винс встал с места, подошел к соседней кабинке и уложил всех разом несколькими очередями из «узи». Короткоствольный пистолет-пулемет с глушителем работал прекрасно, и выстрелы звучали не громче, чем речь заики, спотыкающегося на шипящем звуке. Все случилось так быстро, что у маршалов не было ни малейшего шанса достать оружие. Они не успели даже удивиться.

Сссснап!

Сссснап!

Сссснап!

Пантанджела и его телохранители испустили дух за три секунды.

Винс затрясся от неимоверного удовольствия, переваривая переизбыток жизненной энергии, которую только что вобрал. Придя в себя, он произнес хриплым дрожащим голосом:

– Спасибо вам.

Отвернувшись от кабинки, он увидел свою официантку: оцепенев от шока, она застыла посреди зала. Ее распахнутые голубые глаза были прикованы к трем трупам, потом она медленно перевела взгляд на Винса.

Но прежде чем она успела вскрикнуть, Винс разрядил в нее все, что осталось в магазине, сделав, возможно, десять выстрелов, и она упала, истекая кровью.

Сссснап!

– Спасибо тебе, – сказал Винс, повторив эти слова еще раз, потому что она была молода и полна жизненных сил, а значит, гораздо полезнее ему, чем те трое.

Опасаясь, что кто-нибудь выйдет из кухни или пройдет мимо ресторана и увидит лежащую на полу официантку, Винс поспешно шагнул в кабинку, схватил пляжную сумку и спрятал «узи» под полотенцем. После чего надел солнцезащитные очки и вышел из ресторана.

Отпечатки пальцев его не волновали. Он покрыл подушечки пальцев клеем Элмера. Клей был совершенно прозрачным и, если не поднимать ладони вверх, тем самым привлекая внимание людей, заметить его было невозможно. Слой клея был достаточно толстым, чтобы заполнить папиллярные линии, делая кончики пальцев совершенно гладкими.

Выйдя из ресторана, Винс прошел до конца квартала, завернул за угол и сел в свой фургон, припаркованный у тротуара. Судя по всему, ни один человек даже не задержал на Винсе взгляда.

Собираясь немного полежать на солнце и взбодриться с помощью плавания, Винс направился к океану. Однако оставаться на пляже в Редондо-Бич, в двух кварталах от траттории, похоже, было слишком рискованно, поэтому Винс поехал по Тихоокеанскому шоссе на юг, в сторону Болса-Чика, чуть севернее Хантингтон-Бич, где он жил.

Винс ехал и думал о собаке. Он продолжал платить Джонни Струне, чтобы тот следил за приютами для животных, полицейскими участками и всеми, кто мог быть задействован в поисках ретривера. Винс знал о листовке АНБ, отправленной в ветеринарные клиники и органы контроля за животными трех штатов, а также о том, что АНБ пока ни на шаг не продвинулось.

Возможно, собаку сбило автомобилем, или убила тварь, которую Хадстон называл Аутсайдером, или задрала стая койотов в горах. Однако Винсу не хотелось верить в гибель собаки, это означало бы конец мечте и всем его грандиозным планам. Ведь он мог вернуть собаку властям за солидное вознаграждение, или продать какому-нибудь толстосуму из шоу-бизнеса для интересного представления, или самому использовать скрытый от всех интеллект животного, чтобы провернуть аферу по отъему денежных средств у ничего не подозревающих простаков.

Винсу хотелось верить, что кто-то нашел собаку и приютил в качестве домашнего питомца. Если бы Винсу удалось найти новых хозяев собаки, он мог бы купить ее или просто убить их и забрать пса.

Но в каком направлении, черт возьми, вести поиски?! И как ему отыскать этих людей? Если бы это было так просто, АНБ наверняка бы добралось до них первым.

Итак, если собака еще жива, то, пожалуй, лучший способ до нее добраться – сперва найти Аутсайдера и дать возможность этому зверю вывести Винса на собаку, так как, если верить Хадстону, Аутсайдер, похоже, рано или поздно ее найдет. Но и эта задача явно была не из легких.

Джонни Струна продолжал снабжать Винса информацией о случаях особенно жестоких убийств людей и животных на юге Калифорнии. Винс уже знал о резне в контактном зоопарке Ирвайн-парка, убийстве Уэса Далберга и людей в Бордо-Ридж. Джонни нашел поток сообщений об изувеченных домашних питомцах в районе Даймонд-Бара, и Винс сам видел выпуск теленовостей с рассказом о молодой паре, отразившей нападение, как они считали, инопланетного существа в лесах у подножия Джонстоун-Пика. А три недели назад в Национальном заповеднике Анджелес были зверски убиты двое туристов, и, как узнал Джонни Струна, проникнув в компьютеры АНБ, агентство тотчас же взяло дело под свою юрисдикцию, из чего можно было сделать вывод, что и убийство туристов – работа Аутсайдера.

Но с тех пор – тишина.

Винс не собирался сдаваться. Ни за что! Терпения ему было не занимать. Терпение – неотъемлемая часть его профессии. Он подождет, понаблюдает, не оставит Джонни Струну без работы и рано или поздно добьется желаемого. Винс в этом не сомневался. Он решил, что собака, как и бессмертие, – часть его великой судьбы.

На общественном пляже Болса-Чика Винс немного постоял в волнах прибоя, глядя на вздымающиеся вдалеке темные валы. Он чувствовал себя таким же могущественным, как само море. Он был наполнен множеством жизней. Сейчас его отнюдь не удивило бы, если бы у него из кончиков пальцев вылетели электрические разряды, подобно тому как у мифических богов из рук вырывались молнии.

Наконец Винс нырнул в воду и поплыл наперерез мощным накатывающим волнам далеко в море. Затем он повернул и поплыл параллельно берегу сперва на юг, потом – на север, и так до тех пор, пока, вконец обессилев, не позволил течению вынести себя на берег.

Винс задремал на жарком послеполуденном солнце. Ему приснилась беременная женщина с большим круглым животом, и во сне Винс задушил эту женщину.

Ему часто снилось, что он убивает детей, а что еще лучше – детей в утробе беременных женщин, потому что именно это он страстно мечтал сделать в реальной жизни. Убивать детей, конечно, слишком опасно; в этом удовольствии ему приходилось себе отказывать, хотя жизненная энергия ребенка была бы самой богатой, самой чистой, самой ценной для поглощения. Но слишком опасной. Винс не мог позволить себе детоубийство, пока не достигнет бессмертия, ну а тогда ему не придется бояться ни полиции, ни кого бы то ни было.

Винсу часто снились подобные сны, но тот, что приснился на пляже в Болса-Чика, показался ему наиболее значительным, чем все предыдущие. Сон… показался Винсу совсем другим. Вещим. Винс щурился на жарком калифорнийском солнце, сладко зевая и делая вид, будто не замечает поглядывающих на него девушек в бикини. Он говорил себе, что этот сон – предвестник грядущего удовольствия. Однажды его руки действительно окажутся на шее беременной женщины, подобной той, что из сна, и он познает высшее блаженство, получит высший дар – не только жизненную энергию этой женщины, но и чистую, нетронутую энергию младенца в ее чреве.

Чувствуя себя на миллион баксов, Винс сел в свой минивэн, приехал домой, принял душ и отправился обедать в ближайший стейк-хаус «Стюарт Андерсон», где заказал филе-миньон.

6

Промчавшись стрелой мимо Трэвиса, Эйнштейн выскочил из кухни в маленькую столовую и исчез в гостиной. Трэвис, с поводком в руках, отправился за ним. Эйнштейн прятался за диваном.

– Послушай, это совсем не больно. – Трэвис подошел к насторожившемуся ретриверу. – Мы должны позаботиться об этом до поездки в Вегас. Ветеринар сделает тебе парочку уколов, привьет тебя от чумки и бешенства. Это для твоего же блага. И честное слово, не больно. Честное слово. А потом нам выдадут на тебя документ, который следовало получить уже давным-давно.

Эйнштейн пролаял один раз. Нет.

– Да, мы должны.

Нет.

Трэвис пригнулся и, держа в руке поводок с карабином, чтобы пристегнуть к ошейнику, сделал шаг в сторону Эйнштейна.

Ретривер увернулся. Он вскочил на кресло и замер на своем наблюдательном посту, опасливо глядя на Трэвиса.

Трэвис медленно вышел из-за дивана:

– А теперь слушай меня внимательно, мохнатая морда. Я твой хозяин…

Гав.

– А вот и да, – нахмурился Трэвис. – Я твой хозяин. Может, ты и чертовски умная собака, но все-таки собака, а я человек, и я говорю тебе, что мы едем к ветеринару.

Гав.

Нора, сложив руки, остановилась в арочном проходе между кухней и столовой.

– Похоже, он хочет тебе показать, что значит иметь детей, на тот случай, если мы когда-нибудь решим их завести, – улыбнулась она.

Трэвис рванул к собаке.

Спрыгнув, Эйнштейн выскочил из комнаты, а Трэвис, не сумев затормозить, перелетел через кресло.

– Надо же, просто бесплатный цирк! – рассмеялась Нора.

– Куда он убежал? – спросил Трэвис.

Нора махнула рукой в сторону коридора, который вел в две спальни и ванную.

Трэвис нашел Эйнштейна в хозяйской спальне, ретривер стоял на кровати, мордой к двери.

– Номер не пройдет, – сказал Трэвис. – Это для твоего же блага, черт бы тебя побрал! И тебе сделают прививки, хочешь ты того или нет!

Эйнштейн поднял заднюю ногу и помочился на кровать.

Трэвис был явно ошарашен:

– Какого дьявола ты тут вытворяешь?

Помочившись, Эйнштейн попятился от лужи, уже начавшей просачиваться в стеганое покрывало, и вызывающе уставился на Трэвиса.

Трэвис слышал истории о том, что собаки и кошки иногда высказывают крайнее неудовольствие, выкидывая именно такие номера. Когда Трэвис владел агентством по продаже недвижимости, одна из его агентов, уехав в отпуск на две недели, оставила своего шелти в собачьей конуре. Когда она вернулась и выпустила собаку, та отомстила хозяйке, помочившись на оба ее любимых кресла и кровать.

Однако Эйнштейн был необыкновенной собакой. А с учетом его незаурядного интеллекта мокрая кровать была даже бо́льшим вызовом общественному порядку, чем в случае обыкновенной собаки.

Теперь уже рассердившись по-настоящему, Трэвис решительно направился к Эйнштейну:

– Это просто возмутительно!

Эйнштейн сполз с матраса. Поняв, что ретривер может проскользнуть мимо него и выскочить из комнаты, Трэвис попятился и захлопнул дверь. Поскольку выход оказался заблокирован, Эйнштейн стремительно изменил направление. Метнувшись в дальний конец спальни, он остановился возле комода.

– Ладно, хватит валять дурака, – твердо произнес Трэвис, размахивая поводком.

Эйнштейн отступил в угол.

Согнув спину и расставив руки, чтобы ретривер не мог его обойти, Трэвис наконец-то схватил пса и оперативно пристегнул поводок к ошейнику:

– Ха!

Забившись в угол и понуро свесив голову, Эйнштейн затрясся как в лихорадке.

И Трэвис тотчас же перестал ощущать себя победителем. Он испуганно уставился на поникшую, трясущуюся голову ретривера, на его ходящие ходуном бока. Эйнштейн едва слышно горестно заскулил от страха.

Трэвис ласково погладил пса, пытаясь его успокоить:

– Это действительно для твоего же блага, ты сам понимаешь. Чумка, бешенство – только этого нам и не хватало. Укол будет совсем не болезненным, дружок. Клянусь, совсем не больно.

Эйнштейн не поднимал на Трэвиса глаз и упорно не реагировал на все заверения.

Ретривер так сильно дрожал под рукой Трэвиса, что тому казалось, будто пес вот-вот рассыплется на мелкие кусочки. Глядя в упор на Эйнштейна, Трэвис после некоторого размышления спросил:

– В той самой лаборатории… Они что, кололи тебя иголками? Они делали тебе больно? Ты поэтому боишься делать прививки?

В ответ Эйнштейн лишь жалобно заскулил.

Трэвис вытащил упирающегося пса из угла, освободив его хвост для очередного раунда вопросов и ответов. Бросив поводок, Трэвис взял голову Эйнштейна в свои руки и насильно поднял ему морду, чтобы они смотрели друг другу в глаза:

– Они что, кололи тебя в лаборатории иголками, делая тебе больно?

Да.

– Так ты поэтому боишься ветеринаров?

Эйнштейн, не переставая дрожать, пролаял один раз. Нет.

– Тебя кололи иголками, но ты их не боишься?

Да.

– Тогда почему ты себя так ведешь?

Эйнштейн только смотрел на Трэвиса и горестно подвывал.

Нора приоткрыла дверь в спальню и заглянула внутрь.

– Ты что, так и не надел на него поводок? – спросила она, а потом, принюхавшись, наморщила нос. – Фу! Что здесь случилось?

Трэвис, который все еще держал голову Эйнштейна обеими руками, продолжая смотреть ему в глаза, сказал:

– Он открыто выразил свое недовольство.

– Открыто, – согласилась Нора.

Она подошла к кровати и начала стаскивать испорченное покрывало, одеяло и простыни.

Трэвис безуспешно пытался разгадать причину столь странного поведения Эйнштейна:

– Эйнштейн, если это не иголки, тогда чего ты боишься? Ветеринара?

Гав. Нет.

Пока Нора снимала постельное белье, Трэвис отчаянно обдумывал следующий вопрос.

Эйнштейн продолжал трястись.

Неожиданно Трэвиса осенило. Он понял причину странного поведения и страхов Эйнштейна и выругал себя за тупоголовость:

– Черт, ну конечно! Ты боишься не ветеринара, а того, что ветеринар сообщит о тебе властям.

Эйнштейн слегка успокоился и отрывисто вильнул хвостом. Да.

– Если за тобой охотятся люди из лаборатории, а мы знаем, что они землю носом роют, так как ты, вероятно, самое важное подопытное животное в истории науки, тогда они наверняка будут проверять все ветеринарные клиники штата, разве нет? Буквально каждую ветеринарную клинику… и каждый приют для бездомных животных… и каждое агентство, где выдают документы на животных.

Эйнштейн яростно завилял хвостом, почти перестав дрожать.

Нора обогнула кровать и присела на корточки возле Трэвиса:

– Золотистые ретриверы входят в тройку самых популярных пород. Ветеринары и агентства, выдающие документы на собак, постоянно имеют с ними дело. Если наша гениальная собака скроет от всех свои способности и притворится глупой собачонкой…

– Что у него здорово получается.

– …тогда они никогда не догадаются, что он в розыске.

Гав. Нет.

Трэвис удивленно повернулся к ретриверу:

– Что ты имеешь в виду? Ты что, хочешь сказать, они смогут тебя идентифицировать?

Да.

– А как? – удивилась Нора.

– Какая-то отметка? – спросил Трэвис.

Да.

– Что-то под мехом? – спросила Нора.

Гав. Нет.

– Тогда где? – поинтересовался Трэвис.

Вырвавшись из рук Трэвиса, Эйнштейн так энергично помотал головой, что его висячие уши издали хлопающий звук.

– Может, на подушечках лап? – предположила Нора.

– Нет, – сказал Трэвис, а Эйнштейн один раз гавкнул. – Когда я нашел Эйнштейна, его лапы были стерты в кровь камнями и мне пришлось промывать раны борной кислотой. Если бы какая-нибудь отметка была, я бы непременно заметил ее.

Эйнштейн снова яростно помотал головой, хлопая ушами.

– Тогда, может, на внутренней стороне губы? Скаковым лошадям делают татуировки на внутренней стороне губы. Чтобы идентифицировать и помешать незаконно участвовать в соревнованиях. Дай-ка я проверю, что там у тебя на губах, парень.

Эйнштейн гавкнул один раз – нет – и снова отчаянно затряс головой.

И Трэвис наконец понял, в чем дело. Он осмотрел правое ухо ретривера, но ничего не нашел, однако на левом ухе Трэвис кое-что обнаружил. Подтащив Эйнштейна к окну, поближе к свету, Трэвис обнаружил на розовато-коричневой плоти вытатуированный фиолетовыми чернилами номер, состоявший из двух цифр, черточки и третьей цифры: 33-9.

Посмотрев через плечо Трэвиса, Нора сказала:

– Должно быть, у них было много подопытных щенков из разных пометов и их нужно было как-то различать.

– Господи! Если бы я отвел Эйнштейна к ветеринару и если ветеринару велели следить, не появится ли ретривер с татуировкой…

– Но ведь ему необходимо сделать прививки.

– Может, ему их уже сделали, – с надеждой в голосе произнес Трэвис.

– Об этом можно было бы только мечтать. Он был подопытным животным, которого содержали в лабораторных условиях с контролируемой средой, где прививки ему, возможно, были и не нужны. Более того, прививки вполне могли нарушить ход эксперимента.

– Мы не можем рисковать. Эйнштейна нельзя вести к ветеринару.

– Если они все-таки его найдут, – стояла на своем Нора, – мы его просто-напросто не отдадим.

– Они могут нас заставить, – произнес Трэвис.

– Черта с два они нас заставят! – возразила Нора.

– Черта с два они не заставят! Еще как заставят. Исследования финансируются правительством, и они нас раздавят. Мы не можем брать на себя такой риск. Эйнштейн больше всего на свете боится вернуться в лабораторию.

Да, да, да.

– Но если он подхватит бешенство, или чумку, или… – начала Нора.

– Мы сделаем ему прививки чуть позже, – заявил Трэвис. – Потом. Когда шум немного уляжется. Когда Эйнштейна перестанут активно разыскивать.

Ретривер радостно затявкал, обслюнявив Трэвису в знак благодарности лицо и шею.

Нора нахмурилась:

– Эйнштейна, вероятно, можно считать чудом номер один двадцатого века. Ты действительно веришь, что они когда-нибудь потеряют к нему интерес и перестанут искать?

– Что ж, поиски могут растянуться на много лет, – погладив собаку, согласился Трэвис. – Однако со временем их надежды угаснут и они уже будут искать пса с меньшим энтузиазмом. Да и ветеринары перестанут заглядывать в уши каждому ретриверу, которого к ним приведут. Похоже, до поры до времени придется обойтись без прививок. Это самое лучшее, что мы можем сделать. Единственное, что мы можем сделать.

Нора взъерошила Эйнштейну шерсть:

– Хочется верить, что ты прав.

– Я прав.

– Хочется верить, что так.

– Я прав.


Потрясенный до глубины души тем, что он подверг такому риску свободу Эйнштейна, Трэвис Корнелл несколько дней предавался горьким раздумьям по поводу наложенного на него проклятия. Возможно, оно будет действовать снова и снова. Его жизнь полностью перевернулась и обрела вкус благодаря любви к Норе и этой невероятной собаке. И вот теперь судьба, которая всегда относилась к нему крайне враждебно, может отнять у него и Нору, и собаку.

Трэвис понимал, что судьба и злой рок – понятия чисто мифические. Он не верил в существование пантеона злобных богов, подглядывающих за ним в небесную замочную скважину и придумывающих для него бесконечные трагедии, и все же Трэвис поймал себя на том, что время от времени с опаской поглядывает на небо. Каждый раз, как Трэвис позволял себе даже сдержанный оптимизм относительно будущего, ему приходилось стучать по дереву, чтобы не сглазить. Опрокинув за обедом солонку, он всегда набирал щепотку соли, чтобы бросить через плечо, но сразу же отказывался от этой мысли, поскольку чувствовал себя форменным дураком. После чего у него начинало тревожно биться сердце, душу наполнял суеверный ужас, и он для душевного спокойствия брал новую щепотку соли и все-таки швырял ее за спину.

Если Нора и замечала эксцентричное поведение Трэвиса, то у нее хватало такта молчать по поводу всех этих странностей. Более того, она старалась поднять Трэвису настроение, каждую минуту одаривая его своей тихой любовью и сохраняя отличное расположение духа. Она с восторгом обсуждала предстоящую поездку в Лас-Вегас и не стучала по дереву.

Нора ничего не знала о ночных кошмарах Трэвиса, потому что он ей ничего не рассказывал. А между тем Трэвису уже две ночи подряд снился один и тот же плохой сон.

Во сне он бродил по лесистым каньонам предгорья Санта-Ана в округе Ориндж, по тем самым лесам, где в свое время встретил Эйнштейна. И вот он снова вернулся туда с Эйнштейном и Норой, но почему-то их потерял. Испугавшись, Трэвис прыгал с крутых обрывов, карабкался по горам, продирался сквозь непролазные заросли и, отчаянно крича, звал Нору с Эйнштейном. Иногда ему слышался встревоженный голос Норы и надрывный лай Эйнштейна, и тогда Трэвис поворачивал и шел на их голоса, но каждый раз звуки эти, становясь все дальше, раздавались уже из другого места. И как бы внимательно он ни прислушивался, как бы быстро ни шел по лесу навстречу Норе с Эйнштейном, он их терял, он их терял…

…а потом просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и немым криком, застрявшим в горле.

Пятница, шестое августа, слава богу, выдалась очень напряженной, и Трэвису было некогда думать о кознях судьбы. С утра он первым делом позвонил в свадебную часовню в Лас-Вегасе и по своей карте «Американ экспресс» заказал все необходимое для свадебной церемонии, назначенной на среду, одиннадцатое августа, в одиннадцать часов. Охваченный романтической лихорадкой, Трэвис заказал распорядителю двадцать дюжин красных роз, двадцать дюжин белых гвоздик, хорошего органиста – никакой чертовой музыки в записи! – умеющего исполнять традиционную музыку, множество свечей, чтобы алтарь светился, но без резкого электрического света, бутылку шампанского «Дом Периньон» для заключительной части торжества и первоклассного фотографа запечатлеть новобрачных. Согласовав все детали, Трэвис позвонил в «Сёркус сёркус» в Лас-Вегасе, семейный отель с площадкой для кемпинга непосредственно за зданием отеля, и заказал место для кемпинга начиная с воскресенья, восьмого августа. Сделав еще один звонок в кемпинг в Барстоу, Трэвис зарезервировал стоянку на вечер субботы, когда они будут на полпути в Лас-Вегас. После этого Трэвис отправился в ювелирный магазин и, перебрав все, что было в наличии, наконец купил помолвочное кольцо с безупречным бриллиантом в три карата и обручальное кольцо с двенадцатью камнями по четверть карата. Трэвис спрятал кольца под сиденьем пикапа, и они с Эйнштейном поехали к Норе домой, чтобы отвезти ее на встречу с адвокатом Гаррисоном Дилвортом.

– Собираетесь пожениться? Чудесно! – Гаррисон прочувственно пожал Трэвису руку, а Нору поцеловал в щеку; адвокат был в полном восторге. – Трэвис, я тут навел справки о вас.

– Неужели? – удивился Трэвис.

– Исключительно ради блага Норы.

Заявление адвоката заставило Нору покраснеть и даже слабо запротестовать. Впрочем, Трэвису было приятно, что Гаррисон радеет о благополучии Норы.

Седовласый адвокат смерил Трэвиса оценивающим взглядом:

– Я узнал, что вы были вполне процветающим риелтором, пока не продали свой бизнес.

– Да, дела у меня шли неплохо, – скромно подтвердил Трэвис, которому вдруг показалось, будто он беседует с отцом Норы, пытаясь произвести на того приятное впечатление.

– Прекрасно, – заметил Гаррисон. – Кроме того, я слышал, что вы удачно вложили ваши доходы.

– Ну, нищим меня точно не назовешь, – признался Трэвис.

– Я также слышал, что вы хороший, надежный человек, наделенный более чем достаточной степенью доброты.

Теперь настал черед Трэвиса краснеть. И он лишь пожал плечами в ответ.

Адвокат повернулся к Норе:

– Дорогая, я безмерно рад за тебя. Невозможно выразить словами мое счастье.

– Благодарю вас. – Нора наградила Трэвиса полным любви сияющим взглядом, и Трэвису впервые за сегодняшний день захотелось постучать по дереву.

Поскольку они отпустили на медовый месяц целую неделю, а возможно, и дней десять, Нора решила не возвращаться в Санта-Барбару в случае, если агент по недвижимости найдет покупателя на дом Виолетты Девон, в связи с чем попросила Гаррисона Дилворта составить доверенность, дающую ему право полностью провести от ее имени данную сделку. Менее чем за полчаса доверенность была составлена, подписана и засвидетельствована. После очередной порции поздравлений и наилучших пожеланий они распрощались с адвокатом и отправились покупать трейлер для поездки в Лас-Вегас.

Они планировали взять с собой Эйнштейна не только на церемонию бракосочетания, но и на медовый месяц. Там, куда они направлялись, найти хороший, чистый мотель, в который пускают с животными, оказалось не так-то просто, поэтому было разумно взять мотель на колесах с собой. Более того, ни Трэвис, ни Нора не могли заниматься любовью в одной комнате с ретривером.

– Это все равно что иметь рядом с нами третьего человека, – сказала Нора, зардевшись как маков цвет.

А значит, если они будут останавливаться в мотелях, то придется снимать номер для себя и номер для Эйнштейна, что было чертовски глупо.

К четырем часам дня они нашли то, что искали: похожий на сборный дом из железа среднего размера серебристый трейлер фирмы «Эйрстрим» с кухней, столовым уголком, гостиной, спальней и ванной. Таким образом, перед отходом ко сну они могли оставить Эйнштейна в передней части трейлера и закрыть за собой дверь спальни. А поскольку пикап Трэвиса уже имел прочный фаркоп, сразу после оформления покупки можно было прицепить трейлер к заднему бамперу и потащить его за собой.

Эйнштейн, сидевший в пикапе между Трэвисом и Норой, постоянно вертел головой, чтобы посмотреть в заднее стекло на блестящий полуцилиндрический трейлер, словно удивляясь изобретательности человека.

Они остановились купить занавески, пластиковую посуду, стаканы, продукты для кухонных шкафов, а также кучу других вещей, которые могут понадобиться в пути. К тому вр