Book: Снежная роза



Снежная роза

Снежная роза

Валерия Вербинина


Снежная роза

Серия «Любовь, интрига, тайна»



© Вербинина В., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018


* * *Часть первая


Комиссар ведет следствие

Снежная роза
Глава 1


Семья

– Господин граф, вас хочет видеть комиссар Буало.

Граф Робер де Круассе поднял голову от газеты, которую читал. Слуга, вошедший в гостиную, выглядел смущенным. Судя по всему, ему нечасто приходилось докладывать о приходе подобных посетителей.

– Хочет видеть? – с легкой усмешкой промолвил граф, складывая газету и бросая ее на стол. Слуга покраснел, осознав свой промах. – Ну что ж, пригласите его сюда, Виктор.

Слуга скрылся за дверью, и через несколько мгновений порог гостиной переступил невысокий и немолодой уже господин, куда больше смахивающий на почтенного буржуа, чем на полицейского. Костюм, запонки, часы на цепочке, идеально начищенные ботинки – еще немного, и вы бы окончательно утвердились в мысли, что перед вами какой-нибудь обеспеченный рантье, не имеющий в жизни особых хлопот, если бы не глаза. Вот они-то больше всего выдавали настоящую профессию посетителя. Ему оказалось достаточно одного беглого взгляда, чтобы охватить гостиную с ее великолепной старинной мебелью, изысканными коврами и портретом молодой женщины на стене. Если бы понадобилось, Буало легко мог бы впоследствии назвать, сколько ваз насчитывалось в комнате и какого оттенка были шторы на окнах, хотя, по правде говоря, куда больше его занимал хозяин дома. Граф был худым высоким блондином с острым лицом, серыми глазами и тонкими губами. С виду он куда больше походил на британца, чем на француза, и в самом деле, мать его являлась англичанкой. Также Буало знал, что графу сорок шесть лет, что он женат вторым браком и что его взрослую дочь зовут Раймонда.

– Прошу вас, присаживайтесь, господин… – граф сделал вид, что забыл фамилию посетителя. Также Буало не преминул отметить про себя, что, хотя хозяин дома и поднялся навстречу гостю, руку граф ему не подал.

– Комиссар Буало из уголовной полиции. Я пришел по поводу вашего зятя.

– Вы нашли Мориса?

– Пока еще нет. Я хотел бы просто задать несколько вопросов… без протокола, если вы не возражаете.

– Ну что ж, если это необходимо… Вы ведь с набережной Орфевр, не так ли? – Хозяин дома вернулся на свое место за столом, в то время как Буало удобно устроился в одном из мягких кресел со светлой обивкой. – Мне казалось, что делом занимается комиссар Гренье.

– Он заболел, – лаконично ответил гость. – Так что дело передали мне.

Граф нахмурился. Интересно бы знать, чем он недоволен, помыслил Буало. Не хочет вновь открывать постороннему лицу все семейные обстоятельства или есть что-то еще, что ему не нравится?

– Откровенно говоря, я не вижу, чем могу помочь вам, комиссар… Все, что знал, я уже рассказал вашему предшественнику. Мои показания должны быть в деле…

– Вы хорошо знали исчезнувшего Мориса де Фермона?

– Полагаю, что да, раз уж он был моим зятем, – ответил граф с легкой иронией, которую, впрочем, даже не считал нужным скрывать.

– Вы не возражали против его брака с вашей дочерью?

– С какой стати? Морис из прекрасной семьи, Раймонде он очень нравился.

– Их брак был безоблачным?

Серые глаза сузились – граф тотчас же учуял ловушку.

– Я полагаю, – проговорил он, более тщательно, чем обычно, подбирая слова, – лучше спросить об этом мою дочь. Со стороны…

Он не стал оканчивать фразу и лишь развел руками.

– Но ведь у вас наверняка было свое мнение? – настаивал Буало.

– Оно к делу не относится.

– Может быть, вы предоставите мне судить об этом?

Граф откинулся на спинку стула.

– Что, собственно, вы желаете услышать, господин комиссар? Раймонда сделала свой выбор и… и несла за него ответственность. Да, у Мориса были некоторые недостатки, которые… скажем так, осложняют семейную жизнь.

– Насколько осложняют?

Больше всего комиссару сейчас хотелось заставить своего собеседника отказаться от обтекаемых, полных намеков и в то же время пустых фраз; в глубине души Буало, может быть, даже рассчитывал на то, что граф взорвется. Когда допрашиваемый в гневе, становится видно его истинное лицо – точнее, одно из лиц, потому что комиссар по опыту знал, что каждый человек, в сущности, многолик, многогранен, непоследователен, нелогичен и при всем при том – верен себе.

– Бросьте, комиссар, – промолвил граф, усмехаясь. – Пари держу, что вам уже все известно.

А он вовсе не глуп, одобрительно подумал Буало. Тем лучше – было бы слишком утомительно иметь дело со спесивым аристократическим индюком, который больше всего печется о том, как бы чего не вышло.

– Он играл, – продолжал хозяин дома. – Крупье всех казино от Бадена до Биаррица знали его в лицо. Кроме того, Морис не пропускал ни одних скачек и делал крупные ставки. Наверное, в одном Лоншане[1] он просадил целое состояние… Ну и, наконец, женщины.

– Полагаю, у них есть имена? – осведомился Буало учтивейшим тоном.

Тонкие губы его собеседника сжались.

– Наверняка. Но я – последний человек, с которым Морис стал бы обсуждать свои похождения.

– И до вас не доходили, например, слухи…

Граф пожал плечами.

– Кажется, его пассии были далеки от светского общества. Статистки, неудачливые балерины, даже продавщицы.

– И ваша дочь вам никогда на него не жаловалась? Не называла никаких имен?

– Нет. Раймонда… Она предпочитала жаловаться матери, пока та была жива.

– Но не вам?

– Не мне. Она знала, что я не одобрял ее брак.

– Однако вы только что сказали, – не преминул подловить собеседника Буало, – что не были против.

– Какое это имеет значение! – с досадой промолвил граф. – Как будто мое мнение могло что-то изменить… Современные девушки никого не слушаются. Раймонда вбила себе в голову, что ей нужен именно Морис… Он сверкал, как фальшивый бриллиант, и совершенно сбил ее с толку. Я пытался убедить ее, говорил Элен, что из брака с де Фермоном не может выйти ничего хорошего. Его отец взял за женой чуть ли не миллион приданого и все пустил на ветер… Проиграл в карты и истратил на любовниц.

– Элен – это ваша первая жена, мать Раймонды?

– Да.

Интересно, что скрывается за этим минимальным ответом – нежелание обсуждать свою личную жизнь или нежелание вообще вспоминать о том, что было в прошлом, до того как в жизни графа появилась другая женщина?

– А что ваша вторая жена думает о Морисе? – рискнул Буало.

– Наташа? – изумился граф. – Она-то тут при чем?

– Ну, она же была с ним знакома, разве не так? Насколько я помню, именно он привел ее в ваш дом.

И, напустив на себя самый что ни на есть простодушный вид, комиссар стал с любопытством ждать ответа.

– К счастью, – парировал граф, – у моей жены и моего зятя нет ничего общего. Да и привел ее не он, а кто-то другой.

– Арман Ланглуа?

– Может быть. Не помню.

По правде говоря, Буало слышал немного другую версию того, как вторая жена графа впервые появилась в его жизни, но предпочел сейчас не заострять на этом внимание.

– Скажите, господин граф, когда вы в последний раз видели вашего зятя живым?

– В пятницу, он заезжал ко мне с Раймондой и детьми. Я уже говорил комиссару Гренье… Когда же это было? Кажется, одиннадцатого числа…

– А через два дня мсье де Фермон уехал на машине и не вернулся домой. Что вы подумали, когда узнали, что он исчез?

– Боюсь, я не воспринял это всерьез, – буркнул граф, насупившись. – Я решил, что он у кого-то из своих любовниц.

– А теперь? Что вы думаете теперь, когда от него нет вестей уже больше недели?

Граф недобро взглянул на своего собеседника.

– Он не мог оставить мою дочь, – отчеканил он, дернув ртом. – Значит, с ним что-то случилось.

– Почему вы считаете, что он не мог…

– Бросьте, комиссар. Кто бы еще стал его терпеть и оплачивать все его прихоти?

Не в бровь, а в глаз, и без всяких недомолвок. Но хотя де Круассе временами и говорил с посетителем как с человеком, который может его понять, Буало не покидало чувство, что его собеседник многого недоговаривает.

– Получается, ваша дочь настолько богата?

– Ну, поскольку Морису до сих пор не удалось ее разорить… – граф усмехнулся и заговорил более серьезно: – Она получила хорошее приданое, кроме того, после смерти матери ей досталась значительная сумма.

– А ваша дочь не собиралась развестись?

– Раймонда? – поразился граф.

– Могло ли быть так, что они, к примеру, поссорились, ваша дочь поняла, что ее терпение истощилось, и объявила, что подает на развод?

– Я не слышал ни о чем подобном, – медленно проговорил собеседник комиссара. – Постойте, вы что же, думаете, что…

– Ну, предположим, ваш зять почувствовал, что жена намерена с ним расстаться, решил ее припугнуть и организовал свое исчезновение.

– Мне это даже в голову не приходило, – пробормотал хозяин дома. – Полагаете, он мог?..

– Бывали в нашей практике и такие случаи, – усмехнулся Буало. – Если смотреть на вещи с этой точки зрения, где ваш зять мог бы спрятаться?

– Пока моя дочь сходит с ума, пытаясь его найти? Конечно, у какой-нибудь своей любовницы.

– А точнее? – Граф заколебался. – Послушайте, мсье де Круассе, если у вас есть какие-нибудь подозрения… версии… В конце концов, нам с вами гораздо легче обсуждать бурную жизнь мсье де Фермона. Я бы не хотел беспокоить вашу дочь… прекрасно понимая ее чувства…

– Я слышал, у него была какая-то постоянная подруга, – нехотя признался граф. – Зовут Симона, то ли бывшая певичка, то ли маникюрша… Словом, если вам это поможет…

– Симона – это имя? – Буало достал записную книжку, карандаш и быстро черкнул на странице несколько слов. – А фамилия?

Робер де Круассе вздернул плечи, показывая, что такие пустяки находятся вне сферы его внимания.

– Если вы правы и это розыгрыш, – неожиданно промолвил он сквозь зубы, – я… Я не знаю, что с ним сделаю.

А что вы можете сделать? – чуть не спросил Буало, но все же сдержался. Временами граф становился ему почти симпатичен. По крайней мере, ситуация отца, чья единственная дочь необдуманно вышла замуж за мота и ловеласа и теперь пожинала плоды, чисто по-человечески была вполне понятна.

– Скажите, господин граф, до того как я упомянул о розыгрыше, как вы объясняли себе случившееся?

– Может быть, авария? Но Раймонда упоминала, что вы уже проверили все больницы… – граф вздохнул. – Почему, собственно, вы спрашиваете? Мои предположения ничего не меняют, вы сами должны установить, что произошло с Морисом…

– Мсье де Фермон всегда сам водил машину?

– Одно время у него был шофер, но давно. Морис не хотел, чтобы у его поездок оставался свидетель. Шофер есть у моей дочери, но у нее другая машина.

– В окружении вашего зятя были какие-нибудь подозрительные личности? Такие, от которых можно ждать неприятностей?

– Он сам мог принести неприятности кому угодно, – желчно ответил граф. – Впрочем, я не так хорошо знаком с его окружением…

– Может быть, вам известны какие-то его враги, кто-то, кто мог желать ему зла?

Прежде чем ответить, Робер де Круассе почему-то в очередной раз поглядел на портрет красавицы в вечернем платье, висящий на стене. Во время беседы с комиссаром граф то и дело смотрел на картину, словно искал у нее поддержки.

– Я не думаю… Он многим был должен, но кредиторы обычно заинтересованы в том, чтобы должник был жив и здоров. Ведь мертвецы долгов не возвращают…

– Ему никто не угрожал? Может быть, он жаловался на кого-нибудь?

Граф вздохнул.

– Комиссар, мы с дочерью и ее мужем живем отдельно, понимаете? Разумеется, мы встречаемся время от времени, я захожу проведать внуков, но… У Раймонды своя жизнь, у Мориса – тоже. Я предпочитал не вмешиваться в их дела.

– Как полицейский, не могу не пожалеть об этом, – учтиво ввернул комиссар Буало.

– Почему? Вы же только что высказали версию, что с ним ничего не случилось и он лишь пытается разжалобить мою дочь. Или вы полагаете, что…

– Мы проверяем все версии, господин граф, – внушительно промолвил посетитель, поднимаясь с места. – Благодарю вас за то, что вы согласились уделить мне время. Вероятно, я еще приду, чтобы побеседовать с госпожой графиней… Чистая формальность, как вы понимаете…

Граф нахмурился, и Буало понял, что слова о формальности не смогли обмануть его собеседника.

– Боюсь, Наташа ничем не сможет вам помочь, – проговорил Робер де Круассе довольно резко. – И могу вас заверить, мсье комиссар, она совершенно точно не имеет к исчезновению моего зятя никакого отношения.

Буало не стал спорить, а лишь сослался на то, что он выполняет свой долг и вынужден опросить всех, кто знал Мориса. Учтиво попрощавшись с хозяином дома, комиссар вышел в переднюю и взял из рук горничной свой котелок. Слуга Виктор распахнул перед комиссаром дверь. Прежде чем удалиться, Буало зачем-то внимательно оглядел свою шляпу, словно опасался, что за время его отсутствия из нее могли вытащить подкладку.

– Здесь поблизости есть какое-нибудь приличное кафе? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Горничная напустила на себя неприступный вид, словно ей задали самый неприличный вопрос на свете. Ответил слуга:

– Если вы завернете на Анжуйскую улицу, там есть то, что вам нужно. Вывеска «У Доминика», только за прилавком сейчас не он стоит, а его жена. Белое у них неплохое, да и пиво тоже ничего.

– Ладно, раз уж советуешь, проверю, – пробормотал комиссар, надевая шляпу.

Он покинул дом на аристократической улице Сент-Оноре и через несколько минут неспешного хода свернул на Анжуйскую. Хозяйка кафе протирала прилавок, за ее спиной на полках соблазнительно мерцала батарея бутылок.

– Что вам налить?

– Белого вина.

В этот час почти все столики были пусты, кроме двух, и комиссар устроился в углу, подальше от посетителей. Вино, которое ему подали, и впрямь оказалось неплохим, и комиссар даже пожалел, что оно быстро кончилось. Чтобы убить время, Буало достал из кармана газету и притворился, что углубился в чтение. Гражданская война в Испании: в Толедо идут ожесточенные бои, женщины отказались покинуть осажденную крепость. Знаменитая комета Пелтье, которую в июле можно было разглядеть невооруженным глазом, потускнела и утратила свой хвост. В маленьком городке во время местного праздника в зал бросили бомбу, но один из присутствующих не растерялся и успел выкинуть ее в окно до того, как она взорвалась. Сообщение из Австрии: умерла в нищете бывшая эрцгерцогиня Габсбург-Лотарингская. Британский премьер-министр Иден и его французский коллега провели встречу, во время которой заложили основы для дальнейшего сотрудничества двух стран. Для тех, кому надоела политика, – пожалуйста, на странице также имеется длинная статья о том, что каникулы подошли к концу.

Впрочем, почти все новости, о которых сообщали сегодня, 21 сентября 1936 года, мало занимали Буало. Куда больше его интересовал вопрос, что могло случиться с его клиентом Морисом де Фермоном. Про себя комиссар привык называть потерпевшего жертвой, но в обществе малознакомых людей остерегался употреблять это слово.

Да и полно, был ли Морис де Фермон жертвой? Удачно окрутил богатую наследницу, женился на ее деньгах и как сыр в масле катался. Такие люди не имеют обыкновения плохо кончать, даже напротив – ухитряются наслаждаться жизнью даже тогда, когда…

Буало не стал додумывать свою мысль, потому что увидел снаружи человека, которого ждал. Немного запыхавшийся Виктор вошел в кафе и, отыскав взглядом комиссара, подошел к нему.

– Сядь, не мозоль глаза, – буркнул Буало, убирая газету. Исподлобья глядя на него, слуга боком опустился на стул напротив. – Ну что, поговорим?



Глава 2


Виктор

– Нам не о чем говорить, – пробормотал слуга.

– Раз ты примчался сюда, значит, есть о чем, – незамедлительно поставил его на место комиссар. – Интересно, а граф де Круассе в курсе твоих предыдущих подвигов на вилле той богатой американки, миссис Уорнер? Почему-то я думаю, что нет.

Виктор пытался храбриться, но выходило это у него плохо. На вид ему было лет тридцать пять или около того, и в его внешности не имелось ни одной черты, за которую мог бы зацепиться романист, привыкший писать своих героев широкими мазками. Ну, среднего роста, брюнет, гладко выбрит, с незапоминающимся лицом – одним словом, человек из толпы, а отсюда уже один шаг до вывода, что перед вами пустое место. Впрочем, комиссар Буало не имел привычки торопиться с выводами.

– Комиссар, я не брал ее чертово ожерелье… Вы же знаете, что она потеряла его в собственном доме! И его в конце концов нашли…

– Угу, нашли в том месте, которое я до того проверял, и никакого ожерелья там не было, – желчно усмехнулся комиссар, сощурившись. – Ты решил обокрасть старую даму, один или со второй горничной, плутовкой с голубыми глазками. А потом испугался, потому что пропажу слишком быстро обнаружили, и дал задний ход.

Виктор помрачнел. Руки его, лежащие на столе, дернулись так, словно он хотел сжать кулаки.

– Все эта проклятая старуха! – выпалил он злобным шепотом. – Она нарочно разбрасывала везде свои украшения… Нарочно говорила, что не помнит, где что лежит… Она просто издевалась над нами!

– И ты повелся?

Виктор опомнился, судорожно сглотнул.

– Не понимаю, к чему вы клоните, комиссар… Я уже говорил вам, что ничего не брал.

– Думаешь, граф тебе поверит, если я расскажу ему насчет миссис Уорнер?

Слуга не отвечал. По выражению его лица комиссар понял, что Виктор загнан в угол, и решил немного ослабить хватку:

– Впрочем, графу вовсе не обязательно знать про ожерелье, и я промолчу, если ты мне кое-что расскажешь.

– О мсье де Фермоне?

– Нет. О твоем хозяине.

Виктор явно удивился.

– Что он вообще за человек? – продолжал Буало. – Давай, Виктор. Я же знаю, что слугам все известно о тех, кто платит им жалованье. Все-все.

– Что, собственно, вас интересует? – сдался Виктор.

– Ну, допустим, какие у него были отношения с зятем?

– Плохие. Граф терпеть его не мог.

– Из-за того, что Морис дурно обращался с его дочерью?

– Нет. То есть да, и поэтому тоже. Но больше всего графу не нравилось, что Морис пытался вытягивать из него деньги. Вы, конечно, знаете, что месье жил на широкую ногу. Какое-то время состояния жены хватало, чтобы покрывать его увлечения, но потом начались трудности. Он послал жену к графу, чтобы она попросила у отца денег.

– И она на это пошла?

– Пошла, конечно. Он из нее веревки вил. Но граф – крепкий орешек. Денег не дал и указал дочери на дверь.

– Вот так, запросто?

– Ну да. Он и дочь не жаловал, если уж на то пошло.

– Почему?

– Она всегда держала сторону матери.

– Первой жены графа?

– Угу. Он женился молодым, еще до войны. Мадам Элен родила одного ребенка и решила, что с нее хватит. Потом граф ушел на войну – то есть тогда у него еще не было титула, это я его так называю. В его отсутствие супруга стала жить в свое удовольствие. И когда он вернулся, это мало что изменило.

– А где именно он воевал?

– Ну, я тогда у него не служил, знаю только в общих чертах. В штабе он не отсиживался, это точно. У него и награды какие-то есть, но он их никогда не носит. Да, вот что я вспомнил: в штабе оказался его старший брат Шарль, который должен был унаследовать титул, а Робер попал на передовую. Только вот Шарль погиб при авианалете бошей[2], а младший брат отделался в боях легким ранением или контузией, не помню точно… Трусом он не был, это все говорят. Через несколько лет после того, как война кончилась, старый граф умер, и мсье Робер оказался единственным наследником.

– Он разъехался с женой?

– Нет, они продолжали жить в одном доме. Говорят, на этом настояла мадам Элен. Ей нравилось быть графиней, хотя, конечно, она уверяла, что думает не о себе, а только о дочери. Надо отдать мадам должное – она умела соблюдать внешние приличия и любовников своих не афишировала. Кстати, знаете, что граф сделал, когда она умерла? На похоронах подошел к ее последнему поклоннику и с одного удара сломал ему челюсть. Все были шокированы – он казался таким… таким…

– Сдержанным? – подсказал Буало, припоминая замкнутое лицо графа, сосредоточенный взгляд светлых глаз и тонкие губы, стянутые в нить.

– Это для меня слишком мудреное слово, мсье комиссар. Во всяком случае, никто от него не ожидал ничего подобного.

– Он так любил свою жену?

– Мадам Элен? Ну…

За последним коротеньким словом стояла сложная смесь чувств – сомнение, удивление, вопрос, обращенный в прошлое – а впрямь, любил ли?

– Нет, конечно, – сам себе ответил Виктор. – То есть… я хочу сказать… тут уж не в любви дело, наверное, а в привычке. В молодости, надо думать, он ее любил. Потом, после войны, да еще когда узнал о ее изменах… Ну, вы сами понимаете. И все-таки после ее смерти он себе места не находил. Я тогда первый раз видел его пьяным в стельку, он сидел за столом с остекленевшим взглядом, а потом его стошнило.

– А потом, – с невинным видом вставил комиссар, – он женился во второй раз.

– Никто из нас этого не ждал, – сокрушенно промолвил Виктор. – Почти никто. Только Антуанетта – горничная мадам Элен – заявила: «Вот увидите, у нас скоро будет новая хозяйка, мсье сбрил усы и ходил к парикмахеру, чтобы закрасить седину». Но мы почему-то были уверены, что жениться на мадам Биссон он не осмелится, а кроме нее, мы ни о ком не слышали.

– Мадам Биссон?

– Это его многолетняя любовница.

Черт возьми, Виктор, мысленно развеселился Буало, да ты прямо клад! Всю подноготную этой любопытной семейки подносишь на блюдечке. Само собой, внешне он ничем не выдал, что о существовании любовницы графа слышит впервые.

– Ей уже лет тридцать восемь, и она живет на бульваре Капуцинов, – сдал мадам Биссон с потрохами всезнающий Виктор. – Говорят, что она вдова какого-то лейтенанта, но, как по мне, на вдову она не слишком похожа. Ее сестра заведует шляпным магазином, а брат торгует винами. Антуанетта уверяла, что и шляпный магазин, и винный на самом деле принадлежат мадам Биссон. Наверное, она права. Женщины в этих делах хорошо разбираются.

– В каких таких делах, голова?

– Денежных.

– Получается, она вытянула из графа столько, что хватило аж на два магазина?

– А вот считайте сами. Он познакомился с ней после войны, году в двадцать втором или двадцать третьем. Получается, вместе они жили лет четырнадцать или чуть меньше. Не так уж много она от него получила. Да и то, не тот он человек, чтобы деньгами сорить. Хотя…

– Да?

– Ну, вот для второй жены он ничего не жалеет. Чуть ли не каждый день дарит ей украшения, машину купил, квартиру на Елисейских Полях для ее родителей. С мадам Элен ругался из-за каждого счета от портнихи, а этой – любой наряд, любой каприз, пожалуйста. Как-то она сидит и говорит: ой, что-то мне захотелось увидеть Венецию, я никогда там не была. И что же вы думаете – граф тотчас отдал распоряжения, в тот же день собрали чемоданы и поехали.

– Его нынешняя жена – русская?

– Да, ее родители бежали от революции. Мать здесь была мелкой служащей, а дочь снималась для модных журналов. Ну и… доснималась до титула графини.

– Как именно граф с ней познакомился?

– У него замок недалеко от Руана, куда иногда приезжала и семья дочери. Однажды Морис притащил на партию в теннис целую компанию, включая Армана Ланглуа. А вместе с Арманом прибыла и эта девица.

– Морис дружил с Арманом Ланглуа?

– Откуда мне знать, мсье? Вы у самого Ланглуа спросите.

– Спросил бы, – усмехнулся Буало, – да только он сейчас в Индокитае[3].

В глазах слуги мелькнул колючий огонек, и комиссар тотчас сообразил, что допустил промах.

– Уже вернулся, – хмыкнул Виктор. – Говорят, семья отправила его в Индокитай, чтобы он на месте проверил их управляющего, не ворует ли он. Только на самом деле это был предлог, чтобы убрать Армана из Парижа, подальше от его подружки.

– Вот как?

– Да, он был серьезно настроен, чуть ли не жениться хотел.

– На Наташе?

– Ну я же вам говорю.

– А семья Армана была против?

– Конечно. Какая из нее невеста? За душой ни гроша, родители – беженцы, да еще для журналов снимается. Мать Армана ей все высказала, когда сын уехал. Мол, не надейтесь с нами породниться, не получится.

– Однако мадемуазель быстро нашла жениху замену, – хмыкнул комиссар, иронически щурясь.

– Вот это-то и есть самое странное. Потому что слуги из замка, с которыми я говорил, в один голос уверяли, что она на мсье графа даже внимания не обращала. Да и тут, в Париже, я ее не видел. Представляете, однажды хозяин возвращается из Руана вместе с ней и объявляет, что вчера расписался в местной мэрии. Он, видите ли, нарочно женился в провинции, чтобы было меньше шума.

– И что, его дочь не знала?..

– Даже не подозревала. Он поставил ее перед фактом.

– И как она это восприняла?

– Ее мать умерла совсем недавно. Что мадам Раймонда должна была подумать, по-вашему? Тем более что мачехе всего двадцать два, она на три года моложе падчерицы.

– А де Фермон?

– Что – де Фермон? – не понял Виктор.

– Как он отнесся к неожиданному браку своего тестя?

– Трудно сказать, мсье комиссар. По-моему, его восхитила ловкость его знакомой, и в то же время он был смущен, что жена открыто выразила… ну… что ей все это не по душе.

– Мадам Раймонда что, устроила отцу скандал?

– Нет, но и без всякого скандала дала понять, что о нем думает. А он ей ответил, что его личная жизнь ее не касается и что, раз уж он в свое время позволил ей выбрать мужа по своему вкусу, он тоже вправе выбрать жену по своему вкусу.

Что ж, это замечание было вполне в духе графа, и Буало готов был поклясться, что Робер де Круассе позаботился вложить в свои слова весь сарказм, который достался ему от британских предков.

– До открытой ссоры дело не дошло, – продолжал Виктор, – но только потому, что граф живет отдельно от дочери. Мадам Раймонда потребовала украшения своей матери, но граф их не отдал, сославшись на то, что по брачному контракту они принадлежат ему. Потом графиня упросила мужа уступить, чтобы не накалять обстановку в семье, но мадам Раймонда, по-моему, только возненавидела ее еще пуще за эту услугу.

– Значит, по-твоему, нынешняя графиня – ловкая особа?

– Когда я это сказал?

– Ну, ты недавно упоминал о ее ловкости.

– Ну а вы бы что решили? Только вчера была Золушкой, а сегодня уже графиня. В нашей жизни нужно что-то понадежнее феи-крестной, чтобы осуществить такое превращение. Цепкость, хитрость, да и много чего еще. Только у меня было достаточно времени, чтобы к ней присмотреться. Не такая она совсем.

– А какая?

– Простушка. Вся душа нараспашку. Если хохочет, то на весь дом. Если плачет, то слезы градом. Я раньше думал, что она подлаживается под мужа, который с ней обращается как с балованным ребенком. Но нет, она и впрямь такая.

– Похожа на его первую жену?

– Ничего общего, и с мадам Биссон тоже, – не колеблясь, ответил слуга. – Мсье граф с ней очень переменился – я о его нынешней супруге, само собой. Раньше был сухарь сухарем, а сейчас прямо-таки расцвел. На глазах помолодел.

– Поздняя любовь?

– Наверное. Я вообще не подозревал, что он кого-то способен любить. Интересно, знает ли он, что Ланглуа вернулся в Париж.

– А что, у графа есть повод для беспокойства?

Виктор поглядел на комиссара со странным выражением.

– Конечно, он забросал жену деньгами и старается во всем ей угодить, но… Ясно же как день, кто в этой паре любит, а кто позволяет себя любить. Только граф – совсем не дурак, и он сразу же догадается, если его начнут обманывать.

– Скажи-ка, Виктор, а как твой хозяин отреагировал, когда узнал, что его зять исчез? Раз он, как ты говоришь, совсем не дурак, должны у него быть кое-какие соображения.

– Граф сказал: «Надеюсь, он больше никогда меня не побеспокоит». Судя по его виду, он и впрямь не огорчился бы, если б с мсье Морисом что-нибудь случилось.

– А графиня? Что она об этом думает?

– Она расстроилась, но она вообще легко расстраивается из-за чужих невзгод. Точно так же она переживала, когда погиб доктор Гишар, хотя едва его знала.

– Что за доктор Гишар?

– Семейный врач господина графа.

– А что-нибудь конкретное графиня говорила? Насчет исчезновения мсье де Фермона?

– Она думала, он мог попасть в аварию. Он любил полихачить.

– А что насчет этой, как ее, Симоны? Подружки Мориса? Ее имя упоминалось?

– Графиня ей позвонила, но никто не поднял трубку.

Ух ты, как интересно! Значит, у графини был телефон любовницы Мориса. Почему? Люди не дают номера своих телефонов кому попало.

– Напомни-ка мне, как зовут Симону и где она живет, – проговорил комиссар, доставая записную книжку.

– Симона – это прозвище, а так ее зовут Франсуаза. Франсуаза Дюфур. Живет где-то на Монмартре, точнее, жила, потому что Морис устроил ее на бульваре Османа. Учтите, все это я слышал от горничной Антуанетты, поэтому могу в чем-то ошибаться. Антуанетта в курсе всего, что касается семьи графа, а я так глубоко не вникал.

– Что еще твоя подружка говорила о Симоне – пардон, Франсуазе Дюфур?

– Что она работала манекенщицей, потом стала рисовать эскизы сумок для какого-то модного дома.

Однако! Вот вам и то, что может связывать графиню с любовницей Мориса: обе были причастны к миру моды. Кстати, почему граф сказал, что Симона то ли певичка, то ли маникюрша? Если она была знакома с его женой, вряд ли он не знал, чем любовница Мориса на самом деле занимается.

– До нее мсье де Фермон менял женщин как перчатки, – продолжал Виктор. – С ней не то чтобы образумился, но… Антуанетта уверяла, что Симона даже заставила его отказаться от карт, но не от скачек.

Допросить бы эту Антуанетту, хмуро подумал комиссар. Ведь она наверняка знает больше того, что выболтала Виктору. Только как ее разговорить? Если она дорожит своим местом – а ведь наверняка дорожит, – с полицией она сотрудничать не захочет.

Вслух, впрочем, он спросил:

– Раз уж твоя Антуанетта в курсе всего, что творится в семействе графа, что она сама думает об исчезновении Мориса?

– Она уверена, что с ним случилось что-то ужасное, – сказал Виктор. – Антуанетта говорит, что он не любил мадам Раймонду, но детей обожал. Он бы никогда их не бросил.

– Ах да, у него же близнецы, которые приходятся графу внуками, – пробормотал Буало, закрывая записную книжку. – Я не предложил тебе выпить, но ты сам заказывай, не стесняйся. И кстати, ты был прав насчет белого – оно тут очень даже ничего.

Глава 3


Следователь

– Добрый день, мсье Буало! Слышали о Гренье? Говорят, он сломал себе ногу…

– Я знаю, – ответил комиссар коллеге, который подошел к нему в коридоре дворца правосудия. – Говорят, перелом скверный, неизвестно, сколько Гренье будет отсутствовать. На меня как раз перекинули несколько его дел…

– Ничего нет хуже, чем закрывать чужие дела, – вздохнул коллега и, попрощавшись с Буало, отправился к себе.

Комиссар терпеть не мог, когда ему назидательным тоном излагали прописные истины, и оттого его настроение разом ухудшилось. Насупившись, он двинулся к своему кабинету. Коридор жил обычной жизнью. Множество посетителей, для которых никогда не хватает находящихся тут красных диванчиков, пара непременных репортеров, чем-то неуловимо смахивающих на собак, которые принюхиваются к крови, уголовного вида тип в наручниках, которого куда-то ведут, еще один в наручниках, чистенький и смирный, с физиономией маменькиного сынка. За одной из притворенных дверей громко плачет женщина, и, проходя мимо, Буало безошибочно определяет на слух, что плач фальшивый.

– Это он! – внезапно визжит какая-то потасканная девица, взмывая с дивана, и, подскочив к маменькиному сынку, пытается вцепиться ногтями ему в физиономию. Ее оттаскивают, сынок истошно, по-бабьи визжит, девица орет благим матом и вырывается, а Буало, даже не досмотрев, чем все кончилось, отпирает свой кабинет и закрывает за собой дверь.

Иногда, черт побери, даже полицейскому нужен отдых от материала, с которым приходится иметь дело.

Комиссар снял шляпу, расстегнул пиджак и ослабил воротничок. Узкий, как пенал, кабинет имел до оторопи казенный вид, который приводил в отчаяние мадам Буало. Заглянув как-то к мужу на работу, она оказалась под сильным впечатлением и не нашла ничего лучше, как предложить поставить на окно фиалки, чтобы они хоть как-то украсили помещение.

– Они завянут, – коротко ответил комиссар, не уточняя, от чего именно.

Его самого все устраивало, точнее, он привык к окружающей обстановке и не замечал ее недостатков. Серые стены, стол с телефоном, пишущей машинкой и лампой, которая щурится из-под оранжевого абажура, сейф, несколько стульев, умывальник в углу, крючки для верхней одежды – ничего лишнего, все на своем месте.



Комиссар сел за стол, достал из сейфа зеленую папку с делом Мориса де Фермона, хмурясь, просмотрел содержащиеся в ней бумаги и снял трубку телефона.

– Лебре? Зайди ко мне.

Через минуту в дверь протиснулся мускулистый брюнет с тяжелой нижней челюстью. Судя по форме его носа, он когда-то занимался боксом, а может быть, до сих пор его практиковал.

– Слышали, патрон? Психа того поймали, – сообщил Лебре, осклабившись. – Который проституток резал на куски. Подружка одной из жертв его опознала…

«А, вот что, значит, только что было в коридоре», – подумал Буало. Но вслух спросил совсем о другом:

– Я тебе поручил навести справки об Армане Ланглуа, помнишь?

Лебре закручинился. Он попал в уголовную полицию не так давно, а работать начинал в обыкновенном комиссариате, так сказать, «на земле» – в районе, где то и дело приходилось задерживать приезжих марсельских бандитов. Работать с ними приходилось главным образом с помощью кулаков, выколачивая нужные сведения в самом что ни на есть буквальном смысле. Оказавшись в уголовной полиции на набережной Орфевр, инспектор Лебре перестраивался с трудом. Он до сих пор куда лучше справлялся с непрерывным десятичасовым допросом подозреваемого, чем с наведением простейших справок, о которых его просил Буало.

– Какого черта ты не сказал мне, что он уже вернулся из Индокитая? – сердито спросил комиссар.

– Но он должен был вернуться только к Рождеству… – пробормотал сконфуженный инспектор и угас.

– Мне нужно точно знать, когда именно он приехал в Париж и где находится сейчас, – сказал Буало.

– Думаете, он может быть причастен к исчезновению де Фермона? – рискнул спросить Лебре.

– Черт его знает, – буркнул комиссар. – Гренье нашел свидетеля, некоего Люсьена Пейронне, который видел графиню де Круассе с Морисом, и они оживленно о чем-то беседовали. Это было двенадцатого числа, а тринадцатого Морис бесследно исчез. Сегодня я хотел поговорить с графиней, но ее не оказалось дома. Пришлось пообщаться с ее мужем…

– Думаете, она наставляла графу рога с его зятем?

– Я уже навел справки в отделе гостиниц. Нет, после своего замужества мадам нигде не регистрировалась – и де Фермон, кстати, тоже. Что, конечно, не исключает того, что они могли, к примеру, встречаться на частной квартире.

Отдел гостиниц и меблированных комнат, который также находился во дворце правосудия, занимался сбором данных обо всех постояльцах, и мало кто мог ускользнуть от его всевидящего ока.

– Зачем он ей? – неожиданно бухнул Лебре.

– Кто?

– Да Морис де Фермон. Муж дал ей титул, деньги, все, что она хотела. А его зять, по сути, обычный неудачник. Для чего с ним связываться?

– Ну мало ли, – ответил комиссар, усмехаясь. – Ладно, сегодня должны доставить машину и привезти бродягу, который сидел за рулем. Может быть, что-то и прояснится.

Он обсудил с инспектором другие текущие дела (один комиссар всегда ведет несколько расследований) и отпустил его, после чего сделал десяток звонков, которые позволили уточнить местожительство и кое-какие подробности о мадам Биссон, бывшей любовнице графа, и Франсуазе Дюфур по прозвищу Симона, пассии исчезнувшего плейбоя. О первой не удалось обнаружить ничего криминального, кроме того, что она время от времени встречалась в номерах то с одним, то с другим молодым человеком, а вот следы второй нашлись в отделе борьбы с наркотиками.

Вздохнув, комиссар Буало вытащил из нижнего ящика стола блокнот большого формата, весь испещренный какими-то схемами, рисунками и записями, сделанными размашистыми каракулями с множеством сокращений, из-за чего они становились похожими на иероглифы. Открыв чистую страницу, комиссар подумал и написал:

Морис де Фермон

Исчез 13.09.1936

Жена Раймонда, двое детей

Тесть – граф де Круассе. Неприязнь.

Наташа, вторая жена графа. Прояснить характер отношений

Арман Ланглуа – приятель

Франсуаза Дюфур по прозв. Симона. Люб-ца Мориса. Наркоманка, лечилась, больше трех лет не употребляет наркотики

Мадам Биссон, бывшая люб. графа. Может что-то знать

На столе зазвонил телефон. Комиссар снял трубку свободной рукой.

– Комиссар Буало слушает.

– Это следователь Тардье, комиссар. Вас не затруднит заглянуть ко мне? Я хотел бы обсудить… кое-что.

– Я могу зайти прямо сейчас, – сказал Буало.

– Вы премного меня обяжете, – поспешно ответил собеседник.

Повесив трубку, комиссар убрал блокнот в ящик стола, запер его на ключ, поправил воротничок и застегнул пиджак, после чего тщательно запер дверь. Он миновал коридор, по-прежнему полный народу, дружески кивнул консьержу в стеклянной клетке, который пропускал посетителей на этаж, и сложным путем – по лестницам, переходам и служебным входам – добрался до крыла, в котором заседали сотрудники прокуратуры. В их число входил и следователь Тардье, который только что ему звонил.

Если комиссар Буало состоял преимущественно из округлых линий, имел небольшое брюшко, и даже плешь на его макушке образовывала безупречный овал, то следователь Тардье явно предпочитал линии прямые. Он был худощав, с русыми волосами, расчесанными на безупречный пробор, с тонкой шеей, мелкими чертами лица и имел чрезвычайно интеллигентный вид. Очки, которые он носил, его старили, но когда он их снимал, становилось понятно, что перед вами молодой человек и ему на самом деле не больше тридцати лет. Впервые столкнувшись с Тардье по работе, Буало решил, что тот пуглив как серна, неопытен и вообще на него нельзя положиться. В какой-то момент мнение пришлось менять на «а он вовсе не так уж глуп, скорее наоборот».

Что именно думал сам Тардье о комиссаре, осталось тайной, потому что следователь был человек абсолютно замкнутый, что называется, застегнутый на все пуговицы, и своими мыслями предпочитал ни с кем не делиться – если, конечно, этого не требовалось по работе.

– Я вызвал вас, – после дежурных приветствий негромко и обстоятельно, как всегда, заговорил следователь, – чтобы узнать, как продвигается следствие по делу де Фермона. Его жена звонит мне по несколько раз в день, и я хотел бы знать… э… можем ли мы сообщить ей что-то определенное.

– Определенное? Пожалуйста. Мы до сих пор не знаем, куда Морис поехал тринадцатого числа. Его жена уверяет, что ей ничего не известно. Проверки больниц, а также проверки по линии отдела гостиниц ничего не дали. Гренье говорил с осведомителями, но они только разводят руками. Я принял дело, но пока успел лишь пообщаться с графом де Круассе…

– Вы сказали ему, что машина его зятя нашлась?

– Нет.

– Почему?

Вместо ответа Буало лишь повел плечами. Тардье снял очки и неторопливо принялся растирать переносицу.

– Машина была объявлена в розыск, и ее в конце концов нашли в Ницце. Нашли и человека, который сидел за рулем. Судя по отпечаткам пальцев, это Жюльен Робишо, который раньше задерживался за бродяжничество в Париже и других местах. В момент задержания на Робишо была новая одежда, и он собирался купить себе часы. При обыске у Робишо обнаружили портмоне, полное денег. Я затребовал к нам и машину, и задержанного. На первый взгляд все выглядит так, что бродяга убил де Фермона, после чего забрал его машину и кошелек. Но…

– Но? – подхватил следователь, внимательно глядя на собеседника.

– Пока я сам не допросил арестованного, и пока наши эксперты не изучили машину де Фермона, я, с вашего позволения, воздержусь от категоричных утверждений. Кроме того, есть еще одно обстоятельство, которое нуждается в проверке. Похоже, что любовница Мориса исчезла.

– Любопытно, – прокомментировал Тардье.

– Не то слово. Вы ведь не хуже моего знаете, что таких совпадений просто не бывает.

Беседу прервал телефон, который неожиданно разразился длинной пронзительной трелью.

– Это опять она, – усмехнулся следователь, кивком указывая на аппарат.

– Мадам де Фермон? А…

Буало хотел спросить: «А откуда вы знаете, вы ведь даже не снимали трубку». Следователь покосился на комиссара, и в его глазах неожиданно сверкнули иронические искорки, которых Буало от него никак не ждал.

– Я всегда знаю, кто мне звонит, – сообщил Тардье. – Чувствую. А вы?

– Я… м-м…

Комиссар Буало на дух не переносил мистики, равно как и всего, что на нее смахивало. Трупы, улики и подозреваемые – штука материальная, а все прочее – выдумки романистов. Он считал следователя Тардье человеком вполне надежным, хоть и скучным, как расписание поездов, и то, что тот будто бы мог знать, не поднимая трубки, кто ему звонит, ставило Буало в неловкое положение.

Должно быть, на лице комиссара отразилось больше, чем следовало, потому что следователь усмехнулся краем рта и резким движением сдернул трубку с рычага.

– Алло! Да, мадам де Фермон… Нет, пока ничего нового. А, вам уже сообщили? Да, дело теперь ведет другой… Вы можете не беспокоиться, комиссар Буало – один из лучших в уголовной полиции… Разумеется, мы вам сообщим. Да, мадам. Конечно, мадам… Всего доброго.

Он повесил трубку, надел очки и с невинным видом воззрился на комиссара, который не знал, что и сказать.

– Пресса вам еще не докучает? – спросил следователь.

– Пока нет. Гренье умеет держать язык за зубами, как и я. Инспекторов я тоже попросил не болтать лишнего.

– Комиссар Гренье, вероятно, вам рассказал, как он пытался допросить мадам де Фермон, – усмехнулся Тардье. – По его словам, это худший тип свидетеля, который многое знает, но упорно не хочет ничего говорить, потому что пойдут слухи, будет затронута честь семьи, из шкафов вывалятся скелеты, о которых все и так в курсе, и прочее. Боюсь, что вам все-таки придется с ней побеседовать, иначе она замучит наше начальство жалобами.

– По словам Гренье, – не удержался комиссар, – дама больше всего боится, как бы ее муж не сбежал с другой. Прямо она этого не высказала, но по ее поведению и отдельным репликам он сделал именно такой вывод. Гренье даже посылал запросы на вокзалы и в аэропорты, не покинул ли де Фермон страну.

– Я немного знал этого господина, – задумчиво сказал Тардье. – Строго между нами, комиссар: он бы с легкостью бросил Раймонду, но только если бы его новая жена была богаче, моложе и родовитее. Разумеется, это лишь мое частное мнение, и вы вовсе не обязаны принимать его во внимание.

– Однако желающих стать второй мадам де Фермон не находилось? – спросил комиссар, которого заинтересовало замечание собеседника.

– Разумеется, нет. В тех кругах, в которых он вращался, все знали ему цену. Даже если бы Раймонда каким-то образом исчезла, максимум, на что он мог рассчитывать, – мезальянс наподобие того, на который пошел его тесть. Но Морис не из тех, кто идет на мезальянсы.

Тут следователю снова позвонили, он коротко переговорил по телефону и извинился перед Буало, что ему надо работать. Комиссар попрощался с Тардье и ушел.

Глава 4


Женщины

Элегантный открытый автомобиль лихо подкатил к дому и остановился. Прежде чем Виктор успел выйти и распахнуть дверцу, юная красавица, сидевшая в машине, выбралась наружу, подхватила белого котенка, который находился на пассажирском сиденье, и поспешила к входу.

– Ах! Мадам! Да кто же это с вами? – умилилась Антуанетта, открывая дверь.

– Выполз на дорогу, дурачок, – объяснила красавица, поудобнее перехватывая котенка, – совсем маленький! Это же ужасно. Я еле успела затормозить! Говорю ему: ну зачем, зачем ты полез на дорогу? А он только «мяу» может сказать в ответ…

Она говорила, смеялась, тормошила котенка, глаза ее сияли, и вся она была такая лучезарная, такая порывистая, что горничная, глядя на нее, тоже невольно заулыбалась.

– Но, мадам, он ведь может быть больной… – попыталась Антуанетта вернуть хозяйку на землю. – И потом, господин граф считает, что в городском доме животным не место.

– У нас же есть молоко? Конечно, есть! – сама себе ответила дама с котенком, едва слушая горничную. – Вот что: накорми его… и позови ветеринара. Пусть, в самом деле, его осмотрит. Как же тебя назвать? – спросила она у котенка, хмуря тонкие дуги бровей. – Ну, ничего, потом придумаю…

Тут Антуанетта вспомнила кое-что, о чем, по правде говоря, следовало бы сообщить раньше.

– У нас мадам де Фермон, – сообщила она, понизив голос.

Графиня Натали де Круассе – для близких просто Наташа – сразу же перестала улыбаться, словно повеяло чем-то затхлым. Машинальным движением она передала котенка горничной и принялась медленно стягивать перчатки.

– А с утра был полицейский, – добавила Антуанетта. – Другой, не тот, что приходил раньше.

– Его нашли? – спросила Наташа рассеянно.

Вопрос прозвучал странно, и тем не менее горничная его поняла.

– Нет. Ищут.

«Поднимусь к себе, пусть она выговорится и уйдет, – подумала Наташа; но уже в следующее мгновение ее охватило раздражение. – Почему я должна прятаться от кого-то в собственном доме? В конце концов, я не виновата, что ее муж решил прокатиться с Симоной в Бельгию или куда-нибудь еще…»

Когда она вошла в гостиную, граф разговаривал с Раймондой, но, оборвав себя на полуслове, повернул голову к дверям. По его лицу Наташа поняла, что он рад ее появлению, потому что беседа, скорее всего, выдалась не из легких.

Что касается Раймонды, то она смотрела на Наташу с той смесью настороженности и недоброжелательности, которые одна женщина всегда держит наготове для другой, во всем ее превосходящей. Внешне Раймонда вроде бы мало походила на хозяина дома – разве что тонким хрящеватым носом, очертаниями рта и маленькими ушами, плотно прижатыми к голове, – но, когда они с графом находились в одной комнате, мало кто мог усомниться, что перед ним именно отец и дочь. Она была шатенка, узкоплечая, с карими глазами; несмотря на молодость, казалась какой-то сухой, и красивой ее мог назвать только беспардонный льстец. Тот же льстец, чтобы угодить Раймонде, мог объявить, что в Наташе нет ничего особенного – подумаешь, ресницы в полщеки, вздернутый носик и рот сердечком, однако от нее словно шла волна света – того особенного сияния, которое излучают только очень юные, беззаботные и счастливые существа. На ней был белый костюм с черным орнаментом, на светло-русых волосах красовалась шляпка причудливой формы, о которой Наташа вспомнила только сейчас.

«Надо было снять ее раньше…»

– Я вам не помешаю? – выпалила она. – Здравствуйте, мадам, – это падчерице.

Сознательно или бессознательно, но для визита к отцу Раймонда выбрала темное платье с широким поясом, которое не то чтобы наводило на мысли о трауре, но, во всяком случае, выглядело невесело. «Полутраур, – мелькнуло в голове у Наташи, – так, на всякий случай».

– Мы говорили о Морисе, – сообщил граф.

– А!

Восклицание прозвучало нелепо, она сама это поняла. О чем еще, в сущности, мог говорить ее муж со своей единственной дочерью? В нынешних обстоятельствах у них могла быть только одна важная тема.

– Ничего нового, кроме того, что дело теперь ведет другой полицейский, – продолжал Робер де Круассе. – Он произвел на меня впечатление очень энергичного человека и… кажется, мы можем надеяться на благоприятное разрешение дела.

– Он будет меня допрашивать? – вскинулась Раймонда. – Я не хочу, чтобы меня допрашивали. Эти полицейские задают просто возмутительные вопросы!

– А вам есть что скрывать?

Едва задав вопрос, Наташа уже пожалела о нем, и в то же время ей было приятно подпустить падчерице шпильку. Раймонда поджала губы – точь-в-точь как ее отец, когда бывал не в духе.

– Мне абсолютно нечего скрывать, – ответила она ледяным тоном. – Но, согласитесь, трудно сохранять спокойствие, когда… когда начинают говорить о… о том, что Морис мог встречаться с другими женщинами, – наконец выдавила из себя Раймонда. – У полицейских нет никакого такта, никакого уважения к частной жизни!

Наташа положила на столик перчатки, сняла шляпку и повернулась к мужу.

– Я привезла котенка, – сообщила она беспечным тоном.

– У нас уже есть десерт, – отозвался граф с невозмутимым видом.

Жена в негодовании сверкнула на него глазами. Она знала, что Робер мухи не обидит, но такие крайние проявления черного юмора выводили ее из себя.

– Я не могла бросить его посреди дороги! Его бы задавили…

– И тебе обязательно нужно было его спасти? Он будет везде гадить, начнет грызть мои книги…

– Кажется, кошки не грызут книги, – возразила Наташа, сомневаясь. – И потом, ты же все равно их уже прочитал…

– Ну, знаешь ли!

Граф сделал вид, что обиделся.

– Он совсем крошечный, – продолжала Наташа, подходя к мужу ближе, и, забывшись, села на подлокотник его кресла. Раймонда, видя такое вопиющее нарушение приличий, с достоинством вскинула подбородок и сделала вид, что смотрит в сторону. – Пусть он останется? Он такой смешной – я думала назвать его Снежком, потому что он совсем белый…

Раймонде очень хотелось, чтобы отец проявил характер и холодно ответил: «В городе – никакой живности, от нее только грязь, блохи и глисты». Так он из духа противоречия всегда говорил ее матери, которая обожала небольших собак, и сумел-таки настоять на своем. Но, судя по всему, правила, действовавшие в доме при первой графине де Круассе, на вторую не распространялись, потому что граф с улыбкой сказал:

– Ну, если тебя это развлечет…

Постучав, вошел Виктор и доложил о каком-то срочном и важном звонке. Граф посерьезнел и, попросив у дам прощения, вышел, чтобы поговорить из кабинета.

После его ухода в гостиной дохнуло арктическими льдами. Наташа не знала, о чем можно говорить с Раймондой, и потому предпочла хранить молчание; та же по привычке решила, что раз мачеха не пытается завязать светский разговор, это служит лишним доказательством того, как дурно она воспитана. То, что дома Наташа общалась с мужем на «ты», тоже коробило Раймонду, которая признавала только обращение на «вы», даже с самыми близкими людьми.

– Очаровательный наряд, – процедила Раймонда сквозь зубы, косясь на костюм Наташи и мысленно пытаясь угадать, сколько он мог стоить. – Роша или Эйм?

– Нет, Пиге[4].

– Все сейчас любят контрасты, – промолвила Раймонда с таким видом, как будто изрекла небывалую истину. Она посмотрела на портрет Наташи на стене – новехонький, сверкающий красками – и для успокоения самолюбия решила, что художник все-таки польстил своей модели.

– Вы не отчаивайтесь, – сказала Наташа без всякой видимой связи с предыдущим. – Он найдется.

Гостье очень хотелось обидеться, но она чувствовала, что мачеха искренне хочет ее подбодрить. А Раймонда как никогда нуждалась в поддержке. Как и многие люди, у которых в жизни не было настоящих трудностей, она была уверена, что судьба никогда не застигнет ее врасплох, и теперь, пропустив удар, терзалась, изводила себя сомнениями, изводила других и то и дело бросалась из одной крайности в другую.

– Вы так думаете? – недоверчиво спросила Раймонда, устремив на мачеху пристальный взгляд.

– Конечно! Просто… ну… мне кажется, что вам лучше быть с полицией откровенной и рассказать им все, что вы знаете.

– Вы не понимаете моего положения, – пробормотала Раймонда, отворачиваясь. – Я… я боюсь, что полиция начнет меня подозревать.

– Какие глупости! В чем?

– Я им сказала, что понятия не имею о… о других его женщинах, но это не так. Когда он не вернулся домой, я решила… решила, что надо ждать. Я прождала целый день, но его не было. На другое утро я поехала на бульвар Османа… Туда, где живет его любовница. Я совершила глупость, я расспрашивала консьержа… Думаю, он меня запомнил, а теперь полиция все узнает, и мне придется объяснять, почему я сказала им неправду… Вдруг они решат, что я каким-то образом причастна к исчезновению Мориса? О боже мой…

– Что вам сказал консьерж? – спросила Наташа.

– О! – Рот Раймонды горько покривился. – Он, по-моему, получил инструкции на случай моего появления… Все, что я сумела из него вытянуть, – что той… той особы нет дома, она где-то за городом. Может быть, Морис там с ней? Может быть, с ним что-то произошло, и он… он не хочет показываться мне на глаза? Или не может – сломал ногу, например? А может быть, они сидели в ее квартире и смеялись надо мной, когда я шла по улице?

Наташа повернула голову – в дверях стоял ее муж. И хотя он привык держать лицо, но по некоторым признакам жена сразу же поняла, что он чувствует себя не в своей тарелке.

– Машину Мориса нашли, – сказал граф.

– Где?

– В Ницце.

Раймонда открыла рот. На щеках ее выступили пятна.

– Что Морис мог делать в Ницце? Это немыслимо! Полиция сказала что-нибудь внятное? Где Морис? Они собираются его искать, в конце концов?

– Я сейчас говорил не с полицией, а с Аршамбо, – ответил граф. – Он женат на племяннице начальника уголовной полиции, и… Словом, я просил его держать меня в курсе. Неофициально, так сказать. По его словам, об исчезновении человека надо заявлять как можно быстрее, тогда больше шансов его найти.

– Ах, так это я виновата, что сразу не обратилась в полицию? – вскинулась Раймонда.

– Мы сейчас вовсе не об этом, – терпеливо ответил хозяин дома. – Вдобавок ко всему следствие затянулось из-за того, что полицейский, который начал дело, сломал ногу. У комиссара Буало, который его сменил, прекрасная репутация. Видишь, машину он уже нашел. Уверен, скоро мы узнаем, что случилось с Морисом…

Раймонда медленно опустилась на диван и стиснула руки.

– Я чувствую, что никогда больше его не увижу, – проговорила она с мукой на лице.

…Потом хлынули слезы, появился платок, который ничуть не помог делу, граф и Наташа стали наперебой утешать измученную женщину. А тем временем в кухне котенок ткнулся носом в блюдечко с молоком, блаженно мяукнул и принялся лакать, жмурясь от удовольствия.

Глава 5


Клошар

Инспектор Лебре украдкой зевнул и покосился на часы. Шел третий час допроса Жюльена Робишо, бродяги, которого задержали в машине без вести пропавшего Мориса де Фермона и затем препроводили под охраной в Париж. Третий час Робишо рассказывал своим глуховатым невыразительным голосом одну и ту же историю, дополняя ее мелкими деталями, но до сих пор нигде не сбился и ни в чем не сознался.

– Откуда у тебя машина? Тебя же неоднократно задерживали за бродяжничество.

– Я ее нашел.

– Где?

– На берегу.

– На каком еще берегу?

– Я уже говорил. На берегу Сены. Я спал под мостом. Утром выхожу – стоит машина, а рядом – никого. Дверца открыта, колеса завязли в грязи.

– Стоп, так машина стояла не на мосту?

– Я уже говорил вам, мсье, на берегу. Там дорога идет через мост и дальше вдоль берега. Кто-то съехал с дороги и спустился к реке.

– Кто?

– Откуда мне знать? Когда я вечером забрался под мост, никакой машины на том месте не было.

– Ну и что ты сделал?

– Ну, мне стало интересно, не разучился ли я водить. Я сел за руль.

– А ты, значит, шофер?

– Был когда-то. Давно.

– До того, как стал бродяжничать?

Бродяга усмехнулся.

– В общем, да.

На вид ему было лет тридцать, но седины в темных волосах хватило бы на пятидесятилетнего, да и глаза сбивали Лебре с толку. Так смотрят люди, крепко битые жизнью, люди, которым уже ничто не страшно, потому что настоящий ужас настиг их в прошлом и отметил своим невыводимым клеймом. Инспектор перевидал на своем веку немало бродяг и выслушал немало историй, но Жюльен Робишо все же ставил его в тупик. Новый костюм, который недавно купил подозреваемый, сидел на нем вполне прилично, а не как нечто чужеродное; руки, хоть и загрубели, больше походили на руки интеллигента, чем рабочего или крестьянина. Ни помятого лица, ни сизого носа – никаких примет алкоголика; речь не слишком литературная, но тем не менее и не блатная.

– В общем, ты увидел пустую машину и решил прокатиться, так? – спросил Лебре, устав ломать себе голову над этими загадками.

– Вроде того. Я сначала посмотрел – никого поблизости нет. Я думал, может, шоферу понадобилось отлучиться по нужде. Только непонятно, зачем для этого в машине к воде спускаться. Еще немного – и она бы свалилась в реку.

– Что ж не свалилась?

– Колеса завязли. Я уже вам объяснял.

– А ты что же, сумел вернуть ее на дорогу?

– Да. Но мне нелегко пришлось. На то, чтобы продвинуться на несколько метров, ушел час, если не больше. Если бы не начал накрапывать дождь, я бы вообще все бросил и ушел. Но мне не хотелось брести под дождем на своих двоих.

– И ты никого не видел возле машины?

– Нет.

– Что было после того, как ты выбрался на дорогу?

– Я не сразу на нее выехал. Мне вдруг стало не по себе. Ситуация начала казаться какой-то нелепой. Что я делаю в чужой машине? Я грязный, а тут салон пахнет дорогой кожей и женскими духами.

– Вот как? И ты их учуял?

– Мама продавала разную косметику, и духи тоже. Хорошие духи ни с чем не спутаешь.

Ага, вот оно что, значит. У матери был свой магазинчик. Торговля косметикой – это как минимум средних размеров город. Интересно, как Жюльен все-таки угодил в бродяги. Торговля оказалась неудачной, мать умерла, сына выжили другие наследники?

– Рассказывай, что было дальше, – поторопил Лебре.

Жюльен пристально посмотрел на него, и инспектор понял, что внутренне его собеседник бунтует против «тыканья», да еще в таком пренебрежительном тоне. Но Лебре был в два раза шире в плечах и знал, что вслух поставить его на место бродяга не осмелится. Когда спорят чувство собственного достоинства и инстинкт самосохранения, первому всегда приходится уступить.

– Ну, я сидел в машине и думал, уйти мне или остаться, а дождь припустил еще сильнее. Я заглянул в бардачок, но там были только папиросы и пара женских перчаток. Я хотел закурить, но спичек нигде не оказалось. Я стал искать спички и тут заметил, что под сиденьем что-то лежит. Это был дамский кошелек.

– Вот этот? – спросил Лебре, взяв улику со своего стола и предъявив ее Робишо.

Тот утвердительно кивнул.

– Сколько там было денег?

– Больше тысячи франков, – ответил бродяга, потупившись.

– И что было дальше?

– Я подумал, что влип в какую-то скверную историю, но мне осточертел дождь. Он действовал мне на нервы. Я решил ехать в машине куда глаза глядят, а по дороге купить спички и костюм. Ну и поехал.

– А теперь краткое резюме твоей истории, – инспектор принялся загибать пальцы. – Ты мирно дрых под мостом, а когда проснулся – бац! – увидел на берегу незапертую машину, в которой – вот ведь удача! – нашлись большие деньги. И ты решил отправиться в путешествие. Так?

– Ну… да.

– Ты никого не видел, ничего не слышал, никого не убивал и вообще чист, как младенец.

Фраза Лебре отдавала сарказмом, но Робишо ответил вполне серьезно:

– Ночью сквозь сон я, кажется, слышал, как по мосту проходят редкие машины. Но там обычно только днем оживленное движение. Потому я и выбрал этот мост, чтобы поспать.

Лебре, насупившись, размышлял, не пора ли без всяких околичностей взять свидетеля за воротник и тряхнуть так, чтобы он сразу же понял, кто тут главный. А Жюльен меж тем продолжал:

– Ночью был еще какой-то шум, но я не уверен.

– Что еще за шум? – кисло спросил инспектор.

– Сильный плеск, как будто что-то упало в воду. Я, кажется, даже проснулся из-за него, но все было тихо, и я через минуту опять заснул.

В кабинет заглянул Буало.

– Лебре, на минутку…

Инспектор поручил своему коллеге Русселю, который сидел в той же комнате и делал вид, что не следит за допросом, караулить задержанного, а сам направился к комиссару.

– Ну, что? – спросил Буало с нетерпением.

– Бродяга, но странный. На уголовника не похож. Говорит, что мать продавала духи и косметику. Черт его знает, как он докатился до такой жизни. Упорно стоит на своем: спал под мостом, слышал какой-то плеск, утром увидел неподалеку машину де Фермона. Если верить его описанию – дверца открыта, колеса увязли в грязи, – некто пытался столкнуть машину с берега в воду, но не справился с задачей.

– А до того с моста сбросил труп?

Лебре молчал, стоя перед шефом навытяжку. Он тоже первым делом подумал о трупе, и ему было приятно, что Буало идет в том же направлении.

– Если только Робишо не врет, – на всякий случай добавил инспектор.

– А если врет? Допустим, де Фермон ехал в машине…

– Вероятно, с любовницей, потому что кошелек, который нашел в ней Робишо, явно женский.

– Хорошо, они ехали в машине, бродяга каким-то образом их прикончил – тут надо еще понять, каким, потому что с какой стати Морису подпускать к себе какого-то оборванца. Да, вот еще что: поблизости от моста, случаем, нет дороги на Сен-Клу?

– Есть. Робишо описал мне, где именно находится мост… А почему именно Сен-Клу?

– Там на небольшой вилле жила любовница Мориса де Фермона.

– Симона?

– Да. Такое милое гнездышко, чтобы пересидеть за городом летнюю жару. Консьерж дома на бульваре Османа уверяет, что Симона находилась в Сен-Клу с конца мая, но периодически наведывалась в Париж. В Сен-Клу я узнал, что после 13 сентября ее никто не видел. В Париже после этой даты она тоже не появлялась. Похоже, дело о без вести пропавшем превращается в дело о двух без вести пропавших, а это уже куда серьезнее, – комиссар яростно поскреб шею. Он ненавидел пристежные воротнички, но не мог без них обходиться. – И вот еще что: Раймонда знала, где живет соперница, в смысле, ее парижский адрес. Мадам явилась на бульвар Османа и попыталась устроить консьержу допрос с пристрастием, но, кажется, ей не хватило навыков.

– И что это значит? – спросил Лебре после паузы.

– После всех ее заявлений о том, что она ни сном ни духом о похождениях мужа? А черт его знает. Может быть, ничего, а может быть, многое.

– Значит, не зря меня сегодня пытались поймать газетчики, – сказал инспектор, кое-что вспомнив. – Уже четверо вьются в приемной. Не иначе, пронюхали, что пахнет сенсацией. Испанская война и Гитлер всем надоели, олимпиада кончилась, а одной бесхвостой кометой сыт не будешь. Ревнивая жена ухлопала мужа-аристократа – вот это настоящий сюжет!

– Нам нужен труп, – проговорил Буало, не обращая никакого внимания на его слова. – Вот что, я сейчас иду к начальству. Как только утрясем вопрос с водолазами, отвезешь Робишо на место и все тщательно проверишь. Пусть покажет, где именно стояла машина, где он спал и так далее…

– Если труп – или трупы – бросили в воду в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, они бы уже всплыли, – несмело заметил инспектор. – С поправкой на направление течения и его силу…

– Комиссар Гренье уже давно разослал приметы пропавшего куда следует, – с некоторым раздражением ответил Буало. – Среди свежих трупов, в том числе утопленников, Мориса де Фермона нет. Что вполне логично, если к телу привязали груз и сбросили его с моста… Оно должно быть до сих пор где-то там, на дне.

– А если Робишо нам соврал?

– На месте все прояснится, – комиссар пристально посмотрел на Лебре. – Ты его не прессовал, я надеюсь?

– Нет, вы же сказали действовать аккуратно.

– Ну, вот и продолжай в том же духе.

Отпустив инспектора, Буало некоторое время сидел на стуле, глядя мимо трезвонящего телефона, который прямо-таки надрывался, требуя к себе внимания. Потом, по-прежнему не обращая внимания на телефон, пригладил редкие темные волосы, поправил воротничок и отправился к начальнику уголовной полиции.

Глава 6


Натали

Наташа взяла книжку – не читалось, принялась за модный журнал, – но даже мир материальных грез, воплощенный в вещах, был сейчас бессилен ее увлечь. Бросив журнал на стол, она поглядела на котенка, который бродил по ковру, между пятнами тени и света, и выглядел при этом необычайно серьезно, как миниатюрный белый тигр.

«И почему я так волнуюсь? – думала Наташа. – Мне совершенно нечего бояться. Я ровным счетом ничего не сделала…»

Но чем больше она размышляла о том, что ей нечего бояться, тем неуютнее себя чувствовала. Первопричиной этого состояния был, конечно, звонок комиссара Буало, который осведомился, дома ли госпожа графиня, и попросил позволения нанести визит.

Наташа чувствовала бы себя куда увереннее, если бы рядом находился муж, но Робер, как назло, уехал на какую-то скучную деловую встречу. Круг его общения озадачивал ее – там были и политики, и промышленники, и финансисты, и деятели прошлого, и будущие министры. Сам он, впрочем, в минуту откровенности охарактеризовал их всех жене очень кратко:

– Напыщенные ослы!

Граф де Круассе состоял в акционерном совете крупного предприятия, в меру, как и его знакомые, занимался благотворительностью и тщательно следил за состоянием собственных финансов. Он покупал и продавал ценные бумаги, вкладывал средства в золото, внимательно выслушивал деловые советы некоторых знакомых, приближенных к верхушке власти, и вообще слыл ловким малым, который держит нос по ветру. Однако репутация ловкого малого просто так не дается – ее нужно поддерживать, ни в коем случае не теряя связи с множеством важных и нужных людей, а также с некоторым количеством их фавориток и прихлебателей. В эту область своей жизни муж посвятил Наташу только отчасти. Они бывали на приемах, но редко кого принимали у себя, а наблюдая за Робером в обществе, она была вынуждена прийти к заключению, что он много с кем поддерживает отношения, но предпочитает ни с кем не дружить. Дело было вовсе не в гордыне или аристократической заносчивости, а в том, что граф слишком долго вращался в этом кругу и знал всю подноготную его участников. От него не ускользали подробности подковерных сделок и неожиданных обогащений, не говоря уж о великосветских браках, сообщения о которых украшали страницы светской хроники, и там, где толпа видела романтику и красивую историю, он обращал внимание только на размер приданого и переход денег из одних рук в другие. Разумеется, он всегда оказывался прав, но иногда Наташе хотелось, чтобы муж хоть в чем-нибудь ошибся. Ей казалось, что первый, неудачный брак ожесточил его, из-за чего Робер до сих пор видит мир в черных красках. Но какого бы мнения он ни придерживался о мире, Наташа всегда чувствовала, что муж сумеет ее защитить, а именно чувства защищенности ей сейчас и не хватало.

Вошла Антуанетта, доложила, что комиссар Буало просит его принять, и хозяйка пробормотала в ответ что-то неразборчивое, что, впрочем, все же можно было истолковать как согласие. Раньше она не встречалась с комиссаром, и когда перед ней оказался полноватый плешивый брюнет хорошо за сорок, похожий на буржуазного отца семейства и уж точно совсем не страшный, Наташа даже почувствовала нечто вроде легкого разочарования.

– А вы совсем не похожи на полицейского, мсье! То есть… я хочу сказать… Не угодно ли вам присесть?

Полицейский, непохожий на полицейского, сел в кресло и не без любопытства воззрился на хозяйку дома. Его интересовало, как скоро эта лучезарная красотка выдаст себя, когда жесткий блеск глаз или какая-нибудь ведьминская гримаса покажет ее истинную натуру. Но она своим милым голоском прощебетала что-то о погоде, потом взяла на руки котенка и, устроившись на диване, положила его себе на колени. На столике стоял флакон духов, и, повернув голову, Буало прочитал их название: «Океан любви». Такие вещи, кажется, должны привлекать женщин, склонных к романтике, – но комиссар не вчера родился и знал, что любой предмет может как приоткрывать, так и скрывать истинную натуру владельца.

– Глупо с моей стороны, вы же пришли сюда не о погоде слушать, – немного сбивчиво заговорила Наташа. – Я, конечно, рада помочь вам, чем смогу, но я не так уж хорошо знаю мсье де Фермона…

Про себя комиссар отметил, что его собеседница сказала «знаю» в настоящем времени, а не «знала», например.

– Скажите, госпожа графиня, как давно вы знакомы с вашим зятем?

Наташа надулась. Она до сих пор так толком и не успела привыкнуть к обращению «госпожа графиня», оно резало ей слух. И, кроме того, какой Морис де Фермон ей зять? Смешно, ей-богу.

– Ну, когда я с ним познакомилась, у меня и в мыслях не было, что он станет моим зятем, – начала она.

Комиссар решил, что это самая очаровательная шпилька, которую он когда-либо слышал из уст женщины – однако свое восхищение благоразумно оставил при себе. Ему показалось, что он понял секрет очарования своей собеседницы, благодаря которому именно она сумела пленить графа де Круассе. Она была очень естественна – настолько, что это казалось утонченнее даже изысканного женского коварства.

– Кажется, это было зимой, – добавила Наташа, имея в виду, когда именно она впервые встретила Мориса. – В феврале. Нет, в декабре. Да, точно в декабре, потому что снимали в студии, а в феврале я ездила в Голландию демонстрировать моды, это уже другая история. Он зашел в студию к одной своей знакомой…

– Ее имя?

Наташа почувствовала смутное неудовольствие. Она бы куда охотнее обошлась без всяких имен. «А у него не очень-то добрые глаза», – с удивлением подумала она, отмечая, как комиссар смотрит на нее.

– Ее имя Франсуаза, но все зовут ее Симона, – промолвила она вслух. – Не знаю, почему.

– Мы говорим о Франсуазе Дюфур, верно?

– Да.

– А что именно она делала в студии?

– Привезла сумочки для съемки, кажется. Но они не очень подходили к вечерним платьям, которые снимали в тот день.

– Вам нравилось работать моделью?

Наташа состроила легкую гримаску.

– Надо же как-то зарабатывать на жизнь, верно?

– А сколько, кстати, получают модели?

– Бывает, что по две тысячи франков в месяц.

Черт побери. Комиссар получал только на двести франков больше.

– Скажите, госпожа графиня, вы хорошо знаете Симону?

– Я иногда видела ее на съемках или в модном доме, в котором работала. «Ирвен», пишется через игрек в начале, – на всякий случай пояснила Наташа. – В этом мире все знают друг друга. Я слышала, что у нее есть любовник, но как-то не интересовалась, кто он. Ну вот, тогда, в декабре, он и появился в студии.

– Один?

– Нет, он пришел вместе с другом. – И, сделав над собой усилие, Наташа добавила: – Его зовут Арман Ланглуа. Скажите, а мне обязательно все рассказывать?..

– Я лишь пытаюсь представить себе общую картину, – спокойно ответил Буало. – Как я слышал, вы начали встречаться с мсье Ланглуа, а мсье де Фермон оставался для вас просто кем-то вроде доброго знакомого. Верно?

– Верно, – Наташа с облегчением выдохнула.

– Потом мсье Ланглуа уехал, а вы вышли замуж и некоторым образом породнились с мсье де Фермоном.

– Да, но они с женой живут отдельно. Я не могу сказать, что мы часто видимся.

– А с Симоной вы часто общались?

– Нет. Раньше было забавно в перерыве посидеть в бистро всей женской компанией и посудачить. Сейчас уже не то.

Само собой, какое уж тут пролетарское бистро для графини. Уровень не тот.

– Скажите, госпожа графиня, как лично вы для себя объясняете исчезновение вашего зятя? Обещаю вам, все, что вы скажете, останется между нами.

Опять зять. Да что же такое, в самом деле!

– Если между нами, – после паузы призналась Наташа, – я решила, что он где-то укрылся с Симоной, чтобы подразнить Раймонду. Он жаловался мне, что жена предъявляет на него слишком много прав, и говорил, что ему с ней тяжело.

– Вы с ним не так уж хорошо знакомы, и тем не менее он признавался вам в таких личных вещах?

И, подловив свою собеседницу, комиссар стал с любопытством ждать, как она отобьет этот удар.

– О своих несчастьях он готов был говорить с кем угодно, – парировала Наташа сердито, – то есть о том, что он считал несчастьями. Послушать его, так ему всю жизнь не везло. И жена у него не такая, и денег вечно не хватает, и Симона его ограничивает…

– В чем, простите?

– Ну, она пыталась на него повлиять. Слишком уж широкий образ жизни он вел. И потом, она его любит, ей всегда были неприятны его интрижки. Он то и дело ей изменял, правда, в последнее время гораздо реже.

– Глядя на вас, мадам, – мягко ввернул Буало, – я просто не могу поверить, что ему не пришла в голову мысль поухаживать за вами.

Наташа нахмурилась. Направление, которое принимал разговор, пришлось ей не по душе.

– Что, собственно, вы пытаетесь доказать? – спросила она с прямотой, которая делала ей честь. – Можете верить или нет, но меня он никогда не интересовал.

– Позволительно ли спросить, почему?

– Потому что он пустое место.

Определеннее и не скажешь. Получается, в семье не только граф видел Мориса де Фермона насквозь.

– Но жена, кажется, любит это пустое место, – негромко заметил Буало. – Как и мадам Симона.

– Ну, он умеет производить впечатление, этого у него не отнимешь. Красивый, воспитанный, всегда любезный. Но кроме этого – ничего.

– Вы помните, госпожа графиня, когда именно видели его в последний раз?

– Да, я постаралась вспомнить, потому что знала, что вы будете спрашивать. В романах же всегда задают этот вопрос… Одиннадцатого сентября он приезжал к нам с женой и детьми. Мы очень мило посидели… как одна семья.

– А позже вы не видели мсье де Фермона?

– Нет.

– И не оставляли у него, например, вот эти перчатки?

И комиссар достал из кармана пару сиреневых кожаных перчаток, которые были обнаружены в бардачке машины Мориса.

Наташа изменилась в лице и вся напряглась.

– Я… Нет, это не мои.

– Вы уверены, мадам?

– Я уверена, – она выдавила из себя вымученную улыбку. – Нет. Это не мое.

Комиссар не стал ей говорить, что дорогие перчатки, сделанные по индивидуальной мерке, записываются в клиентские книги производителей и что отыскать заказчика в таком случае – плевое дело. Не стал он упоминать и того, что инспектор Лебре между делом уже успел съездить на улицу Мира и совершенно точно узнал, что данные перчатки были изготовлены именно для госпожи графини де Круассе. Куда более важным был для Буало тот факт, что собеседница пыталась лгать ему в лицо, но делать этого не умела и оттого выглядела, скажем прямо, жалко.

– Вы больше ничего не хотите мне сказать, госпожа графиня? – спросил он спокойно, убирая перчатки в карман.

– О чем? О господи! Что еще Морис вам наговорил?

Комиссар пристально посмотрел на нее. В течение какой-то доли секунды ему надо было сделать выбор: виновна или нет, замешана или же просто оказалась поблизости, по глупости или от невезения. С одной стороны, Наташа казалась искренней, с другой – явно темнила и что-то скрывала. Неужели она все-таки затеяла интрижку со своим зятем? А как же Арман Ланглуа, какова его роль во всей этой истории? Не мог ли Арман, в самом деле…

Стоп, приказал себе комиссар. Сначала факты, потом версии – как учил его когда-то старый опытный полицейский в комиссариате Шестнадцатого округа города Парижа. Телегу не ставят впереди лошади, а кто так делает, очень быстро раскаивается.

– Благодарю вас, госпожа графиня, за то, что вы смогли уделить мне ваше драгоценное время, чтобы разъяснить некоторые моменты.

Всю эту чепуху Буало проговорил с самым серьезным видом. Наташа, взяв на руки котенка, держала его так, словно он мог защитить ее от полицейского. Когда котенок жалобно мяукнул, она опомнилась и опустила его на диван.

Очень учтиво попрощавшись с хозяйкой дома, комиссар удалился. Наташа смотрела ему вслед, и у нее было такое чувство, как будто ее жизнь вот-вот рухнет к ее ногам грудой осколков.

Глава 7


Рутина

Звонок.

– Комиссар Буало слушает.

– Это Моро, по поводу машины. Отпечатков пальцев множество, большинство принадлежит Робишо, но есть и неустановленные. На руле только его отпечатки, так что установить, кто до него вел машину, не представляется возможным. Теперь вот что: вы спрашивали насчет следов крови. Сиденья были чисто протерты, но мои ассистенты вскрыли швы. Короче, несколько капель попало внутрь и окрасило соединительные нити. Я пришлю вам отчет…

– Какое именно сиденье?

– Заднее.

– Крови было много?

– Я бы не сказал.

– Как по-вашему, мсье Моро, убийство могло произойти в машине?

– Ну, либо жертву убили в машине, либо труп перевозили на заднем сиденье. Правда, я не заметил следов борьбы, но тут еще многое зависит от способа убийства.

– Благодарю вас, мсье Моро. Если вдруг обнаружите еще что-нибудь, немедленно звоните.

– Разумеется. До свидания, комиссар.

Трубка плюхается на рычаг. Через пару секунд – новый звонок.

– Комиссар Буало.

– Арсен, ты будешь сегодня к обеду?

Жена.

– Нет, дорогая, я никуда не успеваю. У меня тут прорва работы.

– Не забудь пообедать, – тревожится супруга. – Гоняться за преступниками на голодный желудок не слишком полезно для здоровья…

Буало, не выдержав, фыркает. Это их маленькая семейная игра – когда один серьезным тоном изрекает какую-нибудь прописную истину, а другой, как сейчас комиссар, еще более серьезно отвечает:

– Разумеется, дорогая. Даже не сомневайся!

Буало чувствует, что жене страсть как хочется спросить у него, надолго ли он задержится на работе, но она по опыту знает, что он терпеть не может этот вопрос, и потому лишь вздыхает. Попрощавшись, супруги одновременно кладут трубки.

Однако насладиться тишиной комиссару не удается, потому что снова раздается звонок. На сей раз на проводе доктор Леконт из Института судебной медицины.

– Итак, комиссар, труп, который ваши люди подняли из воды, принадлежит мужчине лет тридцати – тридцати двух, рост – метр восемьдесят два, волосы темно-каштановые. На лучевой кости правой руки хорошо сросшийся застарелый перелом. Предположительно рука была сломана в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет…

– Причина смерти? – не утерпев, спрашивает Буало.

– Выстрел в голову. Пулю я извлек, перешлю вашим экспертам, но это точно 7,65. – Доктор имел право говорить как знаток, потому что сотни, если не тысячи раз сталкивался с огнестрельными ранениями.

– А что насчет времени смерти?

– Учитывая, что тело пролежало в воде больше недели, – не позднее четырнадцатого сентября.

– Спасибо, доктор!

Повесив трубку, Буало немного поразмыслил и набрал номер виллы в Сен-Клу, где сейчас работала целая бригада экспертов и сотрудников уголовной полиции.

– Мадам Бенуа, приходящая прислуга, опознала плед, в который был завернут труп, найденный в Сене. Драгоценности Франсуазы Дюфур и многие из ее вещей исчезли, их нет на вилле. Также не хватает двух чемоданов. Машины Симоны нет на месте. Наши люди продолжают осматривать дом и искать свидетелей.

Комиссару хотелось курить, но с некоторых пор курение стало приводить к одышке, и врач настоятельно рекомендовал ему отказаться от сигарет. Нахохлившись, Буало достал из кармана монету, поставил ее ребром на стол и закрутил волчком.

…Итак, утром Лебре вместе с другими полицейскими, экспертами и бригадой водолазов отвез Жюльена Робишо к месту его ночлега. Бродяга показал мост, место, где спал в ночь с тринадцатого на четырнадцатое сентября, и повторил свой рассказ об обстоятельствах, при которых нашел машину Мориса де Фермона. После этого эксперты занялись поиском улик, а водолазы стали обследовать русло реки возле моста. На берегу ничего особенного обнаружить не удалось, а вот водолазам повезло куда больше. Меньше чем через два часа из воды извлекли завернутое в плед тело, которое кто-то для верности обмотал еще и тяжелыми цепями. Судя по всему, убийца очень не хотел, чтобы Морис де Фермон когда-нибудь всплыл.

– Откуда цепи? – пробормотал Буало себе под нос, накрывая ладонью монету, пляшущую на столе.

Он предпочитал думать о цепях, хотя, по правде говоря, ему следовало бы скорее поразмыслить о том, в какой форме преподнести Раймонде, графу де Круассе и близким Мориса весть, что тот стал жертвой преступления. Потому что все приметы убитого совпадали с приметами де Фермона, а раз не оставалось сомнений, что труп, вытащенный из Сены, принадлежит именно ему, у комиссара больше не было пространства для маневра.

– Вот черт побери! – не удержался он.

И снова закрутил монету волчком.

Итак, Морис де Фермон застрелен, Симона, она же Франсуаза Дюфур, исчезла, а перчатки графини де Круассе обнаружились в машине жертвы. Допустим, Морис влюбился в Натали и решил бросить старую любовницу. Могла ли Симона убить его?

…А почему, собственно, нет?

Опять телефон. Чертыхнувшись, Буало хлопнул ладонью по монете и левой рукой снял трубку.

– Комиссар Буало.

– Комиссар, это бригадир Шапель. Я тут в Сен-Клу выяснил кое-что, что может вас заинтересовать. Вилла, на которой жила Франсуаза Дюфур, раньше принадлежала отставному капитану, который всю свою жизнь провел в море. При нем на вилле были разные морские штуковины, причем не только раковины, но и куски якорных цепей, и сигнальные флаги, и даже целая носовая фигура корабля. Когда капитан умер, всю эту рухлядь хотели выбросить, но не успели, а теперь ее нет на месте. Точнее, цепей нет. Вы понимаете, да? Труп был завернут в плед и обмотан якорными цепями. Плед с виллы, цепи отсюда же… Получается, убийца именно здесь заворачивал труп и отсюда ехал бросать его в воду.

– Мне нужна Франсуаза Дюфур, – сказал комиссар тяжелым голосом.

– Да, комиссар. Конечно, комиссар. Как только мои люди что-то разузнают, я немедленно вам сообщу.

В который раз Буало повесил трубку и машинально закрутил волчком монету. Ему надо было разобраться в себе.

Почему он не поехал утром на берег Сены? Половина его коллег предпочла бы оказаться там, чтобы присутствовать при подъеме тела.

Почему не отправился в Сен-Клу и лично не осмотрел виллу любовницы Мориса?

Почему он только давал поручения, говорил по телефону, вертел монетку – и думал? Почему его упорно не оставляло ощущение, что в этом деле, таком простом с виду, таится какой-то тщательно замаскированный подвох?

В дверь негромко постучали.

– Войдите! – крикнул комиссар, даже не скрывая своей досады.

К его изумлению, на пороге стоял следователь Тардье. Обычно следователи не ходили к комиссарам, даже самым заслуженным. Прокуратура традиционно ставила себя выше полиции – и требовалось что-то из ряда вон выходящее, чтобы она забыла о своем месте в иерархии государственной власти.

– Надеюсь, я не помешал? – спросил Тардье со своей обычной учтивостью.

Комиссар поднялся ему навстречу, но тут монетка, о которой он успел забыть, подкатилась к краю стола и едва не соскользнула на пол. Буало поймал ее на лету. Тардье невозмутимо наблюдал за происходящим, но по его лицу нельзя было сказать, что он думает о моментальной реакции комиссара.

– Прошу вас, садитесь… Вот этот стул будет получше.

С точки зрения следователя, стулья, предназначенные для посетителей, были совершенно одинаковы, но спорить он не стал. Очевидно, один из стульев пользовался дурной славой потому, что на нем чаще сидели преступники – не исключено, что и такие, которым в перспективе светил смертный приговор.

– Итак, вы нашли Мориса? – негромко начал Тардье, сев и вперив в комиссара внимательный взгляд.

– Теперь уже можно определенно утверждать, что это он, – ответил комиссар и сжато пересказал своему собеседнику все, что уже известно читателю.

– Что вы намерены делать дальше? – спросил следователь.

– Искать оружие, как только баллистики установят, из какого ствола была выпущена пуля. Если убийца – Симона, откуда-то она должна была его достать. Если де Фермона убил кто-то другой, опять же, встает вопрос об оружии.

– Вы уже сообщили семье?

Комиссар исподлобья поглядел на посетителя.

– Нет, я…

Оповещение родственников жертвы относилось к тем редким моментам в работе, которые он категорически не любил. Буало сознавал, что ему давно следовало бы нарастить защитный панцирь, то есть попросту привыкнуть к реакции убитых горем людей и к тому, что за ней обычно следует, но – не мог, и все тут.

– Я думал собрать больше информации, – выдавил он из себя.

И тут Тардье его удивил.

– Пожалуй, я сам их извещу, – сказал он.

И после легкой паузы:

– Вас что-то беспокоит, комиссар?

– Не знаю. Я пока еще не держу в руках все нити, – Буало поморщился. – Мне понадобится ордер на обыск парижской квартиры Франсуазы Дюфур, а также ордер на ее арест по подозрению в убийстве.

– Вы все получите. – И, поднимаясь на ноги, Тардье после некоторого колебания добавил: – Позвольте мне дать вам один совет, комиссар. Это дело будет очень громким, так что соблюдайте осторожность в своих комментариях газетчикам.

– Уж этого-то ты мне мог и не говорить, – буркнул комиссар. Но он произнес эти слова только после того, как за следователем закрылась дверь.

Глава 8


Бывшая

Буало был недоволен собой. Ему казалось, что он обнаружил перед Тардье свою слабину, и тот воспользовался обстоятельствами, чтобы указывать ему, чего он должен или не должен делать. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, комиссар вызвал Лебре и зачем-то поручил ему привести Жюльена Робишо.

«Какой-то он пришибленный, – подумал Буало, наблюдая, как бродяга садится, как украдкой осматривает обстановку кабинета и затем переводит взгляд на него самого. – Лицо чистое, на пьяницу не похож. Во всяком случае, любопытный экземпляр».

– Почему Ницца? – спросил он вслух.

– А? – удивился Жюльен.

– Почему вы поехали именно в Ниццу?

– А вы бы не хотели побывать у моря? – вопросом на вопрос ответил бродяга. – У меня, в общем, и плана-то никакого не было. Я просто ехал куда глаза глядят, где-то задерживался, где-то наоборот. Потом вижу указатель – Ницца. Вот здорово, думаю. Красивый город, наверное, есть что посмотреть. Ну, в Ницце меня и сцапали. Но я с самого начала не сомневался, что рано или поздно меня остановят.

– Если не сомневался, почему тогда сел в машину?

Жюльен вяло пожал плечами.

– Мне все равно не могло стать хуже, чем тогда.

– Море-то хоть увидел?

– Ага.

– И как?

– Шумное. И цвет у него не такой, как я думал.

– А сейчас ты чего хочешь?

– Я? Не знаю. Кофе. С рогаликом.

Буало поднялся с места.

– Пошли.

– Куда? – изумился Жюльен.

– Кофе пить. Не беспокойся, я угощаю.

Они вышли из дворца правосудия, и Буало направился в хорошо ему знакомое бистро на улице Дофины, где для него всегда освобождали лучший столик у окна с видом на мост Искусств. Жюльен с ошарашенным видом молча семенил рядом.

Нельзя сказать, что Буало не думал о том, что бродяга может воспользоваться моментом и запросто скрыться в толпе. С точки зрения логики это было вполне возможно, но инстинкт полицейского, на который комиссар привык полагаться не меньше, чем на свои пять чувств, упорно нашептывал ему, что Жюльен Робишо никуда не денется. И в самом деле, они благополучно добрались до кафе, сели, и комиссар попросил принести два кофе с круассанами.

– Я ведь вам уже все сказал, – внезапно проговорил Робишо, держа чашку обеими руками, словно в ней было что-то взрывоопасное. – Точнее, вашему инспектору. Мне добавить нечего.

– Я разве тебя о чем-то спрашиваю? – пожал плечами комиссар. – Мне только вот что странно. Ты не похож на человека пропащего. Я понимаю, сейчас трудновато найти работу, но почему бы не попробовать? Ты же был когда-то шофером, насколько я понял.

– Был.

– И что?

– Да ничего. Я не могу, как все.

– Что не можешь?

– Жить.

– То есть тебя вроде как тянет к бродяжничеству?

– Нет. В том, чтобы быть нищим без крова над головой, ничего хорошего нет.

– Кстати, а почему ты стал нищим? Я так понял, твоя семья…

Лицо Жюльена исказилось. Он поставил чашку на блюдце таким резким жестом, что часть кофе выплеснулась через край.

– Я вам могу рассказать про семью, если хотите, – заговорил он быстрым, срывающимся голосом. – Мой отец умер в 1913-м. У меня остались мать, два брата и три сестры. Однажды – это было во время войны – мать послала меня за хлебом. Я отсутствовал, наверное, с четверть часа, но когда я вернулся домой, то увидел только груду камней. Немецкий снаряд попал прямо в наш дом, и все, кто находился внутри, погибли. Мне потом многие говорили – война, жертвы, не я один пострадал. Но я до сих пор пытаюсь понять, почему тот снаряд должен был упасть именно на наш дом… И почему меня там не оказалось. Почему мне должно было повезти, а им нет. И эта мысль сводит меня с ума.

Комиссар подумал, что можно сказать в такой ситуации, но предпочел промолчать. Никакие слова тут явно помочь не могли.

– Иногда я вижу во сне, – продолжал Жюльен, – как мои сестры стали взрослыми и выходят замуж, или как кто-нибудь из братьев убегает в школу. У них у всех могла быть своя жизнь, у каждого из них. А вместо этого они легли на одном кладбище, и всем плевать, что они вообще когда-то существовали.

– А ты не думал, что они хотели бы, чтобы ты жил за них всех? Нормальной, полноценной жизнью, и чтобы у тебя было все, чего их лишила судьба?

Не отвечая, Жюльен вяло доел свой рогалик.

– Давайте лучше вернемся, и вы будете меня допрашивать, – неожиданно предложил он.

– Уже? Ну, как хочешь.

Комиссар расплатился, и они ушли, но на обратном пути их ожидал сюрприз: киоскерша вывешивала на газетном киоске новые номера журналов, и на обложке одного из изданий Буало узнал графиню Натали. Она томно изогнулась, кутаясь в меховой палантин, и в выражении ее глаз было что-то завораживающее, кошачье, отчего Жюльен Робишо остановился как вкопанный.

– Ух, какая красотка! – вырвалось у него.

– Ты ее знаешь?

– Смеетесь?

Буало так и подмывало сказать, что перчатки этой красотки лежали в машине, которую бродяга нашел на берегу Сены, но комиссар сдержался. Вдвоем с Робишо они дошли до дворца правосудия и поднялись на второй этаж. Консьерж в стеклянной клетке проводил их озадаченным взглядом.

В кабинете комиссар забросал бродягу вопросами о ночи, которую Жюльен провел под мостом. Буало интересовало, не упустил ли чего-нибудь Лебре и не вздумал ли свидетель что-нибудь от них скрывать.

– Когда тело бросили в воду, ты проснулся?

– Получается, так.

– А потом снова заснул? До того как заснуть, ты ничего больше не слышал?

– Кажется, нет.

– Хлопанье дверцы, шум мотора, звук шагов – ничего такого не припомнишь?

Робишо задумался.

– Нет. Хотя да, но вряд ли вам это пригодится. Лягушки переполошились и квакали как сумасшедшие. Вот их кваканье я помню.

Таким образом, разговор с бродягой не прибавил к известным Буало фактам ничего нового. Робишо увели в камеру, и комиссар мрачно задумался, катая по столу монету.

«Дело о бонвиване, который плохо кончил… Что его погубило? Самоуверенность? Симона его ревновала? Откуда она взяла оружие? Почему убийство произошло именно в этот день? Он собирался ее бросить? У нее не выдержали нервы? Почему она убила его, а не графиню – если дело действительно в ней? Допустим, он приехал на виллу, они поругались, убийство… Симона затаскивает тело на заднее сиденье машины, прикрывает пледом, берет с собой цепи, потому что собирается утопить труп в Сене… Э, нет. Слишком уж предусмотрительно для ревнивой бабы. Тогда что? Преднамеренное убийство? Почему? Почему?»

«Я ничего не знаю о Симоне, – подумал он в следующее мгновение. – Неизвестная величина. Так не годится».

Он снял трубку, набрал номер.

– Алло! Комиссар Буало говорит. Дай мне бригадира Шапеля… Алло, Шапель? Среди вещей Франсуазы Дюфур есть какие-нибудь письма, личные бумаги? Да, фотографии тоже нужны. Да, заберите все это и приобщите к уликам.

Повесив трубку, комиссар поглядел на часы.

«Успею на бульвар Капуцинов или нет? А, была не была…»

Он и сам не смог бы объяснить, почему ему вдруг взбрела в голову мысль нанести визит бывшей любовнице графа, мадам Биссон. Впрочем, по опыту Буало знал, что женщина, которая жила с мужчиной много лет, может рассказать немало любопытного не только о нем самом, но и обо всех, с кем он каким-либо образом соприкасался.

«К тому же, если мадам Биссон получила отставку, ее ничто не будет сдерживать…»

Мадам Биссон оказалась стройной брюнеткой лет тридцати пяти, которые при ближайшем рассмотрении плавно перемещались куда-то ближе к сорока пяти. Она явно следила за собой, подкрашивала волосы и одевалась очень обдуманно, но ее светлые глаза комиссару не понравились. Он сказал себе, что дама с бульвара Капуцинов смотрит как провинциальная бандерша. Мебель в гостиной мадам Биссон была старинная, добротная, красного дерева, обивка и шторы на окнах – приглушенных темных цветов.

– Я прочитала в газетах об исчезновении Мориса, – непринужденно заговорила мадам Биссон после того, как пригласила комиссара садиться. Сама она опустилась в кресло, закинула ногу на ногу и, потянувшись за мундштуком, вставила в него папиросу. Колени у нее были безупречной формы, и, зная об этом, она не упускала случая выставить их напоказ. – Вы курите, комиссар? Можете курить, не стесняйтесь… – Щелкнув дорогой зажигалкой, она зажгла папиросу и с наслаждением затянулась. – Честно говоря, мне даже было любопытно, догадается ли полиция меня навестить. Не то чтобы я знала что-то особенное, но…

И она засмеялась низким, волнующим смешком, а комиссар мысленно утвердился в своей догадке относительно прошлого собеседницы.

– Вы были знакомы с убитым? – довольно резко спросил он и тотчас же понял, что допустил промах. Улыбка застыла на губах мадам Биссон.

– О-о, вот оно как, – протянула она задумчиво. – Никогда бы не подумала, что… Кто же его?..

– Как раз это мы и пытаемся выяснить, мадам.

– Поразительно, просто поразительно, – вздохнула мадам Биссон. – Неужели деньги? Нет, я, конечно, в курсе, что бывают кредиторы, которым ничего не стоит припугнуть должника… Но вряд ли Морис был так неосторожен, чтобы связываться с какими-нибудь темными личностями. И потом, его жена совсем недавно получила наследство.

– Я вижу, вам известно многое из того, что происходило в их семье, – осторожно заметил комиссар.

– Ну, друзьями мы не были, разумеется. Моя связь с их семьей была, так сказать, по совершенно другой линии, – мадам Биссон усмехнулась. – Они знали обо мне, я знала о них, но мы почти не пересекались.

– Почти?

– Ну, несколько раз я сталкивалась с Морисом на скачках в Шантийи и Лоншане. Совершенно случайно, не подумайте ничего такого. Он был очень вежлив, и мы обменялись парой светских фраз о достоинствах и недостатках лошадей в забеге. Иногда я видела с ним Раймонду, но эта не удостаивала меня даже словом и всегда демонстративно смотрела в другую сторону. По-моему, – прибавила мадам Биссон, – он нарочно был со мной любезен, потому что видел, как это бесит его жену.

– Он ее не любил?

– Конечно, нет. Кто в состоянии полюбить кошелек? Он ведь женился на деньгах.

– А что граф де Круассе думал о своем зяте?

– Робер не хотел, чтобы его дочь вышла за Мориса. Но когда после ее замужества начались проблемы, он просто умыл руки и сказал, что пусть теперь она сама разбирается со своим мужем. Элен в свойственной ей манере стала на сторону дочери и заявила, что во всем виноват Робер, потому что не помешал этому браку. Разумеется, если бы он помешал, все равно был бы кругом виноват.

– Скажите, мадам, имя Франсуаза Дюфур вам что-нибудь говорит?

– Ничего, а кто это?

– Любовница Мориса.

– Любовница? У него их было множество. Из более-менее постоянных я немного знала только Симону.

– Симона и есть Франсуаза Дюфур.

– Правда? А я думала, что она на самом деле Симона. При мне ее никто Франсуазой не называл.

– Можно узнать, при каких обстоятельствах вы познакомились?

– Точно не помню, но что-то связанное с примеркой платья или визитом в дом моды. Не знаю, в курсе ли вы, но вокруг всего, что связано с модой, отирается куча самого разного народа. Симона, по-моему, одно время демонстрировала наряды перед посетительницами, потом делала шляпки, потом рисовала сумочки. Вот на почве сумочек мы и стали общаться. Ну а потом, знаете, как бывает – слово за слово, и разговор идет уже о более личных вещах. Она рассказала мне, что у нее были отношения, которые могли закончиться свадьбой, но она встретила Мориса и влюбилась. Я могла ей только посочувствовать, потому что трудно было представить… э… менее подходящий объект для влюбленности.

Комиссар подумал, что все же поторопился с выводами относительно прошлого своей собеседницы. Неглупая, явно начитанная женщина, раз закручивает в беседе такие обороты, а что касается глаз… Глаза как глаза, в конце концов.

– Значит, Симона была всерьез им увлечена? – уточнил Буало вслух.

– Она все время только о нем и говорила, – с легким оттенком неодобрения промолвила мадам Биссон. – Я не пыталась ее образумить, потому что это не мое дело, и потом, если человеку хочется заблуждаться, он имеет на это полное право. Строго между нами, комиссар: я была уверена, что все кончится разрывом, слезами и прочей чепухой, но она каким-то образом сумела его приручить. Это было зимой, а через несколько месяцев я отправилась в путешествие и потеряла их из виду.

– Вы любите путешествовать? – машинально спросил комиссар, мысленно прикидывая, в какой форме задать наиболее интересующий его вопрос.

– Терпеть не могу.

Сообразив, Буало рассыпался в извинениях.

– Да я просто нуждалась в перемене обстановки. Столько лет жить с человеком и однажды узнать из газет, что он женился… Заметьте, я же не говорю, что Робер должен был пригласить меня на свадьбу, но можно же было соблюсти хоть какие-то приличия! Он не позвонил мне, не написал, он просто вычеркнул меня из своей жизни. Впрочем, с тех пор, как он связался с этой смехотворной куклой, он совершенно голову потерял.

– Она оказалась настолько ловка? – осведомился комиссар двусмысленным тоном.

– А! – мадам Биссон безнадежно махнула рукой. – Беда в том, что Робер всегда был джентльменом, вы понимаете, о чем я? Думаю, на этом она и сыграла. Конечно, кому не станет жаль бедняжку, на чьей шее сидит целая орава никчемных родственничков? Россия, революция, беженцы – полный романтический набор наших дней, хотя, конечно, он бы не сработал, не будь эта особа свежа и хороша собой. Все любят свежее мясо, месье, все!

Нет, она все же заведовала борделем, подумал слегка утомленный Буало. До поры до времени выражалась правильно и даже изысканно, но как только ее задело за живое, из дамы полезло ее истинное нутро.

– Я бы хотел уточнить кое-что по поводу Симоны, – начал комиссар. – Насколько безоблачны были ее отношения с Морисом?

– Безоблачны? – мадам Биссон передернула плечом. – Безоблачных отношений не бывает. С одной стороны, его жена требовала внимания, с другой – он всегда шел на поводу у своих прихотей. Но Симона как-то свыклась с ситуацией и, кажется, воспринимала ее даже с юмором. Ведь в итоге Морис всегда возвращался к ней.

– Она вам на него жаловалась?

– Бывало. Но вообще, кажется, она не из тех, кто любит докучать посторонним своими жалобами.

– А что насчет угроз?

– В смысле?

– Не говорила ли она нечто, что можно было истолковать как угрозу в адрес Мориса де Фермона?

– Симона? Да что вы!

– Ни единого слова? Ни намека?

– Вот вы сейчас сбили меня с толку, – заметила мадам Биссон. Сдвинув брови, она стала сосредоточенно вспоминать и наконец решительно объявила: – Нет, ничего такого я не припомню.

– Вы, случаем, не знаете, было ли у нее огнестрельное оружие?

– У Симоны? – изумилась собеседница комиссара. – Она говорила, что до ужаса боится всего, что стреляет. Постойте, вы что же, думаете, что она могла…

– Сожалею, мадам, – поспешно промолвил Буало, напустив на себя непроницаемый вид. – Тайна следствия.

– Нет, – медленно проговорила мадам Биссон, качая головой. – Нет, комиссар, она не настолько глупа.

– По-вашему, преступление всегда глупость?

– Ну, положим, не всегда, – возразила эта практичная особа, – но пострадать из-за такого, как Морис – глупость чистой воды. А Симона – можете мне поверить – девушка очень даже себе на уме. Морис, в общем, ее единственная слабость… То есть был ее единственной слабостью, а так-то ее никто бы глупой не назвал.

– Если Симона, то есть Франсуаза Дюфур, свяжется с вами, я попрошу вас немедленно дать нам знать, – сказал комиссар, протягивая собеседнице свою визитную карточку. Мадам Биссон взяла ее кончиками пальцев свободной руки.

– Значит, она убила его и сбежала? – спросила она, испытующе глядя на комиссара.

– Мы просто хотели бы задать ей несколько вопросов, когда она объявится.

– Нет, ко мне она не придет, – мадам Биссон усмехнулась. – Вы забываете, комиссар, что мы вовсе не были близкими подругами.

Буало не стал говорить, что оказавшиеся в отчаянном положении люди иногда теряют голову и ищут помощи у самых неожиданных знакомых. Он любезно распрощался с любовницей графа и поспешно удалился.

После его ухода мадам Биссон зажгла новую сигарету, разорвала визитную карточку комиссара на две части и бросила их в пепельницу.

Что же до Буало, то он поглядел на часы, подумал, ехать ли ему домой или все же заскочить на прощание на работу, и выбрал второе. В глубине души он надеялся на какой-нибудь важный звонок – например, отчет баллистиков по оружию. Однако в реальности получилось даже лучше, потому что консьерж на втором этаже дворца правосудия сообщил комиссару, что его дожидается какая-то дама.

– Вот она, – добавил консьерж, указывая на сидящую на диванчике молодую особу в сером костюме в тончайшую белую полоску и шляпке с вуалью, скрывающей верхнюю часть лица. Комиссар подошел к посетительнице; при желании он мог бы похвастаться, что узнал ее еще издали, от застекленной клетки консьержа.

– Добрый вечер, госпожа графиня, – промолвил Буало серьезно, глядя на нее сверху вниз. – Вы хотите что-то мне сказать?

Глава 9


Перчатки

Наташа подняла голову. Для визита во дворец правосудия она выбрала, по ее понятиям, самую простую одежду – но все равно смотрелась в толпе свидетелей, просителей и газетных репортеров как существо с другой планеты.

– Да. Это по поводу тех перчаток, которые вы мне показывали, – выпалила она.

Комиссару стало любопытно. Он почти не сомневался, что всей правды Наташа ему не скажет и в лучшем случае он узнает от нее полуправду. Однако быстро она сообразила, что полиция уже установила владельца перчаток и дальнейшее запирательство не то что бесполезно, а может привести к самым неприятным последствиям!

– Прошу вас следовать за мной, – промолвил он подчеркнуто официальным тоном.

Наташа сжалась, но все же встала с места и, стуча каблучками, прошла за комиссаром до его кабинета почти в самом конце этажа.

– Я бы хотела взглянуть на эти перчатки снова, – сказала графиня, нервничая. – Кажется, они похожи на мои. После того как вы ушли, я стала искать свои перчатки и… нигде их не обнаружила.

Буало знал, что она лжет; он знал, что она узнала свои перчатки еще тогда, когда он предъявил их у нее дома. Тем не менее он отпер сейф, обошел стол и подал перчатки Наташе, стоя с ней рядом, чтобы не дать ей возможности уничтожить или повредить улику.

Повертев перчатки в руках, гостья вернула их комиссару.

– Да, это мои. Значит, я их оставила у Раймонды, а Морис забрал, чтобы мне вернуть.

И она очаровательно улыбнулась, но улыбке противоречила тревога, которая то и дело проглядывала в ее глазах – и, по правде говоря, делала ее еще красивее.

– Когда именно вы их оставили у мадам де Фермон?

– Мы с Робером заезжали к Раймонде проведать детей… Когда же это было? В начале сентября.

– Интересно, подтвердит ли мадам де Фермон, что вы забыли у нее перчатки? – негромко заметил Буало, возвращаясь за свой стол. – И почему Морис столько дней возил перчатки с собой? Вы ведь не так уж редко виделись с де Фермонами, госпожа графиня, он давно мог их вам вернуть. Не хотите ли присесть?

– Представьте себе, не хочу, – с вызовом ответила Наташа.

Мало кто осмеливался говорить с комиссаром таким тоном, и он решил, что просто так этого своей собеседнице не спустит.

– Вам уже известно, что мы нашли труп? – спросил он как бы между прочим.

Наташа меж тем уже успела сделать шаг к выходу, но эти слова застали ее врасплох, и она обернулась.

– Труп? Чей труп? Мориса?

– Да. Он был убит выстрелом в голову, а его подруга Франсуаза Дюфур исчезла.

– Боже мой… – пробормотала Наташа. – Бедная Раймонда! А… а почему Симона исчезла?

– Не исключено, что именно она убила Мориса.

– Симона? – с изумлением переспросила посетительница.

– Да, а почему нет?

– Сразу же видно, что вы ее совершенно не знали, – сказала Наташа. Она казалась по-настоящему расстроенной и растерянной, и сколько комиссар ни всматривался в ее хорошенькое личико, он не видел ничего настораживающего, ничего деланого, ничего фальшивого. – Она любила Мориса, она бы никогда… Никогда!

– Разумеется, мы еще будем все расследовать самым тщательным образом, – сказал Буало. – Но нам нужна правда, а между тем ее-то нам чаще всего и не говорят. Даже когда речь идет о пустяках вроде ваших перчаток.

– Мсье комиссар…

Но Буало уже перешел в режим «добряк, почтенный отец семейства, который никому не захочет причинить неприятностей». Он не то чтобы в одно мгновение преобразился – нет, он словно решился обнажить перед свидетелем свое истинное лицо: вот, мол, я какой, посмотрите, какая у меня простодушная улыбка, какой я бесхитростный, ну скажите же мне правду, чего вам стоит? Обещаю вам, никто никогда не узнает, это останется только между нами…

– Ужасно неприятно, что они были найдены в машине убитого, это все осложняет, госпожа графиня… Нет, вы лучше сядьте, потому что я должен кое-что вам объяснить. Сядьте, сядьте… Вот так, прекрасно. Так вот, я, разумеется, понимаю, что это чистая случайность, и, вероятно, ваши перчатки никакого отношения к делу не имеют, но мне надо знать правду, почему они оказались в машине мсье де Фермона. Видите, мы беседуем с вами без формальностей, без протокола, вам не нужны сложности, мне они тоже ни к чему – надеюсь, мы понимаем друг друга? Полиции по роду занятий приходится вмешиваться в разные сферы человеческой жизни, это происходит постоянно, и уж поверьте, мы как никто умеем хранить секреты…

В таком духе Буало разглагольствовал несколько минут кряду, напустив на себя незаинтересованный и благожелательный вид, а Наташа сидела с несчастным лицом, вцепившись в ручку своей сумочки. За окнами мало-помалу сгущались сиреневые парижские сумерки, по реке ползли буксиры, в кабинете за стеной хрипло затрещал телефон, потом загремел аппарат, стоящий на столе Буало, но комиссар поглядел на него так недобро, что телефон поперхнулся своим звонком и умолк.

– Что, собственно, вы хотите знать? – наконец устало спросила Наташа. – Мои перчатки оказались у мсье де Фермона случайно, они не имеют никакого отношения к…

– Я не сомневаюсь, госпожа графиня. Просто расскажите, как они к нему попали, и мы больше не будем к этому возвращаться.

– Наверное, я забыла их в кафе, – пробормотала Наташа.

– Каком кафе?

– «Купол».

– Вы случайно столкнулись там с мсье де Фермоном? – пришел ей на помощь комиссар.

Глаза Наташи сверкнули.

– Нет, не случайно. Вы, конечно, знаете, что до замужества я встречалась с Арманом Ланглуа. Он дружил с Морисом. Несколько месяцев назад Арман уехал в Индокитай, а недавно вот… вернулся.

Буало молчал.

– Разумеется, ему сказали, что я замужем, но он решил, что должен со мной увидеться.

– А ваш муж был против? – все-таки не удержался от вопроса комиссар.

Наташа нахмурилась.

– Что значит – против, не против… Робер вообще ничего не знает об этом. Я сама решила, что… Я просто не вижу смысла возвращаться к прошлому. У меня теперь другая жизнь…

– Но мсье Ланглуа оказался настойчив?

– Ну, он пытался передавать мне письма через Мориса. Одно такое письмо я порвала, не читая. Второе Морис отдал мне в «Куполе».

– Когда именно это произошло?

– Кажется, двенадцатого числа.

Ага, получается, это та встреча, о которой стало известно благодаря полицейскому осведомителю в «Куполе».

– И что вам сказал мсье де Фермон? – Наташа заколебалась. – Не мог же он просто передать вам письмо и уйти. О чем вы говорили?

– Я действительно хотела сразу же уйти, но Морис удержал меня и стал нести всякий вздор. Что я плохо поступаю по отношению к Арману, что он обо мне думает, что ему от меня ничего не нужно – Арману то есть, – и все в таком духе. Я ответила – прекрасно, раз ему ничего от меня не нужно, пусть оставит меня в покое. Мне от него, если что, тоже ничего не нужно. Вокруг было полно народу, и иностранцы, которые там вечно толкутся, и обычные посетители… Я чувствовала себя неуютно и хотела только одного – сбежать. В общем, я ушла, как только Морис отвлекся на какого-то знакомого, но впопыхах забыла перчатки. Думала, вернуться за ними или нет, но мне так не хотелось возвращаться, что я решила – обойдусь без них.

Буало задумчиво смотрел на свою собеседницу. История, которую она рассказала, представляла Мориса де Фермона в новом свете. Оказывается, он не только был прожигателем жизни, но и выступал в роли сводника, причем подкапывался под второй брак своего тестя.

– Вы сохранили письмо, которое вам передал Морис?

– Нет. Я отъехала на своей машине, в Булонском лесу остановилась и порвала его на мелкие кусочки.

И очень просто добавила:

– Вы мне не верите?

…А что, если на самом деле Морис не письма передавал, а узнал, что она возобновила свои отношения с Арманом Ланглуа, и стал ее шантажировать? Чем не повод для убийства?..

– Скажите, в последние дни Морис де Фермон казался чем-нибудь встревоженным? – спросил Буало.

– Нет.

– Вы не замечали в его поведении ничего странного, ничего настораживающего?

– Он был такой же, как всегда.

– Вы случаем не знаете, у Симоны было оружие?

– Про Симону я ничего не знаю, а вот у Мориса точно был пистолет.

– Вот как? Мсье де Фермон возил его с собой?

– По-моему, нет. Кажется, пистолет лежал дома. Раймонда как-то говорила, что ей не нравится, когда в доме оружие. У них же дети.

Получается, что визита к безутешной вдове никак не избежать. Буало нахмурился. Разумеется, пистолет окажется на месте, и даже калибр не будет совпадать с калибром пули, извлеченной из черепа перешедшего в небытие бездельника, но – порядок есть порядок, оружие придется проверить.

– Госпожа графиня, – очень серьезно проговорил комиссар, – если Симона свяжется с вами, я настоятельно прошу вас сообщить об этом мне, – он протянул Наташе свою карточку. – Мы пока не знаем, что произошло между ней и… – забывшись, он едва не сказал «вашим зятем», но вовремя спохватился, – мсье де Фермоном, но некоторые обстоятельства настораживают, и… Словом, эта дама может быть очень опасна. Вы обещаете, что свяжетесь со мной?

– Да, конечно, – кивнула Наташа и убрала карточку в сумочку.

– До свиданья, госпожа графиня.

– До свиданья, месье.

Она удалилась ровной, упругой походкой манекенщицы, оставив после себя тонкий аромат духов. Буало позвонил баллистикам, узнал, что отчет по пуле будет готов только завтра, неожиданно рассердился на весь свет и засобирался домой.

А Наташа села в свою машину, по Новому мосту мимо статуи короля Генриха выехала на набережную и двинулась вдоль реки. Ветер веял ей в лицо, но она почти не чувствовала его. Ее не покидало ощущение, что она совершила ошибку, позволив себе разоткровенничаться с комиссаром, который припер ее к стене этими чертовыми перчатками.

«Но ведь я ничего не сделала. Да, но вопрос в том, как это будет истолковано. А теперь еще и убийство! Надо было сразу сказать Роберу, когда Арман стал искать со мной встречи. Но я не хотела впутывать мужа… Думала, что справлюсь сама… Правильно ли я сказала про пистолет? Может, не надо было? Комиссар очень заинтересовался, по лицу было видно… Ну и что такого, что у Мориса оказался пистолет?»

Наташа была впечатлительна, и новость об убийстве человека, которого она знала, подействовала на нее угнетающе. Она хотела ехать домой, но подумала, что Раймонда, как уже случалось раньше, примчится к отцу изливать свое горе, и находиться с ней рядом будет попросту невыносимо.

«Конечно, нехорошо, что я так о ней думаю, но она просто не дает другим дышать… Ей обязательно надо заполнить все своим горем или своей любовью. И ведь нельзя сказать, что это от неискренности… Но все-таки чувствуется какой-то эгоизм… желание навязать свою волю. Когда она скорбит, то и все вокруг в обязательном порядке должны скорбеть…»

И Наташа задумалась, не завернуть ли ей на час-полтора к родителям, но по зрелом размышлении отказалась от этой мысли. Она любила своих родных, но отдавала себе отчет в их ограниченности.

«Мать услышит об убийстве, станет охать, ахать и городить всякий вздор… Отец невпопад расскажет какую-нибудь историю из своего армейского прошлого… А потом они станут уговаривать меня принять участие в очередном бедном знакомом, которому нужно место, чтобы работать поменьше, а получать побольше. И в конце концов окажется, что ты делаешь одолжение людям, которые косо на тебя смотрели раньше, когда ты демонстрировала наряды и еще не была графиней».

Тут она заметила, что находится уже возле сада Тюильри, и решила заглянуть туда. Ей всегда нравилось это место – не своим исключительным соседством с серой громадой Лувра и площадью Согласия, на которой топорщится египетский обелиск, а как раз своей обыкновенностью. И цветники, и статуи, и дорожки, и скамейки – все казалось Наташе гармоничным, умиротворяющим и, если можно так выразиться, правильным. В ее представлении это был не сад-оригинал, ошеломляющий какими-то особенными находками, а сад-друг, простой и надежный, как сама дружба.

«Интересно, сохранилась ли скамейка, на которой я сидела, когда мне было двенадцать лет?»

Она припарковала машину ближе к улице Кастильоне и, войдя в сад, отправилась на поиски своей скамейки. По дорожкам прыгали воробьи, чинно прошествовала немолодая горничная с резвой лохматой собачкой, которая натягивала поводок и норовила облобызаться с каждым встречным, потом прошел юный художник со складным мольбертом под мышкой.

«Да вот же она!»

И Наташа села на скамейку, испытывая странное ощущение – словно то, что она десять лет спустя оказалась в той же точке пространства, могло обратить время вспять или произвести схожий волшебный эффект.

Конечно, ничего подобного не произошло, по крайней мере, внешне, но внутренним оком она почти увидела себя со стороны такой, какой была десять лет назад: две тощие косички задорно торчат в стороны, на руках никаких перчаток, голые коленки выглядывают из-под юбки, которую мать не успевает вовремя перешивать, так быстро Наташа растет. И вот она, двенадцатилетняя, садится на скамейку в саду Тюильри, достает из кармашка зеркальце, с отчаянием смотрит в него и убеждается, что никогда – никогда – совсем-совсем никогда ей не бывать красавицей. И вообще, если уж говорить начистоту, на свете нет никого уродливей Наташи Верещагиной.

Часть вторая


Звездная пыль

Снежная роза
Глава 10


Она

Чемоданы, как попало сваленные друг на друга, плач женщин, качка, от которой тошнота подступает к горлу. Важно и нараспев гудит пароход.

– У-у-у!

…Эти воспоминания о бегстве из России морем мешаются с какими-то обрывками, уцелевшими от предыдущих лет. Детская окутана полумраком, маленькой Наташе не спится, она вылезает из постели и босиком идет на взрослую половину, поближе к столовой, где большие непонятные люди ведут какие-то загадочные разговоры.

– Ну, вот вам и долой самодержавие! Прислуга совершенно распустилась, к горничной Глаше ходят какие-то подозрительные личности. Даже, кажется, большевики.

– Во множественном числе? Однако это, гм, интересно…

– Ах, Аркадий Александрович, вам бы все шутить!

– А наша прислуга потребовала расчет и заявила, что довольно мы из нее кровь пили, – звенит расстроенный голос матери, Татьяны Александровны. – Даже няня грозится уйти. Совершенно невероятное положение…

Кто-то в столовой кашляет, кто-то отодвигает стул. В коридоре у двери Наташа, затаив дыхание, привстает на цыпочки.

– Я полагаю, нам нужно одно: взять Берлин. Победоносное окончание войны…

– Взять бы вас, болтунов, за шкирку да в окопы, – бурчит Иван Николаевич Верещагин, отец Наташи. – Попробуйте-ка, возьмите хоть одного немца, я на вас посмотрю…

– Жан, я прошу тебя! – нервно вскрикивает Татьяна Александровна.

Потом звенят какие-то непонятные, но, судя по всему, многозначительные слова:

– Кадеты… Социалисты… Керенский… Милюков… Временное правительство… Западные державы не допустят…

Потом:

– Простите, господа, но я не могу одобрить идею переворота во время войны. Переворот в военное время – это предательство…

– Вы, Иван Николаевич… простите, как только вас произвели в полковники…

– Кровью заслужил, кровью, между прочим! И дважды ранен был…

– Жан, пожалуйста, не волнуйся, тебе же доктор запретил…

– Как человек мыслящий, вы не можете не согласиться, что крушение самодержавия было предопределено…

Разочарованная Наташа зевает, садится у двери и трет кулачками глаза. Засыпая, она слышит, как в столовой дядя Аркадий, известный весельчак, заверяет остальных гостей:

– Полно вам, дамы и господа! Все как-нибудь образуется… утрясется… В интереснейшее время, однако, мы живем!

Вскоре, впрочем, стало ясно, что это еще не интереснейшее время, а только увертюра к нему – или, если угодно, первое ворчание грома перед грозой, сметающей все на своем пути.

– Боже мой… бежать надо… бежать…

– Куда бежать, Тася? У тебя сын в гимназии учится… Наташа еще совсем кроха…

– Ах, Аркадий, до чего же ты, прости меня, глуп! Красные не сегодня завтра войду в город, а у меня муж – белый офицер…

– Кто же им скажет?..

– Как кто? А вот этот… друг твой… который недавно тут вещал про «взять Берлин»!

– Тася, это как-то даже обидно… Роман Сергеевич – добрейшей души человек…

– Он не человек, а мерзавец… При царе был за царя, при Керенском – за Керенского… Теперь вот красные придут, увидишь, он первый в ЧК запишется!

– Тася, ты не в себе… Ну куда ты поедешь, в самом деле? Я не отпущу тебя с детьми!

– Только попробуй меня остановить!

Кончилось тем, что Аркадий Александрович отправился с ними, захватив в дорогу чемодан любимых книг.

– В сущности, бежать глупо… Все как-нибудь утрясется… Большевиков выгонят… Не надолго же они пришли!

Татьяна Александровна оказалась куда практичнее: она взяла с собой самые ценные вещи, которые в итоге прокормили их четверых – ее, брата Аркадия, сына Николая и Наташу. В Феодосии, в госпитале, среди умирающих солдат и офицеров, она нашла мужа, выходила его и переправилась вместе с ним и с семьей на один из последних кораблей, уходящих из Крыма.

У-у-у! – гудел пароход, и из трубы валил траурный черный дым, совсем как на детском рисунке, нарисованном еще неуверенной рукой.

И вот, пожалуйста – Константинополь: стаи бездомных кошек, надписи арабской вязью, звезды такие чистые, словно их только что налепили на небо и протерли рукавом, раскидистые пальмы и маленький затхлый кинотеатр, в котором дядя Аркадий подрабатывал тапером, а мать устроилась продавать билеты. Иван Николаевич, который с трудом ходил после своего последнего ранения и при всякой перемене погоды испытывал сильные головные боли, работу найти не смог и сильно переживал из-за этого. Чтобы его отвлечь, Татьяна Александровна предложила, чтобы он взялся за обучение Наташи.

Позже Николай утверждал, что его сестру учили грамоте по «Капитанской дочке» Пушкина – истории о русском бунте, но Наташа иронию судьбы не оценила, и вообще ей больше всего запомнилось, как герой облизывался на кипящие пенки. Подумать только, он был счастливый человек, он не знал голода, и у него даже имелась своя прислуга. Верещагины и Аркадий Александрович ютились в двух крошечных комнатках, экономили каждый грош и были вынуждены обслуживать себя сами (что для людей, воспитанных девятнадцатым веком, означало весьма чувствительное понижение статуса).

– Уезжать отсюда надо, – твердила Татьяна Александровна, и в глазах ее горели те же странные огонечки, как и тогда, когда она впервые ступила на тропу изгнанников со словами «надо бежать». – Мы здесь пропадем.

Аркадий Александрович попытался образумить сестру. Опять срываться с места, куда-то ехать… Зачем? Вокруг русские рестораны, на улицах везде русская речь, и, может быть, он получит место в кабаре, которое…

– Да там одни кокаинисты, – отрезала Татьяна Александровна. – И… прости, но я больше не могу видеть бывших офицеров, которые на улицах торгуют с лотка всякой дрянью. В доме напротив опять кто-то застрелился, это ужасно. Да еще соседка-турчанка приходила жаловаться на Наташу.

– Что она натворила? – довольно вяло поинтересовался полковник.

– Обругала сына соседки – по-турецки, представляешь? Нет, мы должны уехать, пока окончательно тут не завязли.

И начались совещания, к которым привлекали в качестве консультантов знакомых из числа таких же беженцев, как сами Верещагины. Куда податься, в самом деле? Где преклонить голову?

– Говорят, в Чехословакии неплохо…

– Я слышал, в Сербии…

– Мы думаем податься в Аргентину…

– В Германии делать нечего, там нищета и безработица.

Точку со свойственной ей решительностью поставила Татьяна Александровна, заявив:

– Надо перебираться в Париж.

Были задействованы все знакомства, испробованы все подходы, чтобы получить въездную визу. И нате вам – отказ.

– Может быть, все-таки подумать о Чехословакии… – несмело начал Аркадий Александрович, увидев выражение лица сестры.

– Когда я училась в гимназии, такой страны даже не было на карте, – поставила его на место Татьяна Александровна. – Мы или едем в Париж, или никуда не едем.

Аркадий Александрович собирался было пошутить, что в их гимназические времена страны с названием СССР на карте тоже не было, но вспомнил свою уютную холостяцкую квартиру, шкафы, полные книг, напольные часы, которые смешно кашляли всякий раз перед тем, как начать бить, и только вздохнул.

И вот, когда, казалось бы, все было потеряно и Париж стал так же недосягаем, как имперский Петербург, на шумной, залитой солнцем и галдящей на десятке языков разом Пере Николай столкнулся с немолодой дамой, лицо которой показалось ему знакомым.

– Ольга Георгиевна!

– Коленька!

Это была его крестная мать – та самая, которая однажды вечером в гостях у Верещагиных жаловалась на распустившуюся прислугу и на то, что горничная Глаша принимает у себя большевиков.

– Как я рада тебя видеть! А как твоя мать? Она жива? Я слышала, Ивана Николаевича красные расстреляли… А что с Аркадием Александровичем стало, не знаешь? Я слышала, он умер от тифа…

– Нет, он жив, и папа тоже, – ответил Николай. – Мы хотели уехать в Париж, но нам не дали визу.

Ольга Георгиевна расчувствовалась. Надо же, какое совпадение – она тоже собиралась в Париж! Какое безобразие, что Верещагиным отказали в визе – и Аркадию Александровичу тоже! Но это ничего не значит, у ее знакомого есть знакомый во французском посольстве, она обратится к знакомому, тот пойдет к знакомому, который в посольстве, и тогда…

– Я утоплюсь, – кротко молвил Аркадий Александрович после визита Ольги Георгиевны, которая засыпала своих вновь обретенных друзей словами и пообещала помочь им с визой.

– Даже не думай, – предостерегающе промолвила Татьяна Александровна. Она знала, что Ольга Георгиевна всегда была неравнодушна к Аркадию, который, однако, не питал к ней даже намека на склонность.

– В таком случае, – объявил Аркадий Александрович, в котором взыграл дух противоречия, – я пойду поищу стаю бродячих собак или кошек, которые тут водятся, и пусть они меня сожрут.

– Мы русские, – лаконично ответила Татьяна Александровна. – Они подавятся. Пожалей животных и подумай о том, что французская виза на дороге не валяется.

И совершенно бессердечно добавила любимую присказку из репертуара брата:

– Ничего, все как-нибудь утрясется!

Аркадий Александрович понял, что его принесли в жертву, и смирился. (А что, собственно, ему оставалось делать?)

…И снова – пароход.

У-у-у!

После тесноты и духоты кают третьего класса – Марсель, залитый солнцем, французская речь с южным прононсом, пронзительные крики чаек. Николай, покрутив головой, говорит несмело:

– Где-то тут должен быть замок Иф, в котором сидел Эдмон Дантес…

– Нет никакого замка Иф, – обрывает его Татьяна Александровна. – Это все выдумки Александра Дюма!

Нет замка Иф, и даже Марселя нет, а есть только Париж, куда стремится вся компания в сопровождении Ольги Георгиевны. Город мечты, город-убежище, город…

Вокзал. Течет толпа. Метро. Поезд, гудя, несется под землей, и это так непривычно, что Наташа в страхе цепляется за брата, которому тоже не по себе. Вверх по лестницам. Грязноватый квартал, наводящий тоску, но жизнь в Константинополе надолго отбила у Верещагиных охоту привередничать. Жилье в пятом этаже на авеню Клиши, пусть и в доме без лифта, – счастье.

– Всю жизнь думал, что меня звали Аркадием, а оказалось, что я Альфонс, – скаламбурил Аркадий Александрович, которому пришлось поселиться в более приличном районе с Ольгой Георгиевной. Чемодан с книгами, большая часть из которых совершенно чудесным образом пережила все странствия, он захватил с собой.

Впрочем, как известно, настоящие книги не горят и в воде не тонут.

Взрослея, Наташа испытала на себе всю двойственность эмигрантской жизни. Дома говорили по-русски, продолжали считать себя русскими, несмотря ни на что, и свое пребывание во Франции рассматривали как уступку обстоятельствам, которые оказались сильнее их воли. Вокруг же все говорили по-французски, текла обыденная французская жизнь, уклад которой неуловимо отличался от российской, и уже в школе попытки учителя выговорить фамилию Наташи вызывали взрывы хохота ее одноклассников.

– Верестш… Вересша…

Это злополучное «Верещагина», на котором спотыкались абсолютно все местные жители, приводило Наташу в отчаяние. Конечно, отец твердил ей, что своей фамилии стыдиться не следует, а мать советовала не обращать на всякие пустяки внимания, но Наташу нет-нет да посещала мысль, что с фамилией попроще и пофранцузистей ей самой стало бы куда легче жить.

– Боже мой, нашла из-за чего переживать! – сказал Николай, узнав о ее терзаниях. – Выйдешь замуж, возьмешь фамилию мужа, да и дело с концом. Вот мне куда сложнее: в конторе, в которой я работаю, меня все зовут только по имени, а это, знаешь ли, немного обидно.

Николай работал чертежником, отец устроился сторожем при библиотеке для русских шоферов, Ольга Георгиевна, у которой водились кое-какие деньги, открыла шляпное дело, а альфонс Аркадий каллиграфическим почерком заполнял ее приходно-расходные книги. Бухгалтерию Ольга Георгиевна ему не доверила, справедливо считая, что если ты сам не следишь за своими деньгами, то рано или поздно об этом пожалеешь. Татьяна Александровна работала в магазине подруги продавщицей и, приходя домой, передразнивала повадки особенно несимпатичных покупательниц, которые ей попадались.

– «Ах, – говорит, – тут желтая лента, а мне бы с сиреневой». – «Разумеется, мадам, – отвечаю я, – мы можем переделать». Переделываем, она меряет шляпку, морщит свой пятачок и говорит: «Знаете, желтая лента была лучше, но если бы она была красной, было бы совсем хорошо…»

Николай и полковник разражались смехом, а Наташа только сдержанно улыбалась и опускала глаза. Уже в детстве ей казалось, что в этих рассказах присутствует что-то унизительное, что мать заслужила гораздо большего, чем место продавщицы у подруги, которая не стеснялась ее попрекать, когда бывала в плохом настроении.

– И вообще француженки страшные! – восклицала мать. – Сколько всего про них писали и говорили, а миф, да и только! Уродливей них только англичанки…

Раз заговорив о недостатках французов, домочадцы уже не могли остановиться. Женщины в массе некрасивые, мужчины – ограниченные, и все – жадные, за лишний сантим удавятся. Любят пускать пыль в глаза, любят строить из себя прогрессистов – ах, свобода! равенство! братство! – но в повседневной жизни предпочитают твердую руку и трепещут перед сильной властью. Ничем, что происходит за пределами их маленькой страны, не интересуются, читают только своих авторов, считают добродетелью жениться на деньгах и превыше всего ставят существование обеспеченного рантье.

– Крохоборы! – пылко восклицал Аркадий Александрович, тем самым словно вынося приговор всей французской нации.

– Кстати, Аркадий, – повернулась к нему сестра, – я давно хотела у тебя спросить: когда ты женишься на Ольге?

Аркадий отчего-то смутился и забормотал, что им и так хорошо… и вообще он столько времени жил холостяком… ему надо привыкнуть к мысли о необходимости перемен… кроме того, в его возрасте брак уже чистая условность…

– Ольга меж тем второй магазин открывает, – негромко заметила Татьяна Александровна, – дела идут хорошо… в планах третий…

– Я не понимаю, – пробурчал Аркадий и насупился.

– Я, конечно, не хочу на тебя давить…

– Но ты именно давишь!

– Не кричи. Законный брак дает массу преимуществ…

– Самое главное из которых в моем случае, очевидно, – быть привязанным к перезрелой особе сорока пяти лет от роду. Благодарю покорно!

– Ах, ну если тебе нужна юная прелестница, тогда конечно… А если Ольга вдруг решит, что ей тоже нужен другой? Мало ли что ей взбредет в голову…

– Тася, прошу тебя! У нас с ней все прекрасно… ей никто не нужен, кроме меня… она уже не в том возрасте, чтобы искать приключений. И покончим с этим!

– Хорошо, как скажешь, – промолвила Татьяна Александровна после паузы, и все заговорили о другом.

Увы, дальнейшие события показали, что кое-кто оказался чересчур самонадеян, а кое-кто, что называется, смотрел в корень. Но люди самонадеянные не имеют привычки слушать людей проницательных, из-за чего в жизни первых происходят всякие нежелательные перемены, а вторые получают возможность с удовлетворением заявить: «Ну я же говорил!»

Глава 11


Юность

Каждый год Наташа, как и положено детям, потихоньку подрастала, но с некоторых пор стала сильно вытягиваться и в двенадцать лет уже сравнялась со своей миниатюрной матерью. Перспектива и дальше увеличиваться в росте повергала мадемуазель Верещагину в панику. Ступни тоже не отставали, и Наташа с тоской предвидела тот момент, когда размер ноги у нее станет больше, чем у Татьяны Александровны, а значит, она больше не сможет донашивать за матерью обувь. А между тем обувь была очень важна, даже важнее, чем одежда, потому что Наташа взяла за правило как можно меньше пользоваться общественным транспортом и предпочитала ходить пешком. Сэкономленные таким образом деньги она тратила на кино и мороженое.

Позже, оглядываясь на полуголодные годы своей юности, она всегда поражалась тому, каким неутомимым ходоком была. От дома на авеню Клиши она пешком добиралась не только до знаменитого Блошиного рынка, расположенного за заставой Сент-Уэн. Она облазила весь Монмартр, который, впрочем, утомил ее своими подъемами и спусками. В погожие дни без особых усилий добиралась до парка Монсо на западе или до Оперы на юге, за которой начинались фешенебельные кварталы, застроенные старинными особняками. По молодости Наташа не придавала им значения – они казались ей угрюмыми, скучными и не слишком привлекательными. Иногда по улице Мира, мимо Вандомской колонны, на которую она почти не обращала внимания, Наташа спускалась до сада Тюильри. Соседний Лувр оставлял ее равнодушной, но сад она любила. Сюда едва доносился уличный шум, от статуй и цветников веяло покоем. На другой берег она почти не заглядывала, и Эйфелева башня волновала ее не больше, чем метеопрогноз на прошлую неделю.

Свои прогулки она совершала в одиночестве и в кино ходила без компании. Ни в школе, ни вне ее друзей у Наташи не было, она привыкла быть сама по себе и сама себя развлекать. Дома она чувствовала, что ей не хватает воздуха. Она любила своих родных, но когда каждый день наполнен борьбой за существование или, если угодно, борьбой за хлеб насущный и элементарные удобства, люди ожесточаются. К тому же кризис 1929 года ударил по французской индустрии красоты и всему, что было с ней связано. Урезались зарплаты, сотрудники теряли свои места. А затем в семействе Верещагиных случилось нечто такое, что затмило и финансовый кризис, и его последствия.

В один прекрасный – нет, будем точны: ужасный день на пороге квартиры на пятом этаже материализовался совершенно растерянный Аркадий Александрович. В правой руке он держал чемодан, набитый книгами, а левой прижимал к себе белого с рыжим кота, изумленно таращившего на окружающий мир зеленые глаза.

– Дядя Аркадий, что случилось? – изумился Николай, открывший дверь.

– Все пропало! – простонал бедняга.

Татьяна Александровна в тот день вернулась домой раньше обычного. Из ее рассказа и сбивчивых реплик ее брата стало ясно, что произошло непоправимое.

Несмотря на кризис, дело Ольги Георгиевны процветало, и она собиралась заняться продажей своих шляпок за пределами Парижа, например, в Довиле или Монте-Карло. О ее коммерческом успехе стало известно одному французскому меховщику, которому принадлежала целая сеть магазинов по продаже шуб. Не так давно умерла его жена, которая питала необъяснимое отвращение ко всему, связанному с делами, но при этом с охотой тратила заработанные мужем деньги. Познакомившись с энергичной Ольгой Георгиевной, меховщик изумился тому, что женщина, оказывается, может разбираться в тонкостях бизнеса и не считает зарабатывание денег чем-то скучным или неподходящим для обсуждения. Дальнейшее легко предугадать: шубы и шляпки слились в экстазе, а Аркадий Александрович оказался в положении того самого третьего лишнего, который только всем мешает. Не осознав всей серьезности своего положения, он попытался пристыдить Ольгу Георгиевну, напомнил ей о ее возрасте, позволил себе пару неосторожных шуток – и был тотчас же выставлен за дверь.

– Теперь она меня уволит! – бушевала Татьяна Александровна. – Разве я не говорила тебе, чтобы ты на ней женился? Будь ты ее мужем, она не посмела бы так с тобой обойтись! И что за кота ты с собой приволок?

– Его зовут Альфонс, – ответил Аркадий несчастным голосом. – Я не мог оставить его там, потому что… понимаешь ли, у ее будущего мужа аллергия на мех.

– У меховщика аллергия на мех?! – поразилась Татьяна Александровна.

Не выдержав, полковник расхохотался.

– Очень смешно! – воскликнула его жена, в изнеможении падая на стул. – На что мы будем жить, спрашивается? Наташа растет как на дрожжах, Коле нужно прилично одеваться, да и тебе… А! – она безнадежно махнула рукой.

С работой у Ольги Георгиевны ей и в самом деле вскоре пришлось распрощаться, и, сменив несколько мест, она оказалась в доме моды, которым заправляла дама, именующая себя графиней. На самом деле она не являлась ни графиней, ни даже, кажется, дворянкой, а была просто оборотистой немкой из числа тех, кого новые власти свежеиспеченных прибалтийских государств выжимали и изгоняли со своих территорий. В обязанности Татьяны Александровны входило рассылать письма с упоминаниями о неоплаченных клиентами счетах, но это была еще не самая неприятная часть работы, потому что к некоторым неплательщикам приходилось являться лично и мягко (чтобы не оттолкнуть клиента) напоминать о долге. Со своей стороны, покупатели, среди которых были богатые, очень богатые, а также титулованные люди, вовсе не спешили расставаться с деньгами и платили с большим опозданием, а иногда соглашались погасить только три четверти долга, с условием, что их больше не будут беспокоить. Однажды Татьяна Александровна вернулась от какой-то герцогини, которая сначала заставила ее прождать несколько часов, а затем обошлась с ней самым бесцеремонным образом. Стаскивая в передней с распухших ног туфли, Наташина мать неожиданно брякнула:

– Честное слово, бывают моменты, когда я понимаю большевиков…

После этого полковник Верещагин некоторое время шутливо именовал жену комиссаршей. Конечно, вырвавшиеся у нее в миг раздражения слова означали только, что жизнь завинтила свой пресс слишком крепко, и терпение Татьяны Александровны находится на пределе. Она крайне редко позволяла себе жаловаться на что-то и лишь однажды призналась Наташе:

– Подумать только, я окончила гимназию с золотой медалью, и во время раздачи наград наша директриса сказала, что в жизни нам помогут послушание, трудолюбие и почитание старших… Вздор все! Главное – тащить свой воз и не оглядываться…

И добавила:

– Я всегда терпеть не могла Некрасова и его строки о русской женщине, которая коня на скаку остановит, в горящую избу войдет… Ну вот, жизнь доказала мне, что все правда, и я сама такая и есть.

Увы, Аркадию Александровичу не досталось и десятой доли той энергии, которая выпала на долю его сестры. Теперь он жил вместе с Верещагиными, пописывал для эмигрантских журналов, впрочем, без особого успеха, и ухаживал за Альфонсом, который единственный, похоже, составлял отныне смысл его жизни. И как-то сразу стало очевидно, что Аркадий Александрович принадлежит к числу людей, которые очаровательны во всех отношениях, когда у них водятся собственные деньги – или когда, на худой конец, они состоят на чьем-то содержании. Без источника доходов такие граждане теряют весь свой лоск, легко опускаются, превращаются в перманентных нытиков и притягивают к себе неудачников всех мастей, а то и откровенных сумасшедших. В редакциях журналов, где Аркадия Александровича изредка публиковали, он сводил знакомства с самыми безнадежными объедками интеллигенции, которых непременно затем приглашал домой. Таким образом Наташа периодически заставала то пришедшего в гости графомана-поэта, который на чем свет стоит ругал Пушкина и Лермонтова, то критика, чьи статьи никто не хотел печатать даже бесплатно, то неизвестного даже в узких кругах писателя, который серьезнейшим образом рекомендовался:

– Сотрудник покойного «Русского слова», покойной «Киевской мысли» и покойного журнала «Нива».

Этот писатель свихнулся на почве заговоров, которые чудились ему повсюду; он, к примеру, на полном серьезе утверждал, что Троцкий и Сталин только разыграли ссору, а на самом деле Троцкий послан за границу, чтобы поднять там большевистскую революцию, и даже здесь, во Франции, нельзя ни за что ручаться. На локтях писательского пиджака просвечивала материя, воротник был обсыпан перхотью, лицо подергивалось в нервном тике, но сотрудник покойных изданий грозил, что разоблачит… что непременно выведет на чистую воду… что он ни за что не допустит…

Такие посетители производили на Наташу особенно тягостное впечатление, и немудрено, что она предпочитала после уроков задерживаться в кино, лишь бы не идти домой. Впрочем, Татьяна Александровна нашла способ прекратить нашествие незваных гостей. Придравшись к какой-то неудачной фразе писателя, она устроила ему и брату скандал и заявила, что, если Аркадию Александровичу нужно общение, он с успехом может общаться с коллегами в редакции, в кафе или где-нибудь еще, а дома лично она желает отдыхать, и ей не нужны посторонние.

– Тася, – спросил ошеломленный Аркадий Александрович, – неужели мои гости тебе мешают?

– Да! – рявкнула сестра железным голосом и повернулась к писателю, который вжался в кресло и таращил на нее глаза. – И вообще, если вам так хочется ходить по гостям, ступайте к своему племяннику в советское посольство!

Упоминание о племяннике произвело совершенно потрясающее впечатление: сотрудник покойных изданий взвился с кресла, тонко прокричал что-то о том, что он не позволит… что он был об Аркадии Александровиче и его сестре лучшего мнения… и гордо проследовал к выходу.

– Тася, – сказал после паузы Аркадий Александрович, умоляюще поглядывая на сестру, – я тебя не узнаю. Как можно с ним так обращаться… он же несчастный человек…

– Да, жалей его, жалей! – отрезала Татьяна Александровна. – Он отовсюду получает пособия, у него сын в банке на хорошем счету, племянник вон… служит красному флагу… и дом твой знакомый недавно под Парижем купил. Тебе он об этом говорил? Нет? Домой к себе приглашал? Не приглашал ведь? Ну что ты глаза отводишь? Не приглашал?

– Он в долг у меня просил… – пробормотал ошеломленный Аркадий Александрович и угас.

– В долг? Надеюсь, ты ему не дал?

– Да у меня сейчас денег нет… Я думал у твоего мужа занять…

– Чтобы дать тому, кто и так богаче нас? Ах, Аркадий, Аркадий… Наташа где – в кино опять ушла?

– Да, с этим… как его… с третьего этажа. Друг Николая который…

– Друг? Что еще за друг?

Вернувшись в тот день из кино, Наташа застала дома форменный тарарам и с некоторым удивлением поняла, что явилась его причиной. Мать затащила ее в комнату и устроила настоящий допрос: что ее спутник говорил ей, как вел себя и не позволил ли он себе каких-нибудь вольностей.

Наташа не понимала, из-за чего разгорелся весь сыр-бор, и добросовестно пересказала, что ей говорил молодой видный щеголь, который сопровождал ее в кино. Он расспрашивал ее о планах на будущее, чем она собирается заниматься, и вроде бы даже намекнул, что у него может быть для нее работа. То, что в кино он то и дело брал ее за руку и пару раз дотронулся до ее коленок, Наташа сообщать не стала, чтобы не травмировать старомодную мать.

– Работу! – заверещала Татьяна Александровна, багровея пятнами. – Этого еще не хватало!

И она метнулась прочь из комнаты – но только для того, чтобы возмущенно отчитать Николая, который вздумал водиться с… с…

– Да сутенер он, – пришел ей на помощь полковник. – Maquereau!

Николай, опешив, стал клясться, что не имел никакого понятия о том, чем занимался его знакомый. В конце концов, они живут в одном доме… Луи был так любезен и с ним, и с Наташей…

– Ты точь-в-точь как твой дядя! – сказала рассерженная Татьяна Александровна. – Водишься черт знает с кем!

Альфонс, забравшись под диван, сверкал оттуда зелеными глазами. Мужчины сделались красные, как раки, полковник нервно шевелил седыми усами.

– Наташе всего пятнадцать, – заявила Татьяна Александровна. – Я не желаю, чтобы этот… этот тип подходил к ней или заговаривал с ней.

– Я скажу ему… – пробормотал Николай.

– Нет, – вмешался полковник. – Ты вообще не понимаешь, что это за люди. Он может быть опасен… Я сам с ним поговорю. А ты, – обратился он к жене, – предупреди Наташу.

Очевидно, беседа с полковником Верещагиным не произвела на Луи особого впечатления, потому что после нее он как ни в чем не бывало здоровался с Наташей и насмешливо спрашивал, не передумала ли она насчет работы. Татьяна Александровна, которую все происходящее крайне тревожило, заговорила о том, что семье необходимо переехать, но тут судьба сжалилась над Верещагиными. Однажды вечером Луи выпил больше чем следует, свалился в пролет лестницы и сломал себе шею. Квартира его недолго простояла пустой – вскоре в нее въехали новые жильцы, скромные провинциалы, которых нужда заставила сняться с места и в поисках работы загнала в Париж. А Татьяна Александровна сказала дочери:

– У графини освободилось место – что-то вроде рассыльного. Надо ездить по поручениям, развозить приглашения на показы, иногда доставлять платья на съемку в студию и привозить их обратно. Платят немного, но у тебя будут свои деньги. Хочешь попробовать?

– Хочу, – ответила Наташа, ни мгновения не колеблясь.

Конечно, она лукавила: никто и никогда не хотел бы состоять на побегушках, но у нее не было выхода. Когда судьба бросает вам крошки, а отказ от них означает «ничего», вы соглашаетесь на крошки, вот и все.

Глава 12


Манекен

Наташа думала – и Татьяна Александровна, кажется, придерживалась того же мнения, – что работа будет занимать только часть дня, а по утрам она, как и раньше, будет ходить в школу. Однако реальность не замедлила внести свои коррективы.

– Разумеется, она должна быть на месте целый день, – сказала графиня. – Никто не может сказать, в какой именно момент она понадобится. И, разумеется, ждать ее никто не будет.

Хозяйка дома моды принадлежала к тем ухоженным, внушающим почтение дамам, возраст которых определить довольно трудно, да и сами они не любят о нем вспоминать. На самом деле ей было чуть-чуть за пятьдесят. Свои русые волосы она стригла коротко и подвивала волнами, что в плане внешности разом убавляло ей лет десять. Одевалась очень обдуманно, без всяких кричащих цветов, из украшений носила только жемчуг и кольцо с массивным бриллиантом. С русскими служащими – а таких у нее было много – говорила по-русски с легким акцентом, характерным для бывших прибалтийских губерний Российской империи, с французами объяснялась по-французски без всякого акцента. Держала она себя с достоинством и ко всем обращалась на «вы», чем поначалу повергла Наташу в трепет.

– Так что вы решаете? – спросила графиня.

– Я буду у вас работать, – выпалила Наташа и покраснела.

– Очень хорошо, – спокойно одобрила эта странная женщина. – Но вы не можете представлять наш модный дом в этом, – она глазами указала на перешитую юбку Наташи. – Нина Сергеевна! Это наш новый courrier. Подберите мадемуазель Натали что-нибудь неброское, но приличное. И пусть Жан сделает ей прическу, не знаю… на его вкус.

– Госпожа графиня, вы вычтете стоимость из ее заработка? – с некоторым беспокойством вмешалась Татьяна Александровна.

– Нет, потому что выглядеть прилично – часть ее работы. Кстати, покажите руки, мадемуазель… Нет, все в порядке, руки чистые.

Нина Сергеевна выделила Наташе белую блузку с бантом и черную юбку, процедив сквозь зубы, что носить их надо аккуратно, и девушкой занялся мсье Жан. Он потратил на нее не более пяти минут, лихо обкорнав косички и взбив оставшиеся волосы с помощью каких-то сложных щеток.

«Я похожа на гриб, – удрученно подумала Наташа, разглядывая себя в зеркале, в котором отражался нахохлившийся круглолицый подросток со вздернутым носом. – Наверное, меня никто никогда не полюбит. И почему дома все твердят, что я хорошенькая и мне не о чем беспокоиться? Жалеют, наверное…»

Но ей недолго пришлось терзаться сомнениями по поводу своей внешности, потому что ее вызвала Нина Сергеевна и дала первое поручение.

На новом месте Наташа освоилась быстро, а о том, что пришлось бросить школу, даже не успела пожалеть. Находясь в доме моды, она видела работу этого тонкого и ни на что не похожего механизма изнутри. Сплетни, которыми обменивались между собой закройщицы, служащие и манекенщицы, могли бы стать основой не одного романа. Затаив дыхание, Наташа слушала разговоры о том, как владельцы переманивают друг у друга художников по костюмам, какую выгодную партию сделала девушка, демонстрировавшая платья в соседнем модном доме, или как маркиза такая-то вдруг стремительно начала полнеть и перестала влезать в заказанные наряды, а потом навестила некоего доктора и загадочным образом вернулась к прежним размерам.

– Конечно, залетела! Да еще от любовника, потому что муж с ней не живет! Вот смеху было бы! Конечно, пришлось сказать, что наши закройщицы ошиблись с размером… А она потом тайком щедро доплатила за их «ошибку»…

Иногда Наташа чувствовала себя как исследователь, забредший в джунгли, которые кишат дикими или, по крайней мере, не слишком приятными зверями. Несмотря на то что мода апеллирует к красоте, ее изнанка далеко не так привлекательна. О тех, кто разорялся, терял клиентуру или просто больше не имел успеха, как всемогущий недавно Поль Пуаре, здесь говорили с презрением или насмешкой; напротив, тех, кто возносился наверх, пусть и используя не самые честные методы, ставили в пример. На словах превозносили оригинальность, но на деле тщательно изучали все, что выпускают в свет конкуренты, и удачные находки без зазрения совести заимствовали, слегка переиначив. Если кто-то выпускал в свет блузку с прорезями на плечах, и она имела успех, можно было держать пари, что вскоре другие дома выдадут аналогичные модели блузок, платья с прорезями и даже жакеты. За богатых клиентов шла постоянная борьба, которая не ослабевала ни на минуту, и, чтобы переманить их у конкурентов, в ход пускались всевозможные интриги. Соперничество шло и за то, чтобы попасть на страницы журналов, причем «Вог» ценился куда выше «Мод», слава которых, по большому счету, не пережила Первую мировую войну.

Особое место в иерархии любого модного дома занимали манекенщицы, хотя, казалось бы, ничего особенного они не делали и только представляли платья. Впрочем, в то время манекенщицы соединяли профессии собственно модели и продавщицы: они не только показывали наряд, но и должны были убедить клиентку приобрести его. Проработав некоторое время в мире моды, Наташа узнала, что, оказывается, есть не только манекенщицы, работающие в том или ином доме, но и такие, которые выходят в предназначенных для рекламы вещах в свет, посещают в них скачки и разъезжают по курортам. Также выяснилось, что якобы случайные снимки красавиц на скачках, одетых в наряды той или иной фирмы, на самом деле оговорены заранее, и фотографы не будут просто так никого снимать.

Нося манекенщицам почту, выполняя их мелкие поручения и постоянно находясь вблизи них, Наташа в конце концов вынуждена была прийти к неутешительным выводам. Большинство разговоров в этой среде сводилось к двум темам: где можно подцепить мужика, желательно богатого, и кому сколько платят. Денежная тема обсуждалась многократно и со всех точек зрения, но даже она пасовала перед сексом. Кто с кем спит, или спал, или только собирается спать, оказывалось неисчерпаемым источником для разговоров. Уровень откровенности бывал таков, что от него уши вяли. Иные манекенщицы уже были замужем и считались вполне добропорядочными женами, но и эти добропорядочные нередко несли такое, отчего Наташа начинала чувствовать мучительную неловкость. Она стала понимать одну из манекенщиц, обладательницу настоящего русского графского титула, которая предпочитала держаться в стороне от остальных и не снисходила до общения с ними. Ее считали заносчивой, а между тем тут явно была не только заносчивость, но и нежелание запачкаться.

«Как они просто обо всем рассуждают! Связаться с тем или с этим, потому что у него много денег или он знаменит, – думала Наташа. – А я точно знаю, что смогу быть только с тем, кого полюблю».

Те небольшие деньги, которые она получала, все же помогли ей одеться, обуться и обзавестись кое-какой косметикой. Совсем уж дрянная еда вроде бульонных кубиков для бедных тоже осталась в прошлом. Но Наташа чувствовала, что проживает не полноценную жизнь, а только краешек жизни, что это полусуществование без всяких перспектив, как будто стоишь на одной ноге на очень маленьком пятачке и не можешь никуда двинуться.

– Мармелад, не вертись! Ой, какие у тебя колтуны… Ужас!

Кот Альфонс уже успел утратить свое изначальное имя и получил новую кличку – Мармелад – после того, как съел мармелад, который Николай купил Наташе на день рождения. Аркадий Александрович всерьез воспринял слова сестры о том, чтобы встречаться со своими знакомыми вне дома, и теперь большую часть дня пропадал в разных местах, из-за чего заботы о коте легли на плечи Наташи. Мармелад стал ей настоящим другом – она говорила с ним, изливала ему душу, а кот слушал и смотрел на нее своими мудрыми зелеными глазами. И, разумеется, никогда ей не возражал.

– Надо тебя подстричь, – решила Наташа, увидев колтуны. Но кот, заметив, что она берется за ножницы, запаниковал и вмиг взлетел на шкаф. Спуститься он согласился только после того, как Наташа убрала ножницы на место.

«Делать нечего, придется нести его к Петру Ивановичу», – подумала Наташа. Петр Иванович был когда-то помещиком Таврической губернии, а ныне работал в Париже собачьим и кошачьим парикмахером. Животные его обожали, как, впрочем, и он их.

Однако Петр Иванович уже давно перебрался с авеню Клиши поближе к центру, и от Наташиного места работы до него было лишь десять минут пешего хода.

«Возьму Мармелада с собой, отнесу его к Петру Ивановичу, попрошу разрешения оставить там и пойду на работу… А вечером заберу».

Однако через полчаса после того как Наташа явилась на работу, в дом моды позвонили и попросили ее к телефону.

– Все плохо, – сказал взволнованный Петр Иванович, – я выстриг колтуны, но он плачет и не понимает, что происходит. Он думает, что ты его бросила. Пожалуйста, забери его немедленно.

– Наташа! – закричала Нина Сергеевна с другого конца зала. – Тут три платья, отвези их на съемку… И хватит болтать по телефону со своими поклонниками!

Покраснев, Наташа повесила трубку и подошла к немолодой даме, которая, судя по поджатым губам, сегодня была особенно не в духе. Впрочем, у Нины Сергеевны бывало только два настроения: кислое и очень кислое.

– Вот тебе деньги на такси. Платья дорогие, помни! Впрочем, ты всегда аккуратна, это я на всякий случай говорю. Адрес студии не забыла? Очень хорошо!

Забрав платья, Наташа бегом поспешила к Петру Ивановичу. Она хотела объяснить ему ситуацию, но, завидев ее, Мармелад бросился к ней и стал так жалобно мяукать, что она сдалась.

– Иди сюда… Сейчас я отвезу платья, потом мы быстренько съездим домой, и я тебя там оставлю. Скажу, что меня в студии задержали…

Одной рукой прижимая к себе кота, а в другой неся три тяжелых платья в чехлах, Наташа отправилась искать такси, которое нашлось не сразу, потому что не все водители согласны брать пассажиров с животными. Когда такси привезло ее к серому зданию студии, Наташа расплатилась, захватила платья и Мармелада и побежала внутрь.

Одни уверяли, что раньше здесь был самолетный ангар, другие – что гараж для военных машин. Внутри здание было разделено на сегменты, в каждом из которых фотографы производили съемку. По полу, извиваясь, как змеи, ползли толстые кабели юпитеров, в помещениях стояли черные камеры и разнокалиберные отражатели, ассистенты по реквизиту несли столики и ширмы, использовавшиеся при съемке.

– Я к мсье Фери, – сказала Наташа консьержу, который скучал возле входа.

– Он сегодня не снимает.

Наташа изумилась.

– Я от графини… Мне сказали, что будет съемка для журнала…

– А, так это не Фери, а новый фотограф, Ноэль. Он в девятой. Проходите.

В девятой секции рабочие под сосредоточенным взглядом незнакомого Наташе худого брюнета с безупречным пробором перетаскивали декорации. Мармелад, впервые попавший в подобную обстановку, с любопытством озирался. Брюнет обернулся и вопросительно покосился на Наташу.

– Добрый день, месье! Вы снимаете портфолио для журнала? Я привезла три наряда от графини Берг, как и было условлено.

– А, да, платья, – произнес брюнет таким тоном, словно видел уже тысячи самых разных платьев, и они успели ему порядком надоесть. – Как вас зовут, мадемуазель?

– Наташа… то есть Натали.

– Вы русская?

– Да.

– Очень приятно, – сказал брюнет, переходя на русский язык. – Меня зовут Григорий Федорович Голенищев, он же Ноэль, и я фотограф. Почему Ноэль – понятия не имею, меня так окрестили в журнале, потому что Голенищев… ну, словом, сложно для французов. Это ваш кот?

– Да, – подтвердила Наташа. – Это Мармелад.

– А он спокойный? Вы сможете его удержать, ну, допустим, минуту? Вообще – вы хотите сняться для журнала?

– Я? – изумилась Наташа.

– Ну да, вы. Давайте-ка сюда эти глупые платья…

И Голенищев-Ноэль забрал у Наташи тяжелые наряды, которые, по правде говоря, успели ей порядком надоесть, потому что тащить одновременно их и кота было довольно-таки обременительно.

– У меня тут меха для съемки, – продолжал фотограф, водружая платья на вешалку, на которой уже висело десятка два самых разных нарядов, в чехлах и без них, – вечернее платье из валансьенских кружев и еще какая-то ерунда. Но этот дурацкий павильон меня убивает.

– Правда? – машинально спросила Наташа. Она уже увидела то самое платье из кружев, о котором так пренебрежительно отозвался собеседник, и ее сердечко затрепетало от восторга.

– Конечно. Что тут можно сделать? Ну, задник какой-нибудь поставить, столик воткнуть, статую. Пару ступенек. Драпировки протянуть, – Голенищев поморщился и обернулся к рабочим. – Нет, эту колонну левее… А ту переставьте вглубь. Нет, ближе ко мне. Чуть-чуть правее… Ладно, оставьте так. – Он вздохнул и поглядел на Наташу. – Так вы согласны поработать манекеном?

В то время это слово означало и собственно неодушевленный манекен, и манекенщицу.

– Да! – выпалила Наташа, больше всего боясь, что ее новый знакомый передумает.

– Очень хорошо, – одобрил фотограф. – Пойдемте, я покажу, где вы можете накраситься для съемки.

Глава 13


Прорыв

Казалось бы, что может быть легче, чем надеть прекрасное кружевное платье, накинуть на плечи меховой палантин и принять изысканную позу перед камерой? Однако через несколько часов Наташа была близка к тому, чтобы расплакаться.

Перво-наперво выяснилось, что она не умеет наносить макияж, необходимый для съемки, и фотограф сам загримировал ее и сам сделал ей прическу, которая, с его точки зрения, была нужна для фотосессии. Затем платье, о котором Наташа так мечтала, не подошло ей по размеру – оно оказалось широковато в талии. Впрочем, эту проблему тоже решили, заколов сзади ткань булавками.

Туфли же, которые привезли для съемки, наоборот, оказались Наташе малы, потому что вообще-то они предназначались для другой манекенщицы, с меньшим размером ноги.

– Ничего не поделаешь, туфли должны быть в кадре, – сказал Голенищев, и Наташа поняла, что придется терпеть.

Все четыре с половиной часа, пока шла съемка, она чувствовала себя, как вредная дочка мачехи, посягнувшая на хрустальную туфельку Золушки. А между тем фотограф требовал от нее улыбаться, поворачиваться в разные стороны, принимать разные позы и ни в коем случае не кукситься.

Мармелад тоже доставлял немало хлопот. Он отворачивался от объектива именно тогда, когда надо было смотреть в него, в момент съемки менял положение на руках у Наташи и вообще вел себя своенравно, как и всякое животное.

Париж заливало палящее солнце, бывший самолетный ангар раскалился, и в нем было практически нечем дышать. Но Голенищев, казалось, ничего не замечал. В наглухо застегнутой рубашке и корректнейшем галстуке он снимал кадр за кадром, время от времени требуя от ассистентов переставить задник или передвинуть реквизит. Юпитеры светили на полную мощность, Наташа чувствовала, как по телу у нее течет пот, и боялась, что грим тоже поплывет в самый неудачный момент.

Наконец фотограф объявил, что ее съемка закончена. Сдавленно охнув, Наташа опустила Мармелада на пол, возле вешалки сбросила обувь, стащила меховой палантин, кое-как повесила его и босиком прошла в небольшую гримерку, предназначенную для манекенщиц.

На девушку тотчас уставились три пары недружелюбных глаз. Это были модели, которых Голенищев должен был снимать сегодня и которые не испытывали никакого восторга оттого что модный фотограф пропустил вперед никому не известную дебютантку. Одна из девушек курила, жадно затягиваясь, и ее окутывало чуть ли не облако сигаретного дыма.

– Хорошо поработали? – двусмысленно спросила крашеная блондинка, которая сидела, закинув ногу на ногу и обхватив колено руками.

– Просто замечательно, – объявила Наташа гордо. – Великолепно!

Она была вся в поту, ноги ныли, от грима щипало кожу, но она скорее умерла бы, чем призналась этим ухоженным и недружелюбным особам, как ей на самом деле скверно.

– И давно ты этим занимаешься? – спросила девушка с сигаретой.

– Нет, – честно ответила Наташа, не вдаваясь в подробности, и стала вынимать из платья булавки.

Третья манекенщица до сих пор молчала, меряя новенькую настороженным взором, но, очевидно, решила, что настало время указать ей на ее место.

– С такой внешностью, как у тебя, я бы на многое не рассчитывала, – высокомерно заявила она. – То, что тебя фотографировали, еще не значит, что твои снимки возьмут в журнал, а если не возьмут, ничего тебе не светит.

У Наташи дрогнули губы, но она вспомнила кое-какие разговоры манекенщиц у графини Берг и решила не оставаться в долгу.

– Ты, главное, почасовую оплату бери, – выпалила она. – Больше получится. А обо мне не беспокойся.

По выражению лица третьей манекенщицы Наташа поняла, что попала в точку. Две другие девушки переглянулись и захихикали. К счастью, на этом месте в дверях возник ассистент, который попросил манекенщиц пройти на съемку.

– А это вам, – добавил он, протягивая Наташе конверт.

В нем лежало сто франков. За месяц работы у графини Наташа не получала и четырехсот. Девушка так опешила, что забыла даже сказать «спасибо».

Все ушли, и она осталась одна, если не считать Мармелада, который уселся на стол под лампионами и, шевеля усами, зачарованно таращился на коробку с рассыпной пудрой. Переодеваясь в свою одежду, Наташа поймала себя на мысли, что ненавидит ее. Ей безумно не хотелось расставаться с платьем, которое она надела для съемки, но она знала, что не имеет права забирать его, и погладила его рукой на прощание, как живое существо.

– Идем, Мармелад!

Впопыхах Наташа совсем забыла стереть грим, и, когда она, доставив кота на авеню Клиши, вернулась в дом моды, служащие поглядели на нее с изумлением.

– Где ты пропадала? – сурово спросила Нина Сергеевна.

– Меня снимал мсье Ноэль, – ответила Наташа. – Новый фотограф. Он был сегодня вместо мсье Фери.

Нине Сергеевне очень хотелось уличить во лжи девчонку, которая, по мысли немолодой дамы, была всегда недостаточно с ней почтительна. Нина Сергеевна являлась вдовой тайного советника и искренне страдала, если чувствовала, что ее мало уважают – а это чувство не покидало ее никогда, ни при каких обстоятельствах. В метро ее без всякого уважения толкали, цветочница продавала ей цветы, разговаривая недостаточно любезным тоном, кассирша в магазине отсчитывала Нине Сергеевне сдачу точно так же, как какой-нибудь другой покупательнице, и вообще мир так мало ее ценил, поэтому неудивительно, что в нем то и дело происходили войны, революции, землетрясения и всякие катаклизмы.

– Ты вовсе не должна была сниматься, – сухо начала Нина Сергеевна. – В твои обязанности не входит…

Она совершенно упустила из виду, что графиня, заинтересовавшись разговором, подошла поближе.

– Это какой Ноэль – Голенищев, что ли? – спросила хозяйка дома с любопытством.

– Да, Григорий Федорович, – подтвердила Наташа.

– И он выбрал вас? Но ведь все знают, что ему нелегко угодить. – Несколько мгновений графиня всматривалась в лицо Наташи так, словно увидела его впервые. – Мадам Норман! – подозвала она работающую у них даму пятидесяти с лишним лет, которая снималась для журнала «Моды» еще в 1901 году, а сейчас была кем-то вроде начальницы при манекенщицах. – Алиса ведь от нас ушла? Вот что, займитесь мадемуазель Натали. Научите ее ходить как надо, разговаривать с клиентами и… словом, всему. Пока она будет у нас вместо Алисы. – Она повернулась к Наташе и улыбнулась сухой, чисто деловой улыбкой. – Платить я вам на первых порах буду восемьсот франков плюс стол. Нина Сергеевна! Нам понадобится новый курьер.

Для манекенщицы той поры 800 франков были, прямо скажем, не бог весть какой зарплатой, но Наташа и не подумала протестовать. Эти деньги означали, что Верещагины наконец смогут уехать с авеню Клиши, что Николаю больше не придется портить себе зрение, беря на дом дополнительную работу, и возможно, что отцу даже удастся оставить ремесло сторожа. Те 800 франков, о которых говорила графиня, означали не свободу – но лишь первый шаг к ней, и не исключено, что самый важный.

Узнав о предложении графини, Татьяна Александровна заволновалась.

– Ты несовершеннолетняя, по закону контракт за тебя должен подписать отец… А что, если он откажется? Надо как-то его подготовить к тому, что тебе предложили новую работу.

Однако, ко всеобщему облегчению, полковник спокойно отнесся к тому, что его дочь будет расхаживать в модных нарядах перед незнакомыми дамами и господами, уговаривая их сделать покупку.

– Я надеюсь все же, что ты будешь вести себя прилично, – вот все, что он счел нужным сказать.

Какой-нибудь восторженный романист не преминул бы написать в этом месте, что для Наташи началась новая жизнь, но, по сути, это было не так. Да, призрак нищеты отступил, и Верещагины перебрались с авеню Клиши на Севастопольский бульвар, но очень быстро стало ясно, что работа манекенщицы таит в себе множество подвохов. Надо всегда хорошо выглядеть, производить благоприятное впечатление, быть любезной с клиентами и приносить прибыль, как можно больше прибыли. Самой главной проблемой являлись клиенты. Многое бы упростилось, будь все посетители домов моды воспитанными людьми, которые действительно приходят, чтобы купить одежду; но таких на самом деле меньшинство. Богатые светские бездельницы являлись, чтобы заставить показать себе всю коллекцию, надменно хаяли ее, одновременно отпуская шпильки в адрес манекенщиц, и гордо удалялись, ничего не заказав. Дородные господа с брюшком сообщали, что хотели бы купить что-нибудь в подарок супруге, а на самом деле высматривали себе среди девушек очередную любовницу. Некоторые клиенты вообще вели себя так, словно находились на невольничьем рынке, и обращались с манекенщицами просто оскорбительно. Неудивительно поэтому, что у графини особенно привечали одну взбалмошную актрису, которая появлялась раз в полгода, восклицала, что у нее ни на что нет времени, через четверть часа убегала с показа, а затем заказывала всю коллекцию, которую оплачивал содержавший ее министр.

По выходным Наташа позировала Голенищеву в студии и, несмотря на все неудобства – жару, слепящий свет софитов, перфекционизм фотографа, который многих раздражал, – ловила себя на мысли, что работать фотомоделью все же легче, чем иметь дело с капризами, грубостями и выходками клиентов. Фотосессию с Мармеладом забраковали почти все редакторы. Они сочли, что девушка выглядит слишком юной, а кот на снимке вообще ни к чему, но один журнал все же взял самое удачное фото. На нем Наташа была снята по грудь, из-под мехового палантина почти не было видно платья, зато Мармелад получился во всей красе, а благодаря стрелкам на веках в лице Наташи тоже проглянуло нечто кошачье. Ей самой это фото очень нравилось; не довольствуясь журналом, она выпросила один отпечаток у фотографа и повесила в своей комнате.

– Надо же, никогда бы не подумала, что в день съемки ты носила его выстригать колтуны, – заметила Татьяна Александровна. – И какой он получился тут солидный, упитанный, хотя на самом деле худой! А ты просто красавица, хотя помада, конечно, слишком темная…

Наташа хотела ответить, что вообще-то во время съемки у нее болели ноги, что ей было жарко, душно, неудобно, что лучезарность, исходящая от снимка, целиком является заслугой фотографа – но ее остановила одна простая мысль: какая, в сущности, разница, что там было на самом деле? Все видят замечательное фото, ну и прекрасно. Ни к чему тащить зрителей за кулисы и говорить о колтунах кота и туфлях на два размера меньше.

Голенищев познакомил ее с другими фотографами, на которых она произвела приятное впечатление ровным характером и отсутствием капризов, отравляющих совместную работу. Один из них предложил ей позировать для снимков, которые сопровождают рекламные объявления. Это небольшие фотографии, занимающие обычно менее четверти журнальной полосы, и они котировались гораздо ниже, чем съемки для портфолио крупного журнала. Но Наташа подумала, что за работу ей заплатят, а раз так, отказываться нет смысла.

Сначала она рекламировала мыло, зонтики и тушь для ресниц, позже последовали шляпки, драгоценности, фотоаппараты, духи. Много денег Наташа не заработала, но тем не менее ее стали узнавать, и когда Голенищев приносил ее студийные снимки, редакторы уже не говорили ему, что она выглядит как-то не так, как им нужно. Через некоторое время ее фотографии в нарядах от ведущих домов моды уже были во всех журналах, но Наташе они не приносили и десятой доли той радости, которую принес самый первый опубликованный снимок с Мармеладом.

Моменты, на которые она раньше не обращала внимания, начали ее раздражать, 800 франков жалованья у графини стали казаться оскорбительно ничтожными, и еще Наташу задело, что ее, очевидно, не считали звездой, потому что позвали на дефиле представлять новую коллекцию только в самый последний момент. Когда истек срок ее годового контракта, она не стала его продлевать, а ушла в модный дом «Ирвен», где ей сразу же положили зарплату в полторы тысячи франков.

Глава 14


Арман

Вероятно, она могла считать себя счастливой. Ее ровесники работали на заводах за куда более скромную плату, иные в поисках заработка уезжали в колонии, иные становились на скользкую дорожку, не говоря уже о тех, о ком время от времени сообщала газетная хроника – о тех, кто не сумел вписаться в местную жизнь и в итоге открыл газ, повесился или выбросился из окна. Но Наташа все же не была счастлива. Деньги, которые она получала, открыли перед ней мир дорогих вещей, известность, которой она стала пользоваться, привлекала к ней мужчин. Но она была не настолько меркантильна, чтобы считать капитал заменой счастью, и ей нужны были не мужчины вообще, а один, который полюбит ее всем сердцем и которого она станет любить точно так же.

К тому же она никак не могла забыть некоторые сцены, свидетельницей которых сделалась у графини еще тогда, когда работала рассыльной. Она помнила старых – под сорок – манекенщиц, которые приходили и униженно молили хоть о какой-нибудь работе; помнила разговоры о некогда блиставших красавицах, которые теперь стали никому не нужны и спивались в одиночестве. Когда Аркадий Александрович имел неосторожность при ней заметить, что «манекен – это не профессия», Наташа поначалу возмутилась, но потом его слова не раз приходили ей на ум, и она вынуждена была признать, что в какой-то мере он прав. Когда она не демонстрировала наряды, не позировала фотографу и не ехала на курорт с чемоданом платьев, которые требовалось показать на публике, ей нечем было себя занять. В такие моменты она чувствовала пустоту и, пожалуй, тревогу. Она не привыкла читать книги, чтобы отвлечься, а кино, после того как она познакомилась с людьми из этой среды, посещавшими мир моды, утратило для нее значительную часть своей притягательности. Кроме того, Наташа обнаружила, что и по-русски, и по-французски пишет с грамматическими ошибками, и когда ей на это указали, ей стало неприятно. Иногда, когда жизнь сталкивала ее с более-менее образованными людьми, она прислушивалась к их разговорам и с отчаянием понимала, что ей катастрофически не хватает знаний.

В какой-то момент она обнаружила, что прошлое, которое она давно оставила позади и не собиралась ворошить, по-прежнему живет в ней. Порой в разгар особенно мучительной съемки, когда Голенищев был недоволен светом, тенями, реквизитом, костюмом и ею самой, она вдруг вспоминала звезды над Константинополем или оттенок воды за кормой корабля, который увозил Верещагиных из Крыма. Тогда светлые глаза Наташи приобретали странное отрешенное выражение, она как-то по-особенному поджимала губы и вскидывала голову. Голенищев, оборвав фразу на полуслове, смотрел на нее с удивлением.

– Наталья Ивановна! Кажется, я нашел… Стойте вот так и не шевелитесь!

Летом в студии было жарко, зимой, напротив, холодно, и присутствующие на съемке по очереди бегали обогреваться к небольшой печке. Единственным, кто никогда не замечал ни жары, ни холода, оставался фотограф. Он всегда был корректнейшим образом одет, всегда идеально причесан. Наташа, наверное, влюбилась бы в него, если бы не знала, что женщины вне съемочной площадки его не интересуют.

Голенищев сделал два кадра и стал ворчать, что пленка кончилась. Пользуясь образовавшимся перерывом, Наташа отошла к печке, возле которой уже стояла Франсуаза Дюфур, которую все звали Симоной. У нее было узкое лицо с мелкими чертами и большие влажные глаза, такие же темные, как ее волосы. Когда она смеялась своим низким хрипловатым смехом, на нее обычно оборачивались все мужчины, находящиеся поблизости.

– Мсье Ноэль опять недоволен всем на свете? – спросила Симона таким тоном, что нельзя было понять, шутит она или говорит серьезно.

– Нет, просто меняет пленку.

– Вы просто ангел, Натали, – сказала Симона все тем же двусмысленным тоном, который, очевидно, был для нее привычен. – Сниматься в открытом платье – сейчас – я бы не выдержала. И почему ему не нравятся мои сумки?

– Он сказал, их оттенок не подходит к платью.

– О боже, – Симона сделала уморительную гримасу, – какой еще оттенок? Это ведь будет черно-белая фотография. Натали, умоляю, скажите ему, что вам нравится сумка. Любая, неважно какая. Вас он послушает.

– Ах, вот ты где! – прозвучал позади них незнакомый Наташе мужской голос. Симона поспешно обернулась. – Там на входе какой-то бывший солдат, кажется, воображает, что война еще не кончилась. Насилу пропустил нас с Арманом… Прошу прощения, я, кажется, прервал чрезвычайно важный разговор?

Симона засмеялась.

– Мой друг Морис де Фермон, – представила она вновь пришедшего. Из ее тона вмиг куда-то ушла вся двусмысленность, он стал беспечным и даже располагающим к себе. – Это мадемуазель Натали, которую вы, конечно, знаете… А если не знаете, тем хуже для вас. Мсье… э…

– Арман Ланглуа, – поспешно сказал спутник Мориса, во все глаза смотревший на Наташу, стоявшую в великолепном белом платье с открытыми плечами и множеством оборок по подолу. Она выглядела необыкновенно притягательно, и Арман еще подумал, что она похожа на снежную розу.

– Морис о вас рассказывал, – заметила Симона. – Я, правда, не помню, что именно…

Морис расхохотался. Это был крупный, элегантный, добродушный господин, излучавший уверенность в себе. О таких обычно говорят «душа общества», и впрямь, скучать в их компании не приходится. Странно, впрочем, было то, что спутник выглядел полной его противоположностью. Он казался застенчивым, хрупким и юным. Наташа заметила, что он чуть-чуть ниже ее ростом, и тотчас утратила к нему интерес.

– Натали! – к ним подошел встревоженный ассистент. – Мсье Ноэль спрашивает, куда вы пропали…

– Иду, – проворчала Наташа и, зябко поводя плечами, зашагала обратно.

– Какие интересные у тебя подруги! – восхитился Морис, когда она удалилась. Он рассчитывал вызвать у любовницы легкий приступ ревности, который пощекотал бы его самолюбие, но та знала его слишком давно, чтобы купиться на такой дешевый прием.

– Даже не думай, – хихикнула Симона. – Мадемуазель строит из себя недотрогу, а сама только и ждет верного случая.

– А, я же видел ее на рекламе чего-то! – с опозданием сообразил Морис. – Мыло или отбеливатель – какая-то такая ерунда. Она русская? Княгиня, графиня, баронесса? Рассказывай, я жажду подробностей!

– Боже, какой ты отсталый! Княгини уже давно вышли из моды.

– Жаль, – вздохнул Морис, – а я как раз присмотрел парочку для Армана… по сходной цене, – добавил он вполголоса.

Он изображал из себя совершенно бессердечного человека, и Симона, напустив на себя строгий вид, как раз собиралась отчитать его притворно суровым тоном, когда все же догадалась посмотреть на Армана и по его смущенной улыбке поняла, что оборот, который приняла беседа, ему не слишком приятен.

– Зачем ты сюда приехал? – спросила она, круто меняя тему. – Я же сказала тебе, что освобожусь не раньше семи…

– Я рассчитывал застать тебя с любовником, – ответил Морис с серьезным видом. Симона опешила.

– С каким еще любовником?

– Не знаю. С каким-нибудь. Мне и самому было интересно, кто это окажется.

Она увидела смешливые искорки у него в глазах и рассердилась.

– Ты… ты знаешь, кто ты такой?

– Конечно, нет! Жду с нетерпением, когда ты меня просветишь.

– Я тебя обожаю, – совершенно нелогично заявила Симона. – Арман, простите, ради бога. Тут… в общем… сами понимаете, – она развела руками и очаровательно улыбнулась.

Ее позвал ассистент Голенищева, и она убежала.

– А ты положил на нее глаз, – заявил Морис, оборачиваясь к Арману. Молодой человек покраснел. Он решил, что его приятель имеет в виду Симону, и собрался бурно протестовать.

– Я?! Уверяю тебя…

– Ну да, ну да, не отпирайся. Предупреждаю тебя сразу: на многое не рассчитывай, эти манекенщицы – редкие сучки. Сколько их у меня было… – Морис усмехнулся. – Ладно, попробуем прямо сейчас зазвать эту Натали в ресторан. Я с Симоной, тебе нужна компания, и вообще у тебя скоро день рождения.

– Морис, у меня день рожденья в августе.

– В августе, в декабре – какая разница? Ну, хорошо, у моей жены день рождения… Черт! Это не покатит. Тогда так: ужин в ресторане в честь того, что твой папаша купил очередную каучуковую плантацию на краю света. Он же постоянно их покупает? Вообще не слишком занудствуй, но дай понять, что у тебя есть деньги. Если хочешь завоевать женщину, это нелишне.

– Морис, когда ты так говоришь… – начал утомленный Арман.

– То кажусь столпом мудрости. Я знаю, – ответил де Фермон с широкой улыбкой.

– Не всем женщинам нужны деньги.

– Она тебе и двух слов не сказала, а ты уже знаешь, что ей нужно? Я уж молчу о том, что деньги нужны всем. Даже мне.

Арман открыл было рот, но понял, что в словесном поединке над Морисом верх все равно не одержит, и смирился.

– Особенно мне, – увлеченно продолжал Морис развивать тему денег, – потому что, видишь ли, я человек семейный, дети, опять же… Раймонда.

– И Симона, – не удержался Арман.

– И Симона, – не стал отпираться его друг. – И всем нам было бы очень хорошо, но, как тебе известно, мой тесть – нормандец. Я совершенно точно знаю, что он сколотил несколько миллионов, но надеяться на то, что он выделит хоть что-то нам с женой… – он вздохнул и пожал плечами. – Ладно. Так ты едешь в ресторан с нами и мадемуазель Натали?

– Она не согласится, – сказал Арман.

– Еще как согласится, – фыркнул его собеседник. – Не будь я Морис де Фермон, если не уговорю ее!

Глава 15


Вечер

– К сожалению, я не могу идти с вами, – сказала Наташа. – Меня ждут дома.

Стоя возле зеркала в гримерной, она поправляла высокий воротник свитера. После съемки Наташа уже успела переодеться в свою обычную одежду и сменить яркий макияж на более естественный.

Раздосадованный Морис пустил в ход все доводы, какие только приходили ему на ум. Он так восхищается ее работой, мадемуазель сделает ему честь своим обществом…

– Не сомневаюсь, – ответила Наташа, не скрывая иронии.

Морис начал терять терпение. Ему очень хотелось выругаться – несмотря на весь свой внешний лоск, он не видел ничего особенного в том, чтобы ругаться в присутствии женщины. Положение спасла Симона, которая почувствовала, что ее любовник терпит фиаско – что означало, что он будет дуться на весь свет, включая ее саму, целый вечер, а то и дольше. Очаровательный в хорошем настроении, в дурном Морис был совершенно невыносим.

– Натали, я поступаю просто ужасно, – сказала Симона серьезно, – но только вы можете нас выручить. Иначе мне придется занимать мсье Ланглуа, а я бы хотела… ну, вы понимаете… уделить больше времени Морису… Мы просто посидим в ресторане, а затем, разумеется, Морис доставит вас домой. И конечно, вас это ни к чему не обязывает, тем более что мсье Ланглуа, как видите, робок, скучноват и… совершенно безобиден.

За спиной Наташи Морис скорчил уморительную гримасу, которую могла видеть только Симона. Он считал, что его подружка перегнула палку, хоть и была близка к истине. Какой женщине интересно сидеть в ресторане с мужиком, безобидным, как устрица?

Тем временем Наташа вспомнила, что дома ее, вероятно, ждет неприятная сцена, которой она предпочла бы избежать. Дело в том, что Николай влюбился и собирался жениться, причем не на русской, а на француженке. В сущности, ничего особенного в данном факте не было, но брат Наташи заодно решил сменить фамилию, укоротив ее до Вер.

Узнав об этом, полковник Верещагин взорвался. Он был готов смириться с тем, что Наташа расхаживает черт знает перед кем в открытых платьях или даже купальниках. Он стерпел, когда большевики лишили его родины и превратили в изгнанника. Но то, что его единственный сын хотел отречься от своей фамилии, офранцузиться и таким образом перечеркнуть все, за что сражался отец, привело Ивана Николаевича в состояние, близкое к бешенству.

Он орал, топал ногами и осыпал сына оскорблениями, самым мягким из которых было «ничтожный слизняк». Рикошетом досталось и Татьяне Александровне, которая вздумала заступиться за Николая.

– Зачем ты вывезла меня из Крыма?! – кричал полковник. – Лучше бы ты бросила меня в госпитале! Я бы загнулся, или меня бы поставили к стенке большевики, но я бы не видел этого позора!

Аркадий Александрович попытался вмешаться, но если есть на свете люди, чье вмешательство в чужие дела только ухудшает обстановку, то брат Татьяны Александровны, несомненно, к ним принадлежал.

Он попытался представить дело так, что Николай, конечно, поторопился, но Иван Николаевич тоже не прав, обвиняя его во всех смертных грехах. В результате и отец, и сын почувствовали себя задетыми и, в свою очередь, решили поставить родича на место.

– Я не нуждаюсь в вашем заступничестве, дядюшка, – сухо сказал Николай. – Я взрослый человек и имею право сам решать, что мне делать.

Полковник же со всей военной прямотой ударил по самому больному месту.

– Скажите-ка, господин резонер, если вы так умны, как получилось, что за последние полгода вы заработали только семьдесят пять франков?

Николай не смог удержаться от улыбки, Татьяна Александровна горячо ринулась на защиту брата, Аркадий Александрович возмутился, воззвал к своим прошлым заслугам и напомнил о том, что, если бы не он, не видать бы им Парижа как своих ушей. В ответ полковник позволил себе несколько ехидных замечаний по поводу способа, которым их доставили во Францию, и заодно прошелся по личности Ольги Георгиевны, с которой только такой, как Аркадий Александрович, мог связаться. Одним словом, все от души наговорили друг другу немыслимых гадостей – и все, после того как прошел первоначальный запал, почувствовали себя донельзя несчастными.

Наташа плохо переносила домашние скандалы. Она терялась, ее бросало в жар, ей хотелось упасть лицом в подушку и плакать навзрыд или же убежать из дома, чтобы ничего не видеть. Она не понимала, к чему эти неприглядные выяснения отношений, к чему это бессмысленное мучительство и поедание друг друга. Все равно Николай поступит так, как сочтет нужным, и отец не сможет на него повлиять. А оскорблять дядю Аркадия было все равно, что оскорблять беззащитного ребенка.

Все осложнялось тем, что полковник, судя по всему, разозлился всерьез и надолго. То он заявлял, что их семье нечего делать на свадьбе какого-то постороннего господина Вера, то крайне оскорбительно высказывался по поводу невесты, которую и видел-то всего пару раз в жизни. Наташа предчувствовала, что вечером, когда она вернется домой, отца опять будет заносить, и потому решила согласиться на предложение Симоны.

Когда она вновь увидела Армана, оказалось, что ростом он как раз с нее, просто раньше она была на каблуках и оттого казалась выше. Это маленькое открытие позабавило Наташу, потому что она не признавала мужчин, на которых приходится смотреть сверху вниз. Вообще, пока они вчетвером ехали во вместительной машине Мориса, она пришла к выводу, что ее новый знакомый ей скорее нравится. Он не досаждал ей глупыми комплиментами, не говорил пошлостей и вообще казался воспитанным, милым и застенчивым. Прежде за ней пытались ухаживать многие мужчины, но все было не то, и в каждом ей чудилось что-то от Луи, который плохо кончил. Арман казался совсем не таким. Он рассказал, что любит читать книги (ей это понравилось), что бросил университет (тут она готова была его пожурить, но вспомнила, что сама когда-то бросила школу, и опомнилась). Он был русоволосый, с мелкими аккуратными чертами лица и серьезными серыми глазами, которые все время смотрели только на нее. Она чувствовала, что нравится ему, и это было приятно.

В ресторане Морис хотел добиться, чтобы им дали столик на самом видном месте, но после короткого обмена репликами с Симоной отказался от этой идеи, и они устроились в углу. Официанты, впрочем, были предупредительны и летали как ветер. То ли благодаря принесенному вину, то ли по какой другой причине разговор утратил всякое направление и стал похож на чан, в который каждый собеседник вываливает что хочет, от сплетен и анекдотов до замечаний невпопад и всяких глупостей. Наташа вскоре поймала себя на том, что хохочет как сумасшедшая и что ей хорошо. Никто из спутников ей не докучал: Симона смотрела только на Мориса, Морис делал вид, что говорит для всех, но на самом деле обращался в основном к ней, Арман вставлял редкие реплики, предоставляя блистать остальным. Немного поговорили о моде, Симона не упустила случая щегольнуть своими знаниями – слова «Ланвен, Пакен, Аликс, Жан Пату, Мадлен Вионне, сестры Калло, Женни, Скьяпарелли, Молине, Лелонг, Магги Руфф»[5] так и сыпались у нее с языка. Ничего в этом не понимающий Арман имел неосторожность спросить у нее, почему она не откроет свое дело.

– Свое дело! – воскликнула Симона, трагически воздевая к потолку изящные руки, унизанные браслетами. – Вы, очевидно, не знаете, как у нас все устроено. Чтобы завести свой дом моды, нужны деньги… Не меньше двух миллионов франков, если у вас серьезные намерения. Кроме того, нужны связи среди производителей тканей, в модных журналах, среди фотографов, журналистов. Нужна, между прочим, и клиентура, то есть связи в свете, и чем выше, тем лучше. А прогореть очень легко – сколько я видела владельцев, которые обанкротились!

– Я предлагал тебе выпускать сумки, – напомнил Морис.

– На сумках далеко не уедешь. – Симона выразительно поморщилась. – Раньше можно было, например, торговать шляпками и потихоньку расширяться. Но сейчас этот номер уже не пройдет.

– Что не помешает нам выпить за процветание всех присутствующих, – заметил находчивый Морис и распорядился принести еще вина.

После обсуждения мод разговор стал как-то спотыкаться, пока кто-то не вспомнил о нашумевшем уголовном процессе, который как раз проходил в эти дни.

– Я думаю, его оправдают, – сказала Симона, имея в виду главного фигуранта, обвиненного в убийстве.

– Ничего подобного, – безапелляционно заявил Морис.

– Почему его должны оправдать? – заинтересовался Арман. – Он же убил жену, и это было умышленное убийство, как пишут в газетах.

– Тех, кто убил на почве страсти, всегда оправдывают, – заметила Симона.

– Да какая там страсть – деньги, конечно, – фыркнул Морис. – А на великую любовь к другой его надоумил сослаться адвокат, которому тоже хочется славы.

– Морис!

– После смерти жены он должен был получить сорок тысяч франков. Какая, к черту, любовь! Разве что любовь к деньгам.

– Морис, ты циник.

– Хуже, дорогая. Я реалист!

– О!

– Как хочешь, но этому олуху должны оттяпать голову уже за один способ, каким он решил избавиться от своей половины. Дюжину раз ткнуть женщину ножом, а потом заявить, что на нее напал неизвестный грабитель… Только очень жадный дурак способен на такое.

– А тебе бы хотелось изящного убийства, как в романе? – спросил Арман.

– При чем тут романы, мы о жизни говорим, – парировал Морис. – Если бы он не был ослом, то нашел бы способ избавиться от нее иначе.

– Это как же? – с любопытством осведомилась Наташа.

– Убить, не замаравшись, – вот в чем фокус, – важно ответил Морис, поднимая указательный палец. – Так, чтобы закон и вообще никто не смог к тебе подкопаться.

– Мы хотим знать подробности, – объявила Симона, смеясь. – Ну же!

– Подробности, подробности… Помнишь Клервиля?

– Того, что сходил с ума по мебели ар-нуво и весь дом ею обставил? Помню.

– В Биаррице он одно время снимал виллу по соседству с нами, – сказал Арман. – Так что с ним такое?

– Не могу отделаться от ощущения, что он убил свою жену, которая была на двадцать лет старше, – заявил Морис, блестя глазами.

– Всего на шестнадцать, – поправила Симона. – Постой, какое еще убийство? Все знают, что она утонула во время купания, когда его даже не было поблизости.

– Да-да. Она еще хвасталась, что не любит ни у кого быть на поводу, мол, она такая независимая. А он запрещал ей быстро водить машину, просил, чтобы она в грозу не выходила на яхте в море. И еще требовал, чтобы она ни в коем случае не купалась там, где ее потом нашли.

Симона задумалась.

– Хочешь сказать, что он сделал это нарочно, зная, что она обязательно поступит наперекор? – спросила она несмело.

– Я совершенно в этом уверен. Она могла разбиться на машине или свалиться с яхты в море, результат был бы тот же: одни свидетели показали бы, что слышали, как он просил ее быть осторожной, а другие – что в момент гибели жены он находился далеко от нее. Какое-то время ей везло, но везение – как деньги: однажды они все равно заканчиваются.

– Странно, – пробормотал Арман, хмуря лоб, – он никогда не производил впечатления человека, способного на… в общем, на то, что ты говоришь. Я не говорю, что Клервиль с женой жили душа в душу, с ее характером это было невозможно. Они, конечно, ссорились… Но это были обыкновенные супружеские ссоры, не более того.

– Да не в ссорах дело, – терпеливо ответил Морис. – Просто так получилось, что в финансовый кризис он потерял все свои деньги, а она – нет. И еще она нашла себе новую игрушку, какого-то художника двадцати семи лет от роду, и грозилась к нему уйти. А Клервилю уже сорок, и в этом возрасте быть брошенным мужем без гроша за душой совсем неинтересно. Но, как мы знаем, он счастливо избежал этой участи. Жена утонула, почти все ее деньги отошли ему, он охладел к ар-нуво и сейчас собирает полотна современных художников. И никакой полицейский, никакой суд в мире никогда не докажет, что он убийца. А ведь он ее убил, я уверен. Но убил не лично, не сам, а тонко сыграв на ее глупости и самонадеянности.

Наташа поежилась – ей стало не по себе. Она поглядела на Армана и заметила, что он чувствует то же самое.

– Ну вот, ты испугал детей, – сказала Симона, от которой, как выяснилось, никогда ничего не ускользало, хоть и казалось, что она поглощена только своим ненаглядным Морисом.

– Признайся, что это все – твои фантазии, – сказал Арман де Фермону.

– Господи, ну конечно же! – воскликнул Морис. – Что же еще?

Все засмеялись, но кое-кто из присутствующих все же почувствовал явное облегчение, услышав такое признание.

– Бедный Клервиль! – кокетливо вздохнула Симона. – Ты расписал его такими черными красками… Признайся, что он тебе просто никогда не нравился.

– Да мне всегда было на него плевать, – откровенно ответил Морис. – Когда мужик женится на старой бабе, ясно же, что тут дело нечисто. Но я бы никогда не подумал, что он способен на убийство, если бы не сторож.

– Что еще за сторож? – заинтересовался Арман.

– Да один местный. Старожил. Клервиль его расспрашивал, где чаще всего народ тонет. Есть ли какие-то особо опасные места возле берега, и все такое. Ну, сторож ему и назвал одно такое место. Догадываешься, где потом Клервиль запретил купаться своей жене?

Симона молчала, не сводя глаз с лица любовника. Арман и Наташа притихли.

– Я потом совершенно случайно разговорился с этим стариком, – продолжал Морис. – Ну, и узнал обо всем. Признаюсь, у меня даже мелькнула мыслишка дать знать полиции, но потом я решил, что это лишнее. Состава преступления нет, понимаешь? Сама полезла купаться куда не следует, сама утонула. Все сама. А муж дома каталоги аукционов изучал.

Симона шевельнулась.

– Да, печальная история, – промолвила она каким-то странным голосом. – Я помню, жена его так любила…

– Печальная? – вскинулся Морис. – Как бы не так! Человек умно избавился от надоевшей бабы, получил кучу денег и зажил припеваючи. Что, скажете, он не молодец? Не молодец, а? Да этому Клервилю орден надо дать! Дамы и господа, предлагаю тост: за ордена!

– Морис, ты невыносим! – засмеялась Симона.

– Быть невыносимым в наше время – лучший способ выживания. Это я прочитал… где, интересно? Ну, будем считать, что я ничего такого не читал, а придумал прямо сейчас. Смотрите, мадемуазель Натали улыбнулась! Тост за ордена отменяется, пьем за мадемуазель Натали!

Глава 16


Знакомство

Наташа стала встречаться с Арманом. Сначала это были встречи в обыкновенном смысле слова. Он забирал ее после съемки, отвозил домой после работы; они ходили в театры и кино, много гуляли вместе и говорили. Наташа узнала, что Арман – самый младший в семье и что все его братья и сестры намного старше, из-за чего у них мало общего. Морис был его дальним родственником и занимался им отчасти от скуки, отчасти потому, что Арман был идеальным предлогом, чтобы оправдать частые отлучки де Фермона. С кратковременными увлечениями мужа Раймонда еще была согласна мириться, но Симону она ненавидела и устраивала Морису скандалы. Ссылаясь на необходимость развлекать дальнего родственника, Морис на какое-то время сумел свести их к минимуму, но вскоре Раймонда заподозрила неладное и стала предпринимать всевозможные ухищрения, чтобы держать и Армана, и мужа в поле зрения. Проклиная в глубине души все на свете, Морис вынужден был представить жене своего родственника, а заодно и Наташу. Искусно изображая сердечность, Раймонда начала устраивать совместные выезды на природу, вечера «для своих» и поездки всей компанией в оперу, привлекая для этой цели также нескольких своих знакомых. По правде говоря, она подозревала, что простачок Арман может служить ширмой для отношений Наташи и ее мужа, и была начеку. Внешне, впрочем, она всегда оставалась очень любезной, ничем не обнаруживая своих истинных чувств, и когда в апреле она предложила Морису отправиться в отцовский замок недалеко от Руана и заодно пригласить туда друзей, он не нашел причин ей отказать.

– Скажи Арману и его манекенщице, чтобы они присоединились к нам, и я тоже приглашу кого-нибудь, – объявила Раймонда.

Замок произвел на Наташу неизгладимое впечатление. Она ожидала увидеть что-то открыточное, изящное и не слишком серьезное, а ее взору предстала настоящая крепость, серая и мрачная. Она выглядела так, словно войны Плантагенетов и французских королей[6] закончились только вчера, и то это была лишь временная передышка перед новыми боями. По словам Раймонды, еще недавно вокруг замка пролегал ров, который засыпали только в ее детстве.

Наташа подумала, что жить в таком месте, должно быть, не очень-то весело. О хозяине замка, нынешнем графе де Круассе, Морис рассказывал, не скупясь на подробности, но – только в отсутствие жены. Из его рассказов Наташа уяснила, что граф скуп, как нормандец, чванлив, как индюк, и невыносим для всех, причем для приличных людей – в особенности.

– К счастью, его сейчас здесь нет, – заметил Морис вполголоса, обернувшись к Арману и Наташе. – Когда мой дорогой тесть в замке, тот выглядит в два раза мрачнее, хоть это и кажется невозможным.

После завтрака кто-то из знакомых Раймонды предложил сыграть в теннис. Ракетки нашлись быстро, и вся компания гурьбой высыпала наружу, перебрасываясь шутками. Однако на площадке возле замка, где обычно играли в теннис, не оказалось сетки.

– Неужели ее унес ураган? – спросил Морис таким тоном, который подразумевал, что отсутствующий граф самолично срезал сетку и спрятал ее, дабы не дать гостям веселиться сверх меры.

– Дорогой, ну никто же не знал, что мы приедем и захотим сыграть в теннис, – мягко промолвила Раймонда. – Думаю, сетка где-то в доме. Надо пойти и спросить у слуг, где она.

– Я пойду, – вызвалась Наташа.

С этой стороны замок наполовину заслоняли буйно цветущие деревья, и ей хотелось еще раз пройти под ними, вдохнуть полной грудью аромат весны. Морис посмотрел ей вслед, когда она стремительной упругой походкой шла к замку, и повернулся к жене.

– Кажется, Арман наконец-то затащил ее в постель, – сказал он с циничной ухмылкой.

Раймонда не могла сказать, что ей нравится Наташа, но в тоне мужа было что-то такое, отчего она почувствовала себя оскорбленной, словно его замечание задевало всех женщин без исключения.

– Вы пошляк, – проговорила она негодующим шепотом.

– Как вам будет угодно, – с великолепным хладнокровием ответил Морис, одним из любимых развлечений которого было выводить жену из себя. – Столько месяцев ходить вокруг да около – я, честное слово, не понимаю, зачем. Пара хороших подарков значительно упростила бы дело.

– О чем разговор? – весело спросил Арман, подходя к ним. В руке у него была ракетка, и, разминая кисть, он сделал несколько энергичных взмахов.

– Так, – ответил Морис беззаботно, – о всяких пустяках.

Не подозревая о внимании, которое уделялось ее скромной персоне, Наташа вошла в замок через один из боковых входов и стала искать слуг, но все они как сквозь землю провалились. Наконец в одной из бесчисленных комнат она увидела человека, который осматривал охотничье ружье. Услышав ее шаги, незнакомец недовольно поднял голову.

– Добрый день, – весело сказала Наташа. – Мы ищем теннисную сетку. Вы не знаете, где она может быть?

– Теннисную сетку? – несколько озадаченно переспросил незнакомец.

– Да. Мы решили сыграть партию на свежем воздухе. Но на корте не хватает сетки.

Про себя Наташа отметила, что во внешности ее собеседника есть что-то британское, и подумала, что, вероятно, граф держал в замке английского дворецкого. Впрочем, в речи незнакомца не было даже намека на какой-либо акцент.

– Вы, должно быть, приехали вместе с моей дочерью, – проворчал странный дворецкий, опуская ружье.

– С вашей дочерью? – удивилась Наташа.

– С Раймондой, – ответил ее собеседник.

Получается, что вместо слуги она нарвалась на хозяина замка – того самого жутко неприятного типа, которого никто из них не ожидал здесь увидеть.

– А, ну да, – сконфузилась Наташа. – Мы хотели в теннис поиграть…

Ей было немножко неловко, но она не могла не сознавать некоторый комизм сложившейся ситуации, и губы ее сами собой растянулись в улыбке.

– Я надеюсь, мы вам не помешаем? – на всякий случай спросила она.

– Думаю, мне никто не может помешать, – загадочно ответил граф де Круассе, глядя в ее блестящие глаза и розовое личико. – Как вас зовут?

В комнату вошла Раймонда, которая, очевидно, решила, что Наташа что-то слишком уж задержалась. Увидев отца, жена Мориса застыла на месте как вкопанная.

– О! Простите, мы не ждали… Слуги даже не предупредили нас, что вы здесь!

– Я только что приехал, – ответил граф, вкладывая в эту простую фразу какой-то сложный затаенный смысл, который Наташа со стороны никак не могла разгадать. – Рад тебя видеть, дорогая. Надеюсь, ты окажешь мне честь и представишь меня своей подруге?

– Да, конечно, – заторопилась Раймонда и назвала Наташу, сделав в ее фамилии всего две ошибки. – Мой отец, граф Робер де Круассе.

Хозяин замка учтиво поцеловал Наташе руку, чем совершенно ее смутил. В присутствии людей его круга она чувствовала себя не в своей тарелке, и к тому же у нее из головы не шли рассказы Мориса о том, какой тяжелый человек его тесть. И Раймонда, с точки зрения Наташи, держала себя с отцом не вполне свободно. Как-то сразу стало ощущаться, что мадам де Фермон здесь вовсе не хозяйка, а всего лишь в гостях.

– Я надеюсь, мы вам не помешаем? – спросила Раймонда с некоторым беспокойством. – Я привезла с собой Мориса, Эмильенну, Клода и Армана Ланглуа. Помните, я вам о нем рассказывала…

Эмильенна и Клод были семейной парой; с супругой Раймонда дружила с детства. Раймонда, Эмильенна – по непростым именам сразу же чувствовалось, что и родители у них были соответствующие. Нет бы Франсуазой или Мари дочь назвать!

– Родственник Мориса? – спросил граф, опять вкладывая в простую фразу какой-то затаенный и на этот раз отчетливо недоброжелательный смысл. – Уже по одной этой причине я бы не пускал его на порог.

Раймонда метнула на Наташу предостерегающий взгляд, но та поняла, что граф решил дать волю своему дурному настроению – и обиделась за возлюбленного.

– Арман очень хороший человек, – сказала она сердитым звонким голосом, упрямо выставив маленький подбородок. – Нельзя судить о ком-то по его родственникам… – Она поколебалась долю мгновения, но потом все же храбро закончила: – Даже если они вам не нравятся.

– С чего вы взяли, что Морис мне не нравится?

Судя по его тону, граф решил не принимать всерьез выходку гостьи – он говорил так, словно обращался к маленькому ребенку, чей лепет, конечно, забавен, но не несет смысловой нагрузки. Наташа надулась.

– Мне все равно, нравится или нет, – сказала она, упорно не обращая внимания на Раймонду, которая глазами молила ее умолкнуть, – но нельзя по одному человеку судить о другом, вот… Вы ведь даже не знаете Армана.

Граф усмехнулся.

– Будь по-вашему, мадемуазель, – объявил он. – Согласимся, что вы правы, а я не прав. – Он скользнул взглядом по ее обиженному лицу и повернулся к дочери: – Я слышал, что-то не так с теннисной сеткой?

Он звонком вызвал одного из слуг, сетку через некоторое время нашли и вернули на место, а Наташа в сердцах решила, что Морис был еще снисходителен к своему тестю, расписывая его недостатки. Если бы кто-нибудь сказал ей в тот момент, что менее чем через два месяца она выйдет за графа замуж, она сочла бы предсказателя злейшим шутником.

Глава 17


Тюильри

Наташа очнулась и поглядела на часы. Казалось, она просидела на скамейке в саду Тюильри несколько часов, вспоминая свою жизнь; но, к ее удивлению, выяснилось, что она пробыла тут менее десяти минут. Не веря своим глазам, она тряхнула рукой и поднесла часы к уху. Сомнений не оставалось: они не стояли, они шли как обычно.

Она ощутила легкий укол досады. Значит, всего нескольких минут хватило, чтобы перелистать всю свою жизнь, единственную и неповторимую. Россия, революция, бегство, полуголодное существование на авеню Клиши, эмигрантская неустроенность, замечательный Голенищев-Ноэль, который просто так помог ей, взял за руку и переправил в другой мир, где, по крайней мере, можно было свободно дышать… Потом неудачный роман с Арманом и брак с Робером, который дал ей все, даже то, о чем она никогда не просила.

Сколько людей встречено на жизненном пути – и как мало встреченных хочется вспоминать! А если не учитывать самых близких, то остается вообще всего ничего. Даже об Армане не хочется думать – особенно об Армане, который…

Внезапно она поняла, что больше не сидит на скамейке одна, и резко повернулась. Человек, о котором она только что вспоминала, был здесь, он находился совсем близко от нее, на расстоянии вытянутой руки.

Первым побуждением Наташи было встать и удалиться, но ее остановило выражение лица Армана. Он явно волновался, едва ли не больше, чем она сама. За время, проведенное в тропиках, он успел сильно загореть, но даже загар не мог скрыть, как молодой человек то бледнеет, то краснеет.

– Ты?.. – вырвалось у Наташи.

Ей стало мучительно плохо – даже хуже, чем в кабинете у комиссара Буало, который вообразил, что она имеет какое-то отношение к убийству Мориса. Она перестала ощущать почву под ногами. Наташа верила, что ее отношения с Арманом закончены – но что-то, может быть, инстинкт женщины, твердило ей, что он ничего не считает законченным и что их встреча ничего не прояснит, а лишь запутает все окончательно.

– Как ты меня нашел? – пробормотала она.

– Увидел, как ты едешь в машине по набережной, и попросил таксиста следовать за тобой.

– Глупо, – заметила она, едва сознавая, что говорит. Арман понял ее реплику так, будто она сомневается в его честности, и поспешно проговорил:

– Уверяю тебя, это правда. Я не следил за тобой.

Ну да, еще не хватало, чтобы он следил за ней! В ней взыграл дух противоречия. Собственная слабость, которую она ясно ощущала, стала выводить ее из себя.

– Как прошло путешествие? – осведомилась Наташа, с грехом пополам маскируясь под светский тон.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Комары не докучали? А туземцы? Что, семья Ланглуа увеличила свой капитал?

– Можно сказать и так, – ответил Арман, мрачнея. Он видел, что Наташа вовсе не расположена к нему – но со сверкающими глазами и гневно подрагивающими ноздрями она была так хороша, что у него сжималось сердце.

…Зачем, зачем он уехал? Почему пошел на поводу у семьи? Он бы не потерял ее тогда…

– Значит, все счастливы, – зло выпалила Наташа.

– Нет. Послушай…

– Нет, это ты послушай! – перебила она. – Не надо писать мне письма и уговаривать посторонних помочь со встречей. У меня теперь другая жизнь, понимаешь? И я не хочу возвращаться к тому, что было.

– Ты боишься, что муж узнает?

– Боюсь? Нет. Я не хочу, чтобы ему было неприятно. Когда я однажды по глупости упомянула о его любовнице, о которой мне рассказала Раймонда, он пообещал, что больше никогда не будет с ней видеться. И я знаю, что он сдержал свое слово. Хотя я даже ни о чем его не просила.

– А он просил тебя не встречаться со мной? Мы ведь просто говорим. Ничего больше.

– Нам не о чем разговаривать.

– Вот как? А я думаю, есть о чем. Когда я уехал, я никак не ждал, что ты так быстро забудешь обо мне.

– Ты меня обвиняешь? – вспылила Наташа. – После всего, что было… После того, как твоя мать оскорбила меня… Она говорила со мной так, словно я была дешевой проституткой с Пигаль! И она заявила, глядя мне в лицо, чтобы я ни на что не надеялась, что они никогда не допустят, чтобы ты связался со мной… Ты знаешь, что это такое – быть молодой, влюбленной и слышать: «Вы не подходите моему сыну, даже не рассчитывайте на то, что вам удастся пролезть в нашу семью»? Господи! Да после этого разговора мне было так плохо, что я руки на себя наложить хотела… Я думала броситься под машину, но один человек остановил меня…

– Что за человек? – машинально спросил Арман и с опозданием сообразил, что его вопрос до неприличия неуместен.

Конечно же, это мог быть только один человек. Наташа метнула на собеседника негодующий взгляд.

– Это был Робер, – сказала она. – Он отвез меня к родителям и… отнесся с такой добротой, хотя я тогда, наверное, была совершенно невменяемой и рыдала, как… как не знаю кто. Но он не дал мне пропасть, когда я в отчаянии готова была наделать глупостей.

– Граф вовсе не добрый человек, – сказал Арман тяжелым голосом. – Я помню, как он смотрел на тебя тогда, во время партии в теннис… И потом за ужином. Он глаз от тебя не отводил. Даже Раймонда это заметила, но решила, что ее отца просто заинтересовало новое лицо в замке.

– Ах вот как! Скажи-ка мне вот что: если ты все предвидел уже тогда, почему согласился уехать?

– Предвидел? Ты шутишь? Кто мог знать, что он женится на тебе чуть ли не на следующий день после того, как овдовеет?..

– Не надо врать! – проговорила Наташа, неприязненно сузив глаза. – Не день прошел, а больше. Ты еще скажи, что я убила его жену, чтобы стать графиней.

– Что за глупости ты говоришь? Его жену никто не убивал, это был несчастный случай. Просто всех поразило, как быстро он… в общем, ты понимаешь.

– Я понимаю, что тебя это не касается! – воинственно заявила Наташа. Кое-как, методом проб и ошибок, она все же нащупала линию, которой ей следует держаться, и решила не уступать собеседнику ни пяди. – Второй раз он женился или десятый – это его личное дело. И мое, раз уж я его жена. По крайней мере, он не ссылался на дела семьи, которые гонят его на край света, и не морочил мне голову.

– Я никогда тебя не обманывал, – сказал Арман после паузы. – Я думал… Господи! – Он помолчал и с отчаянием в голосе продолжал: – Я решил, что, если я пойду на уступки, это утихомирит семью… Я и понятия не имел, что мать использует мое отсутствие для того, чтобы наговорить тебе все эти чудовищные вещи… Ты, конечно, не знаешь, но я с ней крупно поссорился после возвращения… И она очень жалеет, что… что была к тебе несправедлива.

– Ни о чем она не жалеет, – буркнула Наташа, насупившись. Она слишком хорошо помнила тонкий кривящийся рот, который выплевывал в ее адрес уничижительные, обдуманно жестокие слова.

– Нет, ты должна понять, – упрямо возразил Арман. – Она вовсе не злая, я-то знаю. Но она набита смехотворными предрассудками… и чудовищно старомодна. Ее вины тут нет, ее так воспитали…

– Странно, – проговорила Наташа, нервно растирая рукой лоб, который начал ныть, – когда-то я готова была поклясться, что самый неприятный и набитый предрассудками человек – Робер… Из-за того, как он держал себя, из-за всего, что о нем говорили… Но он пришел ко мне на помощь, когда меня все бросили. И он ничего не требовал взамен. Просто спросил…

Да, он спросил тогда: «Если бы я был свободен, вы бы стали моей женой?» Но Наташа решила, что ей ни к чему делиться со своим бывшим любовником такими подробностями.

– О да, граф – счастливый человек, – съязвил Арман. – Получать все, вроде бы ничего не требуя… Такое мало кому удается.

Наташа вздохнула и слегка переместилась на скамейке. Она поймала себя на том, что этот разговор стал ей докучать.

– Ты не заставишь меня жалеть о том, что я вышла замуж, – заявила она с безжалостной прямотой, доставшейся ей от ее русских предков. – Даже не пытайся.

На мгновение Арман растерялся, но неожиданно ему пришло на ум замечание Мориса де Фермона. Как-то раз в разговоре покойный заметил: «Благодарность – неподходящее топливо для любви, оно слишком быстро сгорает». Мысль эту Морис, конечно, почерпнул в какой-то книге или пьесе – он много, хоть и беспорядочно, читал и из любых текстов выхватывал выражения, которые лучше всего передавали то, что чувствовал он сам, но ленился облечь в слова.

– Знаешь, я хотел тебя увидеть, чтобы убедиться, что с тобой все хорошо, – сказал Арман. – Только это для меня важно. Не стану кривить душой и говорить, что твой муж мне симпатичен, он никогда мне не нравился. Но какая разница, в конце концов, если ты его любишь?..

– Он делает все для того, чтобы я была счастлива, – кивнула Наташа.

Но любовь делает даже самых наивных людей проницательными сверх меры. «Она не сказала, что любит его; она сказала, что он для нее делает, а это огромная разница. Ей было плохо, и он сумел на этом сыграть. Показал себя надежным, да еще готовым жениться… А тут его первая жена удачно освободила место. Конечно, он ничего для Наташи не жалеет… И она это ценит, потому что не может забыть, как была бедна когда-то».

– Рад, что он оказался лучше, чем я думал.

Только небо знало, как тяжело было Арману произнести эту любезную, типично европейскую фразу.

– Ты надолго в Париже? Когда возвращаешься в свои джунгли? – спросила Наташа.

Она говорила так, словно ей хотелось отделаться от него; но Арман не поверил ей.

– Я пробуду здесь столько, сколько сочту нужным, – довольно сухо ответил он.

– Да? Ну, хорошо. – Она сделала вид, что зябнет, подхватила свою сумочку, поправила вуалетку и поднялась со скамейки. – Извини, мне пора идти. Робер не любит, когда я опаздываю к ужину.

Граф был последним человеком на свете, который вздумал бы пенять своей жене на непунктуальность; но откуда было Арману знать такие тонкости!

– Я надеюсь, мы еще встретимся, – сказал молодой человек, задерживая руку Наташи в своей руке.

– Как друзья, – ответила она беспечно, отнимая руку. – Просто как старые друзья.

Она кивнула ему на прощание и удалилась. Арман стоял и смотрел ей вслед, пока она не вышла из сада, после чего опустился на скамейку и в ярости ударил по ней кулаком.

– А, ч-черт…

Шедший мимо немолодой господин с проседью в темных волосах оглянулся на Армана, но тотчас же поторопился принять незаинтересованный вид и покинул сад. Добравшись до ближайшего бистро, он спросил жетон для телефона и набрал номер, который, по-видимому, был хорошо ему знаком.

– Это снова Жиру, позовите к аппарату господина графа… Да, господин граф, это я. Известная вам особа была сегодня вечером во дворце правосудия, где провела около двух часов, после чего какое-то время кружила по центру. В конце концов, она припарковала машину и отправилась в сад Тюильри. Она сидела там на скамейке, когда к ней подсел мсье Ланглуа. Судя по тому, что я слышал, эта встреча не была запланированной, то есть они не договаривались о ней заранее. Их разговор длился не более двадцати минут и был довольно эмоциональным. Если позволите, вот то, что я запомнил…

И он пересказал, о чем говорила Наташа с бывшим любовником, причем слово в слово передал самые важные реплики.

– Ваше мнение, Жиру? – спросил граф, который, не перебивая, выслушал все, что ему доложил его странный собеседник.

– О чем, месье?

– Вы же там были. Стоит ли мне опасаться этого господина или нет?

– Если позволите, господин граф, я бы ответил утвердительно. Он произвел на меня впечатление человека, который не отступит.

– А она?

– Она не обрадовалась его появлению. Но по моему опыту, месье, нельзя полагаться на постоянство женщин.

– Вы настоящий клад, Жиру, – сказал Робер де Круассе, и собеседник словно воочию увидел, как граф саркастически улыбается. – Благодарю вас за все. На сегодня, пожалуй, довольно… Возвращайтесь домой.

– Да, господин граф.

Человек по фамилии Жиру повесил трубку, достал платок, вытер пот со лба и вернулся в зал.

– Один куантро, – сказал он хозяину.

Часть третья


Идеальный план

Снежная роза
Глава 18


Пистолет

Проснувшись на следующее утро, комиссар Буало первым делом вспомнил, что сегодня придется съездить на бульвар Сен-Жермен, где жила семья Мориса де Фермона. Надо было проверить информацию о том, что у жертвы имелся пистолет, а также познакомиться с вдовой и выразить ей свои соболезнования.

«Может быть, она сможет рассказать что-нибудь новенькое о Симоне… Лебре проверяет родственников пропавшей. Пока удалось узнать, что мать сейчас живет в Тулузе со своим третьим мужем…»

Без пяти девять он поднялся на второй этаж дворца правосудия, но даже не успел заглянуть к себе, потому что консьерж сообщил ему, что начальник уголовной полиции ждет Буало в своем кабинете – немедленно.

«Начинается», – с неудовольствием подумал комиссар. Он уже видел утренние газеты и примерно представлял себе, о чем будет разговор.

Кабинет шефа был обставлен добротной мебелью красного дерева и неизменно производил впечатление на посетителей, которые впервые переступали его порог, но Буало не видел в нем ничего особенного. Лампа на столе казалась массивнее, чем у комиссара, и абажур на ней был зеленого цвета. Кресла, стоящие в кабинете, были обтянуты темной кожей. За окнами катила свои зеленоватые воды Сена – в точности так же, как пятьсот или тысячу лет тому назад.

– Полюбуйтесь-ка на это, Буало, – после дежурного обмена приветствиями сказал начальник, разворачивая к вновь пришедшему газету, лежащую на его столе.

На первой странице аршинные буквы заголовка гласили:

«Скандал в благородном семействе: аристократ убит манекенщицей».

Комиссар знал, что начальник не ждет от него оправданий. В полиции работают сотни людей, и газетчики из числа профессиональных охотников за сенсациями всегда сумеют найти подход к кому-нибудь из них.

– Симона уже давно не работала манекенщицей, – точности ради проворчал Буало.

– Вы читали статью?

– Нет, месье.

– Здесь говорится, что она скрылась за границей.

– Вот как?

– Ну, не так категорично, но смысл именно таков – со всеми оговорками, которые в ходу у этих господ. «По всей вероятности», «имела более чем достаточно времени, чтобы пересечь границу» и прочее, – начальник внимательно посмотрел на Буало. – Это правда? Она уже не во Франции?

– Пока не могу сказать ничего определенного. Мы ее ищем.

– Буду с вами откровенен, комиссар: если она и впрямь убийца, нам придется попотеть, чтобы добиться ее выдачи. У семьи убитого большие связи, и родственники Мориса де Фермона наверняка захотят увидеть эту особу на скамье подсудимых.

– Если только убийца – она.

– А вы сомневаетесь?

– Я пока еще ни в чем не уверен. Мне нужно больше данных.

– Работайте, но помните: время поджимает. Теперь газетчики от нас не отстанут, – начальник поморщился. – Как вам работается с Тардье?

– Вполне.

– Если нужна будет помощь, лишние люди или какая-нибудь сложная экспертиза, обращайтесь.

– Да, месье. Конечно, месье.

Буало знал, что злиться бессмысленно, но, вернувшись в свой кабинет, все же почувствовал, что разозлился. Некстати вспомнилось, как он расследовал убийства так называемых простых людей – немолодой вдовы старьевщика или мясника с улицы Лекурб, о которых не сообщали на первых полосах газет. И никто не обещал ему всяческую помощь, не подгонял его, да и, по большому счету, не интересовался тем, как идет следствие – разумеется, за вычетом самых близких родственников жертв.

Он позвонил в дом де Фермонов, чтобы условиться о визите, и через полчаса уже стоял у двери квартиры, которую занимал Морис с семьей.

– Комиссар Буало. Меня ждут.

Подурневшая, с покрасневшими от слез глазами, в черном платье и с платочком, скомканным в руке, Раймонда являла собой воплощенное горе. Она посмотрела на комиссара как на врага, словно именно он был виноват в смерти ее мужа.

Выразив свои соболезнования, Буало сказал, что хотел бы задать несколько вопросов. Во взгляде Раймонды мелькнула настороженность.

– Мадам, у вашего мужа было оружие?

– Да, было. Револьвер… или этот, как его, пистолет? Я плохо разбираюсь в таких вещах.

– Я хотел бы взглянуть на него.

– Морис хранил его в своем кабинете, в ящике стола. Запирал на ключ, потому что… вы понимаете, у нас дети…

После этого она произнесла еще десятка два сбивчивых фраз – главным образом о Морисе, о том, какой он был внимательный к желаниям других. Буало с непроницаемым лицом ждал.

– Вы покажете мне этот пистолет или револьвер, мадам?

– Но… – Раймонда вспыхнула. – У меня нет ключа.

– Может быть, слуги знают, где ключ?

Вызвали Анатоля, лакея Мориса. Нет, у него нет ключа от стола господина. Мсье де Фермон обычно носил ключ с собой. Да, у хозяина был пистолет, который он иногда носил с собой.

– Почему? Он кого-то опасался?

Прежде чем ответить, слуга покосился на Раймонду.

– Боюсь, мсье комиссар, что мне ничего об этом не известно.

Ясное дело, тут замешана какая-то женщина. Буало нахмурился.

– Я хотел бы взглянуть на стол, в котором мсье де Фермон хранил пистолет.

– Я проведу вас в кабинет, – сказала Раймонда, поднимаясь с места.

Комиссар не смог бы точно сказать, что именно он ожидал увидеть в кабинете Мориса. Возможно, что-то легковесное в обстановке, какая-нибудь фривольная картина показалась бы ему вполне отвечающей характеру убитого. Однако перед Буало открылась прекрасная, светлая, просторная комната, которая куда больше подходила бы человеку пишущему, чем светскому бездельнику. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, на бюро красного дерева громоздились журналы, разрезанные тома разных изданий, лежал великолепный подробный атлас мира, раскрытый на одной из страниц.

– Ваш муж интересовался географией? – спросил Буало, которого озадачило наличие атласа.

– Нет, то есть не то чтобы слишком… Он рассказывал Анри – это наш сын, – где находится Франция и что такое Европа…

Раймонда зарыдала, прижимая платок ко рту.

– Я всегда знала, что женщины не доведут его до добра! – с ненавистью выпалила она в промежутке между всхлипываниями.

– Прошу прощения, мадам, но мне нужно точно знать, где лежал пистолет, – как можно мягче проговорил Буало.

Всхлипнув, Раймонда указала на верхний ящик с правой стороны. Буало подергал его – он был заперт.

– Я могу взглянуть на незапертые ящики?

– Делайте что хотите, – с отвращением ответила вдова.

Театральные программки, огрызки карандашей, какие-то статьи о скачках, счета, скрепки, коробочка с бриллиантином для волос, другая коробочка – пустая, детские рисунки, заляпанный вином галстук, небольшая шкатулка с монетами разных стран, запонки – чего только Буало не увидел в столе Мориса де Фермона! Не было только личных бумаг – ни одной.

– Простите, мадам, мне нужно позвонить. В интересах следствия я обязан установить местонахождение оружия вашего мужа. Наши люди приедут, откроют ящик, и если пистолет или револьвер находится там, это снимет многие вопросы.

Все это он проговорил, внушительно глядя на раздавленную горем вдову.

– Не надо никуда звонить, – устало промолвила Раймонда и достала из волос шпильку.

«Так я и думал, что в отсутствие клиента мадам залезала в его стол, – с удовлетворением отметил комиссар, видя, как она ковыряется шпилькой в замке. – И почти готов поклясться, что де Фермон отлично об этом знал».

В запертом ящике хранились документы убитого, включая аттестат об окончании лицея, записная книжка с адресами и телефонами, коробка с патронами и какие-то пузырьки с пилюлями. Поглядев на этикетку одного из них, Буало понял, что это лекарство от венерических заболеваний.

– Положите немедленно! – прошипела Раймонда.

Комиссар был не робкого десятка, но когда он увидел, как исказилось ее лицо, то решил, что она может быть не в себе. А его собеседница перешла в наступление:

– Вам ведь нужно оружие, да? Его здесь нет! Чего вы хотите? Зачем ходите, вынюхиваете, выискиваете? Чтобы потом продать все в газету? Все – мои страдания, слезы детей…

Она кричала все громче и громче, ее голос поднялся до невыносимого для слуха визга, потом она стала рыдать, рвать на себе волосы и топать ногами. На шум прибежали слуги, но истерический припадок, жертвой которого стала Раймонда, оказался слишком сильным. Казалось, ее невозможно было успокоить – но тут на пороге появилось новое лицо.

– Что – тут – происходит? – с расстановкой спросил граф де Круассе, входя в кабинет.

Горничная метнулась к нему и стала сбивчиво говорить, что у мадам припадок, они собираются послать за врачом, потому что… Но тут Раймонда, которую, казалось, ничто не могло привести в себя, неожиданно словно сдулась – и тихо опустилась в кресло.

– Простите, ради бога, – пролепетала она несчастным голосом. – Я… я не понимала, что говорю… Я не должна была так себя вести…

Ее волосы растрепались, щеки были мокрыми от слез. Горничная стала помогать ей с прической, кто-то из слуг принес новый платок (старый Раймонда в самом начале припадка швырнула в Буало).

Граф поглядел на дочь, но комиссар не прочитал в его взгляде и десятой доли той теплоты, с которой он обычно смотрел на Наташу.

– Отведите ее в спальню и не спускайте с нее глаз, – негромко приказал он.

Слуги засуетились вокруг Раймонды. Судя по выражению ее лица, она сначала собиралась протестовать, но потом предпочла покориться. Ее вывели из комнаты, и лакей, который выходил последним, тщательно закрыл за собой дверь.

– Что, собственно, вы ищете, комиссар? – спросил граф спокойно.

– В данный момент – оружие вашего зятя.

– Его пистолет? Раймонда говорила, что Морис хранил его в столе.

– Сейчас его там нет. – Комиссар взял коробку патронов и прочитал этикетку. – Вы случайно не знаете, какая именно модель была у вашего зятя?

– МАС[7], что-то из недавних выпусков. А что?

И патроны калибра 7,65. Замечательно, просто замечательно.

– Зачем ему вообще понадобилось оружие? – спросил Буало.

– При его насыщенной личной жизни? – с иронией произнес граф. – Видите ли, комиссар, не всем мужчинам нравится, когда к их женщинам подкатывает такой, как мой зять.

Слово «подкатывает» было явно не из лексикона Робера де Круассе. Интересно, у кого он мог набраться таких выражений – уж не у своей ли жены?

– Ему кто-то угрожал? – спросил Буало.

– Да, но это было уже давно, два или три года назад.

– А подробнее?

– Морис пытался привлечь внимание какой-то девицы, а у нее был жених, бывший военный. В итоге мой зять сбежал с поля боя – назовем это так. Кажется, со стороны жениха не было ничего, кроме угрозы расправы, но мой зять очень нервно относился к таким вещам.

– А вы его все-таки ненавидите, – не удержавшись, брякнул Буало. – Даже сейчас, когда он умер.

Серые глаза графа превратились в два стальных буравчика.

– Да, я его ненавижу, – подтвердил Робер де Круассе, дернув щекой. – Потому что он даже умереть не смог так, чтобы не втянуть семью в скандал. Видели заголовки в газетах? А моей дочери приходится все это читать – и не только ей, между прочим.

– Мне очень жаль, поверьте. – Комиссар взял записную книжку Мориса. – Мне придется приобщить это к уликам. Возможно, здесь удастся найти сведения, которые помогут нам выйти на след Франсуазы Дюфур.

– Вы никогда ее не найдете, – усмехнулся граф. – Если верить газетам, она уже давно покинула пределы Франции. А так как здесь ей угрожает смертная казнь, ясное дело, что она не вернется.

«Можно подумать, что тебя это устраивает», – мелькнуло в голове у комиссара. Однако он предпочел оставить свои мысли при себе и самым учтивым образом распрощался со своим собеседником.

Глава 19


Находка

Разговор с графом дал Буало одну зацепку или, если угодно, нить, по которой комиссар решил проследовать до конца. Он поручил инспектору Лебре во что бы то ни стало узнать, кто и при каких обстоятельствах угрожал Морису де Фермону, а сам с бригадиром Шапелем, экспертами, фотографом и ордером на обыск отбыл на бульвар Османа, где находилась квартира Франсуазы Дюфур по прозвищу Симона.

Из четырех комнат одна использовалась в качестве гостиной, одна служила спальней, еще одна оказалась столовой, а последняя являлась чем-то вроде мастерской, соединенной с кабинетом. Здесь Симона, судя по всему, рисовала эскизы сумок и кое-что даже шила своими руками. Повсюду лежали модные журналы и богато иллюстрированные труды по истории костюма, но, помимо них, не было видно ни одной книги.

– Что ищем, патрон? – спросил эксперт Моро, оглядываясь. – Судя по пыли, – он провел пальцем по столу, – здесь месяца два никто не убирался, а то и все три.

– Осмотрите все как следует. Письма, счета и прочие бумаги упакуйте отдельно, я должен буду их изучить. Да, если где-нибудь под кроватью отыщется труп, зовите.

Присутствующие засмеялись. Шутка была известна давно и, можно сказать, переходила от одного поколения полицейских к другому, но бывали, бывали случаи, когда она оказывалась чистой правдой!

– А вы куда, патрон? – подал голос Шапель.

– Побеседую с консьержем.

Уже знакомый Буало консьерж, немногословный краснолицый старик лет пятидесяти, пожаловался на то, что к нему то и дело являются газетчики и требуют сенсационных подробностей о Симоне, а он не знает, что им сказать.

– Назойливые, как мухи. Им и дела нет, что я из-за них работу могу потерять. Да и что я могу о ней сказать? Жила она потише многих, принимала у себя только одного мужчину.

– Мориса де Фермона?

– Нет, президента республики. Я ведь уже говорил вам, что к ней ходил только мсье де Фермон. Надо повторить – повторю, мне нетрудно.

– Какое он на вас производил впечатление?

– На меня? – удивился консьерж.

– Да, на вас.

– Баловень судьбы. Мне и в голову не могло прийти, что он так кончит.

– Он часто ссорился с Симоной, пардон, мадемуазель Дюфур?

– Никогда я не видел, чтобы они ссорились, ничего такого. Наоборот, казались довольными и расслабленными, как люди, которые друг другу подходят. Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду…

– Я понял вашу мысль. Но, может быть, после того, как она перебралась в Сен-Клу, что-то произошло?

– Она приезжала в начале сентября, забрала почту. Была точно такая же, как всегда, и обещала, что к двадцатому числу окончательно вернется в Париж.

– Приезжала – вы имеете в виду, на своей машине?

– Ну да.

В Сен-Клу машина Симоны обнаружена не была, что стало одним из лишних доводов в пользу того, что женщина убила любовника и скрылась.

– Она держала прислугу?

– Периодически.

– В смысле?

– Ну, иногда нанимала для уборки какую-нибудь женщину шестидесяти или семидесяти лет.

Комиссар вспомнил, что и на вилле в Сен-Клу была приходящая прислуга, мадам Бенуа, и что ей было как раз около шестидесяти.

– Ей-богу, вы что-то об этом знаете, – сказал Буало, всмотревшись в лицо консьержа.

– Ну, была у нее сначала молодая горничная. Только кончилось все тем, что мсье де Фермон затащил ее в постель.

Получается, один раз обжегшись, Симона приняла меры к тому, чтобы этого больше не повторилось. Сообразительная дама, ничего не скажешь.

Для очистки совести комиссар задал консьержу несколько вопросов насчет Раймонды и ее визита на бульвар Османа.

– Нет, раньше она здесь не появлялась. Она пыталась предложить мне деньги, но я сразу же ей сказал, что ничем не могу помочь. Мы не обсуждаем наших жильцов с посторонними и не рассказываем, кто куда перебирается на лето. Судя по всему, мадам не привыкла, чтобы ей перечили – она вспылила и стала меня оскорблять, на что я ей сказал, что вызову полицию. Ее как ветром сдуло.

Закончив допрос консьержа, Буало поднялся в квартиру Симоны и в спальне увидел, как флегматичный блондин Моро вытаскивает из шкафа какие-то чехлы.

– Взгляните-ка, патрон…

Норковый полушубок. Норковая шуба, длинная, в пол. Каракулевая шуба. Палантин, еще один. Шуба из соболей – эта, конечно, дороже всего. Эксперт взвесил мех на руке, глаза его зажглись.

– Да тут целое состояние, патрон…

Буало, засунув руки в карманы, стоял посреди спальни с ничего не выражающим лицом, но в мозгу его шла напряженная работа.

Допустим, Симона поссорилась с Морисом и застрелила его из его же пистолета. Допустим, она завернула тело в плед, обмотала сверток цепями и утопила его в Сене. Сообразив, чем чреват ее поступок, она ударилась в бега. Допустим…

Но какого черта она оставила в квартире на бульваре Османа шубы, которые стоят целое состояние? У нее же было время, чтобы вернуться сюда. Она должна была понимать, что убийство обнаружится только через несколько дней. Она, по сути, и приняла все меры для того, чтобы его обнаружили не сразу.

Нет, будь Симона убийцей, у нее хватило бы духу вернуться в свою квартиру и забрать самое ценное из вещей… Какая женщина согласится бросить соболью шубу? Тем более если, продав ее за границей, Симона могла безбедно прожить по меньшей мере несколько лет.

«Ложный след… Ложный, вот в чем дело. Но тот, кто все организовал и направил меня по нему, не знал о шубах… Не зря я с самого начала чуял какой-то подвох».

– Я возвращаюсь на набережную Орфевр, – сказал Буало эксперту. – Если обнаружите что-то, что сочтете важным, звоните.

Впрочем, прежде чем вернуться во дворец правосудия, Буало зашел в один из ресторанчиков, попавшихся ему по пути, и сытно пообедал.

«Во-первых, труп… То есть куда убийца мог его деть… Во-вторых, чемоданы Симоны… Те два чемодана, которые исчезли с виллы в Сен-Клу… А если я не прав? Если Симона не вернулась на бульвар Османа, потому что банально до смерти испугалась того, что сотворила? Или же…»

Через минуту после того как он вошел в свой кабинет, в дверь уже стучал изнывающий от нетерпения инспектор Лебре.

– Комиссар, я нашел его…

– Кого?

– Того малого, который тыкал пушкой в лицо де Фермону.

Ах, так вот в чем дело. Не простых угроз испугался клиент комиссара, а того, что ему в лицо тыкали огнестрельным оружием.

– Давай рассказывай, – скомандовал комиссар.

Итак, Эжен Плант, двадцати восьми лет от роду, бывший лейтенант, вылетевший из армии из-за пристрастия к бутылке, не уголовник, не привлекался в качестве подозреваемого, немного горлопан, а так вообще тихий малый, особенно когда трезв.

– Девицу, из-за которой он сцепился с де Фермоном, зовут Луиза Бланш, по профессии – продавщица. Морис стал с ней флиртовать в кафе, потом сказал что-то, что Плант счел оскорблением, ну и…

– Когда все это произошло?

– Четырнадцать месяцев назад. Один из наших осведомителей видел, как они сцепились, и вспомнил об этом, когда я стал наводить справки… Теперь Плант уверяет, что угрожал де Фермону незаряженным пистолетом. Что его взбесил этот щеголь, уверенный, что стоит ему поманить девушку пальцем, и она сразу же за ним побежит.

– Какой именно пистолет у Планта?

– «Француз».

– «Французов» полно, с самыми разными калибрами. У пистолета Планта какой?

– Девять миллиметров.

– Вряд ли он тот, кто нам нужен, но бывший военный… В теории мог где-нибудь раздобыть и другое оружие. Проверь его алиби – так, на всякий случай. Кстати, что там насчет Тулузы?

– Местная полиция установила наблюдение за домом матери Симоны, тьфу, Франсуазы Дюфур. По их сведениям, к матери не приезжал никто, похожий на Франсуазу. Сводный брат Симоны живет в Швейцарии, но отношения между ним и сестрой всегда были прохладные. Будем просить о содействии швейцарскую полицию?

– Нет. Будем искать труп.

– Чей?

– Симоны. Нужно запросить морги и… Возможно, она находится среди утопленников. Но это только моя догадка.

Во взгляде Лебре мелькнула искорка восхищения. Не зря другие инспекторы говорили ему: «С Буало бывает сложно, и гоняет он будь здоров, но нюх у него что надо. Его не проведешь».

Отослав инспектора, комиссар сделал несколько звонков и попытался переключиться на другое расследование, которое вел параллельно, но потерпел фиаско. Мысли его упорно возвращались к гибели Мориса де Фермона – который, вероятно, был убит вместе со своей любовницей.

«Почему надо было выставлять Симону убийцей? Потому что иначе сам преступник оказался бы на виду, и к нему сразу же возникли бы вопросы? Или Симона просто подвернулась под руку, и преступник решил, что из нее получится отличный козел отпущения?»

Ему вдруг захотелось с кем-нибудь посоветоваться, выслушать компетентное мнение по занимавшему его вопросу. Он подумал о Тардье, но тот был следователь и смотрел на криминалистические проблемы под немного иным углом.

«А что, если позвонить Гренье?.. Нет. Навестить его лично, чтобы он понял, что на работе о нем не забывают. Кроме того, может быть, он успел заметить что-то ценное, что не включил в свои отчеты…»

Комиссар Гренье жил в небольшом домике с садом за Аньерской заставой и, пока был здоров, приезжал на работу на машине. При всяком удобном и даже неудобном случае он восхвалял свежий воздух и прелести жизни за пределами Парижа. Его коллеги, которые не мыслили своего существования вне столичного муравейника, относились к этим рассказам скептически, но в глубине души отчасти завидовали ему. По слухам, жизнь за городом обходилась коммисару гораздо дешевле и позволяла сэкономить кругленькую сумму, которая год от года росла. Это внушало уважение, да и вообще Гренье слыл человеком чрезвычайно предусмотрительным.

Подходя к дому коллеги, Буало думал сразу о нескольких вещах: о том, что проще (и дороже) было взять такси, а не пользоваться общественным транспортом с пересадками, хоть для полицейских тот и бесплатный. Он думал также о том, что Гренье, наверное, хандрит, оставшись без работы, и о том, что перелом ноги наверняка вынуждает его соблюдать постельный режим, а супруга (она у комиссара была дама строгая и к юмору не склонная), должно быть, еще и допекает его требованиями соблюдать диету.

– Мне, мне пасуй, папа!

Буало замедлил шаг. Во дворе дома широкоплечий брюнет сорока с лишним лет, как две капли воды похожий на комиссара Гренье, играл с сыновьями в футбол. Судя по тому, как энергично он двигался, медицина успела изобрести какое-то чудесное снадобье, которое мигом сращивало кости и даже делало ненужным ношение обязательного в таких случаях гипса.

Глава 20


Коллеги

– Добрый день, коллега, – сказал Буало.

Мяч ударился о стену дома, Гренье резко обернулся. Несколько мгновений комиссары буравили друг друга взглядами. Оба были состоявшимися, уважаемыми в своей профессии людьми, но каждый из них тем не менее испытывал сейчас непреодолимое желание съездить коллеге по физиономии.

– Рад видеть, что ваша нога вас больше не беспокоит, – с вызовом промолвил Буало и, достав платок, вытер им лоб, хотя день, в общем, выдался нежарким.

– Как вы здесь оказались? – наконец выдавил из себя Гренье.

– Приехал, чтобы навестить вас.

– Ну что ж, заходите. – Хозяин дома подобрал мяч и вручил его самому старшему из сыновей, который стоял в воротах. – Играйте пока без меня, хорошо? Нам с месье надо поговорить.

Он повернулся и зашагал к входной двери. Буало затворил за собой калитку и последовал за мнимым больным.

– Жена в Париже, – отрывисто говорил Гренье, чтобы, очевидно, не дать затронуть скользкую тему, которая интересовала гостя. – Ее мать опять больна… Между нами, я не удивлюсь, если старая дама всех переживет. Чем больше она болеет, тем, кажется, крепче становится, но жена сердится, когда я об этом говорю… Что-нибудь выпьете, Буало? Могу предложить неплохую анисовую.

– Давайте анисовую. – Гость, однако, не сел, а остался стоять. – Какого черта, Гренье?..

– Вы скажете старику? – спросил хозяин дома, имея в виду начальника уголовной полиции.

– Вы же знаете, что я не доносчик, – уже сердито ответил Буало. – Но вы меня ставите в крайне неловкое положение. Уж от кого-кого, а от вас я такого не ожидал. Почему вы просто не попросились в отпуск, если уж вам приспичило играть в футбол с детьми?

– Потому что меня бы никто не отпустил, – хмыкнул Гренье, разливая по рюмкам анисовую настойку. – Тем более что положенные по закону дни я в этом году уже отгулял. Так что пришлось пустить в ход перелом.

– Но почему?

Гренье сел и одним махом опрокинул рюмку. На его щеках проступил слабый румянец.

– Потому что не хочу быть замешанным в этом дерьме.

– Я правильно понимаю, что вы имеете в виду расследование убийства Мориса де Фермона?

– Браво, – одобрил Гренье. – Отличная фраза. Каждое слово на своем месте, и ни одно не допускает двойного толкования. В ней весь ваш характер, Буало. Впрочем, вы совершенно правы: все дело в этом кретине.

– Я бы не сказал, что он был кретином, – возразил Буало, но скорее из духа противоречия.

– Ну, называйте его как угодно – хоть незаменимым членом общества, что ли. – Судя по тону, по части сарказма Гренье мог дать сто очков вперед даже графу де Круассе. – Не стану притворяться: мне нравится, когда такие самодовольные и бесконечно тупые господа терпят крах. Я сразу же понял, что его пришили, и даже стал прикидывать, на что потрачу премию за раскрытие убийства столь выдающейся персоны. Но как только я взялся за дело – заметьте, даже не копая вглубь, – я понял, что тут не то что премии не дождешься, тут бы вовремя ноги унести. И вот я неудачно ломаю кость, а дело переходит к вам.

– Значит, все так плохо? – серьезно спросил Буало.

– А вы еще не поняли? – Гренье усмехнулся, потянулся за бутылкой и налил себе вторую порцию анисовой. – Помните дело Ставиского?

Ставиский, также на французский манер именуемый Стависки, был одним из тех проходимцев, которые всплывают из ниоткуда, каким-то образом всюду пролезают и больше всего стремятся завести знакомства на самом верху общества. Два года назад крупномасштабное мошенничество, в котором был замешан не только он, но и представители французских властей, стало достоянием гласности, что вызвало грандиозный скандал. Газеты захлебывались от сенсационных подробностей, верхи трясло, низы жаждали разоблачений – а потом Ставиский взял и умер, само собой, при невыясненных обстоятельствах. И все тихо сошло на нет.

– Такое трудно забыть, – дипломатично ответил Буало.

– Вот-вот, а помните, как пострадали наши коллеги, которые пытались честно вести следствие? Кого-то обвинили в злоупотреблениях, кого-то заставили уйти в отставку, а кое-кого и вовсе уложили на рельсы. Людям поломали жизнь, понятно? Так вот, я не желаю, чтобы мне ломали жизнь. Тем более из-за такого ничтожества, каким был Морис де Фермон.

– Что именно вам удалось обнаружить? – спросил Буало после паузы.

И добавил, видя, что собеседник колеблется:

– Вы можете быть уверены: я никому не скажу.

– Бросьте это дело, Буало, – с неожиданной прямотой посоветовал Гренье. – Бросьте! Не играйте с огнем, это плохо кончится.

– Я задал вам вопрос, – напомнил Буало. Он по-прежнему не притрагивался к своей рюмке и стоял, засунув руки в карманы.

– Вы чертов упрямый осел, – процедил Гренье сквозь зубы. – Ну что ж, если вам так охота пропасть, пожалуйста. Поинтересуйтесь, к примеру, при каких обстоятельствах погибла первая жена графа.

– Кажется, там был несчастный случай. Она ехала в открытом автомобиле, шелковый шарф одним концом намотался на колесо и стал ее душить.

– А потом машина врезалась в дерево, но графиня к тому моменту была уже мертва. Только вот что любопытно: на руле не осталось отпечатков пальцев.

– Может быть, она вела в перчатках?

– В тот день – да, но раньше она водила и без перчаток, так что хоть какие-нибудь отпечатки должны были остаться. А их нет.

– Тогда, возможно, кто-то из слуг недавно чистил машину и протер руль.

– Вы говорите в точности то же, что сказал бы убийца. Полно, Буало. Последняя смерть в семействе графа случилась шесть лет назад, когда его мать умерла от рака. А в этом году – прямо эпидемия какая-то. Сначала графиня Элен, потом Морис де Фермон. И началось все именно тогда, когда в семью вошло новое лицо.

– Мадемуазель Натали?

– О да, милая мадемуазель, которая вертит графом как хочет и которая заставила его жениться тогда, когда приличные люди еще соблюдают траур. Видите, как все происходит: стоит Натали появиться, и графиня Элен, которая пользовалась завидным здоровьем и уж точно никому не уступила бы свое место, вдруг трагически гибнет. Затем Морис де Фермон для чего-то встречается со своей новой тещей в людных местах, но и это его не спасает. Думаю, он учуял, что тут есть чем поживиться. Он быстро сложил два и два и понял, что красотка грохнула графиню, чтобы занять ее место. Ему вечно нужны деньги, и он решил, что графиня номер два – отличный объект для шантажа. Только он не учел, что она уже однажды убивала, а мы-то с вами знаем, что когда первое убийство сходит с рук, решиться на второе не составляет труда. – Гренье всмотрелся в лицо коллеги и встревожился. – В чем дело, Буало? У вас что-то есть на нее? Вы нашли улики?

– Ее перчатки были в машине Мориса, – мрачно ответил гость.

– Я так и думал, – вздохнул Гренье. – Непрофессионалы всегда прокалываются самым обидным образом, а она все-таки непрофессионал. Но как бы то ни было, старина, вы ее не припрете. Она будет лгать, рыдать, изворачиваться, а потом позовет на помощь мужа, и тогда – о, тогда я вам не позавидую. Она натравит его на вас, а графу с его знакомствами не составит труда сожрать вас с потрохами.

Буало молчал.

– Вы, конечно, думаете – какой вздор, я честный полицейский, в чем меня могут обвинить, начальство и коллеги прекрасно меня знают. Бла, бла, бла… – Гренье делано зевнул и прикрыл рот рукой. – Послушайте, Буало. Я вас уважаю, как мало кого в этом сортире, который по какой-то непонятной причине именуется уголовной полицией. Собственно говоря, именно поэтому я с вами и откровенен. Я не призываю вас идти против совести или вешать убийство на человека, который не имеет к нему никакого отношения. Просто отойдите в сторону, вот и все. Если что, у меня есть прекрасный врач, который обеспечит вас… скажем так, законным алиби.

– По-вашему, у меня нет никаких шансов? – спросил Буало каким-то странным тоном.

– Притянуть графиню к ответу? Нет, конечно. Граф целиком находится под ее влиянием. Если бы он хоть немного был привязан к своей первой жене, тогда другое дело: можно было бы, по крайней мере, попытаться. Но сейчас это совершенно безнадежно. Поймите, Буало: если вы всерьез пойдете против этой красотки, вас не просто уничтожат – вас разотрут как плевок. И никто, ни один человек не заступится за вас, потому что никто не захочет разделить положение, в котором вы окажетесь.

– Я бесконечно благодарен вам, мсье Гренье, – сказал Буало серьезно. – Вы помогли мне увидеть всю картину целиком, и… И благодаря вам я кое о чем задумался.

– Но вы все равно поступите по-своему… – Гренье коротко хохотнул и хлопнул ладонью по столу. – Буало, не держите меня за идиота, хорошо? Вы же видите, что я на вашей, черт возьми, стороне. Мне нравится, что вы не собираетесь сдаваться. Это подтверждает, что я был прав, когда держал вас за приличного человека. А теперь настало время – нет, не быть неприличным, а просто подумать о себе. Хотите, я расскажу вам кое-что? В моей профессиональной жизни уже была схожая ситуация, и я тоже рвался всем показать, где раки зимуют, – но послушался умного совета, отступил и затаился. И что же – прошло несколько лет, обстоятельства изменились, позиции моего врага ослабли, и я все-таки его арестовал. Не за убийства, которые он совершил, за другое, но этого оказалось достаточно. Дали ему не так уж много, но тюрьмы он не вынес и наложил на себя руки. Ваша Натали тоже не избегнет своей судьбы. Она все равно попадется, не сегодня и не завтра, конечно, но попадется, когда граф умрет или поменяет ее на другую игрушку и у нее уже не будет рычагов давления. И тогда, комиссар, вы все, все ей припомните.

– Не люблю это выражение – «рычаги давления», – бесстрастно прокомментировал Буало. – Какое-то оно уж слишком… газетное.

– Вы лучше обдумайте то, что я сказал, – настойчиво проговорил Гренье. – Посоветуйтесь с женой. Она превосходная, здравомыслящая женщина, на голову выше всех полицейских жен, которых я знаю. Уверен, она скажет вам то же, что и я.

– Благодарю за анисовку, – отозвался Буало и, добавив на прощание несколько требуемых приличиями фраз, удалился. Ему и впрямь было что обдумать. Гренье посмотрел ему вслед, пожал плечами, взял нетронутую рюмку гостя и опрокинул ее содержимое себе в рот. Потом он вспомнил, что снаружи его ждут дети, и, выбросив из головы коллегу, его заботы и вообще все, что имело отношение к работе, направился к дверям.

Глава 21


Жены

Наташе плохо давалась скрытность. По складу характера она принадлежала к людям, у которых не слишком получается хитрить и обманывать. Она считала, что лучшая игра – та, которая ведется в открытую, и не признавала компромиссов и полутонов. По совести, она ни в чем не могла себя упрекнуть, если говорить о событиях вчерашнего дня: она не искала встречи с Арманом и вдобавок самым решительным образом его отвергла. И все-таки ее не оставляло ощущение, что где-то, как-то она дала маху и совершила ошибку, которую потом могут использовать против нее. За ужином, погруженная в свои мысли, она выглядела рассеяннее, чем обычно, но граф, казалось, ничего не замечал.

– Помнишь Венсана Боннеля? – спросил он. – Наверное, нет, хотя я как-то представлял вас друг другу. Он один из знакомых Раймонды, трудится во дворце правосудия – я забыл, кем. Вообрази, сегодня я встретил его, и он сказал, что видел тебя вчера на этаже уголовной полиции. Конечно, я ему заявил, что он ошибся…

Наташа не выдержала.

– Да, я туда ходила, – сказала она.

– Зачем? – очень просто и естественно осведомился граф.

– В машине Мориса нашли мои перчатки. Комиссар Буало попросил объяснить, как они туда попали.

Вилка замерла в руке ее мужа.

– Этот месье с поэтической фамилией что-то тебе сказал, а ты поверила?

– Почему с поэтической фамилией? – удивилась Наташа.

– Потому что был такой поэт Буало, современник Мольера. Он написал «Поэтическое искусство»[8], – граф нахмурился. – Так что там с твоими перчатками? Прежде всего, почему они должны были оказаться у Мориса?

Мгновение Наташа колебалась между желанием все рассказать – или же открыть только часть, умолчав о некоторых моментах. Но умолчание могло привести к совсем уж неприятным последствиям, и она очертя голову ринулась в омут признания.

– Он меня преследовал, – сказала она.

Ее муж как-то нехорошо повел челюстью и положил вилку, не заметив, что опер ее о блюдце чайной чашки.

– То есть он это делал не для себя лично, – заторопилась Наташа, почти физически ощущая, как в огромной столовой, обставленной мебелью середины прошлого века, сгущается гроза. – Он хотел устроить мне встречу с Арманом. Я ему говорила – в смысле, Морису, – что мне этого не нужно, что я считаю наши отношения законченными, но он не отставал. Однажды я виделась с ним в кафе и оставила на столике перчатки. Я совсем о них забыла, и тут комиссар Буало…

– Ты подписывала какие-нибудь бумаги? – напряженно спросил граф.

– Нет.

– У вашего разговора были свидетели?

– Э… Нет.

– Но ты признала, что перчатки, которые нашлись в машине Мориса, твои?

– Комиссар и так это знал.

– А ты понимаешь, как это может выглядеть с его точки зрения? – спросил ее муж, растирая рукой лоб.

– Ну не станет же он подозревать меня в убийстве…

– Почему бы и нет? Ты встречалась с жертвой, твои перчатки найдены в машине…

– И что? Нет, я понимаю, что это плохо, но какой мне резон убивать Мориса?

– Откуда я знаю, что Буало может подумать? – уже с раздражением промолвил граф. – Что еще ты ему сказала?

– Мне пришлось рассказать, как перчатки попали к Морису.

– Буало задавал тебе какие-нибудь вопросы?

– Конечно. Он хотел знать насчет оружия, и я ему сказала, что у твоего зятя был пистолет. Еще он допытывался, что я думаю о Симоне.

– И что ты ему ответила?

– Что не представляю ее в роли убийцы Мориса. Кто угодно, только не она.

– Если комиссар снова захочет с тобой говорить, обязательно дай мне знать. Я вызову мэтра Реми, и пусть он присутствует при вашей беседе.

– Я сделала что-то не так? – спросила Наташа, ковыряя ложечкой десерт. Тревога мужа передалась и ей, тем более что она знала Робера как человека, не склонного переживать по пустякам.

– Посмотрим, какие будут последствия, – уклончиво ответил муж. – Ты видела газеты?

– Да. Некоторые.

– Предупреди родителей, чтобы они не откровенничали с репортерами.

– При чем тут мои родители?

– Я не знаю, но газетчики беспринципны и продажны. Мало ли что им взбредет в голову? – граф испытующе посмотрел на жену. – Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

– О чем?

– Не знаю. О чем-нибудь.

– Как ты думаешь, кто его убил? – неожиданно спросила Наташа.

– Мориса?

– Кого же еще?

– Если не Симона, то я даже не знаю. Но раз ты говоришь, что она ни при чем, я тебе верю, – он улыбнулся, и его обычно сдержанное лицо словно осветилось изнутри.

– А это не могла быть Раймонда? – рискнула Наташа озвучить мысль, которая уже давно ее мучила.

– Моя дочь? – изумился граф.

– Ты же сказал, что она умела открывать запертый ящик стола, в котором Морис хранил пистолет. Взяла оружие, убила его и Симону, ее труп где-нибудь закопала и представила все так, что убийца Симона.

– Это какой-то детективный роман, – промолвил Робер слабым голосом. Он опустил глаза, заметил, что вилка лежит неправильно, и вернул ее на место.

– Признайся, разве тебе не приходила эта мысль?

– Что моя дочь – убийца?

– Что из того, что она твоя дочь? Он постоянно ее унижал. Может, ей просто надоело терпеть?

– Я надеюсь, – медленно проговорил граф, – ты не сказала этого Буало?

– Нет. А обязательно было ему говорить? Он умный, думаю, он и сам догадается.

– С чего ты взяла, что он умный?

– Не знаю. А может быть, и знаю. Он не давит, не удивляет какими-то полицейскими фокусами, даже не пытается особо к себе расположить. Просто хоп – и ты уже все ему сказала. Выложила начистоту, как есть.

Граф подался вперед.

– Наташа, он комиссар уголовной полиции. И все, что ты ему скажешь, он может использовать для того, чтобы обвинить тебя, меня или кого-нибудь еще. – Он помолчал, а потом добавил: – Мне кажется, ты недооцениваешь серьезность положения.

Наташа надулась. Она не любила, когда муж говорил с ней таким тоном, словно она была маленькой девочкой и нуждалась в том, чтобы ей объясняли очевидные вещи. К тому же подобные моменты подчеркивали разницу в возрасте между ней и Робером – разницу, которая когда-то ее настораживала и о которой она теперь предпочитала не вспоминать.

– Ты ведь тоже думал об этом, да? – спросила она. – О Раймонде.

– Никогда.

– Но это же самое очевидное решение! Из всех, кто его знал, только у нее был настоящий мотив.

– Перестань. Это нелепо.

– Почему? Потому что она твоя дочь? А если выяснится, что убийца на самом деле близкий тебе человек? Что ты тогда будешь делать?

Граф вздохнул.

– Наташа, я могу поклясться тебе чем угодно, что Раймонда никого не убивала.

– Ты настолько в ней уверен?

– Представь себе.

– Ну а я, представь себе, уверена в Симоне, – Наташа отпила глоток чая и ослепительно улыбнулась. – Странно тогда получается: убийство есть, а убить вроде бы никто не мог.

– Просто мы чего-то не знаем, – проговорил граф, хмурясь. – Я думаю, где-то Морис допустил ошибку, которая стоила ему жизни. А! – он махнул рукой. – Пусть полиция ищет, в конце концов, это их работа.

Пока граф де Круассе и его жена обсуждали, кто и за что мог прикончить Мориса де Фермона, в другой части Парижа, на бульваре Тампль, комиссар Буало только что сел за стол.

В отношении работы комиссар придерживался правила оставлять все за порогом дома, особенно если речь шла о текущих расследованиях. Однако каким-то непостижимым образом его кругленькая, энергичная, добродушная супруга всегда оказывалась в курсе того, чем он занимался, и нередко даже угадывала, что он собирается предпринять.

Будь комиссар склонен к мистике, он бы заподозрил, что его жена обладает недюжинными телепатическими способностями; но так как он был человеком сугубо практическим, он полагал, что мадам Буало снабжают информацией жены других стражей порядка. Она входила во всевозможные комитеты помощи семьям полицейских, которые погибли при исполнении обязанностей, а также по мере сил занималась благотворительностью. В связи с чем у нее имелось большое количество знакомых в самых разных слоях общества, а при ее таланте сходиться с людьми узнать то, что ей нужно, не составляло особого труда.

Как только комиссар увидел вечером на столике жены стопку модных журналов с множеством закладок, он сразу же понял, что ему не избежать разговора о Натали и ее возможной связи с делом Мориса де Фермона. За ужином, впрочем, он какое-то время перебрасывался с женой репликами по поводу собственных детей. У четы Буало их было двое, сын и дочь, но они давно отделились от родителей, занимались, что называется, чистой работой и порой не упускали случая подчеркнуть ее преимущества. Комиссар же плохо переносил намеки на то, что его деятельность чем-то уступает деятельности чиновника мэрии или что люди, с которыми он сталкивается во время многих своих расследований, находятся на самом дне общества, и любой контакт с ними не делает ему чести. Если в семье до сих пор не случалось крупных скандалов между поколениями, то только потому, что мадам Буало, помимо всего прочего, была великим миротворцем и не допускала, чтобы ситуация дошла до точки кипения.

– Тебе положить еще рагу? – спросила она.

– А? Да, конечно.

Он смотрел, как она хлопочет, и поймал себя на ощущении, что его жизнь – то, что принято называть личной жизнью – покоится на крепком фундаменте. Он не понимал – и не одобрял – семьи, в которых мужья и жены изменяли друг другу, либо с самого начала не имели ничего общего, либо теряли друг с другом связь и изредка объединялись под общей крышей лишь потому, что некуда больше идти. Мадам Буало почувствовала его взгляд, подняла голову и улыбнулась. Она была не то чтобы красавица, но приятная на вид, невысокая и, что называется, крепко стоящая на ногах. Свои темные волосы она стригла довольно коротко и убирала в простую прическу. Даже дома она была чуть-чуть, в меру, надушена и носила нарядное платье, что не мешало ей хлопотать у плиты и ухаживать за многочисленными декоративными растениями. Иногда комиссар в шутку говорил, что она, наверное, тайком вынесла половину Ботанического сада, расположенного на другом берегу Сены. Однажды, глядя в спальне на цветущую орхидею какой-то свирепой расцветки, Буало мрачно предположил, что она дождется, когда они заснут, вылезет из горшка и сожрет их. Мадам Буало смеялась до слез, и с тех пор орхидея-людоедка стала их фирменной домашней шуткой. В хорошем настроении Буало спрашивал, не проглотил ли цветок почтальона и не прогулялся ли он ночью к соседям, дабы закусить их терзающей пианино бледной дочерью. Но сегодня комиссару было не до шуток, и жена, всегда чуткая к переменам его настроения, разумеется, это заметила.

– Я читала сегодняшние газеты, – сказала она. – Одна даже поместила твою фотографию, правда, плохую.

Комиссар Буало терпеть не мог фотографироваться, и вовсе не из соображений конспирации, а потому, что не любил себя на фотографиях. Он поморщился.

– Газеты пишут вздор, – коротко сказал он.

Комиссар Гренье посоветовал ему обсудить сложившуюся ситуацию с женой, попутно дав ей самую лестную характеристику. Вспомнив его слова сейчас, Буало ощутил смутное недовольство – как если бы он был садовником и заподозрил, что кто-то собирается стащить из его сада лучший цветок.

– Я был сегодня у Гренье, – выпалил он.

– Как он?

– Никак. Прекрасно. Ничего у него не сломано. Он просто хотел избавиться от дела де Фермона, представляешь?

– Это вполне в его духе, – задумчиво заметила мадам Буало.

Муж искоса поглядел на нее – и все-таки решил договорить очевидное, хоть и ни капли в ней не сомневался.

– Колетт, все это строго между нами. Я не хочу, чтобы у Гренье были неприятности.

Как это похоже на Арсена – сначала думать о других, а потом о себе! Мадам Буало машинально поправила на скатерти складку, которая осмелилась не так лежать.

– А чего он испугался?

– Он думает, что первая жена графа была убита и что убийство Мориса де Фермона – лишь следствие. Плохо то, что он, возможно, прав.

– Почему плохо?

– Потому что это делает главной подозреваемой нынешнюю жену графа.

– А Симона?

– Я уверен, что ее нет в живых.

Мадам Буало задумалась.

– Он посоветовал мне бросить это дело, – добавил Буало. – У графа де Круассе длинные руки, если я обвиню его жену в убийстве, то… Всякое может произойти. И не с ним, а со мной, вот в чем штука.

– Подожди, я не понимаю, – терпеливо проговорила мадам Буало. – Давай разберемся. Значит, эта манекенщица познакомилась с графом, вскружила ему голову и решила выйти за него замуж?

– Да, и для этого устранила с дороги его жену.

– А где гарантии, что он бы снова женился? Я хочу сказать, то, что он овдовел, вовсе не обязательно означало, что он должен ринуться в новый брак. Особенно если первый был неудачный.

– Ну, ты же ее видела в журналах. Такая женщина должна быть уверена в своих чарах.

– Да, но все, с кем я говорила, уверяли, что граф – страшный сноб и что они никак не ожидали от него такого мезальянса.

– Какая разница, кто и что о нем думал? Он и в самом деле женился во второй раз, да так быстро, что оторопь берет.

– А зачем его нынешней жене убивать Мориса?

– Он догадался, что вторая жена отправила первую на тот свет. Возможно, решил заняться шантажом. Натали уверяет, что он передавал ей письма от ее бывшего любовника. Но писем нет, Морис мертв, так что придумать она могла что угодно.

– Не могла. Любовник-то жив. Ты говорил с ним?

– Я…

Вот, пожалуйста. Опытный полицейский, столько раскрытых дел, и такой прокол. Нет, не зря Гренье хвалил его жену, не зря.

– Хотя, – медленно проговорил Буало, – не исключено, что Морис и письма передавал, и одновременно пытался шантажировать… Я был сильно занят, но с Ланглуа я, конечно, поговорю.

– А что насчет жены жертвы? Вы же в таких случаях всегда проверяете жену.

– Тяжелый случай, – Буало поморщился. – Истеричка и профессиональная страдалица. Мои инспекторы разрабатывают эту версию – опрашивают их прислугу о передвижениях Мориса и заодно выясняют, кто где находился после того, как он уехал из дома последний раз. Пока нет никаких доказательств того, что жена надолго покидала квартиру, когда был убит муж.

– А где именно произошло убийство?

– Очевидно, в Сен-Клу. Эксперты нашли на вилле брызги крови и следы частиц пороха. Хотя возможно, что это кровь Симоны – у нее с Морисом была одинаковая группа.

– И никто из соседей не слышал выстрела, никто ничего не видел?

– Там такое место, что вилла стоит как бы на отшибе. Ближайшие соседи живут метрах в двухстах. Кажется, Морис нарочно снял виллу в уединенном месте, чтобы никто не видел, как часто он ездит к любовнице. Ну и… это обстоятельство обернулось против него.

– Как я понимаю, на время убийства алиби у графини нет?

– У меня есть источник в их доме. Я неофициально его допросил, можно ли незаметно покинуть особняк поздно вечером и затем ближе к утру вернуться, чтобы, опять-таки, никто ничего не видел. Он признался, что и сам иногда проделывает такие штуки. У графа и графини раздельные спальни, так что она вполне могла уйти к себе, притвориться, что заснула, выбраться из дома, добраться до Сен-Клу, совершить убийство, замести следы и вернуться. Конечно, остается немало вопросов – на чем она добиралась до Сен-Клу, например. Свою машину она использовать не могла, там мотор ревет так, что, по словам слуги, перебудил бы весь дом. Но ты же понимаешь, что ответы на вопросы о транспорте и тому подобных вещах в ходе следствия всегда выясняются.

– Знаешь, Арсен, я должна тебе кое-что сказать, – неожиданно проговорила мадам Буало. – Помнишь Сидони, которая училась со мной в пансионе?

– Брюнетка, рост метр шестьдесят, веснушки, одета всегда ярко и всегда не к лицу? – проворчал Буало. – Что ей надо?

– Не ей. Она вышла замуж за одного руанского чиновника и… В общем, его дядя – нотариус – зачем-то хочет с тобой увидеться. Сказал, что это может быть очень важно, но он настаивает на конфиденциальной встрече. Во дворец правосудия он приходить не хочет. Он оставил свою карточку и номер телефона в гостинице.

– Он был здесь? – Буало аж подскочил на месте. – И ты его впустила? Я же столько раз говорил тебе…

– Он привез рекомендательное письмо от Сидони и рассказал о ее семье. Очень учтивый, очень старомодный, очень осторожный… я бы даже сказала, пугливый господин. Напустил невероятное количество туману, но, мне кажется, я его поняла. Он считает, что есть обстоятельства, о которых ты должен знать. Так именно он сказал и повторил несколько раз. Граф ведь нормандец? Возможно, то, что тебе хочет рассказать нотариус, как-то связано с этой семьей.

Буало задумался. Если нотариус из Руана не поленился разыскать в Париже полицейского, который ведет расследование, значит, дело и впрямь серьезное. А раз так, нет никаких причин не выслушать его.

– Хорошо, я с ним поговорю, – пообещал комиссар, поднимаясь с места. – А теперь пойдем послушаем радио. Сейчас как раз должны передавать вечерний концерт.

Глава 22


Любовник

– Предположим, ты убийца. Ты убил двух человек и хочешь представить дело так, что один из них сбежал, чтобы в преступлении стали подозревать именно его. На руках у тебя труп и два чемодана с вещами, которые ты захватил для отвода глаз. Куда ты все это денешь?

Инспектор Лебре задумался. Комиссар Буало терпеливо ждал.

– Мы ведь о деле де Фермона говорим, патрон? Все зависит от конкретных обстоятельств. Вещи можно сжечь или закопать. Труп расчленить и куски разбросать в разных местах. Или не расчленять, а бросить в воду, или, опять же, просто закопать. Или засунуть его в чемодан и сдать в камеру хранения на вокзале. Кстати, вещи тоже можно сдать, тем более если они уже в чемоданах.

– Камера хранения отпадает – у дамы слишком приметная внешность. Такую сразу же запомнят… Навыков расчленения тел у нее нет, а это дело непростое… – комиссар прищурился. – В воду был брошен второй труп. При этом количество старых цепей, которые пропали с виллы, совпадает с теми, которое использовали как грузило, чтобы утопить тело Мориса де Фермона. И раз уж она такая предусмотрительная особа… Вот что: езжай-ка в Сен-Клу и вызови на виллу приходящую служанку, мадам Бенуа. Пусть она тщательно осмотрит садовый инвентарь. Возможно, там не хватает лопаты или чего-то в этом роде. Теперь вот что: ты проверил алиби Планта?

– Да. Он лежал в больнице после операции аппендицита, так что я его отпустил.

Отослав Лебре, Буало какое-то время напряженно размышлял, хмуря брови. Его отвлек телефонный звонок.

– Следователь Тардье. Есть новости по делу де Фермона?

– Все зависит от того, пропала ли с виллы в Сен-Клу лопата.

И Буало объяснил, что, возможно, Симону убили и тело где-то закопали, чтобы пустить следствие по ложному пути.

– Если выяснится, что лопата все-таки исчезла, я пойду к шефу. Надо будет обыскать каждый сантиметр вдоль дороги Сен-Клу – Париж, а для этого потребуется содействие местной жандармерии и полиции.

– Дороги? Там несколько дорог, комиссар. Кроме того, между Сен-Клу и Парижем лежит целый Булонский лес.

– Об этом я и говорю. Лес тоже придется прочесать – или хотя бы ту его часть, где пролегает дорога. Один я со своими людьми не справлюсь.

– Вы уже знаете, кто убийца? – спросил Тардье после паузы.

– Нет.

– Но догадываетесь?

– Без доказательств мои догадки ничего не стоят.

Переговорив со следователем, Буало позвонил Арману Ланглуа и, представившись, сообщил, что хотел бы задать ему несколько вопросов.

– Неофициально, по поводу вашего друга Мориса. Если позволите, я хотел бы вас навестить, чтобы мы могли побеседовать без протокола.

– Да, конечно, я буду вас ждать! – воскликнул Арман. – А эту женщину… Симону… ее уже нашли?

– Увы, пока нет.

Закончив разговор с бывшим любовником Наташи, Буало достал визитную карточку нотариуса Куртона, позвонил ему и также условился о встрече. Среди прочего комиссар намекнул, что не хотел бы утруждать столь почтенного человека и что то, что нотариус хотел сообщить ему, он мог бы сказать по телефону; но Куртон с явным неудовольствием отверг это предложение.

– Я предпочитаю видеть того, с кем говорю, комиссар. Надеюсь, вы меня понимаете…

Черт бы побрал этих щепетильных провинциалов, с досадой подумал Буало, вешая трубку. Хуже всего, если то, что Куртон хочет сообщить, не стоит выеденного яйца.

Чтобы с пользой потратить время, которое оставалось до встречи с Арманом Ланглуа, Буало принялся изучать бумаги Симоны, найденные в Сен-Клу и на бульваре Османа, но успел только просмотреть фотографии и прочитать письма матери, написанные однообразным почерком и унылые, как деревенское кладбище. Все они были об одном и том же: что мать не может прислать дочери больше денег и что та должна рассчитывать только на себя. Среди новостей об общих знакомых и родственниках то и дело мелькали сообщения о свадьбах, подаваемые с явным одобрительным подтекстом. Судя по всему, мадам Дюфур предпочла бы, чтобы Симона тоже вышла замуж за какого-нибудь кассира на станции железной дороги, обзавелась детишками и жила бы как все.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Буало.

На пороге показался бригадир Шапель, которому комиссар отдал записную книжку Мориса де Фермона и поручил пробить все записанные в ней адреса и телефоны.

– Патрон, я подумал, вас это может заинтересовать… Часть телефонов соответствует обозначениям, например, телефон детского доктора или механика. Но часть, если можно так выразиться, зашифрована. Например, «Анри Ривьер, бывший жокей» на самом деле оказывается Анриеттой Ривьер, одной из подружек Мориса. Точно так же «Клод Боннель, отдать долг в 100 франков» оказался Клодиной Боннель, мимолетной любовницей. И таких записей довольно много…

Буало улыбнулся. Значит, Морис совершенно точно знал, что жена роется в его столе, и придумал ловкий способ, как скрывать информацию о своих связях.

– Вызывай всех его баб для допроса, – распорядился Буало.

– Шутите? Их там больше сотни. Бывших, чьи номера зачеркнуты, и сравнительно недавних, к которым он не успел остыть. Там и проститутки, и маникюрши, и продавщицы цветов – кого только нет.

– Ну, вот ты с ребятами ими и займешься. Кто знает, может, он успел кому-то проболтаться о том, что ему угрожали, или о том, что у него серьезные проблемы. В постели языки развязываются. Да, и начни с тех, чьи номера не зачеркнуты.

– Слушаюсь, комиссар.

Шапель удалился, но даже его спина выражала неудовольствие. Он прекрасно одевался, следил за собой и выглядел не хуже какого-нибудь киноактера. А теперь ему предстояла скучнейшая работа – опросить множество людей, о которых лишь предположительно известно, что они могут знать что-то ценное для следствия.

Поглядев на часы, комиссар поднялся, убрал все бумаги в сейф, поправил пристежной воротничок, взял свою неизменную шляпу-котелок, запер кабинет и покинул дворец правосудия.

Он не обдумывал заранее, какие вопросы станет задавать Арману Ланглуа. До некоторой степени Буало действовал, полагаясь на вдохновение. Он мог бы вызвать любовника Натали для допроса, но предпочел сам приехать к нему, чтобы иметь возможность понаблюдать его в домашней обстановке.

Ланглуа жил на улице Константины. Из окон гостиной была видна Эйфелева башня, но саму улицу нельзя было назвать чрезмерно оживленной. Мебель в комнате оказалась палисандрового дерева, обивка светлых тонов, на столе лежал раскрытый каталог шин и изделий из каучука, а под ним – журнал с Наташей на обложке. Впрочем, все эти подробности интересовали комиссара куда меньше, чем сам Арман. Перед комиссаром предстал складный невысокий молодой человек, но в выражении его лица было что-то, что Буало не понравилось.

«Чистенький, вежливый и положительный, но… Так, как он, обычно выглядят слабые люди, легко подпадающие под чужое влияние. Какая-то безвольная линия рта, что ли… Но глаза умные, что есть, то есть».

– Я очень хорошо относился к Морису, – заговорил Арман после того, как мужчины сели, – и, если я могу чем-то вам помочь, то… Одним словом, располагайте мной… Вы курите? Если не возражаете, я закурю.

Он зажег сигарету. Пальцы у него оказались изящные, артистические, и у Буало мелькнула мысль, что Натали своих мужчин выбирала по рукам. У графа тоже были красивые пальцы.

«Хотя при чем тут пальцы? – тут же поправил себя Буало. – По деньгам она их выбирала… Потому что молодость коротка, а жизнь материальна».

Он начал с нейтральных вопросов: с каких пор Арман был знаком с Морисом, насколько близким было это знакомство, какое Морис производил впечатление и так далее.

Арман рассказал, что Морис де Фермон знаком ему давно, так как является – точнее, являлся – дальним родственником матери. Так получилось, что с прошлого года они стали общаться гораздо чаще – родители считали, что Морис вполне подходит для того, чтобы ввести Армана в светское общество.

– Вы были друзьями?

– Думаю, да.

Не «да» и не «нет», заметьте, а «думаю, да», произнесенное очень осторожно и взвешенно. Буало охватило любопытство.

– Вы не могли бы пояснить?

– Ну… – Арман немного смутился. – Мне кажется, он был не из тех людей, которые вообще верят в дружбу. Он хорошо ко мне относился, но… мне кажется, что сам он не назвал бы меня своим другом. По-моему, я его забавлял.

И два «кажется» подряд. Никакой категоричности, напротив – человек подчеркивает, что это только его личное мнение, а вовсе не абсолютная истина. Кроме того, Буало заметил, что почти перед каждым ответом Арман ненадолго задумывался. Но делалось это явно не из желания солгать или скрыть что-то, а для того, чтобы точнее сформулировать свои мысли. Положительно, этот свидетель нравился комиссару все больше и больше.

– И чем же вы его забавляли? – спросил Буало.

– Ну, я мало на него походил. – Арман подумал и добавил: – Он считал, что от жизни надо брать все и не стесняться.

– А вы?

– А я считал, что брать надо только лучшее.

Да он и впрямь неглуп. Очень неглуп.

– Вы его осуждали? – испытующе спросил комиссар.

«А теперь он думает, что я тоже неглуп. Но пока он вроде бы далек от мысли, что меня надо опасаться».

– Мне не нравилось его отношение к женщинам, – откровенно ответил Арман. – И еще некоторые черты, после того как я поближе с ним познакомился. Он был очень обаятельный, открытый, щедрый – но все это как-то… за чужой счет. И не только щедрость, кстати.

Он поморщился и провел рукой по лицу.

– Ну вот, теперь вы будете думать, что я терпеть его не мог. На самом деле ничего подобного. Когда я был в его обществе, он многим меня восхищал, это потом уже я разбирался, что восхищаться-то, в сущности, нечем.

– У него были враги?

По лицу собеседника Буало догадался, что тот ждал этого вопроса.

– Знаете, комиссар, я долго об этом думал… Понимаете, враг – понятие серьезное, если можно так выразиться. А Мориса, по-моему, никто не принимал всерьез.

– Сосем никто?

– Думаю, да.

– А жена?

– Раймонда? – Арман снова задумался. – Это только мое мнение, мне, наверное, не стоило бы говорить, но… По-моему, она от него устала. Она… мне кажется, она уже не ждала от него ничего хорошего.

– Скажите, вы были в курсе его отношений с родственниками жены? Что они думали о нем?

– Боюсь, комиссар, они о нем вообще не думали, – усмехнулся Арман. – Они просто приняли брак дочери как данность и переложили всю ответственность за него на ее плечи.

– Они – граф де Круассе и его первая жена?

– Да, я их и имел в виду.

Как бы теперь осторожненько и вроде бы между прочим перевести разговор на вторую жену, чтобы не спугнуть собеседника? Буало не оставляло ощущение, что тот очень умен, даже умнее, чем следует, хотя ум Армана, если можно так выразиться, был книжного порядка и происходил не от личного опыта.

– И граф не пытался… скажем так, повлиять на Мориса? – спросил комиссар.

– Ну, я так понял, что были какие-то разговоры, давно, еще тогда, когда Морис женился. Но граф понял, что разговорами ничего не изменишь, и отступил.

– А графиня де Круассе не пыталась как-то образумить зятя?

– Графиня была занята только своими личными делами, – отрезал Арман, но спохватился, что сказал больше, чем следует, и умоляюще посмотрел на комиссара. – Может быть, мне не стоило этого говорить, но… Когда вы живете в зеркальном доме, как-то неразумно бросать камни в чужие стекла.

– Простите, мсье Ланглуа, вы в университете изучали философию?

– Я… У нас был курс, но я сам потом прочитал больше… А что?

– Так, просто любопытно. Вы превосходный свидетель, одно удовольствие беседовать с нами.

Арман порозовел. Он явно смутился.

– Насколько я знаю, – продолжал Буало, – вы ездили по делам семейного бизнеса в Индокитай и вернулись сравнительно недавно. После вашего возвращения вы часто общались с Морисом?

– Да. Мы… У нас нашлось о чем поговорить.

– Я заранее прошу прощения, мсье Ланглуа, но мне придется задать этот вопрос. Как я понимаю, главной темой ваших бесед было… ну, скажем так, изменение статуса одной вашей знакомой?

Арман нахмурился, сжал губы. Но Буало опять включил выражение добродушного отца семейства, который вынужден задавать неприятные вопросы исключительно по долгу службы и готов тотчас забыть все, что не относится к делу.

– Вы правы, комиссар.

– Поверьте, мсье Ланглуа, хоть я и старый человек, – на самом деле Буало никогда не считал себя стариком, – но я прекрасно понимаю, какой это был удар для вас. Тем более что, кажется, ничто не предвещало…

– Вы совершенно правы, – горячо заговорил Арман, забыв об осторожности, – ничто! Он старше ее… И нелепо, просто нелепо! Хотя мне следовало бы догадаться… Потому что уже при первой встрече он обратил на нее внимание. Мы играли в теннис – я и Наташа против Мориса с Раймондой… И граф был любезен, как никогда, а потом приказал подать на ужин несколько бутылок вина, которому сто лет. Надо было сразу понять, что это значит, – прибавил он с какой-то детской обидой. – Он бы и президенту такого вина не предложил, и вообще никому на свете.

– Хорошее было вино? – с любопытством спросил Буало.

– Ну разумеется… Хотя я уже и не помню. Вино как вино. Правда, оно развязало языки, и Наташа стала хохотать как сумасшедшая – у нее такой заразительный смех, вы, наверное, не слышали… По-моему, Раймонда первая что-то почувствовала, она стала кукситься, но Морис так на нее посмотрел, что она тоже принялась изображать улыбку.

– А что, Морис был на людях строг с женой?

– Да нет, она для него значила не больше чем мебель… даже, наверное, меньше. Просто у Раймонды, знаете, какой-то талант портить людям настроение без всякого повода. Может быть, это оттого, что она не очень счастлива. Однажды мы оказались на каком-то благотворительном вечере – я, Морис, его жена и граф. Вы, наверное, знаете, что на таких вечерах больше стараются веселиться, чем думать о чужих бедах, но Раймонда зачем-то заговорила о том, сколько в мире болезней, несчастий и всякого такого. Она недавно узнала, что у подруги беда, подозревают рак у ее отца. Морис вмешался и сказал, что ничего еще толком не известно, а граф заметил, что если бы у него нашли рак, он бы застрелился, чтобы не страдать. Тут все вспомнили, что его мать умирала от рака, долго и мучительно, и всем стало неловко. И я мог бы рассказать вам еще несколько таких случаев, комиссар.

– Но в тот вечер в замке графа Раймонда не осмелилась портить собравшимся настроение?

– Нет. Хотя ей явно не понравилось, что отец так веселится в отсутствие матери. Впрочем, на следующее утро он вел себя как обычно, и она успокоилась.

– Должен признаться, ее жизнь веселой не назовешь, – заметил Буало тоном сочувствия. – Она же потеряла в этом году мать.

– Да, и совершенно неожиданно. Вообще, наверное, ее можно пожалеть: мать погибла, отец сразу же женился на другой, а теперь это ужасное убийство мужа.

– С матерью, насколько я помню, произошел несчастный случай?

– Да. Шарф закрутился вокруг колеса и удавил ее. И знаете что? Этот шарф был подарком Мориса. Он был просто ошеломлен, когда узнал.

– Поразительно, – сказал Буало. – А кому досталось состояние графини?

– Она почти все завещала дочери. Правда, Морис утверждал, что им также досталось немало долгов.

– Скажите, он был расстроен гибелью тещи?

Арман немного помедлил.

– Если бы я сказал «да», я бы покривил душой.

– Можно узнать, почему вы так думаете?

– Он выразился в том духе, что если бы околела не графиня, а граф, они с женой получили бы гораздо больше денег. Вот, мсье комиссар, теперь вы знаете все, что он думал о родне своей жены.

– И больше Морис о теще не говорил?

– Нет. Впрочем, я вскоре уехал в Индокитай.

– Когда вы вернулись, Морис упоминал в разговорах о каких-то своих неприятностях, проблемах, о том, что ему кто-то угрожает?

– Неприятности? Проблемы? Ему никогда не хватало денег. Вот об этом он говорил часто. Но, надо отдать ему должное, с юмором. А угрозы – если бы что-то такое было, я бы сразу же вам сказал.

– Его отношения с семьей жены изменились после второго брака графа?

– Кажется, нет. Как граф его раньше, по большому счету, игнорировал, так и продолжил игнорировать.

– А о нынешней графине де Круассе Морис какого был мнения?

– Ну, он знал, что я к ней чувствую, и… Обычно он бывал вполне откровенен, но при мне старался не касаться этого предмета.

– Никогда?

– Он ее не понимал, – с раздражением признался Арман. – Ему казалось, что она из тех, кто любой ценой хочет сделать выгодную партию. А я знаю, что она вышла замуж потому, что была несчастна. Не из-за меня – я бы никогда ее не обидел, – а из-за… из-за члена моей семьи, который ее унизил.

Он ждал, что комиссар захочет знать подробности, но, к его удивлению, Буало заговорил о другом:

– Вы упоминали, что одной из постоянных тем Мориса были деньги. Не говорил он, например, о том, что собирается сделать нечто, что принесет ему большой доход? Нечто не слишком законное?

– Вы о шантаже? – спросил Арман после паузы.

– Например. Он не намекал, что получит в ближайшее время большие деньги, особо не напрягаясь? Было что-нибудь такое?

– Он кого-то шантажировал вместе с Симоной? – спросил Арман, морщась.

Ого. Какое любопытное уточнение.

– Почему вы думаете, что он мог чем-то заниматься вместе с ней?

– Так. Были какие-то странные разговоры, которые прекращались в моем присутствии. Но давно, еще до моего отъезда. Может быть, я не так все истолковал…

– А что именно вы слышали?

– Ну, какие-то фразы типа «может и не сработать», «надо попытаться». И они выглядели в эти мгновения как заговорщики. Или как люди, которые что-то замышляют, не знаю…

– Расскажите о Симоне. Вы хорошо ее знали?

– Не очень. Морис ее не афишировал, но иногда я видел их вместе. Она изображала из себя творческую личность и рассуждала о пошиве сумок так, словно собиралась раскрасить потолок Сикстинской капеллы. Хотя я точно знаю, что свои фасоны она таскала из иностранных журналов. Там добавит кармашек, тут еще что-нибудь переделает. Честно говоря, я очень удивился, когда прочитал в газетах, что она убила Мориса. Она уж скорее убила бы кого-нибудь другого – за него. По крайней мере, такое впечатление она на меня производила.

– Может быть, он собирался ее бросить, а она не выдержала?

– Он уже бросал ее несколько раз. Но всегда возвращался.

Буало задал еще несколько вопросов. Когда Арман в последний раз видел Мориса? Что тот говорил, как именно себя вел? Не было ли в его поведении чего-нибудь странного?

– Нет, комиссар, я сто раз над этим думал. Он был такой же, как всегда.

– Вы ведь просили его передать письмо графине де Круассе, не так ли? – добродушным тоном уточнил комиссар момент, о котором Арман упорно не хотел упоминать.

– Вы уже знаете? Тогда мне нечего больше добавить.

Буало поднялся с мягкого кресла, в котором сидел. По правде говоря, ему все надоело, и к тому же у него затекли ноги.

– Вы не должны сердиться на нас, мсье Ланглуа. Мы ведем следствие, и да – порой нам приходится вторгаться на личную территорию, о чем мы глубоко сожалеем.

– Нет, – неожиданно проговорил Арман, глядя ему в глаза, – вы не сожалеете, комиссар. Но это не имеет значения, потому что такой, как вы есть, вы его схватите. Уверен, он от вас не уйдет.

– Вы имеете в виду убийцу?

– Конечно. Кого же еще?

Комиссара было нелегко удивить и почти невозможно застать врасплох, но сейчас у него возникло ощущение, что он только что услышал самую странную похвалу в своей жизни. Усмехнувшись, он распрощался с хозяином квартиры и шагнул к дверям.

Глава 23


Убийца

После разговора с мужем, который посоветовал ей предупредить родителей, чтобы они не откровенничали с газетчиками, Наташа решила позвонить Верещагиным, но неожиданно передумала, села в машину и поехала на Елисейские Поля.

Мрачноватая и грязная авеню Клиши давно осталась в прошлом, как и скромное жилье на Севастопольском бульваре. Ныне родители Наташи имели возможность взирать из окон бельэтажа на одну из красивейших улиц Парижа. Квартира, которую для них устроил граф, оказалась великолепной – что называется, живи да радуйся. Но восторгов хватило лишь на несколько дней, а затем вид из окон примелькался, жужжанье машин внизу стало докучать, а тот факт, что Верещагиным уже не надо было никуда ходить на работу и ни перед кем унижаться, почему-то принес мало облегчения.

Татьяна Александровна завела русскую прислугу, самовар и громадное радио, по которому почему-то чаще всего слушала новости, относящиеся к СССР. Полковник обошелся без радио, но облюбовал для себя самую маленькую и темную комнатку, где повесил иконы и где теперь часто молился. По соседству он устроил кабинет, где читал книги, в основном предпочитая дореволюционные собрания сочинений – солидные издания Маркса и других книгоиздателей, причем с одинаковым вниманием изучал Чехова, Льва Толстого и какого-нибудь Баранцевича[9].

Как водится, чтение не проходило для него бесследно, и своими мыслями по поводу прочитанного он чаще всего делился с Аркадием Александровичем, который так и не привык к свалившемуся на семью богатству и до сих пор передвигался по квартире бочком, словно боясь задеть кого-нибудь.

– Граф Толстой, – пыхтел полковник, – уважаю… военный… Фет – кавалерист… даже удивительно… Только ни черта наши писатели не смыслили в русском народе, вот что я вам скажу. По-моему, только Достоевский как следует его понимал…

Аркадий Александрович бледнел и ежился. Он не любил Достоевского.

– Ах, Иван Николаевич, оставьте! Ну невозможный же писатель… читаешь его, и все кажется, что одни больные кошмары с другими говорят… ни одного здорового лица…

– Да-с, – скалился полковник, – а потом, милостивый государь, вы понимаете, что эти самые кошмары случались и в вашей жизни, и даже не одиножды… И что Федор Михайлович на самом-то деле самую суть ухватил, самую мякотку…

Но тут у входных дверей прогремел звонок, галопом промчалась прислуга (Татьяна Александровна никак не могла выучить горничную ходить плавно и бесшумно), и в гостиную в облаке духов вплыла Наташа. Она поздоровалась с отцом и проигнорировала дядю, которого с некоторых пор не жаловала – еще на Севастопольском бульваре он оставил открытым окно, что стало причиной гибели Мармелада: кот вышел прогуляться по карнизу и сорвался.

Появление разодетой, надушенной, накрашенной дочери произвело на полковника странное впечатление: он чувствовал себя так, словно перед ним стояла не его обожаемая Наташа, которую он помнил с детства, а не слишком приятная и отстраненная чужестранка, которую он едва знал.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – пробормотал Аркадий Александрович.

– Нет, подождите, – заторопилась Наташа. Она подумала, как бы половчее приступить к интересующему ее предмету, и решила начать без всяких околичностей: – Я вот что хотела вам всем сказать… А где мама, кстати?

– Слушает новости. Оттуда, – выразительно добавил полковник, словно речь шла о вестях с того света.

– А, ну тогда я ей потом сама передам. Дело в том, что газетчики уцепились за дело Мориса, и… словом, пишут разное. Ну так вот, Робер думает, что вам лучше с ними не говорить и ничего не обсуждать. Если они захотят что-то у вас спросить, то не нужно им отвечать. И прислуге скажите, чтобы их не пускали, а то нам они жить не дают, звонят по телефону и в дверь.

– Аркадий! – воззвал полковник к Аркадию Александровичу, который как-то занервничал и попытался незаметно улизнуть.

– Что? – затрепетал дядюшка.

– Ну-ка, перескажи Наташе то, что говорил мне вчера, – потребовал полковник. – Что кто-то из твоих старых журнальных знакомых будто бы случайно попался тебе на улице, опять-таки случайно упомянул о Морисе, и ты ему сказал…

– Я ничего не говорил! – ужаснулся Аркадий Александрович.

– Нет, погоди, мне ты рассказал другое: что ты сказал этому репортеру, что меньше надо с бабами путаться.

– У меня случайно вырвалось… – пробормотал Аркадий Александрович, пряча глаза. – И потом, он же приличный человек… Разве он станет публиковать мое частное мнение, да еще выраженное в таком тоне…

– Думаю, станет, да и от себя прибавит сорок телег вранья, – припечатал его полковник.

– Дядя, – вмешалась Наташа, – кроме этого вашего знакомого, вы больше ни с кем не обсуждали убийство Мориса?

Выяснилось, что были еще какие-то приличные люди, совершенно непохожие на репортеров, и Аркадий Александрович просто так… к слову пришлось… но он совершенно не имел в мыслях навредить…

– Я, пожалуй, пойду, передам Тасе, чтобы она ни с кем не откровенничала, – пробормотал он и улизнул из гостиной, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Наташа не знала, плакать ей или смеяться. Она прошлась по комнате, выглянула в окно. Полковник следил за ней с непроницаемым лицом.

– Я читал местные газеты, – сказал он наконец, – а то, чего не понял, твоя мать мне перевела. Что за грязь вылезла из вашей семьи?

– Нет никакой грязи, – сердито ответила Наташа. – Произошло большое несчастье, а пресса им пользуется.

– Как это нет? – в свою очередь, рассердился полковник. – Какой-то, прости господи, потаскун, баба, которая сначала с ним жила, а потом его ухлопала… Скажи-ка мне вот что: твой муж в чем-нибудь замешан?

– Робер? Папа, это уже чересчур!

– Наташа, когда происходит такое громкое событие, начинают трясти всех, и неважно, кто в чем замешан. Все вытащат на свет божий и каждое лыко поставят в строку. Могут написать, например, что твой муж занимался финансовыми махинациями. Или вот, Альбера тебе припомнить.

– Какого еще Альбера?

– Ну, Армана твоего.

– Он не мой.

– Да? А что ж ты с ним недавно в саду встречалась?

– В каком саду? – опешила Наташа.

– Тюильри. Наша Настя мимо бежала, тебя на скамеечке увидела. И кавалера. Как она его описала, я сразу понял, о ком речь.

И, поставив свою дочь в самое затруднительное положение, какое только может быть, полковник с интересом стал ждать, как она из него выпутается.

– Но я ничего… – начала Наташа, теряясь. – Я только сказала ему, что все кончено…

– А он не понял, когда ты замуж за другого вышла? Ему надо было при личной встрече все разжевать? Экий он несообразительный!

Раньше Наташа не слишком задумывалась о том, как ее поведение выглядит со стороны; теперь же убедилась, что даже родной отец составил себе обо всем крайне невыгодное для нее мнение, которое она не в состоянии опровергнуть. И тут ее озарило, как выпутаться с наименьшими потерями – или по крайней мере повернуть разговор в совершенно другую сторону.

– Скажи мне лучше вот что, – начала она серьезно, – я давно хотела тебя спросить, но все как-то не решалась… Это ведь ты столкнул Луи в пролет?

В гостиной воцарилось молчание.

– Что за Луи? – спросил Иван Николаевич тяжелым голосом.

– Перестань, ты не мог его забыть. Тот… сутенер с авеню Клиши, который все обещал мне найти работу.

Не отвечая, полковник мерил дочь странным взглядом.

– Сама догадалась или мать тебе сказала? – поинтересовался он.

– Так мама…

Наташу накрыла волна липкого ужаса. Задохнувшись на долю мгновения, она поспешно отступила назад.

– Нет, она тут ни при чем, – поспешил успокоить ее полковник, – но она видела, как я возвращался, а когда Луи нашли, конечно, все поняла.

– Но это… это ужасно, – пробормотала Наташа больным голосом. – Это… это же убийство.

– Конечно. А чего ты хотела? Я попытался поговорить с ним, втолковать, чтобы он от тебя отвязался, а он выхватил нож, приставил мне к горлу и стал осыпать руганью. Не очень-то, знаешь, интересно, когда ты прошел огонь, воду и медные трубы, а какая-то мразь думает, что может безнаказанно тебя оскорблять. Но из-за одних оскорблений, конечно, я бы его не убил. Вот то, что он нацелился из тебя сделать проститутку, его и погубило.

– Но… папа, как же ты…

– Как? Ну, я сначала все обдумал. Убить я его мог в любой момент и не поморщиться, но полиция же не зря свой хлеб ест, нашли бы меня, голубчики, а вам это ни к чему. Отлично, сказал я себе, пусть будет несчастный случай. Караулил его, караулил, изучал его привычки, когда он пьяный домой приходит, когда то, когда се, и дождался своего часа. На лестнице темно, ну, оступился человек и упал в пролет, ну, бывает.

– И ты… ты не жалеешь? – спросила Наташа странным голосом.

– О чем? Это же все равно что насекомое раздавить. Жалеть о всякой мрази – да за кого ты меня принимаешь?

– Ну а я? Мне-то теперь что прикажешь делать?

– А ты тут при чем? Ты же его не убивала.

– Да, но ты же убил из-за меня! Как мне теперь с этим жить?

– Ах вот оно что! – Полковник понял, что дочь на самом деле ничего не знала, разговор о Луи завела, чтобы сменить тему, и теперь злился на себя из-за того, что так легко купился на ее трюк. – Может, тебе вообще не стоило заводить этот разговор, если уж ты такая нежная?

Едва произнеся эти слова, он пожалел о них. Наташа заметалась по комнате. Молодую женщину всю трясло.

– Я не могу, не могу… – простонала она. – Господи, какой кошмар! Но если ты смог… значит, Симона тоже смогла бы. А я зачем-то ее выгораживала! И комиссару сказала, и Роберу… Кому тогда можно доверять? И зачем? Оставь меня! – крикнула она на отца, который пытался ее успокоить, и метнулась в ванную.

Едва Наташа оказалась там, ее стошнило.

Глава 24


Нотариус

– Рад отметить, что вы оказались пунктуальны, господин комиссар… Куртон, мэтр Филипп Куртон. Я полагал, что вы захотите ознакомиться с моими документами… они на столе. Что-нибудь выпьете?

– Спасибо, я днем не пью.

Маленький номер приличной благоустроенной гостиницы, где предпочитают останавливаться респектабельные провинциалы. Настоящий островок спокойствия в чаду Парижа, где чуть ли не половина гостиничных номеров сдается проституткам за почасовую оплату.

Комиссар возненавидел номер нотариуса с первого взгляда. Буало отдал бы и гостиницу, и мэтра Куртона, и кого-нибудь еще в придачу, чтобы только оказаться в заставленной растениями квартирке на бульваре Тампль. Жена сегодня обещала приготовить на обед какие-то необыкновенные фаршированные кабачки. При одной мысли о них у комиссара потекли слюнки.

Но вместо того чтобы наслаждаться кабачками и запивать их превосходным белым вином, он сидит в видавшем виды гостиничном кресле и с умным видом просматривает документы, которые мэтр Куртон заблаговременно для него приготовил.

Сам нотариус оказался невысоким господином лет шестидесяти с редкими седыми волосами и профилем какой-то благородной, но хищной птицы. Проницательные светло-серые глаза были вполне под стать профилю.

Буало вспомнил, что жена характеризовала мэтра Куртона как человека пугливого. С точки зрения комиссара, дело обстояло как раз наоборот: если уж кого и следовало опасаться, так этого провинциального крючкотвора.

– Итак, мэтр, я вас слушаю, – заговорил комиссар с сердечнейшей улыбкой, кладя бумаги на стол. – Надеюсь, то, ради чего вы пожелали меня видеть, окажется таким же важным для меня, как и для вас.

Нотариус сухо улыбнулся.

– Я долго колебался перед тем, как обратиться к вам, господин комиссар. Должен признаться, что если о нашем разговоре станет известно, я… мне, скорее всего, придется очень нелегко. Поэтому я убедительно прошу вас сохранить факт нашей беседы в тайне. Официальных показаний я также дать не смогу, потому что, в сущности, я даже не имею права изложить вам факты, которые… Впрочем, то, что вы от меня услышите, вы можете использовать, как вам заблагорассудится… опять-таки, не ссылаясь на меня. Я хотел бы подчеркнуть этот момент, потому что для меня он имеет первостепенное значение.

Помимо воли, Буало ощутил некоторое любопытство.

– Я так понимаю, мэтр Куртон, что в своей практике вы столкнулись с чем-то, о чем, как вам представляется, должна знать полиция. Что ж, если дело обстоит именно так, я обещаю, что выслушаю вас. В дальнейшем, если мне придется как-то использовать ваши сведения, я обязуюсь никак и нигде не называть их источник.

Ему показалось, что нотариус вздохнул с облегчением.

– Вы уверены, что не хотите выпить? – спросил мэтр Куртон. – Впрочем, я тоже сейчас не слишком расположен… – Он сделал паузу, видимо, прикидывая, с чего именно начать, и нерешительно пожевал губами. Буало пришел ему на помощь.

– Насколько я понимаю, вы имеете какое-то отношение к семье графа де Круассе? – спросил он.

Мэтр Куртон поднял голову.

– Мы ведем дела графов де Круассе в течение трехсот лет, – с достоинством промолвил нотариус.

Черт побери! Подумать только – режимы сменяли друг друга, Францию сотрясали революции, внешние и внутренние войны, очередному королю отрубили голову, установилась республика, потом Наполеон провозгласил себя императором, надорвался и потерпел крах, последовала реставрация монархии, потом ее выбросили на свалку истории, потом еще один Наполеон, и опять империя, потом опять крах, и опять республика – а нотариусы Куртоны из рода в род вели дела графов де Круассе, не обращая внимания на то, какая власть на дворе!

– Полагаю, это серьезное достижение, – сказал Буало, изо всех сил стараясь, чтобы на его лице не отразилось то, о чем он думает.

– Несомненно, – абсолютно серьезно ответил мэтр Куртон. – За столько лет мы успели сродниться… неудачное слово, конечно. Сжиться друг с другом, – нашелся он и улыбнулся так, как мог бы улыбнуться ястреб. – Мы всегда были в курсе всего, что творится в семье. Равно как и того, что только должно произойти.

– Что-то изменилось? – спросил комиссар с невинным видом.

– Изменилось? Нет. Но явно пошло не так.

– Мэтр, – доверительно заговорил Буало, подавшись вперед, – мы, неотесанные столичные полицейские, плохо понимаем тонкие намеки. Не надо ходить вокруг да около, лучше приступайте прямо к сути. Если у вас есть факты, излагайте их. Если только подозрения, все равно излагайте. Я же понимаю, что вы вовсе не для своего удовольствия прокатились в Париж.

– Да уж, какое тут удовольствие, – вздохнул мэтр Куртон. – Человеку угрожает опасность, я это чувствую – и понимаю, что в рамках закона ничего не могу предпринять. Поэтому я и решился прибегнуть к вашей помощи.

– О каком человеке вы говорите, мэтр?

– О графе Робере де Круассе.

– Вот как? А что с ним не так?

– С внешней стороны все вроде бы благополучно. Он женат на очаровательной молодой особе, его финансовые дела в полном порядке. И в то же время он очень изменился. Бывают моменты, когда я его просто не узнаю.

– Какие моменты?

– Вызывающая расточительность, которая прежде не была ему свойственна. Или, например, то, что он сбрил усы, чтобы казаться моложе. Вы улыбаетесь, комиссар, а зря. Это явления одного порядка.

– И имеют одну причину?

– Вот. Как только в его жизни появилась эта Натали с непроизносимой фамилией, граф совершенно потерял голову. Пошлое выражение, но что делать, если оно точно передает суть происходящего?..

– Да еще его первая жена так удачно умерла и освободила место, – двусмысленным тоном промолвил комиссар.

Мэтр Куртон посмотрел на собеседника с таким странным выражением, что Буало решил во что бы то ни стало его дожать.

– Давайте заодно поговорим о жене. Что говорили местные о ее смерти? Вы ведь должны быть в курсе всех слухов – а может быть, и не только их.

– Вы уже знаете, – медленно сказал нотариус. – Что ж, это упрощает дело.

– Уверяю вас, я пока ничего не знаю. Но мне доводилось слышать, что со смертью графини не все гладко.

– Гладко? Хм… – мэтр Куртон усмехнулся. – Однажды утром графиня уехала из замка в открытой машине, якобы для того, чтобы присмотреть себе новую шляпку. На самом деле она собиралась навестить своего любовника Виаллара. Его семья торгует тканями, а сам он получил приличное наследство и живет в свое удовольствие. К Виаллару графиня не доехала и домой не вернулась. Ее машину нашли в тот же день. Когда графиня выехала из замка, на шее у нее был голубой шелковый шарф. Так вот, оказалось, что он замотался вокруг колеса и удавил ее. Несчастный случай? Из сочувствия к горю графа никто не возражает, иначе пришлось бы официально устанавливать, куда и зачем ехала графиня. Местные остряки придумывают шутку: «Женщина, погибшая от любви». А потом один шофер, который какое-то время ехал за машиной графини, вспоминает, как ей мешал развевающийся шарф, и она сорвала его, бросила на сиденье рядом и придавила своей шляпкой, чтобы его не унесло ветром. Заметьте, когда графиню нашли, шляпка по-прежнему лежала на сиденье, но шарф снова оказался у нее на шее.

– Скажите, мэтр, у этого шофера есть имя?

– Это знакомый моего племянника. Я сообщу вам его имя позже.

– Почему он не обратился в полицию?

– Он развозит грузы и в тот раз надолго уезжал. Когда он вернулся и узнал о смерти графини, ее уже похоронили. Он спросил у моего племянника, что ему делать, и тот послал его ко мне. Я поговорил с ним. Я не исключал, что он выдумал историю с шарфом ради денег или просто, чтобы покрасоваться, но когда я ему посоветовал не обращаться в полицию, он явно обрадовался.

– Если графиня сняла шарф, она могла потом снова его надеть, – рассудительно заметил Буало. – То, что видел шофер, ничего не доказывает.

– Да, но там были и другие странные моменты. То, что все произошло на пустынной дороге, и то, что на руле не оказалось отпечатков пальцев, словно кто-то все тщательно протер. Но тогда я и мысли не допускал, что это было убийство.

– Когда именно вы стали подозревать неладное?

– Впервые, наверное, после заключения графом второго брака. Он женился крайне поспешно, как вы знаете, и даже не стал венчаться в церкви. Надо его знать, чтобы понять, что для него значит такое отступление от традиций.

– Вас сильно удивило, что граф де Круассе решился на такой мезальянс?

– Удивило? Нет. Мать графа еще при жизни мужа стала жить с собственным лакеем, неким Жиру. Правда, ей и в голову не приходило выйти за него замуж, даже когда она овдовела, – мэтр Куртон свирепо хмыкнул. – После ее смерти выяснилось, что она оставила этому Жиру кругленькую сумму. Все ждали, что граф оспорит завещание, но он не стал этого делать. Разумный человек – проще один раз заплатить, чем допустить, чтобы имя твоей матери на суде валяли в грязи. Он всегда был очень разумным, – добавил нотариус таким тоном, словно речь шла о ком-то, кто недавно умер. – Но все изменилось, как только он подпал под влияние своей второй жены. Вполне достаточно было содержать ее в качестве любовницы, но ему непременно захотелось сделать ее своей законной супругой. А потом он поручил мне составить новое завещание, по которому почти все его имущество после смерти отходит ей.

– Вы пытались возражать?

– Нет. Но я сопоставил факты и насторожился. Чем больше я думал о смерти первой графини де Круассе, тем очевиднее мне представлялось, что ее убили. Зачем? Ответ напрашивался сам собой. Граф скоропалительно женился, потратил огромные деньги на родственников своей новой жены, переписал завещание в ее пользу. Но, понимаете ли, комиссар, триста лет… Триста лет преданности не проходят просто так. Я говорил себе, что это его личное дело, и я не имею права в него вмешиваться. И тут я узнаю об убийстве Мориса де Фермона. Имею ли я право дальше хранить молчание? Мне представлялось, что нет. Потому что очень может быть, что граф окажется следующей жертвой.

– Как именно вы объясняете себе смерть Мориса, мэтр?

– Видите ли, комиссар, знакомые обычно отмечали его страсть к женщинам, мотовство, легковесный характер и все в таком духе. А я вам скажу, что это был чертовски сообразительный господин. Он что-то заметил или о чем-то догадался – и тем самым подписал себе смертный приговор. Другого объяснения у меня нет.

Глава 25


Рыжая

– Комиссар! – инспектор Лебре победно трясет в воздухе каким-то протоколом. – С виллы в Сен-Клу и впрямь исчезла лопата… Мадам Бенуа даже смогла описать, как она выглядит! У нее на ручке трещина…

– Да, да, хорошо, – рассеянно говорит Буало. – Теперь можно идти к шефу.

Дальше запускаются бюрократические жернова. Уголовная полиция сносится с жандармерией и с полицией на местах.

– Требуется прочесать территорию в поисках трупа женщины двадцати восьми лет, брюнетки, рост один метр шестьдесят сантиметров, особые приметы…

И вот однажды утром прибывшие из Парижа полицейские и эксперты во главе с комиссаром Буало, а также сотрудники местной полиции и жандармы под моросящим осенним дождиком начинают поиски, предварительно поделив участки ответственности.

Время от времени искатели перекликаются, и получается что-то вроде:

– Я нашел дохлую собаку!

– А у меня тут целый муравейник!

– Черт, я провалился в кротовью нору!

Все смеются.

– Вам смешно, а, между прочим, так запросто ногу можно сломать…

Через два с половиной часа поисков молодой жандарм находит в чаще плохо закопанный человеческий скелет с обрывками одежды. Буало вызывает на подмогу приехавшего с ними патологоанатома, доктора Леконта.

– Гм… да… Это женщина, но, судя по зубам и остаткам волос, ей предположительно было лет шестьдесят, когда она умерла…

И он добавляет, осторожно поворачивая череп:

– Похоже, ей пробили голову.

Местные полицейские переглядываются.

– А помните вдову Дюбоск… Которая поссорилась с сыном и ушла из дома… а потом ее никто не видел… Так что же, получается, сын на самом деле ее убил?!

Доктор пожимает плечами:

– Труп есть, убийство налицо… Вот вы и выясняйте.

Еще через полтора часа бригадир Шапель находит человеческий череп, который, судя по всему, пролежал тут несколько лет.

– Мощные челюсти… да, это мужчина… – бормочет доктор. – Лет сорок пять, не больше…

По дороге медленно едет машина с репортерами крупного издания, которые пронюхали о том, что полиция ищет труп Франсуазы Дюфур, более известной как Симона. Им разрешили тут находиться при условии, что они не будут путаться под ногами.

Еще через два часа жандармы объявляют забастовку и требуют перерыва на обед. Комиссар Буало, наскоро перекусив парой бутербродов, которые для него утром приготовила жена, продолжает поиски. Но везет не ему, а инспектору Лебре, который догадался заглянуть в придорожную канаву, полную мутной воды.

– Патрон, пистолет!

По описанию он похож на тот, который принадлежал убитому. В обойме не хватает двух патронов.

Еще через пару часов в разных частях лесного массива почти одновременно находят истлевшую мужскую руку и растерзанный труп проститутки. У бригадира Шапеля начинает дергаться глаз. Вдохновленный своим успехом, инспектор Лебре смело суется в самые непролазные чащи и под каким-то кустом замечает небольшой холщовый мешок.

– Тьфу ты, черт… Мертвый младенец.

Дождь припускает сильнее, Буало растерянно берет почти невесомый трупик ребенка на руки. Мертвый младенец открывает глаза и испускает отчаянный рев.

– Доктор! Скорее сюда! Он живой!

Забыв о том, что им поручено искать, все спешат к Буало. К группе полицейских бросаются репортеры. Ассистент фотографа держит над последним зонтик, и Буало рефлекторно дергается, когда в глаза ему бьет яркая магниевая вспышка.

– Поздравляю, комиссар! – весело кричит кто-то из журналистов.

– С чем? – недовольно спрашивает Буало.

– Ну как же, вы ведь его спасли! Если бы вы не искали тут труп, этот младенец умер бы…

Комиссар пытается объяснить, что он тут ни при чем, что мешок нашел инспектор Лебре, но ему даже не дают раскрыть рта. А между тем уже вечер, и поиски надо сворачивать, хотя пройдено всего около трети намеченной территории.

На другой день все начинается сначала. К вечеру третьего комиссар вынужден констатировать, что, кроме посторонних трупов и их фрагментов, а также одного живого младенца, ничего существенного обнаружить не удалось. К делу, которым занимается Буало, относится только найденный в канаве пистолет.

– Так как он лежал в воде, отпечатков пальцев не осталось…

Но прессе плевать на пистолет – она вцепилась в младенца и захлебывается от восторга. Полицейский спас ребенка – какой трогательный сюжет!

…С серым измученным лицом Буало рухнул в любимое домашнее кресло и вытянул ноги в разношенных домашних тапочках. Жена засуетилась вокруг него, но он так посмотрел на нее, что она предпочла оставить его и села на диван.

– Неужели все-таки камера хранения? – пробормотал комиссар себе под нос.

– Тебе надо поесть, – решительно заявила супруга.

И Буало поел, а потом выпил, потом еще поел и почувствовал, что все не так скверно, как ему казалось. Будет новый день, и обязательно выяснится что-нибудь новое.

В девять часов утра он уже был на работе и, отчитавшись на докладе у шефа, вернулся к бумагам Симоны, которые не успел еще просмотреть.

Кипы счетов и наброски его не заинтересовали, а личные письма – судя по всему, от бывших любовников – он бегло проглядел, сам не зная, что пытается в них найти. Один клялся в любви, а потом кратко сообщил, что женится, другой, наоборот, звал Симону выйти за него замуж и намекал на то, что с ним ей уже не грозит снова подсесть на наркотики, он позаботится о том, чтобы с ней все было хорошо.

«Ну и почерк, – подумал Буало, поморщившись. – Как у доктора какого-нибудь. Половину слов не разобрать…» Перевернув листок, он увидел внизу размашистую подпись: доктор Огюстен Гишар.

«Позвольте-ка… Доктор Гишар?»

И внезапно он вспомнил, где раньше слышал это имя. Доктор Гишар. Семейный врач графа де Круассе. Который, как говорил слуга Виктор, погиб…

Позвольте, почему он погиб?

Комиссар сдернул трубку с рычагов.

– Лебре? Срочно ко мне!

Инспектор выслушал комиссара, пообещал, что немедленно наведет справки, и поспешил к себе. Не зная, чем себя занять, комиссар достал из кармана монетку, поставил ее на ребро и закрутил волчком.

Итак, мадам Биссон говорила, что у Симоны был серьезный роман, и она даже собиралась замуж, но встретила Мориса. А что, если роман был с доктором, который вылечил ее от пагубной привычки? Даты на письмах вроде этому не противоречат.

…Ну и что, что Симона крутила роман с доктором графа де Круассе? В чем тут состав преступления? С раздражением посмотрев на вертящуюся монету, Буало не удержался и прихлопнул ее ладонью.

– Патрон! – в дверь просунулся встревоженный Лебре. – Я подумал, это важно… Вот что: доктор был насмерть сбит машиной утром четырнадцатого сентября… Тот, кто совершил наезд, скрылся.

– Что за машина?

– Вроде серый «Рено», но точных данных нет…

– Серый «Рено»? Как у Симоны?

Мгновение полицейские глядели друг на друга.

– Постойте, это значит, что она все-таки жива? – спросил инспектор.

Буало задумался.

– Нет, – ответил он сквозь зубы. – В обойме пистолета Мориса не хватает двух патронов. Одна пуля оказалась у него в голове, другая…

– Тот, кто стрелял, мог и промахнуться, – сказал инспектор. – Или мы чего-то не знаем.

– Лопата пропала из Сен-Клу, – напомнил комиссар. – Там было еще одно тело, которое надо было закопать.

Он сделал несколько шагов по кабинету, заложив руки в карманы. По реке плыли две баржи; поравнявшись друг с другом, они обменялись приветственным гудком.

Комиссар чувствовал, что разгадка где-то рядом, совсем близко, и все же никак не мог ее нащупать. Наконец он сказал Лебре:

– Вот что: ты нашел адрес доктора? Поезжай к нему, расспроси его близких, прислугу, консьержа… Словом, всех. Где он жил, кстати?

– На Лиссабонской улице.

– Возле парка Монсо? Впрочем, неважно. Делом о наезде занимается местный комиссариат. Съезди туда, разузнай детали, если требуется, заново расспроси свидетелей.

– Да, патрон. Конечно, патрон!

Когда инспектор ушел, Буало почувствовал себя обманщиком. Он гонял людей, организовывал поисковые операции, отдавал распоряжения и вообще вел себя так, словно ему уже все было известно. А между тем у него по-прежнему не было ничего, кроме догадок и подозрений.

Зазвонил телефон.

– Да заткнись ты! – буркнул комиссар, не сдержавшись.

Он почему-то не сомневался, что звонит следователь Тардье, который уже не преминул поставить ему на вид, что прочесывание территории между Сен-Клу и Парижем дало весьма скромные результаты.

Телефон умолк. Буало постарался устроиться в кресле поудобнее, сцепил пальцы на животе и задумался.

Предположим, Морис на пару с Симоной решил шантажировать Наташу, и она их убила. Но при чем тут семейный доктор? Кроме того, Арман говорил, что Морис и Симона замышляли что-то уже несколько месяцев назад, когда Наташа еще не была графиней и не представляла в денежном плане никакого интереса.

Наркотики – вспомнил Буало. Симона была пациенткой доктора Гишара, который лечил ее от наркотической зависимости. Может быть, она придумала, как наладить сбыт, доставая наркотики с помощью доктора? А Морис взял на себя роль распространителя?

Недавно Буало уже наводил справки в отделе борьбы с наркотиками, но для очистки совести снова позвонил туда. Нет, доктор Гишар не был замечен ни в чем подозрительном. Нет, если бы такой, как Морис де Фермон, занялся сбытом наркоты, они бы в отделе сразу заметили. Нет, ни один осведомитель не упоминал ни о нем, ни о Симоне, ни о докторе.

Комиссар повесил трубку, прошелся по кабинету и выглянул в окно. И тем не менее, сказал он себе, Морис что-то замышлял на пару с Симоной, и каким-то образом к этому оказался причастен доктор Гишар, а результатом стало то, что как минимум двое из них были убиты.

«Предположим все-таки, что Симона осталась жива… Что она не вернулась на бульвар Османа, потому что была до смерти напугана… Где тогда вторая пуля? Зачем понадобилась лопата? Раз ее забрали, значит, срочно требовалось спрятать труп. Либо убийца закопал где-то тело Симоны, либо она сама смогла его прикончить, и тогда…»

Комиссара отвлек шум в коридоре. В раздражении он высунулся за дверь – и увидел полицейского, который пытался унять огненно-рыжую девицу в полупрозрачном платье с блестками. В волосах у девицы торчали пестрые перья, накладные ресницы доставали до середины щеки, рот был увеличен и густо закрашен алой помадой, и вдобавок на незнакомке красовалась забавная коротенькая шубка, сшитая из шкурок нескольких видов зверей. Обладательница шубки упиралась и верещала так, что ее, наверное, было слышно на том берегу Сены.

– Уйди, падла! – кричала она во все горло. – Не трожь меня! Ничего не скажу, хоть в тюрьму меня сажайте!

– Это что такое? – озадаченно спросил Буало у стоявшего поблизости бригадира Шапеля.

– Одна из подружек Мориса, Анриетта Ривьер, – ухмыльнулся бригадир. – Комиссар, я уже не знаю, что с ней делать. Такая скандалистка, что…

– А! Комиссар! – хищно обрадовалась девица и, выдрав свой локоть из цепких пальцев конвоира, бросилась к Буало. – Так это вы… – Она всмотрелась в его лицо и неожиданно сменила тон: – Слушайте, я же вас знаю! Ну точно! Вы тот полицейский, который нашел ребенка?

– Ну, я, – проворчал Буало, насупившись.

– Вы же его спасли! – восхитилась девица. – Нет, я ничего не хочу сказать, все полицейские – сволочи, но вы молодец! Слушайте, чего он от меня хочет? – она ткнула пальцем в сторону Шапеля.

– Задать вам несколько вопросов по поводу Мориса де Фермона, чье убийство мы расследуем, – ответил комиссар.

– Ну так и надо было сразу говорить! – объявила девица. – Хочешь поболтать про Мориса – пошли! Размерчик его я тебе не скажу, честно признаюсь – забыла, но что вспомню, то расскажу.

Провожаемый ироническими и сочувственными взглядами коллег, Буало пропустил Анриетту Ривьер в кабинет и вошел следом за ней, следя за тем, чтобы не наступить на длиннющий шлейф ее платья.

– Это что такое? – изумилась Анриетта, оглядываясь. – Это убожество – кабинет комиссара? А получше тебе ничего дать не могли? Когда я только приехала в Париж, у меня хата и то была побольше. Нет, ну ты посмотри! Курево есть? – она села на стол Буало и закинула ногу на ногу.

– Морис де Фермон, – напомнил комиссар. Он не делал попытки ссадить Анриетту со стола и вообще держался так, словно каждый день видел таких, как эта экспансивная разбитная девица.

– Ну чего Морис-то? – зачастила Анриетта. – Ну да, знала я его, мужик как мужик, не жадный – это да. – Голосом она произвольно ставила знаки препинания, и интонация у нее была не совсем такая, как у большинства людей. – Ты, наверное, хочешь знать, как мы – апчхи! – познакомились. Я, понимаешь, танцую – нет, не в балете, не судьба. Не удивляйся! – (Буало и не думал удивляться.) – Ну вот он и приперся за кулисы варьете, в котором я выступала. – апчхи! Что ж у тебя тут столько пыли-то? Ненавижу пыль! Ну, то да се, потом мы перепихнулись, потом встречались – иногда два раза в неделю, иногда раз в месяц. Но я тебе сразу скажу как есть: я ни сном, ни духом, кто его ухлопал. Жаль его, конечно, он ничё так был. По сравнению с другими – так ваще прынц! – Последние два слова она произнесла, словно подтрунивая над самой собой.

– Когда ты последний раз его видела? – спросил комиссар.

– Думаешь, я знаю? – Анриетта вздохнула и почесала нос, скорчив забавную гримасу. – Все лето мы работали на юге. Его там не было, значит, я могла с ним встречаться… в мае, да? Ну да, он мне еще духи ландышевые подарил.

В то время во Франции существовала традиция дарить женщинам на первое мая духи с ароматом ландыша.

– Большой флакон, – продолжала Анриетта увлеченно, – дорогие! Наверное, его жене не подошли, и он мне передарил. А я что? Я не против. Таким, как я, на многое рассчитывать не приходится.

– Ты знала, что он женат?

– Конечно. Они все женатые. Других не бывает. Зачем женятся, непонятно. Жен своих не любят. Мерзости о них говорят такие, что слушать тошно. Тесть вон его тоже огорчил: должен был помереть, да не помер.

– В смысле?

– Ну, может, я чё не так поняла. Морис уже планы строил, что сделает с наследством. Вот, говорит, старик помрет, и я наконец-то заживу. Я говорю: с чего ему помирать? Болен он? Морис чуть с кровати не упал от смеха. Нет, говорит, не болен, но все равно что болен. Я говорю: как это? Да ты, говорит, голову себе не забивай, вредно это, ля-ля, я придумал идеальный план, теперь надо только ждать. Потом я узнала, что его теща померла, шарфиком ее удавило. Совсем как Айседору Дункан, вы ее, может, помните. Говорю Морису: как так, ты говорил, что тесть помрет, а померла теща? Да, говорит, не обращай внимания, ошибся я. А в другой раз пришел пьяный, злой, как черт, все бухтел: женился, женился, сука, тварь, никому нельзя верить, обещал же, что сдохнет, никому верить нельзя. Я только после узнала, что его тесть, как овдовел, так сразу новую жену себе нашел. Ну и, наверное, сразу вылечился, в жизни и не такое бывает…

Буало ошалело глядел на болтушку-танцовщицу, взгромоздившуюся на его стол, и чувствовал, как все куски головоломки, которые он уже отчаялся собрать, встали на свои места. Он понял, что с самого начала ошибся в Наташе. Она не была убийцей, но она была из тех женщин, вокруг которых вечно что-то происходит.

Оставалось выяснить только сущие мелочи, и комиссар схватился за телефон.

– Алло, Шапель? Вот что: позвони-ка своему кузену в военное министерство и попроси как можно быстрее дать кое-какую информацию. Мне нужно знать, за что граф де Круассе получил свои награды… Да, это важно. Я же сказал: как можно скорее! Хорошо, жду.

Он повесил трубку и в изнеможении вытер платком вспотевший лоб.

– Кое-кто обещал мне курево, – напомнила Анриетта.

Буало достал из стола пачку «Житан», которую хранил, чтобы по старой памяти вдыхать аромат табака, и бросил ей.

– А огоньку?

Пришлось достать и зажигалку. Анриетта прищурилась, задорно выпустила дым и одернула свою несообразную шубейку.

– А ты ничего, – объявила она. – Значит, тесть его ухлопал?

– Получается, так.

– Мне придется давать показания в суде?

– Скорее всего. Уверен, присяжные тебя полюбят.

– На кой мне их любовь? – фыркнула Анриетта. – Деньжат бы срубить. Слушай, я же могу давать газетам интервью за деньги?

– А кто тебе запретит?

– Может, еще прославлюсь. А?

И она игриво ткнула его кулачком.

– Слезай-ка со стола да садись на стул, – поморщился Буало. – Мне надо напечатать официальный протокол, который ты подпишешь.

С тяжелым вздохом Анриетта повиновалась, а комиссар сел на свое место, придвинул к себе пишущую машинку, вставил в нее чистый лист и забарабанил по клавишам.

Он как раз заканчивал печатать, когда в дверь после стука заглянул бригадир Шапель.

– Патрон… У графа де Круассе три награды. Сначала его наградили за то, что он первым ворвался в немецкий окоп и убил офицера и до пяти человек солдат. Это произошло…

– Достаточно, – оборвал его Буало. – Ты себе представляешь, что значило на той войне первым ворваться в немецкий окоп? Да после этого пристрелить какого-то Мориса де Фермона – пара пустяков! – И комиссар стал загибать пальцы. – Во-первых, пистолет. Два выстрела – два трупа. Во-вторых, цепи – еще когда я думал, что убийцей может быть женщина, цепи меня настораживали. Они весят несколько десятков кило. Конечно, мужчине куда проще было тащить труп, обмотанный такими тяжелыми цепями. Не хватало только мотива, но благодаря великолепной мадемуазель Ривьер, – комиссар бросил взгляд на свидетельницу, – он у нас есть!

Анриетта расправила плечи и заулыбалась.

– Думаю, патрон, вам надо знать кое-что еще, – нерешительно начал Шапель. – Дело в том, что Арман Ланглуа… Одним словом, он исчез.

Глава 26


Он

– Я глубоко сожалею, что мне приходится сообщать вам об этом, – сказал доктор Гишар, – но вы неизлечимо больны, господин граф. У вас рак – полагаю, такой же, как тот, от которого сгорела ваша мать.

– Но… но вы же раньше говорили, что гастрит… Что я… что мне нечего опасаться…

Фраза оборвалась на полуслове, да и что тут, в сущности, можно было сказать? Но Робера все же поразило, как буднично все происходит: сидишь на самом обыкновенном стуле напротив немолодого врача с широким морщинистым лицом, и он произносит твой смертный приговор.

– Я надеялся на то, что проблемы с желудком, на которые вы жаловались, действительно связаны с гастритом, – серьезно проговорил Гишар, не сводя пристального взгляда с лица собеседника. – Увы, это оказалось не так. Впрочем, если хотите, вы можете обратиться к другому врачу, но я уверен, что он лишь подтвердит мой диагноз.

Он замолчал. Молчал и пациент, раздавленный новостью, которую ему только что довелось услышать.

– А сколько…

Его голос засипел, потом задрожал где-то на верхних нотах.

– Сколько мне осталось? – выдохнул он хриплым шепотом.

– Думаю, восемь месяцев. Может быть, год. Не больше, – доктор поморщился. – Вы ведь помните, как это было у вашей матушки…

Да, он все помнит. Он ничего не забыл.

Он весь вспотел, пот тек по его лицу ручьями, и в то же время где-то в глубине он ощущал страшный ледяной холод, словно небытие уже дотянулось до него сквозь внезапно истончившийся слой его бытия.

– А вы дадите мне… Есть же лекарство? Какое-нибудь… Ее мучили ужасные боли…

– Я посмотрю, что можно сделать, – глухо донесся до него откуда-то голос Гишара. – Болеутоляющее я вам достану, но учтите: на рост опухоли оно никак не будет влиять.

…Нет, Робер не потерял тогда сознание. Кажется, даже нашел в себе силы улыбнуться на прощание доктору, который выглядел немного смущенным.

Улица неожиданно ошеломила графа кипением жизни, яркими красками. Он словно в первый раз увидел, как летят машины, как на тротуаре ездит кругами маленький мальчик на крошечном велосипеде, как кот, сидя на окне, вылизывает лапку. Впрочем, все это теперь только ранило Робера.

«Все они будут жить, а я умру… Умру».

Вот он, конец: тебе всего лишь 46, ты полон планов на будущее, у тебя жена, дочь, постоянная любовница, ты кое-что представляешь собой, ты не пустое место, нет, не пустое место – а через несколько месяцев все, что от тебя останется, засунут в деревянный ящик, свезут на кладбище и закопают. Все твои стремления, достижения, страхи, мечты, свершения – все, все окажется в земле и станет пищей для червей.

«Да еще небось наденут какие-нибудь дрянные ботинки, которые станут жать… – в порыве злости подумал он. – Или костюм, который я при жизни терпеть не мог…»

Совершенно некстати у него разыгралось воображение. Ночью, страдая от бессонницы и с мучительной тревогой прислушиваясь к ноющему желудку, он в деталях стал представлять свои похороны и понял, что даже знает, какое именно платье наденет жена.

«Эта стерва, которая меня переживет…»

Он давно разлюбил свою жену, очаровательную и властную Элен, которая вечно щурила глаза, заливалась серебристым смехом и в любой неясной ситуации говорила: «Робер, я тебя не понимаю»; но теперь он просто ее ненавидел, и мысль, что он должен будет умереть раньше ее, выводила его из себя.

«А Раймонда? Что будет с ней?»

Однако, тщательно все взвесив, он понял: ничего нового. Муж по-прежнему будет ей изменять, дети – радовать. Не о Раймонде следовало сейчас беспокоиться.

Доктор Гишар прислал ему порошки в коробочке без маркировки, предупредив, что следует принимать их каждый день. После первого порошка Роберу стало немного легче, но после второго его вывернуло наизнанку, тошнило долго и мучительно, и он весь взмок от ужаса, потому что чувствовал: смерть где-то совсем рядом, то ли сопит ему в затылок, то ли собирается положить на плечо свою костлявую руку.

– Очень странно, что вас тошнило, – сказал доктор по телефону, когда Робер пожаловался на то, что с ним произошло. – Значит, процесс зашел дальше, чем я предполагал.

После этого разговора Робер заплакал – человек, который не плакал, когда хоронили его боевых товарищей, павших на войне, и который сумел сдержаться, когда умерла мать – а умирала она долго и мучительно, все время искала взглядом своего слугу Жиру, который сидел возле постели и держал ее за руку, и лицо у него было застывшее, он словно не видел тех, кто входил в спальню и выходил из нее. Все знали, что Жиру был любовником графини, и все с любопытством ждали, какую жизнь ему устроит сын, когда мать умрет. И нотариус, хитрец Куртон, оказался тут как тут, предложил прекрасный план, как можно уничтожить Жиру, смять его, как бумажку, и выбросить, но Робер вспомнил, как мать держала любовника за руку перед смертью, подумал, что ей бы не понравилось такое мелочное сведение счетов, и отпустил слугу с миром.

А теперь он понял, что, пожалуй, даже завидует матери, завидует тому, что нашлось лицо, которое она хотела видеть перед тем, как уйти туда, откуда никто не возвращался. Потому что сам он совершенно точно не хотел видеть никого – и даже сочувствия ни от кого не желал. Жена ему изменяла и давно жила своей жизнью, любовнице от него нужны были только деньги, дочь искренне расстроилась бы, но наверняка стала бы осторожно выспрашивать, что он написал в своем завещании. О Морисе нечего было и говорить – граф знал, что его смерть только обрадует зятя, который давно жил не по средствам и зарился на деньги, накопленные графом де Круассе.

Бессонными ночами он перелистывал свою жизнь и поражался, до чего, оказывается, нелепой она была, и куцей, и какой-то ненастоящей, если говорить начистоту. Какое-то подобие настоящего он ощущал только на фронте, куда отправился наперекор отцу, которого не любил. Старый граф прочел ему нотацию, что пушечным мясом должно служить всякое быдло, в то время как людям благородным стоит поберечь себя и отсидеться в тылу или при штабе. Но иные из тех неотесанных простых людей, которых Робер встретил на войне, стоили всех аристократов, которых он знал, и он лишний раз убедился в том, что его отец – закосневший в предрассудках болван.

Когда Шарль, его старший брат и наследник титула, погиб, Робер не догадался, что судьба сыграла с ним первую из шуток, которые припасла нарочно для него. Его самого вполне устраивало, что он будет следующим графом де Круассе, и он знал, что справится со своими обязанностями куда лучше любого из родных. Еще до войны он женился, но теперь, когда он пытался вспомнить, почему выбрал именно Элен, то становился в тупик. Вероятно, она подходила ему, потому что была из хорошей семьи, и прекрасно воспитана, и вдобавок самозабвенно танцевала. Совместная жизнь показала, что они совершенно друг другу не подходят, но развод в их кругу одно время был делом немыслимым, а потом привычка просто оказалась сильнее желания что-либо менять. Кроме того, Элен вовсе не собиралась уступать свое место другой женщине (она была уверена, что настоящей целью развода является лишь второй брак) и неоднократно заявляла, что, если муж решит с ней развестись, просто так она не сдастся.

– И потом, зачем нам разводиться? Нам же так хорошо друг с другом! – ворковала она, щуря подведенные глаза.

И подумать только, если бы он не связался с этой злобной бессердечной куклой, он мог бы… Но тут его разобрал смех: что мог бы? Никогда он не умел выбирать женщин, вечно они его выбирали, а если уж говорить о мадам Биссон, то она ничем, решительно ничем не лучше Элен – просто знает свое место и меньше ему досаждает…

Итак, он полный банкрот, и единственное, что он может сделать, – достойно умереть, уйти до того, как рак сожрет его изнутри и сделает его жизнь совершенно невыносимой.

Сначала он хотел застрелиться у себя дома в Париже, но перед смертью его потянуло в последний раз увидеть фамильный замок, в котором он родился и вырос – и однажды, никого не предупредив, он туда уехал.

Слуги огорошили его сообщением, что дочь в замке, да еще привезла с собой мужа и целую компанию. Робер истолковал это как очередную насмешку судьбы, которой непременно нужно было обесценить любые его начинания. Стиснув зубы, он снял со стены ружье и стал прикидывать, как из него застрелиться.

За окнами раздался взрыв смеха, и граф даже поежился – какая-то женщина хохотала так задорно и громко, что он готов был счесть ее смех неприличным.

«И никому нет дела, что я тут умираю, и сейчас… вот-вот…»

Он представил, как его найдут здесь с раздробленным черепом, в луже крови, несколько мгновений размышлял, не избавить ли дочь от этого зрелища, но внезапно разозлился. Он не считал себя плохим отцом, он, если вдуматься, только и делал, что потакал ей – или по меньшей мере не перечил ее желаниям. Хочешь выучиться хорошо рисовать – наймем лучшего учителя, хочешь получить Мориса – забирай его вместе со всеми его пороками, смазливой рожей и кривой ухмылкой ограниченного, но хитрого и цепкого существа, которую Робер терпеть не мог.

«Почему я даже перед смертью должен думать об этом сукином сыне?» – спросил он себя в бешенстве.

Внезапно Робер услышал чьи-то шаги и с досадой обернулся. В дверях стояла юная сияющая дева, которую он никогда раньше не видел. Она словно излучала жизнь, а улыбка порхала на ее губах, как бабочка.

Своим милым голоском она прощебетала что-то о теннисной сетке, которая куда-то делась. Граф смотрел на незнакомку во все глаза. Впервые за долгое время ему расхотелось умирать; напротив, теперь им двигало стремление жить – как угодно и любой ценой.

Очень скоро все разъяснилось. Ее звали Натали – на русский манер Наташа. У нее был роман с приятелем Мориса (тут граф сразу почуял недоброе; с его точки зрения, ничего из того, что было хоть как-то связано с его зятем, по определению не могло быть хорошим). Раймонда пригласила их в замок вместе со своими друзьями, так как не знала, что собирается приехать отец.

…Конечно, он объявил, что очень рад знакомству, а отдавая распоряжения к ужину, вспомнил кое о чем и приказал подать старое вино, которое пылилось в подвалах замка целый век.

«К чему стараться, отказывать себе во всем, оставлять самое ценное для грядущих поколений? Достаточно же взглянуть на Мориса, чтобы понять, что эти поколения ни черта не стоят…»

Он был не настолько ослеплен, чтобы не видеть недостатков гостьи – или того, что можно было счесть таковыми. Она оказалась слишком молодой, в чем-то наивной, где-то не очень образованной, но в ней не ощущалось того, что граф, за неимением лучшего слова, про себя называл гнилью. Единственным, что его настораживало, являлся тот факт, что она связалась с приятелем Мориса, но Робер знал людей и был уверен, что их связь долго не продержится.

«Все Ланглуа – расчетливые сукины дети… Они не оценят ее, а сопляк окажется слишком слаб, чтобы противодействовать давлению семьи».

Ночью он хорошенько обдумал свое положение. Умереть он еще успеет; смерть от него никуда не уйдет. В запасе у него осталось еще несколько месяцев – значит, надо прожить их так, чтобы они затмили всю его предыдущую серую, бездарную жизнь.

Прежде всего он решил, что ему нужна Наташа. Проблема заключалась в том, что он видел ее только своей полноправной спутницей жизни. Ему не хотелось, чтобы она оказалась на той же ступени, что и мадам Биссон.

«Если бы Элен не было…»

Но было совершенно глупо надеяться, что жена просто так возьмет и исчезнет лишь для того, чтобы сделать ему приятное.

«Ах, если бы ее любовник свернул ей шею… Или не он, а кто-нибудь еще…»

Он не сразу пришел к мысли самому избавиться от жены, стоящей у него на пути. Поначалу ему показалось забавным обдумывать ее устранение со всех сторон, как какую-нибудь математическую задачу. Его раздражали длинные шарфы, которыми она прикрывала свою дряблую шею. Он вспомнил, что какая-то танцовщица погибла, когда ее шарф закрутился вокруг колеса, а Элен часто разъезжала в открытой машине.

«Все сочтут, что это несчастный случай… Конечно, если устроить все с умом».

И неожиданно он успокоился. Наконец-то он избавится от этой обузы; к тому же, если он ее убьет, она не станет его вдовой и не будет сношаться со своими любовниками на его кровати (воображение подсказывало ему и такие нелицеприятные подробности). Все просто: Элен исчезнет, он женится на Наташе и постарается протянуть как можно дольше; совсем как на фронте, да, как на фронте. Убей врага и выживи – что-то вроде того. А жена уже давно сделалась его врагом.

Устранить Элен оказалось легче, чем занять в сердце Наташи место Армана; но он добился и этого. Чтобы второй жене досталось после его смерти как можно больше, он переписал завещание в ее пользу. Он ничего для нее не жалел, осыпал деньгами ее родных и радовался любым ее капризам. Однажды она захотела немедленно ехать в Венецию, и он уступил. Только в вагоне поезда он понял, что оставил в Париже лекарство, которым его снабдил доктор Гишар.

Они с Наташей осматривали Венецию, жена восторгалась, а он слушал ее и думал, что умирает, что рак вот-вот даст о себе знать чудовищными болями, и Наташа испугается, а потом будет плакать (он так любил ее, что это пугало его больше, чем перспектива собственных страданий). За ужином он почти ничего не ел, и желудок только немного ныл. Мысленно Робер приготовился к тому, что завтра может произойти нечто ужасное, что один из тех приступов, которые он наблюдал у матери, накроет и его. Однако назавтра ничего не произошло, и послезавтра тоже.

Они с женой провели в Венеции две недели, и желудок под конец почти не давал о себе знать. Решившись, Робер отправился к местному светилу, специалисту по заболеваниям того, что на своеобразном языке медицины зовется «желудочно-кишечным трактом». Специалист осмотрел его, заставил сдать анализы и пройти кое-какие обследования, после чего на ломаном французском объявил, что у signor conte[10] обыкновенный гастрит, да еще он очень исхудал, но ничего страшного, синьор, ничего страшного. Никакого рака – no[11] – niente[12].

Когда Робер вернулся в гостиницу, Наташа обратила внимание, что он как-то странно выглядит.

– Что с тобой? – встревожилась она.

– Ничего, – ответил он, улыбнулся и упал в обморок.

Итак, один врач объявил, что он умрет, а другой – что он будет жить. Разумеется, итальянец мог и заблуждаться. Рак – наследственная болезнь; мать умерла от рака желудка; доктора Гишара Робер знал давно, и тот вовсе не производил впечатления человека легковесного, раздающего смертельные диагнозы направо и налево. Но кое-что все же насторожило графа: он вспомнил, что после приема порошков доктора его часто тошнило, а без них тошнота полностью прошла. Вернувшись в Париж, он разыскал своего старого армейского приятеля, который работал в химической лаборатории, и попросил произвести анализ лекарства.

– Я ничего не понимаю, – признался приятель после того, как результаты исследования были готовы. – Здесь несколько типов лекарств. В половине бумажек рвотное, причем довольно сильное. Применяется оно в основном при отравлениях, когда надо экстренно очистить желудок. В других бумажках лекарство, которое прописывают при гастрите. Особого толка от него нет, но больному обычно кажется, что ему стало лучше. Никаких следов болеутоляющих средств я не нашел. В какой аптеке тебе намешали всю эту дрянь?

Он увидел выражение лица Робера и невольно попятился.

– Я вынужден просить тебя, чтобы все это осталось между нами, – проговорил граф, нехорошо оскалившись. Он дернул шеей и резко ослабил узел галстука, словно тот душил его.

Итак, доктор Гишар, которого он знал много лет и которому доверял, обманул его – внушил, что у него рак, и всучил средство, которое вызывало приступы рвоты, а затем создавало иллюзию улучшения. Зачем? Да затем, что Робер не скрывал, что если когда-нибудь заболеет раком, терпеть мучения не станет и предпочитает покончить с собой.

Сам по себе доктор, конечно, не мог додуматься до такого; кто-то его подтолкнул, кто-то посулил ему деньги – или что-то еще. На память Роберу тотчас пришли ухмылки Мориса в его присутствии; зять улыбался как человек, который что-то знает.

«Уж не стоит ли он за этой комбинацией?» – думал граф, чувствуя, как его охватывает непреодолимая, жгучая ненависть и руки сами собой сжимаются в кулаки.

И все же, наверное, он ограничился бы одними подозрениями, если бы не случай. Однажды на дороге Руан – Париж машина графа заглохла, он постучался в ближайший дом – и к своему удивлению увидел на пороге Жиру.

– Господин граф? – нисколько не удивившись, промолвил бывший слуга. – Заходите.

– Я… у меня машина, мне только позвонить… – начал Робер.

Он не знал, о чем говорить со слугой. Тот почти не изменился с тех пор, когда граф видел его в последний раз.

«Вероятно, обзавелся семьей, деньги у него есть… – думал Робер, проходя в дом. – Надо было пройти дальше, постучать к кому-нибудь другому… Но откуда я знал, что он здесь живет?»

Однако в доме не чувствовалось женской руки, а первое, что граф увидел в гостиной, были снимки его матери, стоявшие всюду в дорогих рамках. Это его поразило.

– Я ее очень любил, – просто сказал Жиру, проследив за направлением взгляда гостя. – Хотя все почему-то думали иначе… Может быть, вы хотите кофе? Или чего-нибудь поесть?

– Я… кофе, наверное, да, – пробормотал Робер.

Жиру принес кофе, они сели за стол и заговорили – на нейтральные темы, о том о сем. Вечерело, и графу чудилось, что где-то рядом витает дух его матери и что она одобряет его – что при ее жизни случалось редко, потому что она казалась строгой, не склонной к сантиментам британкой и даже называла его на английский манер не Робер, а Роберт.

– Значит, вы сейчас нигде не работаете? – сказал граф. – Послушайте, Жиру, – решился он, – вы не могли бы помочь мне с одним делом? Я… Со мной сыграли очень скверную шутку, и я дорого бы дал, чтобы узнать, кто за этим стоит.

– Что нужно сделать? – спросил Жиру очень просто.

И граф рассказал, что с ним произошло.

– Нет, это не деньги, – сказал Жиру, подумав. – Я хочу сказать, только из-за денег доктор на такое бы не пошел. А вот женщины всегда вертели им как хотели. Помяните мое слово, господин граф, там непременно будет замешана какая-нибудь баба.

– Мне не догадки нужны, я хочу знать точно, – возразил граф. – И, само собой, я вам заплачу.

– Не надо, – ответил Жиру. – Все, что мне требуется, я уже получил. Я сделаю это для вас, потому что я на вашей стороне. Никто не имеет права устраивать такие фокусы.

Вся подноготная «фокуса» вскоре стала ясна: доктор Гишар, его бывшая невеста, по совместительству любовница Мориса, и сам Морис вступили в сговор с целью довести графа до самоубийства, внушив ему, что у него рак. Признаться, узнав от Жиру детали, Робер почувствовал некоторое облегчение – больше всего он боялся, как бы тут каким-нибудь боком не оказалась замешана Раймонда.

– Что вы собираетесь предпринять? – спросил Жиру.

– А что я могу сделать? Не тащить же их в суд… К тому же, если я задену Мориса, это причинит боль моей дочери. Понимаете, дружище, – несколько месяцев назад он и представить себе не мог, что назовет любовника матери именно так, – я ничего не могу сделать. Попросту – ничего. Разве что найти себе другого доктора…

Жиру немного помолчал.

– Я вам должен еще кое-что сказать, – негромко начал он. – Морис виделся с вашей женой. Он заставил ее взять какое-то письмо, которое она потом порвала, и все твердил о каком-то Армане, который вернулся в Париж. Вам это что-нибудь говорит?

И тогда Робер понял, что Морис никогда не оставит его в покое. Что это подлое, ничтожное, двуличное существо, которое пролезло в их семью, не успокоится, пока не разрушит его жизнь. Не получилось довести его до самоубийства – попытается разлучить его с Наташей, и даже если снова потерпит фиаско, обязательно придумает что-нибудь еще.

– Этому необходимо положить конец, – сказал Робер больным голосом. – Вот что, ты присмотри за моей женой, хорошо? Если он снова станет искать с ней встречи, доложи мне. Если кто-нибудь другой… – он дернул ртом, – тогда тоже. И никому ни слова.

– Я всегда умел хранить молчание, господин граф, – ответил Жиру спокойно. – Не надо меня этому учить.

Но окончательно судьбу Мориса решила его вторая встреча с Наташей в знаменитом «Куполе». Именно она подписала ему смертный приговор – и не только ему, но и его сообщникам.

Оставалось только решить вопрос с Арманом Ланглуа, который, судя по всему, собирался заявить права на бывшую любовницу. Само собой разумеется, уступать ему Наташу у графа не было ни малейшего желания.

Глава 27


Ва-банк

– Итак, посмотрим, что у нас есть, – сказал Буало.

В узкий, как пенал, кабинет набилось четыре человека: сам комиссар, бригадир Шапель, инспектор Лебре и эксперт Моро. Анриетта, подписав протокол, удалилась, гордо помахивая перьями и придерживая одной рукой длинный шлейф своего платья, предназначенного для выступлений.

– Сначала Морис де Фермон придумал идеальный план, как ему избавиться от тестя: внушить, что у него рак, и тем самым подтолкнуть к самоубийству. Дальше к делу подключилась Симона, которая, в свою очередь, привлекла доктора Гишара, который до сих пор был к ней неравнодушен. Они разыграли свою партию как по нотам, но вместо того чтобы свести счеты с жизнью, граф решил, что проведет остаток своих дней так, чтобы ни о чем не жалеть. Он убил жену, которая ему давно надоела, и женился на другой. Почему – не знаю, но предполагаю, что в том взвинченном состоянии, в котором он находился, она произвел на него сильное впечатление.

Полицейские заулыбались.

– Затем он каким-то образом догадался, что его обманывают. Возможно, его также взбесило, что Морис пытался свести его жену с Арманом Ланглуа, который вернулся из Индокитая. В Сен-Клу граф убил зятя и его любовницу. Труп Мориса он утопил в Сене, а пистолет выбросил по дороге. Остается невыясненным, что он сделал с телом Симоны и двумя чемоданами ее вещей, которые захватил для отвода глаз. Так как с виллы пропала лопата, не исключено, что все это где-то надежно закопано. Доктора Гишара он на следующее утро сбил насмерть машиной Симоны. Ее «Рено» до сих пор не нашли, но, в отличие от дорогой машины Мориса, она ничем не выделяется среди других автомобилей. Возможно, она до сих пор стоит где-то на пустыре без номерных знаков. Или же он утопил ее в Сене – ведь автомобиль зятя он изначально тоже хотел утопить.

– А почему бы не утопить «Рено» вместе с трупом Симоны и чемоданами? – спросил Лебре. – Логично, нет?

– Я бы тоже так решил, если бы не пропавшая лопата.

– Постойте, патрон, – вмешался Шапель. – На чем перемещался сам граф? Сначала ему требовалось добраться от Парижа до Сен-Клу. Допустим, он застает Мориса и Симону врасплох и убивает их. Дальше топит труп Мориса в Сене, пытается утопить и его машину, терпит неудачу, а потом? Возвращается на виллу пешком? Там не настолько близко, по правде говоря. Но каким-то образом он вновь оказывается на вилле, грузит в «Рено» Симоны ее труп, два ее чемодана, прихватывает лопату – и, очевидно, едет в Париж, чтобы разобраться с доктором. Или же делает где-то остановку, чтобы все закопать, а потом едет в Париж. Но больше всего меня смущают вот эти его перемещения, когда он оказывается без машины. Я хочу сказать…

– Велосипед, – подал голос Моро. – Недалеко от виллы нашлись следы велосипеда, которые я отметил в своем рапорте. Правда, я думал, что их оставил почтальон.

– А что, велосипед вполне подходит, – заметил Лебре. – На велосипеде вполне реально доехать до Сен-Клу. Потом граф едет топить труп Мориса и машину, и велосипед берет с собой, чтобы вернуться на виллу. Возвращается и засовывает его в «Рено» Симоны, чтобы не оставить следов. Все логично.

– Слушайте, – не удержался Лебре, – доктор Гишар был сбит рано утром возле парка Монсо, и свидетель, с которым я говорил, видел только машину. Я хочу сказать, в «Рено» Симоны велосипед бы не влез, его пришлось бы закрепить на крыше, где он наверняка бросался бы в глаза. Я, конечно, могу еще раз допросить свидетеля…

– А до того как доктор вышел из дома, не было никакого телефонного звонка? – спросил Буало.

– Был. Служанка говорит, что доктор взволновался и сразу стал одеваться… Вы думаете, ему позвонил граф, пригрозил разоблачением и вызвал на встречу?

– Думаю, да. Но если велосипеда не было, это значит, что граф, скорее всего, уже закопал его где-то вместе с телом Симоны и чемоданами. Вопрос теперь в том, как прижать его и заставить сознаться. У нас есть показания Анриетты Ривьер, но строго между нами – Тардье только посмотрит на нее и скажет, что она вполне могла все выдумать.

– Установить отсутствие алиби, – подсказал Шапель.

– Вы же прекрасно знаете, что отсутствие алиби не является доказательством вины. Плохо, что граф сумел обрубить все концы. И мы по-прежнему не знаем, куда он дел труп Симоны.

– Но если мы не можем доказать его причастность к предыдущим убийствам, давайте докажем, что он убил Армана Ланглуа, – предложил Моро. – А там одно потянет другое, получим ордер на обыск, осмотрим его парижский дом и замок под Руаном. Вы не думали, кстати, что он мог закопать труп Симоны где-нибудь в своем лесу?

– Ладно, – решился комиссар, – займемся пока исчезновением Ланглуа. Вот что, Лебре… нет, лучше ты, Шапель. Привези-ка ко мне на допрос графиню Круассе. Если вдруг заартачится, скажи ей, что Арман исчез, и его родственники волнуются. Добавь, что это пустая формальность, что я только задам ей пару вопросов… Словом, используй свое обаяние, – нелогично заключил он.

Позже Буало не любил вспоминать этот момент – когда он согласился с Моро и решил продавить Наташу как слабое звено, упирая на ее былую склонность к Арману. Она явилась, что называется, при полном параде, в бриллиантовых серьгах до плеч, роскошном платье, поверх которого был надет бархатный жакет, и с сумочкой, застежку которой украшали полудрагоценные камни. Весь облик юной красавицы источал арктический холод.

– Муж сказал мне, чтобы я не разговаривала с вами без адвоката, – заявила она. – Пожалуй, я так и поступлю. Сейчас он на совещании совета директоров, но когда вернется…

– Хорошо, госпожа графиня, – Буало сделал вид, что испугался и уступил. – В таком случае говорить буду я.

И он пошел ва-банк: рассказал Наташе всю правду о ее муже, тщательно следя за изменениями в выражении ее лица. Она то бледнела, то краснела, то шептала расхожие фразы вроде «Этого не может быть» или «Это неправда».

– Значит, вот почему в Венеции… – сказала она один раз и осеклась.

Но как только он затронул тему Армана, она подняла голову, и на ее упрямом кошачьем личике появилось нечто вроде вызова. Когда комиссар высказал догадку, что граф мог убить соперника, так как до того с легкостью разделался с четырьмя людьми, Наташа усмехнулась, залезла в сумочку, достала какой-то сложенный листок и бросила его комиссару, метя в лицо.

Она попала ниже, в грудь, и листок упал на пол.

– Вот, – проговорила она, не скрывая своего торжества, – это вам! Читайте, читайте! Никто его не убивал, этого слабака, он в Дьеппе, я отправила его туда, потому что он мне надоел, слышите, до смерти надоел! Я пообещала ему, что мы вместе уплывем на пароходе, и он ждет меня там и шлет телеграммы на адрес моих родителей, одну за другой… По несколько раз в день! Ну ничего, погода уже портится, посидит еще недельку в Дьеппе – и поймет, что он мне не нужен, просто не нужен! Другой бы уже давно все понял, но этому обязательно надо скулить, как собачонке, писать жалкие письма и путаться под ногами… – На ее глазах выступили злые слезы, и она вытерла их рукой.

Комиссар подобрал листок и развернул его. «По-прежнему жду тебя Не понимаю причины задержки Люблю Обожаю Целую Вечно твой Арман».

– Однако вы сильно к нему переменились, – не удержался Буало.

Наташа искала в сумочке зеркальце, чтобы проверить, не растеклась ли тушь. Услышав его слова, она подняла голову.

– Когда я была нищей, он с легкостью бросил меня и уплыл в дальние дали. Что мешало ему жениться на мне, если он так меня любил? Но я же не подходила месье. У моей семьи не было… чего там не было? Ах да, капитала. И еще положения в обществе. И вообще я была паршивая беженка. Ну и плевать! Теперь у меня другой муж, у меня будет ребенок, а все остальное совершенно неважно.

– Вы поняли, что я сказал вам о вашем муже? – настойчиво спросил Буало. – То, что он не убивал Армана Ланглуа, вовсе не значит, что он не замешан в остальных убийствах.

– Знаете, комиссар, – равнодушно промолвила Наташа, захлопывая зеркальце и пряча его в сумочку, – убийства иногда сходят с рук. У вас же ничего нет, иначе вы не пытались бы добраться до Робера через меня. Верно? Я права? – Она поднялась с места и всмотрелась в его лицо. – Так что подите вы все к черту! – заключила она. И, выходя из кабинета, громко хлопнула дверью.

Оставшись один, Буало побарабанил пальцами по столу, неизвестно к чему пробормотал «м-да» и задумался. Он чувствовал себя как человек, потерпевший фиаско, да, в сущности, им и являлся. Не зная, чем себя занять, он вышел в коридор и остановился возле доски с фотографиями в черных рамках. Это были полицейские, погибшие при исполнении служебных обязанностей, и многих из них Буало когда-то знал лично. Он также знал, что один из тех, чье фото здесь висело, был на самом деле застрелен другим полицейским за то, что выдавал бандитам ценную информацию и обрек на гибель нескольких коллег, работавших под прикрытием. Но похоронили предателя со всеми подобающими почестями, чтобы не портить жизнь его убитой горем семье, члены которой ни о чем не подозревали.

– Буало! – к нему подошел один из коллег, комиссар, обычно занимающийся расследованием убийств. – Слушайте, я ваш должник! Наконец-то я смогу закрыть дело ювелира, которого подкараулили и убили в гараже. Мы давно это подозревали, но сумели отыскать только руку, а теперь, когда вы нашли голову…

– Голову? – переспросил Буало, не понимая.

– Ну да! Тот череп в Булонском лесу… Дантист опознал пломбы! Так что с меня причитается, комиссар!

Череп… Булонский лес… Нет, не то.

Гараж!

Гараж где-то в городе, где можно спрятать серый «Рено», и чемоданы с вещами, и труп… Ведь машину Симоны до сих пор не нашли! Почему Буало решил, что граф должен был непременно ее где-то бросить?

– Извините, – пробормотал Буало, бросаясь обратно в свой кабинет. – Это я ваш должник! – прокричал он на прощание.

«Он что, издевается?» – подумал обеспокоенный коллега. А у себя в кабинете комиссар уже накручивал диск телефонного аппарата.

– Алло, мадам Биссон! Это комиссар Буало. Слушайте, мне надо задать вам только один вопрос…

– Комиссар, поздравляю! Я читала о вас в газетах. Вы у нас нынче герой! Спасаете маленьких детей!

Судя по голосу, мадам находилась в игривом настроении. Буало скрипнул зубами.

– Слушайте, мадам, вы умная женщина, вы наверняка знаете… У графа был отдельный гараж в Париже? Или у его семьи? Или около Парижа, в пригороде, не знаю? Гараж, где он – я так думаю – бывал нечасто, где, возможно, держал старые вещи… не знаю… велосипед, например?

– А, велосипед! – оживилась мадам Биссон. – Вы знаете, я сейчас вспомнила, что он даже участвовал в Тур де Франс… Давно, конечно, было дело. Нет, никакого гаража я не помню, то есть у него ничего такого не было, а вот его матери принадлежал кусок земли, и там действительно стояли какие-то сараи… Или все-таки гаражи? Ну, что-то они продали, я имею в виду землю, а что-то у них осталось, может быть, небольшой кусочек. Вы меня слушаете, комиссар?

– Да, мадам! Я весь внимание, мадам!

– Ой, как громко вы кричите… Нет, я сейчас вспоминаю, кажется, гараж все-таки был. Где-то у заставы Отей…

Где поблизости идет дорога на Сен-Клу, мысленно договорил комиссар.

– Мадам! Вы самая замечательная женщина на свете!

Если бы у Буало хватило духу, он не поленился бы объявить мадам Биссон хоть первой красавицей земли; но совесть не позволила так беспардонно лгать.

Попрощавшись со своей собеседницей, Буало вызвал к себе Лебре и поручил ему все бросить и срочно навести справки, где именно возле заставы Отей находится кусок земли, на котором стоит гараж, принадлежащий графу.

– Теперь главное – получить ордер на обыск…

Но следователь Тардье выслушал комиссара со скептическим выражением лица и сказал:

– Нет, комиссар. Я сожалею, но – нет. Вы уже развили бурную деятельность, обыскали Булонский лес, нашли там… много чего, что совершенно не относится к делу.

– И пистолет! – сердито напомнил Буало.

– Который вам ничего не дал, простите.

– Сукин сын! – не выдержав, бросил комиссар в лицо Тардье. – Да поймите же, что машина должна быть именно в этом заброшенном гараже! Застава Отей! А если нам повезет, мы найдем и труп, и вещи Симоны…

– Гараж? Что за гараж? Что именно вы имеете в виду, комиссар?

Обернувшись, Буало увидел Раймонду в черном траурном платье. Устав выслушивать по телефону вежливые ничего не значащие ответы, она решила лично явиться во дворец правосудия, чтобы добиться от следователя внятного объяснения, на какой стадии находится расследование убийства ее мужа. Сначала она перепутала входы и попала в подъезд, в который ходили регистрироваться проститутки. Легко понять, что допущенная оплошность ничуть не улучшила и без того скверного настроения Раймонды.

– Простите, мадам, – заговорил Тардье, послав комиссару уничижительный взгляд. – Мсье Буало вбил себе в голову, что за убийством вашего мужа и… некоторых других лиц стоит ваш отец.

Раймонда открыла рот, и он так перекосился, что несколько мгновений Буало опасался, что ее хватит удар. Но когда она наконец заговорила, мужчины услышали вовсе не то, что ожидали.

– Я знала, я знала, что это он! – закричала она. – У него никогда не было такого виноватого выражения лица… Даже когда я была девочкой и он застрелил моего любимого пони, который сломал ногу! Даже когда…

Как и все недалекие истеричные люди, она долго копила обиды, чтобы в один прекрасный день вывалить их все, путаясь в подробностях и преувеличениях.

– Я знала, я знала, что это он! – то и дело повторяла она. – Я чувствовала… Он все пытался мне внушить, что без Мориса мне стало лучше, чем с ним… О боже мой!

Кто-то сунулся в кабинет, охнул и убежал. Раймонда вцепилась в локоть Буало.

– Чего вы хотите? Гараж? Возле заставы? Вам надо его осмотреть, да? Ну так я вам разрешаю! Я член семьи… Я имею право знать! Идемте!

– Да, мадам, конечно, – сказал Буало, осторожно освобождая руку. – Если позволите, я приглашу своих людей…

В полицейской машине было тесно, но никто из присутствующих не осмеливался жаловаться. Окраина Парижа под моросящим осенним дождем выглядела совсем непрезентабельно. Вдали виднелся шпиль какой-то церкви.

– Нотр-Дам д’Отей, должно быть, – проворчал кто-то из полицейских.

Раймонда отошла в сторону.

– Вы разрешаете открыть дверь, мадам? – спросил у нее Буало.

– Делайте что хотите, – ответила она и отвернулась.

Все чувствовали, что еще немного, и она раскается в своем желании им помочь. Лебре и Шапель начали взламывать дверь. Наконец она подалась. Внутри стояли две старые машины десятых годов, а неподалеку от них – серый «Рено».

– Номера сбиты, – констатировал Шапель. – Глядите-ка, да тут засохшая кровь! Похоже, именно эта машина раздавила доктора Гишара…

– А вот и лопата, – сказал Лебре, кивая на прислоненную к стене лопату с трещиной на ручке. – И два чемодана тоже здесь, с инициалами «Ф.Д.». Черт возьми, и велосипед! Вы были совершенно правы, комиссар…

Моро принюхался.

– Да тут не только чемоданы с велосипедом, – объявил он.

– Пусть фотограф сначала все здесь снимет, – распорядился Буало. – Прошу вас, месье…

Засверкала вспышка, разгоняя полумрак гаража, и Лебре, повинуясь указаниям Моро, принялся раскапывать землю у стены. Когда труп Симоны наполовину извлекли из могилы, Буало понял, что Раймонда, которая предпочла остаться снаружи, теперь стоит среди них. Выражение ее лица ему не понравилось, и он отвернулся.

– Что ж, – сказала дочь графа со смешком, – по крайней мере, он избавил меня от этой суки…

Потом она бурно зарыдала и захлебывалась слезами, пока ее не отвели в машину.

– Вы сами его арестуете? – спросил на следующее утро Буало начальник уголовной полиции, протягивая ордер на арест графа.

– Пусть едет Шапель с кем-нибудь из ребят, – ответил комиссар, забирая ордер. – Он хорошо смотрится на фотографиях.

Теперь, когда дело было практически закончено, он утратил к нему всякий интерес. Странно было вспоминать, что больше недели он жил только одной мыслью – найти того, кто убил Мориса де Фермона, и доказать его вину.

Однако уже через несколько часов ему довелось столкнуться с графом – комиссар спускался по лестнице дворца правосудия, а Шапель и Лебре вели арестованного на первый допрос. Безупречно одетый, с орхидеей в петлице, граф обращал на себя всеобщее внимание. Правила требовали, чтобы на нем были надеты наручники, но ему разрешили накинуть поверх цепи наручников плащ, чтобы они не так бросались в глаза.

Завидев Буало, граф Робер де Круассе остановился, поднял руки (плащ при этом сполз, обнажив цепь) и негромко похлопал.

– Браво, комиссар, – самым естественным тоном промолвил граф. – Я никогда в вас не сомневался.

Буало ощущал себя так, словно ни с того ни с сего оказался на театральной сцене. Со всех сторон к ним ринулись фотографы и стали слепить вспышками, а затем – затем фантастически красивая молодая женщина в норковой шубке прорвалась сквозь строй репортеров и бросилась к мужу.

– Я никогда тебя не оставлю! – прокричала она. – Мы наймем лучших адвокатов!

Вспышки полыхали одна за другой, запечатлевая встречу главного преступника Франции со своей супругой, репортеры мысленно прикидывали, в каких выражениях описать их встречу, и уже вооружились блокнотами, а Буало, которому наскучила вся эта шумиха, тихонько улизнул.

Он отправился к следователю, чтобы проговорить кое-какие детали. Тардье сухо поздоровался с ним и не протянул руки. Буало знал, что тот никогда не забудет ему слов «сукин сын», но комиссару на это было совершенно наплевать.

– Хорошеньких наворотили вы дел, – сказал следователь с кислой улыбкой. – Теперь друзья графа от нас не отстанут.

– Бросьте, Тардье, – усмехнулся Буало. – Как будто вы не знаете, что когда слетают такие люди, как граф де Круассе, сразу же выясняется, что у них было больше врагов, чем друзей.

Переговорив со следователем, комиссар вернулся к себе, сделал несколько звонков по другому делу, которое расследовал параллельно, и заполнил кое-какие бумаги. Поглядев на часы, он понял, что настало время обеда, взял свою шляпу-котелок, запер кабинет и поехал домой, к жене.

Примечания

1

Ипподром возле Парижа, пользовавшийся широкой популярностью.

Вернуться

2

Прозвище немцев в Первую мировую войну.

Вернуться

3

Одна из колоний Франции в то время (на территории современного Вьетнама).

Вернуться

4

Марсель Роша (1902–1955), Жак Эйм (1899–1967), Робер Пиге (1898–1953) – известные в то время модельеры.

Вернуться

5

Известные в то время модельеры и владельцы парижских домов моды.

Вернуться

6

Плантагенеты – династия английских королей родом из Анжу. Фактически им принадлежала большая часть современной Франции, включая Нормандию, и французские короли потратили немало сил, отвоевывая у своих соперников эти территории.

Вернуться

7

Название ряда пистолетов французского производства, популярных в 30-е годы и позже.

Вернуться

8

Никола Буало (1636–1711) – поэт так называемого классического направления.

Вернуться

9

Казимир Баранцевич (1851–1927) – русский писатель, популярный до революции, а сейчас практически забытый.

Вернуться

10

Господин граф (итал.).

Вернуться

11

Нет (итал.).

Вернуться

12

Ничего (итал.).

Вернуться


home | my bookshelf | | Снежная роза |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу