Book: Гибель 31-го отдела



Гибель 31-го отдела

Гибель 31-го отдела







Пер Валё


ГИБЕЛЬ 31-ГО ОТДЕЛА




















Аннотация

В сборник включены три романа основоположников жанра соци-

ального детектива в Швеции, писателей П. Вале и М. Шеваль.

Остросюжетные произведения раскрывают читателю антина-

родную сущность институтов буржуазного государства, где преступ-

ность социально обусловлена, а преступником нередко оказывается

жертва социальных порядков.

Пер Валё


ГИБЕЛЬ 31-ГО ОТДЕЛА


Посвящается МАЙЕ


1

Тревога началась в тринадцать часов ноль две минуты.

Начальник полиции лично позвонил в шестнадцатый участок. А спустя одну минуту тридцать секунд в дежурке и других комнатах нижнего этажа раздались звонки

Когда Иенсен – комиссар шестнадцатого участка –

вышел из своего кабинета, звонки еще не смолкли. Иенсен был мужчина средних лет, обычного сложения, с лицом плоским и невыразительным. На последней ступеньке винтовой лестницы он задержался и обвел взглядом помещение дежурки. Затем поправил галстук и проследовал к машине.

В это время дня машины текли сплошным блестящим потоком, а среди потока, будто колонны из бетона и стекла, высились здания. Здесь, в мире резких граней, люди на тротуарах выглядели несчастными и неприкаянными.

Одеты они были хорошо, но как-то удивительно походили друг на друга и все до одного спешили. Они шли нестройными вереницами, широко разливались, завидев красный светофор или металлический блеск кафе-автоматов. Они непрестанно озирались по сторонам и теребили портфели и сумочки.

Полицейские машины с включенными сиренами пробивались сквозь эту толчею.

Комиссар Иенсен сидел в первой. Это была обычная полицейская машина, темно-синяя, с полоской. Следом ехал серый автобус с зарешеченными стеклами в задней двери и вращающимся прожектором на крыше.

Начальник полиции вызвал Иенсена по радиотелефону.

– Иенсен!

– Слушаю.

– Где вы находитесь?

– В центре площади Профсоюзов.

– Сирены включены?

– Да.

– Выключите, когда проедете площадь.

– Слишком большое движение.

– Ничего не поделаешь. Вам нельзя привлекать внимания.

– Нас все равно подслушивают репортеры.

– Ну, это не ваша забота. Меня беспокоит население вообще. Люди на улицах.

– Понял.

– Вы в форме?

– Нет.

– Хорошо. Кто участвует в операции?

– Я плюс четверо из патруля. И пикет из девяти полицейских. Эти в форме.

– Стоять перед домом или входить в него разрешается только патрулю. А пикет пусть быстро высадит половину команды за триста метров, проедет мимо и остановится на достаточном расстоянии.

– Будет исполнено.

– Перекройте главную улицу и переулки.

– Будет исполнено.

– На вопросы отвечайте, что этого требуют срочные дорожные работы. Например…

Начальник умолк.

– Лопнула труба теплоцентрали?

– Вот именно.

Потрескивание. Потом:

– Иенсен!

– Слушаю.

– Вы уже в курсе специфики обращения?

– Специфики обращения?

– Я думал, это все знают. Там никого не следует называть директором.

– Будет исполнено.

– Они очень щепетильны на этот счет.

– Понял.

– Я думаю, нет надобности указывать вам на… на деликатный характер задания?

– Нет.

Механические шумы в трубке. Звук, похожий на вздох, глубокий, металлический,

– Где вы сейчас находитесь?

– На правой стороне площади. Перед монументом Рабочего.

– Выключить сирены.

– Сделано.

– Увеличить дистанцию между автомобилями.

– Сделано.

– Вызываю по радио дополнительный патруль. Они будут вас ждать на стоянке. Используйте их как резерв.

– Понял.

– Где вы находитесь?

– На проезжей части вдоль северной стороны площади.

Вижу Дом.

Улица была прямая, широкая, с движением в шесть рядов и узкой резервной зоной посредине. За высокой стальной оградой по левой ее стороне начинался откос, а далеко внизу растянулась гавань для судов дальнего плавания, с товарной пристанью, множеством складов и цепью тележек, белых и красных, вдоль грузовых причалов. Там, внизу, сновали люди – по большей части грузчики и шоферы в белых комбинезонах и красных фуражках.

Дорога шла вверх, огибая холм. С востока к ней подступала каменная стена. Стена была сложена из голубых валунов, скрепленных цементом, по ней отвесно спускались ржавые потеки от арматурного железа. Из-за стены выглядывали редкие верхушки деревьев с голыми ветвями.

Снизу, с дороги, не видно было здания, спрятанного за деревьями, но Иенсен знал, что здание там есть, и знал даже, как оно выглядит. Это была психиатрическая лечебница.

Достигнув вершины холма, дорога едва заметно поворачивала направо. Там был расположен Дом. Он и без того принадлежал к числу самых высоких в стране, а благодаря своему положению просматривался из любой части города.

Он всегда был перед глазами, и, откуда бы человек ни ехал, Дом виднелся в конце его пути.

Дом имел тридцать этажей и стоял на квадратном фундаменте. На каждой стене было по четыреста пятьдесят окон и белые часы с красными стрелками. На облицовку пошла глазированная плитка, темно-синяя у основания

Дома, но чем выше, тем светлей.

При первом взгляде на Дом через ветровое стекло

Иенсену показалось, будто он пробивается из земли, как неслыханных размеров колонна, и вонзается в холодное, по-весеннему безоблачное небо.

Иенсен по-прежнему прижимал к уху трубку радиотелефона и слушал. Дом разрастался, заслоняя горизонт.

– Иенсен!

– Слушаю.

– Я полагаюсь на вас. Вам предстоит лично разобраться в обстановке.

Короткая пауза, наполненная треском. Потом начальник неуверенно сказал:

– У меня все.

2

На восемнадцатом этаже полы были устланы голубыми коврами. Иенсен увидел две большие модели кораблей в застекленных витринах и холл с креслами и низким изогнутым столиком. В комнате со стеклянными стенами праздно сидели три молодые женщины. Одна из них бросила на вошедшего беглый взгляд и спросила:

– Вам кого?

– Моя фамилия Иенсен. У меня спешное дело.

– Ах, спешное…

Женщина нехотя встала и плавно, с хорошо заученной небрежностью прошествовала по коврику. Распахнув дверь, она выкрикнула:

– Вас спрашивает какой-то Иенсен!

У нее были красивые ноги и тонкая талия. А одета безвкусно.

Из дверей выглянула другая женщина. Чуть постарше, блондинка с правильными чертами и стерильной внешностью. Не обращая внимания на свою помощницу, она сказала:

– Прошу. Вас ожидают.

В угловой комнате было шесть окон, а под ней лежал город, безжизненный и ненатуральный, как на рельефной карте. День был ясный и холодный. Ослепительный солнечный свет не скрывал перспективы. Комната была выдержана в чистых и холодных тонах: стены, пластик на полу и мебель из стальных трубок – все очень светлое.

В одном из простенков стояла стеклянная витрина, где выстроились хромированные кубки, каждый на деревянной черной подставке с гравюрой венок из дубовых листьев.

Сверху большинство из них было увенчано фигурами – то обнаженные стрелки из лука, то орлы с распростертыми крыльями.

На письменном столе помещался внутренний телефон, объемистая пепельница из нержавейки и костяная змея.

Сверху на витрине стоял настольный красно-белый флажок на металлическом стержне, а под столом – пара светло-желтых сандалий и пустая алюминиевая корзина для бумаг.

Посредине стола лежало письмо.

В комнате находились два человека.

Первый стоял у короткой стороны стола, опершись кончиками пальцев о полированную столешницу. На нем был отутюженный темный костюм, сшитые на заказ черные ботинки, белая сорочка и серебристо-серый шелковый галстук. Лицо гладкое и угодливое, волосы зачесаны, за массивными очками в роговой оправе – собачьей преданности взгляд. Иенсену часто доводилось видеть такие лица, особенно на экране телевизора.

Второй казался чуть помоложе, на нем были носки с желтой каемкой, поверх носков – подследники, светло-коричневые териленовые брюки и расстегнутая белая рубаха навыпуск. Этот подтащил к окну стул и стоял на коленях, уперши подбородок в ладони, а локти – в белый мраморный подоконник. Он был белокурый, синеглазый.

Иенсен предъявил свой служебный значок и шагнул к столу.

– Шеф издательства?

Мужчина в шелковом галстуке отрицательно помотал головой и отступил от стола, легкими поклонами и энергичными жестами указывая в сторону окна. Его улыбка как-то не соответствовала первому впечатлению.

Белокурый сполз со стула и неслышными шагами приблизился к Иенсену. Торопливо и энергично пожав руку Иенсену, он кивнул на письменный стол:

– Вот оно.

Конверт был белый, ничем не примечательный. На нем были наклеены три марки, а в нижнем левом углу – ярлычок «Срочное». В конверте лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Как адрес, так и текст письма были склеены из отдельных букв, а буквы вырезаны из какой-то газеты.

Бумага была чрезвычайно высокого качества, и формат ее казался не совсем обычным. Подняв письмо кончиками пальцев, Иенсен прочел:

«Чтобы отомстить за совершенное вами убийство в

здание заложен мощный взрывной заряд с часовым меха-

низмом ровно в четырнадцать часов двадцать третьего

марта произойдет взрыв невинные не должны постра-

дать».


– Она, разумеется, не в своем уме, – сказал блондин.

Просто-напросто душевнобольная.

– Да, мы пришли к такому заключению, – сказал мужчина в галстуке.

– Или это попросту немыслимо глупая шутка, – сказал блондин. – И пошлая к тому же.

– Может быть, и так, вполне может быть, – поддержал мужчина в галстуке.

Блондин бросил на него равнодушный взгляд и сказал:

– Это наш директор. Первый директор издательства. –

И после короткой паузы добавил: – Моя правая рука.

Лицо директора расплылось в улыбке, и он наклонил голову. Вероятно, это означало признательность, но может быть, он захотел спрятать лицо по каким-то другим соображениям. Ну, например, из скромности, почтения или самолюбия.

– У нас есть еще девяносто восемь директоров, –

уточнил блондин.

Комиссар Иенсен взглянул на свои часы: 13:19.

– Насколько я понял, господин шеф, вы сказали «она».

Есть ли у вас основания предполагать, что отправительницей была женщина?

– Как правило, меня называют просто «издатель», –

сказал блондин. Он обогнул стол, сел в кресло и закинул на подлокотник правую ногу. – Оснований у нас вроде бы нет.

Просто сказалось так. Ведь кто-то же составил это письмо.

– Вот именно, – сказал директор.

– Вопрос только – кто? – сказал блондин.

– Совершенно справедливо, – заключил директор.

Улыбка сбежала с его лица, сменившись глубокомысленными складками на переносице.

Издатель закинул на подлокотник также и левую ногу.

Иенсен снова взглянул на часы: 13:21.

– Здание надо эвакуировать, – сказал он.

– Эвакуировать? Исключено. Нам пришлось бы тогда остановить все работы, и, может быть, часа на два. Вы понимаете, что это значит? Вы имеете хоть малейшее представление, во сколько это нам обойдется? – И, повернувшись вместе с креслом, блондин вызывающе посмотрел на того, кто был его правой рукой. Директор издательства с молниеносной быстротой распустил складки по всему лбу и, бормоча что-то себе под нос, начал быстро прикидывать на пальцах. Человек, который хотел, чтобы его называли издателем, окинул директора холодным взглядом и вернул кресло в исходное положение.

– Минимум семьсот пятьдесят тысяч. Вы понимаете?

Три четверти миллиона. Как минимум. А может быть, в два раза больше.

Иенсен еще раз прочел письмо. Глянул на часы: 13:23.

Издатель продолжал:

– Мы издаем сто четыре журнала. Все они печатаются в этом доме. Их общий тираж превышает двадцать один миллион экземпляров. В неделю. И для нас самое главное –

напечатать и разослать их без промедления.

Выражение его лица вдруг изменилось. Просветленный синий взор упал на Иенсена.

– В каждом доме нашей страны каждая семья ждет свой журнал. Наши журналы одинаково интересны для всех –

для принцессы и для жены лесоруба, для крупнейшего общественного деятеля или деятельницы и для самых униженных и отверженных, если бы таковые у нас имелись, – словом, для всех.

И после короткой паузы:

– А дети, все эти милые малютки…

– Малютки?

– Да, девяносто восемь из наших журналов предназначены для детей.

– Серийные выпуски, – уточнил директор.

Блондин наградил директора неблагосклонным взором, и лицо у него снова изменилось. Досадливо повернувшись в кресле, он взглянул на Иенсена:

– Ну так как же?

– При всем моем почтении к этим доводам я настаиваю на эвакуации.

– Больше вы ничего не можете сказать? Чем же тогда, позвольте вас спросить, занимаются ваши люди?

– Ищут.

– И если бомба есть, они ее найдут?

– Это опытные люди, но у них слишком мало времени.

Заряд взрывчатки нелегко обнаружить. Практически он может быть где угодно. Как только они найдут хоть что-нибудь, мне доложат непосредственно сюда.

– У вас еще есть в запасе три четверти часа.

Иенсен взглянул на свои часы:

– Тридцать пять минут. Но даже если они найдут заряд, для того чтобы его обезвредить, потребуется дополнительное время.

– А если никакой бомбы вообще нет?

– Я все-таки посоветовал бы очистить здание.

– Даже считая риск минимальным?

– Даже. Я допускаю, что угрозу могли не привести в исполнение, что ничего не случится. Но, к сожалению, нам известны и обратные примеры.

– Откуда?

– Из истории криминалистики.

Иенсен заложил руки за спину и качнулся на носках.

– Таково мое мнение как профессионала, – сказал он.

Издатель пристально поглядел на него.

– За какую сумму вы согласились бы изменить свое мнение? – спросил он.

Иенсен взглянул на него недоуменно.

Издатель, видимо, покорился судьбе.


* * *


– Это была только шутка, – мрачно пояснил он, затем спустил ноги с подлокотников, снова вернул кресло в исходное положение, уронил руки на стол и опустил голову на стиснутый левый кулак.

Потом он рывком выпрямился:

– Мы должны посоветоваться с моим кузеном, – и нажал кнопку внутреннего телефона.

Иенсен заметил время: 13:27.

Мужчина в шелковом галстуке как-то бесшумно переместился в пространстве и, очутившись подле Иенсена, шепнул ему:

– С шефом, главным шефом, шефом всего треста, главой концерна.

Издатель что-то промурлыкал в микрофон. Потом прижал трубку к уху и недружелюбно взглянул на шепчущихся. Нажал другую кнопку, пригнулся к микрофону и заговорил. Четко и деловито:

– Это комендант здания? Прикиньте, сколько времени уйдет на учебную пожарную тревогу. Со скоростной эвакуацией. Ответ должен быть готов не позже чем через три минуты. Доложите непосредственно мне.

В комнату вошел шеф. Такой же белокурый, как и его брат, но старше примерно лет на десять. Лицо у него было спокойное, серьезное и красивое, плечи широкие, осанка прямая. На нем был коричневый костюм, простой и строгий. Шеф с места в карьер заговорил низким приглушенным голосом.

– Сколько лет этой новенькой? – спросил он рассеянно и подобием кивка указал на дверь.

– Шестнадцать, – доложил брат.

– А-а-а.

Директор издательства очутился возле витрины, и вид у него сделался такой, словно он приподнялся на цыпочки, хотя стоял он на всей ступне.

– Это человек из полиции, – сказал издатель. – У него есть люди, которые ищут, но они ничего не найдут. И он говорит, что мы должны эвакуировать здание.

Шеф подошел к окну, поглядел, помолчал.

– Вот и весна пришла, – сказал он. – Ах, как красиво!

В комнате воцарилось молчание. Иенсен взглянул на часы: 13:29.

Шеф процедил сквозь уголок рта:

– Перегоните наши машины.

Директор опрометью бросился к дверям.

– Они стоят у самой стены, – кротко добавил шеф. – Ах, как красиво!

Молчание – на тридцать секунд. Потом что-то зажужжало, и на внутреннем телефоне мигнула лампа.

– Слушаю, – сказал издатель.

– От восемнадцати до двадцати минут с использованием лестниц, непрерывных и скоростных автоматических лифтов.

– Учтено все?

– Кроме тридцать первого.

– А если с… особым отделом?

– Значительно дольше.

При этом голос в микрофоне несколько увял.

– Винтовые лестницы слишком узки, – сказал он.

– Знаю.

Щелчок. Молчание. 13:31.

Иенсен подошел к одному из окон. Далеко внизу он увидел стоянку и улицу, разделенную на шесть рядов. Теперь она была пустынна. Он увидел также, что его люди перекрыли проезжую часть желтыми рогатками метрах в четырехстах от здания и что один из них направляет движение по боковой улице. Несмотря на расстояние, Иенсен отчетливо видел зеленую форму полицейских и белые нарукавники регулировщика. От стоянки отделились две большие черные машины. Они передвинулись к югу в сопровождении третьей белого цвета, которая, по всей вероятности, принадлежала директору.



Директор снова возник в комнате и стоял теперь у стены. Улыбка его выражала тревогу, голова поникла под бременем забот.

– Сколько всего этажей в здании? – спросил Иенсен.

– Тридцать над поверхностью земли, – ответил издатель, – и четыре под землей. Мы обычно исходим из цифры тридцать.

– Мне показалось, что вы упомянули тридцать первый?

– Разве? Это по рассеянности.

– А сколько у вас служащих?

– Здесь? В Доме?

– Да.

– Четыре тысячи сто в главном корпусе. Две тысячи в боковых крыльях.

– Итого свыше шести тысяч?

– Да.

– Я настаиваю на их эвакуации.

Молчание. Издатель повернулся вместе с креслом вокруг своей оси. Шеф стоял, засунув руки в карманы, и глядел в окно. Потом он медленно перевел взгляд на Иенсена. Его правильное лицо казалось очень серьезным.

– Вы и в самом деле допускаете, что в здание подложена бомба?

– Во всяком случае, с такой возможностью следует считаться.

– Вы полицейский комиссар?

– Да.

– В вашей практике бывали подобные случаи?

Иенсен ненадолго задумался.

– Это случай особого рода, но опыт учит нас, что угрозы, содержащиеся в анонимных письмах, более чем в восьмидесяти случаях из ста оказываются справедливыми… или по крайней мере основаны на фактах.

– Это доказано статистикой?

– Да.

– Вы знаете, во сколько нам обойдется эвакуация?

– Да.

– Наше предприятие более тридцати лет борется с экономическими затруднениями. Убытки растут из года в год. К сожалению, это доказано статистикой. Лишь благодаря большим жертвам личного порядка мы можем продолжать нашу деятельность.

Голос его приобрел другую окраску: стал горестным и сокрушенным.

Иенсен не отвечал. Тринадцать часов тридцать четыре минуты.

– Наша деятельность носит чисто идеалистический характер. Мы не бизнесмены. Мы издатели-книжники.

– Книжники?

– Свои журналы мы приравниваем к книгам, ибо они отвечают тем потребностям, которые никогда не смогли бы удовлетворить книги, издававшиеся в прошлом.

Он глянул в окно и бормотнул:

– Ах, как красиво! Сегодня я шел парком и видел, что там уже распустились первые цветы. Фиалки и подснежники. Вы любите природу?

– Да как вам сказать…

– Все люди должны любить природу. Ибо от этого жизнь становится богаче. Еще богаче.

И снова, повернувшись к Иенсену:

– Вы понимаете, чего вы от нас требуете? Расходы огромные. Положение у нас тяжелое, даже в частной жизни. Вот у меня дома после того, как последний раз подбили бухгалтерские итоги, в ходу лишь большие коробки спичек. Я говорю об этом для примера.

– Большие коробки?

– Да, из соображений экономии. Приходится экономить решительно на всем. Большие коробки гораздо дешевле.

Это здоровая экономия.

Издатель к этому времени уже сидел на столе, поставив ноги на подлокотник кресла. Он глядел на своего кузена.

– Если бомбу и впрямь подложили, тоже может получиться здоровая экономия. Домик становится тесноват.

Шеф глянул на него с горечью.

– Ну, страховка-то покроет убытки, – сказал издатель.

– А кто покроет убытки страхового общества?

– Банки.

– А убытки банков?

Издатель промолчал, и шеф вторично перенес свое внимание на Иенсена.

– Я понимаю, что вы по долгу службы обязаны молчать.

– Разумеется.

– Начальник полиции вас рекомендовал. Надеюсь, он знал, что делает.

Иенсен не нашелся что ответить.

– Кстати, внутри здания нет полицейских в форме?

– Нет.

Издатель снял ноги с кресла и скрестил их под собой, как делают портные.

Иенсен покосился на часы. Тринадцать часов тридцать шесть минут.

– А если бомба есть в самом деле, – сказал издатель, –

шесть тысяч человек… скажите-ка, господин Иенсен, какой процент составят потери?

– Потери?

– Ну да, потери в людях?

– Это нельзя предсказать заранее.

Издатель пробормотал, как бы ни к кому не обращаясь:

– Найдутся такие, которые скажут, что мы нарочно дали им взлететь на воздух. Это вопрос престижа. – И обращаясь к кузену: – А о потере престижа ты подумал?

Шеф устремил затуманенную синеву глаз на город, белый, чистый, кубистский. Самолет вычерчивал геометрические фигуры на ясном весеннем небе.

– Эвакуировать, – сквозь приоткрытый уголок рта проронил он.

Иенсен заметил время: 13:38.

Рука издателя легла на внутренний телефон. Рот приблизился к микрофону. Голос был четким и решительным:

– Учебная пожарная тревога. Провести скоростную эвакуацию. Через восемнадцать минут в доме не должно быть ни одного человека, кроме особого отдела. Начинайте ровно через девяносто секунд.

Красная лампочка погасла. Издатель встал и пояснил:

– Для сотрудников тридцать первого лучше спокойно сидеть у себя в отделе, чем гонять по лестницам. Ток будет отключен в ту самую минуту, когда последний лифт спустится вниз.

– Откуда у нас могут быть такие недоброжелатели? –

сокрушенно сказал шеф.

И ушел.

Издатель начал обуваться.

Иенсен вышел из комнаты вместе с директором.

Едва за ними захлопнулась дверь, у директора сразу же опустились уголки рта, лицо стало неподвижное и надменное, а взгляд – пронзительный и пытливый. Когда они проходили через секретарскую, молодые женщины, как по команде, склонились над своими столами.

Ровно в тринадцать часов сорок минут комиссар Иенсен вышел из лифта и пересек вестибюль. Он дал своим людям знак следовать за ним и толкнул вращающуюся дверь. Полиция покинула Дом.

Позади, перекатываясь между бетонными стенами, гремели усиленные микрофоном слова команды.


3

Машина ждала у ограды, примерно на полдороге между стоянкой и полицейским кордоном. Комиссар Иенсен сидел на переднем сиденье рядом с шофером. В левой руке он держал секундомер, в правой – микрофон. Через небольшие промежутки времени он отдавал краткие энергичные приказания сотрудникам, находящимся в радиофицированных машинах и тем, которые перекрыли улицу. У него была хорошая выправка; густые седые волосы были коротко подстрижены на затылке.

Сзади сидел директор – человек в шелковом галстуке и со скользкой улыбкой. Лоб у него взмок от пота, он суетливо ерзал на сиденье. Теперь, когда поблизости не было ни выше-, ни нижестоящих, он мог наконец предоставить отдых своему лицу. Черты его как-то сразу обмякли и расплылись, а между губами то и дело мелькал кончик разбухшего языка. Он явно не учел, что Иенсен может наблюдать за ним в зеркало заднего вида.

– Вам вовсе незачем оставаться, если вам это неприятно, – сказал Иенсен.

– Я обязан. Шеф уехал, издатель тоже. Таким образом я становлюсь ответственным лицом, так сказать, шефом.

– Понимаю.

– А это опасно?

– Едва ли.

– Но если рухнет все здание?

– Маловероятно.

Иенсен поглядел на секундомер. Тринадцать часов пятьдесят одна минута.

Он перевел взгляд на Дом. Даже отсюда, с расстояния почти в триста метров, монолитная глыба устрашала и подавляла своими грандиозными размерами. Четыреста пятьдесят кусков стекла, оправленных в четыреста пятьдесят одинаковых металлических рам, отражали белый солнечный свет, голубая облицовочная плитка на стенах создавала впечатление холода, блеска, неприступности.

Иенсену вдруг показалось, что Дом может рухнуть и без всякой бомбы, просто земля прогнется под этим непомерным грузом, просто давление, распирающее изнутри эти стены, разорвет их.

Из главного подъезда лился нескончаемый людской поток. Он не спеша петлял между рядами автомобилей на стоянке, просачивался сквозь проходы в высокой стальной ограде, стекал вниз по склону холма и потом наискось по серым бетонным плитам порта. За грузовыми причалами и низким длинным зданием пакгауза поток дробился, представал серой безликой массой, человеческой туманностью.

Несмотря на расстояние, Иенсен успел заметить, что по меньшей мере две трети персонала составляют женщины и что большинство из них одето в зеленое. Должно быть, потому, что зеленое – цвет весны.

Две большие красные машины с брандспойтами и подъемными лестницами тронулись со стоянки и подъехали к входу. Пожарники сидели вдоль бортов, и их стальные каски сверкали на солнце. Но ни сирены, ни колокола не издали ни звука.

В тринадцать часов пятьдесят семь минут поток поредел, спустя еще минуту из стеклянных дверей выходили лишь отдельные лица.

А спустя еще немного в дверях остался один-единственный человек. Напрягая зрение, Иенсен смог узнать его. Это был начальник гражданского патруля.

Иенсен взглянул на секундомер. Тринадцать часов пятьдесят девять минут.

Слышно было, как за спиной нервически возится директор издательства.

Пожарники сидели на своих местах. А начальник патруля исчез. Дом был пуст.

Иенсен в последний раз взглянул на часы, потом на здание и начал отсчет.

Когда перевалило за пятнадцать, секунды как будто сделались длинней.

Четырнадцать… тринадцать… двенадцать… одиннадцать… десять… девять… восемь… семь… шесть…

пять… четыре… три… два… один…

– Ноль, – сказал комиссар Иенсен.


4


– Это неслыханное преступление, – сказал начальник полиции.

– Но бомбы-то мы не обнаружили. И вообще ничего не произошло. Ровно через час дали отбой пожарной тревоги, и люди снова приступили к работе. Задолго до четырех все уже шло своим чередом.

– И все-таки это неслыханное преступление, – повторил начальник полиции.

Голос его звучал внушительно, но не совсем твердо, словно он пытался убедить не только своего собеседника, но и самого себя.

– Преступника надо задержать.

– Следствие продолжается.

– Но я не советовал бы вам вести следствие обычными методами. Преступника надо найти во что бы то ни стало.

– Понял.

– Выслушайте меня внимательно. Я далек от мысли критиковать ваши методы…

– Я избрал единственно возможный путь. Риск был слишком велик. На карту были поставлены сотни человеческих жизней, а то и больше. Если бы Дом загорелся, мы вряд ли смогли бы что-нибудь сделать. Пожарные лестницы достают только до седьмого, максимум до восьмого этажа. Словом, команда возится внизу, а огонь лезет вверх.

Далее: высота Дома сто двадцать метров, а выше чем на тридцать метров брандспойты не достают.

– Конечно, конечно, я вас понимаю. И вообще я не осуждаю вас, как я уже сказал. Но они ужасно возмущаются. Остановка производства обошлась им почти в два миллиона. Шеф лично связался с министром внутренних дел. Я не сказал бы, что он принес жалобу…

Пауза.

– Слава богу, это не назовешь жалобой в обычном смысле слова…

Иенсен промолчал.

– Но он возмущен, его возмущают как убытки, так и гнусные происки, жертвой которых он стал. Да, да, я цитирую дословно: происки.

– Слушаю.

– Они настаивают на немедленной поимке преступника.

– Нужно время. Мы располагаем только письмом.

– Я знаю. Но преступление должно быть раскрыто.

– Слушаю.

– Дело довольно щекотливое и, как я уже сказал, спешное. Все остальные дела можно отложить. Чем бы вы ни занимались до этого, можете все считать несущественным.

– Понял.

– Сегодня у нас понедельник. В вашем распоряжении неделя – и ни секунды больше. Семь дней, понимаете!

– Понимаю.

– Займитесь этим делом лично. Можете пользоваться услугами всех наших лабораторий, но не посвящайте их в суть дела. А если захотите с кем-нибудь посоветоваться, обращайтесь непосредственно ко мне.

– Должен сообщить вам, что гражданский патруль уже в курсе.

– Очень жаль. Прикажите им хранить молчание.

– Постараюсь.

– Все важные допросы проводите лично.

– Понял.

– И еще одно: следствие никак не должно мешать им.

Они чрезвычайно дорожат временем. Если уж вам непременно понадобится получить от них какие-либо сведения, они предпочитают давать их через шефа-исполнителя, первого директора издательства.

– Понял.

– Вы с ним уже знакомы?

– Да.

– Иенсен!

– Слушаю.

– Желаю вам удачи. Это прежде всего в ваших интересах.

Комиссар Иенсен положил трубку. Поставил локти на зеленое сукно стола и уронил голову на ладони. Коротко остриженные волосы больно кололи пальцы. Рабочий день

Иенсена начался пятнадцать часов назад. Сейчас было уже без малого десять, и Иенсен очень устал.

Иенсен встал из-за стола, расправил плечи и спустился по винтовой лестнице вниз, в дежурную часть. Комната выглядела очень старомодно. Все здесь было выкрашено в ядовито-зеленый цвет, как и двадцать пять лет назад, когда

Иенсен был еще постовым полисменом. Через всю комнату тянулся деревянный барьер, а за ним скамьи, прикрепленные к стене, и кабины для допроса со стеклянными оконцами и до блеска отполированными ручками дверей.

Сегодня в дежурке большого наплыва не было. Несколько пьяниц да оголодавших проституток, все средних лет или чуть постарше. Они сидели кто где и дожидались, когда их вызовут на допрос, а за барьером виднелась непокрытая голова полицейского. На полицейском был полотняный китель защитного цвета. Он нес дежурство у телефона.

Время от времени доносился рев машин, с шумом въезжавших во двор.

Иенсен открыл стальную дверцу в стене и спустился в подвал. Помещение у шестнадцатого участка было старое, пожалуй, единственное старое в этой части города, да к тому же оно не содержалось в должном порядке. Зато камеры были оборудованы по последнему слову техники.

Потолки белые, пол белый, стены тоже, решетчатые двери сверкают под резким, безжалостным светом ламп.

У ворот стоял серый полицейский автобус. Задние дверцы у него были распахнуты, и несколько человек в форме выгружали оттуда группу пьяниц. Надо сказать, что с задержанными они не церемонились, но Иенсен уже знал, что причиной тому не столько жестокосердие, сколько отчаянная усталость.

Иенсен прошел через помещение для регистрации алкоголиков, разглядывая по пути их бессмысленные тоскливые лица.

Хотя пьянство на улицах преследовалось строжайшим образом, и с каждым годом все строже, хотя правительство совсем недавно приняло новый закон, запрещающий злоупотребление алкоголем даже в домашних условиях, полиция совершенно изнемогала от непосильной нагрузки:

каждый вечер она задерживала от двух до трех тысяч человек, находящихся в более или менее глубокой стадии опьянения. Из них примерно половину составляли женщины. Со времени постовой службы Иенсен помнил, что тогда три сотни задержанных в субботний вечер считалось чрезвычайным происшествием.

Рядом с автобусом стояла санитарная машина, а подле нее молодой человек в спортивной шапочке и белом халате

– полицейский врач.

– Пятерых надо отправить в больницу для промывания желудка, – сказал он. – Оставить их здесь я не рискну. Не могу взять на себя такую ответственность.

Иенсен кивнул.

– Черт знает что получается, – продолжал врач. –

Сперва облагают спиртные напитки огромным налогом –

пять тысяч процентов, потом создают такие условия жизни, которые толкают человека к пьянству, и после всего этого в одном только нашем городе государство ежедневно зарабатывает на штрафах за пьянство триста тысяч.

– Советую вам держать язык за зубами, – ответил

Иенсен.

5

Жил комиссар Иенсен по теперешним временам сравнительно недалеко от центра, в южном районе застройки, и на машине он добрался до своего дома меньше чем за час.

В центре на улицах было все так же шумно: не закрылись еще кинотеатры и кафе-автоматы, и люди сновали по тротуарам вдоль освещенных витрин. Лица у них были белые и напряженные, словно их измучил холодный колючий свет реклам и фонарей. Кое-где встречались группки праздношатающейся молодежи. Они собирались вокруг фургонов, где продавали жареную кукурузу, или перед витринами. Стояли по большей части тихо, даже друг с другом почти не разговаривали. Лишь изредка кто-нибудь равнодушно провожал глазами полицейскую машину.

Преступность среди молодежи, считавшаяся прежде чрезвычайно важной проблемой, за последнее десятилетие почти сошла на нет. И вообще теперь совершалось гораздо меньше преступлений, возрастал только алкоголизм. По дороге через центр Иенсен неоднократно наблюдал полицейских при исполнении ими служебных обязанностей. В

неоновом свете отливали белым резиновые дубинки, когда полицейские запихивали пьяниц в автобусы.

Перед министерством внутренних дел машина Иенсена нырнула в восьмикилометровый туннель и вынырнула в пустынном заводском районе, потом проехала через мост и продолжала свой путь по шоссе к югу.

Иенсен устал, и в правом подреберье у него засела боль, тяжелая и тягучая.

Пригород, где он жил, состоял из тридцати шести восьмиэтажных домов, выстроенных в четыре параллельные линии. Между этими линиями располагались места для стоянки автомобилей, цветочные газоны, а для детей –



игровые павильоны из прозрачной пластмассы.

Иенсен остановил машину перед седьмым домом в третьей линии, выключил зажигание и вылез под холодное звездное небо. Хотя часы показывали всего пять минут одиннадцатого, в доме было темно. Иенсен сунул монету в автомат при стоянке, повернул рычажок с красной часовой стрелкой и пошел к себе.

Он зажег свет, снял плащ, ботинки, галстук, пиджак, расстегнул рубашку, прошелся по комнате, окинул взглядом ее безликую обстановку, большой телевизор и снимки

– еще из полицейской школы, – развешанные по стенам.

Потом опустил жалюзи на окнах, снял брюки и погасил свет. В темноте прошел на кухню и достал из холодильника бутылку. Прихватив еще и рюмку, отогнул одеяло и простыню и уселся на постели.

Так он сидел и пил – в полной темноте.

Когда боль поутихла, Иенсен отставил рюмку на тумбочку и лег.

Уснул он почти мгновенно.


6

Комиссар Иенсен проснулся в половине седьмого.

Вылез из постели, прошел в ванную комнату, там вымыл лицо, руки и шею холодной водой, побрился и почистил зубы.

От полоскания долго кашлял.

Потом, вскипятив воды с медом, он постарался выпить ее, пока она не остыла. Между делом просмотрел газеты.

Ни одна из них ни словом не обмолвилась о событиях, которые занимали его со вчерашнего дня.

На шоссе было оживленное движение, и, даже включив сирену, он смог добраться до участка только в тридцать пять минут девятого.

Через десять минут позвонил начальник полиции.

– Следствие ведется?

– Да.

– По каким направлениям?

– Послано на анализ вещественное доказательство –

бумага. Психологи изучают текст. Откомандировал человека на почту.

– Имеются результаты?

– Пока нет.

– У вас есть какая-нибудь версия?

– Нет.

Молчание.

– Мои сведения об этом издательстве недостаточны, –

сказал Иенсен.

– Желательно их освежить.

– Да.

– Еще желательнее, чтобы вы нашли источники информации вне концерна.

– Понял.

– Я порекомендовал бы вам обратиться в министерство, например, к государственному секретарю по вопросам печати.

– Понял.

– Вы читаете их журналы?

– Нет. Но я начну.

– Хорошо, только ради бога постарайтесь не вызывать нареканий со стороны шефа и его кузена.

– Если я назначу кого-нибудь из патруля в личную охрану, вы не будете возражать?

– Для кого охрану? Для шефа с братом?

– Да.

– Без их ведома?

– Да.

– Вы считаете такой шаг обоснованным?

– Да.

– И вы думаете, ваши люди справятся с таким щекотливым поручением?

– Да.

За этим последовало столь продолжительное молчание, что Иенсен невольно взглянул на часы. Он слышал, как дышит начальник, слышал, как тот постукивает чем-то по столу, скорей всего авторучкой.

– Иенсен!

– Слушаю!

– С этой минуты следствие целиком передоверено вам.

Я не желаю ничего знать ни о ваших методах, ни о ваших действиях.

– Понимаю.

– За все отвечаете вы. А я на вас полагаюсь.

– Понял.

– Общие установки ясны?

– Да.

– Желаю удачи.

Комиссар Иенсен пошел в туалет, набрал там воды в бумажный стаканчик и вернулся к своему столу. Выдвинув ящик стола, достал оттуда пакетик с питьевой содой, отсыпал в стаканчик ложки три – на глазок – и размешал ручкой.

За двадцать пять лет службы в полиции Иенсен видел начальника один раз, а не говорил с ним ни разу – до вчерашнего дня. Зато со вчерашнего они уже успели поговорить по телефону пять раз.

Соду он выпил залпом, стаканчик смял и кинул в корзинку для бумаг, потом позвонил в лабораторию. Лаборант отозвался сухим, официальным тоном:

– Отпечатки пальцев не обнаружены.

– Вы уверены?

– Разумеется, уверен. Но для нас еще ничего не ясно.

Мы прибегнем к другим методам.

– Конверт?

– Из самых обычных. Ничего нам не даст.

– А бумага?

– Вот бумага особой выработки, И кроме того, надорвана по одному краю.

– Это может служить какой-то нитью?

– Допускаю.

– Еще что?

– Ничего. Мы продолжаем работу.

Иенсен положил трубку, подошел к окну и поглядел вниз на цементированный двор участка. У входа в подвал стояли двое полицейских в резиновых сапогах и непромокаемых комбинезонах. Они разматывая шланги собирались мыть камеры. Иенсен распустил ремень, чтобы легче было дышать, пока газы, распиравшие желудок, не выйдут через пищевод.

Зазвонил телефон. Это звонил полицейский, который был откомандирован на почту.

– Боюсь, что скоро мне не управиться.

– Расходуйте столько времени, сколько нужно, но ни секундой больше.

– Как часто докладывать?

– Каждое утро в восемь ноль-ноль письменно.

Иенсен положил трубку, надел фуражку и вышел из комнаты.

Министерство средств информации было расположено в самом центре города, между королевским дворцом и главной канцелярией объединенных партий страны. Кабинет государственного секретаря по делам печати, с видом на дворец, находился на третьем этаже.

– Концерн являет нам пример идеального руководства, – сказал он. Концерн – это краса и гордость свободного предпринимательства.

– Понимаю.

– Единственное, чем я могу помочь вам, – это сообщить некоторые статистические данные.

Он взял со стола какую-то папку и рассеянно полистал ее.

– Концерн выпускает сто сорок четыре различных издания. В прошлом году общий тираж их составлял двадцать один миллион триста двадцать шесть тысяч четыреста пятьдесят три экземпляра в неделю.

Иенсен записал на карточке: «21 326 453».

– Это очень высокая цифра. Она свидетельствует о том, что наша страна имеет самую высокую читательскую активность в мире.

– А еще где-нибудь еженедельники издаются?

– Очень немного. Их печатают всего несколько тысяч экземпляров – для весьма ограниченного круга читателей.

Иенсен кивнул.

– Но издательство представляет собой, разумеется, лишь одну из ветвей концерна.

– А что еще в него входит?

– По моему ведомству речь идет о ряде типографий, печатающих главным образом газеты.

– Сколько именно?

– Чего, типографий? Тридцать шесть.

– А сколько газет они выпускают?

– Около ста… Одну минуточку… – Секретарь порылся в бумагах. – Сто две – на сегодняшний день. Ибо газетное дело на редкость непостоянно. Одни газеты закрываются, вместо них возникают другие.

– Почему?

– Чтобы лучше отвечать новым запросам и улавливать дух времени.

Иенсен кивнул.

– Общий тираж газет за истекший год…

– Какой же?

– У меня есть только сводные цифры, для всей страны.

Девять миллионов двести шестьдесят пять тысяч триста двенадцать экземпляров ежедневно. Но это и есть примерно та цифра, которая вас интересует. Выходит, правда, несколько газет, не зависящих от концерна. Но они испытывают затруднения с подписчиками, и тиражи у них ничтожные. Если вы сократите приведенные мной цифры тысяч на пять, вы получите искомый результат.

Иенсен записал на ту же карточку: «9 260 000». И

спросил:

– А кто занимается вопросами подписки?

– Демократическое объединение издателей.

– Там представлены все газеты?

– Да, за исключением тех, чьи тиражи не превышают пяти тысяч экземпляров.

– Почему?

– Более низкие тиражи нерентабельны. Практически концерн незамедлительно закрывает те газеты, чей тираж упал ниже приведенной цифры.

Иенсен сунул карточку в карман.

– Другими словами, концерн контролирует все газеты, выходящие в стране?

– Если угодно. Но я считаю своим долгом подчеркнуть, что это в высшей степени разносторонние издания, заслуживающие всяческой похвалы. И прежде всего заслуживают похвалы наши еженедельники, доказавшие, что они способны без лишнего шума и суеты удовлетворять все законные вкусы и предпочтения наших читателей. Ибо раньше пресса зачастую возбуждала и тревожила читательские круги. Теперь совсем другое дело. Теперь оформление и содержание служат одной цели – нести нашим читателям пользу и… и… – секретарь бросил взгляд в папку и перевернул страницу… – и радость. Они принимают в расчет семью, они хотят быть доступными для всех и не порождать при этом агрессивности, недовольства или беспокойства. Они удовлетворяют также естественную потребность человека наших дней уйти от действительности. Короче говоря, они служат созданию единого общества.

– Ясно.

– До того как проблема единого общества была решена, издание газет носило раздробленный характер. Политические партии и профсоюзы издавали свои газеты. Но по мере того как эти газеты сталкивались с экономическими трудностями, концерн либо закрывал, либо присоединял их. И

многие сумели выжить именно благодаря…

– Чему же?

– Именно благодаря тем принципам, которые я только что перечислил. Благодаря способности подарить своим читателям душевное спокойствие и уверенность. Благодаря способности быть простыми и общедоступными, способности угадать вкусы современного человека, способности постичь его умственные потребности.

Иенсен кивнул.

– Я не нахожу ни малейшего преувеличения в утверждении, что единая пресса больше, чем все иные средства, содействовала консолидации общества, уничтожению пропастей, отделяющих одну политическую партию от другой, монархию от республики, так называемый правящий класс от…

Он умолк, посмотрел в окно и продолжал:

– И не нахожу ни малейшего преувеличения в утверждении, что заслуга принадлежит главным образом руководителям концерна. Это редкостные… исключительные люди, высоких… высоких моральных качеств. Они начисто лишены тщеславия, они не гонятся ни за почестями, ни за властью, ни за…

– За богатством?

Секретарь бросил быстрый, недоверчивый взгляд на человека, сидящего в кресле для посетителей.

– Вот именно.

– Какие еще сферы контролирует концерн?

– Понятия не имею, – рассеянно откликнулся секретарь, – подписку и доставку, производство тары, пароходства, мебельную промышленность, само собой, бумажную промышленность и… и вообще это не по моей части.

Он устремил взгляд на Иенсена:

– Не думаю, что могу дать вам сколько-нибудь исчерпывающие сведения. Кстати, зачем вам все это понадобилось?

– Приказ, – сказал комиссар Иенсен.

– Чтобы переменить тему: как отразилось на статистике расширение прав полиции?

– Вы имеете в виду статистику самоубийств?

– Именно.

– Положительно.

– Очень рад это слышать.

Комиссар Иенсен задал еще четыре вопроса.

– Не противоречит ли деятельность концерна антитрестовскому закону?

– Не знаю, я не юрист.

– Каковы обороты издательства?

– Это дело налогового управления.

– А личное состояние владельцев?

– Ну, это трудно подсчитать.

– Вы сами служили в концерне?

– Служил.

На обратном пути Иенсен зашел в кафе-автомат, выпил чашку чаю и съел два ржаных сухарика.

За едой он размышлял о том, что кривая самоубийств заметно пошла вниз после принятия закона об усилении наказания за пьянство. Ибо вытрезвители не ведут статистического учета, а самоубийства в камерах полицейских участков заносятся в рубрику скоропостижных смертей.

Хотя надзор там поставлен очень хорошо, это случается не так уж редко.

Когда он прибыл в шестнадцатый участок, было уже без малого два и пьяниц доставляли целыми партиями. С

утра наплыв бывает не так велик, потому что полицейские избегают задерживать их до полудня. Это диктуется чисто гигиеническими соображениями – необходимостью предварительно продезинфицировать камеры.

Врач стоял в дежурке, облокотясь на барьер одной рукой, и курил. Халат у него был помятый, в кровавых пятнах. Иенсен посмотрел на него с явным неодобрением. Но врач неправильно истолковал этот взгляд и сказал:

– Ничего страшного. Так, один бедолага… Он уже скончался. Я опоздал.

Иенсен кивнул.

Веки у врача припухли и покраснели, на ресницах висели засохшие кусочки гноя.

Он задумчиво посмотрел на Иенсена и спросил:

– А правду говорят, что вы до сих пор не провалили ни одного расследования?

– Да, – ответил комиссар Иенсен. – Правду.


7

На столе в его кабинете лежали журналы, которые он приказал доставить. Сто сорок четыре журнала, разложенных на четыре стопки, по тридцать шесть в каждой.

Комиссар Иенсен выпил соды и отпустил ремень еще на одну дырочку. Потом сел и взялся за чтение.

Журналы различались по формату, иллюстрациям и числу страниц. Одни были напечатаны на глянцевой бумаге, другие на простой. Сравнение показало, что это определяет и цену.

У всех были цветные обложки с изображением ковбоев, суперменов, членов королевских фамилий, певцов, телезвезд, известных политических деятелей, детей и животных. На некоторых обложках были сразу и дети и животные во всевозможных сочетаниях: например, девочки с котятами, белокурые мальчуганы со щенками, мальчуганы с громадными псами и девочки-подростки с маленькими кошечками. Все люди на обложках были красивые, все голубоглазые и с приветливыми лицами. Все, включая детей и домашних животных. Когда Иенсен взял лупу и более внимательно рассмотрел некоторые иллюстрации, он заметил, что на всех лицах лежит отпечаток безжизненности, словно кто-то удалил с них родинки, поры, синие прожилки.

Комиссар Иенсен начал читать журналы, как обычно читал донесения, быстро, но внимательно, ничего не пропуская, если не был убежден заранее, что это ему уже знакомо. Примерно через час он заметил, что знакомые места встречаются все чаще.

К половине двенадцатого он проработал семьдесят два журнала – ровно половину. Он спустился вниз, перекинулся несколькими словами с дежурным на телефоне и выпил в буфете стакан чаю. Несмотря на стальные двери и капитальные кирпичные перекрытия, из подвала доносились бранчливые выкрики и жалобные вопли. По дороге к себе в кабинет он заметил, что полицейский в зеленом полотняном кителе читает один из тех журналов, которые он только что изучал. А на полочке за барьером дожидаются своей очереди еще три.

На изучение второй половины у Иенсена ушло в три раза меньше времени. Без двадцати три он перевернул последнюю глянцевую обложку и поглядел в лупу на последнее приветливое лицо.

Проведя кончиками пальцев по щекам, он нашел, что кожа у него дряблая и несвежая. Спать ему даже и не особенно хотелось, а стакан чаю, выпитый в буфете, до сих пор так заметно напоминал о себе, что есть не хотелось тоже.

Иенсен на мгновение расслабил плечи, поставил левую руку на подлокотник и подпер ладонью голову. В такой позе он посидел еще немного, глядя на журналы.

Он не вычитал из них ничего интересного, но зато и ничего такого, что показалось бы ему неприятным, тревожным или отталкивающим. Ничего, что могло бы порадовать его, рассердить, огорчить или удивить. Почерпнул некоторые сведения, преимущественно об автомашинах и личностях, занимающих видное положение, но ни одно из этих сведений не могло бы оказать воздействие на чьи-то поступки или образ мыслей. Встречались и элементы критики, но она всегда была направлена либо против известных из истории психопатов, либо в редких случаях –

против каких-то частных обстоятельств в каких-то отдаленных странах, да и то лишь изредка и в чрезвычайно сдержанных выражениях.

Выносился на рассмотрение ряд моральных проблем, выуженных преимущественно из телепередач, где кто-то один, к примеру, выругался, а кто-то другой, к примеру, явится нечесаным или небритым. Эти проблемы занимали видное место в большинстве журналов, и при обсуждении их царило полное взаимопонимание, из чего явствовало, что все правы в равной мере. Порой такой вывод напрашивался.

Часть материала составляла фантастика, она и оформлена была как фантастика, с цветными – словно с натуры –

иллюстрациями. Подобно статьям, основанным на фактическом материале, фантастика говорила о людях, которые добились успеха в личной жизни или в области экономики.

Материал подавался по-разному, но, насколько Иенсен мог судить, в журналах с глянцевой бумагой подача была не более сложной, чем в массовых выпусках.

Он заметил также, что журналы адресовались к различным классам общества, но содержание их оставалось неизменным. Они хвалили одних и тех же людей, рассказывали те же сказки, и, хотя стиль их не совпадал, при чтении подряд создавалось впечатление, будто все это написано одним автором. Но это, разумеется, была мысль, лишенная каких бы то ни было оснований.

Столь же неосновательной представлялась мысль, что кого-нибудь может задеть или возмутить написанное в этих журналах. Авторы, правда, весьма часто «переходили на личности», но всякий раз это были личности, известные высокими моральными принципами и прочими добродетелями. Можно было предположить, что некоторые добившиеся почета личности упоминаются реже, чем другие, или не упоминаются вовсе, но это было дело темное, да и маловероятное к тому же.

Комиссар Иенсен достал из нагрудного кармана маленькую белую карточку. И написал четким убористым почерком: «144 журнала. Улик никаких».

По дороге домой Иенсен вдруг почувствовал, что ему хочется есть. Он остановился перед автоматом, опустил монету, получил два бутерброда в целлофановой обертке и съел их прямо за рулем.

Пока он добрался до дому, в правом подреберье опять начались сильные боли.

Разделся он в темноте, достал бутылку и стакан, откинул одеяло и сел на кровать.


8


– Донесения должны поступать ко мне ежедневно до девяти. В письменном виде. Все, что вы сочтете важным.

Начальник патруля наклонил голову и молча ушел.

Была среда, две минуты десятого.

Комиссар Иенсен подошел к окну и посмотрел, как полицейские в защитных комбинезонах разматывают шланги и поливают камеры дезинфекционным раствором.

Потом Иенсен снова сел за стол и еще раз просмотрел донесения. Два из них были предельно кратки.

От того, кто был откомандирован на почтамт: «Письмо отправлено из западной части города не ранее двадцати одного часа в воскресенье и не позднее десяти часов утра в понедельник».

От лаборанта: «Проведен анализ бумаги. Бумага белая, без примесей, высокого качества. Место изготовления пока не установлено. Способ заклейки: обыкновенный конторский клей, фотопленка, разведенная ацетоном. Производство – не поддается определению».

От психолога: «Не исключено, что отправителем был человек с ярко выраженной вязкостью психики или человек с угнетенной психикой и, возможно, с навязчивыми представлениями. Совершенно исключается возможность неустойчивой психики. Во всяком случае, можно установить, что обвиняемый человек пунктуальный, причем пунктуальность его граничит с педантизмом или со скрупулезностью. Кроме того, у обвиняемого наблюдается профессиональная привычка к выступлениям, устным или печатным, скорее ко вторым, и привычка, сложившаяся довольно давно. Само изготовление письма говорит о большой тщательности как с технической стороны, так и со стороны текста; например, подбор шрифта (все буквы одинаковой величины) и почти абсолютная ровность строк указывают, как мы уже неоднократно убеждались, на вязкость психики и скованность мышления. Некоторые особенности лексики указывают на то, что автор-мужчина не первой молодости и несколько чудаковатый. Ни одно из этих положений не подкрепляется доказательствами достаточно вескими, чтобы его можно было счесть бесспорным, но зато каждое из них может послужить руководством для дальнейших поисков».

Это донесение было отстукано на машинке небрежно, торопливо, со множеством опечаток и исправлений.

Комиссар Иенсен аккуратно сунул все три донесения в дырокол, пробил их, спрятал в зеленую папку и переложил папку налево от себя. Потом он встал, надел фуражку, китель и вышел из комнаты.

Погода за это время не испортилась. Так же резал глаза невыносимый солнечный свет, но настоящей жары пока не было, и небо ослепляло холодной синевой, и даже воздух, несмотря на пары бензина, оставался чистым и свежим.

Казалось, что пешеходы на тротуарах просто отлучились ненадолго от своих машин. Как обычно, все они были хорошо одеты и, как обычно, походили друг на друга. Двигались они нервно и торопливо, словно до смерти хотели залезть обратно в свои машины.

Только под их надежным кровом они могли чувствовать себя в безопасности. Поскольку автомобили все-таки различались ну хотя бы по цвету, размерам, форме кузова, мощности, они и своим владельцам придавали какие-то личные черты, более того, даже порождали некоторую солидарность: у людей в одинаковых машинах возникало чувство принадлежности к какой-то определенной социальной категории, категории равнозначных, и это чувство казалось более реальным, чем единое общество.

Все эти мысли Иенсен вычитал в циркуляре министерства общественных проблем. Циркуляр составили крупные психологи и разослали руководящим чинам полиции с пометкой «Совершенно секретно».

Проезжая по южной стороне площади, перед монументом Рабочего он заметил в зеркальце заднего вида точно такую же машину, как и его собственная. Должно быть, в ней сидел комиссар соседнего участка, то ли пятнадцатого, то ли семнадцатого.

По дороге Иенсен рассеянно ловил одним ухом писк своего коротковолнового приемника – через равные промежутки времени приемник передавал краткие шифрованные приказы из радиоцентра пикетам и патрулирующим машинам. Иенсен знал, что репортеры могут свободно подслушивать эту радиосвязь. Но за исключением дорожных происшествий, не случалось почти ничего сколько-нибудь интересного и сенсационного.

Иенсен подал машину на стоянку и загнал ее в промежуток между черными автомобилями шефов и белым –

директора.

К нему тотчас подскочил охранник в белой форме и красной фуражке. Иенсен показал ему свой значок и прошел в Дом.

Скоростной лифт автоматически доставил его сразу на восемнадцатый этаж, но, пока Иенсена допустили пред светлые очи, прошло по меньшей мере минут двадцать.

Чтобы скоротать время, Иенсен разглядывал модели пассажирских судов, названных одно в честь премьер-министра, другое – в честь его величества.

Секретарша в зеленом платье и с потупленным взором пригласила его войти. Комната как две капли воды походила на ту, где он был позавчера, разве что кубки в витрине были чуть поменьше да вид из окна другой.

Первый директор на мгновение перестал полировать ногти и пригласил Иенсена садиться.

– Ну как, дело уже закончено?

– К сожалению, нет.

– Если вам нужна помощь или более сложная информация, мне поручено оказывать вам всяческое содействие.

Итак, я к вашим услугам.

Иенсен кивнул.

– Хотя я должен предупредить вас, что немыслимо занят. Иенсен взглянул на кубки и спросил:

– Вы увлекаетесь спортом?

– Я член общества любителей природы. До сих пор активный. Парусный спорт, рыбная ловля, стрельба из лука, гольф… Ну, разумеется, мне далеко до…

Директор стыдливо улыбнулся и неопределенным жестом указал на дверь. Через несколько секунд уголки его рта снова опустились. Он поглядел на свои часы, большие, элегантные часы с широким золотым браслетом.

– Итак, чем могу быть полезен?

Комиссар Иенсен давно уже составил в уме те вопросы, которые собирался задать.

– Имели у вас место какие-нибудь события, которые могли бы удовлетворительно объяснить выражение «совершенное вами убийство»?

– Конечно, нет.

– Значит, вы не можете увязать это выражение с каким-нибудь конкретным случаем?

– Нет, я ведь уже сказал, что нет. Идиотская выдумка, и писал идиот – вот единственное мыслимое объяснение.

– И смертных случаев никаких не припомните?

– Во всяком случае, за последнее время – никаких.

Впрочем, по этому вопросу вам лучше обратиться к директору по кадрам. Я ведь, по сути дела, журналист, отвечаю за содержание и оформление журналов. Вдобавок…

– Что вдобавок?

– Вдобавок вы пошли по ложному следу. Неужели вы сами не видите, как абсурден такой ход мыслей?

– Какой?

Директор посмотрел на него растерянно.

– И еще один вопрос, – сказал Иенсен. – Если мы предположим, что автор письма намеревался просто насолить руководителям издательства или одному из них, в каком кругу нам следует его искать?

– Ну, это пусть решает полиция. Я уже выразил свою точку зрения: в кругу сумасшедших.

– Существуют ли отдельные индивидуумы или группа таковых, которые могли бы питать антипатию к издательству или его руководителям?

– Вы наши журналы знаете?

– Я их читал.

– Тогда вы должны были понять, что вся наша политика к тому и сводится: не пробуждать недовольства, агрессивности, разногласий. Мы издаем журналы здоровые и развлекательные. Они меньше всего способны усложнить жизнь читателя и смутить его чувства.

Директор сделал небольшую паузу, после чего подвел итоги:

– У нашего издательства нет врагов. У его руководителей – тоже. Сама мысль об этом нелепа.

Комиссар Иенсен все так же прямо и неподвижно сидел в кресле для посетителей. Лицо его по обыкновению ничего не выражало.

– Не исключено, что мне придется произвести розыск в самом здании.

– Не забывайте о необходимости соблюдать строжайшую тайну, – немедленно отозвался директор. – Только шеф, издатель да еще я знаем, чем вы здесь занимаетесь.

Мы, конечно, постараемся помочь вам по мере возможности, но повторяю: никто не должен знать, что полиция интересуется нашим издательством, и прежде всего не должны знать об этом наши служащие.

– Вести следствие немыслимо без известной свободы передвижения.

Директор задумался, потом ответил:

– Я могу дать вам универсальный ключ и выписать удостоверение, которое позволит вам посещать все отделы.

– Хорошо.

– Оно… оно, так сказать, оправдает ваше присутствие.

Директор постучал костяшками пальцев по краю стола.

Потом улыбнулся доверительно, с заговорщическим видом и сказал:

– Пожалуй, я сам напишу и оформлю ваше удостоверение. Так будет лучше. – И словно мимоходом нажал кнопку возле телефона. Тотчас же откинулся какой-то щиток, и на выдвижную доску стола плюхнулась пишущая машинка. Машинка обтекаемой формы блистала хромом и лаком и, казалось, никогда не бывала в употреблении.

Директор выдвинул какой-то ящик, достал оттуда синюю карточку. Пересел на табурет, легким движением вставил ее в машинку. Немножко поколдовал над рычагом интервалов, задумчиво почесал указательным пальцем переносицу, пробежал по клавиатуре и, сдвинув очки на лоб, посмотрел, что у него получается. Потом выдернул карточку из машинки, смял ее и бросил в корзину для бумаг, а из ящика достал новую.

На сей раз он писал медленно и старательно. После каждого удара по клавишам сдвигал очки и смотрел, хорошо ли вышло.

Когда он скомкал и кинул в корзину второй бланк, улыбка у него была уже не столь доверительная.

Он достал еще один бланк. А потом – сразу пять.

Комиссар Иенсен сидел прямо и неподвижно, при первом взгляде казалось, что он смотрит мимо, на кубки и флажок.

Испортив седьмой бланк, директор окончательно перестал улыбаться. Он расстегнул воротник, распустил галстук, достал из нагрудного кармана черную авторучку с серебряной монограммой и принялся составлять черновик на белом листке почтовой бумаги с неброской маркой фирмы.

Комиссар Иенсен ничего не говорил и все так же смотрел мимо. Капля пота сбежала по директорскому носу и упала на бумагу.

Директор вздрогнул, словно в ознобе, и продолжал писать, царапая пером. Потом скомкал бумагу и швырнул ее под стол. Бумага не попала в корзину, а легла прямо к ногам Иенсена.

Директор встал, подошел к окну, открыл его и постоял немного спиной к посетителю.

Комиссар Иенсен быстро глянул на скомканный черновик, поднял его и сунул в карман.

Директор закрыл окно и с улыбкой сел за стол. Он застегнул воротник, поправил шелковый галстук и нажатием кнопки убрал машинку. Потом нажал какую-то другую кнопку и сказал в микрофон:

– Выпишите господину Иенсену пропуск на право свободного входа в издательство. Он из строительного надзора. Срок годности – по воскресенье включительно. К

пропуску приложите универсальный ключ.

Голос звучал сурово, холодно и повелительно, но улыбка оставалась неизменной.

Ровно через девятнадцать секунд пришла женщина в зеленом и принесла ключ и пропуск. У директора появилось на лице брюзгливое выражение, он окинул пропуск критическим взором и сказал, пожав плечами:

– Ну ладно, сойдет и так.

Что-то мелькнуло во взгляде секретарши.

– Я же сказал, что сойдет и так, – резко повторил директор. – Я вас не задерживаю.

Он размашисто подписался, протянул ключ и пропуск

Иенсену.

– Ключ подходит к дверям всех отделов, какие только могут заинтересовать вас. Разумеется, кабинет шефа он не откроет, и эту дверь тоже.

– Благодарю.

– У вас есть еще вопросы? В противном случае…

Директор сокрушенно поглядел на свои часы.

– Еще одна незначительная деталь, – сказал Иенсен. –

Что представляет собой особый отдел?

– Это проектная группа, она создает проекты новых журналов.

Иенсен молча кивнул, спрятал ключ и синюю карточку в нагрудный карман и вышел из кабинета.

Прежде чем завести мотор, он достал скомканный лист бумаги, разгладил его и провел по нему кончиками пальцев. Бумага была очень высокого качества, и формат ее казался необычным.

Почерк у директора был небрежный и угловатый, как у ребенка, но вполне разборчивый. Иенсен прочел:

«Инспектору стройнадзора настоящим…

Господин Н. Иенсен представитель стройнадзора и

пользуется правом свободного доступа во все отделы, за

исключением…

Н. Иенсен – сотрудник стройнадзора и может посе-

щать…

Господину Иенсену, подателю сего, настоящим раз-

решается доступ…

Господин Иенсен из стройнадзора наделен особыми

полномочиями…

Комиссар комиссар комиссар…

Господин Иенсен…

А, ЧТОБ ТЫ СДОХ…»

Иенсен сложил бумагу и сунул ее в тайник, где у него лежал пистолет. Пригнувшись к боковому стеклу, глянул на Дом. Взгляд у него был спокойный и ничего ровным счетом не выражал.

Опять засосало под ложечкой. Иенсен проголодался, но знал, что, стоит ему съесть хоть самую малость, сразу же начнутся боли.

Иенсен повернул ключ зажигания и засек время.

Половина первого – и уже среда.


9


– Нет, – сказал лаборант, – Бумага другая. Формат не совсем тот. Но…

– Что «но»?

– Большой разницы в качестве нет. Одинаковая структура. Очень, очень много общего.

– Ну и?..

– Представляется вполне правдоподобным, что оба листа изготовлены на одной фабрике.

– Ах, так.

– Мы сейчас делаем анализ. Во всяком случае, это не исключено, Лаборант как будто задумался и мгновение спустя добавил: – Скажите, а записи на втором листе имеют какое-нибудь отношение к делу?

– Вы почему спрашиваете?

– К нам заходил один врач из психиатрической лечебницы и случайно увидел этот листок. Он тотчас пришел к выводу, что человек, исписавший листок, страдает так называемой алексией, то есть неспособен читать и понимать прочитанное. Он в этом абсолютно уверен.

– Кто допустил вашего психиатра к материалам следствия?

– Я. Он случайно зашел к нам, и оказалось, что мы знакомы.

– Я подам на вас рапорт. – И Иенсен положил трубку. –

«Абсолютно уверен». «Очень, очень много общего», – повторил Иенсен себе самому.

Потом он прошел в туалет, налил воды в стакан, всыпал туда три ложечки соды, размешал авторучкой и выпил.

Достал из кармана универсальный ключ. Ключ был длинный, плоский, и бородка какой-то странной формы.

Иенсен подержал его на ладони и мельком взглянул на часы.

Было двадцать минут четвертого, и среда все еще не кончилась.

10

Из вестибюля Иенсен пошел налево, сел в патерностер1 и поехал вниз. Непрерывная цепь кабин двигалась медленно, с лязгом и скрежетом, а Иенсен тем временем старался увидеть по дороге все, что можно увидеть из кабины.

Сперва проплыл мимо огромный зал, где электрокары


1 Патерностер – фуникулер.

сновали по узким проходам между штабелями увязанных в пачку свежих журналов, ниже – люди в комбинезонах развозили на тележках отливные формы и оглушительно грохотали ротационные машины. Еще ниже – душевые, туалеты, раздевалки со скамейками и длинными рядами металлических зеленых шкафчиков. На скамейках сидели люди: отдыхали, наверно, или у них кончилась смена.

Многие вяло перелистывали пестрые страницы свежих журналов – только-только из-под пресса скоропечатной машины. Но тут путешествие закончилось, и Иенсен очутился в бумажном складе. В складе царила тишина, не полная, конечно, ибо звуки и шумы, пронизывающие огромное здание, доносились и сюда биением мощного пульса.

Иенсен немного проплутал в потемках среди пухлых тюков и поставленных стоймя бумажных рулонов. Единственный человек, который встретился ему, был щуплый паренек в белом халате. Паренек испуганно воззрился на

Иенсена, зажав в кулаке горящую сигарету.

Иенсен выбрался из склада и поехал наверх. На уровне первого этажа у него объявился попутчик – мужчина средних лет в сером костюме. Мужчина вошел в ту же кабину и поднялся вместе с ним до десятого этажа, где надо было пересаживаться на другой лифт. Всю дорогу он молчал и даже не глядел в сторону Иенсена. После пересадки на десятом этаже Иенсен заметил, что серый костюм прыгнул в следующую кабину патерностера.

На двадцатом этаже Иенсен пересел в третий лифт, и через четыре минуты лифт поднял его на самый верх.

Иенсен очутился в узком бетонированном коридоре без окон, без ковров на полу. Коридор описывал правильный четырехугольник вокруг скопления лестниц и лифтовых механизмов, а по внешней стороне его шли белые двери.

Слева от каждой двери была укреплена металлическая табличка с одним, двумя, тремя или четырьмя именами.

Освещался коридор мертвенно-синим светом люминесцентных ламп, укрепленных на потолке,

Из табличек явствовало, что Иенсен попал в отдел массовых изданий. Он спустился на пять этажей, перед ним по-прежнему был отдел массовых изданий. Коридоры были почти безлюдны, но из-за дверей доносились голоса и стук пишущих машинок. На каждом этаже висели доски объявлений преимущественно с сообщениями и приказами по издательству. Еще там были часы с боем и контрольные часы для ночных вахтеров и специальное устройство на потолке, чтобы автоматически выключать свет.

На двадцать четвертом этаже помещались четыре разные редакции. Иенсен узнал названия журналов и припомнил, что все они довольно просты по оформлению и содержат главным образом рассказы с цветными иллюстрациями.

Иенсен не спеша шел вниз. На каждом этаже он проходил четыре коридора: два – подлинней, два – покороче, словом, четыре стороны прямоугольника. И здесь были такие же белые двери и такие же голые стены. Если не считать разных имен на табличках, верхние семь этажей почти ничем не отличались друг от друга. Все было вычищено, вылизано, нигде ни малейших следов беспорядка, всюду безукоризненная чистота. Из-за дверей доносились голоса, телефонные звонки да изредка стук пишущих машинок.

Иенсен остановился возле доски объявлений и прочел:


«Не позволяй себе пренебрежительных высказываний о самом издательстве или его журналах.

Запрещается прикреплять картинки или предметы подобного рода на наружной стороне дверей.

Будь всегда и всюду представителем своего издательства! Даже в нерабочее время. Помни, что тебе как представителю подобает обдуманность, достоинство и чувство ответственности.

Пренебрегай необоснованной критикой. Помни, что «уход от действительности» и «лживость» суть синонимы «поэзии» и «воображения».

Ни на мгновение не забывай, что ты являешься представителем своего издательства и своего журнала. Даже в нерабочее время!

Самые «правдивые» репортажи не всегда самые хорошие. Правда – это такой товар, который требует от современной журналистики крайне осторожного обращения. Не думай, что все любят ее так же, как ты.

Твоя задача – развлекать нашего читателя, пробуждать в нем полет мечты. В твою задачу не входит шокировать, будоражить, беспокоить, а также «открывать ему глаза» и «воспитывать».

Висели на доске и другие инструкции примерно такого же вида и содержания. Большинство из них было подписано руководством издательства, дирекцией концерна и лишь некоторые – лично издателем. Иенсен прочел все, потом отправился вниз.

Чем ниже, тем, судя по всему, крупнее и элегантнее становились журналы. И обстановка менялась: здесь вдоль коридоров лежали светлые ковры, стояли кресла из металлических трубок и хромированные пепельницы.

Чем ближе к восемнадцатому этажу, тем заметнее возрастала эта холодная элегантность, чтобы с восемнадцатого опять пойти на убыль. Дирекция занимала четыре этажа, ниже помещался административный отдел, отдел подписки, доставки и тому подобное. Тут снова пошли голые коридоры, громче стал перестук машинок, и все тот же холодный, белый, режущий свет.

Комиссар Иенсен проходил этаж за этажом. Когда он добрался до вестибюля, часы показывали уже без малого пять. Всю дорогу вниз он проделал пешком и потому испытывал некоторую усталость в икрах и коленях.

Минуты через две по лестнице спустился мужчина в сером костюме. Иенсен ни разу не видел его с тех пор, как час тому назад они расстались у лифта на десятом этаже.

Человек вошел в будку охранника перед главным входом.

Через стеклянную стену видно было, как он сказал что-то охраннику в форме. После этого человек вытер пот со лба и скользнул по вестибюлю беглым равнодушным взглядом.

Часы пробили пять, и точно через минуту открылись двери перегруженного автоматического лифта, который первым спустился вниз.

Людской поток не иссякал примерно с полчаса, потом начал редеть. Комиссар Иенсен стоял, заложив руки за спину, задумчиво покачивался на носках и глядел, как люди спешат к дверям. За дверями они рассыпались в разные стороны к своим автомобилям и исчезали в них, робкие и какие-то сутулые.

Без четверти шесть вестибюль совершенно опустел.

Застыли лифты. Люди в белой форме заперли входные двери и тоже ушли. Только человек в сером костюме будто присох за стеклянной перегородкой. На дворе почти стемнело.

Комиссар Иенсен вошел в алюминиевую кабину одного из лифтов и нажал верхнюю кнопку на распределительном щите. Молниеносно, словно подхваченный вихрем, долетел лифт до восемнадцатого этажа, створки дверей разъехались, потом сомкнулись, и лифт понесся дальше.

Коридоры, где помещались редакции массовых изданий, были освещены ярко, как днем, но звуки за дверями смолкли. Иенсен постоял тихо, прислушиваясь, и секунд через тридцать услышал, как где-то поблизости, примерно этажом ниже, остановился другой лифт. Иенсен подождал, что будет дальше, но шагов не услышал. И вообще ничего не услышал, хотя тишина почему-то не казалась полной.

Лишь приложив ухо к бетонированной стене, он уловил пульсирующий стук отдаленных машин. Через некоторое время стук этот стал более внятным, назойливым и несносным, как смутное ощущение боли.

Иенсен выпрямился и проследовал по коридору. На всем пути его сопровождал стук. Там, где лестницы обрывались, были две стальные двери, крытые белым лаком.

Одна – побольше, другая – поменьше, и обе без ручек. Он достал из кармана ключ с диковинной бородкой, попробовал сперва открыть первую, ту, что поменьше, но ключ не подошел. Зато вторая открылась сразу, и Иенсен увидел перед собой узкую крутую лестницу, тоже бетонную.

Лестница скупо освещалась двумя небольшими матовыми плафонами. Иенсен поднялся по этой лестнице, открыл еще какую-то дверь и очутился на крыше.

Уже совсем стемнело, задувал холодный и неприветливый ветер. По краю плоской крыши шла кирпичная балюстрада высотой около метра. Глубоко внизу лежал город, испещренный миллионами холодных белых огоньков.

В центре крыши стоял десяток невысоких дымовых труб.

Из двух валил дым, и, несмотря на ветер, воздух здесь был едкий, тяжелый и удушливый.

Когда он открыл верхнюю, чердачную дверь, ему показалось, будто кто-то в это же мгновение закрыл нижнюю, но, когда он вернулся на тридцатый этаж, там было пустынно, безлюдно и тихо. Еще раз он попытался отпереть ту дверь, что поменьше, но дверь упрямо не поддавалась.

Скорей всего, это была дверь в какое-нибудь машинное отделение, какую-нибудь диспетчерскую лифтов или электрораспределитель.

Он еще раз обошел замкнутый четырехугольник коридоров, по профессиональной привычке неслышно и осторожно ступая на своих резиновых подметках. В дальнем коротком коридоре остановился, напряг слух, и тут ему почудились шаги где-то поблизости. Впрочем, звук шагов тотчас смолк и на поверку мог оказаться эхом.

Иенсен опять достал из кармана ключ, отпер ближайшую дверь и оказался в помещении какой-то редакции.

Комната по своим размерам незначительно превосходила арестантские камеры в подвале шестнадцатого участка, стены и потолок в ней были голые, выбеленные, а пол –

светло-серый. Меблировка состояла из трех белых же письменных столов, занимавших чуть ли не всю комнату,

да еще в оконной нише примостился хромированный аппарат внутреннего телефона. На столах лежали бумаги, рисунки, линейки, рейсфедеры – все в строгом порядке.

Комиссар Иенсен остановился перед одним из столов, разглядывая цветную вкладку, разделенную на четыре части и явно входящую в какую-то серию. Рядом лежал отпечатанный текст с надписью: «Оригинальная рукопись из авторского отдела».

На первом рисунке была изображена сцена в ресторане.

Белокурая, чрезвычайно пышногрудая дама в блестящем платье с большим декольте сидела за столом. Против нее сидел мужчина в синей полумаске, облегающем трико и с широким кожаным поясом. На груди у него был вышит череп. На заднем плане виднелись эстрадный оркестр, люди в смокингах и бальных туалетах, а на столе стояли бутылка шампанского и два фужера. Следующий рисунок изображал все того же мужчину в необычном костюме.

Вокруг головы его светился нимб, правую руку он сунул в какое-то странное сооружение, напоминающее примус.

Третий рисунок изображал все тот же ресторан, но теперь мужчина в трико как бы висел над столом, а белокурая дама безучастно на него взирала. И наконец, последняя иллюстрация представляла все того же мужчину; он по-прежнему парил в воздухе, а на заднем плане сверкали звезды. Из перстня, украшавшего указательный палец его правой руки, вырастала гигантская ладонь, а на ладони этой лежал апельсин.

Иллюстрации были частью закрашены белой краской, где – по верхнему краю, где – в виде овалов, приклеенных к ослепительным зубам героев. И поверх этой краски шли краткие разборчивые тексты, наведенные тушью, но еще не законченные:


«В тот же вечер Синий Леопард и богатая Беатриса встретились в самом роскошном ресторане Нью-Йорка.

– Мне кажется… у меня такое странное чувство… мне кажется, что я… что я… тебя люблю.

– Что? Мне показалось, будто луна покачнулась.

Синий Леопард тайком вышел из зала и надел свой волшебный перстень.

– Прости, я должен на минуту покинуть тебя.

По-моему, с луной что-то неладно.

И еще раз в течение вечера покинул Синий Леопард любимую женщину, покинул, чтобы спасти вселенную от верной гибели: проклятые крисмопомпы затеяли… «

Иенсен узнал эти фигуры. Точно такие он видел вчера в одном из просмотренных журналов.

Перед самым столом на стене висело приколотое кнопками и написанное по трафарету объявление.

Иенсен прочел:


«За истекший квартал наши тиражи возросли на двадцать шесть процентов. Журнал отвечает насущным потребностям. Перед ним стоят большие задачи. Предмостное укрепление взято. Теперь мы боремся за окончательную победу».

Комиссар Иенсен бросил последний взгляд на иллюстрации, погасил свет и захлопнул за собой дверь.

Спустившись восемью этажами ниже, Иенсен оказался на территории одного из больших журналов. Теперь он совершенно отчетливо и через равные промежутки времени слышал шаги того, кто шел за ним следом. Значит, его подозрение оказалось верным, и Иенсен мог больше не думать об этом.

Он по очереди открыл несколько дверей и всякий раз оказывался в таких же бетонированных камерах, какие уже видел на тридцатом этаже. Здесь на столах лежали картины, изображавшие членов королевских фамилий, кумиров публики, детей, собак и кошек, а кроме того, статьи – либо не до конца переведенные, либо недописанные. По некоторым из них кто-то прошелся красным карандашом.

Он прочел несколько статей и установил, что вычеркивались, как правило, замечания умеренно критического толка и вообще оригинальные рассуждения. Посвящены они были популярным зарубежным артистам.

Кабинет главного редактора был чуть просторнее. И на полу здесь лежал бежевый ковер, и мебель из стальных трубок была обтянута каким-то белым пластиком. А на столе, помимо рупора, стояли два белых телефона, лежала светло-серая пластинка – чтобы удобнее было писать – и чей-то снимок в стальной рамке. На снимке был изображен мужчина средних лет с озабоченным видом, собачьей преданностью в глазах и холеными усами – должно быть, главный редактор собственной персоной.

Иенсен сел за письменный стол. Когда он откашлялся, по всей комнате прошло гулкое эхо. Выглядела она холодно, неприветливо и почему-то казалась больше, чем есть на самом деле. Ни книг, ни журналов в ней не было,

только на белой стене перед столом висела большая фотография в рамке – Дом с фасада в вечернем освещении.

Иенсен выдвинул один за другим несколько ящиков, но ничего интересного не обнаружил. В одном ящике он увидел коричневый, заклеенный по второму разу конверт с надписью «Лично». В конверте лежали цветные фотографии и полоска печатного текста:

«Специальный выпуск международной фотослужбы

издательства по льготным ценам для руководящих ра-

ботников».

На фотографиях были все сплошь голые женщины с большими торчащими грудями. Иенсен тщательно заклеил конверт и положил его на прежнее место. Официального закона, который запрещал бы распространение такого рода фотографий, в стране не существовало, но после эпохи бурного расцвета, имевшего место несколько лет назад, порнографическая продукция почти исчезла с внутреннего рынка. Некоторые круги связывали понижение спроса с катастрофическим падением рождаемости.

Иенсен приподнял светло-серую пластинку и нашел там закрытый циркуляр директора.

Циркуляр гласил:


«Репортаж о состоявшемся в королевском дворце бракосочетании принцессы с руководителем центрального объединения профсоюзов никуда не годится. Многие весьма значительные и близкие издательству лица названы мельком. Упоминание о том, что брат невесты был в молодости рьяным республиканцем, производит отталкивающее впечатление, равно как и «юмористическое» отступление на тему, что руководитель центрального объединения профсоюзов мог бы стать королем. Кроме того, я, как профессионал, возражаю против стилистической сухости в подаче материала. Совершенно незачем было давать корреспонденцию в восьмом номере. Утверждение, что кривая самоубийств в нашей стране пошла вниз, может привести к тревожным выводам, будто раньше число самоубийств в едином обществе было высоким. Есть ли необходимость после всего вышеизложенного напоминать, что тираж журнала до сих пор не растет в соответствии с предписаниями руководства?»

Из примечаний на полях можно было заключить, что копии циркуляра разосланы нескольким руководящим деятелям.

Когда Иенсен снова вышел в коридор, ему почудился за одной из закрытых дверей негромкий хрип.

Он достал ключ, открыл дверь и вошел. В комнате было темно, но слабый отблеск огней фасада чуть заметно освещал фигуру человека, поникшего в кресле у письменного стола. Иенсен притворил за собой дверь и повернул выключатель. Перед ним оказалась самая обыкновенная комната с хромированным окном и бетонированными стенами. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах спирта, табака и рвоты.

Мужчине, сидевшему у стола; должно быть, перевалило за пятьдесят. Он был довольно высокого роста, но уже заметно начал полнеть. Костюм его состоял из пиджака, белой рубашки, галстука, ботинок и носков. Брюки лежали на столе – он явно хотел свести с них какие-то пятна, а подштанники сохли на батарее, Сидел он, упершись подбородком в грудь, и лицо у него пылало. На столе стояли пластмассовый стаканчик и почти пустая бутылка, а на полу между его ногами – алюминиевая корзина для бумаг.

Когда внезапно зажегся свет, мужчина заслонился рукой и из-под ладони посмотрел на посетителя голубыми глазами с множеством красных прожилок.

– Журналистика умерла, – сказал он, – я умер. Все умерло – и, не глядя, нашарил бутылку на столе. – Вот я сижу… в этой чертовой кухне. Безграмотные невежды командуют мной и шпыняют меня. Меня! Из года в год!..

Он схватил бутылку и вылил остаток в стакан.

– Величайшая кухня мира. Триста пятьдесят тысяч порций в неделю. Суп «брехня», безвкусица гарантируется.

Из года в год…

Все его тело сотрясалось. Ему пришлось стиснуть стаканчик обеими руками, чтобы поднести его к губам.

– Но теперь баста! – Он достал из ящика письмо и помахал им в воздухе.

– Можете прочесть. Пронаблюдать финал.

Комиссар Иенсен взял у него письмо. Оно было от главного редактора:

«Твой репортаж о бракосочетании во дворце неком-

петентно составлен, плохо написан и полон ошибок. А

помещение корреспонденции о самоубийствах в номере

восьмом – чудовищная накладка. Я вынужден подать на

тебя рапорт».

– Разумеется, он сам все это читал, прежде чем подписать в набор. И корреспонденцию тоже. Я его, конечно, не осуждаю. Бедняга дрожит за свою шкуру.

Тут он взглянул на Иенсена с неожиданным любопытством.

– А вы кто такой? Новый директор, да? Ну, ничего, сработаетесь. У нас тут батраки прямо от сохи сидят в главных редакторах. И разумеется, вышедшие из возраста потаскухи, которых кто-то надумал сбыть с рук и пристроил к нам.

Иенсен достал свое синее удостоверение. Но мужчина даже и не глянул на него. Он сказал:

– Тридцать лет я был журналистом. Я наблюдал этот духовный распад своими глазами. Это удушение интеллигенции. Эту самую продолжительную казнь из всех, какие знал мир. Раньше я чего-то хотел. Это было ошибкой. Я и сейчас хочу, но только самую малость. Это тоже ошибка. Я

умею писать. Это ошибка. Потому они и ненавидят меня.

Но до поры до времени им нужны такие, как я. Покуда они не изобретут машину, которая могла бы сочинять навоз.

Они ненавидят меня потому, что я не безотказная машина с кнопками и рычагами, которая могла бы писать всю эту грязную брехню по шесть страниц в час, без ошибок, вычеркиваний и собственных мыслей. А я пьян. Гип-гип, ура!

Глаза у него выкатились, а зрачки стали совсем крошечные.

Он смолк, дыша прерывисто и неровно. Потом простер вперед правую руку и воскликнул:


Почтеннейшая публика, итак.

Героя наконец должны казнить.

Так уж устроен божий мир. Дурак,

Кто хочет даром что-то получить.

Вы знаете, кто это написал?

– Нет, – ответил комиссар Иенсен.

Он повернул выключатель и вышел из комнаты. На десятом этаже он пересел в патерностер и спустился до бумажного склада.

Здесь уже зажгли ночное освещение – редкие синие плафоны, распространявшие слабый и неверный свет.

Иенсен постоял с минуту совершенно неподвижно, чувствуя, как давит его здание, всей своей громадой навалившееся на его плечи. Давно уже смолкли ротационные машины и линотипы, и от наступившей тишины, казалось, только возросла непомерная тяжесть Дома. Теперь Иенсен не слышал даже шагов того, кто все время крался за ним.

Иенсен поднялся в вестибюль. Там никого не было, и он задержался. Ровно через три минуты из боковой двери вынырнул человек в сером костюме и проследовал в будку вахтера.

– У вас там сидит один пьяный в комнате за номером две тысячи сорок три, – сказал комиссар Иенсен.

– Этим человеком уже занялись, – сказал бесцветным голосом человек в сером костюме.

Иенсен открыл дверь своим ключом и вдохнул холодный ночной воздух.


11

Когда Иенсен вернулся в шестнадцатый участок, было уже без пяти десять. В дежурной комнате ничего интересного не наблюдалось, и он спустился вниз, куда как раз привели двух молодых женщин. Он подождал, покуда обе они сдадут удостоверение личности, обувь, верхнее платье и сумочки на контрольный стол. Одна из них ругалась и даже плюнула в лицо регистратору. Доставивший ее полицейский зевнул, заломил ей руки за спину и бросил усталый взгляд на свои часы. Другая стояла тихо, опустив голову и бессильно уронив руки. Она все время плакала и бормотала сквозь слезы всем давно известные слова: «Нет, нет, нет» и «Я не хочу».

Потом задержанных увели два полисмена в резиновых сапогах и светло-зеленых плащах, и тотчас из комнаты, где производилось медицинское освидетельствование, послышались плач и стоны. Женский персонал, как и всегда, был выносливее и вообще работоспособнее, чем мужской.

Иенсен вернулся к контрольному столу и прочитал список всех пьяниц, доставленных за последние часы. В

издательстве никого не задерживали, и донесений по этому поводу оттуда не поступало.

По дороге домой Иенсен так и не стал ничего есть.

Особого голода он не испытывал, да и под ложечкой больше не сосало. Но хотя в машине было тепло и уютно, его все время трясло, как от холода, и руки с трудом держали баранку.

Он быстро разделся и лег. Пролежал час без сна, потом встал в темноте и принес бутылку, дрожь унялась, но мерз он все время, даже во сне.

Кончился третий день. Осталось четыре.


12

Утро было холодное и ясное. За ночь газоны между домами чуть припорошило снежком, и на асфальте шоссе поблескивала наледь.

Иенсен проснулся рано и потому, несмотря на оживленное движение и скользкие дороги, вовремя добрался до своего участка, У него пересохло небо, и, хотя он перед уходом прополоскал горло и почистил зубы, во рту остался неприятный, затхлый привкус. Он велел принести из буфета бутылку минеральной воды и углубился в изучение лежащих на столе бумаг. Донесение из криминалистической лаборатории еще не поступало, а остальные не представляли интереса.

Полицейский, откомандированный на почтамт, явно зашел в тупик. Иенсен досконально изучил его краткое донесение и. помассировав виски подушечками пальцев, набрал номер Главпочтамта. Трубку сняли не сразу.

– С вами говорит Иенсен.

– Слушаю, комиссар.

– Что вы сейчас делаете?

– Опрашиваю сортировщиков. На это уйдет много времени.

– А если более точно?

– Еще дня два. Или три.

– Вы думаете, это что-нибудь даст?

– Едва ли. Попадается немало писем, на которых адреса наклеены из газетных букв. Через мои руки их уже прошло около сотни. И большинство даже не анонимки. Просто люди так делают.

– Почему?

– Я думаю, шутки ради. Единственный, кто припоминает письмо, нарочный, доставлявший его.

– Копия письма у вас есть?

– Нет, комиссар. Зато у меня есть копия конверта и адреса.

– Знаю. Не сообщайте ненужных подробностей.

– Слушаюсь.

– Прекратите опрос, поезжайте в криминалистическую лабораторию, закажите себе фотокопию текста и уточните, из какой или из каких газет вырезаны буквы. Ясно?

– Ясно.

Иенсен положил трубку. Под окном шумели санитары с ведрами и лопатами.

Иенсен хрустнул суставами и приготовился ждать.

Когда он прождал три часа двадцать минут, зазвонил телефон.

– Мы определили сортность бумаги, – сказал лаборант. – Это бумага для документов, идет под обозначением

ЦБ-3. Изготовляется бумажной фабрикой, принадлежащей непосредственно концерну. – Молчание. Потом лаборант добавил: – Ну, в этом ничего удивительного нет. Практически они прибрали к рукам всю бумажную промышленность.

– Ближе к делу, – напомнил Иенсен.

– Фабрика лежит к северу от города, километрах в сорока. Мы откомандировали туда человека. Пять минут назад я с ним разговаривал.

– Ну и?..

– Они выпускали этот сорт примерно в течение года.

Главным образом на экспорт, но небольшие партии поступали в так называемую внутреннюю типографию, которая тоже принадлежит концерну. Изготовлялся этот сорт в двух форматах. Но насколько я могу судить, в данном случае мы имеем дело с большим форматом. К этому я ничего не могу добавить, остальное в ваших руках. Я отправил к вам через рассыльного все имена и адреса. Не позже чем через десять минут они будут у вас.

Иенсен молчал.

– Вот как будто и все. – Лаборант замялся и после короткой паузы спросил нерешительно: – Комиссар, скажите, пожалуйста…

– Что?

– Вот вчера… Рапорт за служебное упущение… Он не отменен?

– С чего вдруг? – сказал комиссар.

Ровно через десять минут ему доставили письменное донесение.

Дочитав его до конца, Иенсен встал, подошел к стене, посмотрел на большую карту, потом надел плащ и спустился к машине.


13

В конторе были стеклянные стены, и, ожидая, пока вернется заведующий типографией, Иенсен мог видеть, что творится за пределами конторы, по ту сторону, где люди в белых и серых халатах сновали вдоль длинных столов.

Откуда-то издали доносился стук печатных машин.

На стальных крючках вдоль одной стены висели еще влажные гранки. В них крупным жирным шрифтом рекламировались журналы, выпускаемые издательством.

Сообщалось, в частности, что на этой неделе один из журналов выйдет с панорамной вкладкой, где будет изображена шестнадцатилетняя артистка телевидения в натуральную величину. Причем вкладка многокрасочная и отличается редкостной красотой. Реклама советовала населению не прозевать этот номер.

– Мы делаем для издательства часть рекламы, – сказал заведующий. – Вот это анонсы для газет. Красиво, но дорого. На одну такую рекламу они тратят в пять раз больше, чем мы с вами получаем за год.

На это Иенсен ничего не сказал.

– Впрочем, для тех, кому принадлежит все – и журналы, и газеты, и типографии, и бумага, – издержки, разумеется, особой роли не играют. Но красиво, красиво, ничего не скажешь, – добавил он и, отвернувшись, сунул в рот мятную лепешку. – Вы совершенно правы. На такой бумаге мы печатали два текста. Примерно год назад. И с богатейшим оформлением. Очень небольшим тиражом, примерно по нескольку тысяч экземпляров того и другого. Во-первых, почтовую бумагу лично для шефа, во-вторых, какой-то диплом.

– Для нужд издательства?

– А как же! У меня даже остались пробные оттиски. –

Он начал копаться в бумагах. – Вот, пожалуйста.

Почтовая бумага для шефа была очень небольшого формата и очень элегантного вида. Серая монограмма в верхнем правом углу была явно призвана свидетельствовать о непритязательном и строгом вкусе владельца. Комиссар с первого же взгляда понял, что бумага по формату значительно меньше, чем анонимное письмо. Однако на всякий случай он измерил ее и сравнил с данными криминалистической лаборатории. Цифры не совпадали.

Второй экземпляр представлял собой почти квадратный кусок бумаги, сложенный вдвое. Первый лист был чистый, на втором – золотом отпечатан текст. Большие готические буквы.

Текст гласил:


«За многолетнее плодотворное сотрудничество на службе культуры и взаимопонимания выражаем глубочайшую признательность».


– Красиво, правда?

– А для какой цели это печаталось?

– Понятия не имею. Для какого-то диплома. Наверно, кто-нибудь под этим расписывается. А потом его кому-нибудь вручают. Да, наверное, так.

Комиссар Иенсен достал линейку и измерил первый лист. Потом достал из кармана рапортичку и сверил цифры.

Они совпали.

– У вас на складе осталась такая бумага?

– Нет, это особый сорт. Очень дорогой. А если что и осталось, когда мы печатали, все уже давно списано.

– Я возьму с собой этот экземпляр.

– Но он у нас единственный, для архива.

– Понятно, – сказал комиссар.

Заведующему было что-то около шестидесяти. Морщинистое лицо и унылый взгляд. Пахло от него спиртом, типографской краской и леденцами от кашля. Он ничего больше не сказал, даже не попрощался.

Иенсен свернул диплом и ушел.

14

Кабинет директора по кадрам помещался на девятнадцатом этаже. За письменным столом сидел грузный, коренастый мужчина с жабьим лицом. Улыбка у него была не такая отработанная, как у директора издательства. Какая-то она была кривая и производила, скорее, отталкивающее впечатление. Кадровик сказал:

– Смертные случаи? Прыжочки, конечно, бывали.

– Прыжочки?

– Ну да, самоубийства. А где их нет?

Спорить было трудно: за последний год два пешехода были убиты в центре города падающими телами. Еще несколько получили серьезные увечья. Так выглядела теневая сторона высотного строительства.

– А кроме самоубийств?

– Несколько человек умерло за последние годы, одни –

своей смертью, другие – от несчастных случаев. Я затребую выписку из секретариата.

– Благодарю.

Директор по кадрам старался как мог, и ему удалось наконец усовершенствовать свою улыбку. Тогда он спросил:

– Я могу служить еще чем-нибудь?

– Да, – ответил Иенсен и развернул диплом. – Что это такое?

Директор слегка оторопел.

– Поздравительный адрес, или, точнее, благодарность, ее выдавали тем, кто завершил свою деятельность в нашем издательстве. Обходится она недешево, но мы хотим,

чтобы у наших старых, преданных сотрудников осталось приятное воспоминание. А уж тут с расходами не считаются. Так рассуждает руководство издательства, и не только в данном случае, но и во многих других.

– А такой лист вручают всем, кто от вас уходит?

Кадровик покачал головой.

– Ну что вы! Конечно, нет. Это было бы слишком уж накладно. Такие почести мы оказываем только руководящим деятелям или самым доверенным сотрудникам. Те, кто награждается таким знаком отличия, во все времена делали свое дело и выступали достойными представителями нашего издательства.

– Сколько таких штук вы роздали?

– Очень немного. Этот образец из самых последних.

Мы применяем его с полгода, не больше.

– Где хранятся дипломы?

– У моего секретаря.

– Доступ к ним свободный?

Директор по кадрам нажал какую-то кнопку внутреннего телефона.

В комнату вошла молодая женщина.

– Имеют ли посторонние лица свободный доступ к формуляру ПР-8?

Женщина даже испугалась:

– Конечно, нет. Они хранятся в большом сейфе, а я запираю его всякий раз, когда выхожу из комнаты.

Директор отпустил секретаршу движением руки и сказал:

– На эту девушку вполне можно положиться. Она очень пунктуальна. Иначе мы не стали бы ее держать.

– Мне нужен список лиц, получивших дипломы такого образца.

– Пожалуйста. Это нетрудно устроить.

Пока составляли список, оба сидели молча. Под конец

Иенсен спросил:

– Каковы ваши основные служебные обязанности?

– Нанимать редакционный и административный персонал. Следить за тем, чтобы для блага персонала делалось все возможное. Затем…

Он сделал небольшую паузу и улыбнулся во весь свой жабий рот. Улыбка была злая, холодная. Словом, вполне точно выражала его чувства.

– Затем избавлять издательство от тех, кто злоупотребляет нашим доверием, и принимать меры против тех, кто сам себя не бережет.

Еще через несколько секунд:

– Конечно, к этим мерам мы прибегаем только в самых крайних случаях и в самой гуманной форме; впрочем, это характерно для всего стиля нашей работы.

В комнате снова воцарилась тишина. Иенсен сидел неподвижно, прислушиваясь к гулкой пульсации дома.

Вошла секретарша, принесла список в двух экземплярах. В списке было двенадцать имен. Директор пробежал список.

– Двое из перечисленных лиц умерли после ухода на пенсию. А один уехал за границу. Это я точно знаю.

Он достал из нагрудного кармана авторучку и поставил четкие, аккуратные галочки перед каждым из трех имен.

После чего передал список посетителю.

Иенсен лишь бегло взглянул на него. Против каждого имени стояли год рождения и еще кое-какие данные, например «ушел на пенсию досрочно» или «ушел по собственному желанию». Потом Иенсен бережно свернул список и сунул его в карман.

Перед тем как Иенсен вышел из кабинета, они обменялись еще несколькими фразами:

– Могу ли я спросить, чем вызван такой повышенный интерес именно к этому вопросу?

– Служебным поручением, обсуждать которое я не уполномочен.

– Может быть, какой-нибудь из наших дипломов попал в руки недостойного?

– Не думаю.

В кабине лифта вместе с Иенсеном спускались еще два человека. Оба они были очень молоды, оба курили сигареты и беседовали о погоде. Жаргон у них был какой-то дерганый и усеченный и напоминал скорее шифр, нежели человеческий разговор.

Человеку непосвященному трудно было их понять.

Когда лифт сделал остановку на восемнадцатом этаже, в кабину вошел шеф. Он рассеянно кивнул остальным и повернулся лицом к стене. Молодые журналисты поспешно загасили сигареты и сдернули с головы кепочки.

– Ты только подумай, весна – и снег, – сказал один, перейдя на шепот.

– Мне от души жаль бедные цветочки, – сказал шеф своим красивым, низким голосом.

Но при этом он не поднял глаз и не взглянул на говорившего. Он стоял все в той же позе, лицом к алюминиевой стене кабины. Других разговоров по дороге не было.

Прямо из вестибюля Иенсен позвонил в лабораторию,

– Ну как?

– Вы были правы. Мы обнаружили на бумаге следы позолоты. В клее, под буквами. Удивительно, как мы этого сразу не заметили.

– Не нахожу ничего удивительного.


15


– Выясните адрес этого человека. Срочно, – сказал комиссар Иенсен.

Начальник патруля щелкнул каблуками и ушел. А

Иенсен начал изучать список, лежащий перед ним на столе.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда линейку и аккуратно вычеркнул три имени. Потом пронумеровал оставшиеся – от первого до девятого, бросил взгляд на часы и четко написал сверху: «Четверг. 16 часов 25 минут». Потом достал из ящика неначатый блокнот, открыл его и написал на первой странице: «№ 1. Бывший заведующий отделом подписки. 48 лет. Женат. Досрочно ушел на пенсию по болезни».

Ровно через две минуты явился начальник патруля и принес адрес. Иенсен переписал адрес, закрыл блокнот, сунул его во внутренний карман и поднялся.

– Добудьте сведения об остальных. К моему возвращению они должны быть готовы.

Он миновал центр города, заполненный учреждениями и магазинами, проехал мимо площади Профсоюзов и дальше, на запад, увлекаемый сплошным потоком автомобилей. Автомобили мчались по широкому шоссе, которое вело через промышленный район и жилые массивы, где выстроились однообразными колоннами тысячи многоэтажных домов.

В ясном свете закатного солнца четко рисовался серый слой отходящих газов. Толщиной он был метров в пятнадцать и нависал над городом словно ядовитый туман. Несколько часов назад Иенсен выпил две чашки чаю и съел четыре сухарика. Теперь заныло в правом подреберье. Боль была тяжелая, нудная, словно бур, работающий на малых оборотах, впивался в мягкие ткани. Но боль болью, а есть хотелось по-прежнему.

Еще через несколько миль дома пошли старые, обветшалые. Они торчали, словно придорожные столбы, из буйной, неухоженной зелени, лепнина местами отвалилась, обнажая неровные, обглоданные непогодой бетонные панели, во многих окнах недоставало стекол.

С тех пор как десять лет тому назад правительство сумело разрешить жилищный кризис благодаря поточному строительству многоэтажных домов с одинаковыми стандартными квартирами, старые районы быстро обезлюдели.

Теперь в пригородах была заселена от силы треть всей жилой площади. Остальные квартиры пустовали и приходили в негодность, как приходили в негодность сами дома.

Теперь, когда они стали нерентабельными, никто не заботился об их ремонте и содержании. Вдобавок дома были построены из рук вон плохо и потому ветшали быстрее, чем можно было ожидать. Многие фирмы обанкротились и закрылись, другие были попросту заброшены своими владельцами, а с тех пор, как статистика установила, что у каждого человека должна быть собственная машина, никакие виды общественного транспорта не связывали этот район с центром. В непролазном кустарнике вокруг домов валялись части машин и целлофановые пакеты.

Министерство коммунальных дел давно решило, что заброшенные дома в конце концов рухнут сами собой и окраины автоматически и без особых затрат превратятся в свалку.

Иенсен свернул с шоссе, переехал через мост и очутился на сильно вытянутом в длину, очень зеленом острове, где были открытые бассейны, теннисные корты, дорожки для верховой езды и белые виллы вдоль берега. Через несколько минут он сбавил скорость, повернул налево и, миновав высокие чугунные ворота, остановился у подъезда. Вилла была большая и роскошная, стеклянный фасад ослепительной чистоты усиливал впечатление вызывающей роскоши. Возле входа стояли три машины, одна из них

– большая, серебристо-серая – была какой-то заграничной марки. Последняя модель года.

Иенсен поднялся на крыльцо, и, когда он прошел мимо фотоэлемента, из дома донесся мелодичный звон. Молодая женщина в черном платье и накрахмаленной кружевной наколке распахнула перед ним дверь, попросила его подождать и скрылась в глубине дома. Убранство вестибюля и – насколько он мог судить – всего дома было ультрасовременным и безличным. Та же холодная элегантность, что и в директорских кабинетах издательства.

В вестибюле, кроме Иенсена, находился еще юнец лет девятнадцати. Вытянув ноги, он сидел в кресле из стальных трубок и тупо смотрел перед собой.

Тот, ради кого Иенсен приехал сюда, оказался загорелым и синеглазым мужчиной, чуть выше средней упитанности, с бычьим затылком и надменным выражением лица.

Он был одет в спортивные брюки, сандалии и короткую элегантную куртку из какой-то легкой ткани.

– В чем дело? – хмуро начал он. – У меня решительно нет времени.

Иенсен шагнул ему навстречу и предъявил свой значок.

– Моя зовут Иенсен. Я комиссар шестнадцатого участка. Веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и места работы.

Поза и выражение лица хозяина мгновенно изменились.

Он растерянно переступил с ноги на ногу и съежился. Глаза тревожно забегали.

– Ради бога, – пролепетал он, – только не здесь… не при… пойдемте в мой… или в библиотеку лучше всего. –

Он сделал какой-то неопределенный жест, словно хотел отвлечь внимание Иенсена, и сказал: – Это мой сын.

Молодой человек, сидевший в кресле, бросил на них недовольный взгляд.

– Ты не хочешь прокатиться, испробовать свою новую машину? – спросил мужчина в куртке.

– Это еще зачем?

– Ну, барышни и вообще…

– Лажа, – сказал юнец и тупо уставился в пространство.

– Не понимаю я нынешнюю молодежь, не понимаю, –

вымученно улыбнулся человек в куртке.

Иенсен промолчал, и улыбка тотчас угасла.

В библиотеке – большой светлой комнате – стояло несколько шкафов и несколько низких кресел, а книг не было совсем. На столе лежали журналы.

Хозяин плотно прикрыл дверь и бросил умоляющий взгляд на посетителя. Лицо последнего сохраняло невозмутимую серьезность. Затем, преодолевая нервную дрожь, хозяин подошел к одному из шкафов, достал стакан, из каких пьют сельтерскую, почти доверху налил его водкой и залпом выпил. Налил еще раз, поглядел на Иенсена и промямлил:

– Теперь-то уже все равно… А вы сами случайно не желаете… хотя, что я спрашиваю… извините… Вы меня поймете – нервы. – И с этими словами он рухнул в одно из кресел.

Иенсен, по-прежнему стоя, достал из кармана блокнот.

Лицо хозяина заблестело от пота. Он непрерывно утирал его сложенным вчетверо платком.

– Господи, господи! – простонал он. – Я это предвидел.

Я это предвидел с самого начала. Я знал, что эти гады воткнут мне нож в спину, как только кончатся выборы. Но я буду сопротивляться, – вдруг взвился он. – Конечно, они отберут у меня все, но я кой-чего знаю, много кой-чего, о чем они даже и не…

Иенсен не сводил с него глаз.

– Много есть всякой всячины, – продолжал хозяин, –

есть и цифры, которые им нелегко будет объяснить. Вы знаете, какой налог они платят? А какое жалованье получают их консультанты по налогам, вы знаете? А где служат эти юристы на самом деле, вы знаете? – И, возбужденно запустив пальцы в свою поредевшую шевелюру, уныло добавил: – Вы меня, конечно, извините… Я не хотел… Это только ухудшит мое положение… – Вдруг в его голосе прозвучали властные нотки: – А с какой стати вы допрашиваете меня в моем собственном доме? Небось и так все знаете. Чего вы стоите? Почему не сядете?

Иенсен все стоял. И по-прежнему не произносил ни слова. Хозяин осушил второй стакан и со стуком поставил его на стол. Руки у него дрожали.

– Ну, действуйте, действуйте, – сказал он, покорившись судьбе. Значит, ничего не поделаешь. Значит, придется все это оставить.

Он еще раз подошел к шкафу и возобновил прежние манипуляции со стаканом.

Иенсен раскрыл блокнот и достал авторучку.

– Когда вы ушли оттуда? – спросил он.

– Осенью. Десятого сентября. Этот день я никогда не забуду. И время, которое ему предшествовало, тоже нет.

Это было страшное время, не лучше, чем нынешний день.

– Вы досрочно ушли на пенсию?

– Попробуй не уйди. Они меня заставили. От хорошего отношения, ни от чего другого. У меня даже есть медицинское заключение. Они все предусмотрели. Порок сердца, сказали они. «Порок сердца» – это звучит. Хотя на самом деле я был здоров как бык.

– А размер пенсии?

– Месячное жалованье. Я до сих пор такую получаю.

Господи, ведь для них это гроши по сравнению с теми суммами, которые они выплачивают налоговым инспекторам. Кстати, они в любой момент могут прекратить выплату. Я ведь подписал бумагу.

– Какую бумагу?

– Они называют это объяснительной запиской. Ну, признание своего рода. Вы, наверно, его читали. Отказ от этого дома, где мы находимся, и от всех денежных средств.

Они заверили меня, что это чистейшая проформа, что они в жизни не воспользуются моей запиской без крайней необходимости. Я, конечно, никогда не строил иллюзий. Я

только не думал, что крайняя необходимость наступит так скоро. Я долго уговаривал себя, что они не посмеют привлечь меня к ответственности, не решатся на открытое судебное разбирательство, не пойдут на скандал. Я сижу у них на крючке, а это добро, – он обвел рукой вокруг себя, –

вполне вознаградит их за все затраты, как ни велика покажется сумма на первый взгляд.

– А точнее?

– Около миллиона. Скажите, а я непременно должен это вспоминать? Устно… и здесь… у меня?

– Все наличными?

– Нет, примерно половину. Да и то в рассрочку на много лет. А вторую половину…

– Да, да?

– Вторую выплатили стройматериалами, транспортом, рабочей силой, бумагой, конвертами… Этот паразит все просчитал, бьюсь об заклад, что он просчитал даже скрепки, клей и тесьму для папок.

– Кто?

– Мерзавец, который оформлял эту историю. Их любимчик, их цепной пес, господин директор издательства.

Их самих я и в глаза не видел. Они не желают пачкать руки, сказал директор. И никто ничего не узнал. Это нанесло бы концерну невосполнимый ущерб, сказал директор. Дело было как раз перед выборами. Я догадывался, что им важно только переждать, пока пройдут выборы.

Говоря это, он все тер и тер лицо носовым платком.

Платок уже весь посерел и вымок.

– А что вы хотите со мной сделать?

– Когда вы перестали там работать, вам был вручен диплом, своего рода поздравительный адрес?

Хозяин вздрогнул.

– Был, – вяло сказал он.

– Будьте любезны, покажите мне его.

– Сейчас?

– Вот именно.

Хозяин встал пошатываясь, привел в порядок выражение лица и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с дипломом в руках. Диплом был вставлен под стекло в золотую рамку. На нем стояли подписи шефа и издателя.

– Должен быть еще один лист, первый, где ничего не написано. Куда вы его дели?

Хозяин растерянно воззрился на Иенсена.

– Понятия не имею. Наверное, выбросил. Помнится, я просто отрезал его, когда заказывал рамку.

– А поточнее не можете сказать?

– Не могу, но скорей всего я его действительно выбросил. Да, да, теперь припоминаю. Отрезал. Отрезал и выбросил.

– Ножницами?

– А чем же еще? Конечно, ножницами.

Он глянул на диплом и взмахнул рукой.

– Какой обман! – простонал он. – Какое гнусное лицемерие, какой подлый обман!

– Да, – согласился Иенсен.

Он захлопнул блокнот, сунул его в карман и встал.

– До свиданья.

Хозяин вытаращил глаза.

– А когда вы… вернетесь?

– Не знаю, – сказал Иенсен.

Юнец за это время не переменил позы, но сейчас он изучал в журнале гороскопы и даже проявлял при этом некоторые признаки интереса.

Когда Иенсен выехал в обратный путь, на дворе уже была ночь и в заброшенных поселках торчали дома, словно шеренги черных призраков среди дремучего леса.

Иенсен не стал даже заезжать на работу, а прямиком отправился домой. Он только завернул по дороге в кафе и хотя понимал, к чему это приведет, съел три бутерброда и выпил две чашки черного кофе.

Кончился четвертый день.


16

Телефон зазвонил раньше, чем Иенсен успел одеться.

Будильник показывал пять минут седьмого, и Иенсен стоял и брился перед зеркалом в ванной. Ночью его отчаянно донимали колики, теперь боль немного отпустила, но под ложечкой все равно сосало.

Он сразу понял, что звонок служебный, он сам никогда не пользовался телефоном для частных разговоров и другим не разрешал.

– Иенсен! – вскричал начальник полиции. – Где вас черти носят?

– В нашем распоряжении еще три дня.

– Я не совсем точно выразился.

– Я только-только приступил к допросам.

– Да я не про ваши темпы, честное слово.

Эта была одна из тех фраз, на которые не знаешь что ответить.

Начальник хрипло прокашлялся.

– На наше с вами счастье, вопрос уладился и без нас.

– Уладился?

– Да, они сами разыскали виновника.

– Кто же он?

– Один из служащих концерна. Как мы и предполагали с самого начала, причиной всему была глупая шутка. Пошутил один из служащих, журналист. Судя по всему, это чрезвычайно разболтанный молодой человек, одержимый всякими завиральными идеями. А вообще-то он славный парень. Они его подозревали с первой минуты, хотя и не позаботились сообщить нам об этом.

– Понимаю.

– Скорее всего, они не хотели высказывать непроверенные подозрения.

– Понимаю.

– Как бы то ни было, инцидент исчерпан. Они решили не возбуждать против него дела. Они примирились с убытками, они проявили великодушие. От вас требуется только одно: снять с него показания. И можете поставить точку.

– Понимаю.

– У меня есть его имя и адрес. Запишите.

Иенсен записал имя и адрес на обратной стороне маленькой белой карточки.

– Я думаю, для вас будет лучше, если вы спихнете это как можно скорей – и дело с концом.

– Да.

– Потом оформите все обычным порядком. Учтите, что они в данном случае хотели бы ознакомиться с материалами следствия.

– Понимаю.

– Иенсен!

– Слушаю.

– У вас нет повода огорчаться. Очень хорошо, что все так кончилось. Разумеется, у служащих концерна было больше возможностей распутать дело. Точное знание персонала и внутренних взаимоотношений давало им определенное преимущество.

Иенсен молчал. Начальник дышал прерывисто и неровно.

– И еще одно, – сказал он.

– Слушаю.

– Я с самого начала говорил вам, что ваша задача –

разобраться с анонимным письмом, не так ли?

– Говорили.

– Другими словами, что вам незачем обращать внимание на всякие побочные детали, которые могут всплыть в ходе следствия. Как только вы снимете показания с этого шутника, можете считать дело закрытым. И забыть все, что к нему относится. Ясно?

– Ясно.

– Думаю, что эта история кончилась ко всеобщему удовольствию… включая вас и меня, как я уже говорил.

– Понимаю.

– Вот и хорошо. До свиданья.

Иенсен повесил трубку, вернулся в ванную, добрил вторую щеку, оделся, выпил чашку горячей воды с медом и прочел утреннюю газету. Все это без спешки.

Хотя движение было не такое интенсивное, как обычно, Иенсен ехал на малой скорости, и, когда он добрался до участка и отогнал машину на стоянку, часы показывали уже половину десятого.

Целый час он просидел за столом, не заглядывая ни в донесения, ни в заготовленный список адресов. Потом он вызвал начальника патруля, передал ему белую карточку и сказал:

– Соберите сведения об этом лице. Все, какие можно. И

поскорей.

Он долго стоял у окна и глядел, как санитары дезинфицируют камеры. Раньше чем они успели завершить свою работу, два полицейских в зеленой форме доставили первого алкоголика. Немного спустя позвонил тот полицейский, который в свое время был откомандирован на почту.

– Вы где находитесь?

– В центральном архиве периодических изданий.

– Есть какие-нибудь результаты?

– Никаких. Продолжать?

– Продолжайте.

Еще через час, никак не меньше, вернулся начальник гражданского патруля.

– Докладывайте.

– Двадцать шесть лет. Сын известного коммерсанта.

Семья считается весьма состоятельной. Время от времени сотрудничает в еженедельниках. Получил хорошее образование. Холост. Судя по некоторым данным, ему протежируют сами шефы, скорей всего ради его фамильных связей. Характер… – Он наморщил лоб и принялся внимательно изучать записи, словно не мог разобрать собственный почерк. После этого он продолжал: – Неустойчивый, порывистый, обаятельный, с чувством юмора.

Склонность к довольно смелым шуткам. Нервы плохие, ненадежен, быстро утомляется. Семь раз страдал запоем, дважды принудительно лечился от алкоголизма… Одним словом, портрет неудачника, – завершил свой доклад начальник патруля.

– Ну и достаточно. – сказал Иенсен.

В половине первого он велел принести из буфета два яйца всмятку, чашку чаю и три белых сухарика. Позавтракав, надел китель и фуражку, спустился вниз, сел в машину и поехал в южном направлении.

Указанную квартиру он нашел на третьем этаже обыкновенного доходного дома. На звонок никто не вышел. Он прислушался, и ему показалось, что из-за двери доносятся чуть слышные звуки гитары. Подождав минуту, Иенсен повернул дверную ручку. Дверь была не заперта, и он вошел в квартиру, стандартную квартиру из двух комнат, передней и кухни. Стены в первой комнате были голые, окно не занавешено. Посреди комнаты стоял стул, на полу возле стула – пустая бутылка из-под коньяка. На стуле сидел раздетый мужчина и перебирал струны гитары.

Чуть наклонив голову, он взглянул на посетителя, но играть не перестал и ничего не спросил.

Иенсен прошел в следующую комнату. Там тоже не было ни мебели, ни ковров, ни занавесок, но зато на полу лежали несколько бутылок и груда одежды. В углу на тюфяке спала женщина, укрытая простыней и одеялом, спала, уткнувшись носом в подушку. Одна рука у нее съехала на пол, и как раз на расстоянии вытянутой руки перед ней лежали сигареты, коричневая сумочка и пепельница.

Воздух здесь был тяжелый и затхлый, пахло спиртом, табаком, человеческим телом.

Иенсен открыл окно.

Женщина подняла голову и бессмысленно посмотрела на него.

– Вы кто такой? – спросила она. – Какого черта вы здесь ковыряетесь?

– Птичка, это сыщик, которого мы ждали весь день! –

крикнул гитарист из соседней комнаты. – Известный сыщик, который явился уличить нас.

– А пошел ты… – сказала женщина и опять уронила голову на подушку.

Иенсен приблизился к тюфяку.

– Предъявите ваше удостоверение личности, – сказал он.

– А, пошел ты… – сонно сказала она лицом в подушку.

Иенсен нагнулся, поднял сумочку и после недолгих поисков нашел удостоверение. Посмотрел анкетные сведения: девятнадцать лет. В верхнем правом углу Иенсен увидел две красные пометки, довольно отчетливые, хотя кто-то явно пытался стереть их. Две пометки означали два привода за пьянство. После третьего отправляют на принудительное лечение.

Иенсен вышел из квартиры и в дверях сказал гитаристу:

– Я вернусь ровно через пять минут. К этому времени потрудитесь одеться.

Он спустился к машине и вызвал по радиотелефону полицейский автобус. Автобус прибыл через три минуты, и

Иенсен с двумя полицейскими снова зашел в квартиру.

Гитарист за это время успел надеть штаны и рубашку. Он сидел на подоконнике и курил. Женщина по-прежнему спала.

Один из полицейских достал алкогольный тестер и, приподняв с подушки голову женщины, сунул ей в рот раструб прибора.

– Дохните, – скомандовал он.

Кристаллик в резиновом пузыре тотчас позеленел.

– Одевайтесь, – сказал полицейский.

Женщина сразу проснулась, села и дрожащими руками натянула простыню на грудь.

– Нет, – сказала она. – Вы не смеете. Я ничего не сделала. Я здесь живу. Нет, вы не смеете. Не надо, ради бога, не надо.

– Одевайтесь, – повторил полицейский с прибором и кончиком башмака придвинул ворох одежды к ее постели.

– Не хочу! – закричала она и отшвырнула ворох чуть не до дверей.

– Заверните ее в одеяло, – приказал комиссар Иенсен, –

и поскорей.

Она повернулась к нему резко, молча, испуганно.

Правая щека у нее была красная и помятая от подушки, черные, коротко остриженные волосы сбились в ком.

А Иенсен вышел в другую комнату. Гитарист по-прежнему сидел на подоконнике. Женщина плакала, пронзительно, взахлеб, и, должно быть, сопротивлялась, но все это заняло очень немного времени. Минуты через две полицейские одержали победу и увели ее. Иенсен заметил время по часам.

– Неужели это было так необходимо? – спросил мужчина, не вставая с подоконника.

Голос у него был звучный, но неуверенный, и руки дрожали.

– Значит, это вы написали письмо? – спросил Иенсен.

– Ну да, я же сознался. И давно сознался, черт побери.

– Когда вы его отправили?

– В воскресенье.

– В какое время дня?

– Вечером. Точно не помню.

– До девяти или после?

– По-моему, после. Я же вам сказал, что не помню точно.

– Где вы составляли письмо?

– Дома.

– Здесь?

– Нет, у родителей.

– На какой бумаге?

– На обыкновенной, белой.

Голос его обрел твердость, он даже взглянул на Иенсена с некоторым пренебрежением.

– На бумаге для машинки?

– Нет, получше. На обрывке какого-то диплома.

– А где вы его взяли?

– Известно где – в издательстве, их много там валяется.

Сотрудники, которые уходят по собственному желанию или получают под зад коленкой, награждаются перед уходом такими дипломами. Описать, как он выглядит?

– Не стоит. Где вы его нашли?

– Вам говорят, в издательстве.

– А точнее?

– Ну, валялся он, валялся, понимаете? Наверно, брали его для образца или еще зачем-нибудь.

– На столе?

– Может, и на столе. – Он задумался. – А может, на полке, не помню.

– Когда это произошло?

– Несколько месяцев назад. Хотите верьте, хотите нет, но я почти ничего не помню. Вот ей-богу. Одно могу сказать: не в этом году.

– И вы взяли его с собой?

– Да.

– Для шутки?

– Нет, я думал устроить хорошенький бенц.

– Что устроить?

– Ну, бенц. Это тоже вроде шутки. Выражение старое.

– А какой именно шутки?

– Да мало ли какой! Подписаться выдуманной фамилией, приклеить на первой странице голую девку и отправить какому-нибудь идиоту.

– А когда у вас возникла идея написать письмо?

– В воскресенье. Делать было нечего. Я и решил устроить у них небольшой переполох. Только ради забавы.

Я даже и не думал, что они всерьез этим займутся.

С каждой минутой голос его становился тверже и уверенней. Но вдруг он просительно добавил:

– Ну откуда я мог знать, что начнется такая петрушка?

У меня и в мыслях не было.

– Каким клеем вы пользовались?

– Своим собственным. Обычный клей.

Иенсен кивнул.

– Покажите мне ваше удостоверение личности.

Тот достал его сразу. На удостоверении стояло шесть красных пометок, все перечеркнуты синим.

– Задерживать меня не к чему. Я и так уже три раза подвергался принудительному лечению.

Иенсен вернул ему документ.

– А она нет, – добавил гитарист и кивком головы указал на дверь соседней комнаты. – Если разобраться, вы сами и виноваты во всем. Мы вас дожидались с прошлой ночи, а чем еще прикажете заниматься, пока ждешь? Терпеть не могу сидеть без дела. Бедная девочка.

– Она что, ваша невеста?

– Пожалуй, так.

– Она здесь живет?

– Обычно. Она правильная девка, душевная, только возни с ней много. У нее немножко устаревшие взгляды. А

уж темперамент – прямо вихрь, если только вы понимаете, что я имею в виду.

Иенсен кивнул.

– Скажите, если бы дядя… если бы они не были так снисходительны и не сняли иск, о каком наказании могла бы идти речь?

– Такие вещи решает суд, – ответил Иенсен. И закрыл блокнот.

Его собеседник достал сигарету, закурил, спрыгнул с подоконника и стоял теперь, бессильно привались к стене.

– Иногда вытворяешь черт-те что, – пробормотал он. –

Счастье еще, что мне везет в жизни.

Иенсен спрятал блокнот в карман и поглядел на дверь.

– А перед тем как наклеить буквы, вы рвали газету?

– Ну, разумеется.

– И вырывали из нее буквы?

– Да.

– А не вырезали? Ножницами?

Гитарист быстрым движением потер переносицу, затем провел пальцами по бровям, наморщил лоб и только после этого ответил:

– Точно не могу сказать…

– А вы попытайтесь.

Пауза.

– Не припомню.

– Откуда вы отправили письмо?

– Отсюда. Из города.

– Точнее.

– Ну, сунул в какой-то ящик.

– Точнее. Где он находится?

– А я почем знаю?

– Значит, вы не знаете, где вы опустили письмо?

– Сказал ведь, что в городе, а где точно, я не помню.

– Значит, не помните?

– Смешно было бы запоминать такие глупости. В городе полно почтовых ящиков, верно ведь?

Иенсен не ответил.

– Верно ведь? – переспросил гитарист, повышая голос.

– Верно, верно.

– Вот видите.

– Но зато вы, конечно, помните, в какой части города это произошло?

Иенсен рассеянно поглядел в окно. Гитарист пытался поймать его взгляд, но успеха не имел и потому, чуть наклонив голову, ответил:

– Представьте себе, что не помню. А разве это имеет какое-нибудь значение?

– Где живут ваши родители?

– В восточной части города.

– Может быть, и письмо вы опустили неподалеку от их дома?

– Не знаю, слышите! Не все ли равно, где я его опустил?

– А может быть, в южной части?

– Да, черт возьми. То есть нет, не знаю.

– Где вы опустили письмо?

– Не знаю, черт подери, не знаю! – истерически выкрикнул гитарист и, внезапно оборвав крик, с шумом вздохнул. Потом после небольшой паузы сказал: – Я в тот вечер гонял по всему городу.

– Один?

– Да.

– И вы не помните, где вы опустили письмо?

– Не пом-ню. Сколько раз надо повторять, что я не помню?

Он встал и принялся расхаживать по комнате мелкими, торопливыми шажками.

– Не помните, значит?

– Нет.

– Итак, вы не знаете, в какой ящик вы опустили письмо.

– Не-ет! – закричал он, больше не владея собой.

– Одевайтесь и следуйте за мной, – приказал Иенсен.

– Это куда еще?

– В полицию, в шестнадцатый участок.

– А вас не устроит, если я просто… просто запишу все это на бумаге? Завтра утром? У меня… у меня были другие планы на сегодняшний вечер.

– Нет.

– А если я откажусь следовать за вами?

– Не имеете права. Вы арестованы.

– Арестован? Да как вы смеете, черт вас подери! Они взяли иск обратно. Ясно вам? За что я, спрашивается, арестован?

– За дачу ложных показаний.

По дороге ни тот, ни другой не проронили ни слова.

Арестант сидел на заднем сиденье, и Иенсен мог наблюдать за ним в зеркало, почти не поворачивая головы. Арестант заметно нервничал. Щурился под очками, моргал, а когда думал, что за ним не наблюдают, грыз ногти.

Иенсен заехал во двор и отогнал машину к дверям подвала. Потом вылез из машины и провел арестованного мимо регистрационного стола, мимо камер, где за блестящими решетчатыми дверями сидели пьяницы – одни плакали, другие поникли в тупом оцепенении. Иенсен распахнул последнюю дверь и очутился вместе со своим подопечным в ярко освещенной комнате. Потолок здесь был белый, стены и пол тоже, а посреди комнаты стояла скамейка из белого бакелита.

Арестант оглянулся вызывающе и в то же время растерянно и опустился на скамью. А Иенсен вышел и запер за собой дверь. У себя в кабинете он снял трубку, набрал три цифры и сказал:

– Срочно направьте следователя в камеру-одиночку.

Речь идет о ложных показаниях. Обвиняемый должен в этом сознаться,

Иенсен повесил трубку, достал из нагрудного кармана белую карточку, выложил ее на стол и тщательно нарисовал в левом верхнем углу маленькую пятиконечную звездочку. Потом с не меньшим тщанием заполнил такими звездочками целую строку. Ниже последовала строка шестиконечных звезд, маленьких, одинакового размера. Доведя свой труд до конца, он подвел итог. В общей сложности он нарисовал одну тысячу двести сорок две звезды, из них шестьсот тридцать три пятиконечных и шестьсот девять шестиконечных. Изжога начала донимать Иенсена, к ней присоединились желудочные спазмы. Он развел щепотку соды и залпом выпил ее. Со двора доносились вопли и прочие шумы, там явно разыгрывалась баталия, но

Иенсен даже не подумал выглянуть в окно.

Телефон зазвонил через четыре часа двадцать пять минут.

– Все ясно, – сказал следователь, – Конечно, он тут ни при чем, но пока я это из него выудил, столько пришлось попотеть…

– А протокол допроса?

– Уже подписан.

– Мотивы?

– Скорей всего деньги… Но в этом он до сих пор не сознался.

– Отпустите его.

– Передать дело в суд?

– Нет.

– Выжать из него, кто давал ему деньги?

– Нет.

– Теперь это будет нетрудно сделать.

– Нет, – повторил Иенсен, – не надо.

Иенсен положил трубку, разорвал испещренную звездами карточку и бросил обрывки в корзину для бумаг.

Потом извлек список с девятью именами, перевернул страничку блокнота и написал: «№ 2. 42 года. Репортер.

Разведенный. Ушел по собственному желанию».

Потом Иенсен поехал домой и сразу лег, даже не поужинав.

Устал он страшно, и, хоть изжога отпустила, он все равно еще долго ворочался, прежде чем заснуть.

Итак, прошел пятый день, и прошел зря, без малейшей пользы.


17


– Это был не он, – сказал комиссар Иенсен начальнику полиции.

– То есть как не он? В чем дело? Ведь он же сам говорил…

– Он все выдумал.

– И признался?

– Да, только не сразу.

– Итак, вы утверждаете, что этот человек сознался в преступлении, которого не совершил? Вы уверены, что не ошиблись?

– Да.

– Вам известно, почему он так поступил?

– Нет.

– Не кажется ли вам, что в этом случае необходимо установить причину?

– Нет надобности.

– Может, оно и к лучшему… – Казалось, начальник полиции обращается к себе самому. – Иенсен!

– Слушаю.

– Положение у вас незавидное. Ведь требование найти преступника остается в силе, насколько мне известно. А в запасе всего два дня. Успеете?

– Не знаю.

– Если вам не удастся решить эту задачу до понедельника, я не ручаюсь за последствия. Мне даже самому трудно их представить. Стоит ли напоминать вам об этом?

– Нет.

– Ваша неудача может обернуться неудачей и для меня.

– Понимаю.

– После столь непредвиденного оборота важнее, чем когда бы то ни было, вести дальнейшее следствие в условиях строжайшей секретности.

– Понимаю.

– Я полагаюсь на вас. Желаю удачи.

Начальник позвонил почти в то же время, что и вчера, но на сей раз Иенсен уже был готов выйти из дому. За всю ночь он проспал от силы два часа, но тем не менее чувствовал себя бодрым и даже отдохнувшим. Вот только вода с медом не утолила его голод, под ложечкой сосало, и чем дальше – тем сильней.

– Пора съесть хоть какую-нибудь настоящую стряпню.

Завтра или самое позднее – послезавтра.

Это Иенсен сказал самому себе, когда спускался вниз по лестнице. Вообще же он не имел такой привычки –

разговаривать с самим собой.

Редкий ночной дождик съел снег. Ртутный столбик поднялся чуть выше нуля, тучи рассеялись, и солнце по-прежнему светило холодным белым светом.

В шестнадцатом участке еще не завершили утреннюю программу. У входа в подвал стоял серый автобус, который развозит алкоголиков с тремя приводами по лечебницам или на принудительные работы, а в самом подвале полицейские еще только выгоняли из камер сонных арестантов.

Полицейские были бледные и усталые от ночного дежурства.

Перед дверью, выстроившись в безмолвную длинную цепь, ждали те, кого освободили из-под стражи. Им надо пройти стол регистрации и получить прощальный укол.

Иенсен подошел к врачу.

– Как прошла ночь? – осведомился он.

– Нормально. Точнее сказать, чуть хуже предыдущей.

Иенсен кивнул.

– У нас тут ночью опять случай был со смертельным исходом. Одна женщина.

– Так-так…

– Она крикнула из камеры, что если она и пила, то лишь затем, чтобы покончить с собой, но полицейские ей помешали… Я ничего не успел сделать.

– Ну и?..

– Бросилась вперед головой на стену камеры и размозжила себе череп. Это не так просто, но у нее получилось.

Врач поднял взгляд. Веки у него припухли и покраснели, и в воздухе запахло спиртом. Едва ли запах мог исходить от стоящего перед ним арестанта, которому только что закатили укол.

– Для этого нужна физическая сила – раз, большая воля

– два, – продолжал врач. – И нужно содрать обивку со стены – три.

Почти все освобожденные стояли, засунув руки в карманы и апатично понурив головы. Ни страха, ни отчаяния больше не было в их лицах, одна только беспредельная пустота.

Иенсен вернулся к себе в кабинет, достал очередную карточку и сделал на ней две записи: «Улучшить стенную обивку. Нового врача».

Больше никаких дел у него в кабинете не было, и он ушел не задерживаясь.

Часы показывали двадцать минут девятого.


18

Пригород был расположен на несколько миль южнее города и принадлежал к той категории, которая у экспертов из коммунального министерства числится, как правило, под рубрикой «районы самосноса».

Строили его в пору великого жилищного кризиса, симметрично расставив вокруг так называемого торгового центра и автобусной остановки тридцать многоэтажных домов. Теперь маршрут автобуса отменили, предприятия почти все лопнули сами собой, большая мощеная площадь превратилась в автомобильное кладбище, а из квартир пустовало по меньшей мере восемьдесят процентов.

Иенсен не без труда отыскал нужный адрес, отъехал на стоянку и вышел из машины. Дом был четырнадцатиэтажный, штукатурка местами обвалилась, местами почернела от непогоды. Каменная дорожка перед домом была усеяна осколками стекла, а деревья и кусты подступали вплотную к бетонному фундаменту. Ясно было, что пройдет еще немного времени, и корни их разорвут мостовую.

Лифт не работал, пришлось тащиться пешком на девятый этаж. Лестничная клетка была холодная, запущенная и темная. Часть дверей была распахнута настежь, открывая взору комнаты в том виде, как их бросили хозяева, захламленные, на потолке и на стенах трещины, сквозь которые задувает ветер.

Попадались и занятые квартиры – об этом можно было судить по кухонному чаду и громовым воплям телевизоров

– шла утренняя передача. Должно быть, стены и междуэтажные перекрытия строились без звукоизоляционной прокладки.

Одолев пять этажей, Иенсен запыхался, а к девятому у него больно сдавило грудь и заныло под ложечкой. Прошло несколько минут, и одышка улеглась. Тогда он достал служебный значок и постучал в дверь. Хозяин открыл сразу. И удивился:

– Полиция? Я абсолютно трезв вот уже несколько лет.

– Моя фамилия Иенсен, я комиссар шестнадцатого участка. Я веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и прежнего места работы.

– И что же?

– Несколько вопросов.

Хозяин пожал плечами. Он был опрятно одет, худощав и с погасшим взглядом.

– Тогда войдите.

Квартира была стандартного типа, меблировка соответственная. На стене висела книжная полка с десятком книжек, а на столе стояла чашка кофе, лежали хлеб, масло, сыр и газета.

– Садитесь, пожалуйста.

Иенсен огляделся. Квартира очень напоминала его собственную. Он сел, достал ручку, раскрыл блокнот.

– Когда вы ушли из издательства?

– В декабре прошлого года, как раз перед рождеством.

– По собственному желанию?

– Да.

– Работали долго?

– Да.

– А почему ушли?

Хозяин отхлебнул кофе. Взглянул на потолок.

– Это долгая история. Вряд ли она вас заинтересует.

– Почему вы ушли?

– Будь по-вашему. У меня нет секретов. Просто все это нелегко сколько-нибудь связно изложить.

– Попытайтесь.

– Так вот, утверждение, что я ушел по собственному желанию, можно принять за истину только с оговоркой.

– Уточните.

– Если даже затратить на это несколько дней, все равно вы ничего не поймете. Я могу лишь поверхностно изложить ход событий.

Он сделал паузу.

– Но сперва я хотел бы узнать, зачем вам это понадобилось. Меня в чем-нибудь подозревают?

– Да.

– И вы, конечно, не скажете в чем?

– Нет.

Хозяин встал и подошел к окну.

– Я переехал сюда, когда этот район только начали заселять. Это было не так уж давно. И вскоре я поступил в концерн: меня привел туда несчастный случай.

– Несчастный случай?

– До этого я служил в другом журнале. Вы, наверно, такого и не помните. Его издавали социал-демократическая партия и объединение профсоюзов. Это был последний крупный журнал в стране, не зависящий от концерна. У

него были свои амбиции, культурные в частности, хотя положение на этом фронте начало заметно ухудшаться.

– Культурные амбиции?

– Ну да, он ратовал за настоящее искусство и поэзию, публиковал серьезные рассказы и тому подобное. Я не силен в этих вопросах, я репортер, я занимался политическими и социальными проблемами.

– Вы были социал-демократом?

– Я был радикалом. Точнее говоря, я принадлежал к крайнему левому крылу социал-демократов, но об этом я и сам не догадывался.

– Дальше.

– Дела шли далеко не блестяще. Журнал почти не давал дохода, хотя и убытков тоже не приносил. Он имел довольно большой круг читателей, которые ему доверяли. И

вообще он служил единственным противовесом всем журналам концерна, он боролся с концерном и с издательством, он критиковал его, отчасти прямо, отчасти косвенно, благодаря самому факту своего существования.

– Как?

– Полемические статьи, передовицы, критические выступления. Честный и серьезный подход к поднимаемым вопросам. Деятели Дома, разумеется, ненавидели его лютой ненавистью и наносили ответные удары, но уже на свой лад.

– Как?

– Они увеличивали выпуск безликих массовых серий и развлекательных журналов, а кроме того, они ловко использовали повальную тенденцию современных людей.

– Какую тенденцию?

– Рассматривать картинки, вместо того чтобы читать текст, или если уж читать, то по крайней мере ничего не значащий вздор, а не такие статьи, которые заставляют думать, волноваться, занимать определенную позицию. К

сожалению, именно так обстояло дело уже в мое время.

Рассказчик по-прежнему стоял у окна спиной к посетителю.

– Этот феномен именуется мозговой ленью и является, как говорят, неизбежным следствием, своего рода возрастной болезнью телевизионного века.

Над домом пророкотал самолет. Южнее поселка в нескольких милях от него была посадочная площадка, откуда ежедневно вылетали большие группы людей, чтобы провести свой отпуск за границей, в «специально для этой цели отведенных местах с благоприятными условиями». Такие поездки были доступны со всех точек зрения. Иенсен и сам один раз соблазнился и съездил за границу, но повторять этот эксперимент не желал.

– Словом, это было в те времена, когда многие все еще думали, что спад половой активности вызван радиоактивными осадками. Припоминаете?

– Да.

– Ну, с нашими читателями концерн сладить не мог.

Это был круг не такой уж большой, но зато тесно сплоченный. И наш журнал был им очень нужен. Он служил для них последней отдушиной. Я думаю, издательство больше всего ненавидело нас именно по этой причине. Но нам все-таки казалось, что им с нами не совладать.

Он обернулся и взглянул на Иенсена.

– Сейчас последуют всякие сложности. Я ведь говорил, что так просто это не объяснишь.

– Продолжайте. Что было дальше?

Рассказчик чуть заметно улыбнулся и сел на диван.

– Что было дальше? Самое неожиданное. Они просто-напросто купили нас со всеми потрохами. Чин чином, с персоналом, с идеологией и прочим хламом. За наличные.

Или, если перевернуть по-другому: партия и объединение профсоюзов продали нас врагу.

– Почему?

– Ну, это трудней объяснить. Мы стояли на распутье.

Единое общество принимало вполне зримые черты. История-то давняя. А знаете, что я думаю?

– Нет.

– Как раз тогда социализм в других странах, преодолев все трудности, сумел сплотить людей, помог им осознать себя людьми сделал их свободнее, увереннее, сильнее духовно, показал, чем может и должен стать труд для человека, пробудил человеческую личность к активной деятельности, воспитал в ней чувство ответственности… Мы со своей стороны все так же превосходили их по уровню материального производства, и близилось время, когда следовало использовать на практике наш общий опыт. А

получилось по-другому. Развитие пошло другим путем.

Вам не трудно следить за ходом моих рассуждений?

– Ничуть.

– Здесь всех настолько ослепило сознание собственного превосходства, все головы были настолько забиты верой в успех так называемой практической политики (грубо говоря, у нас считали, что нам посчастливилось примирить и чуть ли не соединить марксизм с плутократией), что наши социалисты сами признали социализм излишним. Впрочем, реакционные теоретики предсказывали это много лет назад. Далее последовали определенные перемены в партийной программе. Из нее просто-напросто вычеркнули тот раздел, где говорилось о том, какой опасностью чревато становление Единого общества. Шаг за шагом партия отказалась от всех основных положений своей программы. И

одновременно следом за всеобщим оглуплением наступала духовная реакция. Вы понимаете, к чему я веду?

– Не совсем.

– Тогда-то и была предпринята попытка сблизить крайние точки зрения в различных вопросах. Мысль сама по себе, возможно, не столь дурная, но все методы, которыми пользовались для осуществления ее, сводились к фигуре умолчания, точнее, замалчивания: замалчивали трудности, замалчивали противоречия. Каждую проблему опутывали ложью. Через нее перескакивали путем неуклонного повышения материального уровня, ее обволакивали бездумной болтовней газеты, радио, телевидение.

Вместо фигового листка на эту болтовню навесили термин «занимательные беседы» и надеялись, что замалчиваемые болезни в ходе времени исчезнут сами собой. Но вышло по-другому. Личность почувствовала, что физически она вполне ублаготворена, зато морально над ней учредили опеку; политика, общество стали понятиями расплывчатыми и непостижимыми, все было вполне терпимо и все мало привлекательно. Наступила растерянность, сменившаяся у некоторых равнодушием. А на самом дне притаился беспричинный страх. Да, страх, – повторил он. – Перед чем – не знаю. А вы случайно не знаете?

Иенсен все так же без выражения смотрел на него.

– Может, страх перед жизнью, как это нередко бывает, и самое абсурдное заключалось в том, что внешне жизнь становилась все лучше. На весь протокол какие-нибудь три кляксы: алкоголизм, падение рождаемости, увеличение числа самоубийств. Но говорить об этом считается неприличным – так было, так есть.

Он умолк. И Иенсен не нарушил молчания.

– Одно из положений, распространившееся на все общество сверху донизу – пусть даже никто до сих пор не рискнул произнести его вслух, – сводится к следующему: все должно приносить выгоду. Самое ужасное, что именно эта доктрина и побудила профсоюзы и партию запродать нас тем, кого мы в ту пору считали своими заклятыми, врагами. Нас продали ради денег, а не ради того, чтобы избавиться от нашей откровенности и радикализма. Только потом они осознали двойную выгоду такой сделки.

– И от этого вы ожесточились?

Рассказчик, казалось, не понял вопроса.

– Но даже и не это больше всего оскорбило и унизило нас. Больше всего оскорбило и унизило нас то обстоятельство, что все это делалось без нашего ведома, на высшем уровне, над нашими головами. Мы-то воображали, будто играем определенную роль, будто все, что мы говорим, и все, что мы собой представляем, а заодно и те, кого мы представляем, имеют вес, достаточный по меньшей мере для того, чтобы нас поставили в известность, как намерены с нами обойтись. Но мы напрасно обольщались.

Весь вопрос был улажен с глазу на глаз двумя бизнесменами в рабочем порядке. Один из них был шеф издательства, другой – глава объединения профсоюзов. Затем сделку довели до сведения премьер-министра и партии, чтобы те уладили кое-какие практические детали. Тех, чьи имена пользовались известностью, и тех, кто занимал у нас руководящие посты, рассовали по всяким синекурам в правлении концерна, а остальные пошли в придачу. Самым незначительным просто указали на дверь. Я принадлежал к промежуточной категории. Вот как оно было. С таким же успехом это могло произойти в средние века. Так бывало всегда. Это доказало нам, сотрудникам журнала, что мы ничего не значим и ни на что не способны. Это было страшней всего. Это было смертоубийством. Это убило идею.

– И от этого вы ожесточились?

– Скорее отупел.

– Но вы испытывали ненависть к своей новой службе?

Концерну? Его шефам?

– Ничуть. Если вы так подумали, значит, вы не поняли меня. Ибо со своей точки зрения они действовали в строгом соответствии с логикой: чего ради они стали бы отказываться от такого доступного триумфа? Представьте себе, что генерал Миаха во время сражения за Мадрид позвонил генералу Франко и спросил у него: «Не хотите ли по дешевке откупить у меня мою авиацию? Уж больно много она жрет бензина». Это сравнение вам что-нибудь объясняет?

– Ничего.

– Впрочем, оно не совсем точно. Ну что ж, тогда я дам вполне однозначный ответ на ваш вопрос: нет, я не испытывал ненависти к издательству ни тогда, ни позже. Ко мне даже неплохо относились.

– И все же уволили?

– На самых гуманных условиях. К тому же учтите, что я сам их на это спровоцировал.

– Чем?

– Я умышленно злоупотребил их доверием, так это у них называется.

– Как?

– Осенью меня послали за границу собирать материал для серии статей. Статьи должны были представить целую человеческую жизнь, путь человека к почестям и богатству. Речь шла об одном всемирно известном артисте телевидения, об одном из тех, которыми без конца пичкают публику во всех передачах. Предыдущие годы я только тем и занимался, что писал гладкие, красивые биографии известных людей. Но впервые меня откомандировали для этой цели в чужую страну.

Он улыбнулся все той же чуть заметной улыбкой и забарабанил пальцами по краю стола.

– Моя знаменитость, мой герой родился в социалистической стране, одной из тех, чье существование тщательно замалчивается. Я даже думаю, что наше правительство до сих пор ее не признало.

Он взглянул на Иенсена пытливо и грустно.

– И знаете, что я сделал? Я написал серию статей, где подробно и доброжелательно проанализировал политику и культурный уровень этой страны, сравнил их с нашей обстановкой. Мои статьи, конечно, так и не увидели света, да я и не ждал этого.

Он смолк ненадолго, потом, нахмурив брови, продолжал:

– А самое забавное, что я до сих пор не знаю, зачем я это сделал.

– Назло?

– Возможно. Но до сих пор, много лет подряд, я ни с кем не беседовал на эту тему. И не знаю, с чего я вдруг сейчас разговорился об этом. Во всяком случае, ни о чем таком я не думал. Проработав в издательстве с полмесяца, я потерял интерес ко всему на свете, после чего начал писать то, что они хотели, страницу за страницей. Сначала они действительно относились ко мне серьезней, чем я того заслуживал. А потом убедились, что я вполне безопасен и могу быть отличным винтиком в их большой машине. Тогда – и лишь тогда – они подумывали о том, чтобы перевести меня в особый отдел. Вы, верно, о нем и не слыхали?

– Нет, слыхал.

– Его можно назвать иначе – тридцать первым отделом.

Он считается, у них одним из главных отделов. Почему – не знаю. Говорят о нем редко, деятельность его проходит в условиях строжайшей секретности. Они занимаются каким-то планированием. На нашем профессиональном жаргоне их называют «макетная группа». И вот меня совсем уже было надумали перевести в тридцать первый, но потом, должно быть, спохватились, что я ни на что больше не гожусь, кроме как на сочинение красивых и прилизанных жизнеописаний известных людей. Кстати, они были правы.

Он рассеянно провел пальцами по краю чашки.

– Тут я вдруг выкинул этот фортель. Ну и удивились же они! Иенсен кивнул.

– Видите ли, я понимал, что больше ничего не смогу написать, и мне нестерпима была мысль, что последние строки, которые выйдут из-под моего пера, будут приторной и лживой стряпней на тему о каком-то прохвосте, будут восхвалением негодяя, который зарабатывает миллионы своим уродством и безголосьем, который разъезжает по свету и устраивает дебоши в притонах для педерастов.

– Последние строки?

– Ну да. Я выдохся. Я и раньше понимал, что исписался до конца и больше ни на что не способен. Это сознание вдруг нахлынуло на меня. Со временем я подыщу себе какую-нибудь другую работу, все равно какую. Для журналиста не так просто подыскать другую работу: мы ведь, по сути дела, ничего не умеем. Но и это уладится, в наши дни совсем не обязательно что-нибудь уметь.

– А на какие средства вы живете?

– Издательство обошлось со мной очень милостиво.

Они сказали, будто давно заметили, что я исписался, выплатили мне жалованье за четыре месяца и отпустили с богом.

– И даже вручили диплом?

Рассказчик удивленно взглянул на Иенсена.

– Вручили. Смешно, правда? А вы откуда это знаете?

– Где ваш диплом?

– Да нигде. Я мог бы, конечно, напеть вам, что, мол, разорвал диплом на мелкие кусочки и выбросил их с тридцатого этажа. Но если говорить по правде, я самым прозаическим образом выкинул его, прежде чем покинуть издательство.

– Вы его хоть скомкали?

– А как же? Иначе он не влез бы в корзину для бумаг.

Он, сколько мне помнится, был довольно большого формата. А почему вы об этом спрашиваете?

Тут Иенсен задал еще четыре вопроса.

– Это ваша постоянная квартира?

– Как я уже вам говорил, я живу здесь со дня сдачи дома в эксплуатацию и намерен жить, пока не отключат свет и воду. Теперь здесь стало даже лучше, чем прежде. Соседей никаких, и поэтому не приходится страдать от немыслимой звукопроводимости.

– Почему особый отдел называется тридцать первым?

– Он помещается на тридцать первом этаже.

– Разве там есть тридцать первый этаж?

– Да, на чердаке, над редакциями массовых выпусков, под самой крыше. Лифт туда не ходит.

– А вы там бывали?

– Ни разу. Большинство сотрудников вообще не знает, что он существует.

На прощанье хозяин сказал:

– Я сожалею, что так разговорился. Когда для скорости перескакиваешь с пятого на десятое, все выглядит наивно и запутанно. Но вы настаивали… И еще, самое последнее: вы до сих пор меня в чем-то подозреваете?

Иенсен уже вышел на площадку и ничего ему не ответил. А хозяин стоял в дверях. Лицо его не выражало беспокойства – только равнодушие и бесконечную усталость.


19

Несколько минут Иенсен неподвижно сидел в машине, просматривая свои заметки. Потом перевернул страницу и записал: «№ 3. Бывший главный редактор. 48 лет. Не замужем. Освобождена от занимаемой должности по собственному желанию и с полной пенсией».

Номер третий была женщина.

Сверкало солнце, белое и безжалостное. Была суббота, и часы показывали без одной минуты двенадцать. Оставалось ровно тридцать шесть часов. Он включил зажигание, и машина тронулась.

Он не стал слушать приемник. И хотя дорога шла через центр, даже не подумал заехать в свой участок.

Зато перед кафе-автоматом он остановился и долго изучал три рекомендуемых на сегодня завтрака.

Меню было разработано в специальном отделе министерства народного здравоохранения. Приготовление пищи было централизовано и сосредоточено в руках гигантского синдиката продовольственных товаров. Одни и те же блюда подавались во всех предприятиях общественного питания. Иенсен так долго изучал меню, что люди, стоявшие за ним, начали проявлять беспокойство. Затем он нажал одну из кнопок, получил уставленный тарелками поднос и пристроился у ближайшего столика.

Здесь он внимательно осмотрел свою добычу: молоко, морковный сок, несколько биточков, несколько листков капусты и две разваренные картофелины.

Иенсен ужасно хотел есть, но положиться на свой желудок он не мог. Поэтому после длительных раздумий он отковырнул кусок биточка, долго жевал его, запил морковным соком и вылез из-за стола.

Улица, которую он разыскивал, была расположена восточнее кафе, очень недалеко от центра и в таком районе, где с давних пор селились сохранившиеся по чистой случайности представители привилегированных классов. Дом блистал новизной, и строили его явно не по типовому проекту. Он принадлежал концерну, помимо квартир, в нем были залы заседаний и большая студия со стеклянной крышей и балконом.

Открыла женщина, приземистая и расплывшаяся. Белокурые волосы были затейливо начесаны, а тон на гладко-розовом лице положен так густо, что оно напоминало цветную иллюстрацию.

Пеньюар из тонкой прозрачной материи был выдержан в двух тонах голубом и розовом. Красные домашние туфли на высоком каблуке были украшены золотым шитьем и диковинными пестрыми помпошками.

Иенсену сразу показалось, что он видел однажды точно такой же туалет на цветной вкладке в одном из ста сорока четырех журналов.

– А к нам мужчина, – жеманно хихикнула женщина.

– Я Иенсен, комиссар шестнадцатого участка. Я веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и прежнего места работы, – бесцветным голосом отрапортовал Иенсен и предъявил свой значок.

За это время он, глядя через плечо женщины, успел изучить убранство комнаты.

Она была большая, просторная и богато обставленная.

На фоне вьющихся растений и драпировок – преимущественно пастельных тонов – стояла низкая мебель какого-то светлого дерева. Все в целом сильно смахивало на будуар дочери американского миллионера, прямиком доставленный сюда с промышленной ярмарки и до безобразия увеличенный.

На диване в углу сидела еще одна женщина – брюнетка, заметно моложе первой. На одном из столиков Иенсен увидел бутылку хереса, рюмку и кошку какой-то заморской породы.

Обладательница розово-голубого пеньюара впорхнула в комнату.

– Ах, как интересно! К нам пришел сыщик.

Иенсен последовал за ней.

– Да, душечка, можешь себе представить – это самый взаправдашний сыщик из какой-то специальной полицейской конторы или участка, как это у них называется… ни дать ни взять наш собственный рассказ в картинках.

Она повернулась к Иенсену и защебетала.

– Садитесь, мой дорогой, садитесь. И вообще будьте в моем маленьком гнездышке как у себя дома. Рюмочку хереса не желаете?

Иенсен покачал головой и сел.

– Ах, я совсем забыла представить вам свою гостью, это одна из моих любимых сотрудниц, одна из тех, кто встал к штурвалу, когда я сошла на берег.

Брюнетка взглянула на Иенсена беглым равнодушным взглядом, после чего послала хозяйке вежливую подобострастную улыбку. Та опустилась на диван, склонила голову набок и заморгала, как маленькая девочка. Потом вдруг спросила деловито и сухо.

– Итак, чем могу служить?

Иенсен достал блокнот и ручку.

– Когда вы ушли с работы?

– Под Новый год. Только, умоляю, не говорите «работа». Журналистика – это призвание, не меньше чем профессия врача и священника. Ни на одну минуту ты не должен упускать из виду, что все читатели – твои собратья, почти твои духовные пациенты. Ты вживаешься в ритм своего журнала, ты думаешь только о своих читателях, ты отдаешь им себя без остатка, целиком.

Гостья внимательно разглядывала свои туфли, закусив губу. Углы рта у нее подергивались, словно она удерживала крик или смех.

– А почему вы ушли?

– Я ушла из издательства, поскольку считала, что моя карьера уже достигла своего апогея. Я осуществила все, к чему стремилась, – двадцать лет я вела свой журнал от победы к победе. Не будет преувеличением сказать, что я создала этот журнал своими руками. Когда я пришла туда, он не имел никакого веса, ну решительно никакого. В самый короткий срок он – под моим руководством – стал одним из крупнейших женских журналов у нас в стране, а еще через незначительное время вообще крупнейшим. И

является таким до настоящей минуты.

Она бросила на брюнетку торопливый взгляд и ехидно продолжала:

– Вы спросите, как я этого достигла? Отвечу: труд, труд и полнейшее самоотречение. Надо жить во имя стоящей перед тобой задачи, надо мыслить иллюстрациями и полосами, надо чутко прислушиваться к голосу читателей для того… – она задумалась, – для того, чтобы удовлетворить их законное стремление позолотить будни красивыми грезами, идеалами, поэзией.

Она пригубила рюмку хереса и ледяным тоном продолжала:

– Чтобы совершить все это, надо обладать тем, что мы называем чутьем. И в отношениях к своим сотрудникам надо проявлять то же самое чутье. Увы! Лишь немногие наделены этим даром. Порой приходится не щадить себя, чтобы как можно больше дать другим.

Она закрыла глаза, и голос ее зажурчал:

– И все это ради одной цели: журнал и его читатели.

– Ради двух, – поправил Иенсен.

Брюнетка глянула на него – быстро, испуганно. Хозяйка не реагировала.

– А вы знаете, как я сделалась главным редактором?

– Нет.

Очередная смена интонаций, теперь ее голос стал мечтательным.

– Это похоже на сказку, я вижу это перед собой как новеллу в иллюстрациях – из действительности. Слушайте, как все вышло…

Лицо и голос снова меняются:

– Я родилась в простой семье и не стыжусь этого. –

Теперь голос агрессивный, уголки рта опущены, а нос, напротив, задран.

– Слушаю вас.

Быстрый, испытующий взгляд на посетителя, и – деловитым голосом:

– Шеф концерна – гений. Ничуть не меньше. Великий человек, куда выше, чем Демократ.

– Демократ?

Она, хихикая, покачала головой:

– Ах, я вечно путаю имена. Разумеется, я имела в виду кого-то другого. Всех не упомнишь.

Иенсен кивнул.

– Шеф принял меня сразу, хотя я занимала до того очень скромный пост, и передал мне журнал. Это была неслыханная смелость. Вообразите: молоденькая, неопытная девочка – и вдруг редактор большого журнала. Но во мне оказались именно те свежие соки, которые и нужно было туда влить. За три месяца я сумела изменить лицо редакции, я разогнала бездельников. За полгода он стал любимым чтением всех женщин. И остается таковым до сих пор.

Еще раз переменив голос, она обратилась к брюнетке:

– Не забывайте, что и восемь полос гороскопов, и киноновеллы в иллюстрациях, и рассказы из жизни матерей великих людей – все это ввела я. И что именно благодаря этим нововведениям вы процветаете. Да, еще изображения домашних животных в четыре краски.

Она слабо взмахнула рукой, ослепляя посетителя блеском своих колец, и продолжала скромно:

– Я говорю это не для того, чтобы напроситься на комплимент или похвалу. Достаточной наградой мне были письма, согревающие сердце письма от благодарных читательниц, сотни тысяч писем. – Она смолкла ненадолго, все так же простирая руку вперед и склонив голову к плечу, словно засмотрелась в туманную даль.

– Не спрашивайте меня, как мне удалось этого достичь, – заговорила она, стыдливо потупясь. – Такое просто чувствуешь, но чувствуешь с уверенностью, как знаешь, к примеру, что любая женщина мечтает хоть раз в жизни поймать чей-нибудь взгляд, полный страстного желания…

У брюнетки вырвался какой-то придушенный, булькающий звук.

Хозяйка вся подобралась и взглянула на нее с откровенной ненавистью.

– Конечно, так было только в наше время, – сказала она отрывисто и презрительно, – когда у нас, женщин, был еще огонек под бельем.

Лицо у нее вдруг обмякло, и целая сеть морщин наметилась вокруг глаз и рта. Со злости она даже начала грызть ноготь, длинный острый ноготь, покрытый перламутром.

– Когда вы ушли, вам вручили диплом?

– Да, конечно. Удивительной красоты. – Опять вернулась на лицо усмешка шаловливого подростка и заиграли глаза. – Хотите посмотреть?

– Да.

Она грациозно встала и покачивая бедрами, вышла из комнаты. Брюнетка в совершенном ужасе поглядела на

Иенсена. Хозяйка вернулась, прижимая документ к груди.

– Вы только подумайте: все сколько-нибудь значительные личности поставили здесь свои подписи. Даже одна принцесса.

Она развернула диплом. Пустая левая сторона была вся испещрена подписями.

– Мне думается, это был самый дорогой подарок из сотен полученных мной подарков. Со всех концов страны, хотите посмотреть?

– Спасибо, это не требуется, – сказал Иенсен.

Она растерянно улыбнулась.

– Скажите тогда, почему вы, полицейский комиссар, приходите ко мне и выспрашиваете меня?

– Я не уполномочен обсуждать этот вопрос, – ответил

Иенсен.

Целая серия разнообразнейших выражений сменилась за секунду на ее лице. Потом она всплеснула руками, беспомощно, совсем по-бабьи, и покорно сказала:

– Ну что ж, тогда я подчиняюсь…

Они вышли вместе с брюнеткой. Едва лифт тронулся, спутница Иенсена всхлипнула и сказала:

– Не верьте ни единому слову. Она все врет, она страшная женщина, она просто чудовище. Про нее рассказывают такие ужасы.

– Да?

– Она ходячее воплощение гнусности и любопытства.

Она до сих пор держит в руках все нити, хотя из издательства ее удалось выжить. А теперь она заставляет меня шпионить. Каждую среду и субботу я должна являться к ней и приносить подробный отчет. Ей надо быть в курсе.

– Зачем же вы соглашаетесь?

– Неужели непонятно? Да стоит ей захотеть – она прищелкнет меня за десять минут, как вошь. Она издевается надо мной. О, господи…

Иенсен ничего не ответил. Когда они спустились вниз, Иенсен снял фуражку и распахнул перед ней двери лифта.

Молодая женщина боязливо глянула на него и выбежала на улицу.

Движение за это время стало заметно меньше. Была суббота. Часы показывали без пяти четыре. В правом подреберье опять заныло…


20

Иенсен выключил зажигание, но не вышел из машины, и открытый блокнот по-прежнему лежал на баранке.

Только что Иенсен сделал следующую запись: «№ 4. Художественный директор. 20 лет. Не замужем. Ушла по собственному желанию».

Номер четыре тоже была женщина.

Дом, где она жила, был расположен на другой стороне улицы. Не очень новый, но вполне ухоженный дом. Квартира ее оказалась внизу, не пришлось подниматься. Иенсен позвонил. Безрезультатно. Позвонил еще несколько раз, потом дал один резкий продолжительный звонок и даже подергал ручку. Заперто. Из-за двери не доносилось ни звука. Он постоял немного в молчании. Тем временем за дверью зазвонил телефон. Тогда Иенсен вернулся в машину, открыл блокнот, пропустил в нем пять чистых страниц и на шестой написал: «№ 5. Журналист. Холост. 52 года. Срок службы истек в соответствии с контрактом».

На сей раз ему повезло: нужная улица находилась в этом же районе, всего через каких-нибудь пять кварталов.

И дом очень напоминал тот, в котором Иенсен побывал десять минут назад: длинное, желтое пятиэтажное здание, стоящее под углом к улице. Весь район был застроен точно такими же панельными домами.

На дверях висела дощечка с именем владельца. Имя было составлено из газетных букв. Часть букв стерлась, некоторые отклеились, и прочесть имя было нелегко. Звонок работал, и в квартире за закрытой дверью кто-то возился, но открыли дверь только через несколько минут.

Открывший казался старше своих лет и, судя по всему, совершенно за собой не следил: всклокоченные длинные волосы и густая седая щетина на лице. На нем была грязная кремовая рубашка, спустившиеся брюки и стоптанные черные ботинки. Иенсен нахмурил брови. По нынешним временам плохо одетые люди стали музейной редкостью.

– Я Иенсен, комиссар шестнадцатого участка, я веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и места работы.

Значок он показывать не стал.

– Предъявите документы, – немедленно отозвался хозяин, и Иенсен показал ему свой эмалированный жетончик.

– Входите, – сказал хозяин. Он держался очень уверенно, чтобы не сказать заносчиво.

Беспорядок в квартире производил прямо-таки сокрушительное впечатление. На полу валялись бумаги, газеты, книги, гнилые апельсины, набитые доверху пакеты для мусора, грязное белье и немытая посуда. Меблировку составляли несколько деревянных стульев, два полуживых кресла, один колченогий стол и диван с неубранной постелью. На столе все было сдвинуто к одному краю, вероятно, чтобы освободить место для пишущей машинки и объемистой рукописи. Поверх всего лежал толстый слой пыли. Воздух в комнате был затхлый и с явной примесью спирта. Хозяин освободил и вторую часть стола с помощью свернутой в трубку газеты. Обрывки бумаги, какая-то домашняя утварь и очистки шлепнулись на пол.

– Садитесь! – Он придвинул Иенсену стул.

– Вы пьяны, – сказал Иенсен.

– Нет, не пьян, а под хмельком. Я ни разу в жизни не был пьян, а под хмельком я почти всегда. Но между первым и вторым имеется существенная разница.

Иенсен сел. Небритый хозяин наклонился к нему,

– А вы наблюдательны, иначе бы вы ни за что этого не заметили. Большинство не замечают.

– Когда вы ушли оттуда?

– Два месяца назад. А почему вы спрашиваете?

Иенсен положил блокнот на стол и начал его перелистывать. Когда он дошел до той страницы, где был записан номер третий, хозяин заглянул через его плечо:

– Ого, я очутился в изысканном обществе, – сказал он.

Иенсен молча перелистывал блокнот.

– Меня удивляет, что вы побывали у этой ведьмы и сохранили рассудок, – сказал хозяин и обошел вокруг стола. – Вы у нее были дома? Вот уж ни за что бы не рискнул!

– Вы ее знаете?

– Ну еще бы. Я уже работал в журнале, когда она пришла. Ее назначили главным редактором. И я усидел на месте в течение года.

– Усидели?

– Ну, я был тогда сильней и моложе.

Он сел на диван, запустил правую руку под груду грязных одеял, простынь и подушек и достал бутылку.

– Раз вы все равно догадались, дальнейшее не играет никакой роли. Кроме того, как уже говорилось, я не пьянею. Я только становлюсь более решительным.

Иенсен не сводил с него глаз.

Хозяин глотнул из бутылки, отставил ее и спросил:

– А чего вам, собственно говоря, нужно?

– Некоторые сведения.

– О чем?

Иенсен не ответил.

– Если вы желаете получить некоторые сведения об этой старой стерве, вам повезло. Мало кто знает ее лучше, чем я. Я мог бы написать ее биографию.

Хозяин умолк, но, видимо, не потому, что ждал ответа.

Он, прищурясь, взглянул на посетителя, потом обратил взгляд к окну, мутному от грязи. Несмотря на опьянение, взгляд у него был цепкий и внимательный.

– А вы знаете, как она сделалась главным редактором крупнейшего журнала в стране?

Иенсен промолчал.

– Жаль, – задумчиво пробормотал хозяин. – Очень жаль, что об этом почти никто не знает. А ведь ее вступление в должность представляет собой переломный момент в истории печати.

Наступила тишина. Иенсен без тени любопытства смотрел на хозяина и крутил между пальцами авторучку.

– Вы знаете, кем она работала, прежде чем податься в главные редакторы?

Хозяин гаденько захихикал.

– Уборщицей. А вы знаете, где она убирала?

Иенсен изобразил маленькую пятиконечную звездочку на чистой странице блокнота.

– В святая святых. На этаже, где помещается дирекция концерна. Как она туда прорвалась, я вам не скажу, но, уж конечно, не по воле случая.

Он нагнулся, поднял бутылку.

– Она могла и не такое устроить. Понимаете, она была соблазнительна, до чертиков соблазнительна. Так думал каждый, пока не знакомился с ней.

Он сделал глоток.

– В то время уборка производилась после рабочего дня.

Уборщицы приходили к шести. Все, кроме нее. Они приходила на час раньше, когда шеф, как правило, сидел у себя в кабинете. Шеф обычно отпускал секретаршу в пять часов, чтобы оставшийся час без помех заняться чем-то другим.

Не знаю, чем именно. Но могу догадаться, – добавил он и поглядел в окно.

Уже смеркалось. Иенсен посмотрел на часы. Четверть седьмого.

– Точно в четверть шестого она открывала дверь его кабинета, заглядывала туда, говорила: «Ах, простите» – и снова закрывала дверь. Когда он уходил домой или просто шел в туалет или еще куда-нибудь, он всякий раз успевал заметить, как она скрывается за углом коридора.

Иенсен раскрыл было рот, хотел что-то сказать, но тут же передумал.

– Особенно соблазнительной казалась она со спины. Я

хорошо помню, как она выглядела. Она носила голубую юбку, белую косынку, белые туфли на деревянной подметке – только на босу ногу. Должно быть, она кое-что пронюхала. Помнится, про шефа ходили разговоры, что он не может равнодушно видеть подколенные ямки ни у одной женщины.

Хозяин встал, подошел, волоча ноги, к выключателю и зажег свет.

– С тех пор как шеф начал повсюду натыкаться на нее, дело двинулось вперед семимильными шагами. Он у нас славился по этой части. Говорили также, что он любит знакомиться по всем правилам. Вот пижон, верно? И знаете, что было дальше?

Лампочка под потолком была окутана толстым слоем пыли и светила сквозь него робко и неверно.

– Она ему толком не отвечала. Пробормочет что-то смиренное и невразумительное и уставится на него глазами лани. И так все время.

Иенсен добавил к первой вторую звездочку. Шестиконечную.

– После этого она накрепко засела у него в голове. Он рыл землю носом. Он пытался выяснить ее адрес. Не вышло. Черт ее знает, где она обитала в ту пору. Говорили даже, что он посылал людей выследить ее, но она ускользала от них. Потом она начала приходить на пятнадцать минут позже срока. А он все сидел. Она приходила с каждым днем позже и позже, а он по-прежнему сидел у себя в кабинете и делал вид, будто чем-то занят. И вот как-то раз…

Он умолк. Иенсен терпеливо ждал полминуты. Потом он поднял глаза и без всякого выражения посмотрел на рассказчика.

– Можете себе представить, что шеф совершенно ошалел. Однажды она вообще заявилась в половине девятого, когда остальные уборщицы давно ушли. В кабинете у него было темно, но она прекрасно знала, что он еще здесь, потому что видела на вешалке его пальто. И вот она начала расхаживать по коридору, грохоча деревянными подметками, а потом вдруг взяла свое ведро, вошла к нему и захлопнула за собой дверь.

Он рассмеялся громко и с клекотом.

– Чего было! – сказал он. – Шеф стоял, притаившись за дверью, в одной рубашке, он взвыл и как набросится на нее; содрал с нее платье, опрокинул ведро, повалил ее на пол.

Она, конечно, отбивалась, и вопила, и…

Рассказчик перебил себя на полуслове и поглядел на слушателя с нескрываемым торжеством.

– …и как по-вашему, чем это все кончилось?

Иенсен упорно созерцал какой-то предмет на полу, и определить, слушает ли он, было затруднительно.

– В эту секунду ночной вахтер, в форме, конечно, и со связкой ключей на животе, распахнул дверь и посветил своим фонарем. Когда он увидел такую картину, он до смерти напугался, быстро захлопнул дверь и давай бог ноги. А шеф припустил за ним. Вахтер – в лифт, а шеф за ним – успел вскочить, прежде чем закрылись двери. Он думал, что вахтер поднимет страшный шум, а бедняга просто до смерти перепугался и решил, что его прогонят с работы. Уж конечно, она все наперед рассчитала и знала с точностью до секунды, когда вахтер делает обход и засекает время на контрольных часах.

Рассказчик прямо забулькал от подавляемого смеха и самозабвенно запустил руки в сбитые простыни.

– Итак, вообразите: шеф концерна садится в лифт в одной нижней рубашке, а вместе с ним едет окаменевший от страха вахтер в полной форме, даже при головном уборе, с фонарем, дубинкой и большой связкой ключей. Ну, доехали они почти до бумажного склада, тут кто-то из них спохватился, остановил лифт, нажал другую кнопку, и они снова поехали вверх. Но пока они добрались доверху, вахтер успел из вахтера превратиться в коменданта здания, несмотря на то что за все время не издал ни звука.

Рассказчик умолк. Огонь в его глазах погас, он сразу сник.

– Прежний комендант получил отставку за неумение подбирать кадры.

Потом начались переговоры, и уж тут она разыграла все как по нотам, потому что ровно через неделю мы узнали из приказа по редакции, что наш главный редактор отстранен от должности, а еще через пятнадцать минут в редакцию заявилась она, и тут пошла такая свистопляска…

Рассказчик вдруг спохватился, что у него есть бутылка, и отхлебнул из нее.

– Понимаете, журнал у нас был неплохой, но расходился он плохо. Хотя мы писали исключительно о принцессах и о том, как наилучшим образом печь пряники, для широких читательских кругов он был все-таки чересчур сложен, и шел даже разговор о том, чтобы прикрыть его. Но тут…

Он испытующе поглядел на Иенсена, чтобы установить лучший контакт с аудиторией, но поймать его взгляд так и не сумел.

– Она учинила форменный погром. Практически она разогнала почти всех сотрудников и набрала на их место самых феноменальных идиотов. Ответственным секретарем редакции она назначила одну парикмахершу, которая даже не подозревала о том, что на свете существует точка с запятой. Когда ей первый раз попалась на глаза пишущая машинка, она зашла ко мне спросить, что это такое, а я так дрожал за свое место, что не смел даже огрызнуться.

Помнится, я ответил, что, должно быть, мы имеем дело с очередной выдумкой всяких там интеллигентов.

Он задвигал беззубыми челюстями.

– Эта гадина ненавидела все причастное к интеллигентности, а с ее точки зрения интеллигентностью считалось решительно все начиная с умения связно излагать свои мысли на бумаге. Я смог усидеть единственно потому, что «вел себя не так, как другие, – не умничал». И потому, что взвешивал каждое свое слово. Я помню, как один репортер из новеньких сдуру рассказал ей историю о другом главном редакторе, нарочно, чтобы выслужиться. История была подлинная и до чертиков смешная. Вот послушайте: какой-то сотрудник идеологического отдела явился к редактору отдела культуры в одном из крупнейших журналов и сказал, что Август Стриндберг – мировой писатель и что картину «Фрекен Юлия» можно, без сомнения, напечатать в иллюстрациях, если предварительно слегка переработать ее, убрать из нее классовые различия и другие непонятные места. Редактор глубокомысленно нахмурился, а затем переспросил: «Как, ты говоришь, его зовут?» А идеолог ему и отвечает: «Август Стриндберг, будто сам не знаешь».

И тогда редактор сказал: «Не возражаю. Скажи ему, чтобы он забежал завтра в «Гранд-отель» часиков около двенадцати. Мы с ним позавтракаем и перетолкуем насчет гонорара». Ну, репортер, стало быть, все это ей и рассказал. А

она смерила его ледяным взором и говорит: «Не нахожу в этом ничего смешного». И спустя два часа он уже собирал свои манатки.

Рассказчик опять захихикал себе под нос. Иенсен поднял глаза и без выражения посмотрел на него.

– Сейчас начнется самое пикантное. Эта ведьма благодаря своей уникальной глупости сумела вдвое увеличить тираж за полгода. Журнал заполонили фотографии собак, и детей, и кошек, и цветов, и гороскопы, и френология, и как надо гадать на кофейной гуще, и как поливать герань, и ни одной запятой не было там, где положено, а народ его покупал. То малое, что именовалось текстом, было так ничтожно и так наивно! Оно вполне могло выдержать конкуренцию с тем, что пишется сегодня. Мне, черт меня подери, не разрешали написать слово «локомотив», не объяснив, что это, мол, такой аппарат на колесах, он ходит по рельсам и тянет за собой вагоны. А для нашего шефа это была великая и знаменательная победа. Все в один голос превозносили его беспримерную дерзость и дар предвидения и утверждали, что этот маневр произвел революцию в журнальном деле и заложил основы современной журналистики.

Он еще раз приложился к бутылке.

– Все складывалось блестяще. Только одна ложка дегтя портила бочку меду – наш вахтер. Он так загордился своей новой должностью, что не мог утаить, как она ему досталась. Но скоро этому пришел конец. Через полгода он погиб, вылезая из кабины непрерывного лифта. Кабина застряла, не достигнув этажа, а когда он начал вылезать из нее, снова тронулась. И его просто-напросто разрезало пополам. Поскольку все знали, как он глуп, проще всего было предположить, что это произошло по его собственной вине.

Рассказчик прижал ладонь к губам и долго, натужно кашлял. Когда кашель улегся, он продолжал:

– А она свирепствовала дальше. Она пообтесалась, и претензии у нее с каждым годом становились все безудержнее. Журнал был забит фасонами каких-то немыслимых платьев. Ходили слухи, что она получает взятки от фабрикантов. Наконец ее удалось спровадить, но за большую цену. Шефу пришлось выложить четверть миллиона наличными, чтобы она согласилась раньше срока уйти на покой – с полной пенсией.

– А почему ушли вы?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Почему ушли вы?

Бутылка была пуста. Хозяин передернул плечами и возбужденно объяснил:

– Меня устранили. Без разговоров. И не выплатили ни единого эре в награду за все эти годы.

– По какой причине?

– Просто хотели избавиться от меня. Должно быть, мне не хватало внешней импозантности. Я не мог достойно представлять издательство. А кроме того, я исписался и не мог выжать из себя ни одной строчки, самой дурацкой. Так кончаем мы все.

– Это и послужило официальным поводом?

– Нет.

– Что же послужило официальным поводом?

– Я выпивал прямо в редакции.

– И вы сразу же ушли?

– Да. То есть формально меня не уволили. Мой контракт был составлен так, что давал им возможность в любое время выставить меня за дверь.

– Вы протестовали?

– Нет.

– Почему?

– Бессмысленно. Им посчастливилось подобрать такого директора по кадрам, который раньше возглавлял профсоюз журналистов и до сих пор заправляет там по своему усмотрению. Он знает все ходы и выходы. Ни один простой смертный не может с ним тягаться. Захочешь пожаловаться, к нему же и попадешь. Как он решит, так оно и будет. Хитро придумано, но так обстоит дело повсюду. Их юрисконсульты по налогам одновременно состоят на жалованье в министерстве финансов. И если раз в пять лет раздается какая-нибудь критика по адресу еженедельников, можете не сомневаться, что они сами сочинили ее для своих же ежедневных выпусков. Но так обстоит дело повсюду.

– И от этого вы ожесточились?

– Не думаю. Это время уже миновало. Кто в наши дни способен ожесточиться?

– Вы получили диплом, когда уходили?

– Не исключено. Внешне там комар носу не подточит.

Директор по кадрам знает толк в таких делах. Он улыбается и протягивает вам сигару одной рукой, а другой хватает вас за глотку. Вообще-то он похож на жабу.

Хозяин уже явно не мог сосредоточиться.

– Вы получили диплом или нет?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Вы получили диплом или нет?

– Может, и получил.

– Вы сохранили его?

– Не знаю.

– Покажите.

– Не могу и не хочу.

– Он здесь?

– Не знаю. Даже если и здесь, мне его не найти. А вы сами могли бы здесь что-нибудь найти?

Иенсен огляделся, потом захлопнул блокнот и встал.

– До свиданья.

– Но вы мне так и не сказали, зачем вы приходили.

Иенсен не ответил. Он надел фуражку и вышел из комнаты. Хозяин продолжал сидеть среди грязных простынь. Он казался серым и поношенным, и взгляд у него был сонный-сонный.

Иенсен включил радиотелефон, вызвал полицейский автобус и указал адрес.

– Злоупотребление алкогольными напитками на дому.

Доставьте его в шестнадцатый участок. И поживей.

На другой стороне улицы Иенсен увидел телефон-автомат, зашел в кабину и позвонил начальнику патруля.

– Домашний обыск. Срочно. Что нужно искать, вам известно.

– Да, комиссар.

– Затем идите в участок и ждите. Его не выпускайте впредь до получения дальнейших распоряжений.

– Под каким предлогом?

– Под каким хотите.

– Понял.

Иенсен вернулся к машине. Едва он отъехал на каких-нибудь пятьдесят метров, ему встретился полицейский автобус.

21

Сквозь почтовую щель пробивался слабый свет. Иенсен достал блокнот и еще раз пробежал глазами свои заметки:

«№ 4. Художественный директор. 20 лет. Не замужем.

Ушла по собственному желанию». Потом он спрятал блокнот в карман, достал значок и нажал кнопку звонка.

– Кто здесь?

– Полиция!

– Будет заливать! Я ведь уже сказала раз и навсегда, что это вам не поможет. Я не хочу.

– Откройте!

– Убирайтесь отсюда! Оставьте меня, ради бога, в покое. И передайте ему, что я не хочу.

Иенсен дважды ударил в дверь кулаком.

– Полиция! Откройте!

Двери распахнулись. Она смерила его недоверчивым взглядом.

– Нет, – сказала она. – Нет, это уже заходит слишком далеко.

Иенсен шагнул через порог и показал ей свой жетон.

– Я Иенсен, комиссар шестнадцатого участка. Я веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и прежнего места работы.

Она вытаращила глаза на эмалированный значок и попятилась назад.

Она была совсем молоденькая, черноволосая, с серыми глазами чуть навыкате и упрямым подбородком, а одета в клетчатую рубашку навыпуск, брюки цвета хаки и резиновые сапоги. И еще она была длинноногая, с очень тонкой талией и крутыми бедрами. Когда она сделала шаг, сразу стало заметно, что под рубашкой у нее ничего не надето.

Коротко остриженные волосы были не расчесаны, и косметики она явно не употребляла.

Чем-то она напоминала женщин на старинных картинах. Трудно было определить выражение ее глаз. В них одинаково читались злость и страх, отчаяние и решимость.

Брюки у нее были измазаны краской, в руках она держала кисть. На полу среди комнаты лежали разостланные газеты, на газетах стояла качалка, явно предназначенная для окраски.

Иенсен обвел комнату глазами. Остальная мебель тоже выглядела так, словно ее подобрали на свалке, чтобы потом раскрасить в радостные цвета.

– Оказывается, вы говорили правду, – сказала она. – С

него сталось натравить на меня полицию. Только этого еще не хватало. Но я должна вас заранее предупредить: вы меня не запугаете. Можете посадить меня, если найдете подходящий повод. На кухне у меня хранится бутылка вина. При желании можете прицепиться к этому. Мне все равно.

Лучше что угодно, чем так, как сейчас.

Иенсен достал блокнот.

– Когда вы ушли оттуда?

– Две недели назад. Не явилась на работу, и все. У вас это считается преступлением?

– А сколько вы там проработали?

– Две недели. Более дурацких вопросов вы не могли придумать, чтобы мучить меня? Я ведь уже сказала, что это ни к чему не приведет.

– Почему вы ушли?

– А вы как думаете? Потому что я не могла больше вытерпеть, чтобы ко мне приставали каждую минуту и следили за каждым моим шагом.

– Вы были художественным директором?

– Никаким не директором, Я служила в отделе оформления. У них это называется клейбарышня. Но я еще клеить толком не выучилась, когда началась эта комедия.

– В чем заключаются обязанности художественного директора?

– Не знаю. По-моему, он сидит и перерисовывает буквы, а то и целые страницы из иностранных журналов.

– Почему же вы ушли с работы?

– Господи, неужели даже полиция у них на жалованье?

Неужели у вас нет ни капли сострадания? Кланяйтесь тому, кто вас послал, и передайте, что ему больше пристало сидеть в сумасшедшем доме, чем валяться в моей постели.

– Почему вы ушли?

– Потому что не выдержала. Неужели так трудно понять? Он положил на меня глаз через несколько дней после моего поступления. Один знакомый фотограф упросил меня сняться для какого-то медицинского текста или уж не помню для чего. И он увидел этот снимок. Я без стеснения поперлась с ним в какой-то подозрительный ресторанчик.

Потом я сдуру пригласила его к себе. А на следующую ночь он мне позвонил, он значит, сам позвонил мне и спросил, не найдется ли у меня дома бутылки вина. А я послала его к черту. И тут-то все и началось.

Она стояла, широко расставив ноги, и в упор смотрела на Иенсена.

– Что вы хотите от меня услышать? Ну что? Что он сидел здесь, у меня, на полу и три часа держал меня за ногу и жалобно подвывал? И что его чуть не хватил удар, когда я под конец вырвала у него свою ногу и просто пошла и легла спать?

– Воздержитесь от ненужных подробностей.

Она швырнула кисть в сторону качалки. Красные брызги осели на резиновых сапогах.

– Да-да, – возбужденно сказала она. – Я бы даже могла переспать с ним, если уж на то пошло. Почему бы и нет, в конце концов? Должен же у человека быть какой-нибудь интерес в жизни. У меня, правда, глаза слипались, но я же не могла предположить, что он просто осатанеет, когда увидит, как я раздеваюсь. Вы себе не можете представить, в каком аду я прожила эти две недели. Ему нужна была я.

Ему нужны были мои свободные естественные инстинкты.

Он собирался послать меня в кругосветное путешествие. Я

должна была помочь ему восполнить какие-то потери. Он хотел назначить меня главным редактором незнамо чего.

Это меня-то главным редактором! «Нет, дарлинг, там ничего не нужно уметь! Тебе не интересно? Ах, дарлинг, стоит ли об этом говорить!».

– Повторяю: воздержитесь от ненужных подробностей.

Она запнулась и поглядела на него, наморщив лоб.

– А вы не от… это не он вас послал?

– Нет. Вам вручили диплом?

– Да, но…

– Покажите.

В глазах у нее застыло изумление. Она подошла к голубому секретеру, стоявшему у стены, выдвинула ящик и достала оттуда диплом.

– Только у него не совсем приличный вид, – сказала она смущенно.

Иенсен развернул диплом. Кто-то умудрился снабдить золотой текст красными восклицательными знаками. На первой странице красовалось несколько ругательств – тоже красных.

– Я понимала, что это нехорошо, но я так рассвирепела… Смех да и только. Я проработала там всего четырнадцать дней и за эти четырнадцать дней только и успела, что позволила три часа держать себя за ногу, один раз разделась догола, а потом надела пижаму.

Иенсен спрятал блокнот в карман.

– Всего доброго, – сказал он.

Когда он вышел на лестничную площадку, его скрутила боль в правом подреберье. Она началась внезапно и очень интенсивно. У него потемнело в глазах, он сделал неуверенный шажок и навалился плечом на дверной косяк.

Она выскочила сразу.

– Что с вами? Вы больны? Зайдите ко мне, присядьте. Я

вам помогу.

Он почувствовал ее прикосновение. Она подпирала его плечом. Он успел заметить, какая она теплая и мягкая.

– Подождите, – сказала она. – Я принесу вам воды.

Она помчалась на кухню и тотчас вернулась.

– Выпейте. Может, вам еще что-нибудь нужно? Не хотите ли прилечь? Простите, что я так по-дурацки себя вела. Я просто не сообразила, что к чему. Один из тех, кто там заправляет, я не стану вам его называть, все это время преследует меня…

Иенсен выпрямился. Боль не утихла, просто он начал привыкать к ней.

– Простите меня, – повторила она. – Я просто не поняла цели вашего прихода. Я и до сих пор ее не понимаю. Вечно я ошибаюсь. Порой мне начинает казаться, что во мне есть какой-то изъян, что я не такая, как все. Но я хочу чем-то интересоваться, хочу что-то делать и хочу сама решать, что именно. Я и в школе была не такая, как все, и вечно задавала какие-то вопросы, которых никто не понимал. А меня они интересовали. И теперь я другая, не такая, как все женщины. Я и сама это чувствую. И выгляжу-то я не так, и даже запах у меня другой. Наверно, я просто сумасшедшая, или весь мир сумасшедший. Не знаю, что хуже.

Боль начала отступать.

– Советую вам держать язык за зубами, – сказал Иенсен. И, надев фуражку, пошел к машине.


22

На пути в город Иенсен связался по радиотелефону с дежурным шестнадцатого участка. Люди, отправленные с обыском, еще не возвращались. В течение дня ему несколько раз звонил начальник полиции.

Когда он добрался до центра, шел уже двенадцатый час,

иссяк нескончаемый поток машин и опустели тротуары.

Боль угнездилась теперь чуть пониже и стала привычной, глухой и ноющей. Во рту пересохло, и очень хотелось пить, как всякий раз после приступа. Он остановился перед небольшим кафе, благо его до сих пор не закрыли, и подсел к стеклянной стойке. Кафе сверкало металлом и стеклом.

Кроме шести парней лет по семнадцать-восемнадцать, там никого не было. Они сидели за одним столом, сонно пялились друг на друга и молчали. Буфетчик читал один из ста сорока четырех журналов и зевал. Три телевизора передавали легкую развлекательную программу. Программа сопровождалась искусно вмонтированными, хотя и не совсем натуральными взрывами смеха.

Медленно, маленькими глотками Иенсен выпил минеральную воду и почувствовал, как забулькал, сокращаясь, пустой желудок. Немного посидев, Иенсен встал и проследовал в туалет. Там на полу лежал хорошо одетый господин средних лет, сунув руку прямо в каменный желоб.

От господина разило спиртным, на рубашке и пиджаке виднелись следы рвоты. Глаза у него были открыты, но взгляд – невидящий и бессмысленный.

Иенсен вернулся, подошел к стойке.

– У вас в туалете лежит пьяный.

Буфетчик пожал плечами и продолжал разглядывать цветные иллюстрации.

Иенсен показал значок. Буфетчик сразу отложил журнал и подошел к телефонному аппарату для вызова полиции. Все предприятия общественного питания имели прямую связь с радиофицированным патрулем ближайшего участка.

За пьяным пришли сонные и усталые полицейские.

Когда они выволакивали арестованного, голова его несколько раз ударилась о выкрашенный под мрамор пол.

Пришли они из другого участка, скорей всего из одиннадцатого и потому не узнали Иенсена.

Когда часы показывали без пяти двенадцать, буфетчик, боязливо покосившись на посетителя, начал запирать.

Иенсен вышел, сел в машину и вызвал своего дежурного.

Группа только что вернулась с обыска.

– Все в порядке, – доложил начальник патруля, – Мы нашли его.

– Он целый?

– Да, в том смысле, что есть оба листа. Только между ними лежал растоптанный кружок колбасы.

Иенсен промолчал.

– Это отняло у нас много времени, – продолжал начальник патруля, – да ведь и задача была не из легких.

Там такая свалка, одних бумаг десятки тысяч.

– Проследите, чтобы хозяина квартиры освободили завтра с утра обычным порядком.

– Понял.

– Еще одно.

– Слушаю, комиссар.

– Сколько-то лет назад комендант Дома погиб в лифте.

– Так.

– Выясните подробности. Соберите также сведения о погибшем. Особенно о семейных обстоятельствах. И поскорей.

– Понял. Разрешите доложить?

– Да.

– Вас искал начальник полиции.

– Он что-нибудь просил передать?

– Нет, насколько мне известно.

– Покойной ночи. – Иенсен повесил трубку. Где-то неподалеку часы пробили полночь – двенадцать тяжелых, гулких ударов.

Миновал шестой день. До конца срока оставалось ровно двадцать четыре часа.


23

Домой он ехал не спеша. Физически он устал до предела, но знал, что все равно скоро не заснет, а времени для сна оставалось немного.

Ни одной машины не встретил он в длинном, ярко освещенном туннеле с белыми стенами. Южнее за туннелем начинался промышленный район. Сейчас он был тих и всеми покинут. Под луной серебрились алюминиевые газгольдеры и пластиковые крыши фабричных корпусов.

На мосту его перегнал полицейский автобус, а почти сразу же за автобусом – карета «Скорой помощи». Оба ехали на большой скорости и с включенными сиренами.

На полдороге его остановил полицейский кордон. Полицейский с фонарем в руках, по-видимому, узнал Иенсена: когда Иенсен опустил боковое стекло, тот откозырял и доложил:

– Дорожное происшествие. Один погибший. Разбитая машина загородила проезжую часть. Через несколько минут мы расчистим дорогу.

Иенсен кивнул. Он сидел, не поднимая стекла, чтобы холодный ночной воздух беспрепятственно врывался в машину. А сам тем временем думал о том, что дорожных происшествий из года в год становится все меньше, а число погибших в результате аварий, наоборот, возрастает. Эксперты в транспортном министерстве уже давно разрешили эту статистическую загадку. Уменьшение числа дорожных происшествий и размеров материального ущерба можно объяснить улучшением качества дорог и бдительностью регулировщиков. Но важнее здесь чисто психологический фактор: люди сейчас больше зависят от своих автомобилей, а потому обращаются с ними бережнее и – сознательно или бессознательно – боятся только одного – потерять машину.

Увеличение числа аварий со смертельным исходом объясняется тем, что большинство из них можно бы по праву квалифицировать как самоубийства. Но и здесь решающую роль играет психологический фактор: люди живут вместе со своими машинами и ради них, а потому хотят и умирать вместе с ними. Все это Иенсен знал из одного исследования, проделанного несколько лет назад. Конечно, оно проходило в обстановке строжайшей секретности, но высшие полицейские чины могли ознакомиться с его результатами.

Дорогу расчистили через восемь минут. Иенсен поднял стекло и включил зажигание. На бетонированном шоссе лежал чуть заметный налет изморози, а там, где произошла катастрофа, под лучами прожекторов четко выделялись отпечатки шин. Но возникли они не от юза и не от резкого торможения, а от удара машины о бетонный столб на обочине. Сомнительно, чтобы при таких обстоятельствах можно было рассчитывать на выплату страховой премии.

Хотя, как всегда, не исключалось и самое естественное объяснение: водитель устал и заснул за рулем.

Иенсен чувствовал какую-то смутную неудовлетворенность, словно что-то упустил или сделал не так, как надо. Когда он пытался проанализировать это чувство, у него вдруг от голода засосало под ложечкой. Он отогнал машину на стоянку перед седьмым домом в третьем ряду, сбегал к продовольственному автомату и нажатием кнопки извлек из него пакет синтетического молочного супа для диетпитания.

У себя он прежде всего снял и аккуратно повесил пальто и пиджак, потом зажег свет. Опустив жалюзи, он прошел на кухню, отмерил ноль целых три десятых литра воды, налил их в кастрюлю и высыпал туда суповой порошок. Когда смесь разогрелась, он перелил ее в большую чашку и вернулся в комнату. Здесь он поставил чашку на тумбочку, сел на кровать и расшнуровал ботинки. Часы показывали четверть третьего, и тишина кругом стояла полная. Ему все так же казалось, будто он что-то упустил или сделал не так, как надо.

Он достал из пиджака блокнот, включил бра над кроватью и погасил верхний свет. Прихлебывая суп, он тщательно проштудировал свои заметки. Суп был густой, вязкий и к тому же безвкусный и какой-то затхлый.

Когда заметки были дочитаны, Иенсен поднял взгляд и долго рассматривал фотографии, сделанные в полицейской школе. Иенсен и себя нашел на фотографии: он стоял в заднем ряду, крайний справа, скрестив руки на груди и неуверенно улыбаясь. Судя по всему, он что-то говорил своему соседу как раз в ту минуту, когда фотограф щелкнул затвором.

Затем Иенсен встал и вышел в переднюю. Здесь он открыл двери гардероба и взял с полки одну из бутылок, что рядами лежали вдоль стены под прикрытием форменных фуражек.

Из кухни он принес стакан, почти доверху наполнил его спиртом и поставил на тумбочку около чашки с супом.

Развернув список с девятью именами, он тоже положил его на тумбочку перед собой. Положил и начал разглядывать.

Электрические часы в кухне отметили время тремя короткими звонками.

Иенсен открыл чистую страницу в блокноте и записал:

«№ 6. 38 лет. Разведенный. Отдел общественных отношений. В связи с переходом на другую работу».

Переписывая адрес, Иенсен чуть заметно покачал головой. Потом он поставил будильник на нужный час, погасил свет, разделся догола, надел пижаму и сел в постели, укрывшись одеялом. Суп разбухал в желудке как на дрожжах, и казалось, словно кто-то снизу давит на сердце.

Стакан он выпил в два присеста. Шестидесятиградусный спирт обжег язык и огненной стрелой вонзился в пищевод.

Иенсен лежал на спине, широко раскрыв глаза, и дожидался сна.


24

Иенсен так и не смог уснуть. С трех часов до двадцати минут шестого он лежал в каком-то забытьи, не в силах ни мыслить, ни избавиться от мыслей. Разбитый и мокрый от пота, встал он по звонку будильника, а спустя сорок минут уже сидел в машине.

Путь его лежал к северу, за двести километров отсюда.

И поскольку день был воскресный, он рассчитывал добраться туда за три часа.

Город был тих и безлюден, пустые гаражи, голые стоянки, но система регулировки, как всегда, делала свое дело, и по дороге через центр Иенсен десять раз останавливался перед красным светофором.

Дорога была прямая, удобная, пейзаж по обеим ее сторонам незанимательный. Изредка мелькали отдаленные пригороды и тянулись к небу «районы самосноса». Между линией горизонта и автострадой торчали какие-то сухие и унылые насаждения – то искривленные деревья, то низкий колючий кустарник.

В восемь часов Иенсен свернул к бензоколонке – заправиться. Там же он выпил стакан остывшего чая и позвонил по автомату в два места.

Начальник патруля говорил сиплым, усталым голосом, должно быть, звонок Иенсена поднял его с постели.

– Это случилось девятнадцать лет назад, – доложил он. – Комендант застрял в лифте, и его разрезало пополам.

– По делу велось следствие?

– Нет, только стандартная запись в журнале. Слишком простое дело: его классифицировали как несчастный случай – элементарный обрыв на линии, из-за которого лифт остановился на несколько минут, а потом без постороннего вмешательства пришел в движение. Так что он погиб по собственной халатности.

– А как родственники?

– У него не было семьи. Он жил в гостинице для холостяков.

– Он что-нибудь оставил?

– Да. Довольно крупную сумму.

– Кто ее унаследовал?

– Никто из родственников не объявился в установленные сроки, и деньги отошли государству.

– Еще что?

– Пустяки, не стоящие упоминания. Он жил отшельником в отдельном номере, друзей не имел.

– До свиданья.

Полицейского, который был откомандирован в архив периодических изданий, Иенсен тоже застал дома.

– Говорит Иенсен.

– Слушаю, комиссар.

– Какие результаты?

– Вы не получили мое донесение?

– Нет.

– Я вчера утром завез его.

– Доложите устно.

– Одну минуту, я попытаюсь все восстановить в памяти.

– Жду.

– Все буквы для письма взяты из одной газеты, но за разные дни. Они вырезаны из двух номеров – за пятницу и за субботу прошлой недели. Этот шрифт носит название «бодони».

Иенсен достал блокнот и записал полученные сведения на внутренней стороне обложки.

– Что еще?

Полицейский ответил не сразу:

– Еще вот что: искомое сочетание букв и текста на второй странице встречается не во всех экземплярах газеты, а только в так называемом тираже А.

– Что это за тираж?

– Другими словами, такой подбор букв можно встретить только в тех экземплярах, которые печатаются последними. Для городских киосков и городских подписчиков.

– Можете считать расследование законченным и вернуться к обычной работе, – сказал ему Иенсен. – До свиданья.

Он положил трубку, сел в машину и поехал дальше.

Ровно в десять он миновал по-воскресному безлюдный рабочий район, где тысячи совершенно одинаковых домов правильным четырехугольником обступили фабрику. Из фабричных труб валили лохматые клубы желтого дыма.

Поднявшись на несколько сот метров, они сливались в сплошное облако отработанных газов и медленно падали вниз, на дома.

Еще через пятнадцать минут он был у цели.

Итак, время он рассчитал правильно, поскольку лишние пятнадцать минут ушли на заправку и телефонные разговоры.

Перед ним был вполне современный спортивный домик: стены из стекла, крыша из рифленого пластика. Он стоял в трех километрах от автострады и был со всех сторон окружен деревьями. Внизу, под обрывом, плескалось озеро. Вода в нем была мутная, серая, а воздух пропитан дымом фабричных труб.

На бетонированной площадке перед домом стоял полный мужчина в домашней куртке и тапочках. Вид у него был заспанный и вялый, и посетителя он встретил без особого воодушевления. Иенсен показал ему свой значок.

– Я Иенсен, комиссар шестнадцатого участка. Я веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и прежнего места работы.

– Что вам угодно?

– Несколько вопросов.

– Тогда войдите.

Всевозможная мебель из стальных трубок, пепельницы и ковры, составлявшие убранство обеих комнат, выглядели так, словно их взяли напрокат в издательстве.

Иенсен достал блокнот и ручку.

– Когда вы ушли оттуда?

Хозяин сделал вид, что подавляет зевок, и повел глазами по сторонам, словно желая от чего-то уклониться.

– Три месяца тому назад, – сказал он под конец.

– Почему вы ушли?

Хозяин перевел взгляд на Иенсена, и в его серых глазах мелькнула искра раздумья. Казалось, он раздумывает: стоит ему отвечать или нет. Наконец он неопределенно развел руками и сказал:

– Если вы хотите посмотреть мой диплом, предупреждаю: здесь у меня его нет,

Иенсен промолчал.

– Диплом остался у… у моей жены, в городе.

– Почему вы ушли?

Хозяин наморщил лоб, словно пытаясь сосредоточиться. И – опять не сразу – ответил:

– Поймите, все, что вы слышали, и все, что вы вбили себе в голову, не соответствует действительности. Больше ничем не могу служить.

– Почему вы ушли?

Молчание продолжалось несколько секунд. Хозяин уныло подергал себя за кончик носа.

– Собственно говоря, я даже и не уходил. Правда, срок контракта уже истек, но я до сих пор связан с концерном.

– Чем вы занимаетесь?

Иенсен обвел глазами холодную комнату. Хозяин следил за направлением его взгляда.

После молчания, еще более длительного, чем предыдущее, хозяин сказал:

– Послушайте, для чего вы это затеяли? Я ничем не могу вас порадовать. А диплом остался в городе, клянусь вам.

– Почему вы думаете, что мне нужен ваш диплом?

– Не знаю. А вообще нелепо тащиться за двести километров ради такой чепухи! – И хозяин покачал головой. –

Сколько вы сюда ехали? – Он спросил это не без любопытства, но Иенсен ему не ответил, и тогда он впал в прежний тон. – Мой лучший результат – один час пятьдесят восемь минут, – мрачно сказал он.

– Телефон у вас есть?

– Нет.

– Дом принадлежит вам?

– Нет.

– А кому?

– Концерну. Я просто снял его, чтобы отдохнуть, прежде чем приступить к выполнению новых задач.

– Каких задач?

Все длиннее становился промежуток между вопросом и ответом. На этот раз он, казалось, вообще никогда не кончится.

– Вам здесь удобно?

Хозяин поглядел на Иенсена, как бы что-то прикидывая.

– Послушайте, я уже говорил вам, что вы ошибаетесь.

Мне решительно нечем вас порадовать. Все эти истории не стоят выеденного яйца.

– Какие истории?

– А я почем знаю, какие вы слышали.

Иенсен не сводил с него глаз. Было тихо. Фабричный дым чувствовался в комнате не меньше, чем на улице.

– Кем вы были в концерне?

– Спросите лучше, кем я не был. Сперва спортивным обозревателем. Потом главным редактором в разных журналах. Потом перешел на рекламу. Много ездил, писал, по большей части спортивные репортажи со всего света. Потом служил в филиале концерна за границей; ну и ездил повсюду и… учился.

– Чему вы учились?

– Всему понемножку. Изучал общественные отношения и прочее.

– Что такое «общественные отношения»?

– Это трудно объяснить.

– Значит, вы много путешествовали?

– Да, я бывал почти всюду.

– Языками владеете?

– У меня нет способностей.

Теперь замолчал Иенсен. Он молчал и не сводил глаз с человека в куртке. Наконец он спросил:

– А журналы часто публикуют спортивные репортажи?

– Нет.

Вид у хозяина сделался совсем пришибленный.

– Никто в наши дни не интересуется спортом, разве что смотрят по телевизору.

– И все-таки вы путешествовали и писали спортивные репортажи?

– Я не умел писать ни о чем другом. Пробовал – не получилось.

– Почему вы ушли?

– Наверное, потому, что это слишком дорого стоило.

Хозяин задумался на несколько секунд.

– Вообще-то они народ прижимистый, несмотря ни на что, – сказал он совсем уж замогильным тоном и покосился на мебель из стальных трубок.

– Какое у вас почтовое отделение?

Хозяин растерялся, поглядел, ткнул пальцем в окно. За лесом, на том берегу озера, висела над фабрикой желтая дымная туча.

– Такое же, как у них… почтальон, во всяком случае, приходит оттуда.

– А почту разносят каждый день?

– Кроме воскресений.

И опять не было слышно ничего, только неровное дыхание да автомобильные гудки с отдаленного шоссе.

– Вам очень нужно мучить меня? Все равно это ничего не даст.

– Вы знаете, зачем я приехал?

– Не имею ни малейшего представления.

Хозяин беспокойно задергался. Казалось, молчание угнетает его.

– Я самая заурядная личность, просто я потерпел неудачу, – сказал он.

– Неудачу?

– Да, неудачу. Все, напротив, утверждают, что я великий удачник. Но вы же сами видите, если человек сидит здесь один-одинешенек и покрывается плесенью, о какой удаче может идти речь?

– Чего же вы хотите?

– Ничего. Я просто не желаю никого обременять.

Молчание, длительное, гнетущее молчание. Хозяин раз-другой покосился на Иенсена, но тут же быстро отвел глаза.

– А теперь прошу вас оставить меня, – глухо сказал он. – Клянусь вам, что диплом в городе. У жены.

– Вы, должно быть, тяготитесь своим пребыванием здесь?

– Я этого не говорил.

– А работой вы не тяготились?

– Нет, нет, конечно, нет. Да и не с чего. Я получал там все, что хотел.

Он погрузился в бесплодные размышления. Потом сказал:

– Вы ничего не поняли. Вы наслушались всяких историй и вообразили бог весть что. Нельзя верить всему, что говорят люди. Они могут сказать неправду, точнее, они не всегда говорят правду.

– Итак, все, что говорят о вас, – это неправда?

– Ну ладно, не будем спорить, шеф, конечно, струхнул и выскочил за борт. Но я здесь ни при чем.

– Когда это было?

– На прошлой регате. Вы это и сами знаете не хуже, чем я. Нечего сказать, нашли сенсацию. Меня потому только и взяли, что он думал, будто я умею ходить под парусом. Ему хотелось, конечно, получить приз. А когда налетел шквал и я вскочил на планшир, чтобы вычерпать воду, он решил, что мы сейчас перевернемся, взвизгнул да как сиганет в озеро. А мне что оставалось делать? Я пошел дальше.

Он мрачно взглянул на Иенсена.

– Если бы я умел держать язык за зубами, ничего и не случилось бы. Но я сдуру решил, что это очень забавное приключение. Вдобавок мне стало так тошно, когда я понял, что мне нарочно дают всякие интересные задания, только чтобы держать подальше от дома. И я не сумел промолчать, хотя…

Он вздрогнул и потер нос.

– Не занимайтесь вы такими делами. Обычная болтовня. Это моя жена постаралась – она всегда поступает как ей вздумается. А кроме того, мы потом разошлись. Но я не жалуюсь, ради бога, не подумайте, что я жалуюсь. И после короткой паузы он повторил: – Нет, я не жалуюсь.

– Покажите мне телеграмму.

Хозяин с ужасом взглянул на Иенсена.

– Какую телеграмму? Нет у меня никакой телеграммы.

– Не лгите.

Хозяин сорвался с места, подбежал к окну, сжал кулаки, постучал одним кулаком о другой.

– Нет, – сказал он. – Не пытайтесь подловить меня.

Больше я ничего не скажу.

– Покажите телеграмму.

Хозяин обернулся. Руки у него по-прежнему были сжаты в кулаки.

– Не выйдет, – сказал он. – Нет у меня телеграммы.

– Вы ее уничтожили?

– Не помню.

– Что в ней было сказано?

– Не помню.

– Кто ее подписал?

– Не помню.

– Почему вы ушли оттуда?

– Не помню.

– Где живет ваша бывшая жена?

– Не помню.

– Где вы находились в это время неделю назад?

– Не помню.

– Не здесь?

– Не помню.

Хозяин все так же стоял спиной к окну и все так же сжимал кулаки. На лице у него выступили капли пота, в глазах притаились страх и детское упрямство. А Иенсен смотрел на него без всякого выражения. Выждав с минуту, не меньше, он спрятал блокнот в карман, взял фуражку и направился к дверям. С порога он задал последний вопрос:

– Что такое тридцать первый отдел?

– Не помню.

Когда он подъехал к фабрике, часы показывали четверть двенадцатого. Он зашел в полицейский участок и позвонил оттуда начальнику патруля.

– Да, они в разводе. Узнайте ее адрес, съездите к ней и найдите диплом. Если диплом надорван, захватите его с собой.

– Понял.

– Поторопитесь. Я буду ждать вас здесь.

– Понял.

– Еще одно.

– Слушаю.

– Он вчера или сегодня утром получил телеграмму.

Откомандируйте человека на почту за копией.

– Понял.

Помещение здесь было мрачное и унылое, с желтыми кирпичными стенами. На окне висели синтетические гардины. В задней части дома были расположены арестантские камеры с блестящими решетками на дверях. Некоторые камеры были уже заняты.

За барьером сидел полицейский в зеленой форме и перелистывал папку с донесениями.

Иенсен сел у окна и поглядел на тихую пустынную площадь. Желтая туча, казалось, задерживает в себе тепло солнечных лучей и пропускает только свет, какой-то безжизненный и плоский. От фабрики несло удушливой вонью.

– Здесь всегда так пахнет?

– По будням еще хуже, – ответил дежурный.

Иенсен кивнул.

– Привыкнуть можно. Газ совершенно безвредный, но, по моей теории, людей это подавляет. Многие кончают жизнь самоубийством.

– Понятно.

Телефон зазвонил через пятьдесят минут.

– Она была очень любезна, – доложил начальник патруля. – И сразу же показала диплом.

– Ну и?..

– В целости и сохранности. Оба листа на месте.

– У вас нет оснований подозревать, что его обменивали или подновляли?

– Подписи были не новые. Чернила уже старые.

– А в самой квартире вы были?

– Нет, она вынесла нам диплом. И встретила нас очень любезно, как я уже говорил. Словно ждала нас. Вообще довольно элегантная молодая женщина.

– А телеграмма?

– Я послал человека на телеграф.

– Верните его.

– Копия больше не нужна?

– Нет.

Иенсен помолчал, затем добавил:

– Вероятно, она не имеет никакого отношения к делу.

– Комиссар!

– Да?

– Мне показалась странной такая деталь: один из моих ребят стоял на посту как раз перед ее домом.

– Так. Что еще?

– Вас разыскивал начальник полиции.

– Просил что-нибудь передать?

– Нет.

Движение заметно оживилось. По обочинам дороги там и тут стояли машины. Их владельцы по большей части наводили блеск на все, что только может блестеть. Но попадались и такие, которые сидели подле машин за откидными столиками на демонтированных сиденьях. На столах стояли портативные телевизоры и целлофановые пакеты с продуктами из тех, что продаются в автоматах. Чем ближе к городу, тем гуще шли машины, и до центра Иенсен добрался только без десяти пять.

А в центре было все так же пусто. Было самое что ни на есть футбольное время, и потому все, кто не возился со своими машинами, сидели дома. Футбольные матчи предназначались теперь исключительно для трансляции. Они проходили без публики, в больших отапливаемых залах телекомпании. Команды футболистов состояли на жалованье, среди них было много иностранцев. Но, несмотря на высокий, как говорили, уровень мастерства, интерес к футбольным матчам падал день ото дня. Иенсен сам редко смотрел матчи, хотя, когда он сидел дома, у него все время был включен телевизор. Он догадывался, что так делает не только он один.

С каждой минутой Иенсена все сильней давила усталость, а несколько раз у него темнело в глазах, как перед обмороком. Он понял, что это от голода, и подъехал к кафе-автомату, где получил чашку горячей воды, пакет с бульонным порошком и порцию сыра.

Дожидаясь, пока порошок растворится в горячей воде, он достал блокнот и записал: «№ 7. Журналист. Холост. 58 лет. Ушел по собственному желанию».

Хотя Иенсен, чтобы не терять времени, даже не дал бульону остыть, когда он допил свою чашку и сел в машину, часы показывали уже половину шестого. На дороге в западный район его настигли сумерки.

До срока оставалось шесть часов.

25

Улица была узкая, скупо освещенная и с обеих сторон обсаженная деревьями. За деревьями шли ряды одно– и двухэтажных домов. Находилась она неподалеку от центра.

Эту часть города застраивали тому лет сорок, а населяли ее главным образом чиновники, что и спасло ее от превращения в стандартный район массовой застройки, каких немало возникло, когда началась ликвидация жилищного кризиса.

Иенсен поставил машину у тротуара, пересек улицу и нажал кнопку звонка. Но в окнах не было света, и на звонок никто не вышел.

Тогда Иенсен вернулся к машине, сел на свое место и принялся изучать список и блокнот. Потом он спрятал бумаги, поглядел на часы, выключил в машине свет и начал терпеливо ждать.

Через пятнадцать минут он увидел на противоположном тротуаре невысокого мужчину в велюровой шляпе и сером пальто. Мужчина открыл парадное и вошел. Иенсен ждал, покуда за жалюзи не вспыхнет свет. Тогда он вторично пересек улицу и позвонил. Хозяин открыл тотчас же.

Он был одет непритязательно и строго и никак не выглядел на свои пятьдесят восемь. У него было худое лицо, глаза за стеклами очков смотрели вопросительно, но приветливо.

Иенсен показал значок.

– Я Иенсен, комиссар шестнадцатого участка. Я веду следствие по делу, касающемуся вашей прежней должности и места службы.

– Входите, пожалуйста, – сказал хозяин и шагнул в сторону.

Иенсен увидел просторную комнату. На полках, занимавших две стены сверху донизу, лежали книги, газеты и журналы. У окна стоял письменный стол с телефоном и пишущей машинкой, а посреди комнаты – другой стол, курительный, низкий, и вокруг него – три кресла. Освещалась комната раздвижной лампой над письменным столом и плафоном в центре потолка.

В тот миг, когда Иенсен переступил порог комнаты, с хозяином произошла какая-то перемена: изменились его движения, изменился взгляд. Казалось, он выполняет какую-то привычную процедуру, которую уже не раз выполнял.

– Садитесь, пожалуйста.

Иенсен сел, достал ручку и блокнот.

– Чем могу быть полезен?

– Мне нужны некоторые сведения.

– Я к вашим услугам, если, конечно, смогу ответить на ваши вопросы.

– Когда вы ушли оттуда?

– Примерно в конце октября прошлого года.

– Вы там долго работали?

– Сравнительно. Точнее говоря, пятнадцать лет и четыре месяца.

– А почему ушли?

– Давайте пользоваться другой формулировкой: я изъявил желание оставить службу. Я оставил издательство по собственному желанию и предупредил об уходе обычным порядком.

Он держался выжидательно, голос у него был негромкий и приятного тембра.

– Не хотите ли чего-нибудь? Чаю, к примеру.

Иенсен отрицательно качнул головой.

– А где вы работаете сейчас?

– Я материально обеспечен, следовательно, мне незачем работать ради средств к существованию.

– Чем же вы занимаетесь?

– Читаю почти все время.

Иенсен оглядел комнату. Порядок в ней был поразительный. При великом множестве книг, газет, бумаг все казалось организованным и продуманным до удивления.

– Когда вы уходили оттуда, вам вручили своего рода диплом, или, точнее сказать, прощальный адрес?

– Вручили.

– Он у вас?

– Должно быть. Хотите посмотреть?

Иенсен не ответил. С минуту, а то и больше он сидел неподвижно, не поднимая глаз, потом вдруг спросил:

– Вы признаете, что отправили руководителям концерна анонимное письмо угрожающего содержания?

– Это когда же?

– Примерно в это время, неделю тому назад.

Хозяин поддернул брюки на коленях и скрестил ноги.

Он оперся левой рукой о подлокотник и медленно провел указательным пальцем по нижней губе.

– Нет, – спокойно ответил он. – Не признаю.

Иенсен открыл было рот, хотел что-то сказать, но, как видно, раздумал. И поглядел на свои часы. Девятнадцать часов одиннадцать минут.

– Надо полагать, я не первый, с кем вы беседуете на эту тему. Сколько человек вы уже… уже допросили? – Хозяин вдруг оживился.

– С десяток, – ответил Иенсен.

– Все – сотрудники издательства?

– Да.

– Воображаю, сколько вы наслушались анекдотов и всяких пикантных историй. Поделитесь. Полупризнания, старые счеты, намеки. Фальсификация истории.

Иенсен молчал.

– Там вечно творится что-нибудь эдакое, сколько я мог понять. Хотя то же самое, наверно, происходит повсюду, –

добавил он задумчиво.

– Какие обязанности лежали на вас, когда вы работали в концерне? – спросил Иенсен.

– Я ведал вопросами культуры. Все время выполнял одни и те же обязанности, говоря вашими словами.

– Вы имели возможность ознакомиться с общей структурой и деятельностью издательства?

– Вообще да, до некоторой степени. Или вы подразумеваете что-либо конкретное?

– Вы когда-нибудь слышали о так называемом тридцать первом отделе?

– Да.

– Вы знаете, чем он занимается?

– Еще бы мне не знать. Я проработал там пятнадцать лет и четыре месяца.

Помолчав с минуту, Иенсен как бы невзначай спросил:

– Вы признаете, что отправили руководителям концерна анонимное письмо угрожающего содержания?

Хозяин пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Тридцать первый, или, как его еще называют, особый отдел, является самым важным отделом концерна.

– Я уже наслышан об этом. Чем занимается тридцать первый?

– Ничем, – ответил хозяин. – Ничем он не занимается.

– Объясните.

Хозяин поднялся с места и мгновенно взял со стола лист бумаги и шариковую ручку, не нарушив при этом безупречного порядка. Затем он снова сел, положил бумагу так, чтобы ее край совпал с линией узора на скатерти, а ручку положил сверху, параллельно верхнему краю листа.

Затем он пристально поглядел на посетителя.

– Ладно, – сказал он. – Попытаюсь объяснить.

Иенсен взглянул на часы: девятнадцать часов двадцать девять минут. В его распоряжении оставалось четыре с половиной часа.

– Вы торопитесь, господин комиссар?

– Да, очень.

– Попытаюсь быть кратким по возможности. Итак, если я вас правильно понял, вы спрашиваете, чем занимается тридцать первый?

– Да.

– Я уже дал вам вполне исчерпывающий ответ: ничем.

И по мере того как я буду развивать свой ответ, он будет становиться все менее и менее исчерпывающим. Как это ни грустно. Вы поняли?

– Нет.

– Не удивительно. Надеюсь, вы все-таки поймете раньше или позже. Это вопрос жизни. И смерти.

Тут хозяин замолчал секунд на тридцать, и за это время в нем произошла какая-то перемена. Когда он заговорил снова, он показался Иенсену неуверенным и слабым, хотя и более оживленным, чем прежде.

– Проще всего, если я буду говорить о себе самом. Я

вырос в интеллигентной семье, я воспитан в гуманистических традициях. Отец мой был преподавателем университета, сам я пять лет проучился в академии. И не в теперешней, а в тогдашней, где гуманитарные факультеты были гуманитарными не только по наименованию. Вы хорошо представляете себе, что это значит?

– Нет.

– Ну, все я не могу объяснять. Это завело бы нас слишком далеко. Я допускаю, что вы забыли значение тех терминов, которые я употребляю, но вы не могли вообще не слышать их. И следовательно, вы рано или поздно по ходу моего рассказа вспомните их значение и уловите взаимосвязь.

Иенсен отложил ручку и прислушался.

– Как я уже говорил вам в начале, я избрал своей специальностью вопросы культуры отчасти потому, что не надеялся стать когда-нибудь настоящим писателем. Я

просто не вытянул бы, хотя писать было для меня жизненной потребностью. И почти единственным увлечением.

Пауза. Мелкий дождь застучал в окно.

– Я много лет возглавлял отдел культуры в одной частной газете. На ее страницах не только печатались статьи об искусстве литературе, музыке и тому подобном, там велись и дискуссии. Для меня, как и для многих других, важней всего были именно такие дискуссии. Они затрагивали довольно широкий круг вопросов, практически говоря, они касались всех сторон общественной жизни, причем далеко не все высказанные взгляды были так уж до конца продуманы и неуязвимы.

Иенсен сделал едва заметное движение.

– Погодите, – сказал хозяин и поднял правую руку. – Я, кажется, догадываюсь, что вы хотите сказать. Да, конечно, эти статьи могли встревожить людей, порою огорчить или раздосадовать, испугать или рассердить. Они никого не гладили по шерстке, о чем бы ни шла речь – об идеях, общественных институтах или отдельных личностях. Мы, другими словами, я и еще кое-кто, считали это правильным.

Иенсен довел до конца прерванное движение и засек время: 19:45.

– Говорили, правда, – задумчиво продолжал хозяин, –

будто критика и нападки достигали иногда такой остроты, что некоторые объекты их кончали жизнь самоубийством.

Молчание продолжалось несколько секунд. Дождь все так же стучал в окно.

– Кое-кого из нас называли радикалами от культуры, но радикалами были все мы, без исключения, независимо от того, где мы работали – в частных газетах или в социал-демократических. Я со своей стороны не сразу это понял. Кстати сказать, политика интересовала меня далеко не в первую очередь. И вообще, мне не внушали доверия политические деятели. Они казались мне людьми неполноценными, как в общечеловеческом плане, так и в образовательном.

Иенсен забарабанил пальцами по краю стола.

– Понимаю, понимаю, вы хотите, чтобы я скорей перешел к делу, – грустно отметил хозяин. – Точно так же не внушали мне доверия еженедельные издания. И здесь я был более последователен и убежден. На мой взгляд, эти издания уже давно не приносили ничего, кроме вреда. То есть они, разумеется, выполняли какую-то свою задачу, какой бы она ни была, и, следовательно, имели право на существование, но из этого никоим образом не следовало, что они имеют право на мирное существование. Я немало потратил времени, чтобы хорошенько ударить по тому, что они называют своей идеологией, чтобы вскрыть ее сущность и уничтожить ее. Я посвятил этому немало статей и одну книгу дискуссионного порядка.

Он улыбнулся чуть заметно.

– Эта книга отнюдь не снискала мне расположение тех, кто протежировал еженедельной печати. Помнится, еженедельники даже называли меня врагом номер один. Но с тех пор прошел немалый срок.

Хозяин умолк и провел несколько линий, вместе напоминающих диаграмму. Линии были изящными и тонкими. Должно быть, у него была искусная рука.

– А теперь пойдем навстречу запросам нашего времени и попытаемся коротко и просто изложить длинную и запутанную историю. Структура общества начала изменяться сперва медленно и незаметно, потом – с головокружительной быстротой. Слова «благоденствие» и «единое общество» начали произноситься все чаще, покуда оба эти явления не слились в нечто цельное и не были признаны неотделимыми одно от другого. Сначала тревожные симптомы не бросались в глаза – жилищный кризис исчез, преступность падала, молодежные проблемы близились к полному разрешению. Одновременно и неотвратимо, как ледниковый период, наступала неизбежная духовная реакция. Повторяю: тревожные симптомы поначалу не бросались в глаза. Только немногие из нас держались настороженно. Я думаю, вы не хуже меня знаете, что произошло потом?

Иенсен не ответил. Новое, какое-то странное чувство начало захватывать его. Чувство одиночества, изоляции, словно и он, и этот маленький человечек в очках вместе очутились под стеклянным – точнее, пластмассовым –

колпаком или на стенде какого-нибудь музея.

– Для нас важней всего было, конечно, то обстоятельство, что вся публицистика начала сливаться воедино, что владельцы продавали издательство за издательством, газету за газетой концерну, и всякий раз это мотивировалось соображениями экономической выгоды. Все шло прекрасно, до такой степени прекрасно, что те, кто пытался отныне выступить с критикой, чувствовали себя в положении пресловутой собаки, которая лает на луну. И люди, считавшиеся предусмотрительными, уже начали высказываться в том смысле, что глупо поднимать дискуссию вокруг вопросов, по которым, собственно, не может быть двух мнений. Лично я думал иначе, пусть из упрямства или фанатизма. И небольшой число деятелей культуры – этот термин был тогда в ходу – думало так же, как я.

Опять в комнате воцарилась тишина, и шум дождя больше не нарушал ее.

– Концерн пожрал и ту газету, где работал я. Не помню точно, когда это произошло. Во всяком случае, это явилось заключительным звеном в длинной цепи всевозможных слияний и перепродаж через подставных лиц и даже не вызвало сколько-нибудь громкого отклика. Мой отдел и без того усох до минимума. А под конец его и вовсе ликвидировали – за ненадобностью. В практическом плане это означало, что я лишился средств к существованию. Та же участь постигла моих коллег из других газет и кое-кого из наших авторов. По непонятному стечению обстоятельств работы не нашлось только для наиболее упрямых и ершистых. Причину я понял лишь много позже. Извините, я принесу попить. Вы случайно не хотите?

Иенсен покачал головой. Хозяин встал и скрылся за дверью, которая, надо полагать, вела на кухню. Вернулся он со стаканом минеральной воды и, сделав несколько глотков, поставил стакан на стол перед собой.

– Впрочем, им все равно не удалось бы сделать из меня спортивного хроникера или референта на телевидении, –

сказал он вполголоса. Затем он чуть приподнял стакан, явно желая проверить, не осталось ли мокрых следов на столе.

– Прошло несколько месяцев, – продолжал он. – Материальная сторона моей жизни выглядела весьма мрачно.

И вдруг, к моему великому удивлению, меня пригласили в издательство, чтобы всесторонне обсудить возможности нашего сотрудничества.

Очередная пауза. Иенсен заметил время: 20:05. После мгновенного колебания он спросил:

– Вы признаете, что отправили руководству концерна анонимное письмо угрожающего содержания?

– Нет, нет, погодите, – сердито ответил хозяин и отхлебнул из стакана.

– Пошел я к ним в самом скептическом настроении и встретился с тогдашними руководителями концерна.

Практически они почти все остались до сих пор на своих местах. Встретили меня очень предупредительно и сделали мне предложение, которое несказанно удивило меня. Я до сих пор еще помню отдельные формулировки слово в слово. Не оттого, что у меня хорошая память, а оттого, что я записал их. Мне сказали, что дух свободной дискуссии не должен умереть, что носители его не должны прозябать в бездействии. Что, если даже общество близится к достижению совершенства, всегда могут найтись явления, достойные дискуссии. Что свободная дискуссия, даже когда в ней нет надобности, является одним из краеугольных камней идеального государства. Что все наличные завоевания культуры независимо от формы их выражения следует тщательно взлелеять, чтобы сохранить для потомства.

И наконец, мне сказали, что, поскольку концерн уже взял на себя ответственность за большую часть жизнеспособной гласности в нашей стране, он готов также взять на себя ответственность и за дискуссии по вопросам культуры. Что они намерены издавать первый в стране разносторонний и абсолютно независимый журнал по вопросам культуры и привлечь к сотрудничеству в нем самых лучших и самых, так сказать, драчливых журналистов.

С каждым словом рассказчик все более воодушевлялся.

Он пробовал даже перехватить взгляд Иенсена и удержать его.

– Повторяю, со мной обошлись очень корректно. Они весьма почтительно отозвались о моих столь часто высказываемых взглядах на еженедельники, обменялись со мной рукопожатием, как после партии в пинг-понг, и под конец заявили, что от души радуются возможности переубедить меня. После чего мне было сделано конкретное предложение.

Он помолчал немного, отдавшись своим мыслям, затем продолжал.

– Цензура, – сказал он. – Если я не ошибаюсь, официальной цензуры в нашей стране не существует.

Иенсен утвердительно кивнул.

– И несмотря на это, у нас более свирепая и придирчивая цензура, чем в любом полицейском государстве. Вы спросите: почему? Да потому, что она носит частный характер, не регламентирована законом и ведется такими методами, которые делают ее неуязвимой с юридической точки зрения. Потому, что не само право осуществлять цензуру – хорошенько заметьте разницу, – не само право, а практическая возможность зависит от людей, будь то чиновники или отдельные издатели, которые уверены, что их решения разумны и служат всеобщему благу. И потому, что люди в большинстве своем тоже разделяют их дурацкую уверенность и, следовательно, сами выступают в роли цензоров при каждом удобном случае.

Он быстро глянул на Иенсена, словно желая убедиться, что аудитория поспевает за ходом его рассуждений.

– Цензуре подвергается решительно все: пища, которую мы едим, газета, которую мы читаем, телевизионная программа которую мы смотрим, радиопередача, которую мы слушаем. Даже футбол и тот проходит цензуру – из матча удаляются те моменты, где игроки получают травмы или грубо нарушают правила. И все это – на благо человека. Подобное направление в нашем развитии можно было предугадать на весьма ранней стадии.

Он вычертил на своем листке еще несколько геометрических фигур.

– Мы, то есть те, кто был занят дискуссией по вопросам культуры, очень давно начали замечать эту тенденцию, хотя первоначально она проявлялась в сфере, которая внешне не имела к нам никакого отношения. Всего очевиднее сказывалась она в нашем судопроизводстве. Началось с требования строжайшей секретности – чем дальше, тем чаще и тем строже; военщина сумела убедить юристов и политиканов, что все эти мелочи чрезвычайно важны для безопасности государства. Затем мы заметили, что другие процессы все чаще идут при закрытых дверях – метод, который всегда представлялся мне сомнительным и нелепым, даже если речь шла о рядовом преступлении против нравственности. Кончилось тем, что почти каждый ерундовый процесс стал целиком или частично недоступен для широкой публики. Объяснение давалось всегда одно и то же: оградить личность от неприятных, волнующих или пугающих фактов, которые так или иначе могут нарушить ее душевный покой. В это же время стало известно вспоминаю, с каким удивлением я впервые констатировал сей факт, – что различные более или менее высокопоставленные государственные деятели и чиновники получили возможность налагать гриф «Совершенно секретно» на следствие и судебные процессы, касающиеся возглавляемых ими учреждений. Нелепейшие пустяки, как, например, вопрос, должны ли наши муниципалитеты сами заботиться о вывозке отходов, и тому подобные «проблемы», окутывались строжайшей секретностью, и никто даже ухом не повел. А в тех отраслях, которые находились под контролем частного капитала, и прежде всего в газетном деле, цензура была еще невыносимее. Порой даже не по злобе или недоброжелательству, а в силу того, что они называют моральной ответственностью,

Он допил остаток воды.

– Ну, а о моральных критериях людей, обладающих такой властью, разумеется, следует говорить шепотом.

Иенсен глянул на часы: 20:17.

– В тот момент, когда профсоюзное движение и частные работодатели достигли полного единства, создалась концентрация сил, не имеющая себе противовеса. И организованная оппозиция исчезла сама собой.

Иенсен кивнул.

– Да и что прикажете делать оппозиции? Все проблемы решены и ликвидированы – даже жилищный вопрос и нехватка стоянок для машин. Уровень жизни возрастает с каждым днем, число детей, рожденных вне брака, сокращается, преступность падает. Только горсточка недоверчивых людей, диспутантов по призванию, словом, таких, как я, могла осуществлять оппозицию, могла подвергать критике политический фокус, на основе которого совершилось это моральное и экономическое чудо. Горсточка таких, кто был способен во всеуслышание задать ряд не идущих к делу вопросов: за счет чего мы достигли материального процветания? Почему вне брака рождается меньше детей? Почему уменьшилась преступность? И так далее.

– Ближе к делу, – напомнил Иенсен.

– Ну, разумеется, к делу, – сухо отозвался хозяин. –

Мне сделали конкретное и чрезвычайно заманчивое предложение. Концерн намеревался издавать в числе прочих и этот чертов журнал. Писать для него и выпускать его будут «самые сильные, самые взрывные, самые динамичные из всех деятелей культуры, населяющих нашу страну». Я дословно помню всю фразу. Меня явно причисляли к этой категории, и – не скрою – я почувствовал себя польщенным. Мне показали список предполагаемых сотрудников редакции. Список меня изумил, ибо в нем я нашел имена людей – их было примерно двадцать пять, составлявших, на мой взгляд, культурную и интеллектуальную элиту страны. Все мыслимые средства будут предоставлены в наше распоряжение. Как вы думаете, удивился я, когда это услышал?

Иенсен равнодушно глянул на него.

– Ну, конечно, они выдвинули свои условия. Журнал должен быть рентабельным или по меньшей мере сводить концы с концами. Это же один из основных постулатов.

Далее – личность должна быть ограждена от зла. Ну, чтобы достичь рентабельности, необходимо как можно более точно спланировать журнал, он должен, так сказать, найти свою форму. А прежде чем он найдет свою форму, надо тщательно изучить рыночную конъюнктуру. В этой связи нам было дозволено выпускать любое потребное количество пробных номеров. Чтобы не полагаться на волю случая. Что до содержания и тематики, тут нам предоставлялась полная свобода действий как на время пробных выпусков, так и позднее, когда журнал поступит в открытую продажу.

Он с горечью улыбнулся.

– Далее мне сказали, что у них существует такое профессиональное правило, согласно которому работа над новыми журналами в период их проектирования и становления должна вестись в условиях строжайшей секретности. А иначе кто-нибудь – один бог знает, кого они имели в виду, может похитить всю идею. Далее мне привели в пример такие-то и такие-то периодические непотребства, которые прошли через годы исканий, прежде чем занять свое место в плановой продукции издательства. Все это подкреплялось избитой истиной «тише едешь – дальше будешь», ибо медлительность в сочетании с глубокой секретностью дает превосходные результаты. Напоследок мне предложили подписать уже составленный контракт.

Контракт был заманчивый – просто на диво. Я должен был сам назначить себе жалованье в разумных пределах. Сумма, на которой мы остановились, начислялась с учетом всех гонораров, буквально за каждую написанную мною строчку. Но, даже если гонораров не хватит для покрытия оговоренной суммы, она все равно будет выплачиваться полностью. Разумеется, сумма гонораров и выплаченного жалованья не всякий раз будет совпадать, и тогда я окажусь должником издательства – или наоборот. В таких случаях восстановление равновесия зависит от меня, и только от меня. Если мне переплатят, я должен буду некоторое время писать больше обычного, если недоплатят, я могу воспользоваться случаем и отдохнуть. В остальном контракт состоял из стандартных условий и оговорок: меня могут уволить за явную профессиональную непригодность или умышленное причинение ущерба, я не имею права расторгнуть контракт, не выплатив долги издательству, и всякое другое в том же духе.

Он потрогал ручку, не сдвинув ее с места.

– Ну, я и подписал. Контракт обеспечивал мне гораздо более высокий доход, чем я когда-либо имел. Впоследствии оказалось, что и остальные подписали точно такие же контракты. А спустя несколько дней я приступил к работе в особом отделе.

Иенсен хотел что-то сказать, но подумал и воздержался.

– Да, официально он назывался особым. Прозвище «тридцать первый» возникло позднее. Дело в том, что мы расположились на тридцать первом этаже, выше всех.

Первоначально на месте отдела предполагался какой-нибудь склад или чердачные помещения, так что многие даже и не подозревали о его существовании. Лифт до тридцать первого не ходит. Попасть туда можно только по железной винтовой лестнице, очень узкой. Окон там тоже нет, только на потолке два люка для света. Поместили нас туда, как нам было сказано, с двоякой целью.

Во-первых, чтобы обеспечить нам необходимый для работы покой, во-вторых, чтобы легче было соблюдать условия строжайшей секретности на весь организационный период. Даже часы работы у нас были другие, и, кстати сказать, рабочий день значительно короче, чем у остальных сотрудников концерна. Тогда все это представлялось вполне естественным. Вы удивлены?

Иенсен не ответил.

– Итак, мы приступили к работе, и сперва у нас шла изрядная грызня. Вообразите себе две дюжины отъявленных индивидуалистов, две дюжины непокорных умов, не приведенных заблаговременно к общему знаменателю.

Главным редактором у нас был абсолютно безграмотный тип, который впоследствии занял в концерне весьма видное положение. Я могу отлично пополнить имеющийся у вас запас анекдотов, если расскажу, что ему удалось сделать такую карьеру в журналистике именно потому, что он точно так же, как шеф и издатель, страдает алексией, то есть словесной слепотой. Впрочем, тогда он не задирал нос.

Первый номер был подписан в набор только месяцев через восемь, отчасти потому, что нас очень задерживал производственный отдел. Номер получился что надо – резкий, смелый, и, к нашему величайшему удивлению, он встретил самый благосклонный прием у руководителей концерна.

Хотя большинство статей было написано в резко критическом тоне и подвергало критике решительно все, включая еженедельники самого концерна, по поводу содержания мы не услышали ни одного худого слова. Нам просто указали на ряд технических погрешностей и прежде всего предложили повысить темпы. Ибо пока мы не можем гарантировать выпуск двух номеров в месяц, нечего и думать об открытой публикации. И это тоже казалось вполне естественным.

Хозяин приветливо взглянул на Иенсена.

– Прошло не менее двух лет, прежде чем мы с нашими возможностями, неповоротливыми наборщиками и несовершенной печатью сумели давать два номера в месяц.

Журнал выходил регулярно. Мы делали десять пробных оттисков каждого номера и отдавали их в переплет для архива. Из-за строжайшей секретности мы не могли взять на вынос ни один номер. Ну, когда мы добились такой периодичности, руководство концерна выразило живейшее удовлетворение и, я бы даже сказал, удовольствие и заявило, что теперь осталось только одно разработать новый макет журнала, придать журналу современную форму,

которая поможет ему справиться с жестокой конкуренцией на открытом рынке. И хотите верьте, хотите нет, но лишь после того, как некая таинственная группа экспертов восемь месяцев бесплодно прозанималась поисками этой современной формы, мы начали…

– Что начали? – спросил комиссар Иенсен.

– …начали наконец постигать их замысел во всей его глубине. А когда мы стали возражать, они в два счета укротили нас обещанием увеличить тираж пробного выпуска до пятисот экземпляров якобы затем, чтобы рассылать их по редакциям ежедневных газет и по всяким высоким инстанциям. Со временем мы догадались, что нас обманули, но только со временем. Когда мы, к примеру, совершенно точно установили, что название нашего журнала никому не известно, что содержание его никем не комментируется, и по этим признакам догадались, что никуда его не рассылают. Что его используют в качестве коррелята, или, другими словами, в качестве указателя, как и о чем не следует писать. Мы по-прежнему получали свои десять экземпляров. Ну, а дальше…

– Что дальше?

– А дальше сохранялось это чудовищное положение –

куда ни кинь, всюду клин. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год культурная элита страны, последние из могикан, сидели в этих мрачных катакомбах и с убывающим энтузиазмом выжимали из себя очередной номер, который, несмотря ни на что, оставался единственным во всей стране журналом, достойным своего звания. И единственным во всей стране журналом, никогда не увидевшим света… За это время мы выслушали тысячи объяснений на тему, почему все должно быть именно так, а не иначе.

Окончательная форма представлялась не совсем удовлетворительной, темпы выпуска – недостаточно высокими, не хватало типографских мощностей. Ну и так далее.

Только содержание никогда не вызывало нареканий, Он постучал указательным пальцем по краю стола.

– А содержание могло бы многое изменить. Оно могло бы пробудить, пока не поздно, сознание народа, некоторых оно могло бы попросту спасти. Я уверен, что это так.

Он поднял руку, как бы желая отвести неначатую реплику.

– Я знаю, вы сейчас спросите: почему мы не ушли оттуда? Нет ничего проще: мы не могли.

– Объясните.

– С удовольствием. Наш контракт был составлен так, что все мы оказались в неоплатном долгу перед концерном.

Проработав всего лишь год, я уже задолжал примерно половину того, что получил. Через пять лет цифра долга соответственно выросла в пять раз, через пятнадцать лет она достигла астрономических размеров – во всяком случае, для людей с обычными доходами. Это был так называемый «технический долг». Мы регулярно получали извещение о том, на какую именно сумму он возрос. Но никто с нас не требовал выплаты долга. И не собирался требовать до той минуты, пока кто-нибудь из нас не вздумает уйти из тридцать первого отдела.

– Но вы-то ушли?

– Да, но благодаря счастливой случайности. Нежданно-негаданно я получил наследство. И хотя наследство было весьма значительное, почти половина его ушла на то,

чтобы выплатить концерну задолженность. Задолженность, которая с помощью различных махинаций продолжала возрастать до той самой минуты, когда я проставил сумму на чеке. Но я вырвался. Я бы вырвался даже в том случае, если бы на это ушло все мое состояние. Если бы я знал, как это делают, я мог бы украсть или ограбить кого-нибудь, лишь бы добыть нужную сумму.

Он усмехнулся.

– Кража, грабеж – это все такие занятия, которые вряд ли пользуются в наши дни большой популярностью.

– Признаете ли вы…

Хозяин не дал ему докончить.

– Вы постигли весь смысл того, о чем я вам рассказал?

Это было убийство, духовное убийство, куда более страшное и подлое, чем убийство физическое, убийство бесчисленных идей, убийство способности мыслить, убийство свободы слова. Преднамеренное убийство по первому разряду убийство целой области нашей культуры.

А причина убийства – самая гнусная из всех мыслимых причин: гарантировать народу душевный покой, чтобы приучить его покорно глотать все, чем его пичкают. Вы понимаете – беспрепятственно сеять равнодушие, вводить в организм отраву, предварительно убедившись, что в стране не осталось ни врачей, ни противоядия.

Он проговорил это взволнованно, торопливо и потом, не переводя дыхания, продолжал:

– Конечно, вы можете возразить, что в общем и целом нам жилось недурно, если не считать тех девятерых, которые помешались, умерли или покончили с собой. И что концерну недешево обошлось удовольствие регулярно вкладывать деньги в журнал, так никогда и не увидевший света. Но деньги для них – тьфу! Когда финансовые декларации составляют у них такие ловкачи и когда в налоговом управлении служат эти же… – Он не покончил и вдруг сказал с неожиданным спокойствием: – Простите, я прибегаю к недостойной аргументации. Ну, разумеется, я все признаю. Вы ведь знали с самого начала, что так оно и будет. Но во-первых, я решил предварительно отвести душу, а во-вторых, я проделал эксперимент местного значения. Я хотел посмотреть, сколько времени можно протянуть не сознаваясь.

Он снова засмеялся и сквозь смех заметил мимоходом:

– Нет у меня таланта на вранье.

– Объясните, почему вы это сделали.

– Когда мне удалось живым уйти оттуда, я решил по меньшей мере привлечь к этому делу хоть какое-нибудь внимание. Но почти сразу я понял, что нечего и надеяться написать и опубликовать где-нибудь хоть строчку. И тогда я подумал, что в народе могла сохраниться способность реагировать по крайней мере на проявления жестокости и сенсационные происшествия. Тут я и послал письмо. Разумеется, я поступил неправильно. Как раз в тот день мне разрешили наконец посетить одного из моих прежних коллег, который сидит в сумасшедшем доме, что напротив концерна. И вот я стоял и смотрел, как полиция перекрывает улицу, как съезжаются пожарные машины, как персонал покидает здание. Но о событии не было сказано ни звука, не было напечатано ни слова, не говоря уже о каких-нибудь комментариях.

– Вы не откажетесь повторить свое признание в присутствии свидетелей?

– Конечно, не откажусь, – рассеянно откликнулся хозяин. – Кстати, если вам нужны вещественные доказательства, нет ничего проще. Они все здесь.

Иенсен кивнул. Хозяин встал и подошел к одной из полок.

– Сейчас я достану первое вещественное доказательство. Итак, перед вами номер несуществующего журнала.

Последний из выпущенных при мне.

Журнал был превосходно оформлен. Иенсен полистал его.

– Хотя все это сломило нас, мы не настолько лишились зубов, чтобы они рискнули выпустить нас на свободу. Мы поднимали любые вопросы. Табу для нас не существовало.

Содержание журнала потрясло Иенсена, хотя лицо его по-прежнему ничего не выражало. Он принялся изучать разворот, посвященный выяснению физиологической стороны вопроса: почему падает рождаемость и растет импотентность? По обе стороны текста были помещены две большие фотографии голых женщин. Женщины явно олицетворяли два различных женских типа. Одна напоминала картинки из заклеенного конверта, который попался Иенсену в столе главного редактора. У нее была стройная, но не худая фигура и узкие бедра. А на втором снимке Иенсен узнал номер четыре, женщину, в квартире которой ровно сутки тому назад он стоял, прислонясь к дверному косяку, и даже выпил стакан воды. Она держалась прямо и просто, чуть расставив ноги и свесив руки. У

нее были большие черные соски, широкие бедра и округлый живот.

– Это совсем недавний снимок, – пояснил хозяин. –

Нам нужен был именно такой, но, пока мы его добыли, пришлось попотеть. Вероятно, сейчас этот тип встречается еще реже, чем прежде.

Иенсен продолжал перелистывать журнал, потом сложил его и взглянул на часы. 21:06.

– Соберите все, что нужно, и следуйте за мной.

Человек в очках кивнул.

В машине они продолжили разговор.

– Должен сделать еще одно признание.

– Слушаю.

– Завтра в то же самое время они получат точно такое же письмо. Я как раз ходил опускать его перед вашим приходом.

– Зачем?

– Так просто я не сдамся. Боюсь только, что на этот раз они вообще не станут заниматься моим письмом.

– Что вы знаете о взрывном деле?

– Меньше, чем первый директор издательства о Гегеле.

– Другими словами?

– Другими словами – ничего. Я не был даже на военной службе. Я уже тогда был пацифистом. Если бы в мои руки попал целый склад боеприпасов, я все равно не смог бы создать из него что-нибудь взрывчатое. Вы мне верите?

– Верю.

На полдороге к шестнадцатому участку Иенсен спросил:

– А у вас случайно не мелькала мысль и в самом деле взорвать здание?

Задержанный ответил лишь тогда, когда машина уже въехала во двор участка.

– Да, мелькала. Если бы я был в состоянии изготовить бомбу и знал наверняка, что ни один человек не пострадает, я возможно, взорвал бы Дом. А теперь бомба носит чисто символический характер.

Когда машина остановилась, он еще добавил, как бы для собственного сведения:

– Так или иначе, но я все выложил. И кому? Полицейскому!

Потом он повернулся к своему спутнику и спросил:

– Процесс, конечно, будет идти при закрытых дверях?

– Не знаю, – ответил Иенсен.

Он нажал кнопку на приборном щитке – выключил магнитофон, вылез из машины, обошел ее кругом и распахнул другую дверцу. Потом он отвел задержанного на регистрацию, а сам поднялся к себе в кабинет и позвонил начальнику патруля.

– Адрес записали?

– Да.

– Возьмите с собой еще двоих и выезжайте на место преступления. Соберите все вещественные доказательства, какие только сможете найти. И поторапливайтесь.

– Понял.

– Еще одно.

– Слушаю.

– Пошлите следователя в одиночку. Пусть снимет показания.

– Понял.

Иенсен поглядел на часы. Часы показывали тридцать пять минут десятого. До полуночи оставалось два часа двадцать пять минут.

26


– Иенсен? Куда вы опять пропали?

– Заканчивал следствие.

– Я третий день вас разыскиваю. Дело приняло неожиданный оборот.

Иенсен промолчал.

– Между прочим, что вы имели в виду, когда сказали:

«Заканчивал следствие»?

– Что я задержал виновного.

В трубке послышалось тяжелое дыхание.

– И он сознался?

– Да.

– И уличен?

– Да.

– Значит, это он?

– Да.

Начальник полиции явно погрузился в размышления.

– Иенсен, надо немедленно известить шефа.

– Да.

– Вот и займитесь. Я думаю, вам следует лично сообщить ему эту новость.

– Понял.

– Пожалуй, оно и к лучшему, что я не смог поймать вас вчера.

– Не понял.

– Вчера руководители концерна связались со мной.

Через министра. Мне сообщили, что на данном этапе всего разумнее прекратить следствие. И что они даже готовы взять иск обратно.

– Почему?

– Мне кажется, потому, что они считают, будто следствие зашло в тупик. И потому, что ваши методы представляются им обременительными. Вы якобы действуете совершенно вслепую и напрасно беспокоите людей, невиновных и вдобавок занимающих видное положение в обществе.

– Понял.

– В общем, разговор был не из приятных. Но поскольку я, признаюсь вам честно, не рассчитывал, что вы уложитесь в установленный срок, крыть было нечем. Министр прямо в лоб спросил меня, верю ли я, что у вас что-нибудь выйдет.

И я вынужден был ответить: «Нет». Зато теперь, теперь…

– Слушаю.

– Теперь, насколько я понимаю, положение коренным образом изменилось.

– Да. И еще одно.

– Ну что там опять?

– Преступник, скорей всего, отправил второе письмо аналогичного содержания. Письмо должно прийти завтра.

– Это реальная угроза?

– Думаю, что нет.

– Будь наоборот, ситуация была бы поистине уникальная: преступник задержан за шестнадцать часов до совершения преступления.

Иенсен промолчал.

– Да, сейчас всего важней поставить в известность шефа, отыщите его сегодня же. Это в ваших интересах.

– Понял.

– Иенсен!

– Слушаю.

– Вы славно потрудились. До свиданья.

Комиссар Иенсен положил трубку и секунд через десять снова поднес ее к уху. Набирая номер, он услышал со двора истерический визг.

На то, чтобы установить местопребывание шефа, ушло пять минут. Чтобы дозвониться до загородной виллы, где находился шеф, – еще пять. К телефону подошел кто-то из прислуги.

– У меня очень важное дело.

– Хозяин просил не беспокоить его.

– И срочное.

– Ничем не могу помочь. С хозяином случилось несчастье, теперь он лежит.

– В спальне есть телефон?

– Конечно, есть.

– Соедините меня с ним.

– Очень сожалею, но это невозможно. С хозяином случилось несчастье…

– Уже слышал. Попросите к телефону кого-нибудь из членов семьи.

– Хозяйка ушла.

– А когда вернется?

– Не знаю.

Иенсен положил трубку и взглянул на часы. Четверть одиннадцатого.

Сыр и бульон до сих пор напоминали о себе изжогой, и поэтому, сняв пальто, Иенсен прошел в туалет и выпил там щепотку соды.

Загородная вилла была расположена к востоку от города, в тридцати километрах, среди почти нетронутого леса, на берегу озера. Иенсен ехал быстро, включив сирены, и дорога заняла у него двадцать пять минут.

Он поставил машину перед домом и подождал немного.

Когда из темноты вынырнул дежурный патруль, Иенсен опустил стекло.

– Говорят, здесь случилось несчастье?

– Тоже мне несчастье. Он, правда, лег в постель, но врача я не видел. А прошло уже несколько часов.

– Точнее.

– Это было… не помню, в каком часу это было, но уже смеркалось.

– А вы могли понять, что там произошло?

– Да, почти все. Я очень удачно стоял. Меня не видно, а я могу видеть всю террасу, комнату в нижнем этаже и лестницу к его спальне. И дверь спальни.

– Так что же произошло?

– У них были гости. С детьми, наверное, ради воскресенья.

Он смолк.

– Дальше.

– Дети, говорю, были, – задумчиво продолжал рассказчик. – Играли они на террасе, а сам он сидел с гостями в большой комнате на первом этаже и что-то пил. Скорее всего, водку, но не очень много.

– Ближе к делу.

– Вдруг на террасу влез барсук.

– Ну и?..

– Сдуру, должно быть. Дети поднимают крик, барсук не может убежать вокруг террасы идут такие вроде как перила, барсук мечется. Дети орут.

– Ну?

– А слуг поблизости нет. И никаких мужчин, кроме него. Ну и, конечно, меня. Вот он встает, выходит на террасу и смотрит, как мечется барсук. Дети вопят от страха.

Сперва он раздумывал. А потом подошел к барсуку и подтолкнул его носком, чтобы спугнуть. Барсук пригнул голову и цап его за ногу. А потом он нашел выход и удрал.

– А шеф?

– Шеф вернулся в комнату, но, не присаживаясь внизу, стал подниматься по лестнице. Еще я видел, как он открыл дверь в свою комнату и упал прямо на пороге. Застонал и позвал жену. Примчалась жена и уложила его в постель.

Потом они закрыли дверь. Наверно, она помогла ему раздеться. Она несколько раз выходила из комнаты и возвращалась с разными вещами – принесла чашку, наверно, еще термометр – на таком расстоянии разве увидишь?

– Барсук укусил его или нет?

– Укусить не укусил. Скорее, просто напугал. А

странно…

– Что странно?

– Да вот с барсуком. Ведь они спят в это время года. Я

сам смотрел по телевизору передачу про зимнюю спячку барсуков.

– Воздержитесь от ненужных подробностей.

– Понял.

– С сегодняшнего дня можете вернуться к обычным служебным обязанностям.

– Понял. – Он потеребил свой бинокль. – Любопытное было задание, позволю себе заметить.

– Воздержитесь от ненужных подробностей. И еще одно.

– Слушаю.

– Ваша манера докладывать оставляет желать много лучшего.

– Понял.

Иенсен подошел к дому, и горничная впустила его.

Где-то пробили часы. Одиннадцать. Иенсен стоял с фуражкой в руке и ждал. Через пять минут появилась жена шефа.

– В такое время? – спросила она надменно. – Я уже не говорю о том, что мой супруг стал жертвой несчастного случая и лежит в постели.

– Я по очень важному делу. И срочному.

Она поднялась наверх и вернулась через несколько минут,

– Вот здесь телефон, можете поговорить с ним, но недолго.

Иенсен снял трубку.

Шеф был явно утомлен, но голос у него был четкий и мелодичный.

– Так-так… Значит, вы его посадили?

– Он задержан.

– Где он сейчас?

– Ближайшие три дня он проведет в шестнадцатом участке.

– Чудненько. Бедняга, без сомнения, душевнобольной.

Иенсен промолчал.

– Выяснилось еще что-нибудь любопытное во время следствия?

– Нет.

– Чудненько. Всего вам наилучшего.

– Еще одно.

– Покороче, пожалуйста. Вы поздно пришли, а у меня был нелегкий день.

– Прежде чем его задержали, он успел отправить второе анонимное письмо.

– Ах та-ак. А содержание вам известно?

– Если верить его словам, оно ничем не отличается от первого.

Молчание так затянулось, что Иенсен даже счел разговор оконченным. Когда шеф заговорил снова, у него стал другой голос:

– Значит, он, как и в прошлый раз, грозит взорвать здание?

– Очевидно.

– А была у него возможность пронести в здание взрывчатку и подложить ее?

– Едва ли.

– Но можете ли вы поручиться, что это совершенно исключено?

– Конечно, не могу. И все же это представляется абсолютно невероятным.

Голос шефа отразил глубокие раздумья. Помолчав тридцать секунд, шеф завершил разговор следующими словами:

– У меня нет сомнений, что он душевнобольной. Все это крайне неприятно. Впрочем, если и принимать какие-то меры, так ведь не раньше чем завтра. Итак, покойной ночи.

Домой Иенсен возвращался на малой скорости. Пробило полночь, а ему все еще оставалось добрых пятнадцать километров до города. Тут его обогнала большая черная машина.

Она удивительно напоминала машину шефа, хотя

Иенсен не мог бы сказать с уверенностью, что это именно она. Без малого в два он подъехал к своему дому.

Он устал, проголодался и совсем не испытывал почему-то того приятного чувства, которое появлялось у него всякий раз после законченного дела.

Он разделся в темноте, прошел на кухню, отмерил сто пятьдесят граммов и залпом осушил стакан. Потом прямо так, голый, подошел к мойке, ополоснул стакан, вернулся в комнату и лег.

Заснул он почти сразу. Последним, что успело на границе сна промелькнуть в его сознании, было чувство одиночества и неудовлетворенности.


27

Едва открыв глаза, Иенсен мгновенно стряхнул остатки сна. Что-то разбудило его, он только не знал что. Вряд ли это был какой-то звук извне телефонный звонок или выкрик. Скорей всего, мирное течение сна нарушила мысль, острая и ослепительная, как вспышка магния. Но как только он открыл глаза, мысль исчезла.

Он немного полежал, глядя в потолок. Встал минут через пятнадцать и прошел на кухню. Электрочасы показывали без пяти семь, день недели понедельник.

Иенсен достал из холодильника бутылку минеральной воды налил полный стакан и подошел со стаканом к окну.

За окном лежала серая, заросшая, унылая местность. Иенсен выпил воду и пошел умываться. Он снял пижаму и сел в ванну. Полежал в теплой воде, пока вода не остыла, после этого встал, ополоснулся под душем, слегка помассировал кожу и оделся.

Он не стал читать утренние газеты, но выпил медовой воды и съел три сухарика. Сухарики не помогли – только острей стал сосущий мучительный голод.

Машину он вел медленно и все же у моста чуть не проехал на красный свет. Пришлось резко затормозить.

Сзади с единодушным укором взвыли машины.

Ровно в восемь тридцать Иенсен открыл дверь своего кабинета, а через две минуты зазвонил телефон.

– С шефом говорили?

– Только по телефону. К нему не допускают. Он лежит в постели.

– С чего это вдруг? Он болен?

– Его напугал барсук.

Начальник ответил не сразу, и Иенсен привычно ловил ухом его прерывистое дыхание.

– Думаю, что это было не так уж серьезно. Во всяком случае, сегодня рано утром шеф вместе с издателем улетели на какой-то заграничный конгресс.

– И что же?

– Я звоню вам не поэтому. Скорее, для того, чтобы сообщить, что ваши тревоги подошли к концу. Материалы следствия у вас оформлены?

Иенсен полистал протоколы.

– Да.

– Прокурор занялся этим делом в срочном порядке. Его люди приедут за арестованным минут через десять и переведут его в дом предварительного заключения. Вы передадите с ними все донесения и протоколы допросов.

– Понял.

Как только преступником займется прокуратура, вы можете закрыть дело, поставить галочку в календаре и выкинуть эту историю из головы. И я тоже.

– Понял.

– Вот и хорошо. Ну, до свиданья, Иенсен.

Из прокуратуры приехали точно в назначенное время.

Иенсен стоял у окна и видел, как вывели арестованного. На нем были та же велюровая шляпа и серое пальто. Держался он вполне непринужденно: идя к машине, с любопытством оглядывал цементированный двор участка. Но ничего интересного во дворе не было – только шланг, да ведра, да двое полицейских в ярко-желтых комбинезонах.

Оба конвоира относились к своей задаче донельзя серьезно. Они не надели на арестованного наручники и не взяли его за руки, но вплотную зажали с обеих сторон. И

еще Иенсен заметил, что один из них все время держит руку в кармане. Не иначе новичок.

Иенсен продолжал стоять у окна, хотя машина давно уехала. Потом он сел за стол, достал блокнот и перечитал свои заметки. В нескольких местах он надолго задерживался или возвращался к уже прочитанному.

Когда стенные часы одиннадцатью короткими звонками напомнили ему о времени, он отложил блокнот в сторону и минут десять, не меньше, рассматривал его. Затем он положил блокнот в коричневый конверт, а конверт запечатал и, надписав на оборотной стороне номер, сунул его в нижний ящик стола.

После этого Иенсен пошел в буфет, механически отвечая по пути на приветствия подчиненных. Он заказал стандартный завтрак целиком, получил тесно уставленный поднос и прошел к угловому столику, который всегда за ним числился. Завтрак состоял из трех ломтиков колбасного фарша, двух обжаренных луковиц, пяти разваренных картофелин и кудрявого салатного листа. Сверху все это было полито густым и клейким молочным соусом. Далее, к завтраку полагалась бутылка пастеризованного цельного молока, четыре куска черствого хлеба, порция витаминизированного растительного жира, плавленый сырок, стакан черного кофе, скользкий пряник с сахарной корочкой и джемом.

Он ел медленно, жевал тщательно, с таким отсутствующим видом, словно весь этот прием пищи не имел к нему решительно никакого касательства.

Разделавшись с завтраком, он долго и старательно ковырял в зубах. А потом некоторое время сидел неподвижно, выпрямившись и сложив руки на краю стола. Казалось, он никуда не смотрит, и те, кто проходил мимо, не могли поймать его взгляд.

Через полчаса он вернулся в свой кабинет и сел за стол.

Просмотрел обычные сообщения – о самоубийствах, об алкоголиках; наугад извлек из кучи донесений одно, пытался прочесть его внимательно, но дело не клеилось.

Пот лился с него ручьями, мысли разбегались, не поддаваясь контролю, а это с ним бывало редко.

Завтрак оказался непосильной нагрузкой для его желудка. Иенсен отложил донесение, встал, пересек коридор и открыл дверь уборной.

Он притворил за собою дверь. Его вырвало. Он стоял спиной к двери и думал, что в любую минуту сюда может кто-нибудь войти и выстрелить ему в затылок. Если у вошедшего хороший револьвер, выстрел разнесет голову, он, Иенсен, повалится лицом на унитаз, так его потом и найдут.

Когда спазмы в желудке прекратились, мысли обрели прежнюю четкость.

Иенсен умылся, смочил затылок и руки холодной водой, причесался, почистил пиджак и вернулся к себе в кабинет.


28

Иенсен только успел сесть за стол, как зазвонил телефон. Он поднял трубку и по старой привычке глянул на часы: 13:08.

– Иенсен!

– Слушаю.

– Они только что получили письмо, как вы и предсказывали.

– Да?

– Мне звонил первый директор. Он в беспокойстве и сомнении.

– Почему?

– Как я уже сообщил вам утром, оба главы концерна –

шеф и издатель находятся за границей. Вся ответственность тем самым ложится на него, а он, насколько я понимаю, не получил никаких указаний на этот счет.

– На какой счет?

– Насчет мер, которые он должен принять. Его, по-видимому, не информировали заблаговременно о письме. И оно было для него равносильно взрыву бомбы.

Мне кажется, он даже не знал, что преступник арестован.

– Понимаю.

– Он несколько раз меня переспрашивал, можем ли мы гарантировать на все сто процентов, что бомбы нет. Я ответил ему, что риск, во всяком случае, ничтожный. Но гарантировать что бы то ни было, да еще на сто процентов…

Вот вы можете?

– Нет.

– Так или иначе, он просит выделить ему несколько человек на всякий случай. Мы не можем отказать ему в столь законной просьбе.

– Понимаю.

Начальник полиции откашлялся.

– Иенсен!

– Слушаю.

– Вам незачем брать это на себя. У вас и без того была нелегкая неделя, к тому же на этот раз мы имеем дело со случаем почти заурядным. А кроме того…

Короткая пауза.

– …кроме того, директор не выразил особого восторга от возможности новой встречи с вами. Не будем уточнять почему.

– Слушаю.

– Вышлите те же силы, что и в прошлый раз. Ваш непосредственный помощник в курсе всех дел. Пусть он и командует.

– Понял.

– Если вам хочется, вы можете, разумеется, управлять операцией по радио. Словом, поступайте по собственному усмотрению.

– Понял.

– Не сочтите мои слова за попытку дезавуировать вас. Я

думаю, вам не нужно это объяснять. Но, с другой стороны, у нас нет оснований не пойти навстречу человеку, когда можно.

– Понимаю.

Отдавая распоряжения начальнику патруля, Иенсен включил сигнал местной тревоги.

– Держитесь в тени. Не привлекайте внимания.

– Слушаю, комиссар.

Иенсен положил трубку и прислушался к звонкам в помещениях нижнего этажа.

Через одну минуту тридцать секунд машины выехали со двора. Часы показывали 13:12.

Иенсен просидел минуту, пытаясь сосредоточиться.

Потом он встал и спустился в аппаратную. Полицейский вскочил из-за пульта и взял под козырек. Иенсен сел на его место.

– Где вы находитесь?

– За два квартала от площади Профсоюзов.

– Выключите сирены, когда проедете площадь.

– Понял.

Голос у Иенсена звучал спокойно, как всегда. На часы он не смотрел. Расчет времени был и так ясен до последней секунды.

Начальник патруля должен подъехать к Дому в 13:26.

– Прошли площадь. Вижу Дом.

– Ни одного человека в форме внутри Дома и перед ним.

– Понял.

– Пикет разделите на две части и поставьте в трехстах метрах от дома. Перекройте оба подъездных пути.

– Понял.

– Увеличить дистанцию между автомобилями.

– Сделано.

– Следовать схеме прошлой недели.

– Понял.

– Сообщите мне сразу, как только оцените обстановку.

Разговор на время прервался. Иенсен разглядывал распределительный щит.

Дом принадлежал к числу самых высоких в стране и благодаря своему положению просматривался из любой части города. Он всегда был перед глазами, и, откуда бы человек ни ехал, Дом виднелся в конце его пути. Дом имел тридцать один этаж и стоял на квадратном фундаменте. На каждой стене было по четыреста пятьдесят окон и белые часы с красными стрелками. На облицовку пошла глазированная плитка, темно-синяя у основания Дома, но чем выше, тем светлей. При первом взгляде на Дом через ветровое стекло начальнику патруля показалось, будто Дом пробивается из-под земли, как неслыханных размеров колонна, и вонзается в холодное, по-весеннему безоблачное небо. Дом разрастался, заслоняя горизонт.

– Мы у цели. У меня все.

– У меня тоже.

Комиссар Иенсен взглянул на свои часы: 13:27.

Телефонист повернул выключатель.

Иенсен не шелохнулся и не оторвал взгляда от часов.

Секундная стрелка заглатывала время короткими торопливыми рывками.

В комнате стояла полная тишина. Лицо у Иенсена стало наряженное и сосредоточенное, зрачки уменьшились, вокруг глаз побежали морщинки. Радист испытующе поглядел на начальника.

13:34… 13:35… 13:36… 13:37…

В динамике что-то затрещало.

– Комиссар?

– Да.

– Я видел письмо. Ясно, что его составил тот же человек. Буквы такие, все такое. Только бумага другая.

– Дальше.

– Тот, с кем я говорил, ну, этот директор издательства, ужасно волнуется. Дрожит – наверно, от страха, как бы чего не вышло в отсутствие шефов.

– Ну?

– Они эвакуируют здание, совсем как в прошлый раз.

Четыре тысячи сто человек. Эвакуация уже началась.

– Где вы сейчас?

– Перед главным входом. Ну и народу!

– Пожарные?

– Вызваны. Одна машина. Думаю, хватит. Прошу прощенья… Надо перекрыть улицу. Потом доложу.

Иенсен слышал, как начальник патруля отдает кому-то приказания. Потом все стихло.

13:46. Иенсен сидел все в той же позе. И выражение лица у него не изменилось.

Телефонист пожал плечами и подавил зевок.

13:52. В селекторе опять треск.

– Комиссар?

– Да.

– Народу стало меньше. В этот раз у них получилось быстрей. Должно быть, уже выходят последние.

– Доложите обстановку.

– Все в исправности. Перекрытие полное. Говорим, что лопнула теплоцентраль. Пожарная машина уже здесь. Все хорошо.

Он казался уверенным и невозмутимым. Говорил свободно, и голос его действовал успокоительно.

– Господи, ну и народищу! Вышли все.

Глаза Иенсена следили за секундомером. Круг, другой, третий. 13:55.

Телефонист зевнул.

– Хорошо хоть, дождя нет, – сказал начальник патруля.

– Воздержитесь от…

Тут Иенсен вздрогнул и приподнялся со своего места.

– Все покинули Дом? Отвечайте немедленно!

– Конечно, все, кроме маленького отдела, особого. Они там сидят в полной безопасности, да и не эвакуируешь их за такое короткое…

Кадры замелькали с лихорадочной быстротой. Он увидел все до мельчайших подробностей, словно при вспышке магния. И опустился на стул, не дослушав.

– Где вы сейчас?

– Перед главным…

– Немедленно в вестибюль. Немедленно!

Вспышка не кончалась. Теперь Иенсен знал, какая мысль мелькнула у него сегодня утром в ту долю секунды, когда он открыл глаза.

– Выполнено.

– Срочно в будку вахтера. К телефону. Наберите номер тридцать первого отдела. Там есть список всех телефонов.

Молчание. 13:56.

– Телефон… телефон не работает. А номер – вот он…

– Лифты?

– Ток отключен по всему Дому. И телефоны, и все…

– А если по лестницам? Сколько понадобится?

– Не знаю. Десять минут… Не знаю…

– Есть в Доме ваши люди?

– Двое, но не выше пятого этажа.

– Отзовите. Не отвечайте. Некогда.

13:57.

– Они спускаются.

– Где стоит пожарная машина?

– Перед входом. Мои уже спустились.

– Пусть пожарная машина отъедет за боковое крыло здания.

– Выполнено.

13:58.

– Позаботьтесь о своей безопасности. Немедленно за крыло. Бегом!

Тяжелые шаги, пыхтение.

– В Доме – никого?

– Да… кроме этих… из тридцать первого…

– Знаю. Прижмитесь к стене, в углу, надо укрыться от падающих предметов. Откройте рот. Расслабьте мускулы.

Следите, чтобы не прикусить язык. У меня все.

13:59.

Иенсен снова повернул рычажок.

– Дайте сигнал общей тревоги, – сказал он радисту. –

Не забудьте про вертолетную службу. И поскорей.

Тут Иенсен встал и вернулся в свой кабинет. Он сел за стол и начал ждать. Он ждал тихо, а про себя думал, будет ли слышен взрыв в его кабинете.


Пер Валё, Май Шеваль


ЗАПЕРТАЯ КОМНАТА


I

Церковные часы пробили два, когда она вышла из метро на Вольмар Икскюлльсгатан. Она остановилась, закурила сигарету и быстро зашагала дальше, к Мариинской площади.

Дрожащий колокольный звон напомнил ей о безрадостных воскресных днях детства. Она родилась и выросла всего в нескольких кварталах от Мариинской церкви, где ее крестили и почти двенадцать лет назад конфирмовали. От всей процедуры перед конфирмацией ей запомнилось только одно: как она спросила священника, что подразумевал Стриндберг, говоря о «тоскующем дисканте» колоколов на Мариинской башне. Память не сохранила ответа.

Солнце пекло ей спину, и, миновав Санкт-Паульсгатан, она сбавила шаг, чтобы не вспотеть. Почувствовала вдруг, как расшалились нервы, и пожалела, что перед выходом из дома не приняла успокоительное.

Подойдя к фонтану посредине площади, она смочила в холодной воде носовой платок и села на скамейку в тени деревьев. Сняла очки, быстро вытерла лицо мокрым платком, потом протерла уголком голубой рубашки очки и снова надела их. Большие зеркальные стекла закрывали верхнюю часть лица. Сняв синюю широкополую шляпу из джинсовой ткани, она подняла длинные, до плеч, светлые волосы и вытерла шею. Снова надела шляпу, надвинула ее на лоб и замерла, сжимая платок руками.

Немного погодя она расстелила платок рядом с собой на скамейке и вытерла ладони о джинсы. Посмотрела на свои часы – двенадцать минут третьего – и дала себе еще три минуты на то, чтобы успокоиться.

Когда куранты пробили четверть, она открыла темно-зеленую брезентовую сумку с кожаным ремнем, которая лежала у нее на коленях, взяла со скамейки высохший платок и сунула комком в сумку. Встала, повесила ее на правое плечо и зашагала к Хурнсгатан. Понемногу ей удалось справиться с нервами, и она сказала себе, что все должно получиться, как задумано.

Пятница, 30 июня, для многих уже начался летний отпуск. На Хурнсгатан царило оживление – машины, прохожие. Свернув с площади налево, она оказалась в тени домов.

Она надеялась, что верно выбрала день. Все плюсы и минусы взвешены, в крайнем случае придется отложить операцию на неделю. Конечно, ничего страшного, и все-таки не хочется терзать себя недельным ожиданием.

Она пришла раньше времени и, оставаясь на теневой стороне, посмотрела через улицу на большое окно. Чистое стекло пестрело солнечными бликами, проносившиеся мимо машины тоже мешали, но она разглядела, что шторы опущены.

Она стала медленно прохаживаться по тротуару, делая вид, что ее занимают витрины. Хотя перед часовым магазином поодаль висел большой циферблат, она поминутно глядела на свои часы. И внимательно следила за дверью через улицу.

Без пяти три она направилась к переходу на углу и через четыре минуты очутилась перед дверью банка.

Прежде чем входить, она открыла замок брезентовой сумки, потом толкнула дверь.

Перед ней был длинный прямоугольник зала, в котором располагался филиал известного крупного банка. Дверь и единственное окно образовывали одну короткую сторону, от окна до противоположной стены тянулась стойка, часть левой стены занимали четыре конторки, дальше стоял низкий круглый стол и два круглых табурета с обивкой в красную клетку, а в самом углу вниз уходила крутая винтовая лестница, очевидно ведущая к абонентским ящикам и сейфу.

В зале был только один клиент, он стоял перед стойкой, складывая в портфель деньги и документы.

За стойкой сидели две женщины; третий служащий, мужчина, рылся в картотеке.

Она подошла к конторке и достала из наружного кармана сумки ручку, следя уголком глаза за клиентом, который направился к выходу. Взяла бланк и принялась чертить на нем каракули. Вскоре служащий подошел к двойным дверям и захлопнул на замок наружную часть.

Потом он наклонился, поднял щеколду, удерживающую внутреннюю часть, и вернулся на свое место, провожаемый тихим вздохом закрывающейся двери.

Она взяла из сумки платок, поднесла его левой рукой к носу, как будто сморкаясь, и пошла с бланком к стойке.

Дойдя до кассы, сунула бланк в сумку, достала плотную нейлоновую сетку, положила ее на стойку, выхватила пистолет, навела его на кассиршу и, не отнимая от рта платок, сказала:

– Ограбление. Пистолет заряжен, в случае сопротивления буду стрелять. Положите все наличные деньги в эту сетку.

Испуганно глядя на нее, кассирша осторожно взяла сетку и положила перед собой. Вторая женщина, которая в это время поправляла прическу, замерла, потом робко опустила руку с гребенкой. Открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но не произнесла ни слова. Мужчина, стоявший у письменного стола, сделал резкое движение, она тотчас направила пистолет на него и крикнула:

– Ни с места! И руки повыше, чтобы я их видела!

Потом опять пригрозила пистолетом остолбеневшей кассирше.

– Поживее! Все кладите!

Кассирша торопливо набила пачками сетку и положила ее на стойку. Мужчина вдруг заговорил:

– Все равно у вас ничего не выйдет. Полиция…

– Молчать! – крикнула она.

Бросив платок в брезентовую сумку, она схватила сетку и ощутила в руке приятную тяжесть. Затем, продолжая угрожать служащим пистолетом, стала медленно отступать к двери.

Неожиданно кто-то метнулся к ней от лестницы в углу зала. Долговязый блондин в отутюженных белых брюках и в синем пиджаке с блестящими пуговицами и большим золотым вензелем на грудном кармане.

По залу раскатился грохот, ее руку дернуло вверх, блондин с вензелем качнулся назад, и она увидела, что на нем совсем новые белые туфли с красной рифленой резиновой подошвой. Лишь когда его голова с отвратительным глухим стуком ударилась о каменный пол, до нее вдруг дошло, что она его застрелила.

Она швырнула пистолет в сумку, кинула безумный взгляд на объятых ужасом служащих и бросилась к двери.

Возясь с замком, успела подумать: «Спокойно, я должна идти спокойно», – но, выскочив на улицу, устремилась к переулку чуть не бегом.

Она не различала прохожих, только чувствовала, что кого-то толкает, а в ушах ее по-прежнему стоял грохот выстрела.

Завернув за угол, она побежала, крепко держа сетку в руке; брезентовая сумка колотила ее по бедру. Вот и дом, где она жила ребенком. Она рванула дверь знакомого подъезда и пробежала мимо лестницы во двор. Заставила себя умерить шаг и через подъезд флигеля прошла на следующий двор. Спустилась по крутой лестнице в подвал и села на нижней ступеньке.

Сначала она попыталась запихнуть сетку поверх пистолета в брезентовую сумку, но сетка не влезала. Тогда она сняла шляпу, очки и светлый парик и сунула их в сумку. Ее собственные волосы были темные, с короткой стрижкой. Она встала, расстегнула рубашку, сняла и тоже уложила в сумку. Под верхней рубашкой на ней была черная футболка. Она повесила сумку на левое плечо, взяла сетку и поднялась по лестнице. Пересекла двор, миновала еще несколько подворотен и дворов, перелезла через две или три ограды и наконец очутилась на улице в другом конце квартала.

Она зашла в продовольственный магазин, взяла два литра молока и вместительную хозяйственную сумку из пластика, сунула в нее свою черную сетку, а сверху положила оба пакета с молоком. Потом направилась к станции метро «Слюссен» и поехала домой.

II

Гюнвальд Ларссон прибыл на место преступления на своей сугубо личной машине. Она была красного цвета, редкой для Швеции марки «ЭМВ», и многие считали ее чересчур роскошной для обыкновенного старшего следователя, тем более когда речь шла о служебных поездках. В

этот ясный солнечный день он уже сел за руль, чтобы ехать домой, в Булмору, когда Эйнар Рённ выбежал во двор полицейского управления и разрушил его мечты о тихом вечере у себя дома. Эйнар Рённ тоже был старшим следователем отдела насильственных преступлений и, сверх того, пожалуй, единственным другом Гюнвальда Ларссона, так что его сочувствие Гюнвальду Ларссону, вынужденному пожертвовать свободным вечером, было вполне искренним.

Рённ выехал на Хурнсгатан на служебной машине.

Когда он добрался до банка, там уже были сотрудники ближайшего участка, а Гюнвальд Ларссон успел даже приступить к опросу служащих.

У дверей банка теснился народ, и, когда Рённ ступил на тротуар, один из полицейских, сверливших глазами зевак, обратился к нему:

– У меня тут есть свидетели, которые говорят, будто слышали выстрел. Как с ними быть?

– Попросите их задержаться, – ответил Рённ. – А

остальным лучше разойтись.

Полицейский кивнул, а Рённ вошел в банк.

На мраморном полу между стойкой и конторками лежал убитый. Он лежал на спине, раскинув руки и согнув в колене левую ногу. Штанина задралась, ниже нее белел орлоновый2 носок с темно-синим якорьком и поблескивала светлыми волосками загорелая нога. Пуля попала в лицо, и от затылка по полу растеклась густая кровь.

Служащие сидели за стойкой, в дальнем углу. Гюнвальд Ларссон примостился перед ними на краю стола. Он записывал в блокнот показания, которые звенящим от волнения голосом давала кассирша.

Заметив Рённа, Гюнвальд Ларссон поднял широченную правую ладонь, и женщина смолкла на полуслове. Гюнвальд Ларссон встал, откинул перекладину в стойке, подошел с блокнотом к Рённу и указал кивком на убитого:

– Ишь, как его отделали. Останешься здесь? А я потолкую со свидетелями… скажем, во втором участке на

Русенлюндсгатан. Чтобы вы могли работать тут без помех.

Рённ кивнул.

– Я слышал, будто это какая-то дева потрудилась, –

сказал он. – И унесла денежки. Кто-нибудь видел, куда она подалась?

– Во всяком случае, никто из служащих, – ответил

Гюнвальд Ларссон. – Один молодчик на улице как будто заметил машину, которая рванула с места, но он не обратил внимания на номер и насчет марки не уверен, так что от него мало проку. Но я потом еще потолкую с ним.

– А этот кто такой? – Рённ показал на убитого.

– Болван какой-то, вздумал разыграть героя, схватить грабителя. А она, понятное дело, с испугу взяла да вы-


2 Акриловое синтетическое волокно. Основные торговые названия: нитрон, орлон, акрилан, кашмилон, куртель, дралон, вольпрюла.

стрелила. Здешний персонал знает его, постоянный клиент.

У него внизу абонентский ящик, и черт дернул его подняться именно в эту минуту. – Гюнвальд Ларссон заглянул в блокнот. – Преподаватель гимнастики, фамилия – Гордон.

– Не иначе вообразил себя Молниеносным Гордоном из комикса, – сказал Рённ.

Гюнвальд Ларссон пристально поглядел на него.

Рённ покраснел и поспешил переменить тему:

– Ничего, мы найдем портрет грабителя в этой штуке, –

он показал на укрепленную под потолком кинокамеру.

– Если не забыли пленку зарядить и резкость навести, –

скептически произнес Гюнвальд Ларссон. – И если кассирша кнопку нажала.

Большинство банковских отделений теперь было оснащено кинокамерами, которые автоматически включались, когда дежурный кассир нажимал ногой кнопку в полу, – единственная мера, предписанная персоналу на случай появлений грабителей. С некоторых пор вооруженные налеты участились, и тогда начальство распорядилось, чтобы служащие не подвергали себя опасности, не пытались помешать налетчикам или задержать их, а сразу выдавали деньги. Однако было бы неверно думать, что такое решение вызвано заботой о персонале и прочими гуманными соображениями: просто опыт показал, что в конечном счете банкам и страховым обществам это выгоднее, чем выплачивать компенсацию пострадавшим, а то и пожизненное пособие семьям погибших.

Приехал судебный врач, и Рённ пошел к своей машине за оперативной сумкой. Он работал по старинке, но нередко с успехом. Гюнвальд Ларссон отправился в полицейский участок на Русенлюндсгатан, захватив с собой троих служащих и еще четверых свидетелей, которые вызвались дать показания.

Ему отвели помещение, он снял замшевую куртку, повесил ее на спинку стула и приступил к предварительному опросу.

Показания троих служащих банка совпадали, зато остальные четыре свидетельства сильно расходились.

Первым из четырех был мужчина сорока двух лет, который находился в подъезде метрах в пяти от банка, когда прозвучал выстрел. Он видел, как по улице пробежала девушка в черной шляпе и зеркальных очках, А когда он примерно через полминуты выглянул из подъезда, метрах в пятнадцати от него рванула с места зеленая легковая машина, как ему показалось, «опель». Машина умчалась в сторону площади Хурнсплан, и вроде бы девушка в черной шляпе сидела на заднем сиденье. Номер он не рассмотрел, а буквы, кажется, «АБ».

Следующая свидетельница, владелица небольшого магазина рядом с банком, стояла в дверях своей лавки и вдруг услышала громкий хлопок. Сперва ей почудилось, что хлопнуло в кухоньке за торговым помещением, и она побежала туда: думала, газ взорвался. Убедившись, что плита в порядке, она вернулась к двери. Выглянула на улицу и увидела, как большая синяя машина развернулась посреди улицы, только шины завизжали. В ту же минуту из банка выбежала женщина и закричала, что человека застрелили.

Свидетельница не видела, кто сидел в машине, номера не запомнила, в марках машин не разбиралась. Что-то похожее на такси.

Третий свидетель, рабочий-металлист тридцати двух лет, дал более подробные показания. Он не слышал выстрела, во всяком случае, не обратил на него внимания.

Шел по улице, вдруг из банка выскочила девушка. Она торопилась и, проходя мимо, толкнула его. Лица он не разглядел. Возраст – лет около тридцати. На ней были синие брюки, синяя рубашка, шляпа, в руке она держала темную сумку. Он видел, как она подошла к машине с буквой «А» и двумя тройками в номере. Машина – «рено-16», светло-бежевая. За рулем сидел худощавый мужчина лет двадцати-двадцати пяти. У него длинные, косматые черные волосы, белая футболка, очень бледное лицо.

Второй мужчина, постарше, стоял на тротуаре рядом с машиной. Он открыл девушке заднюю дверцу, потом закрыл и сел рядом с водителем. Плечистый, рост около ста восьмидесяти сантиметров, волосы пепельные, курчавые, очень пышные, румяное лицо. Одет в черные расклешенные брюки и черную рубашку из какого-то блестящего материала. Машина развернулась и ушла в сторону Слюссена.

Показания металлиста привели Гюнвальда Ларссона в замешательство, и он прочел свою запись еще раз, прежде чем пригласить последнего свидетеля.

Это был пятидесятилетний часовщик, он сидел в своей машине перед самым банком и ждал жену, которая зашла в обувной магазин через улицу. Боковое окошко было опущено, и он слышал выстрел, но не понял, в чем дело: на

Хурнсгатан большое движение, всяких шумов хватает. В

пять минут четвертого из банка вышла женщина. Он обратил на нее внимание, потому что она очень спешила,

толкнула пожилую даму и даже не извинилась. Он еще подумал, как это типично для стокгольмцев – вечно торопятся и до других им дела нет. Сам он из Сёдертелье.

Женщина была в брюках, на голове – что-то вроде ковбойской шляпы, в руке она держала черную сетку. Добежала до угла и свернула в переулок. Нет, она не садилась ни в какую машину и не останавливалась по пути, а проследовала прямиком до угла и скрылась.

Гюнвальд Ларссон передал по телефону в управление приметы обоих пассажиров «рено», затем поднялся, собрал свои бумаги и поглядел на часы. Уже шесть…

И скорее всего, он трудился впустую. Данные насчет машин давно сообщены полицейскими, которые первыми прибыли на место. К тому же в свидетельских показаниях слишком много расхождений. Словом, все кошке под хвост. Как обычно.

Может быть, еще поработать с тем свидетелем, который потолковее? Да нет, не стоит. Всем им явно не терпится поскорее отправиться домой.

По чести говоря, больше всех не терпелось уехать домой ему самому.

Да только на это теперь нечего надеяться.

Гюнвальд Ларссон отпустил свидетелей, надел куртку и вернулся к банку.

Останки доблестного учителя гимнастики уже увезли, но из патрульной машины вышел молодой полицейский и доложил, что старший следователь Рённ ждет старшего следователя Ларссона у себя в кабинете. Гюнвальд Ларссон вздохнул и пошел к своей машине.


III

Он открыл глаза и удивился – живой…

И в этом не было ничего нового, вот уже пятнадцать месяцев он каждое утро, проснувшись, недоуменно спрашивал себя:

«Как же я жив остался?»

И второй вопрос:

«Почему так вышло?»

Перед тем как проснуться, он видел сон. Этому сну тоже год и три месяца.

Только частности меняются, суть все та же.

Он скачет на коне. Мчится галопом, пригнувшись к холке, и холодный ветер треплет ему волосы.

Потом бежит по вокзальному перрону. Впереди – человек с пистолетом в руке. Он знает этого человека, знает, что сейчас будет. Это Чарлз Гито, у него спортивный пистолет марки «хаммерли интернешнл3».

Гито нажимает спуск, а он в ту же секунду бросается наперехват и принимает выстрел на себя. Удар в грудь, как от кувалды… Он пожертвовал собой. И уже очевидно, что жертва была напрасной. Президент лежит навзничь, блестящий цилиндр слетел с головы и катится по земле, описывая полукруг…

Он просыпается. Сначала все черно, мозг опаляет волна жгучего пламени, затем он открывает глаза.

Мартин Бек лежал дома на кровати и смотрел в пото-


3 Чарлз Гито в июле 1881 года смертельно ранил двадцатого президента США –

Гарфилда.

лок. В комнате было светло.

Он размышлял о своем сне. Дурацкий сон, а эта версия

– особенно. И слишком много несуразицы. Взять, например, оружие: при чем тут спортивный пистолет, когда должен быть револьвер, на худой конец – «деррингер». И

почему Гарфилд оказался смертельно раненным, ведь

Мартин Бек принял пулю на себя?

Он не знал, как выглядел убийца на самом деле. Может, и видел когда-нибудь портрет, но память никаких примет не сохранила. В его снах Гито чаще всего был голубоглазый блондин с гладкой прической и светлыми усиками, но сегодня он больше всего напоминал какого-то известного киноактера.

Ну конечно – Джон Каррадин в роли игрока из «Дилижанса». Одним словом, сплошная романтика.

Впрочем, пуля в груди – отнюдь не романтика. Он знал это по собственному опыту. Если пуля, пройдя правое легкое, застрянет рядом с позвоночником, она временами вызывает острую боль и вообще основательно докучает человеку.

Вполне реалистичными были и другие детали его сна.

Например, спортивный пистолет. На самом деле его держал в руке бывший полицейский, голубоглазый блондин с гладкой прической и светлыми усиками. Они встретились на крыше дома под холодным весенним небом. Весь обмен мнениями свелся к пистолетному выстрелу.

Вечером того же дня он очнулся в комнате с белыми стенами, точнее, в отделении грудной хирургии Каролинской больницы. И хотя ему сказали, что рана не смертельная, он с удивлением спрашивал себя, как это вышло, что он остался жив.

Потом ему сказали, что рана уже не угрожает жизни, однако пуля неудачно расположена. Он оценил тонкость намека, заключенного в словечке «уже», но ему от этого не стало легче. Хирурги не одну неделю штудировали рентгеновские снимки, прежде чем извлекли из его груди чужеродное тело. После этого ему объявили, что теперь опасность окончательно миновала. Он совершенно оправится при условии, что будет вести спокойный, размеренный образ жизни. Да только к тому времени он перестал им верить.

Тем не менее он вел спокойный, размеренный образ жизни. Собственно, у него не было выбора.

Теперь его уверяют, что он совершенно оправился.

Правда, опять с небольшим прибавлением: физически.

Кроме того, ему не следует курить. Он и раньше-то не мог похвастаться хорошими бронхами, а тут еще и легкое прострелено. После заживления вокруг рубцов отмечены какие-то подозрительные тени.

Ладно, пора вставать.

Мартин Бек прошел через гостиную в холл и поднял газету с коврика у двери. По пути на кухню пробежал глазами заголовки на первой странице. Погода хорошая, и метеорологи обещают, что она еще продержится. В

остальном ничего отрадного, как обычно.

Он положил газету на стол, достал из холодильника пакет йогурта и выпил. Н-да, вкусным его не назовешь, как всегда, отдает чем-то затхлым, ненатуральным. Должно быть, срок хранения истек еще в магазине. Давно прошли те времена, когда в Стокгольме можно было без особого труда и не слишком переплачивая купить что-нибудь свежее. Теперь – в ванную. Умывшись и почистив зубы, он вернулся в спальню, убрал постель, снял пижамные штаны и начал одеваться.

Глаза его равнодушно скользили по комнате. Большинство стокгольмцев сказали бы, что у него не квартира –

мечта. Верхний этаж дома на Чёпмангатан в Старом городе, всего три года, как вселился. И он хорошо помнил, как славно ему жилось вплоть до той злополучной стычки на крыше.

Теперь он чаще всего чувствует себя как в одиночке, даже когда его кто-нибудь навещает. И квартира тут, пожалуй, ни при чем – в последнее время он и на улице подчас чувствует себя как в заточении.

Что-то беспокойно на душе, сейчас бы сигарету.

Правда, врачи сказали, что ему надо бросить курить, но мало ли что врачи говорят. Хуже то, что государственная табачная фирма перестала выпускать его любимую марку, а папирос теперь вообще не купишь. Два-три раза пробовал другие марки – не то…

Сегодня Мартин Бек одевался особенно тщательно.

Повязывая галстук, он безучастно разглядывал модели на полке над кроватью. Три корабля, два совсем готовые, один собран наполовину. Увлечение началось лет восемь назад, но с апреля прошлого года он ни разу не прикасался к моделям.

С тех пор они успели основательно запылиться.

Дочь много раз вызывалась протереть корабли, но он упросил ее не трогать их.

Половина восьмого, понедельник, 3 июля 1972 года.

Не простой день, особенный.

Сегодня он вновь приступает к работе.

Ведь он по-прежнему полицейский, точнее, комиссар уголовной полиции, руководитель группы расследования убийств.

Мартин Бек надел пиджак и сунул газету в карман, с тем чтобы прочесть ее в метро. Еще одна частица привычного распорядка, к которому предстоит вернуться.

Идя вдоль набережной Шеппсбрун под яркими лучами солнца, он вдыхал отравленный воздух. И чувствовал себя обессилевшим стариком.

Внешне это никак не выражалось. Напротив, он выглядел бодрым, сильным, двигался быстро и ловко. Высокий загорелый мужчина, энергичная челюсть, широкий лоб, спокойные серо-голубые глаза.

Мартину Беку исполнилось сорок девять. До пятидесятого дня рождения оставалось немного, но большинство считало, что он выглядит моложе.


IV

Кабинет в здании на аллее Вестберга красноречиво свидетельствовал, что кто-то другой долго исполнял обязанности руководителя группы расследования убийств.

Конечно, кабинет был тщательно убран, и чья-то заботливая рука даже поставила на письменном столе вазу с васильками и ромашками, и все-таки давали себя знать отсутствие педантизма и явная склонность к милому беспорядку.

Особенно в ящиках письменного стола.

Вне всякого сомнения, кто-то совсем недавно извлек из них кучу предметов, но кое-что осталось. Например, квитанции за такси, старые билеты в кино, исписанные шариковые ручки, коробочки из-под пилюль. На канцелярских подносиках цепочки из скрепок, круглые резинки, куски сахара, конвертики с заваркой… Две косметические салфетки, пачка бумажных носовых платков, три пустые гильзы, сломанные часы марки «Экзакта»… Не говоря уже о многочисленных клочках бумаги с различными записями, сделанными крупным, четким почерком.

Мартин Бек уже обошел другие кабинеты, поздоровался с коллегами. Большинство были старые знакомые, но он увидел и немало новых лиц.

Теперь он сидел за письменным столом, штудируя ручные часы. Они годились только в утиль, стекло запотело изнутри, а в корпусе, если встряхнуть, гремело так, словно весь механизм рассыпался.

В дверь постучали, и вошел Леннарт Колльберг.

– Привет, – сказал он. – Добро пожаловать.

– Спасибо. Твои часы?

– Ага, – мрачно подтвердил Колльберг. – Они побывали в стиральной машине. Забыл карманы опростать.

Он поглядел кругом и виновато добавил:

– Честное слово, я начал прибирать в пятницу, но меня оторвали. Сам знаешь, как это бывает…

Мартин Бек кивнул. Колльберг чаще других навещал его в больнице и дома, и они обменивались новостями.

– Худеешь?

– Еще как, – ответил Колльберг. – Утром взвешивался, уже полкило долой, было сто четыре, теперь сто три с половиной.

– Значит, на диете всего десять кило прибавил?

– Восемь с половиной, – возразил Колльберг с оскорбленным видом. Потом пожал плечами и добавил:

– Черт те что. Дурацкая затея. Гюн только смеется надо мной. И Будиль тоже… А ты-то как себя чувствуешь?

– Хорошо.

Колльберг насупился, но ничего не сказал. Открыв свой портфель, он достал прозрачную папку из розового пластика. В папке лежало что-то вроде сводки, небольшой, страниц на тридцать.

– Что это у тебя?

– Считай, что подарок.

– От кого?

– Допустим, от меня. Вернее, не от меня, а от Гюнвальда Ларссона и Рённа. Такие остряки, дальше ехать некуда.

Колльберг положил папку на стол. Потом добавил:

– Извини, мне пора.

– Далеко?

– В цепу.

Что означало: ЦПУ, Центральное полицейское управление.

– Зачем?

– Да все эти чертовы ограбления банков.

– Но ведь этим специальная группа занимается.

– Спецгруппа нуждается в подкреплении. В пятницу опять какой-то болван на пулю нарвался.

– Знаю, читал.

– И начальник цепу сразу же решил усилить спецгруппу.

– Тобой?

– Нет, – ответил Колльберг. – Тобой, насколько я понимаю. Но приказ был получен в пятницу, а тогда еще я заправлял здесь и принял самостоятельное решение.

– А именно?

– А именно: пожалеть тебя и самому отправиться в этот сумасшедший дом.

– Спасибо, Леннарт.

Мартин Бек был искренне благодарен товарищу. Работа в спецгруппе влекла за собой ежедневное соприкосновение с начальником ЦПУ, минимум с двумя его заместителями и кучей заведующих отделами, не считая прочих важных шишек, ни черта не смыслящих в деле. И вот Колльберг добровольно принимает огонь на себя.

– Не за что, – продолжал Колльберг, – взамен ты получишь вот это.

Его толстый указательный палец уперся в папку.

– И что же это такое?

– Дело, – ответил Колльберг. – По-настоящему интересное дело, не то что ограбление банка и прочая дребедень. Жаль только…

– Что жаль?

– Что ты не читаешь детективы.

– Почему?

– Может, лучше оценил бы подарок. Рённ и Ларссон думают, что все читают детективы. Собственно, дело это по их ведомству, но они так перегружены, что только рады поделиться с желающими. Тут надо поработать головой.

Сидеть на месте и думать, думать.

– Ладно, погляжу, – безучастно произнес Мартин Бек.

– В газетах ни слова не было. Ну как, завел я тебя?

– Завел, завел. Пока.

– Пока.

Выйдя из кабинета, Колльберг остановился, нахмурил брови, несколько секунд постоял около двери, потом озабоченно покачал головой и зашагал к лифту.


V

Мартин Бек покривил душой, когда ответил утвердительно на вопрос Леннарта Колльберга. На самом деле содержимое розовой папки его ничуть не волновало.

Почему же он погрешил против истины?

Чтобы сделать приятное товарищу? Вряд ли.

Обмануть его? Ерунда. Во-первых, незачем, во-вторых, из этого ничего не вышло бы. Они слишком хорошо и слишком давно знали друг друга, к тому же кого-кого, а

Колльберга не так-то просто провести.

Сам себя обманывал? Тоже чушь.

Продолжая мусолить этот вопрос, Мартин Бек довел до конца методическое обследование своего кабинета.

После ящиков стола он принялся за мебель, переставил стулья, повернул письменный стол, пододвинул шкаф чуть ближе к двери, привинтил настольную лампу справа. Его заместитель, видимо, предпочитал держать ее слева. А

может, это вышло чисто случайно. В мелочах Колльберг нередко поступал как Бог на душу положит. Зато в важных делах он был предельно основателен. Так, с женитьбой прождал до сорока двух лет, не скрывая, что ему нужна идеальная жена. Ждал ту, единственную.

На счету Мартина Бека числилось почти двадцать лет неудачного брака с особой, которая явно не была той, единственной.

Правда, теперь он опять холостяк, но, похоже, слишком долго тянул с разводом. За последние полгода Мартин Бек не раз ловил себя на мысли, что, пожалуй, все-таки зря развелся. Может быть, нудная, сварливая жена лучше, чем никакой… Ладно, это не самая важная из его проблем.

Он взял вазу с цветами и отнес одной из машинисток.

Она как будто обрадовалась.

Мартин Бек вернулся в кабинет, сел за стол и посмотрел кругом. Порядок восстановлен.

Уж не пытается ли он внушить себе, что все осталось по-прежнему? Праздный вопрос, лучше выкинуть его из головы. Он потянул к себе прозрачную папку, чтобы отвлечься.

Так, смертный случай… Что ж, порядок. Смертные случаи как раз по его части.

Ну и где же произошел этот случай?

Бергсгатан, пятьдесят семь. Можно сказать, под носом у полицейского управления.

Вообще-то он вправе заявить, что его группа тут ни при чем, этим делом должна заниматься стокгольмская уголовная полиция. Позвонить на Кунгсхольмен и спросить, о чем они там думают? Или еще того проще – положить бумаги в пакет и вернуть отправителю.

Позыв к закоснелому формализму был настолько силен, что Мартину Беку пришлось сделать усилие над собой, чтобы не поддаться.

Он поглядел на часы. Время ленча. А есть не хочется.

Он встал, дошел до туалета и выпил теплой воды.

Вернувшись, обратил внимание, что в кабинете душно, воздух застоялся. Тем не менее он не стал снимать пиджак, даже не расстегнул воротничок.

Сел за стол, вынул бумаги из папки и начал читать

Двадцать восемь лет службы в полиции многому его научили, в частности как, читать донесения и сводки, отбрасывая все лишнее и второстепенное и схватывая суть.

Если таковая имелась.

Меньше часа ушло у него на то, чтобы внимательно изучить все документы. Тяжелый слог, местами ничего не поймешь, а некоторые обороты просто ни в какие ворота не лезут. Это, конечно, Эйнар Рённ – сей стилист от полиции явно пошел в печально известного чинушу, который в сочиненных им правилах уличного движения утверждал, что темнота наступает, когда зажигаются уличные фонари.

Мартин Бек еще раз перелистал сводку, останавливаясь на некоторых деталях.

Потом отодвинул бумаги в сторону, поставил локти на стол и обхватил ладонями лоб.

Нахмурил брови и попробовал осмыслить, что же произошло.

Вся история распадалась на две части. Первая из них была обыденной и отталкивающей.

Две недели назад, то есть в воскресенье 18 июня, один из жильцов дома 57 по Бергсгатан на острове Кунгсхольмен вызвал полицию. Вызов был принят в 14:19, но патрульная машина с двумя полицейскими прибыла на место только через два часа. Правда, от полицейского управления до указанного дома всего пять минут пешком, но задержка объяснялась просто. Во-первых, в стокгольмской полиции вообще не хватало людей, а тут еще отпускная пора, да к тому же воскресенье. Наконец, дело явно было не такое уж срочное.

Полицейские Карл Кристианссон и Кеннет Квастму вошли в дом и обратились к женщине, от которой поступил вызов. Заявительница жила на втором этаже. Она сообщила, что уже несколько дней на лестнице стоит неприятный запах, который заставил ее заподозрить неладное.

Оба полицейских тоже сразу обратили внимание на запах. Квастму определил его как запах разложения, «очень похожий на вонь от тухлого мяса». Дальнейшее определение источника запаха (сообщал тот же Квастму) привело их к дверям квартиры этажом выше. По имеющимся данным, за дверью находилась однокомнатная квартира, с некоторых пор занимаемая жильцом примерно шестидесяти лет по имени Карл Эдвин Свярд. Фамилия установлена по сделанной от руки надписи на кусочке картона под кнопкой электрического звонка. Поскольку были основания предполагать, что в квартире может находиться тело самоубийцы, или покойника, умершего естественной смертью, или собаки (писал Квастму), а возможно, больной и беспомощный человек, было решено проникнуть внутрь.

Электрический звонок явно не работал, а на стук никто не отзывался. Попытки найти управляющего домом, дворника или кого-нибудь еще, располагающего вторым ключом, не дали результата. Тогда полицейские обратились за инструкциями к начальству и получили приказание проникнуть в квартиру.

Послали за слесарем, на это ушло еще полтора часа.

Когда прибыл слесарь, он констатировал, что дверь заперта на замок с секретом, не поддающийся никаким отмычкам, и щель для почты отсутствует. С помощью специального инструмента замок удалось вырезать, но дверь тем не менее не открылась.

Кристианссон и Квастму, дежурство которых давно кончилось, снова обратились за инструкциями и получили распоряжение выломать дверь. На вопрос, не будет ли при этом присутствовать кто-нибудь из уголовной полиции, им сухо ответили, что больше послать некого.

Слесарь уже ушел, сделав свое дело.

Около семи вечера Квастму и Кристианссону удалось снять дверь с наружных петель, сломав шплинты. Но тут «возникли новые препятствия». Как выяснилось затем, дверь, помимо замка, запиралась двумя металлическими задвижками и железной балкой, которая «утапливалась в косяк». И только еще через час полицейские смогли проникнуть в квартиру, где царила страшная духота и стоял невыносимый трупный запах.

В комнате, окно которой выходило на улицу, был обнаружен мертвец. Он лежал на спине примерно в трех метрах от окна, рядом с включенным электрокамином.

Из-за жаркой погоды и тепла от камина труп раздулся и стал «по меньшей мере вдвое больше обычной толщины».

Разложение достигло высокой степени, «в изобилии наблюдались черви».

Окно было заперто на щеколду изнутри, штора спущена.

Второе окно, на кухне, выходило во двор. Рама была заклеена бумажной лентой и, судя по всему, давно не открывалась.

Мебели было мало, обстановка убогая. Квартира «в смысле потолка, пола, стен, обоев и покраски» сильно запущена.

Число обнаруженных предметов обихода на кухне и в жилой комнате совсем незначительно.

Из найденных пенсионных документов было выяснено, что покойник – Карл Эдвин Свярд, 62 года, бывший складской рабочий, пенсия назначена по инвалидности шесть лет назад.

После осмотра квартиры следователем Гюставссоном тело было отправлено на судебно-медицинскую экспертизу.

Предварительное заключение: самоубийство или смертный случай вследствие голода, болезни или иных естественных причин.

Мартин Бек порылся в карманах пиджака, тщетно пытаясь нащупать снятые с производства сигареты «Флорида». Газеты ничего не писали о Свярде. Стишком банальная история. Стокгольм занимает одно из первых мест в мире по числу самоубийств, но об этом стараются не говорить, а когда уж очень прижмет, выкручиваются с помощью подтасованной и лживой статистики. Обычное и самое простое объяснение – в других странах со статистикой ловчат еще больше. Правда, в последние годы даже члены правительства не решаются официально прибегать к этому трюку.

Должно быть, уразумели, что люди больше доверяют собственным глазам, чем уверткам политиканов.

Ну а если это не самоубийство, то и вовсе ни к чему шум поднимать… Дело в том, что так называемое общество всеобщего благоденствия изобилует больными, нищими и одинокими людьми, которые в лучшем случае питаются собачьим кормом и чахнут без всякого ухода в крысиных норах, громко именуемых человеческим жильем. Словом, история явно не для широкой публики. Да и полиции как будто делать нечего.

Если бы повесть о пенсионере Карле Эдвине Свярде этим исчерпывалась. Однако у нее было продолжение.


VI

Мартин Бек был старый служака и хорошо знал: если в сводке не сходятся концы с концами, в девяноста девяти случаях из ста причина заключается в том, что кто-то работал спустя рукава, совершил ошибку, небрежно оформил протокол, не уловил сути дела или попросту не умеет вразумительно излагать свои мысли.

Вторая часть истории о покойнике в доме на Бергсгатан заставила Мартина Бека насторожиться.

Поначалу все шло как положено. В воскресенье вечером тело увезли в морг. В понедельник в квартире произвели столь необходимую дезинфекцию, и в тот же день сотрудники полиции оформили надлежащий протокол.

Вскрытие было произведено во вторник; заключение поступило в полицейское управление на следующий день.

Исследовать старый труп отнюдь не весело, особенно когда заранее известно, что человек покончил с собой или умер естественной смертью. А если он к тому же не занимал видного места в обществе, скажем, был всего-навсего скромным пенсионером, бывшим складским рабочим, в таком деле и подавно нет ничего интересного.

Подпись на протоколе вскрытия была незнакома Мартину Беку – скорее всего, какой-нибудь временный работник… Текст пестрил учеными словами, и разобраться в нем было непросто.

Возможно, оттого и дело продвигалось не слишком быстро. Ибо в отдел насильственных преступлений, к Эйнару Рённу, документы, судя по всему, попали только через неделю. И только там, похоже, произвели надлежащее впечатление.

Мартин Бек пододвинул к себе телефон, чтобы впервые за много месяцев набрать служебный номер. Поднял трубку, положил правую руку на диск и задумался.

Он забыл номер морга. Пришлось заглянуть в справочник.

– Ну конечно, помню. – В голосе эксперта (это была женщина) звучало удивление. – Заключение отправлено нами две недели назад.

– Знаю.

– Там что-нибудь неясно?

– Просто я тут кое-чего не понимаю…

– Не понимаете? Как так?

Кажется, она оскорблена?

– Согласно вашему протоколу, исследуемый покончил с собой.

– Совершенно верно.

– Каким способом?

– Разве это не вытекает из заключения? Или я написала так невразумительно?

– Что вы, что вы.

– Так чего же вы тогда не поняли?

– По чести говоря, довольно много. Но виновато, разумеется, мое собственное невежество.

– Вы подразумеваете терминологию?

– И ее тоже.

– Ну, такого рода трудности неизбежны, если у вас нет медицинского образования, – утешила она его.

Высокий, звонкий голос – должно быть, совсем молодая. Мартин Бек промолчал. Ему следовало бы сказать:

«Послушайте, милая девушка, это заключение предназначено не для патологоанатомов. Запрос поступил из полиции, значит, надо писать так, чтобы любой оперативный работник мог разобраться».

Но он этого не сказал. Почему?

Врач перебила его размышления:

– Алло, вы слушаете?

– Да-да, слушаю.

– У вас есть какие-нибудь конкретные вопросы?

– Да. Прежде всего, хотелось бы знать, на чем основана ваша гипотеза о самоубийстве.

– Уважаемый господин комиссар, – ответила она озадаченно, – тело было доставлено нам полицией. Перед тем как произвести вскрытие, я разговаривала по телефону с сотрудником, который, насколько я понимаю, отвечал за дознание. Он сказал, что случай рядовой и ему нужен ответ только на один вопрос.

– Какой же?

– Идет ли речь о самоубийстве.

Мартин Бек сердито потер костяшками пальцев грудь.

Рана до сих пор давала себя знать. Ему объяснили, что это психосоматическое явление, все пройдет, как только подсознание отключится от прошлого. Но сейчас его раздражало как раз не прошлое, а самое натуральное настоящее. И

подсознание тут вовсе ни при чем.

Допущена элементарная ошибка. Вскрытие должно производиться объективно. Наводить судебного врача на версию – чуть ли не должностное преступление, особенно когда патологоанатом, как в данном случае, молод и неопытен.

– Вы запомнили фамилию сотрудника, который говорил с вами?

– Следователь Альдор Гюставссон. Я поняла так, что он ведет это дело. Он произвел на меня впечатление опытного и сведущего человека.

Мартин Бек не имел никакого представления о следователе Альдоре Гюставссоне и его профессиональных качествах.

– Итак, полиция дала вам определенные установки? –

спросил он.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, мне дали ясно понять, что подозревается суицид.

– Вот как.

– Разрешите напомнить, что суицид означает «самоубийство».

Мартин Бек оставил эту шпильку без ответа.

– Вскрытие было сопряжено с трудностями? – осведомился он.

– Да нет. Если не считать обширных органических изменений. Это всегда накладывает свой отпечаток.

Интересно, много ли самостоятельных вскрытий на ее счету?

– Процедура долго длилась?

– Нет, недолго. Поскольку речь шла о самоубийстве или остром заболевании, я начала с вскрытия торакса.

– Почему?

– Покойный был пожилой человек. При скоропостижной смерти естественно предположить сердечную недостаточность или инфаркт.

– Откуда вы взяли, что смерть была скоропостижной?

– Ваш сотрудник намекнул на это.

– Как намекнул?

– Довольно откровенно, помнится мне.

– Что он сказал?

– Сказал? Что старичок либо покончил с собой, либо у него был разрыв сердца. Что-то в этом роде.

Еще одна вопиющая ошибка. В деле нет никаких данных, исключающих возможность того, что Свярд перед смертью несколько суток пролежал парализованный или в забытьи.

– Ну хорошо, вы вскрыли грудную клетку.

– Да. И почти сразу мне все стало ясно. Версия напрашивалась сама собой.

– Самоубийство?

– Вот именно.

– Каким способом?

– Покойник выстрелил себе в сердце. Пуля осталась в тораксе.

– Он попал в самое сердце?

– Почти. А точнее, в аорту. – Она помолчала. Потом спросила не без яда: – Я выражаюсь достаточно понятно?

– Да.

Мартин Бек постарался возможно тщательнее сформулировать следующий вопрос:

– У вас большой опыт работы с огнестрельными ранами?

– Полагаю, вполне достаточный. К тому же данный случай представляется не таким уж сложным.

Сколько убитых огнестрельным оружием довелось ей вскрывать? Троих? Двоих? А может быть, всего лишь одного?

Словно угадав его невысказанные сомнения, она дала справку:

– Я работала в Иордании во время гражданской войны два года назад. Там хватало огнестрельных ран.

– Но вряд ли было много самоубийств.

– Это верно.

– Так вот, самоубийцы редко целят в сердце, – объяснил Мартин Бек. – Большинство стреляют себе в рот, некоторые – в висок.

– Не спорю. Но все равно он далеко не первый. В курсе психологии сказано, что самоубийцам как раз присуще побуждение направлять оружие в сердце. Особенно это касается лиц, которым самоубийство представляется романтичным. А таких достаточно много.

– Как по-вашему, сколько мог прожить Свярд с таким ранением?

– Очень мало. Минуту, от силы две или три. Внутреннее кровоизлияние было обширным. Я бы сказала – минуту, и вряд ли я намного ошибусь. Это играет какую-нибудь роль?

– Может быть, и не играет. Но меня интересует еще один вопрос. Вы исследовали останки двадцатого июня.

– Да, двадцатого.

– Как вы считаете, сколько дней прошло тогда с его смерти?

– Ну, как вам сказать…

– В заключении этот пункт сформулирован не совсем четко.

– Это довольно затруднительный вопрос. Возможно, более опытный патологоанатом смог бы ответить точнее.

– А вы-то как считаете?

– Не меньше двух месяцев, но…

– Но?

– Все зависит от условий в помещении. Температура и влажность воздуха играют большую роль. Например, если было жарко, срок мог быть и меньше. С другой стороны, как я уже говорила, процесс разложения зашел достаточно далеко…

– Что вы скажете о входном отверстии?

– На этот вопрос трудно ответить по той же причине.

– Выстрел произведен в упор?

– По-моему, нет. Но учтите, что я могу ошибаться.

– И все-таки, вы как считаете?

– По-моему, он застрелился вторым способом. Если не ошибаюсь, основных способов известно два?

– Совершенно верно, – подтвердил Мартин Бек.

– Либо дуло приставляют вплотную к телу и спускают курок. Либо держат пистолет или другое оружие в вытянутой руке, дулом к себе. В этом случае, насколько я понимаю, курок спускают большим пальцем?

– Верно. И вы склоняетесь к этой версии?

– Да. Правда, это не окончательный вывод. Когда налицо такие изменения в тканях, трудно определить, произведен ли выстрел в упор.

– Понятно.

– Выходит, одна я такая непонятливая, – небрежно произнесла девушка. – К чему столько вопросов? Неужели вам так важно знать, когда именно он застрелился?

– Похоже, что да. Свярда обнаружили мертвым в его квартире, окна и двери были заперты изнутри, он лежал рядом с электрокамином.

– Вот вам и причина разложения, – оживилась она. –

Тогда достаточно было и месяца.

– Правда?

– Ну да. Оттого и трудно определить, был ли выстрел произведен в упор.

– Ясно, – сказал Мартин Бек. – Благодарю за помощь.

– Что вы, не за что. Звоните, если что-нибудь еще будет непонятно.

– До свидания.

Он положил трубку.

Здорово она все объясняет. Этак скоро лишь один вопрос останется невыясненным.

Правда, вопрос весьма заковыристый.

Свярд не мог покончить с собой.

Как-никак, чтобы застрелиться, надо иметь чем.

А в квартире на Бергсгатан не было обнаружено огнестрельного оружия.

VII

Мартин Бек снова взялся за телефонную трубку.

Он хотел разыскать полицейских из патрульной машины, которая выезжала на Бергсгатан, но их не было на дежурстве. Немало времени ушло на то, чтобы выяснить, что один из них в отпуску, а другого вызвали в суд свидетелем по какому-то делу.

Гюнвальд Ларссон где-то заседал, Эйнар Рённ ушел по делам. В конце концов Мартин Бек нашел сотрудника, который переправил дело из участка в городскую уголовную полицию. Однако долго же он раскачивался – только в понедельник двадцать седьмого оформил отправку…

Мартин Бек счел нужным осведомиться:

– Это верно, что заключение судебного врача поступило к вам еще в среду?

– Ей-богу, точно не знаю. – В голосе сотрудника сквозила неуверенность. – Во всяком случае, я прочитал его только в пятницу.

И так как Мартин Бек молча ждал объяснения, он продолжал:

– В нашем участке только половина людей на месте.

Еле-еле управляемся с самыми неотложными делами. А

бумаги все копятся, что ни день – только хуже.

– Значит, до пятницы никто не знакомился с протоколом?

– Почему же, начальник оперативного отдела смотрел.

В пятницу утром он и спросил меня, у кого пистолет.

– Какой пистолет?

– Которым застрелился Свярд. Сам я пистолета не видел, но решил, что кто-то из полицейских, которые первыми приехали по вызову, обнаружил оружие.

– Передо мной лежит их донесение, – сказал Мартин

Бек. – Если в квартире находилось огнестрельное оружие, они обязаны были упомянуть об этом.

– Я не вижу никаких ошибок в действиях нашего патруля, – защищался голос в телефоне.

Старается выгородить своих людей… Что ж, его нетрудно понять. За последние годы полицию критикуют все острее, отношения с общественностью резко ухудшились, а нагрузка почти удвоилась. В итоге люди пачками увольняются из полиции, причем уходят, как правило, лучшие. И

хотя в стране растет безработица, полноценную замену найти невозможно. А кто остался, горой стоят друг за друга.

– Допустим, – сказал Мартин Бек.

– Ребята действовали правильно. Как только они проникли в квартиру и обнаружили покойника, они вызвали следователя.

– Вы имеете в виду Гюставссона?

– Совершенно верно. Он из уголовной полиции, ему положено делать выводы и докладывать обо всем, что замечено. Я решил, что они обратили его внимание на пистолет и он его забрал.

– И умолчал об этом в своем донесении?

– Всякое бывает, – сухо заметил сотрудник.

– Так вот, похоже, что в комнате вовсе не было оружия.

– Да, похоже. Но я узнал об этом только в прошлый понедельник, когда разговаривал с Кристианссоном и

Квастму. И сразу переслал все бумаги на Кунгсхольмсгатан. Полицейский участок и уголовная полиция находились в одном и том же квартале, и Мартин Бек позволил себе заметить:

– Не такое уж большое расстояние.

– Мы действовали, как положено, – отпарировал сотрудник.

– По правде говоря, меня больше интересует вопрос о

Свярде, чем о промахах той или иной стороны.

– Если кто-нибудь допустил промах, то уж во всяком случае не служба охраны порядка.

Намек был достаточно прозрачный, и Мартин Бек предпочел закруглить разговор.

– Благодарю за помощь, – сказал он. – Всего доброго.

Следующим его собеседником был следователь

Гюставссон, основательно замотанный, судя по голосу.

– Ах, это дело, – вспомнил он. – Да, непонятная история. Что поделаешь, бывает.

– Что бывает?

– Непонятные случаи, загадки, которые просто нельзя решить. Безнадежное дело, сразу видно.

– Я попрошу вас прибыть сюда.

– Сейчас? На Вестберга?

– Вот именно.

– К сожалению, это невозможно.

– В самом деле? – Мартин Бек посмотрел на часы. –

Скажем, к половине четвертого.

– Но я никак не могу…

– К половине четвертого, – повторил Мартин Бек и положил трубку. Он встал и начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. Все правильно. Так уж повелось последние пять лет, все чаще приходится для начала выяснять, как действовала полиция. И нередко это оказывается потруднее, чем разобраться в самом деле.

Альдор Гюставссон явился в пять минут пятого.

Фамилия Гюставссон ничего не сказала Мартину Беку, но лицо было знакомо. Худощавый брюнет лет тридцати, манеры развязные и вызывающие. Мартин Бек вспомнил, что ему случалось видеть его в дежурке городской уголовной полиции и в других, не столь достославных местах.

– Прошу сесть.

Гюставссон опустился в самое удобное кресло, положил ногу на ногу и достал сигару. Закурил и сказал:

– Муторное дельце, верно? Ну, какие будут вопросы?

Мартин Бек покрутил между пальцами шариковую ручку, потом спросил:

– Когда вы прибыли на Бергсгатан?

– Вечером, что-нибудь около десяти.

– И что вы увидели?

– Жуть. Жирные белые черви. И запах паскудный.

Одного из полицейских вырвало в прихожей.

– Где находились полицейские?

– Один стоял на посту у дверей. Второй сидел в патрульной машине.

– Они все время держали дверь под наблюдением?

– Сказали, что все время.

– Ну, и что вы… что ты предпринял?

– Как что – вошел и посмотрел. Картина, конечно, была жуткая. Но ведь проверить-то надо, вдруг дело нечистое.

– Однако ты пришел к другому выводу?

– Ну да. Дело ясное, как апельсин. Дверь была заперта изнутри на кучу замков и задвижек. Ребята еле-еле взломали ее. И окно заперто, и штора опущена.

– Окно по-прежнему было закрыто?

– Нет. Они сразу открыли его, как вошли. А иначе пришлось бы противогаз надевать.

– Сколько ты там пробыл?

– Недолго. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы убедиться, что уголовной полиции тут делать нечего. Картина четкая: либо самоубийство, либо естественная смерть, а этим местный участок занимается.

Мартин Бек полистал донесение.

– Я не вижу описи изъятых предметов.

– Правда? Выходит, забыли. Да только что там описывать? Барахла-то почти не было. Стол, стул, кровать, да в кухонной нише разная дребедень, вот и все.

– Но ты произвел осмотр?

– Конечно. Все осмотрел, только потом дал разрешение.

– Какое?

– Чего – какое? Не понял.

– Какое разрешение ты дал?

– Останки увозить, какое же еще. Старичка ведь надо было вскрывать. Даже если он своей смертью помер, все равно, есть такое правило.

– Ты можешь изложить свои наблюдения?

– Запросто. Труп лежал в трех метрах от окна. Примерно.

– Примерно?

– Я не взял с собой рулетки. Месяца два пролежал, должно быть, совсем сгнил. В комнате было два стула, стол и кровать.

– Два стула?

– Ага.

– Ты только что сказал – один.

– Правда? Нет, кажется, все-таки два. Так, еще полка с книгами и старыми газетами. Ну и на кухне две-три кастрюли, кофейник и все такое прочее.

– Все такое прочее?

– Ножи там, вилки, консервный нож, мусорное ведро…

– Понятно. На полу что-нибудь лежало?

– Ничего, не считая покойника. Полицейские тоже ничего не нашли, я спрашивал.

– В квартиру еще кто-нибудь заходил?

– Нет, ребята сказали, что никто не заходил. Только я да они. Потом приехали мужики с фургоном и увезли труп в полиэтиленовом мешке.

– И причина смерти Свярда уже установлена.

– Ага, вот именно. Застрелился. Уму непостижимо!

Куда же он пушку-то дел?

– У тебя есть какие-нибудь предположения на этот счет?

– Ноль целых. Дурацкий случай. Этого дела не раскрыть, я точно говорю. Редко, но бывает.

– А полицейские что сказали?

– Да ничего. Что они могут сказать – обнаружили труп, убедились, что все было заперто, и точка. Если бы в квартире пушка была, неужели мы ее не нашли бы. Да и где ей быть, если не на полу рядом с покойничком.

– Ты выяснил личность покойника?

– А как же. Фамилия – Свярд, на двери написано. С

одного взгляда видно, что за человек.

– Ну-ну?

– Обычный алкаш, надо думать. Клиент для органов призрения. Такие частенько кончают с собой. Или упиваются до смерти, или с инфарктом на тот свет отправляются.

– Больше ничего существенного не добавишь?

– У меня все. В общем, головоломка… Загадочный случай. Тут и ты не справишься, помяни мое слово. Да и будто нету дел поважнее.

– Возможно.

– Как пить дать. Мне можно сматываться?

– Погоди, – ответил Мартин Бек.

– У меня все. – Альдор Гюставссон ткнул сигару в пепельницу.

Мартин Бек встал и подошел к окну.

– Зато у меня не все, – заметил он, стоя спиной к собеседнику.

– А что такое?

– Сейчас услышишь. Например, на прошлой неделе на место происшествия выезжал криминалист. Большинство следов было уничтожено, но на коврике он сразу обнаружил пятна крови, одно большое и два поменьше. Ты видел пятна крови?

– Нет. Да я их и не искал.

– Это чувствуется. А чего же ты искал?

– Да ничего. Ведь все и так было ясно.

– Если ты не заметил крови, мог и другое пропустить.

– Во всяком случае, огнестрельного оружия там не было.

– Ты обратил внимание, как был одет покойный?

– Не так чтобы очень. И ведь труп-то сгнил уже. Что на нем могло быть, тряпье какое-нибудь. И вообще, я не вижу, чтобы это играло какую-нибудь роль.

– Но ты сразу определил, что покойный был бедняк и жил одиноко. Не какая-нибудь приметная личность.

– Точно. Насмотришься, как я, на всяких алкашей и прочую шушеру…

– И что же?

– А то, что я свою публику знаю.

– Ну а если бы покойник занимал более высокое положение в обществе? Тогда, надо понимать, ты работал бы тщательнее?

– Само собой, тут приходится все учитывать. Нам ведь тоже достается – дай Бог.

Альдор Гюставссон обвел взглядом кабинет.

– Вам тут, может, и невдомек, но у нас работы выше головы. Охота была изображать Шерлока Холмса каждый раз, как тебе попадется мертвый босяк. Ты еще что-нибудь хочешь сказать?

– Да. Хочу отметить, что это дело ты вел из рук вон плохо.

– Что?

Гюставссон встал. Похоже, до него только теперь дошло, что Мартин Бек вполне может испортить ему карьеру.

– Погоди, – бормотал он. – Только потому, что я не заметил кровавых пятен и несуществующего пистолета…

– Эти упущения еще не самое главное, – сказал Мартин

Бек. – Хотя тоже грех непростительный. Хуже то, что ты позвонил судебному врачу и дал указания, которые основывались на предвзятых и неверных суждениях. Кроме того, заморочил голову полицейским, и они поверили, что дело элементарное, тебе, мол, достаточно войти в комнату и окинуть ее взглядом, и все станет ясно. Заявил им, что никаких специалистов вызывать не нужно, потом велел забирать тело и даже не позаботился о том, чтобы были сделаны снимки.

– Господи, – произнес Гюставссон. – Но ведь старикашка сам покончил с собой.

Мартин Бек повернулся и молча посмотрел на него.

– Эти замечания… надо понимать как официальный выговор?

– Вот именно, строгий выговор. Всего хорошего.

– Погоди, зачем же так, я постараюсь исправить…

Мартин Бек отрицательно покачал головой. Следователь встал и направился к выходу. Он был явно озабочен, но, прежде чем дверь затворилась, Мартин Бек услышал, как он произнес:

– Черт старый.

По правде говоря, такому, как Альдор Гюставссон, не место в уголовной полиции и вообще в полиции. Бездарный тип, заносчивый, развязный, и совсем неверно понимает свою службу.

Прежде в городскую уголовную полицию привлекали лучших сотрудников. Да и теперь, наверно, к этому стремятся. Если такого человека сочли достойным два года назад, что же будет дальше?

Ладно, первый рабочий день окончен. Завтра надо будет пойти и посмотреть на эту запертую комнату.

А сегодня вечером? Поест, что дома найдется, потом посидит и полистает книги, которые следует прочесть.

Будет лежать в постели и ждать, когда придет сон.

Один-одинешенек.

В собственной запертой комнате.


VIII

Эйнар Рённ любил природу, он и в полицейские пошел потому, что работа живая, много времени проводишь на воздухе. Но с годами, поднимаясь по служебной лестнице, он все больше превращался в кабинетного работника и на свежем воздухе – если это выражение применимо к Стокгольму – бывал все реже. Для него стало жизненной потребностью проводить отпуск в родных горах у Полярного круга. Стокгольм он, по чести говоря, крепко невзлюбил и уже в сорок пять начал мечтать о том, как уйдет на пенсию и навсегда вернется в Арьеплуг.

Близился очередной отпуск, но Эйнар Рённ опасался, как бы его не попросили повременить с отдыхом, пока не будет раскрыто это дело с ограблением банка.

И, стремясь хоть как-то ускорить расследование, он в понедельник вечером, вместо того чтобы ехать в Веллингбю, где его дома ждала жена, решил отправиться в

Соллентуну и побеседовать с одним свидетелем.

Мало того, что Эйнар Рённ добровольно взялся посетить свидетеля, которого вполне можно было вызвать обычным порядком, – он проявил при этом такое рвение, что Гюнвальд Ларссон, не подозревая об эгоистических мотивах товарища, спросил его, уж не поссорился ли он с

Ундой.

– Ага, не поссорился, – ответил Рённ с обычным для него презрением к логике фразы.

Свидетель, которого собрался проведать Эйнар Рённ, был тот самый тридцатидвухлетний рабочий-металлист, который давал показания Гюнвальду Ларссону о виденном возле банка на Хурнсгатан.

Звали его Стен Шёгрен, он жил один в типовом домике на Сонгарвеген. Когда Рённ вышел из машины, Шёгрен стоял в садике перед домом и поливал розовый куст, но при виде гостя поставил лейку и отворил калитку. Вытер ладони о брюки, поздоровался, потом поднялся на крыльцо и предложил Рённу войти.

Домик был маленький, на первом этаже, кроме прихожей и кухни, – всего одна комната. Дверь в комнату была приоткрыта. Пусто… Хозяин перехватил взгляд Рённа.

– Только что развелся с женой, – объяснил он. – Она забрала часть мебели, так что здесь сейчас не очень-то уютно. Пошли лучше наверх.

На втором этаже находилась довольно просторная комната с камином, перед которым стояли низкий белый столик и несколько разномастных кресел. Рённ сел, но хозяин остался стоять.

– Хотите пить? – спросил он. – Могу сварить кофе, а еще в холодильнике должно быть пиво.

– Спасибо, мне то же, что и вам, – ответил Рённ.

– Значит, пиво.

Он сбежал вниз по лестнице и загремел посудой на кухне. Эйнар Рённ осмотрелся кругом. Мебели не густо, зато стереофоническая радиола и довольно много книг. В

газетнице у камина – газеты и журналы: «Дагенс нюхетер»,

«Ви», «Ню даг», «Металларбетарен».

Стен Шёгрен вернулся со стаканами и двумя банками пива и поставил их на белый столик. Он был жилистый и худощавый. Косматые рыжие волосы нормальной, на взгляд Рённа, длины. Спортивная рубашка защитного цвета. Лицо в веснушках, веселая искренняя улыбка. Открыв банки и наполнив стаканы, он сел напротив гостя, приветственно поднял свой стакан и выпил. Рённ глотнул пива и сказал:

– Мне хотелось бы услышать, что вы видели в пятницу на Хурнсгатан. Лучше не откладывать, пока воспоминание не слишком потускнело.

«Кажется, складно получилось», – удовлетворенно подумал он.

Стен Шёгрен кивнул и отставил бокал.

– Да знать бы, что там было ограбление и убийство, я бы получше пригляделся и к девчонке, и к тем мужикам, и к машине.

– Во всяком случае, вы пока наш лучший свидетель, –

поощрительно сказал Рённ. – Итак, вы шли по Хурнсгатан.

В какую сторону?

– Я шел от Слюссена в сторону Рингвеген. А эта дева выскочила у меня из-за спины и побежала дальше, да еще толкнула меня.

– Вы можете описать ее?

– Боюсь, не очень хорошо. Ведь я ее видел со спины, да сбоку мельком, когда она садилась в машину. Ростом поменьше меня, сантиметров на десять. Во мне метр семьдесят восемь. Возраст точно не скажу, но, по-моему не моложе двадцати пяти и не старше тридцати пяти, что-нибудь около тридцати. Одета в джинсы, синие такие, обыкновенные, и голубая блузка или рубашка, навыпуск.

На обувь я не обратил внимания, а на голове – шляпа, тоже из джинсовой материи, с широкими полями. Волосы светлые, прямые и не такие длинные, какие сейчас носят многие девчонки. В общем, средней длины. На плече сумка висела, зеленая, американская, военного фасона.

Он достал из грудного кармашка пачку сигарет и предложил Рённу, но тот отрицательно мотнул головой и спросил:

– Вы не заметили, у нее было что-нибудь в руках?

Хозяин встал, взял с камина спички и закурил.

– Не знаю, не уверен. Может, и было.

– А сложение? Худая, полная?.

– В меру, я бы сказал. Не худая и не толстая. В общем, нормальная.

– А лица, значит, совсем не видели?

– Только одну секунду, когда она в машину садилась.

Но ведь на ней эта шляпа была, да и очки большие…

– Узнаете, если она вам где-нибудь попадется?

– По лицу не узнаю. И в другой одежде, в платье скажем, тоже вряд ли.

Рённ задумчиво пососал пиво. Потом спросил:

– Вы абсолютно уверены, что это была женщина?

Хозяин удивленно посмотрел на него, насупил брови и нерешительно произнес:

– Не знаю, мне показалось, что женщина… Но теперь…

теперь я начинаю сомневаться. Просто я ее так воспринял, ведь обычно сразу чувствуешь, кто перед тобой – парень или девчонка, хотя по виду и не всегда разберешь. Но побожиться я не могу, спросите, какая грудь у нее, – не приметил.

Он поглядел на Рённа сквозь сигаретный дым, потом медленно продолжал:

– Да, это вы верно говорите. Почему непременно девчонка, мог быть и парень. Так больше на правду похоже, мне что-то не приходилось слышать, чтобы девчонки грабили банки и убивали людей.

– Значит, вы допускаете, что это мог быть мужчина, –

сказал Рённ.

– Да, после того, что вы сказали… Ясное дело, парень, а как же.

– А остальные двое? Вы можете их описать? И машину?

Шёгрен затянулся в последний раз и бросил окурок в камин, где уже лежала куча окурков и обгорелых спичек.

– Машина – «рено-шестнадцать», это точно. Светло-серая или бежевая – не знаю, как цвет называется, в общем, почти белая. Номер весь не скажу, но мне запомнилась буква «А» и две тройки. Или три… во всяком случае, не меньше двух, и, по-моему, они стояли рядом, где-то посередине.

– Вы уверены, что «А»? Может, «АА» или «АБ»?

– Нет, только «А», точно помню. У меня зрительная память на редкость.

– Это очень кстати, – заметил Рённ. – Нам бы всегда таких очевидцев.

– Вот именно. I am a camera4. Читали? Ишервуд напи-


4 Я – фотоаппарат (англ.)

сал.

– Не читал, – ответил Рённ.

Он не стал говорить, что смотрел одноименный фильм.

Пошел на него только ради своей любимой актрисы Джулии Харрис, а фамилия Ишервуд ему ничего не говорила, он и не подозревал, что фильм снят по книге.

– Но фильм-то вы, конечно, видели, – сказал Шёгрен. –

Так всегда с хорошими книгами, которые экранизируют, люди фильм посмотрят и за книгу уже не возьмутся. А

вообще-то картина отличная, только название дурацкое –

«Буйные ночи в Берлине», надо же!

– Н-да. – Рённ мог поклясться, что, когда он смотрел эту картину, она называлась «Я – фотоаппарат». – Н-да, название неудачное.

Смеркалось. Стен Шёгрен встал и включил торшер, который стоял за креслом Рённа.

– Ну что ж, продолжим, – сказал Рённ, когда он снова сел. – Вы собирались описать людей в машине.

– Ага, впрочем, сидел в машине только один.

– А второй?

– Второй стоял на тротуаре и ждал, придерживал заднюю дверцу. Рослый, повыше меня верзила. Не то чтобы полный, а крепкий такой, сильный на вид. Моего возраста, примерно лет тридцати-тридцати пяти, кучерявый, как артист этот, Харпо Маркс, только потемнее, серые волосы.

Брюки черные, в обтяжку, расклешенные, и рубашка тоже черная, блестящая такая, на груди расстегнутая, и, по-моему, цепочка на шее, с какой-то серебряной штучкой.

Рожа довольно загорелая или просто красная. Когда эта дева подбежала – если это была дева, конечно, – он распахнул дверцу, чтобы она могла вскочить, захлопнул дверцу, сам сел впереди, и машина рванула со страшной скоростью.

– В какую сторону? – спросил Рённ.

– Они развернулись посреди улицы и понеслись к Мариинской площади.

– Так. Ясно… А второй? Второй мужчина?

– Он же сидел за рулем, так что его я не рассмотрел как следует. Но он показался мне моложе, лет двадцати с небольшим. И худой такой, бледный. Белая тенниска, руки тощие-тощие. Волосы черные, довольно длинные и грязные, я бы сказал. Сальные космы. И тоже в темных очках.

Еще я припоминаю на левой руке у него широкий черный ремешок – часы, значит.

Шёгрен откинулся назад, держа в руке стакан.

– Как будто все рассказал, все, что помню, – закончил он. – А может, забыл что-нибудь?

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал Рённ. – Если еще что-нибудь вспомните, свяжитесь с нами. Вы никуда не уезжаете?

– К сожалению. Вообще-то у меня сейчас отпуск, да денег – ни гроша, куда тут поедешь. Буду дома болтаться.

Рённ допил пиво и встал.

– Вот и хорошо. Возможно, нам опять понадобится ваша помощь.

Шёгрен тоже встал, и они спустились на первый этаж.

– Это что же, снова рассказывать? – спросил он. – Записали бы лучше на магнитофон, и делу конец.

Он отворил наружную дверь, и Рённ вышел на крыльцо.

– Да нет, скорее вы можете нам понадобиться, чтобы опознать этих молодчиков, когда мы их схватим. Или же мы пригласим вас посмотреть кое-какие фотографии.

Они обменялись рукопожатием, и Рённ добавил:

– В общем, там будет видно. Может, и не придется вас больше беспокоить. Спасибо за пиво.

– Ну что вы. Если надо еще помочь – я пожалуйста.

Пока Рённ шел к машине, Стен Шёгрен стоял на крыльце и приветливо махал ему рукой.


IX

Если не считать четвероногих ищеек, то профессиональные борцы с преступностью, за редким исключением, такие же люди, как все. И даже при выполнении серьезных и ответственных заданий они подчас способны на обычные человеческие чувства. Скажем, волнуются и переживают, когда предстоит ознакомиться с доказательствами первостепенной важности.

Члены спецгруппы по борьбе с банковскими грабителями и высокопоставленные самозваные гости сидели затаив дыхание. Свет в зале был притушен, и все смотрели на экран. Вот-вот на нем оживет картина ограбления на

Хурнсгатан. Собравшиеся собственными глазами увидят вооруженный налет на банк, убийство и персону, которую недремлющая вечерняя пресса с присущей ей находчивостью уже успела окрестить «смертоносной секс-бомбой» и «белокурой красавицей в темных очках, с пистолетом в руках». По этим и другим, столь же свежим эпитетам было видно, что репортеры, за неимением собственной фантазии, черпали вдохновение у других авторов – попросту говоря, сдирали.

Предыдущая «секс-бомба», арестованная за ограбление банка, была угреватая плоскостопая особа сорока пяти лет, с роскошным тройным подбородком; вес, по достоверным сведениям, восемьдесят семь килограммов. Но даже после того, как она на суде уронила вставную челюсть, пресса продолжала расписывать ее внешность в самых лирических тонах, и легковерный читатель навсегда остался в убеждении, что на скамье подсудимых сидела писаная красавица с лучистыми очами – то ли стюардесса американской авиалинии, то ли претендентка на титул «Мисс

Вселенная».

Так уж повелось: на страницах вечерней прессы женщины, замешанные в крупных преступлениях, неизменно выглядели как кинозвезды.

Просмотр заветных кадров мог бы состояться и раньше, но техника, как всегда, подвела: в кассете что-то заело, и сотрудникам лаборатории пришлось основательно повозиться, чтобы не повредить пленку. В конце концов удалось извлечь ее и проявить, не повредив перфорацию.

Судя по плотности позитива, на этот раз обошлось без недодержки, и вообще пленка, по мнению техников, удалась на славу.

– Ну-ну, что нам сегодня покажут, – предвкушал Гюнвальд Ларссон. – Вот бы Диснея, что-нибудь про Утенка.

– Тигренок лучше, – отозвался Колльберг.

– Конечно, кое-кто предпочел бы «Партайтаг в Нюрнберге5», – заметил Гюнвальд Ларссон.


5 Имеется в виду документальный фильм об одном из сборищ немецких фаши-

Они сидели впереди и разговаривали достаточно громко, но в задних рядах царила тишина. Присутствующие тузы во главе с начальником полицейского управления и членом коллегии Мальмом молчали.

«Интересно, о чем они задумались?» – спросил себя

Колльберг. Должно быть, прикидывают, как укоротить хвост строптивым подчиненным. Мысленно переносятся в прошлое, когда кругом царил полный порядок и делегаты шведской полиции, не моргнув глазом, голосовали за избрание Гейдриха президентом Интерпола6. Вспоминают, насколько лучше обстояли дела всего год назад, когда еще никто не смел оспаривать разумность решения, по которому подготовка полицейских снова была доверена реакционерам из вооруженных сил.

Один только Бульдозер Ульссон хихикнул, слушая острословов. Прежде Колльберг и Гюнвальд Ларссон не очень-то симпатизировали друг другу. Но за последние годы им довелось многое пережить вместе, и отношения изменились. Друзьями они не стали и вне службы вовсе не общались, однако все чаще ощущали некое родство душ. А

в спецгруппе и подавно чувствовали себя союзниками.

Механик закончил приготовления.

Напряжение в зале достигло предела.

– Что ж, поглядим, – произнес Бульдозер Ульссон, потирая руки. – Если кадры и впрямь так удались, как нам тут говорят, сегодня же вечером покажем их в «Новостях» по телевидению и в два счета накроем всю компанию.


стов. 6 Гейдрих – гитлеровский палач, убит в 1942 году патриотами в Чехословакии.

Интерпол – международная организация уголовной полиции.

– Стройные ножки тоже неплохо, – не унимался Гюнвальд Ларссон.

– А шведский стриптиз? – подхватил Колльберг. –

Представляешь, я еще ни разу не смотрел порнографического фильма. Девочка Луиза, семнадцать лет, раздевается и все такое прочее.

– Эй вы, помолчите, – прорычал начальник ЦПУ.

Пошли кадры, резкость была отменная, никто из присутствующих и припомнить не мог ничего подобного.

Обычно на таких просмотрах вместо людей на экране мелькали какие-то расплывчатые пятна, то ли клецки, то ли тефтели. Но на сей раз изображение было на диво четким.

Камера была хитро установлена вверху за кассой, и благодаря специальной высокочувствительной пленке можно было хорошо рассмотреть человека, находящегося перед стойкой.

Правда, сперва там было пусто. Но уже через полминуты в кадр вошел человек. Остановился, посмотрел направо, потом налево. И наконец уставился прямо в объектив, словно для того, чтобы его получше запечатлели анфас.

Отчетливо было видно одежду: замшевая куртка и стильная рубашка с отложным воротником.

Энергичное суровое лицо, зачесанные назад светлые волосы, недовольный взгляд из-под густых бровей… Вот он поднял большую волосатую руку, выдернул из ноздри волосок и стал внимательно рассматривать его.

Лицо на экране было хорошо знакомо присутствующим.

Гюнвальд Ларссон.

Вспыхнул свет. Спецгруппа безмолвствовала.

Наконец заговорил начальник ЦПУ:

– Об этом никому ни слова.

Разумеется, как же иначе.

Пронзительный голос Мальма повторил:

– Никому ни слова. Вы отвечаете за это.

Колльберг расхохотался.

– Как это могло получиться? – спросил Бульдозер

Ульссон.

Похоже было, что даже он слегка озадачен.

– Кхм, – прокашлялся киноэксперт. – С точки зрения техники это нетрудно объяснить. Скажем, заело спуск, и камера начала работать с опозданием. Что поделаешь, деликатное устройство.

– Если хоть одно слово просочится в печать, – рокотал начальник ЦПУ, – то…

– …министру придется новый графин заказывать, –

сказал Гюнвальд Ларссон.

– Это же надо, как она замаскировалась, – ликовал

Колльберг.

Начальник ЦПУ рванулся к двери, Мальм затрусил следом.

Колльберг задыхался от смеха.

– Ну что тут скажешь, – сокрушался Бульдозер Ульссон.

– Лично я сказал бы, что фильм совсем неплохой, –

скромно подвел итог Гюнвальд Ларссон.


X


Отдышавшись, Колльберг обратил испытующий взгляд на человека, которому он был временно подчинен.

Бульдозер Ульссон был главной движущей силой спецгруппы. Он прямо-таки обожал ограбления банков и за последний год, когда число их неимоверно возросло, расцвел пуще прежнего. Генератор идей и концентрат энергии, он мог неделями трудиться по восемнадцать часов в сутки – и хоть бы что, никаких жалоб, никакого намека на уныние и усталость. Порой его вконец измотанные сотрудники спрашивали себя, уж не он ли директор пресловутого акционерного общества «Шведские преступления».

Бульдозер Ульссон явно считал полицейскую работу самым интересным и увлекательным делом на свете.

Скорее всего потому, что сам он был не полицейский.

Ульссон работал в прокуратуре и отвечал за расследование вооруженных налетов на банки. Таких налетов совершалось несметное количество. Некоторые из этих дел раскрывали, правда, не до конца, кого-то задерживали, кого-то сажали в тюрьму, но налеты только учащались, что ни неделя – три или четыре случая, и всем было ясно, что многие из них каким-то образом связаны между собой. Но каким?

Конечно, грабили не только банки. Нападений на частных лиц было неизмеримо больше, не проходило часа, чтобы кого-нибудь не ограбили. На улице, на площади, в магазине, в метро, в собственной квартире – нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности. Но банкам придавалось особое значение. Покушаться на банки было все равно что посягать на основы общества.

Система государственного устройства на каждом шагу демонстрировала свою несостоятельность, лишь с величайшей натяжкой можно было назвать ее сколько-нибудь дееспособной. Что же до полиции, то она и на такую оценку не тянула. В одном Стокгольме за последние два года 220 тысяч правонарушений остались нерасследованными из-за бессилия блюстителей порядка. Из более серьезных преступлений удавалось раскрыть только каждое четвертое, а сколько их вообще не доходило до полиции?

Высшие чины лишь озабоченно качали головой, изображая недоумение. Издавна повелось кивать друг на друга, но теперь больше не на кого было кивать. И никто не мог придумать ничего дельного. Правда, кто-то предложил запретить людям пить пиво, но если учесть, что Швеция занимает далеко не первое место по его потреблению, нетрудно было уразуметь, сколь далеки от действительности умозаключения иных деятелей руководящих государственных органов, если тут вообще можно говорить об умозаключениях.

Одно было совершенно ясно: полиция во многом сама виновата. После реорганизации 1965 года, когда управление всеми полицейскими силами было централизовано и передано в одни руки, сразу же стало очевидно, что руки, мягко выражаясь, не те.

Многие исследователи и социологи давно уже задавались вопросом, какими соображениями руководствуется в своих действиях Центральное полицейское управление.

Вопрос этот, понятное дело, оставался без ответа. Ревностно оберегая свою кухню от чужого взгляда, начальник

ЦПУ принципиально не давал никаких разъяснений. Зато он обожал произносить речи, которые чаще всего не представляли даже риторического интереса.

Не так давно кто-то из полицейских чинов придумал нехитрый, но вполне надежный способ подавать статистику преступности так, что она, формально оставаясь верной, сбивала людей с толку. Все началось с того, что в верхах решили сделать полицию более монолитной и боеспособной, щедрее оснастить ее техникой вообще и оружием в частности. Чтобы получить на это средства, требовалось преувеличить опасности, которым подвергались сотрудники. Словеса помочь не могли, и началась подтасовка статистики.

Очень кстати пришлись тут политические манифестации второй половины шестидесятых годов. Демонстранты выступали за мир – их разгоняли силой. Они были вооружены лозунгами и верой в свою правоту – против них применяли слезоточивый газ, водометы и резиновые дубинки. Чуть не каждая антивоенная манифестация заканчивалась потасовкой. Тех, кто пробовал обороняться, избивали и арестовывали. Потом их привлекали к ответственности за «нападение на представителей власти» или «буйное сопротивление», и независимо от того, кончалось дело судом или нет, все такие случаи включали в статистику. Этот прием срабатывал безошибочно. Каждый раз, когда на демонстрантов натравливали сотню-другую полицейских, число «нападений на блюстителей порядка»

резко возрастало.

Полицейских призывали «не снимать ежовых рукавиц», и многие, надо не надо, с охотой внимали этому призыву.

Ударь, например, пьянчужку дубинкой – он, скорее всего, даст сдачи. Простая истина, любой усвоит.

Хитроумные тактики добились своего. Полицию вооружили до зубов. На дела, с которыми раньше справлялся один человек, вооруженный простым карандашом и толикой здравого смысла, теперь посылали полный автобус полицейских с автоматами и в пуленепробиваемых жилетах. Правда, в конечном счете вышло не так, как было задумано. Насилие рождает не только антипатию и ненависть, оно сеет тревогу и страх.

Дошло до того, что люди и впрямь стали бояться друг друга. Стокгольм превратился в город, где десятки тысяч граждан познали страх, а испуганный человек опасен.

Из шестисот полицейских, которые ни с того ни с сего оставили службу, многие на самом деле уволились со страху. Хотя, как уже говорилось, их вооружили до зубов и они чаще всего сидели в патрульных машинах.

Конечно, были и другие причины: кто-то вообще скверно чувствовал себя в Стокгольме, кому-то противно было нести службу так, как его заставляли.

Словом, налицо был явный провал нового курса. Истоки же его терялись во мраке. И кое-кто улавливал в этом мраке коричневые оттенки.

Можно было найти и другие примеры манипуляции со статистикой, отдающие подчас подлинным цинизмом. Год назад было решено положить конец махинациям с чеками.

Кое-кто выписывал чеки, забывая о том, сколько на самом деле числится на его счету, другие присваивали чужие бланки, и количество нераскрытых мелких мошенничеств бросало тень на органы власти. Они не желали с этим мириться, и Центральное полицейское управление потребовало, чтобы магазины не принимали чеки в уплату за товар.

Всем было ясно, к чему это приведет: как только людям придется носить при себе крупные суммы, участятся грабежи на улицах. Так и вышло. Конечно, мошенничества с чеками прекратились и полицейские власти могли похвастать успехом в кавычках. А то, что в городе ежедневно подвергались нападению десятки граждан, было не так уж важно.

И даже кстати: еще один повод требовать пополнения полиции хорошо вооруженными кадрами.

Правда, возникал вопрос: откуда их взять?

Официальная статистика за первое полугодие прозвучала как ликующие фанфары. Преступность сократилась на два процента! Хотя всем было известно, что она намного выросла, все объяснялось просто. Меньше полицейских –

меньше выявленных преступлений. К тому же каждый случаи махинаций с чековой книжкой учитывался отдельно, а теперь их не стало.

Когда политической полиции запретили подслушивать частные телефонные разговоры, опять же поспешили на помощь теоретики ЦПУ. Они наговорили столько ужасов, что убедили риксдаг принять закон, разрешающий тайное подслушивание телефонных разговоров – для борьбы против торговли наркотиками. После чего упомянутая торговля расцвела пуще прежнего, зато антикоммунисты спокойно могли продолжать подслушивание.

«Да, не очень-то приятно быть полицейским», – говорил себе Леннарт Коллльберг.

Что делать, когда у тебя на глазах твоя организация заживо разлагается? Когда слышишь, как за стеной копошатся крысы фашизма? А ведь все твои сознательные годы отданы этой организации…

Как поступить?

Сказать все, что думаешь, – уволят.

Ничего хорошего.

Должны быть какие-то более конструктивные средства.

И ведь не один он так рассуждает, многие сослуживцы разделяют его взгляды. Кто именно и сколько их?

Совесть Бульдозера Ульссона не была обременена такими проблемами.

Ему превосходно жилось на свете и все было ясно, как апельсин.

– Одного только не пойму, – сказал он.

– В самом деле? – удивился Гюнвальд Ларссон. – Чего же?

– Куда машина подевалась? Ведь сигнальные установки были в порядке?

– Вроде бы да.

– Значит, мосты были сразу взяты под контроль.

Сёдермальм – остров, к нему подходят шесть мостов, и спецгруппа давно разработала подробные инструкции, как возможно быстрее блокировать центральные районы

Стокгольма.

– Точно, – подтвердил Гюнвальд Ларссон. – Я запрашивал службу охраны порядка. Похоже, на этот раз механизм не подвел.

– А что за телега? – спросил Колльберг.

Он еще не успел ознакомиться с деталями.

– «Рено-шестнадцать», светло-серый или бежевый. С

буквой «А» и двумя тройками в номере.

– Номер, конечно, фальшивый, – сказал Гюнвальд

Ларссон.

– Конечно, но я еще ни разу не слышал, чтобы можно было перекраситься по пути от Мариинской площади до

Слюссена. А если они поменяли машину…

– Ну?

– Куда же делась первая?

Бульдозер Ульссон быстро ходил по комнате и хлопал себя ладонями по лбу. Ему было лет сорок, рост ниже среднего, ладный, румяный, все время в движении, ни ногам, ни мозгам не дает покоя.

Сейчас он рассуждал:

– Они загоняют машину в какой-нибудь гараж поблизости от метро или автобусной остановки. Один сразу же увозит монету, другой меняет номер на машине и тоже сматывается. В субботу приходит механик и перекрашивает кузов. И уже вчера утром можно было перегонять телегу в другое место. Но…

– Что – но? – спросил Колльберг.

– Мои люди до часа ночи вчера проверяли каждый «рено», который шел из Сёдермальма.

– Стало быть, либо машина проскользнула в первый же день, либо она еще на острове, – заключил Колльберг.

Гюнвальд Ларссон молчал. Он брезгливо созерцал одеяние Бульдозера Ульссона. Мятый голубой костюм, розовая рубашка, широкий цветастый галстук. Черные носки, остроносые коричневые полуботинки с узором, давно не чищенные.

– А про какого механика ты толкуешь?

– Они сами не возятся с машинами, нанимают человека, часто из совсем другого города, из Мальмё или там из Гё-

теборга. Он пригоняет машину в условленное место, и он же забирает ее. С транспортом у них все точно рассчитано.

– У них? Ты о ком говоришь? – недоумевал Колльберг.

– О Мальмстрёме и Мурене, о ком же еще.

– Кто это – Мальмстрём и Мурен?

Бульдозер Ульссон озадаченно поглядел на него, но тут же взгляд его прояснился:

– А, ну да. Ты ведь у нас в группе новенький. Мальмстрём и Мурен – налетчики, специалисты по банкам. Уже четыре месяца они на свободе, и за это время это их четвертая операция. Они удрали из Кумлы в конце февраля.

– Но ведь оттуда, говорят, невозможно убежать.

– А они и не бежали. Их отпустили домой на субботу и воскресенье. Понятно, они не вернулись. По нашим данным, до конца апреля они ничего не затевали. Скорее всего, отдыхали где-нибудь – скажем, на Канарских островах или в Гамбии. Взяли двухнедельные туристские путевки – и укатили.

– А потом?

– Потом начали добывать снаряжение. Оружие и все такое прочее. Обычно они разживаются в Италии или Испании.

– Но этот налет, в пятницу, совершила женщина, –

возразил Колльберг.

– Маскировка, – наставительно произнес Бульдозер

Ульссон. – Светлый парик, накладной бюст. Готов побиться об заклад, это работа Мальмстрёма и Мурена.

Только они способны на такое нахальство. Ставка на неожиданность, тонкий ход! Чувствуешь, какое интересное дело нам поручено? Шик-блеск! Тут не заскучаешь! Все равно что…

– …играть с гроссмейстером в шахматы по переписке, – вяло договорил за него Гюнвальд Ларссон. – Кстати, о наших гроссмейстерах: не забудь, что и у Мальмстрёма, и у

Мурена сложение бычье. Вес девяносто пять килограммов, обувь сорок шестой размер, ладони – лопаты. У Мурена объем груди сто восемнадцать – на пятнадцать сантиметров больше, чем было у Аниты Экберг в ее лучшие дни. Я

не очень-то представляю себе его в платье и с накладным бюстом.

– Между прочим, эта женщина, если не ошибаюсь, была в брюках? – вставил Колльберг. – И небольшого роста?

– Мало ли кого они могли взять с собой, – спокойно отпарировал Бульдозер Ульссон. – Обычный прием.

Он подбежал к письменному столу и схватил какую-то бумагу.

– Сколько же у них всего денег сейчас? – громко размышлял он. – Пятьдесят тысяч загребли в Буросе, сорок тысяч в Гюббэнгене, двадцать шесть в Мерсте и теперь вот еще девяносто… Итого, двести с лишним. Значит, скоро пойдут…

– Куда? – поинтересовался Колльберг.

– На большое дело. Дело с большой буквы. Все остальное – подготовка, чтобы главную операцию финансировать. Да, теперь жди, вот-вот грянет.

Он снова забегал по комнате, обуреваемый радостным предвкушением.

– Но где? Где, дамы и господа? Сейчас… давайте подумаем. Какой ход сделал бы я на месте Вернера Руса? На каком фланге повел бы атаку на короля? А вы?.. И когда?

– Кто этот Вернер Рус, черт возьми? – спросил Колльберг.

– Эконом – ну, вроде главного буфетчика на самолете.

В авиакомпании работает, – объяснил Гюнвальд Ларссон.

– Прежде всего он преступник! – воскликнул Бульдозер

Ульссон. – Вернер Рус гений в своем роде. Это он им планы разрабатывает, без него Мальмстрём и Мурен были бы простые пешки. Он умственную работу делает, все до мелочей предусматривает. Сколько ворюг ходили бы без работы, если бы не Рус. Король преступного мира! Или, если хотите, профессор…

– Не надрывайся, – вмешался Гюнвальд Ларссон. – Ты не на судебном заседании.

– А мы вот что сделаем: схватим его! – Бульдозер

Ульссон явно был восхищен своей гениальной идеей. –

Прямо сейчас и возьмем.

– А завтра отпустим, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Ничего. Важно сделать неожиданный ход. Может, собьем его с толку.

– Ты уверен? В этом году его уже четыре раза задерживали.

– Ну и что?

Бульдозер Ульссон ринулся к двери. Его настоящее имя было Стен. Но об этом никто не помнил, разве что жена.

Зато она, должно быть, забыла, как он выглядит.

– Похоже, я чего-то не понимаю, – сказал Колльберг.

– Насчет Руса Бульдозер, пожалуй что, прав, – сказал

Гюнвальд Ларссон. – Редкостный пройдоха, и всегда у него алиби. Фантастические алиби. Как до дела доходит – он либо в Сингапуре, либо в Сан-Франциско, либо в Токио, либо еще где-нибудь.

– Но откуда Бульдозеру известно, что Мальмстрём и

Мурен причастны к этому налету?

– Шестое чувство, интуиция… – Гюнвальд Ларссон пожал плечами и продолжал:

– Ты мне другое объясни. Мальмстрём и Мурен – отпетые гангстеры. Их сто раз задерживали, они каждый раз выкручивались, но все же под конец угодили в Кумлу. И

вдруг этих молодчиков отпускают домой на побывку.

– Нельзя же вечно держать людей взаперти наедине с телевизором.

– Конечно, конечно, – согласился Гюнвальд Ларссон.

Они помолчали.

Оба думали об одном. Государство не один миллион ухлопало на тюрьму Кумла, все было сделано, чтобы физически изолировать правонарушителей от общества.

Иностранные знатоки учреждений такого рода говорили, что камеры Кумлы, пожалуй, угнетают и обезличивают человека как ни один другой застенок в мире.

Отсутствие клопов в матрацах и червей в пище не может возместить полное отсутствие человеческих контактов.

– Кстати, насчет этого убийства на Хурнсгатан, – заговорил Колльберг

– Какое там убийство. Скорее, несчастный случай. Она выстрелила нечаянно. Наверно, даже не знала, что пистолет заряжен.

– Ты все-таки уверен, что это была девушка?

– Конечно.

– А как же насчет Мальмстрёма и Мурена?

– Как – взяли да и послали на дело деву.

– А отпечатки пальцев есть? Ведь она, кажется, была без перчаток.

– Отпечатки были. На дверной ручке. Но кто-то из служащих банка хватался за эту ручку до того, как мы подоспели. Так что все смазано.

– Баллистическая экспертиза?

– Будь спокоен. Эксперты получили и пулю, и гильзу.

Сорок пятый калибр, скорее всего, «лама».

– Изрядный калибр… Особенно для девушки.

– Да уж. Бульдозер говорит, оружие тоже указывает на эту компанию – Мальмстрём, Мурен и Рус. Они всегда пользуются крупным калибром, страх нагоняют. Но…

– Что – но?

– Мальмстрём и Мурен не стреляют в людей. Во всяком случае, до сих пор не стреляли. Если кто-нибудь артачится, пустят пулю в потолок, и сразу полный порядок.

– Какой же смысл брать этого Руса?

– Не знаю, может быть, Бульдозер рассуждает так: если у Руса неопровержимое алиби – скажем, в пятницу он был в

Иокогаме, – можно биться об заклад, что план операции разработан им. Если же он находился в Стокгольме, тогда дело сомнительное.

– А как ведет себя в таких случаях Рус? Не поднимает бучу?

– Никогда. Он подтверждает, дескать, Мальмстрём и

Мурен – его старые друзья, это верно, и ах, как жаль, что они пошли по кривой дорожке. В прошлый раз даже спросил, не может ли он чем-нибудь помочь своим корешам. Член коллегии Мальм был при этом. Как услышал эти слова, чуть не околел от злости.

– А Ульссон?

– Бульдозер только заржал. Хитрый ход, говорит.

– На что же он рассчитывает?

– Сам слышал – ждет следующего хода. Считает, что

Рус замыслил большое дело для Мальмстрёма и Мурена.

Видно, приятели надумали загрести такой куш, чтобы потом можно было смотаться за границу и жить до самой смерти на ренту.

– Обязательно банк пощупают?

– Бульдозер только банками занимается, на все остальное ему плевать, – сказал Гюнвальд Ларссон. –

Должно быть, так ему велено.

– А свидетель что же?

– К которому Эйнар ездил?

– Ну да.

– Был тут сегодня утрам, смотрел фотографии. Никого не опознал.

– А насчет машины он уверен?

– Железно.

Гюмвальд Ларссон долго молчал, дергая пальцы до хруста в суставах, и наконец произнес:

– С этой машиной что-то не так.


XI

День обещал быть жарким, и Мартин Бек достал из шкафа самый легкий костюм, голубой. Он купил его месяц назад и надевал всего один раз. Натягивая брюки, увидел на правой штанине шоколадное пятно и вспомнил, что в компании с двумя детьми Колльберга тогда было съедено энное количество сладостей.

Мартин Бек снял брюки, пошел на кухню, намочил горячей водой уголок полотенца и потер пятно, отчего оно еще больше расплылось. Но он не сдался и, продолжая упорно сражаться с брюками, подумал, чего же стоил их брак с Ингой, если ему только в таких вот случаях недостает ее… Уже половина брючины мокрая, зато пятно –

ага, почти исчезло. Он пригладил складку большим и указательным пальцами и повесил брюки на спинку стула у открытого окна, чтобы солнце подсушило.

Еще только восемь, но он проснулся давно, несколько часов назад. Накануне неожиданно для себя заснул рано и спал на диво спокойно, без снов. Первый после долгого перерыва рабочий день был не таким уж напряженным, а все-таки утомил его.

Мартин Бек открыл холодильник, поглядел на пакет с молоком, на масло, на одинокую бутылку пива: вечером по пути домой надо будет зайти в магазин. Взять пива и йогурта. Или бросить пить йогурт по утрам, уж больно невкусно… Но тогда нужно придумать на завтрак что-нибудь другое, врач сказал, что необходимо восстановить хотя бы те килограммы, которые он потерял после выписки из больницы, а лучше всего прихватить еще немного.

Зазвонил телефон в спальне.

Мартин Бек захлопнул холодильник, подошел к аппарату и снял трубку.

Звонила медсестра Биргит из дома для престарелых.

– Фру Бек стало хуже, – сообщила она. – Сегодня с утра высокая температура, тридцать девять с лишним. Я решила вам об этом сообщить.

– Ну конечно, спасибо. Она сейчас не спит?

– Пять минут назад не спала. Но она очень слаба.

– Еду, – сказал Мартин Бек.

– Нам пришлось перевести ее в другую палату, там удобнее наблюдать за ней, – объяснила медсестра. – Так что вы сперва зайдите в канцелярию.

Матери Мартина Бека исполнилось восемьдесят два года, и она уже третий год находилась в клиническом отделении дома престарелых. Болезнь развивалась медленно, сначала легкие приступы головокружения, потом припадки участились и стали тяжелее. Кончилось это частичным параличом, ноги отнялись, пришлось ей обзавестись инвалидным креслом, а с конца апреля она и вовсе не вставала с постели.

Пользуясь вынужденным отдыхом, Мартин Бек часто навещал мать, хоть и мучительно было смотреть, как она медленно угасает, как годы и болезнь омрачают ее рассудок. Последние несколько раз она принимала его за своего мужа, отца Мартина, скончавшегося двадцать два года назад.

Тяжко было смотреть и на то, как она одинока в своей палате, отрезана от всего света. До начала приступов она часто приезжала в город, ходила по магазинам, была на людях, навещала немногих оставшихся в живых друзей.

Ездила к Инге и Рольфу в Багармуссен, к внучке Ингрид в

Стоксунд. Конечно, в приюте ей и до болезни бывало порой тоскливо и одиноко, но тогда она еще не была обречена видеть вокруг себя одних только немощных стариков. Читала газеты, смотрела телевизор, слушала радио, иногда посещала концерты или кино. Ее продолжало интересовать все, что происходило в мире.

Вынужденная изоляция очень скоро отразилась на психике.

На глазах Мартина у нее развился маразм, мать утратила интерес к происходящему вне стен палаты, а там и вовсе отключилась от реальности.

Как будто сработал защитный механизм, и ее сознание, не находя ничего отрадного в настоящем, целиком замкнулось на прошлом.

Когда мать еще сидела в инвалидном кресле и радовалась посещениям сына, его охватывал ужас при мысли о том, как протекают ее дни.

В семь утра ее умывали, одевали, сажали в кресло и приносили завтрак. Потом она сидела в своей комнате одна, радио не слушала – слух уже не тот, читать не было сил, и ослабевшие пальцы не справлялись ни с каким рукоделием. В двенадцать – обед, а в три, когда кончался рабочий день санитарок, они раздевали ее и укладывали в постель.

Потом легкий ужин, который мать из-за плохого аппетита далеко не всегда съедала. Рассказывая о том, что ее журят за это, она не жаловалась: пусть бранят, только бы совсем не забывали!

Мартин Бек знал, что в доме для престарелых не хватает обслуживающего персонала, особенно трудно найти сестер и санитарок в клиническое отделение. Знал он также, что люди там славные, заботливые, пекутся о стариках, несмотря на мизерное жалованье и неудобные часы работы. Он долго ломал себе голову, как скрасить матери существование, – может быть, перевезти в частную клинику, где ей смогут уделять больше времени и внимания? Но потом понял, что вряд ли в частной клинике будет намного лучше, главное – почаще навещать ее. Изыскивая возможности улучшить ее положение, он убедился, что многим старикам приходится куда хуже.

Что такое одинокая нищая старость? После полноценной трудовой жизни ты обречен на жалкое прозябание и полную утрату человеческого достоинства. И если ты к тому же не в силах сам вести хозяйство, остается лишь дожидаться кончины в приюте вместе с другими, такими же отверженными, несчастными стариками.

Правда, слово «приют» вышло из обихода, как и название «дом для престарелых», – теперь говорили «дом пенсионеров», даже «отель для пенсионеров», маскируя тот факт, что на самом деле большинство стариков попадало туда отнюдь не по своей воле, а по приговору так называемого «процветающего общества», которое списало их в расход.

Да, суровый приговор ожидает тех, кто достиг чересчур преклонного возраста. Изношенному колесику место на свалке…

Мартин Бек понимал, что его матери еще посчастливилось. Она долго откладывала деньги впрок, чтобы на старости лет никому не быть в тягость. Правда, инфляция сильно обесценила деньги, но все же сбережения позволяли ей рассчитывать на уход и приличный стол, у нее была большая, светлая палата, где ее окружали привычные, дорогие сердцу вещицы…

Брюки быстро высохли на солнце, и пятна почти не видно. Мартин Бек оделся и вызвал по телефону такси.

Дом для престарелых был окружен большим зеленым парком – высокие деревья, прохладные тенистые дорожки, клумбы, газоны, террасы. До болезни мать Мартина любила гулять здесь под руку с сыном.

Он прошел в канцелярию, но никого не застал. В коридоре ему встретилась женщина, которая несла поднос с термосами. На вопрос, где найти сестру Биргит, она с певучим финляндским акцентом ответила, что сестра занята с пациентом. Тогда он спросил, в какую палату перевели фру

Бек. Женщина кивком указала в конец коридора и пошла дальше.

Мартин Бек тихо отворил дверь. Палата была меньше прежней и больше отдавала больницей. Все бело, только на столике у окна красные тюльпаны, которые он привез два дня назад.

Мать лежала в постели, глядя в потолок. Казалось, от посещения к посещению глаза ее становятся больше. Исхудалые пальцы теребили покрывало. Он подошел к кровати и взял ее за руку. Она медленно перевела взгляд на него.

– Приехал, в такую даль… – чуть слышно прошептала она.

– Вам не следует говорить, мама, это вас утомляет, –

сказал Мартин Бек и сел на стул, не выпуская ее руки.

Это маленькое измученное лицо… И блестящие от жара глаза…

– Как вы себя чувствуете, мама?

Она долго молча смотрела на него, раз-другой моргнула

– медленно, с усилием, словно веки стали очень тяжелыми.

– Мне холодно, – услышал он наконец.

Мартин Бек осмотрелся кругом. На табуретке у изножья лежало одеяло; он накрыл ее им.

– Спасибо, милый, – прошептала она.

Он снова сел возле нее. Не зная, что говорить, просто держал в своей руке ее тонкие холодные пальцы.

В горле у нее что-то сипело. Постепенно дыхание успокоилось, она закрыла глаза.

Мартин Бек продолжал сидеть неподвижно. Тихо…

Только дрозд поет за окном.

Он осторожно выпустил ее руку и встал.

Погладил сухую горячую щеку.

Шагнул было к двери, в эту минуту мать открыла глаза и посмотрела на него.

– Надень синюю шапочку, на улице холодно, – прошептала она и опять закрыла глаза.

Он постоял, нагнулся, поцеловал ее в лоб и вышел.


XII

Кеннет Квастму, один из двух полицейских, которые обнаружили тело Свярда, опять ушел в суд давать показания. Мартин Бек разыскал его в коридоре городского суда и до того, как Квастму пригласили в зал, успел задать два самых важных для себя вопроса.

Выйдя из здания суда, Мартин Бек направился к дому, где жил Свярд; идти было недалеко, всего два квартала. По пути он миновал две строительные площадки. У южного торца полицейского управления прокладывалась новая линия метро, а повыше на той же улице строители бурили и взрывали скалу для подземных этажей нового полицейского штаба, куда предстояло перебираться и Мартину

Беку. Экскаваторы, грузовики, пневматические буры…

Какое счастье, что его кабинет сейчас помещается на аллее

Вестберга! Гул моторов на Сёдертельезеген – ничто перед здешним грохотом.

Дверь квартиры на втором этаже была отремонтирована и опечатана. Мартин Бек снял печать, прошел в комнату и сразу же ощутил слабый трупный запах, приставший к стенам и убогой обстановке.

Он подошел к закрытому окну и внимательно осмотрел его. Оно было старой конструкции, открывалось наружу, а запиралось задвижкой с кольцом, которое надевалось на крючок в раме. Собственно, задвижек было две, но нижний крючок отсутствовал. Краска вся облезла, рама внизу потрескалась. Должно быть, в щель над подоконником и ветер дул, и дождь просачивался.

Мартин Бек опустил основательно выцветшую синюю штору. Потом отошел к двери и посмотрел оттуда на комнату. Если верить донесению Квастму, когда полицейские проникли в квартиру, все так и было. Он снова подошел к окну, дернул за шнур, и штора медленно, со скрипом свернулась. Мартин Бек распахнул окно и выглянул наружу.

Справа простиралась строительная площадка, где царил такой грохот, дальше высилось полицейское управление, он даже различил окна уголовной полиции в той части здания, которая выходила на Кунгсхольмсгатан. Слева видно пожарное депо и конец Бергсгатан. Коротенький переулок соединял ее с Хантверкаргатан. Постой, что же это за переулок? Надо будет пройти там, когда он закончит осмотр квартиры.

Прямо напротив окна раскинулся Крунубергский парк, разбитый, как и многие парки Стокгольма, на естественной возвышенности. Когда Мартин Бек работал в Кристинебергском районе, он обычно проходил через этот парк, от каменной лестницы в углу около Пульхемсгатан до старого еврейского кладбища в другом конце. На самом гребне иногда присаживался на скамейке под липами выкурить сигарету.

Потянуло курить, и он полез в карман, хотя знал, что сигарет там нет. Мартин Бек вздохнул. Перейти на жевательную резинку или мятные лепешки? Или жевать зубочистки по примеру коллеги Монссона в Мальмё?

Он прошел на кухоньку. Здесь оконная рама рассохлась еще сильнее, но щели были заклеены бумагой.

В этой квартире и обои, и потолки, и скудная обстановка – все было запущено. С тяжелым сердцем продолжал он осмотр, проверил ящики, шкафы. Негусто, только самое необходимое…

Выйдя в тесный коридорчик, заглянул в уборную. Ни ванны, ни душа в квартире не было.

Потом он проверил наружную дверь и убедился, что все те замки и запоры, которые были перечислены в донесениях, налицо. И они явно все были заперты, когда дверь взломали.

Чудеса, да и только. Дверь и оба окна были закрыты.

Квастму утверждает, что они с Кристианссоном не видели никакого оружия. И что квартира все время находилась под наблюдением; никто не мог проникнуть в нее и что-либо вынести.

Мартин Бек еще раз внимательно оглядел комнату.

Напротив двери стояла кровать, рядом с кроватью – полка.

Сверху на полке – лампа с желтым плиссированным абажуром, старая пепельница зеленого стекла, большой спичечный коробок; внутри – несколько зачитанных журналов и три книги. У стены направо – стул с грязным сиденьем в зеленую и белую полоску, налево – крашенные коричневой краской стол и венский стул. От электрокамина к розетке тянулся черный привод; вилка была выдернута. Еще в комнате был коврик, но его отправили в лабораторию.

Среди множества всяких пятен на нем оказалось три кровавых, причем группа крови была та же, что и у Свярда.

В стенном шкафу валялись три старых носка, грязная фланелевая рубашка неопределенного цвета и пустая, сильно потертая холщовая сумка. На плечиках висел сравнительно новый поплиновый плащ, на крючках в стене

– вязаный зеленый джемпер, серая нижняя рубашка с длинными рукавами и серые фланелевые брюки. Карманы брюк были пусты.

И все.

Патологоанатом начисто исключала возможность того, что Свярд был ранен где-то еще, вошел в квартиру, запер дверь на все замки, потом лег и помер. И хотя Мартин Бек не был специалистом в медицине, опыт подсказывал ему, что она права.

Но как же это произошло?

Каким образом был застрелен Свярд, если, кроме него, в квартире никого не было, а ему самому нечем было стрелять?

Когда Мартин Бек еще только начал знакомиться с делом и увидел, как небрежно оно велось, он решил, что и эта головоломка – плод чьей-то небрежности. Однако теперь он стал склоняться к мысли, что в комнате и впрямь не было никакого оружия и что Свярд самолично запер двери и окна. Но как же тогда объяснить эту смерть?

Снова осмотрел он всю квартиру, тщательнее прежнего, но не нашел ничего, что могло бы пролить свет на загадку. В конце концов он решил пойти и спросить других жильцов.

Истратив еще сорок пять минут, Мартин Бек почувствовал, что топчется на месте. Бывший складской рабочий

Карл Эдвин Свярд явно не отличался общительностью.

Большинство жильцов даже и не знали о его существовании, хотя он поселился в доме больше трех месяцев назад.

К нему никто не приходил, он ни с кем из соседей словом не перемолвился. Его ни разу не видели пьяным, и никто не жаловался на шум в его квартире, оттуда вообще не доносилось ни звука.

Мартин Бек вышел из подъезда и остановился. Через улицу высилась горка с тенистым парком. Пойти, посидеть под липами? Но тут он вспомнил, что хотел познакомиться с переулком, и повернул налево.

Улуф-Ёдингсгатан… Много лет назад он где-то читал, что в восемнадцатом веке был в Кунгсхольменской школе преподаватель Улуф Ёдинг. И сейчас на Хантверкаргатан есть школа – уж не та ли самая?

Не доходя до Пульхемсгатан, Мартин Бек заметил табачную лавку. Вошел и купил себе пачку сигарет с фильтром.

Свернул в сторону Кунгсхольмсгатан, достал сигарету, закурил. Отвратительный вкус… Он думал о Карле Эдвине

Свярде, и ему было не по себе.


XIII

Во вторник, когда на аэродроме Арланда приземлился самолет из Амстердама, Вернера Руса в пассажирском зале ждали два агента в штатском. Им было приказано действовать тактично, не привлекать внимания, и, когда эконом наконец показался на летном поле в обществе стюардессы, они отступили от дверей в глубь зала.

Вернер Рус сразу заметил их. И то ли узнал в лицо, то ли нюхом угадал полицейских – так или иначе он смекнул, что они явились по его душу, остановился и сказал что-то стюардессе. Она кивнула, попрощалась и пошла к выходу.

А Вернер Рус решительно направился к полицейским.

Он был высокого роста, плечистый, загорелый. Одет в синюю форму, в одной руке – фуражка, в другой – черная кожаная сумка с широким ремнем. Светлый чуб, длинные баки, нахмуренные густые брови, из-под которых холодно смотрели голубые глаза.

– По какому случаю столь торжественная встреча? –

осведомился он, вызывающе вскинув голову.

– Прокурор Ульссон хочет побеседовать с вами, – сказал один из агентов. – Так что будьте любезны проследовать с нами на Кунгсхольмсгатан.

– Он что, спятил? Я же был там две недели назад, и ничего нового за это время не прибавилось.

– Ладно, ладно, – сказал агент постарше. – Вы уж сами с ним объяснитесь, наше дело выполнить приказ.

Рус досадливо пожал плечами и зашагал к выходу.

Когда они подошли к машине, он сказал:

– Только сперва вы отвезете меня домой в Мерсту, чтобы я мог переодеться, ясно? Адрес знаете.

Он плюхнулся на заднее сиденье и мрачно скрестил руки на груди. Младший из агентов, который вел машину, вспылил, дескать, он не таксист, но коллега унял его и объяснил, куда ехать.

Они поднялись вместе с Русом в его квартиру и подождали в прихожей, пока он сменил форму на светло-серые брюки, водолазку и замшевую куртку.

После этого они отвезли его в полицейское управление на Кунгсхольмсгатан и проводили в кабинет, где ждал

Бульдозер Ульссон.

Как только отворилась дверь, Бульдозер вскочил с кресла, жестом отпустил обоих агентов и предложил Вернеру Русу сесть. Потом вернулся на свое место за письменным столом и радостно произнес:

– Кто бы мог подумать, господин Рус, что мы так скоро свидимся опять.

– Вот именно, кто! – подхватил Рус. – Во всяком случае, не я. Нельзя ли узнать, для чего вам понадобилось задерживать меня на этот раз?

– Бросьте, зачем же так официально. Просто мне захотелось расспросить вас кое о чем. А там будет видно.

– И вообще, совсем необязательно было вашим подручным увозить меня с работы. А если мне сейчас опять идти в рейс? Что тогда – терять место только потому, что вам приспичило почесать язык?

– Ну что вы, что вы! Я отлично знаю, что у вас впереди двое суток свободных – верно? Так что времени у нас хватит, ничего страшного.

– Вы не имеете права держать меня здесь больше шести часов, – сказал Вернер Рус и поглядел на свои часы.

– Двенадцать, господин Рус. А понадобится – так и больше.

– В таком случае не соизволит ли господин прокурор изложить, в чем меня подозревают, – вызывающе произнес

Вернер Рус.

Бульдозер протянул ему пачку дешевых сигарет, но Рус презрительно мотнул головой и достал из кармана «Бенсон энд Хеджез». Прикурив от золоченой зажигалки «Данхилл», он молча смотрел, как Бульдозер Ульссон чиркает спичкой и закуривает свою сигарету.

– А разве я сказал, что подозреваю вас в чем-либо? –

Бульдозер пододвинул эконому пепельницу. – Просто нам с вами надо бы потолковать об ограблении в пятницу.

– О каком еще ограблении?

– Я говорю про банк на Хурнсгатан, – сухо ответил

Бульдозер Ульсcoн. – Удачная операция, девяносто тысяч на полу не валяются, вот только не повезло клиенту, который при этом был убит.

Вернер Рус удивленно поглядел на него и покачал головой.

– Что-то вас не туда занесло… В пятницу, говорите?

– Вот именно, – сказал Бульдозер. – Разумеется, господин Рус в тот день находился в рейсе. И куда же вас занесло в пятницу?

Бульдозер Ульссон откинутся назад с самодовольным видом.

– Не знаю, где был господин Ульссон, а я в пятницу был в Лиссабоне. Можете проверить в авиакомпании. По расписанию посадка в Лиссабоне в четырнадцать сорок пять, мы опоздали на десять минут. В субботу утром вылетели в девять десять, сели в Арланде в пятнадцать тридцать. В

пятницу я обедал в отеле «Тиволи» и там же ночевал, это также можно проверить.

Вернер Рус тоже откинулся назад и торжествующе посмотрел на собеседника. Бульдозер сиял от удовольствия.

– Прекрасно, отличное алиби.

Он наклонился, смял сигарету в пепельнице и язвительно продолжал:

– Но ведь господ Мальмстрёма и Мурена в Лиссабоне не было?

– А с какой стати им-то быть в Лиссабоне? И вообще, следить за Мальмстрёмом и Муреном не моя обязанность.

– В самом деле?

– В самом деле, и я вам об этом сто раз говорил. А что касается ограбления в пятницу, так я в последние дни не брал в руки шведских газет и ни о каких ограблениях не знаю.

– Тогда разрешите проинформировать вас, что некто, переодетый женщиной, вошел в банк перед самым закрытием, присвоил девяносто тысяч крон ассигнациями, потом застрелил клиента того же банка, после чего бежал на машине марки «рено». Полагаю, вы сами понимаете, что убийство – это уже совсем другая статья.

– Я другого не понимаю – при чем тут я, – отпарировал

Рус.

– Когда вы виделись со своими приятелями Мальмстрёмом и Муреном?

– Я уже ответил вам на этот вопрос в прошлый раз.

Больше мы не встречались.

– И вам неизвестно, где их можно найти?

– Мне известно только то, что я слышал от вас. Я не видел их с тех пор, как они угодили в Кумлу.

Бульдозер пристально посмотрел на Вернера Руса, потом записал что-то в блокноте, захлопнул его и встал.

– Что ж, – небрежно произнес он. – Это нетрудно проверить.

Он подошел к окну и опустят жалюзи для защиты от солнца.

Вернер Рус подождал, когда он сядет, потом сказал:

– Одно мне совершенно ясно – Мальмстрём и Мурен тут ни при чем. Убийство – нет, они не такие дураки.

– Я допускаю, что ни Мальмстрём, ни Мурен не станут стрелять в человека, но это еще не исключает их соучастия.

Предположим, они сидели и ждали в машине. Что вы на это скажете?

Рус пожал плечами и хмуро уставился в пол.

– Представим себе, что у них был сообщник или сообщница, – увлеченно продолжал Бульдозер. – С такой возможностью тоже ведь надо считаться. Если не ошибаюсь, в том деле, на котором они погорели в последний раз, участвовала подружка Мальмстрёма?

Он прищелкнул пальцами, вспоминая.

– Точно: Гюнилла Бергстрём… И заработала на этом полтора года, так что ее найти нетрудно.

Рус глянул на него исподлобья.

– Да-да, ведь она еще не сбежала, – пояснил Бульдозер. – Но, кроме нее, есть на свете и другие девушки, а упомянутые господа, похоже, не против женской помощи.

Или я ошибаюсь?

Вернер Рус снова пожал плечами и выпрямился.

– Откуда мне знать, – безучастно произнес он. – Меня это не касается.

– Ну конечно, – кивнул Бульдозер.

Он задумчиво поглядел на Руса, потом наклонился и положил ладони на стол.

– Итак, вы утверждаете, что последние полгода не встречались с Мальмстрёмом и Муреном и они не давали о себе знать?

– Да, утверждаю, – сказал Вернер Рус. – И еще раз повторяю, что я не могу отвечать за их поступки. Да, мы знакомы со школьной скамьи, я этого никогда не отрицал.

И то, что мы потом встречались, тоже признаю. Но это не значит, что мы неразлучные друзья и они посвящают меня во все свои дела и затеи. Меня безумно огорчает, что они пошли по кривой дорожке, но я не имею ровным счетом никакого отношения к преступной деятельности, в которой их обвиняют. Я уже говорил, что с удовольствием помог бы направить их на верный путь. Но мы давным-давно не встречались.

– Надеюсь, вы понимаете, что эти слова могут сильно повредить вам, если выяснится, что вы все-таки общались с названными лицами, – на вас тоже может пасть подозрение.

– Нет, не понимаю.

Бульдозер дружелюбно улыбнулся.

– Так уж и не понимаете… – Он хлопнул ладонями по столу и встал. – Вы извините меня, но мне надо кое-что выяснить. Придется на несколько минут прервать нашу беседу, потом продолжим.

Бульдозер быстро направился к двери. На пороге внезапно обернулся и внимательно посмотрел на Вернера Руса. У эконома было весьма озабоченное лицо. Бульдозер торжествующе потер руки и затрусил по коридору.

Как только дверь захлопнулась, Вернер Рус встал, неторопливо проследовал к окну и остановился, разглядывая улицу через щели жалюзи. Постоял так, тихо насвистывая, потом кинул взгляд на свои электронные часы, нахмурил брови, быстро подошел к столу и сел в кресло Бульдозера.

Пододвинул к себе телефон, поднял трубку, соединился с городом и набрал номер. В ожидании ответа он один за другим выдвигал ящики и штудировал их содержимое.

Наконец заговорил:

– Привет, Крошка, это я. Слушай, может, встретимся немного попозже? Мне тут надо потолковать с одним мужиком, это часа на два.

Он взял из ящика ручку с клеймом «Казенное имущество» и поковырял в свободном ухе.

– Ну конечно, потом куда-нибудь сходим и перекусим.

Я голодный как черт.

Он покрутил ручку перед глазами, швырнул ее обратно в ящик и закрыл его.

– Нет, не из кабака, здесь что-то вроде гостиницы, но жратва паршивая, так что я потерплю до нашей встречи.

Семь устраивает? Ладно, значит, в семь я за тобой заеду. Ну все.

Он положил трубку, встал, сунул руки в карманы и заходил по кабинету, продолжая насвистывать.

Бульдозер отыскал Гюнвальда Ларссона.

– Рус сейчас у меня, – сообщил он.

– Ну и где же он обретался в пятницу? В Куала-Лумпуре или Сингапуре?

– В Лиссабоне, – торжествующе ответил Бульдозер. –

Это ж надо, какую работенку себе отхватил – идеальная ширма для гангстера. Такие роскошные алиби – любой позавидует.

– А еще что он говорит?

– Да ничего. Изображает полное неведение. О банковских налетах понятия не имеет, Мальмстрёма и Мурена сто лет не видел. Скользкий, как угорь, хитрый, как лиса, брешет, как собака.

– Словом, ходячий зверинец, а не человек, – подвел итог Гюнвальд Ларссон. – И что же ты думаешь с ним делать?

Бульдозер Ульссон сел в кресло напротив Ларссона.

– Думаю отпустить его. И наладить слежку. У тебя есть человек, которого Рус не знает?

– А докуда за ним следить? Если до Гонолулу, я сам возьмусь.

– Нет, серьезно.

Гюнвальд Ларссон вздохнул.

– Ладно, что-нибудь придумаем. Когда начинать?

– Сейчас, – сказал Бульдозер. – Сейчас я вернусь к себе и отпущу его. У него отгул до четверга, за это время он наведет нас на Мальмстрёма и Мурена, надо только следить в оба.

– До четверга… Тогда одним человеком не обойтись, нужен второй на смену.

– И чтобы люди были первый сорт, – подчеркнул

Бульдозер. – Если он почует слежку, все пропало.

– Дай мне четверть часа, – ответил Гюнвальд Ларссон. – Как позвоню, значит, готово.

Когда Вернер Рус двадцать минут спустя остановил такси на Кунгсхольмсгатан, через ветровое стекло серого «вольво» за ним наблюдал инспектор Рюне Эк.

Рюне Эк, тучный седой мужчина в очках, пятидесяти пяти лет, страдал язвой желудка, по причине каковой врач недавно прописал ему строжайшую диету. Вот почему он без особой радости провел четыре часа в кафе «Оперное», пока Вернер Рус и его рыжеволосая партнерша ели и пили за милую душу, сидя за столиком на веранде.

Всю долгую, светлую летнюю ночь со вторника на среду Эк хоронился в роще на берегу Меларена, любуясь исподтишка обнаженной натурой, меж тем как Вернер Рус рассекал кролем воды озера, словно какой-нибудь Тарзан.

Когда утреннее солнце подрумянило макушки деревьев, Рюне Эк продолжил свою сугубо секретную деятельность, прячась в кустах перед одноэтажным коттеджем в дачном поселке Хессельбю. Убедившись, что парочка одна в доме, и к тому же крепко спит после купания, он вернулся к своей машине и ближайшие полчаса очищал волосы и одежду от клещей.

Еще через час его сменили, а Вернер Рус по-прежнему пребывал в коттедже. Похоже было, что он вовсе не спешит вырваться из объятий рыжеволосой красотки и нанести визит своим друзьям Мальмстрёму и Мурену.


XIV

Получи кто-нибудь возможность сравнить силы полицейской спецгруппы и шайки, которая грабила банки, он убедился бы, что во многом они почти равны. Спецгруппа располагала огромными техническими ресурсами, зато у противника был большой оборотный капитал, и ему принадлежала инициатива.

Из Мальмстрёма и Мурена, наверно, вышли бы хорошие полицейские – физические данные блестящие, да и с интеллектом, в общем, обстояло не так уж плохо. Да только поди убеди их посвятить себя столь сомнительной профессии.

Оба они в жизни ничем, кроме преступлений, не занимались, и теперь, когда одному исполнилось тридцать три, а другому – тридцать пять, они вполне заслуживали звания квалифицированных специалистов. Но поскольку их основное занятие далеко не всеми признается почтенным, Мальмстрём и Мурен обзавелись и другими профессиями.

В паспортах, водительских удостоверениях и прочих документах они именовались: один – инженером, другой –

управляющим. Совсем не глупо, если учесть, что страна буквально кишела инженерами и управляющими. Естественно, все документы были поддельные и выписаны на другие фамилии, тем не менее и на первый, и на второй взгляд они производили солидное впечатление. Паспорта, например, выдержали уже не одно испытание на пограничных пунктах Швеции и ряда других стран.

Да и сами господа Мальмстрём и Мурен выглядели очень даже положительно. Лица приятные, пышущие здоровьем, взгляд открытый. Четыре месяца свободы отразились на их облике: оба отлично загорели, Мальмстрём отрастил бороду, Мурен – усы и баки.

Причем загорали не где-то там на Мальорке или Канарских островах, – нет, они провели три недели в Восточной Африке, совершили так называемое фотосафари.

Хорошенько отдохнули. А затем последовали деловые поездки, одна – в Италию, чтобы пополнить свое снаряжение, другая – во Франкфурт, чтобы нанять толковых ассистентов.

На родине они слегка пощупали несколько банков и ограбили двух частных дисконтёров, которые предпочли не обращаться в полицию, чтобы не привлекать к себе внимания налоговых инспекторов.

Эта деятельность принесла им неплохой валовой доход, но издержки тоже были немалые, да и в ближайшем будущем предстояли довольно большие расходы.

Известно, однако, что дивиденды прямо пропорциональны капиталовложениям; живя в обществе «смешанной экономики», они хорошо усвоили эту истину. А цель, которую они себе поставили, была достаточно значительной.

Мальмстрём и Мурен работали во имя идеи, которую новой отнюдь не назовешь, но от этого она нисколько не проигрывала.

Они собирались еще разок как следует потрудиться, а затем уйти на покой.

Осуществить, наконец, действительно большую операцию.

Приготовления были в основном завершены, проблема финансирования решена, план почти полностью разработан. Они не знали еще, где и когда, зато знали самое главное: как.

До заветной цели оставалось совсем немного.

Хотя Мальмстрём и Мурен, как уже говорилось, были профессионалы с изрядным опытом, до настоящих воротил они не доросли.

Настоящие воротилы не попадаются.

Настоящие воротилы банков не грабят. Они сидят в конторах и управлениях и нажимают кнопки. Они ничем не рискуют. Они не посягают на священных коров общества, а занимаются легализованным присвоением, стригут шерсть с рядовых граждан.

Они наживаются на всем. Отравляют природу и людей

– потом «исцеляют» недуги негодными лекарствами.

Намеренно запускают целые городские районы, обрекая их на снос, – потом строят другие дома, которые заведомо хуже старых.

Но главное – они не попадаются.

А Мальмстрём и Мурен попадались, их словно преследовал злой рок. Но теперь, кажется, они разобрались, в чем их ошибка: разменивались по мелочам.

– Знаешь, о чем я думал там, под душем? – спросил

Мальмстрём. Он только что вышел из ванной и теперь тщательно расстилал на полу купальную простыню; второй простыней он обернул бедра, третья лежала на плечах.

Мальмстрём был болезненно чистоплотен. В этот день он с утра уже четыре раза принял душ.

– Знаю, – ответил Мурен. – О бабах.

– Как ты угадал?

Мурен, в шортах и белой сорочке, сидел у окна и обозревал Стокгольм, приставив к глазам морской бинокль.

Квартира, в которой они пребывали, помещалась в многоэтажном доме на Данвиксклиппан, на высоком берегу залива, и из окна открывался недурственный вид.

– Нельзя смешивать баб и работу, – сказал Мурен. –

Сам убедился, к чему это приводит.

– А я ничего и не смешиваю, – обиженно возразил

Мальмстрём. – Уж и подумать нельзя, да?

– Почему же, – великодушно уступил Мурен. – Думай на здоровье.

Он следил за белым пароходом, который шел к заливу

Стрёммен.

– Гляди-ка, «Нерршер», – сказал он. – Подумать только, жив еще.

– Кто жив?

– Тебе не интересно. А ты о ком именно думал?

– О девах в Найроби. Сильны, правда? Я всегда говорил: негры – это что-то особенное.

– Не негры, а африканцы, – наставительно возразил

Мурен. – А в данном случае – африканки. Женский род, а не мужской.

Мальмстрём побрызгал дезодорантом под мышками и в других местах.

– Все-то ты знаешь, – сказал он.

– К тому же ничего особенного в них нет. Просто тебе так показалось после долгого поста.

Минуту-другую они обсуждали подробности, потом

Мальмстрём достал новое белье и носки, разорвал полиэтиленовую упаковку и начал одеваться.

– Этак ты все свое состояние на трусы растратишь, –

заметил Мурен. – Непонятная страсть, ей-богу.

– Да, цены растут – кошмар.

– Инфляция, – сказал Мурен. – И виноваты мы сами.

– Мы? Ты что, столько лет в кутузке…

– Мы кучу денег выбрасываем на ветер. Все ворюги –

жуткие моты.

– Уж только не ты.

– Так ведь я редкое исключение. Кстати, у меня немало уходит на еду.

– Ты жмот, в Африке даже на девочек не хотел раскошелиться. По твоей милости мы три дня так ходили, пока даровых не нашли.

– Мной руководили не только финансовые соображения, – сказал Мурен. – И уж во всяком случае не опасение вызвать инфляцию в Кении. А вообще-то деньги теряют цену там, где жулье заправляет. Уж если кому сидеть в

Кумле, так это нашему правительству.

– Гм-м.

– И заправилам из компаний. Кстати, недавно мне попался интересный пример, от чего бывает инфляция.

– Ну?

– Когда англичане в октябре девятьсот восемнадцатого захватили Дамаск, они ворвались в государственный банк и прикарманили всю наличность. Но солдаты ни черта не смыслили в тамошних деньгах. Один австралийский кавалерист дал полмиллиона мальчишке, который держал его коня, пока он мочился.

– А разве, когда конь мочится, его надо держать?

– Цены выросли стократ, уже через несколько часов рулон туалетной бумаги стоил тыщу тамошних крон.

– Разве в Австралии тогда уже была туалетная бумага?

Мурен тяжело вздохнул. С таким собеседником, как

Мальмстрём, недолго и самому поглупеть…

– Дамаск – это в Аравии, – мрачно объяснил он. – Еще точнее – в Сирии.

– Надо же.

Мальмстрём наконец оделся и теперь изучал себя в зеркале. Ворча что-то себе под нос, распушил бороду, щелчком стряхнул с модного пиджака незримую пушинку.

Потом расстелил на полу еще две купальные простыни рядом с первой, подошел к гардеробу и достал оттуда оружие. Аккуратно разложил его на простынях, принес ветошь и банку «чистоля». Мурен рассеянно поглядел на весь этот арсенал.

– Тебе еще не надоело? – сказал он. – Они же новенькие, чуть не с завода.

– Порядок есть порядок, – ответил Мальмстрём. –

Оружие требует ухода.

Можно было подумать, что они готовятся к небольшой войне или по меньшей мере к государственному перевороту: на простынях лежали два пистолета, револьвер, два автомата и три дробовика с укороченными стволами.

Автоматы – обычного шведского армейского образца; на пистолетах и обрезах стояли иностранные клейма.

Тут был девятимиллиметровый испанский парабеллум «файрберд» и пистолет «лама IX А» сорок пятого калибра.

Револьвер «астра кадикс» сорок пятого калибра и дробовик марки «марица» – тоже испанские. Еще два ружья – из других уголков европейского континента: бельгийское «континенталь супра де люкс» и австрийское «ферлах» с романтической надписью «Forever Yours7».

Управившись с пистолетами, Мальмстрём взялся за бельгийское ружье.

– Тому, кто обрезал этот ствол, самому всадить бы заряд дроби в корму, – проворчал он.

– Может быть, ему это ружье досталось не таким путем, как нам.

– Чего? Не усек.

– Я хочу сказать, что он добыл его не честным путем, –

серьезно объяснил Мурен. – Скорее всего, украл.

Он опять приставил к глазам бинокль и немного спустя сказал:

– А все-таки Стокгольм смотрится, честное слово.

– Это как понимать?

– Только им надо любоваться издали. Собственно, даже хорошо, что мы редко бываем на улице.

– Боишься, как бы тебя не обчистили в метро?

– Бывает и хуже. Например, стилет в спину. Или топором по черепу. А попасть под копыта истеричной полицейской лошади – думаешь, лучше? Ей-богу, жаль мне людей.

– Каких еще людей?

Мурен взмахнул рукой.

– Да тех, которые там внизу ходят. Представь себе, что ты все жилы из себя выматываешь, чтобы внести очередной взнос за машину или дачу, а твои дети в это время


7 Навеки твой (англ.)

наркотиками накачиваются. Если жена после шести вечера выйдет на улицу – того и гляди изнасилуют. На вечернее богослужение соберешься – сто раз подумаешь и дома останешься.

– На богослужение?!

– Это я так, к примеру. Положи в карман больше десятки – непременно ограбят. А если меньше десятки –

шпана со зла пырнет тебя ножом. На днях я прочел в газете, что фараоны боятся по одному ходить. Мол, на улицах почти не видно полицейских, и поддерживать порядок в городе становится все труднее. Какой-то чин из министерства юстиции высказался. Да, хорошо будет уехать отсюда и больше никогда не возвращаться.

– И никогда больше родного бэя не увидим, – уныло пробурчал Мальмстрём.

– Что за вульгарное пристрастие к иностранным словам, – укоризненно произнес Мурен. – Сказал бы попросту: родного залива.

И деловито добавил:

– Кстати, из Кумлы его тоже не видно.

– Ну как же, а по телевизору?

– Не напоминай мне об этом изверге, – мрачно произнес Мурен.

Он встал, открыл окно, взмахнул руками и откинул голову назад, словно обращаясь к массам.

– Эй, вы там, внизу! – крикнул он. И пояснил: – Как сказал Линдон Джонсон, когда держал предвыборную речь с вертолета.

– Кто-кто? – спросил Мальмстрём.

Раздался звонок в дверь. Друзья внимательно слушали комбинацию условных сигналов.

– Похоже, Мауритсон, – Мурен глянул на часы. –

Смотри-ка, даже не опоздал.

– Не доверяю я этому фрукту, – заметил Мальмстрём. –

Лучше не рисковать.

Он зарядил один из автоматов.

– Держи. – Протянул автомат Мурену, сам взял «астру»

и пошел двери.

Держа револьвер в левой руке – он был левша, –

Мальмстрём правой снял несколько цепочек. Мурен стоял метрах в двух позади него.

Мальмстрём рывком распахнул дверь. Гость был готов к такому приему.

– Привет, – поздоровался он, опасливо глядя на револьвер.

– Здорово, – сказал Мальмстрём.

– Входи, входи, – пропел Мурен. – Привет тебе, милое создание.

Гость был весь обвешан сумками и пакетами. Складывая их на стол, он покосился на разложенное на полу оружие.

– Переворот замышляете?

– Всю жизнь только этим и занимаемся, – подтвердил

Мурен. – Но в данный момент ситуация не революционная.

Раков достал?

– Откуда вам раки четвертого июля?

– А за что мы тебе платим? – грозно произнес Мальмстрём.

– Справедливый вопрос, – подхватил Мурен. – Мне тоже непонятно, почему ты не можешь снабдить нас тем,

что мы тебе заказываем.

– Имейте совесть, – сказал Мауритсон. – Я вам все обеспечил, черт дери: квартиры, машины, пушки, билеты, паспорта. Но раки! В июле даже сам король раков не видит.

– Так то король, – возразил Мурен. А ты бы поглядел на столик, за которым сидят наш премьер, и главный профсоюзный босс, и прочие демократы! Небось ломится от раков! Нет уж, придумай оправдание получше.

– И одеколона вашего тоже нигде нет, – поспешно продолжал Мауритсон. – Я весь город обегал, словно ошпаренная крыса, уже который год продавать перестали.

Мальмстрём насупился.

– Зато все остальное принес. А вот почта. – Мауритсон протянул гладкий коричневый конверт Мурену; тот с безразличным видом сунул его в задний карман.

Мауритсон внешне совсем не походил на своих работодателей. Деликатного сложения, рост ниже среднего, возраст около сорока. Гладко выбритое лицо, короткие светлые волосы. Большинство, особенно женщины, находили его симпатичным. Одевался он неярко, вел себя скромно, в глаза не бросался. Словом, весьма распространенный тип людей с незапоминающейся внешностью. Это было ему только на руку, его уже много лет не сажали в тюрьму, не держали под наблюдением и не разыскивали.

Мауритсон подвизался на трех рентабельных поприщах: наркотики, порнография и добывание дефицита. Во всех этих сферах он действовал умело, энергично и четко.

До странности снисходительное законодательство позволяло вполне легально производить и продавать в

Швеции порнографию всех мыслимых видов и в неограниченных количествах. И практически неограниченное количество такой продукции требовалось Мауритсону для экспорта, бóльшая часть которого направлялась в Италию и

Испанию, принося недурную прибыль. Импортировал он преимущественно амфетамин и морфий, но принимал заказы и на другой товар, например на оружие.

Среди посвященных Мауритсон слыл человеком, который может достать все на свете. Говаривали даже, будто ему удалось ввезти контрабандой двух слонов, полученных от одного арабского шейха в уплату за двух юных финских девственниц и ящик изысканной санитарии. Причем девственницы были поддельные, а слоны – белые. Правда, история эта была выдумкой.

– Новые кобуры? – спросил Мальмстрём.

– Есть, лежат в сумке под продуктами. Скажите, а чем вас не устраивают прежние?

– Дрянь, – сказал Мальстрём.

– Никуда не годятся, – подтвердил Мурен. – Откуда ты их взял?

– С главного склада полиции. Зато новые – итальянские.

– Это уже лучше, – сказал Мальмстрём.

– Будут еще заказы?

– Да, вот тебе список.

Мауритсон взял бумажку и затараторил:

– Дюжина трусов, пятнадцать пар нейлоновых носков, шесть нательных сеток, полкило икры, четыре резиновые маски «Фантомас», две коробки патронов девятого калибра, шесть пар резиновых перчаток, любительский сыр, банка маринованного лука, пиво, ветошь, астролябия… –

это еще что за диковина?

– Инструмент для измерения высоты звезд, – объяснил

Мурен. – Поищи в антикварных лавках.

– Ладно. Я постараюсь.

– Да уж, постарайся, – сказал Мальмстрём.

– Больше ничего не нужно?

Мурен покачал головой, но Мальмстрём, поразмыслив, добавил:

– Дезодорант для ног.

– Какой именно?

– Самый дорогой.

– Хорошо. Как насчет девочек?

Друзья промолчали, и Мауритсон понял, что они колеблются.

– Есть на любой вкус. А то ведь сидите тут все вечера и киснете. Две резвушки живо помогут вам наладить обмен веществ.

– У меня с обменом все в порядке, – сказал Мурен. – К

тому же твои дамы – народ ненадежный.

– Да ну, чего там, я могу подобрать дурочек…

– Знаешь что, попрошу не оскорблять меня, – повысил голос Мурен. – Сказано – нет.

Мальмстрём все еще колебался.

– Хотя…

– Что?

– Эта твоя, ассистентка так называемая…

Мауритсон замахал руками.

– Монита? Не годится. Не на что смотреть. Заурядная девчонка. У меня вкусы самые простые. Пресная она.

– Ну, если так… – разочарованно протянул Мальмстрём.

– К тому же она уехала. К сестре в гости.

– Кончили об этом, – сказал Мурен. – Всему свое время, настанет пора…

– Что за пора? – спросил Мальмстрём.

– Когда мы опять сможем сами выбирать партнерш и удовлетворять свои страсти достойным образом. Заседание объявляется закрытым. Следующая встреча завтра в то же время.

– О’кей, – сказал Мауритсон. – Выпускайте меня.

– Еще один вопрос.

– Какой?

– Как тебя теперь называть?

– Как обычно: Леннарт Хольм.

– Если что-нибудь случится и надо будет срочно тебя найти?

– Адрес известен.

– Жду раков.

Мауритсон безнадежно пожал плечами и вышел.

– Подонок, – сказал Мальмстрём.

– Неужели? Тебе не по вкусу наш добрый друг?

– От него воняет потом, – сурово произнес Мальмстрём.

– Мауритсон – негодяй, – сказал Мурен. – Я осуждаю его деятельность. Конечно, в том, что он помогает нам, ничего дурного нет. Но сбывать наркотики школьникам и порнографические открытки неграмотным католикам…

Это… это недостойно.

– Я ему не доверяю, – проворчал Мальмстрём.

Мурен вынул из кармана коричневый конверт и внимательно осмотрел его.

– И правильно делаешь, друг мой, – произнес он. – Он полезный человек, но честным его не назовешь. Смотри, опять вскрывал письмо. Интересно, каким способом.

Должно быть, какой-нибудь фокус с паром. Если бы Рус не подкладывал волосинку, мы бы и не заметили. Нехорошо, нехорошо при таком гонораре, какой он у нас получает. И

почему он так любопытен?

– Пройдоха он, в этом все дело.

– Возможно.

– Сколько он получил с тех пор, как на нас работает?

– Тысчонок сто пятьдесят. Так ведь и расходы у него немалые. Оружие, автомашины, разъезды и прочее. И без риска не обходится.

– Ни черта он не рискует, – возразил Мальмстрём. –

Никто, кроме Руса, не знает, что мы с ним знакомы.

– А эта женщина с благозвучным именем?

– Подумать только, как он пытался навязать мне свою кикимору, – негодующе произнес Мальмстрём. – Да она небось моется через день.

– Объективно ты не совсем справедлив, – возразил

Мурен. – Фактум эст, он честно описал ее качества.

– Эст?

– А что касается гигиены, ты сначала мог бы ее продезинфицировать.

– Еще чего!

Мурен достал из конверта три листка бумаги и разложил их перед собой на столе.

– Эврика! – воскликнул он.

– Чего?

– То самое, чего мы ждали, старина. Посмотри.

– Только схожу под душ сперва.

Когда он через десять минут вернулся, Мурен все еще потирал руки от удовольствия.

– Ну? – сказал Мальмстрём.

– Похоже, все в порядке. Видишь – вот чертеж. Отменный. А вот тут время расписано. Буквально до минуты.

– А что слышно насчет Хаузера и Хоффа?

– Завтра приезжают. Вот, читай.

Мальмстрём взял письмо.

Мурен вдруг громко рассмеялся.

– Над чем ты ржешь?

– Над кодом. Например: «У Жана длинные усы». Знаешь, откуда он это взял?

– Понятия не имею.

– Ладно, неважно.

– Постой, два с половиной – это миллионы?

– Несомненно.

– Чистый доход?

– Ну конечно. Издержки мы уже покрыли.

– Но двадцать процентов Русу?

– Совершенно верно. Нам с тобой по миллиону.

– Этот хорек Мауритсон что-нибудь мог тут разобрать?

– Кое-что. Например, срок исполнения.

– А когда срок?

– Пятница, четырнадцать сорок пять. Но какая пятница, не сказано.

– Зато улицы названы, – продолжал Мальмстрём.

– Да плевать нам на Мауритсона, – спокойно ответил

Мурен. – Видишь, что тут внизу написано?

– Ага.

– А что это означает – помнишь?

– Как же! А-а – ну конечно. Это меняет дело.

– То-то и оно, – подтвердил Мурен. – Черт, до чего же раков хочется!

XV

Хофф и Хаузер – так звали немецких гангстеров, которых Мальмстрём и Мурен наняли во время своей деловой поездки во Франкфурт-на-Майне. У обоих были отличные рекомендации, так что при желании вполне можно было обо всем договориться по почте. Но если Рус отличался осторожностью, то Мальмстрём и Мурен славились разборчивостью, и одним из мотивов их путешествия было желание посмотреть на своих будущих помощников.

Встреча состоялась в первых числах июня. Было условлено, что сначала в баре «Магнолия» устанавливается контакт с Хаузером, а уже он сведет шведов с Хоффом.

Бар «Магнолия» – маленький, сумрачный – помещался в центре города. Скрытые светильники источали оранжевое сияние, стены и ковер были фиолетовые, низкие кресла у круглых столиков из плексигласа – розовые. Латунная стойка изогнулась блестящим полукругом, музыка звучала негромко, декольте у грудастых блондинок за стойкой было очень низкое, цены на напитки – очень высокие.

Мальмстрём и Мурен сели за единственный свободный столик; хотя в зале было человек двадцать, не больше, казалось, что бар битком набит. Все посетители были мужчины, слабый пол представляли только девушки за стойкой. Одна из блондинок подошла к их столу и наклонилась, так что они увидели некоторые пикантные подробности и ощутили не такой уж приятный аромат тела и духов. Получив свои коктейли, Мальмстрём и Мурен попытались определить, кто же тут Хаузер. Они понятия не имели, как он выглядит, знали только, что он натуральный бандюга.

Мальмстрём первым его заметил.

Он стоял у другого конца стойки, одетый в замшевых костюм песочного цвета. В уголке рта – тонкая сигара, в руке – стаканчик виски. Высокий, стройный, плечистый, густые баки, темные волосы, вьющиеся на затылке, редеющие на макушке. Вылитый Шон Коннери… Опираясь на стойку, он небрежно бросил что-то девушке, которая заговорила с ним, пользуясь свободной минуткой. Она восторженно глядела на него и игриво хихикала. Поднесла руку к его сигаре и легонько стукнула по ней пальцем, так что длинный столбик пепла упал ей на ладонь. Он и виду не подал, что заметил ее жест. Постоял, опрокинул стаканчик и взял другой. Каменное лицо, холодный взгляд серых глаз устремлен в пространство над локонами химической блондинки… Ее он просто не замечал. Не человек – кремень. Даже Мурен смотрел на него с легким почтением.

Они ждали, когда он обратит на них внимание.

В это время к ним подсел коренастый коротыш в мешковатом сером костюме и белой нейлоновой рубашке с бордовым галстуком. У него было круглое, гладко выбритое румяное лицо, короткие волнистые волосы с косым пробором, за толстыми очками без оправы поблескивали голубые, словно фарфоровые, глаза.

Мальмстрём и Мурен равнодушно глянули на него и снова уставились на Джеймса Бонда у стойки.

Коротыш тихо сказал что-то мягким голосом, однако они не сразу осознали, что он обращается к ним, и прошло еще какое-то время, пока друзья уразумели, что именно этот херувим, а не хват у стойки – Густав Хаузер.

Через несколько минут они покинули бар «Магнолия» и направились к Хоффу.

Хаузер, в мятой шляпе и длинном, до земли, темно-зеленом кожаном пальто, решительно вышагивал впереди; Мальмстрём и Мурен смущенно следовали за ним.

Хофф, весельчак лет тридцати, принял гостей в кругу семьи, состоявшей из жены, двух детей и таксы. Позднее четверо мужчин пошли в ресторан, чтобы за изысканным ужином потолковать о своих делах. Оказалось, что Хофф и

Хаузер стреляные воробьи и обладают полезными специальными познаниями. К тому же оба после длительного тюремного заключения истосковались по работе.

Проведя три дня с новыми компаньонами, Мальмстрём и Мурен уехали домой, чтобы продолжить подготовку к операции. Немцы обещали не подкачать и явиться своевременно. В четверг, шестого июля, будут в условленном месте.

В среду они прибыли в Швецию. Утренний паром из

Копенгагена доставил Хаузера с его машиной в Мальмё. В

двенадцать часов он должен был встретить на Корабельной пристани Хоффа, который плыл на пароходе Эресуннской компании «Абсалон».

Хофф никогда не бывал в Швеции. Он не видел шведских полицейских; может быть, поэтому его прибытие носило несколько сумбурный характер.

Сойдя по трапу на пристань, он увидел шагающего ему навстречу человека в форме. «Полицейский!» – пронеслось у него в голове. Операция провалилась, сейчас его схватят… Что делать?

В эту минуту он увидел сидящего за рулем машины

Хаузера, молниеносно выхватил пистолет и направил его на озадаченного таможенника, который шел на «Абсалон»

проведать свою подружку, пароходную буфетчицу.

Прежде чем кто-либо осознал, что происходит, Хофф перемахнул через изгородь, отделяющую пристань от тротуара, юркнул между двумя такси, одолел прыжком еще одну изгородь, вильнул за тяжелый грузовик и нырнул в машину Хаузера, все еще держа наготове пистолет.

Хаузер уже распахнул дверцу и включил скорость. Как только Хофф плюхнулся на сиденье, он выжал до отказа газ, и машина скрылась за углом так стремительно, что никто даже не успел приметить ее номер. Хаузер остановился лишь после того, как убедился, что их не преследуют.



XVI

Известно: одному повезет, другого подчас ждет осечка, так что в итоге удача и неудача уравновешиваются.

Мауритсон зигзагов не любил и предпочитал ничего не оставлять на волю случая. Во всех своих предприятиях он тщательно страховался, и благодаря разработанной им системе нужно было прямо-таки невероятное стечение неблагоприятных обстоятельств, чтобы сорвать его планы.

Конечно, совсем без неудач не обходилось, но при этом страдал только его карман. Так, несколько недель назад один на редкость неподкупный лейтенант итальянской пограничной службы наложил арест на целый грузовик с порнографической продукцией, однако никакие следователи не смогли бы превратить этот грузовик в улику против

Мауритсона.

Правда, месяца два назад с ним произошел один непостижимый случай. Но и тут все обошлось благополучно, и

Мауритсон не сомневался, что на много лет застрахован от повторения таких неприятностей. Он по праву считал, что шансов угодить в кутузку у него не больше, чем надежды угадать тринадцать номеров в спортивном тотализаторе.

Мауритсон не жаловал праздности, и на среду у него была намечена достаточно насыщенная программа. Сначала надо было получить на Центральном вокзале посылку с наркотиками и доставить ее в один из боксов камеры хранения на станции метро «Эстермальмстерг». Потом передать ключ от бокса некоему лицу в обмен на конверт с ассигнациями. После этого наведаться по адресу, куда поступали таинственные письма для Мальмстрёма и Мурена; его несколько раздражало, что он никак не может распознать отправителя. Затем – поход в магазины за трусами и прочими заказами. Последним пунктом программы значился очередной визит в дом на Данвиксклиппан.

Наркотики – амфетамин и гашиш – были искусно запрятаны внутри сдобной булки и куска сыра, которые лежали в обычной сумке вместе с другими, абсолютно невинными продуктами.

Мауритсон уже забрал товар на вокзале и стоял у перехода – ординарный человечек с располагающей внешностью и с бумажной сумкой в руке. Рядом с ним в толпе стояли с одной стороны пожилая женщина, а с другой –

девушка в зеленой форме, инспектор автостоянок. Метрах в пяти от перехода на тротуаре томились два полицейских –

руки за спину, на лице тупая важность.

Машины шли, как всегда, сплошным потоком, насыщая воздух выхлопными газами, так что нечем было дышать.

Наконец загорелся зеленый свет, и все ринулись вперёд как угорелые, беззастенчиво орудуя локтями, чтобы хоть на сотую долю секунды опередить других.

Кто-то толкнул пожилую даму; испуганно озираясь по сторонам, она спросила:

– Я плохо вижу без очков, что – уже зеленый свет?

– Да-да, – приветливо подтвердил Мауритсон. – Позвольте, я помогу вам перейти.

Он знал по опыту, что учтивость нередко вознаграждается.

– Большое спасибо, – сказала дама. – А то ведь до нас, стариков, сейчас никому нет дела.

Что верно, то верно…

– Мне спешить некуда, – сказал Мауритсон и, бережно взяв даму под руку, повел ее через улицу.

Не успели они дойти до противоположного тротуара, как дама качнулась от нового толчка и едва не упала, но

Мауритсон вовремя поддержал ее. В эту минуту раздался крик:

– Эй, вы!

Обернувшись, он увидел, что девушка в зеленом указует на него обличительным жестом.

– Полиция! Полиция! – вопила она.

Пожилая дама растерянно оглянулась.

– Держите вора! – надсаживалась инспекторша.

Мауритсон нахмурился, но достоинство ему не изменило.

– В чем дело? – допытывалась пожилая дама. – Что случилось? – Потом вдруг тоже запищала: – Вор! Вор!

Притопали полицейские.

– В чем дело? – властно вопросил один.

– В чем дело? – не столь властно подхватил другой.

Врожденная гнусавость не позволяла ему производить грозные, грубые звуки, положенные по службе.

– Вор! – надрывалась инспекторша, показывая на

Мауритсона. – Он хотел вырвать сумочку у этой женщины!

Мауритсон посмотрел на нее и сказал про себя: «Да заткнись ты, стерва проклятая».

Вслух он произнес:

– Извините, это какая-то ошибка.

Однако инспекторша, двадцатипятилетняя блондинка, успешно уродующая свою и без того непрезентабельную внешность гримом и губной помадой, не унималась:

– Я сама видела!

– Что? – волновалась пожилая дама. – Где вор?

– В чем дело? – наперебой бубнили полицейские.

Мауритсон сохранял полное спокойствие.

– Это явное недоразумение, – повторил он.

– Этот господин помог мне перейти улицу, – объяснила дама.

– Как же, как же! – кипятилась блондинка. – Они помогут. Да он так дернул сумочку, что эта ба… что эта дама чуть не грохнулась…

– Вы все перепутали, – терпеливо объяснил Мауритсон. – На самом деле даму нечаянно толкнул другой человек. А я только поддержал ее, чтобы она не упала и не ушиблась.

– Брось, не заливай, – отпарировала блондинка.

Блюстители порядка вопросительно посмотрели друг на друга. Суровый явно был более опытным и энергичным.

Подумав, он вспомнил магическую реплику:

– Попрошу вас следовать за мной.

Помолчал и добавил:

– Все трое. Подозреваемый, свидетельница и истица.

Пожилая дама опешила; инспекторша сразу остыла.

Мауритсон был сама кротость.

– Это явное недоразумение, – твердил он. – А вообще-то ничего удивительного, как подумаешь, сколько подозрительных личностей шныряет по улицам. Я охотно последую за вами.

– Как это? – растерялась дама. – Куда идти?

– В участок, – ответил суровый полицейский.

– В участок?

– Да, в полицейский участок.

Процессия двинулась вперед, вызывая живой интерес у прохожих.

– Может, я ошиблась, – заколебалась блондинка.

Она привыкла записывать номера автомашин и фамилии людей, а тут как бы самой не попасть в протокол…

– Ничего страшного, – утешил ее Мауритсон. – В таких оживленных местах особенно нужен глаз да глаз.

Участок помещался в здании вокзала и служил разным целям; в частности, полицейские заходили сюда выпить кофе и приводили задержанных.

Началась замысловатая процедура.

Сначала записали имя, фамилию, адрес свидетельницы и мнимой жертвы.

– Нет правда, я ошиблась, – нервничала свидетельница. – Я пойду. У меня дежурство.

– Мы обязаны выяснить все до конца, – неумолимо ответил суровый. – Проверь его карманы, Кеннет.

Гнусавый извлек из карманов Мауритсона ряд вполне безобидных предметов. Одновременно продолжался допрос:

– Ваше имя, фамилия?

– Арне Леннарт Хольм, – сказал Мауритсон. – Или просто Леннарт Хольм.

– Адрес?

– Викергатан, шесть.

– Имя и фамилию он правильно сказал, – подтвердил гнусавый. – Вот его водительское удостоверение, тут так и написано – Арне Леннарт Хольм. Все, как он говорит.

Первый полицейский обратился к пожилой даме:

– У вас что-нибудь пропало?

– Нет.

– Зато у меня скоро пропадет терпение, – злилась блондинка. – Как ваша фамилия?

– Это не имеет отношения к делу, – отпарировал полицейский.

– Да не волнуйтесь вы так, – мягко сказал Мауритсон.

– У вас что-нибудь пропало? – снова спросил полицейский.

– Нет, вы же только что спрашивали, – ответила дама.

– Какие ценности у вас были при себе?

– Шесть крон и тридцать пять эре в кошельке. Кроме того, проездной билет и пенсионное удостоверение.

– Все на месте?

– Да.

Полицейский захлопнул записную книжку, важно посмотрел на задержанных и сказал:

– Так, вопрос ясен. Вы двое можете идти. Хольм останется.

Мауритсон рассовал по карманам свое имущество.

Продуктовая сумка стояла на полу около двери, из нее торчал длинный огурец и шесть стеблей ревеня.

– Что у вас там в сумке? – спросил полицейский.

– Продукты.

– Продукты? А ну-ка, Кеннет, проверь.

Гнусавый принялся выкладывать продукты на скамейку, куда его коллеги обычно бросали свои фуражки и портупеи, когда заходили в участок передохнуть.

Мауритсон невозмутимо наблюдал за его действиями.

– Так, – говорил Кеннет, – все точно, в сумке продукты, как показал Хольм, вот хлеб… масло… сыр… ревень…

кофе – да, все так, как показал Хольм.

– Ясно, – подытожил суровый. – Вопрос исчерпан.

Клади продукты обратно, Кеннет.

Он подумал, потом обратился к Мауритсону:

– Так вот, господин Хольм. Вышло недоразуменье. Но вы сами понимаете, такая у нас служба. Мы сожалеем, что на вас пало подозрение в преступлении. Надеемся, вы на нас не в претензии.

– Что вы, что вы, – сказал Мауритсон. – Вы только исполняли свой долг.

– Всего доброго, господин Хольм.

– Всего доброго, всего доброго.

Дверь отворилась, вошел еще один полицейский, одетый в серо-голубой комбинезон. Он вел на поводке овчарку, а в свободной руке держал бутылку лимонада.

– Фу, жарища! – вздохнул он, бросая фуражку на скамейку. – Сидеть, Джек.

Сорвал с бутылки колпачок и поднес ее ко рту. Повернулся к собаке и сердито повторил:

– Сидеть, Джек!

Пес послушался, но тотчас встал опять и принялся обнюхивать сумку Мауритсона.

Мауритсон пошел к двери.

– Всего вам доброго, господин Хольм, – сказал Кеннет.

– Всего доброго, всего доброго, – отозвался Мауритсон.

Пес уже всю голову засунул в сумку.

Мауритсон отворил дверь левой рукой, а правую протянул за сумкой. Пес зарычал.

– Минутку, – сказал полицейский в комбинезоне.

Коллеги вопросительно посмотрели на него. Мауритсон оттолкнул голову собаки и поднял сумку с пола.

– Ни с места! – Полицейский поставил бутылку на скамью.

– Простите?.. – озадаченно произнес Мауритсон.

– Эта собака натаскана на наркотики, – сказал полицейский, поднося руку к кобуре.


XVII

Начальник отдела наркотиков, Хенрик Якобссон, занимал эту должность почти десять лет, и десять лет он не ведал, что такое покой. Другой на его месте давно заработал бы себе язву желудка или расстройство моторных центров или жевал бы занавески. Но организм Хенрика

Якобссона все выдержал, а теперь его и вовсе трудно было чем-нибудь удивить.

Сейчас он невозмутимо созерцал разрезанный сыр, выпотрошенную булку, конвертики с гашишем, капсулы с амфетамином и сотрудника, который полосовал ревень.

Перед ним сидел Мауритсон, внешне спокойный, а на деле сам не свой. Двойная страховка подвела, и как подвела

– самым невероятным, дурацким образом. Это что-то непостижимое. Ну ладно, один раз – еще куда ни шло, так ведь один просчет уже был у него совсем недавно. Два прокола подряд!. Того и жди, окажется, что он угадал тринадцать номеров в очередном розыгрыше спортивного тотализатора.

Он уже сказал все, что положено говорить в таких случаях. Что злополучная сумка – не его, ему вручил ее неизвестный человек на Центральном вокзале и попросил передать другому неизвестному на Мариинской площади, и, конечно, он сразу заподозрил неладное, но не смог устоять против соблазна, когда неизвестный предложил ему сто крон.

Якобссон выслушал его молча, не перебивая и не комментируя. И скорее всего, не поверил ни единому слову.

Наконец он сказал:

– Что ж, Хольм, могу только повторить тебе то, что я уже говорил: мы тебя задержим. Ордер будет подписан завтра утром. Можешь воспользоваться телефоном при условии, что это не помешает следствию.

– Неужели дело такое серьезное? – смиренно осведомился Мауритсон.

– Смотря что считать серьезным. Посмотрим еще, что мы найдем при домашнем обыске.

Мауритсон отлично знал, что они найдут в однокомнатной квартире на Викергатан: плохонькую мебель и старую одежду. Тут ему бояться нечего. Неизбежный вопрос – к каким замкам подходят прочие ключи – Мауритсона тоже не тревожил, ибо он не собирался отвечать. Так что, скорее всего, его вторая квартира, на Армфельтсгатан, не будет осквернена ни двуногими, ни четвероногими ищейками.

– Неужели штраф платить придется? – спросил он еще более смиренно.

– Никак нет, старина, – ответил Якобссон. – Штрафом ты не отделаешься, тут тюрьмой пахнет. Да, Хольм, здорово ты влип. Кстати, кофе не желаешь?

– Спасибо, лучше чаю, если не трудно.

Мауритсон лихорадочно соображал.

Что верно, то верно – влип, и похлеще, чем думает

Якобссон. Ведь у него взяли отпечатки пальцев, а это значит, что электронная машина в два счета выдаст карточку, на которой написано не Арне Леннарт Хольм, а нечто совсем другое. И пойдут неприятные вопросы…

Они выпили чаю и кофе и съели полбатона; тем временем сотрудник сосредоточенно, словно именитый хирург, оперирующий больного, вскрывал скальпелем огурец.

– Здесь ничего нет, – подвел он итог.

Якобссон флегматично кивнул, дожевывая бутерброд:

– Ясно.

Посмотрел на Мауритсона и добавил:

– С тебя и найденного хватит.

В душе Мауритсона зрело решение. Он в нокдауне, но до нокаута еще далеко. Надо встать на ноги – встать прежде, чем прозвучит роковое «аут», а оно прозвучит, как только на стол Якобссона ляжет справка из картотеки. И уж тогда, с какого козыря ни ходи, ему никто не поверит.

Он поставил на стол бумажный стакан, выпрямился и заговорил совсем другим голосом:

– Ладно, я открываюсь. Не буду больше темнить.

– Премного благодарен, – невозмутимо произнес

Якобссон.

– Моя фамилия не Хольм.

– В самом деле?

– Ну да, в документах написано Хольм, но это не настоящая фамилия.

– А как же тебя величать?

– Филип Трезор Мауритсон.

– Ты что же, стыдишься своей настоящей фамилии?

– Откровенно говоря, несколько лет назад угодил я в кутузку. Ну а там, сам понимаешь, раз посидел, за тобой уже слава идет.

– Понимаю.

– Кто-нибудь непременно пронюхает, глядишь, уже легавые идут проверять… прости, я хотел сказать, полиция идет.

– Ничего, я не обидчивый, – произнес Якобссон.

Он ничего не добавил, и Мауритсон беспокойно поглядел на стенные часы.

– Да и посадили-то меня за ерунду, – продолжал он. –

Сбыт краденого, незаконное хранение оружия – в общем, мелочи. Была еще кража со взломом, но с тех пор уже десять лет прошло.

– А все эти годы, значит, вел себя паинькой? Исправленному верить? Или стал тоньше работать?

Мауритсон криво усмехнулся, но ответной улыбки не дождался.

– Ну и куда же ты гнешь? – осведомился Якобссон.

– В тюрьму не хочется.

– Поздно, раньше надо было думать. Да и чего тут особенного. Не ты первый, не ты последний. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь не сел. Отдохнешь два-три месяца

– чем плохо?

Однако Мауритсон подозревал, что краткосрочным отпуском дело не ограничится. Глядя на свои испорченные продукты, он прикидывал, что, если его арестуют, легавые начнут копать всерьез, и могут выявиться малоприятные для него вещи. А ведь у него хранится в иностранных банках приличная сумма. Так что главное сейчас – выйти отсюда. И сразу уехать из города. Лучше всего за границу махнуть, а там все наладится. Тем более что он давно задумал бросить старое ремесло. Хватит возиться с наркотиками и порнографией, и роль мальчика на побегушках у таких, как Мальмстрём и Мурен, как бы хорошо ни платили, ему тоже не к лицу. Лучше уж переключиться на молочные продукты: можно отлично заработать на контрабанде датского масла в Италию. Занятие почти легальное, и никакого риска – разве что мафия с тобой расправится. Н-да…

Так или иначе, мешкать нельзя, надо принимать экстренные меры.

И Мауритсон спросил:

– Кто занимается ограблениями банков?

– Бульдо… – вырвалось у Якобссона.

– Бульдозер Ульссон, – живо договорил Мауритсон.

– Прокурор Ульссон, – поправил его Якобссон. – Стучать собираешься?

– Я мог бы кое о чем осведомить его.

– А ты осведоми меня.

– Речь идет о секретных сведениях, – ответил Мауритсон. – Неужели трудно позвонить ему?

Якобссон задумался. Он прекрасно помнил, как начальник ЦПУ и его подручные говорили, что ограбления банков важнее всего. Только одно преступление считалось еще страшнее – забрасывать яйцами посла Соединенных

Штатов.

Он пододвинул к себе телефон и набрал номер штаба спецгруппы. Бульдозер тотчас взял трубку.

– Ульссон слушает.

– Это Хенрик Якобссон говорит. Мы тут задержали одного за наркотики, уверяет, будто ему что-то известно.

– Насчет банков?

– По-видимому.

– Сейчас буду, – ответил Бульдозер.

Он вломился в кабинет, горя от нетерпения.

Диалог был недолгим.

– Так о чем вы хотели нам поведать?

– Господина прокурора интересуют двое по фамилии

Мальмстрём и Мурен?

Бульдозер даже облизнулся.

– Очень, очень интересуют! И что же именно вам известно, господин Мауритсон?

– Мне известно, где находятся Мальмстрём и Мурен.

– Сейчас находятся?

– Да.

Бульдозер возбужденно потер руки. Потом как бы спохватился:

– Надо думать, господин Мауритсон собирается предложить какие-то условия?

– Мне хотелось бы обсудить этот вопрос в более уютном месте.

– Гм-м. Мой кабинет на Кунгсхольмсгатан вас устроит?

– Вполне, – ответил Мауритсон. – Насколько я понимаю, господину прокурору теперь нужно переговорить с этим господином?

Лицо Якобссона ничего не выражало.

– Совершенно верно, – горячо подтвердил Бульдозер. –

Посовещаемся, Якобссон? Без посторонних.

Якобссон кивнул, покоряясь судьбе.


XVIII

Якобссон был человек практичный. Зачем понапрасну трепать себе нервы?

Он не был близко знаком с Бульдозером Ульссоном, но достаточно наслышан о нем и понимал, что сражаться нет смысла, все равно исход боя предрешен.

Помещение было очень скромное – голые стены,

письменный стол, два стула, шкаф для папок. И все, даже ковра не было.

Якобссон спокойно сидел за столом.

Бульдозер метался по комнате, заложив руки за спину и наклонив голову.

– Только один сугубо технический вопрос, – сказал он. – Мауритсон арестован?

– Нет. Еще нет.

– Отлично. Превосходно. Тогда, собственно, и совещаться не о чем.

– Возможно.

– Хочешь, позвоним начальнику цепу. Члену коллегии, начальнику управления.

Якобссон покачал головой. Он хорошо знал названных боссов.

– Тогда заметано?

Якобссон промолчал.

– И ты в накладе не останешься. Теперь ты знаешь этого субчика и будешь держать его на примете. Пригодится.

– Ладно, я поговорю с ним.

– Вот и прекрасно.

Якобссон вернулся к Мауритсону, смерил его взглядом и сказал:

– Так вот, Мауритсон, я тут поразмыслил… Ты получил сумку от неизвестного лица для передачи другому неизвестному лицу. Всякое бывает. Доказать, что ты говоришь не правду, будет нелегко. Короче, мы воздерживаемся от ареста.

– Ясно.

– Товар мы, конечно, конфискуем. Но ведь ты мог и не знать, что передаешь.

– Меня отпустят?

– Отпустят, отпустят. При условии, что ты переходишь в распоряжение Бульд… в распоряжение прокурора Ульссона.

Бульдозер, должно быть, слушал за дверью – она распахнулась, и он ворвался в кабинет.

– Давай, поехали!

– Прямо сейчас?

– Потолкуем у меня.

– Конечно, конечно, – сказал Мауритсон. – С удовольствием.

– Да уж не иначе, – обещал Бульдозер. – Привет, Якобссон.

Якобссон молча проводил их безучастным взглядом.

Он ко всему привык.

Десять минут спустя Мауритсон был доставлен в штаб спецгруппы. Его приняли как почетного гостя и усадили в самое удобное кресло, а кругом расположились блистательные детективы. В том числе Колльберг, который держал в руках памятку Мауритсона:

– Дюжина трусов и пятнадцать пар носков. Это для кого?

– Две пары Мурену, остальное, наверно, второй себе возьмет.

– Он что – бельем питается, этот Мальмстрём?

– Да нет, просто никогда не отдает белье в стирку, каждый раз новое надевает. И непременно французское, а его только у «Морриса» купить можно.

– С такими привычками поневоле пойдешь банки грабить.

– А что такое астролябия? – удивился Рённ.

– Это вроде секстанта, только старый образец, – объяснил Гюнвальд Ларссон и в свою очередь спросил:

– А зачем им на двоих четыре маски «Фантомас»?

– Ей-богу, не знаю. И ведь у них уже есть две, я на прошлой неделе купил.

– Шесть коробок «девятки» – это как понимать? –

продолжал допытываться Рённ.

– Мужской товар, особый сорт, – вяло ответил Мауритсон и добавил кое-какие веселые подробности.

– Ладно, бросьте эту бумажку, – добродушно вмешался

Бульдозер Ульссон. – Кстати, господину Мауритсону не обязательно изощряться тут в остроумии. Острить мы и сами умеем.

– Умеем ли? – мрачно осведомился Колльберг.

– Все, давайте-ка делом займемся. – Бульдозер хлопнул в ладоши и энергично потер руки.

Он призывно поглядел на свое войско, в состав которого кроме Колльберга, Рённа и Гюнвальда Ларссона вошли два инспектора, эксперт по слезоточивым газам («газовщик»), техник-вычислитель и никудышный полицейский по имени Бу Цакриссон, которого, невзирая на острую нехватку кадров, все с величайшей охотой уступали друг другу для всякого рода специальных заданий.

Начальник ЦПУ и прочие тузы, слава Богу, после злополучного киносеанса не показывались, даже не звонили.

– Итак, репетируем, – объявил Бульдозер. – Ровно в шесть Мауритсон должен позвонить в дверь. Ну-ка, изобразите еще раз…

Колльберг отстучал сигнал костяшкой по столу.

Мауритсон кивнул.

– Точно, – сказал он, потом добавил:

– Во всяком случае, очень похоже.

Точка-тире… пауза… четыре точки… пауза… тире-точка.

– Я в жизни не запомнил бы, – уныло произнес Цакриссон.

– Мы тебе поручим что-нибудь еще, – сказал Бульдозер.

– Что именно? – поинтересовался Гюнвальд Ларссон.

Изо всей группы только ему случалось раньше сотрудничать с Цакриссоном, и он не любил вспоминать об этом.

– А

мне что делать? –

осведомился техник-вычислитель.

– Вот именно, – отозвался Бульдозер. – Я с самого понедельника над этим голову ломаю. Кто тебя к нам направил?

– Не знаю. Звонил кто-то из управления.

– А может, ты нам вычислишь что-нибудь? – предложил Гюнвальд Ларссон. – Скажем, какие номера выиграют в следующем тираже.

– Исключено, – мрачно произнес вычислитель. –

Сколько лет пытаюсь, ни одной недели не пропустил, и все мимо.

– Проиграем мысленно всю ситуацию, – продолжал

Бульдозер. – Кто звонит в дверь?

– Колльберг, – предложил Гюнвальд Ларссон.

– Прекрасно. Итак, Колльберг звонит. Мальмстрём открывает. Он ожидает увидеть Мауритсона с трусами, астролябией и прочими вещами. А вместо этого видит…

– Нас, – пробурчал Рённ.

– Вот именно! Мальмстрём и Мурен огорошены. Их провели! Представляете себе их физиономии?!

Он семенил по комнате, самодовольно усмехаясь.

– А Руса-то как прищучим! Одним ходом шах ему и мат! У Бульдозера даже дух захватило от столь грандиозной перспективы. Однако он тут же вернулся на землю:

– Но мы не должны забывать, что Мальмстрём и Мурен вооружены.

Гюнвальд Ларссон пожал плечами: подумаешь…

– Ничего, как-нибудь, – сказал Колльберг.

Они с Гюнвальдом Ларссоном сумеют постоять за себя.

Да и вряд ли Мальмстрём и Мурен будут сопротивляться, когда поймут, что попали в безвыходное положение.

Бульдозер словно прочел его мысли.

– И все-таки нельзя исключать возможности того, что они с отчаяния пойдут на прорыв. Тут уж придется тебе вмешаться.

Он указал на эксперта по слезоточивым газам. «Газовщик» кивнул.

– Кроме того, с нами пойдет проводник с собакой, –

продолжал Бульдозер. – Собака бросается…

– Это как же, – перебил его Гюнвальд Ларссон. – На ней что, противогаз будет?

– Неплохая идея, – сказал Мауритсон.

Все вопросительно посмотрели на него.

– Значит, так, – вещал Бульдозер. – Случай первый:

Мальмстрём и Мурен пытаются оказать сопротивление, но встречают сокрушительный отпор, атакуются собакой и обезвреживаются слезоточивым газом.

– Всё одновременно? – усомнился Колльберг.

Но Бульдозер вошел в раж, и отрезвить его было невозможно.

– Случай второй: Мальмстрём и Мурен не оказывают сопротивления. Полиция с пистолетами наготове вламывается в квартиру и окружает их.

– Только не я, – возразил Колльберг.

Он принципиально отказывался носить оружие.

Бульдозер заливался соловьем:

– Преступников обезоруживают и заковывают в наручники. Затем я вхожу в квартиру и объявляю их арестованными. Их уводят.

Несколько секунд он смаковал упоительную перспективу, потом бодро продолжал:

– И наконец, вариант номер три – интересный вариант: Мальмстрём и Мурен не открывают. Они чрезвычайно осторожны и могут не открыть, если сигнал покажется им не таким, как обычно. С Мауритсоном у них условлено, что он в таком случае уходит, ждет где-нибудь поблизости, а ровно через двенадцать минут возвращается и звонит снова. Мы так и поступим. Выждем двенадцать минут и позвоним опять. После этого автоматически возникает одна из двух ситуаций, которые мы уже разобрали.

Колльберг и Гюнвальд Ларссон выразительно посмотрели друг на друга.

– Четвертая альтернатива… – начал Бульдозер.

Но Колльберг перебил его:

– Альтернатива – это одно из двух.

– Не морочь голову. Итак, четвертая альтернатива: Мальмстрём и Мурен все равно не открывают. Тогда вы высаживаете дверь…

– …вламываемся с пистолетами наготове в квартиру и окружаем преступников, – вздохнул Гюнвальд Ларссон.

– Вот именно, – сказал Бульдозер. – Точно так. После чего я вхожу и объявляю их арестованными. Превосходно.

Вы запомнили все слово в слово. Ну что – как будто все варианты исчерпаны?

Собравшиеся молчали. Наконец Цакриссон пробормотал:

– А пятая альтернатива такая, что гангстеры открывают дверь, косят из автоматов нас всех вместе с собакой и сматываются.

– Балда, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Во-первых, Мальмстрёма и Мурена задерживали не раз, и при этом еще никто не пострадал. Во-вторых, их всего двое, а у дверей будет шестеро полицейских и одна собака, да еще на лестнице десять человек, да на улице два десятка, да один прокурор на чердаке – или где он там намерен пребывать.

Цакриссон стушевался, однако добавил мрачно:

– В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным.

– Мне ехать с вами? – спросил вычислитель.

– Не надо, – ответил Бульдозер. – Для тебя там дела не найдется.

– Какой от тебя прок без твоей машины, – сказал

Колльберг.

– А что, вызовем подъемный кран да подтянем ему машину на пятый этаж, – предложил Гюнвальд Ларссон.

– Расположение квартиры, входы и выходы вам известны, – подвел итог Бульдозер. – Три часа назад дом взят под наблюдение. Как и следовало ожидать, все спокойно.

Мальмстрём и Мурен даже и не подозревают, что их ждет.

Господа, мы готовы.

Он вытащил из грудного кармашка старинные серебряные часы, щелкнул крышкой и сказал:

– Через тридцать две минуты мы нанесем удар.

– А вдруг они попытаются уйти через окно? – предположил Цакриссон.

– Пусть попробуют, – сказал Гюнвальд Ларссон. –

Квартира, как тебе известно, находится на пятом этаже, и пожарной лестницы нет.

– А то была бы шестая альтернатива, – пробурчал Цакриссон.

Бульдозер обратился к Мауритсону, который равнодушно следил за дискуссией.

– Полагаю, господин Мауритсон вряд ли пожелает присоединиться к нам? Или вам хотелось бы повидаться с приятелями?

Мауритсон не то поежился, не то пожал плечами.

– В таком случае предлагаю вам спокойно переждать где-нибудь в этом здании, пока мы проведем операцию. Вы делец, и я тоже в некотором роде делец, так что вы меня поймете. Вдруг выяснится, что вы нас подвели, – тогда придется пересмотреть наше соглашение.

Мауритсон кивнул.

– Идет, – сказал он. – Но я точно знаю, что они там.

– По-моему, господин Мауритсон – подонок, – произнес Гюнвальд Ларссон в пространство.

Колльберг и Рённ напоследок еще раз проштудировали план квартиры, начерченный со слов Мауритсона. Затем

Колльберг сложил листок и сунул его в карман.

– Что ж, поехали, – сказал он.

Раздался голос Мауритсона:

– Только ради Бога учтите, что Мальмстрём и Мурен опаснее, чем вы думаете. Как бы они не попробовали прорваться. Вы уж зря не рискуйте.

– Хорошо, хорошо, – отозвался Колльберг. – Не будем.

Гюнвальд Ларссон неприязненно посмотрел на Мауритсона:

– Понятно, господин Мауритсон предпочел бы, чтобы мы ухлопали его приятелей, тогда ему не надо будет всю жизнь дрожать за свою жалкую шкуру.

– Я только хотел предостеречь вас, – возразил Мауритсон. – Зря ты обижаешься.

– Заткнись, мразь, – проворчал Гюнвальд Ларссон.

Он не терпел панибратства от людей, которых презирал. Будь то стукачи или начальство из ЦПУ.

– Ну, все готово, – нетерпеливо вмешался Бульдозер. –

Операция начинается. Поехали.

В доме на Данвиксклиппан все оказалось в точности как говорил Мауритсон. Даже такая деталь, как табличка с надписью «С. Андерссон» на дверях квартиры.

Справа и слева от двери прижались к стене Рённ и

Гюнвальд Ларссон. Оба держали в руках пистолеты, Гюнвальд Ларссон – свой личный «смит-вессон 38 мастер», Рённ – обыкновенный «Вальтер», калибр 7,65. Прямо перед дверью стоял Колльберг. Лестничная клетка за его спиной была битком набита людьми; тут были и Цакриссон, и эксперт по газам, и проводник с собакой, и оба инспектора,

и рядовые полицейские с автоматами, в пуленепробиваемых жилетах.

Бульдозер Ульссон, по всем данным, находился в лифте.

«Ох уж это оружие», – подумал Колльберг, следя глазами за секундной стрелкой на часах Гюнвальда Ларссона; сам он был безоружен.

Осталось тридцать четыре секунды…

У Гюнвальда Ларссона были часы высшего класса, они показывали время с исключительной точностью.

В душе Колльберга не было ни капли страха. Он слишком много лет прослужил в полиции, чтобы бояться таких субъектов, как Мальмстрём и Мурен.

Интересно, о чем они говорят и думают, закрывшись там со своими запасами оружия и трусов, горами паштета и икры?.

Шестнадцать секунд…

Один из них – очевидно, Мурен, – судя по словам

Мауритсона, бо-ольшой гурман. Вполне простительная слабость, Колльберг и сам страстно любил вкусную еду.

Восемь секунд…

Что будет со всем этим добром, когда Мальмстрёма и

Мурена закуют в наручники и увезут?

Может, Мурен уступит ему свои припасы по недорогой цене? Или это будет скупка краденого?.

Две секунды.

Русская икра, особенно красная…

Секунда.

Всё.

Он нажал кнопку звонка.

Точка-тире… пауза… четыре точки… пауза… тире-точка.

Все замерли в ожидании.

Кто-то шумно перевел дух.

Потом скрипнул чей-то башмак.

Цакриссон звякнул пистолетом. Звякнуть пистолетом –

это ведь надо суметь!

Звяк-бряк… Смешное слово.

У Колльберга забурчало в животе. Должно быть, от мыслей об икре. Рефлекс, как у павловских собак.

А за дверью – ни звука. Две минуты прошло, и хоть бы что. По плану полагалось выждать еще десять минут и повторить сигнал.

Колльберг поднял руку, давая понять, чтобы освободили лестничную площадку. Подчиняясь его приказу, Цакриссон и проводник с собакой поднялись на несколько ступенек вверх, а эксперт по газам спустился вниз.

Рённ и Гюнвальд Ларссон остались на своих местах.

Колльберг хорошо помнил план, но не менее хорошо он знал, что Гюнвальд Ларссон отнюдь не намерен следовать намеченной схеме. Поэтому он и сам отошел в сторонку.

Гюнвальд Ларссон стал перед дверью и смерил ее взглядом. Ничего, можно справиться…

«Гюнвальд Ларссон одержим страстью вышибать двери», подумал Колльберг. Правда, он почти всегда проделывал это весьма успешно. Но Колльберг был принципиальным противником таких методов, поэтому он отрицательно покачал головой и всем лицом изобразил неодобрение.

Как и следовало ожидать, его мимика не возымела никакого действия. Гюнвальд Ларссон отступил на несколько шагов и уперся правым плечом в стену. Рённ приготовился поддержать его маневр. Гюнвальд Ларссон чуть присел и напрягся, выставив вперед левое плечо, – живой таран весом сто восемь килограммов, ростом сто девяносто два сантиметра. Разумеется, Колльберг тоже изготовился, раз уж дело приняло такой оборот. Однако того, что случилось в следующую минуту, никто не мог предвидеть.

Гюнвальд Ларссон бросился на дверь, и она распахнулась с такой легкостью, будто ее и не было вовсе.

Не встретив никакого сопротивления, Гюнвальд Ларссон влетел в квартиру, с разгона промчался в наклонном положении через комнату, словно сорванный ураганом подъемный кран, и въехал головой в подоконник. Подчиняясь закону инерции, его могучее тело описало в воздухе дугу, да такую широкую, что Гюнвальд Ларссон пробил задом стекло и вывалился наружу вместе с тучей мелких и крупных осколков. В самую что ни на есть последнюю секунду он выпустил пистолет и ухватился за раму. И повис высоко над землей, зацепившись правой рукой и правой ногой. Из глубоких порезов в руке хлестала кровь, штанина тоже окрасилась в алый цвет.

Рённ двигался не столь проворно, однако успел перемахнуть через порог как раз в тот момент, когда дверь со скрипом качнулась обратно. Она ударила его наотмашь в лоб, он выронил пистолет и упал навзничь на лестничную площадку.

Как только дверь после столкновения с Рённом распахнулась вторично, в квартиру ворвался Колльберг.

Окинув комнату взглядом, он убедился, что в ней никого нет, если не считать руки и ноги Гюнвальда Ларссона, бросился к окну и ухватился за ногу обеими руками.

Опасность того, что Гюнвальд Ларссон упадет и разобьется насмерть, была весьма реальной. Навалившись всем телом на его правую ногу, Колльберг изловчился и поймал левую руку коллеги, которой тот силился дотянуться до окна. Несколько секунд чаша весов колебалась, и у обоих было такое чувство, что они вот-вот полетят вниз. Но

Гюнвальд Ларссон крепко держался исполосованной правой рукой, и, напрягая все силы, Колльберг ухитрился втянуть своего незадачливого товарища на подоконник, где он, хотя и сильно пострадавший, был в относительной безопасности.

В эту минуту Рённ, слегка ошалевший от удара по голове, пересек порог на четвереньках и принялся искать оброненный пистолет.

Следующим в дверях появился Цакриссон, за ним по пятам шла собака. Он увидел ползающего на четвереньках

Рённа с расквашенным лбом и лежащий на полу пистолет.

Увидел также у разбитого окна окровавленных Колльберга и Гюнвальда Ларссона.

Цакриссон закричал:

– Ни с места! Полиция!

После чего выстрелил вверх и попал в стеклянный шар под потолком. Лампа разлетелась вдребезги с оглушительным шумом.

Цакриссон повернулся кругом и следующим выстрелом поразил собаку. Бедняжка осела на задние лапы и жутко завыла.

Третья пуля влетела в открытую дверь ванной и пробила трубу. Длинная струя горячей воды с шипением ударила прямо в комнату.

Цакриссон еще раз дернул курок, но тут заело механизм.

Вбежал проводник собаки.

– Эти гады застрелили Боя, – вскричал он и схватился за оружие. Размахивая пистолетом, он искал безумным взглядом виновника, чтобы воздать ему по заслугам.

Пес выл страшнее прежнего.

Полицейский в сине-зеленом пуленепробиваемом жилете, с автоматом в руках ворвался в квартиру, зацепил ногой Рённа и растянулся во весь рост. Его автомат прокатился по паркету в дальний угол. Собака – видно, ее рана была не смертельная – впилась ему зубами в икру. Полицейский истошным голосом стал звать на помощь.

Колльберг и Гюнвальд Ларссон уже сидели рядом на полу, основательно изрезанные и совершенно обессиленные. Но голова у них работала, и оба в одно время пришли к двум идентичным выводам. Во-первых: в квартире никого не было, ни Мальмстрёма, ни Мурена, ни кого-либо еще.

Во-вторых, дверь была не заперта и, скорее всего, даже не закрыта как следует.

Кипящая струя из ванной хлестнула Цакриссона по лицу.

Полицейский в жилете полз к своему автомату. Собака волочилась следом, вонзив клыки в мясистую ногу.

Гюнвальд Ларссон поднял окровавленную руку и заорал:

– Кончайте, черт побери…

В ту же секунду «газовщик» одну за другой бросил в квартиру две гранаты со слезоточивым газом. Они упали на пол между Рённом и проводником собаки и тотчас взорвались.

Раздался еще один выстрел; кто именно выстрелил –

установить не удалось, но скорее всего, это был проводник.

Пуля ударилась о батарею отопления в сантиметре от колена Колльберга, рикошетом отскочила на лестничную площадку и ранила «газовщика» в плечо.

Колльберг попытался крикнуть: «Сдаемся! Сдаемся!» –

но из его горла вырвалось лишь хриплое карканье.

Газ мгновенно распространился по квартире, смешиваясь с паром и пороховым дымом.

Пять человек и одна собака стонали, рыдали и кашляли в ядовитой мгле.

Шестой человек сидел на лестничной клетке и подвывал, прижимая к плечу ладонь.

Откуда-то сверху примчался взбудораженный Бульдозер Ульссон.

– Что такое? В чем дело? Что тут происходит? – допытывался он.

Сквозь туман из квартиры доносились жуткие звуки.

Кто-то скулил, кто-то сдавленным голосом звал на помощь, кто-то невнятно чертыхался.

– Отставить! – визгливо скомандовал Бульдозер, поперхнулся газом и закашлялся.

Он попятился по ступенькам вверх, но облако газа следовало за ним. Тогда Бульдозер приосанился и обратил грозный взгляд на едва различимый дверной проем.

– Мальмстрём и Мурен, – властно произнес он, обливаясь слезами. – Бросайте оружие и выходите! Руки вверх!

Вы арестованы!


XIX

В четверг 6 июля 1972 года специальная группа по борьбе с ограблениями банков собралась утром в своем штабе. Члены группы сидели бледные, но подтянутые, царила строгая тишина.

Мысль о вчерашних событиях никого не располагала к веселью. А Гюнвальда Ларссона меньше всех.

В кино, может быть, и уморительно, когда человек вываливается из окна и болтается над землей на высоте пятого этажа. В жизни это отнюдь не смешно. Изрезанные руки и порванный костюм тоже не потеха.

Пожалуй, больше всего Гюнвальд Ларссон расстраивался из-за костюма. Он был очень разборчив, и на одежду уходила немалая часть его жалованья. И вот опять, в который раз, один из лучших костюмов, можно сказать, погиб при исполнении служебных обязанностей.

Эйнар Рённ тоже пригорюнился, и даже Колльберг не мог и не желал оценить очевидный комизм ситуации.

Слишком хорошо он помнил, как у него сосало под ложечкой, когда ему казалось, что всего пять секунд отделяют его и Гюнвальда Ларссона от верной смерти. К тому же он не верил в Бога и не представлял себе на небесах полицейского управления с крылатыми сыщиками.

Битва на Данвиксклиппан подверглась придирчивому разбору Тем не менее объяснительная записка была весьма туманна и пестрила уклончивыми оборотами. Составлял ее

Колльберг

Но потери нельзя было скрыть.

Троих пришлось отвезти в больницу. Правда, ни смерть, ни инвалидность им не грозила. У «газовщика» –

ранение мягких тканей плеча. У Цакриссона – ожоги на лице. (Кроме того, врачи утверждали, что у него шок, что он производит «странное» впечатление и не в состоянии толково ответить на простейшие вопросы. Но это, скорее всего, объяснялось тем, что они не знали Цакриссона и переоценивали его умственные способности. Возможность недооценки в этом случае начисто исключалась.) Не одну неделю предстояло провести на бюллетене полицейскому, которого искусала собака: разорванные мышцы и жилы не скоро заживают.

Хуже всего пришлось самой собаке. Из хирургического отделения Ветеринарного института сообщили, что, хотя пулю удалось извлечь, вопрос об усыплении не снимается с повестки дня, ибо не исключена возможность инфекции.

Правда, в заключении отмечалось, что Бой – молодая и крепкая собака, и ее общее состояние – удовлетворительное. Для посвященных все это звучало малоутешительно.

Члены спецгруппы тоже не могли похвастаться своим самочувствием. Рённ сидел с пластырем на лбу; его красный от природы нос подчеркивал живописность двух отменных синяков.

Гюнвальду Ларссону, по чести говоря, было место не на службе, а дома – вряд ли можно считать трудоспособным человека, у которого правая рука и правое колено туго перевязаны бинтами. К тому же изрядная шишка украшала его голову.

Колльберг выглядел лучше, но у него голова раскалывалась от боли, которую он приписывал загрязненной атмосфере на поле боя. Специальное лечение – коньяк, аспирин и супружеская ласка (любящая жена постаралась) –

помогло только отчасти.

Поскольку противник в битве не участвовал, его потери были минимальными. Правда, в квартире обнаружили и конфисковали кое-какое имущество, но даже Бульдозер

Ульссон не решился бы всерьез утверждать, что утрата рулона туалетной бумаги, картона с ветошью, двух банок брусничного варенья и горы использованного белья может сколько-нибудь огорчить Мальмстрёма и Мурена или затруднить их дальнейшие действия.

Без двух минут девять в кабинет ворвался и сам Бульдозер Ульссон. Он уже успел с утра пораньше посетить два важных совещания – в ЦПУ и в отделе по борьбе с мошенничеством и был, что называется, полон боевого задора.

– Доброе утро, привет, – благодушно поздоровался он. – Ну, как самочувствие, ребята?

Ребята сегодня, как никогда, ощущали свои уже немолодые годы, и он не дождался ответа.

– Что ж, вчера Рус сделал ловкий контрход, но не будем из-за этого вешать нос. Скажем так, мы проиграли пешку-другую и потеряли темп.

– По-моему, это скорее похоже на детский мат, – возразил любитель шахмат Колльберг.

– Но теперь наш ход, – продолжал Бульдозер. – Тащите сюда Мауритсона, мы его прощупаем! Он кое-что держит про запас. И он трусит, уважаемые господа, еще как трусит!

Знает, что теперь Мальмстрём и Мурен не дадут ему спуску. Освободить его сейчас – значит оказать ему медвежью услугу. И он это понимает.

Рённ, Колльберг и Гюнвальд Ларссон смотрели воспаленными глазами на своего вождя. Перспектива снова что-то затевать по указке Мауритсона им нисколько не улыбалась.

Бульдозер критически оглядел их; его глаза тоже были воспалены, веки опухли.

– Знаете, ребята, о чем я подумал сегодня ночью? Не лучше ли впредь для таких операций, вроде вчерашней, использовать более свежие и молодые силы? Как по-вашему? – Помолчав, он добавил: – А то ведь как-то нехорошо получается, когда пожилые, солидные люди, ответственные работники бегают, палят из пистолетов, куролесят…

Гюнвальд Ларссон глубоко вздохнул и поник, словно ему вонзили нож в спину.

«А что, – подумал Колльберг, – все правильно». – Но тут же возмутился: – «Как он сказал? Пожилые?. Солидные?. »

Рённ что-то пробормотал.

– Что ты говоришь, Эйнар? – ласково спросил Бульдозер.

– Да нет, я только хотел сказать, что не мы стреляли.

– Возможно, – согласился Бульдозер. – Возможно. Ну все, хватит киснуть. Мауритсона сюда!

Мауритсон провел ночь в камере, правда, с бóльшим комфортом, чем рядовые арестанты. Ему выделили персональную парашу, он даже одеяло получил, и надзиратель предложил ему стакан воды.

Все это его вполне устраивало, и спал он, по словам того же надзирателя, спокойно. Хотя, когда ему накануне сообщили, что Мальмстрём и Мурен не присутствовали при их задержании, он был заметно удивлен и озабочен.

Криминалистическое исследование квартиры показало, что птички улетели совсем недавно. Это подтверждали, в частности, обнаруженные в большом количестве отпечатки пальцев; причем на одной из банок остались следы большого и указательного пальцев правой руки Мауритсона.

– Вам не нужно объяснять, что из этого следует, – выразительно произнес Бульдозер.

– Что Мауритсон уличен банкой с брусничным вареньем, – отозвался Гюнвальд Ларссон.

– Вот-вот, совершенно верно, – радостно подхватил

Бульдозер. – Он уличен! Никакой суд не подкопается. Но я, собственно, не об этом думал.

– О чем же ты думал?

– О том, что Мауритсон явно говорил правду. И вероятно, он нам еще кое-что выложит.

– Ну да, о Мальмстрёме и Мурене.

– То есть как раз то, что нас сейчас больше всего интересует. Разве не так?

И вот Мауритсон снова сидит в окружении детективов.

Сидит тихий, скромный человечек с располагающей внешностью.

– Вот так, дорогой господин Мауритсон, – ласково произнес Бульдозер. – Не сбылось то, что мы с вами задумали.

Мауритсон покачал головой.

– Странно, – сказал он. – Я ничего не понимаю. Может быть, у них чутье, шестое чувство?

– Шестое чувство… – задумчиво произнес Бульдозер. –

Иной раз и впрямь начинаешь верить в шестое чувство.

Если только Рус…

– Какой еще Рус?

– Нет-нет, господин Мауритсон, ничего. Это я так, про себя. Меня беспокоит другое. Ведь у нас с вами дебет-кредит не сходится! Как-никак, я оказал господину

Мауритсону немалую услугу. А он, выходит, все еще в долгу передо мной.

Мауритсон задумался.

– Другими словами, господин прокурор, я еще не свободен? – спросил он наконец.

– Как вам сказать. И да, и нет. Что ни говори, махинация с наркотиками – серьезное преступление. Дойди дело до суда, можно получить… – Он посчитал по пальцам. –

Да, пожалуй, восемь месяцев. И уж никак не меньше шести.

Мауритсон смотрел на него совершенно спокойно.

– Но, – голос Бульдозера потеплел, – с другой стороны, я посулил на сей раз господину Мауритсону отпущение грехов. Если получу что-то взамен.

Он выпрямился, хлопком соединил ладони перед лицом и жестко сказал:

– Другими словами: если ты сию минуту не выложишь все, что тебе известно о Мальмстрёме и Мурене, мы арестуем тебя как соучастника. В квартире найдены твои отпечатки пальцев. А потом передадим тебя опять Якобссону. Да еще позаботимся о том, чтобы тебя хорошенько вздули.

Гюнвальд Ларссон одобрительно посмотрел на начальника спецгруппы и произнес:

– Лично я с удовольствием…

Мауритсон и бровью не повел.

– Ладно, – сказал он. – Есть у меня кое-что… вы накроете и Мальмстрёма, и Мурена, и не только их.

Бульдозер Ульссон расплылся в улыбке.

– Это уже интересно, господин Мауритсон. И что же вы хотите нам предложить?

Мауритсон покосился на Гюнвальда Ларссона и продолжал:

– Элементарное дело, котенок справится.

– Котенок?

– Да, и вы уж не валите из меня, если опять дадите маху.

– Ну что вы, дорогой Мауритсон, зачем же там грубо.

Вы не меньше нашего заинтересованы в том, чтобы их накрыли. Так что у вас там припасено?

– План их следующей операции, – бесстрастно произнес Мауритсон. – Время, место и все такое прочее.

Глаза прокурора Ульссона чуть не выскочили из орбит.

Он трижды обежал вокруг кресла Мауритсона, крича, словно одержимый:

– Говорите, господин Мауритсон! Все говорите! Считайте, что вы уже свободны! Если хотите, обеспечим вам охрану. Только рассказывайте, дорогой Мауритсон, все рассказывайте!

Его порыв заразил и остальных, члены спецгруппы нетерпеливо окружили доносчика.

– Ладно, – решительно начал Мауритсон, – слушайте. Я

взялся немного помочь Мальмстрёму и Мурену – ходил для них в магазин и все такое прочее. Сами они предпочитали не выходить на улицу. Ну вот, и в том числе я каждый день должен был справляться в табачной лавке в Биркастан насчет почты для Мурена.

– Чья лавка? – живо спросил Колльберг.

– Пожалуйста, я скажу, да только вам это ничего не даст, я уже сам проверял. Лавка принадлежит одной старухе, а письма приносили пенсионеры, каждый раз другие.

– Дальше! – поторопил его Бульдозер. – Письма? Какие письма? Сколько их было?

– За все время было только три письма, – ответил

Мауритсон.

– И вы передали их?

– Да, но сперва я их вскрывал.

– Мурен ничего не заметил?

– Нет. Я умею вскрывать письма, такой способ знаю, что никто не заметит. Химия.

– Ну и что же было в этих письмах?

Бульдозеру не стоялось на месте, он перебирал ногами и приплясывал, будто раскормленный петух на противне.

– В первых двух ничего интересного не было, речь шла о каких-то Х и Y, которые должны были приехать в пункт

Z, и так далее. Совсем коротких записки, и все кодом.

Просмотрю, заклею опять и несу Мурену.

– А в третьем что?

– Третье пришло позавчера. Очень интересное письмо.

План очередного ограбления, во всех подробностях.

– И эту бумагу вы передали Мурену?

– Не бумагу, а бумаги. Там было три листка. Да, я отнес их Мурену. Но сперва сделал фотокопии и спрятал в надежном месте.

– Дорогой господин Мауритсон. – У Бульдозера даже дыхание перехватило. – Что это за место? Сколько времени нужно вам, чтобы забрать копии?

– Сами забирайте, меня что-то не тянет.

– Когда?

– Как только я скажу, где они.

– Так где же они?

– Спокойно, не жмите на педали, – сказал Мауритсон. –

Товар натуральный, никакого подвоха. Но сперва я должен кое-что получить от вас.

– Что именно?

– Во-первых, бумагу за подписью Якобссона, она лежит у вас в кармане. Та самая, в которой сказано, что подозрение в махинациях с наркотиками с меня снято, предварительное следствие прекращено за отсутствием доказательств и так далее.

– Вот она. – Бульдозер полез во внутренний карман.

– И еще одну бумагу, с вашей подписью, это уже насчет моего соучастия в делах Мальмстрёма и Мурена. Дескать, дело выяснено, я ни в чем преступном не замешан и так далее.

Бульдозер Ульссон ринулся к пишущей машинке.

Меньше чем за две минуты бумага была готова. Мауритсон получил оба документа, внимательно прочитал их и сказал:

– Порядок. Конверт с фотокопиями находится в «Шератоне».

– В отеле?

– Ага. Я переправил его туда, получите у портье, до востребования.

– На чье имя?

– На имя графа Филипа фон Бранденбурга, – скромно ответил Мауритсон.

Члены спецгруппы удивленно посмотрели на него.

Наконец Бульдозер опомнился:

– Замечательно, дорогой господин Мауритсон, замечательно. Может быть, вы пока посидите в другой комнате, совсем недолго, выпьете чашечку кофе со сдобой?

– Лучше чаю, – сказал Мауритсон.

– Чаю… – рассеянно произнес Бульдозер. – Эйнар, позаботься о том, чтобы господину Мауритсону принесли чаю со сдобой… и чтобы кто-нибудь составил ему компанию.

Рённ проводил Мауритсона и тут же вернулся.

– Что дальше делаем? – спросил Колльберг.

– Забираем письма, – ответил Бульдозер. – Сейчас же.

Проще всего будет, если кто-нибудь из вас отправится туда, назовется графом фон Бранденбургом и востребует свою почту. Хотя бы ты, Гюнвальд.

Гюнвальд Ларссон холодно уставился на него своими ярко-голубыми глазами.

– Я? Ни за что на свете. Лучше сразу подам заявление об уходе.

– Тогда придется тебе это сделать, Эйнар. Если сказать все как есть, еще заартачатся, дескать, то, сё, не имеем права выдавать почту графа. И мы потеряем драгоценное время.

– Так, – сказал Рённ. – Филип фон Бранденбург, граф, вот у меня тут визитная карточка, Мауритсон дал. Они у него в бумажнике лежат, в потайном отделении. Благородство-то какое!

Он показал им: мелкие буквы пепельного цвета, серебряная монограмма в уголке…

– Ладно, двигай! – нетерпеливо распорядится Бульдозер. – Живей!

Рённ вышел.

– Подумать только, – сказал Колльберг. – Если я зайду в лавку, где уже десять лет покупаю продукты, и попрошу пол-литра молока в долг, мне шиш покажут. А этакий

Мауритсон удостоит визитом самый роскошный ювелирный магазин в городе, назовется герцогом Малабарским, и ему тут же выдадут два ящика брильянтовых колец и десять жемчужных ожерелий для ознакомления.

– Что поделаешь, – отозвался Гюнвальд Ларссон. –

Классовое общество…

Бульдозер Ульссон кивнул с отсутствующим видом.

Вопросы общественного устройства его не интересовали.

Портье посмотрел на письмо, потом на визитную карточку и наконец на Рённа.

– А вы точно граф фон Бранденбург? – подозрительно осведомился он.

– Угу, – промямлил Рённ, – собственно, я его посыльный.

– А-а, – протянул портье. – Понятно. Пожалуйста, возьмите. И передайте господину графу, что мы всегда к его услугам.

Человек, не знающий Бульдозера Ульссона, мог бы подумать, что он серьезно заболел. Или по меньшей мере обезумел.

Вот уже целый час Бульдозер пребывал в состоянии высшего блаженства, и выражалась эта эйфория не столько в словах, сколько в действии, точнее даже, в пластике. Он и трех секунд не стоял на месте, он буквально парил над полом, как будто мятый голубой костюм служил оболочкой не для прокурора, а для небольшого дирижабля, наполненного гелием.

Долго смотреть на это ликование было тягостно, зато три листка из графского конверта оказались такими захватывающими, что Колльберг, Рённ и Гюнвальд Ларссон и час спустя не могли от них оторваться.

Никакого сомнения, на столе спецгруппы и впрямь лежали копии всесторонне разработанного плана очередного налета, задуманного Мальмстрёмом и Муреном.

И надо признать, замысел был грандиозный.

Речь шла о той самой большой операции, которую ждали уже несколько недель, но о которой до сего дня, по существу, ничего не знали. И вот теперь вдруг стало известно почти все!

Операция была назначена на пятницу, время – 14:45. По всей вероятности, подразумевалось либо седьмое число (а это уже завтра), либо четырнадцатое (через неделю).

Многое говорило в пользу второго варианта. В таком случае у спецгруппы с избытком хватит времени для основательной подготовки. Но даже если Мальмстрём и

Мурен нанесут удар безотлагательно, в этих трех листках было достаточно данных, чтобы без труда схватить злоумышленников на месте преступления и поломать столь тщательно разработанный план.

На одном листке – подробный чертеж банковского зала, с детальными указаниями, как будет происходить налет, как размещаются участники и автомашины, какими маршрутами уходить, покидая город.

Бульдозер Ульссон знал все о стокгольмских банках, ему достаточно было одного взгляда на схему, чтобы опознать зал. Это был один из крупнейших новых банков в деловой части города.

План был настолько прост и гениален, что имя автора не вызывало сомнения: Вернер Рус. Во всяком случае, Бульдозер был твердо в этом убежден.

Вся операция распадалась на три независимых звена.

Звено первое – отвлекающий маневр.

Звено второе – превентивная акция, направленная против главного противника, то есть против полиции.

Звено третье – само ограбление.

Чтобы осуществить такой план, Мальмстрёму и Мурену требовалось по меньшей мере четыре активных помощника.

Двое из них даже были названы: Хаузер и Хофф. Судя по всему, им отводилась роль наружной охраны во время налета.

Двое других (не исключено, что их больше) отвечали за отвлекающий маневр и превентивную акцию. В плане они именовались «подрядчиками».

Время отвлекающего маневра – 14:40, место – Русенлюндсгатан, стало быть, в районе Сёдермальм. Необходимые атрибуты – минимум две автомашины и мощный заряд взрывчатки.

Судя по всему, смысл этой шумной диверсии заключался в том, чтобы привлечь возможно больше патрульных машин, циркулирующих в центре города и южных предместьях. Как именно она будет проведена, из плана не вытекало, но, скорее всего, предполагался сильный взрыв в каком-нибудь здании или возле бензоколонки.

За отвлекающий маневр отвечал «подрядчик А».

Минутой позже – верный тактический ход! – начинается превентивная акция. Эта часть плана, столь же дерзкая, сколь и остроумная, предусматривала блокировку выезда машин, постоянно находящихся в оперативном резерве при полицейском управлении. Конечно, это непросто сделать, но если бы злоумышленникам удалось застигнуть противника врасплох, полиция попала бы в незавидное положение.

Этой частью операции руководил «подрядчик Б».

В случае успеха обеих предварительных акций в 14:45 бóльшая часть мобильных полицейских патрулей оказалась бы связанной происшествием на Русенлюндсгатан, а оперативные резервы – запертыми в полицейском управлении на Кунгсхольмене.

Что позволило бы Мальмстрёму и Мурену при участии таинственных незнакомцев Хоффа и Хаузера в эту самую минуту нанести удар по банку, не опасаясь помех со стороны полиции.

Так выглядел план знаменитой большой операции, которую давно предвидел прокурор Ульссон.

Для отступления налетчики располагали двумя машинами, да еще четыре были на подставе, по одной на каждого. Отход намечалось осуществить в северном направлении – естественный вариант, поскольку предполагалось, что почти все полицейские патрули в это время будут заняты в южной части города, а оперативные резервы застрянут на Кунгсхольмене.

Автор плана не забыл даже указать предполагаемые размеры добычи: что-то около двух с половиной миллионов шведских крон.

Именно эта цифра заставила спецгруппу склониться к выводу, что операция намечена не на седьмое, а на четырнадцатое июля. Ибо из телефонного разговора с банком выяснилось, что как раз в этот день там вполне можно будет набрать такую сумму в разной валюте. Если же банда нанесет удар завтра, добыча будет гораздо меньше.

Большинство пунктов плана было изложено открытым текстом, а закодированные легко расшифровывались.

– «У Жана длинные усы», – прочел Колльберг. – Известная фраза. Во время второй мировой войны такой сигнал союзники передали французским партизанам перед высадкой.

Заметив вопросительный взгляд Рённа, он пояснил:

– Расшифровывается очень просто: начинаем, ребята.

– И в конце тоже все понятно, – сказал Гюнвальд

Ларссон. – Abandon ship8. Правда, по-английски написано, вот Мауритсон и не постиг. Приказ немедленно уносить ноги. Оттого и была квартира пуста. Видно, Рус не доверял

Мауритсону и велел им сменить укрытие.

– И еще одно слово под конец: «Милан», – заметил

Колльберг. – Это как понимать?


8 Оставить корабль (англ.)

– Сбор для дележа в Милане, – уверенно объявил

Бульдозер. – Да только они дальше банка никуда не денутся. Если мы их вообще туда пустим. Считайте, что партия уже выиграна.

– Это точно, – подтвердил Колльберг. – Похоже на то.

Теперь, когда они знали план, нетрудно было принять контрмеры. Что бы ни произошло на Русенлюндсгатан – не обращать особенного внимания. А что касается полицейских машин на Кунгсхольмене, позаботиться о том, чтобы к моменту превентивной акции они не стояли во дворе управления, а были целесообразно размещены в районе банка.

– Так, – рассуждал Бульдозер, – план составлен Вернером Русом, это несомненно. Но как это доказать?

– А пишущая машинка? – высказался Рённ.

– Привязать текст к электрической машинке почти невозможно. Да он к тому же всегда начеку. На чем бы его подловить?

– Ты прокурор – твоя забота, – сказал Колльберг. – У

нас ведь главное – предъявить обвинение, а там, будь человек сто раз невиновен, все равно осудят.

– Но Вернер Рус как раз виновен, – возразил Бульдозер.

– А что с Мауритсоном будем делать? – поинтересовался Гюнвальд Ларссон.

– Отпустим, что же еще, – рассеянно ответил Бульдозер. – Он свою роль сыграл, с него больше нечего спросить.

– Так уж и нечего, – усомнился Гюнвальд Ларссон.

– Следующая пятница, – мечтательно произнес Бульдозер. – Подумать только, что нас ждет.

– Вот именно, только подумать, – кисло повторил

Колльберг.

Зазвонил телефон: ограбление банка в Зеллингбю.

Оказалось, ничего интересного. Игрушечный пистолет, вся добыча – пятнадцать тысяч. Злоумышленника схватили через час, когда он, еле держась на ногах, раздавал деньги прохожим в парке Хумлегорден. За этот час он успел напиться пьяным и купить сигару, да еще в довершение всего получил пулю в ногу от одного не в меру усердного постового.

С этим делом спецгруппа разобралась, не покидая штаба.

– Тебе не кажется, что и тут замешан Вернер Рус? –

ехидно спросил Гюнвальд Ларссон.

– А что, – оживился Бульдозер. – В этом что-то есть.

Косвенным образом он виноват. Его ловкие операции раззадоривают и менее талантливых преступников. Так что можно сказать…

– Ради Бога, – перебил его Гюнвальд Ларссон. – Остановись.

Рённ направился в свой кабинет.

За его столом сидел человек, которого он очень давно не видел. Мартин Бек.

– Привет, – поздоровался гость. – Ты что, в драке побывал?

– Угу. Косвенным образом.

– Это как же понимать?

– Сам не знаю, – туманно ответил Рённ. – Я теперь уже ничего не понимаю. А ты зачем пришел?


XX

Окно кабинета Эйнара Рённа в штабе уголовной полиции на Кунгсхольмсгатан выходило во двор, открывая хозяину вид на огромный котлован. Постепенно из этой ямины вырастет, заслоняя вид, новое роскошное здание

ЦПУ. От ультрасовременного колосса в сердце Стокгольма полиция протянет свои щупальца во все стороны и крепко стиснет ими незадачливых граждан. Ведь не все же могут уехать за границу, и не каждый способен покончить с собой. Выбор места и гипертрофированные размеры нового полицейского штаба вызвали горячую критику, но в конце концов полиция настояла на своем.

Заветной целью полиции, вернее некоторых ее руководящих деятелей, была власть. Именно стремление к власти прежде всего определяло действия полиции в последние годы. А поскольку полиция до сих пор никогда не выступала в шведской политике как самостоятельная сила, лишь немногие осознали, чем это пахнет, большинству же ее непрекращающаяся активность казалась непонятной и противоречивой.

Новое здание должно служить олицетворением новой силы и власти. Облегчить централизованное управление в тоталитарном духе, а заодно стать крепостью, закрытой для посторонних глаз твердыней. Роль посторонних отводилась в этом случае всему народу.

И еще один важный мотив: над шведской полицией в последнее время много смеялись. Слишком много. Теперь смеху будет положен конец, полагали в соответствующих кругах.

Впрочем, все это пока не выходило за пределы сокровенных чаяний, лелеемых кучкой людей. И то, что при благоприятных политических зигзагах могло трансформироваться в министерство ужаса и кошмара, пока что было всего лишь огромной яминой в каменистой почве острова Кунгсхольмен.

И по-прежнему из окна Рённа можно было свободно обозреть верхнюю часть Бергсгатан и пышную зелень

Крунубергского парка.

Мартин Бек встал с кресла и подошел к окну. Ему было видно даже окно той самой квартиры, где Карл Эдвин

Свярд месяца два пролежал мертвый и всеми забытый.

– Прежде чем стать специалистом по ограблениям банков, ты расследовал один смертный случай. Фамилия покойного – Свярд.

Рённ смущенно хихикнул.

– Специалистом… Не сглазь!

Рённ был человек как человек, но в характере – ничего общего с Мартином Беком, поэтому сотрудничество у них никогда не ладилось.

– Но насчет Свярда ты прав, – продолжал он. – Я как раз занимался этим делом, когда меня отрядили в распоряжение специальной группы.

– Отрядили в распоряжение?

– Ну да, направили в спецгруппу.

Мартин Бек поморщился. Сам того не замечая, Рённ сбивается на военный жаргон… Два года назад в его речи не было словечек вроде «отрядили в распоряжение».

– Так, и к какому же выводу ты пришел?

Рённ помял свой красный нос и пробурчал:

– Я не успел копнуть как следует. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что это дело, как известно, поручили мне.

Своего рода трудовая терапия.

– Угу… Дурацкое дело. Прямо как начало детективного романа. Убитый старик в комнате, которая заперта изнутри. А тут еще…

Он умолк, словно чего-то устыдился. Еще одна несносная привычка, его поминутно надо подстегивать.

Скажем, так:

– Ну, что еще?

– Да нет, просто Гюнвальд сказал, что мне следовало бы тотчас арестовать самого себя.

– Это почему же?

– В качестве подозреваемого. Да ты погляди – видишь?

Дескать, я мог сам застрелить его отсюда, из окна моего кабинета.

Мартин Бек не ответил, и Рённ окончательно смешался.

– Да нет, это он пошутил, конечно. И ведь окно Свярда было закрыто изнутри. И штора опущена, и стекло целое. К

тому же…

– Что к тому же?

– К тому же я никудышный стрелок. Один раз с восьми метров промахнулся по лосю. После этого отец не давал мне ружья. Только термос доверял, водку да бутерброды.

Так что…

– Что?

– Да ведь тут двести пятьдесят метров. Если я с восьми метров из ружья по лосю промазал, так из пистолета вообще в тот дом не попаду! Ох, ты извини меня, ради Бога…

Я просто не подумал…

– Что не подумал?

– Да нет, я все время говорю про пистолеты, про стрельбу, а ведь тебе это должно быть неприятно.

– Ничуть. Ну и что же ты все-таки успел сделать?

– Да почти ничего, как я сказал. Провели криминалистическое исследование, но к тому времени там уже столько натоптали… Еще я позвонил в химическую лабораторию, спросил, проверяли руки Свярда на следы пороха или нет. Оказалось, не проверяли. И в довершение всего…

– Ну, что?

– Да то, что трупа уже не было. Кремировали. Хорошенькая история. Дознание, называется.

– А биографией Свярда ты занимался?

– Да нет, не успел. Но я задумал было одно дело.

– Какое же?

– Сам понимаешь, если человек убит из пистолета, должна быть пуля. А баллистической экспертизы не провели. Ну я и позвонил патологоанатому – между прочим, оказалась женщина, – и она сказала, что положила пулю в конверт, а конверт этот куда-то засунула. Словом, халатность на каждом шагу.

– А дальше?

– А дальше она никак не могла найти его, конверт этот.

Я ей велел, чтобы непременно разыскала и отправила пулю на баллистическую экспертизу. На а потом дело у меня забрали.

Глядя на дома вдали на Бергсгатан, Мартин Бек задумчиво потер переносицу большим и указательным пальцами.

– Послушай, Эйнар, – сказал он. – А что ты лично думаешь об этом случае? Твое частное мнение?

В полиции личное и частное мнение о следственных делах обсуждается только между близкими друзьями.

Мартин Бек и Рённ никогда не были ни друзьями, ни недругами.

Рённ примолк, неприятно озадаченный вопросом

Мартина Бека. Наконец он заговорил:

– По-моему, в квартире был револьвер, когда туда вломились полицейские.

Почему именно револьвер? Очень просто: гильзу не нашли. Стало быть, Рённ все же кое-что соображает. В

самом деле, на полу – скажем, под трупом – лежал револьвер. Потом кто-то его забрал.

– Но ведь тогда выходит, кто-то из полицейских врет?

Рённ уныло мотнул головой.

– Угу… То есть я сказал бы по-другому: просто они дали маху, а потом решили покрывать друг друга. Допустим, Свярд покончил с собой и револьвер лежал под трупом. Тогда ни полицейские, ни Гюставссон, которого они вызвали, не могли видеть его, пока тело оставалось на месте. А когда труп увезли, у них, вернее всего, опять же руки не дошли пол проверить.

– Ты знаешь Альдора Гюставссона?

– Знаю.

Рённ поежился, но Мартин Бек воздержался от неприятных вопросов. Вместо этого он сказал:

– Еще одно важное дело, Эйнар.

– Какое?

– Ты разговаривал с Кристианссоном и Квастму? Когда я вышел на работу в понедельник, только один из них был на месте, а теперь ни одного застать не могу – первый в отпуску, у второго выходной.

– Ну как же, я обоих вызывал сюда.

– И что они показали?

– То же самое, что написали в донесении, ясное дело.

Что с той минуты, когда они взломали дверь, и пока не ушли, в квартире побывало только пятеро.

– То есть они сами, Гюставссон и двое, которые увезли тело?

– Точно так.

– Ты, конечно, спросил, смотрели ли они под трупом?

– Угу. Квастму сказал, что смотрел. А Кристианссона вывернуло наизнанку, и он предпочел держаться подальше.

Мартин Бек продолжал нажимать.

– И по-твоему, Квастму соврал?

Рённ почему-то замялся.

«Сказал ведь «а», – подумал Мартин Бек, – так не тяни, говори «б»!»

Рённ потрогал пластырь на лбу.

– Недаром мне говорили, что не дай Бог попасть к тебе на допрос.

– А что?

– Да ничего, только похоже, что верно говорили.

– Извини, но, может быть, ты все-таки ответишь на мой вопрос?

– Я не специалист по свидетельской психологии, –

сказал Рённ. – Но мне показалось, что Квастму говорил правду.

– У тебя концы с концами не сходятся, – холодно заметил Мартин Бек. – С одной стороны, ты допускаешь, что в комнате был револьвер, с другой стороны, считаешь, что полицейские говорили правду.

– А если другого объяснения нет, тогда что?

– Ладно, Эйнар, я ведь тоже верю Квастму.

– Но ты же с ним не разговаривал, сам сказал, – удивился Рённ.

– Ничего подобного я не говорил. Я беседовал с

Квастму во вторник. Но у меня – в отличие от тебя – не было случая расспросить его по-человечески, в спокойной обстановке.

Рённ надулся.

– Нет, с тобой и вправду тяжело.

Он выдвинул ящик стола и достал блокнот. Полистал его, вырвал листок и протянул Мартину Беку.

– Вот еще данные – может, тебе пригодится, – сказал он. – Ведь Свярд совсем недавно переехал сюда, на

Кунгсхольмен. Я выяснил, где он жил прежде. Но тут дело ушло от меня, на том все и кончилось. Держи адрес, прошу.

Мартин Бек поглядел на листок. Фамилия, номер дома, название улицы – Тюлегатан. Он сложил листок и сунул его в карман.

– Спасибо, Эйнар.

Рённ промолчал.

– Пока.

Рённ едва кивнул.

Их отношения никогда не отличались сердечностью, а сегодня, похоже, между ними пробежала еще одна черная кошка.

Мартин Бек покинул кабинет Рённа и вышел из здания уголовного розыска. Быстро шагая по Кунгсхольмсгатан, он дошел до Королевского моста, пересек пролив, по

Кунгсгатан вышел на Свеавеген и повернул на север.

Улучшить отношения с Рённом было бы совсем нетрудно: сказать ему доброе слово, похвалить.

Тем более что основания для этого были. С самого начала расследование смерти Свярда велось кое-как, и лишь после того, как дело поручили Рённу, установился надлежащий порядок.

Рённ тотчас уразумел, что под трупом мог лежать револьвер – обстоятельство крайне существенное. Точно ли

Квастму осмотрел пол после того, как увезли тело? Строго говоря, если он этого не сделал, какой с него спрос? Рядовой полицейский, а тут появляется Гюставссон, он старше чином, он криминалист, так что его категорические выводы в большой мере снимали ответственность с полицейских.

А если Квастму не осмотрел пол, это в корне меняет всю картину. После того как тело увезли, полицейские опечатали квартиру и уехали. Но что означало в данном случае «опечатать квартиру»?

Ведь для того, чтобы проникнуть внутрь, пришлось снять дверь с петель, причем еще до этого над ней крепко поработали. В итоге опечатывание свелось к тому, что полицейские протянули веревочку от косяка до косяка и повесили стандартную бумажку, возвещающую, что вход воспрещен согласно такому-то параграфу. Пустая формальность, при желании кто угодно в любой день мог без труда проникнуть внутрь. И унести что-нибудь, например, огнестрельное оружие.

Но тут возникают два вопроса. Во-первых, получается,

что Квастму намеренно солгал, и притом так искусно, что убедил не только Рённа, но и самого Мартина Бека. А ведь

Рённ и Мартин Бек стреляные воробьи, им не так-то просто заморочить голову.

Во-вторых, если Свярд застрелился сам, зачем кому-то понадобилось выкрадывать оружие?

Явный абсурд.

Как и то, что покойник лежал в комнате, которая была надежно заперта изнутри и в которой к тому же явно не было никакого оружия.

Судя по всему, у Свярда не было близких родственников. Известно также, что он ни с кем не водил компании.

Но если его никто не знал, кому тогда на руку его смерть?

В общем, надо выяснить целый ряд вопросов.

В частности, Мартин Бек решил проверить еще одну деталь, связанную с событиями, которые происходили в воскресенье, 18 июня.

Но прежде всего необходимо побольше узнать о Карле

Эдвине Свярде.

На листке, полученном от Рённа, помимо адреса, была записана фамилия.

«Квартиросдатчик: Рея Нильсен».

Кстати, вот и нужный ему дом. Взглянув на доску с перечнем жильцов, он убедился, что хозяйка дома сама проживает тут же. Необычно… Что ж, может, хоть здесь повезет?

Мартин Бек поднялся на третий этаж и позвонил.


XXI

Серый фургон, никаких особых примет, если не считать номерных знаков… Люди, работающие на этом фургоне, были одеты в комбинезоны примерно такого же цвета, как машина, и ничто в их внешности не выдавало их занятия.

То ли слесари-ремонтники, то ли работники одной из муниципальных служб. В данном случае справедливо было второе.

Скоро шесть вечера, и, если в ближайшие четверть часа не случится ничего чрезвычайного, они после конца рабочего дня отправятся по домам – часок посвятят детишкам, после чего предадутся созерцанию полной мнимой значительности, а на деле – пустой телевизионной программы.

Мартин Бек не застал хозяйку дома на Тюлегатан, зато тут ему повезло больше. Два труженика в серых комбинезонах сидели подле своего «фольксвагена» и тянули пиво, не обращая внимания на едкий запах дезинфекции и на еще один аромат, которого никакая химия на свете не может истребить.

Задние дверцы машины были, естественно, открыты, поскольку кузов старались проветривать при каждом удобном случае.

В этом прекрасном городе двое в комбинезонах исполняли специфическую и весьма важную функцию. Их повседневная работа заключалась в том, чтобы переправлять самоубийц и иных малопочтенных покойников из домашней обстановки в другую, более подходящую.

Кое-кто – например, пожарники, полицейские, некоторые репортеры и другие посвященные лица – тотчас узнавал эту серую машину на улице и понимал, что знаменует ее появление. Но для подавляющего большинства это был обыкновенный, заурядный фургон. Что и требовалось – зачем сеять уныние и страх среди людей, которые и без того достаточно запуганы и подавлены.

Подобно многим другим, кому приходится исполнять не самые приятные обязанности, водитель фургона и его напарник относились к своей работе с философским спокойствием и нисколько не драматизировали свою роль в механизме так называемого процветающего общества. О

делах службы толковали преимущественно между собой, ибо давно убедились, что большинство слушателей воспринимает эту тему весьма и весьма негативно, особенно когда соберутся веселые собутыльники или подруги жизни пригласят одна другую на чашку кофе.

С сотрудниками полиции они общались каждый день, однако все больше с рядовыми.

Так что внимание комиссара полиции, который к тому же удосужился сам прийти, было для них даже отчасти лестным.

Тот, который побойчее, вытер губы рукой и сказал:

– Ну как же, помню. Бергсгатан – точно?

– Совершенно верно.

– Вот только фамилия мне ничего не говорит. Как вы сказали – Скат?

– Свярд.

– Мимо. Нам ведь фамилии ни к чему.

– Понятно.

– К тому же это было в воскресенье, а по воскресеньям нам особенно жарко приходится.

– Ну а полицейского, которого я назвал, не помните?

Кеннет Квастму?

– Мимо. Фамилии для меня звук пустой. А вообще-то фараон там стоял, все наблюдал за нами.

– Это когда вы тело забирали?

– Во-во, когда забирали, – кивнул собеседник Мартина

Бека. – Мы еще решили, что этот, видно, матерый.

– В каком смысле?

– Так ведь фараоны бывают двух родов. Одних тошнит, другим хоть бы хны. Этот даже нос не зажал.

– Значит, он стоял там все время?

– Ну да, я же говорю. Небось следил, насколько добросовестно мы исполняем свои обязанности…

Его товарищ усмехнулся и хлебнул пива.

– Еще один вопрос, последний.

– Валяйте.

– Когда вы поднимали тело, ничего не заметили? Под ним ничего не лежало?

– А что там могло лежать?

– Пистолет, скажем. Или револьвер.

– Пистолет или револьвер. – Водитель засмеялся. –

Кстати, в чем разница?

– У револьвера вращающийся барабан.

– А, это такой шпалер, как у ковбоев в кино?

– Совершенно верно. Но дело не в этом, мне важно знать вообще, не было ли на полу под покойником какого-нибудь оружия.

– Видите ли, комиссар, этот клиент был не первой свежести.

– Не первой свежести?

– Ну да, он месяца два пролежал.

Мартин Бек кивнул.

– Мы перенесли его на полиэтилен, и, пока я запаивал края, Арне собрал с пола червей. У нас для них есть особый пакет с какой-то дрянью, от которой им сразу каюк.

– Ну?

– Ну так если бы Арне вместе с червями попался шпалер, уж наверно он бы заметил! Верно, Арне?

Арне кивнул и захихикал, но подавился пивом и закашлялся.

– Как пить дать, заметил бы, – вымолвил он наконец.

– Значит, ничего не лежало?

– Ничегошеньки. И ведь полицейский тут же стоял, глаз не сводил. Кстати, он еще оставался там, когда мы уложили клиента в цинковый ящик и отчалили. Точно, Арне?

– Как в аптеке.

– Вы абсолютно уверены?

– Сто пятьдесят процентов. Под этим клиентом ничего не лежало, кроме отборной коллекции циномия мортуорум.

– Это еще что такое?

– Трупные черви.

– Значит, уверены?

– Чтоб мне провалиться.

– Спасибо, – сказал Мартин Бек.

И ушел.

После его ухода разговор еще некоторое время продолжался.

– Здорово ты его умыл, – сказал Арне.

– Чем?

– Да этим греческим названием. А то ведь эти шишки думают, что все остальные только на то и годятся, что тухлых жмуриков возить.

Зазвонил телефон. Арне взял трубку, буркнул что-то и положил ее на место.

– Черт, – сказал он. – Опять висельник.

– Что поделаешь, – скорбно вздохнул его коллега. – Се ля ви.

– Не люблю, висельников, честное слово. Что ты там еще загнул?

– Да ничего, поехали.

Похоже было, что Мартин Бек проработал все наличные факты, касающиеся странного казуса на Бергсгатан. Во всяком случае, он достаточно четко представлял себе, что сделано полицией. Оставалось еще одно важное дело: разыскать заключение баллистической экспертизы, если таковая вообще производилась.

О самом Свярде он по-прежнему знал очень мало, хотя и принял меры, чтобы собрать сведения.

Бурные события среды совершенно не коснулись

Мартина Бека. Он ничего не слышал о банковских ограблениях и о невзгодах спецгруппы – и ничуть об этом не жалел. Побывав во вторник в квартире Свярда, он сперва отправился в уголовную полицию на Кукгсхольмсгатан.

Там все были поглощены своими собственными заботами, всем было не до него, тогда он прошел в здание ЦПУ. И

сразу услышал в кулуарах толки, которые в первую минуту показались ему смехотворными. Но, поразмыслив, он расстроился.

Кажется, его намерены повысить.

Повысить?

И куда же его назначат? Начальником управления?

Членом коллегии? Заместителем начальника ЦПУ по вопросам быта и гигиены?

Ладно, это все неважно. Небось обычная, ни на чем не основанная коридорная болтовня.

Звание комиссара полиции ему присвоили не так давно, в 1967 году, и он вовсе не рассчитывал на дальнейшее продвижение по служебной лестнице. Во всяком случае, не раньше чем через четыре-пять лет. Казалось бы, это любому ясно, ведь что-что, а вопрос о ставках и назначениях в государственных учреждениях досконально изучен всеми, и каждый ревниво взвешивает свои и чужие шансы.

Так откуда же эти толки?

Должны быть какие-то резоны. Какие?

Мартин Бек мог представить себе два мотива.

Первый: его хотят выжить с поста руководителя группы расследования убийств. Так сильно хотят, что готовы придать ему ускорение вверх по бюрократической лестнице – самый распространенный способ отделываться от нежелательных или слишком явно неквалифицированных должностных лиц. Однако в данном случае этот мотив, скорее всего, ни при чем. Конечно, у него есть враги в

ЦПУ, но вряд ли он представляет для них какую-нибудь угрозу. К тому же его преемником должен стать Колльберг, а это, с точки зрения высшего начальства, ничуть не лучше.

Вот почему второй мотив казался ему более правдоподобным. К сожалению, он и намного более унизителен для затронутых сторон.

Пятнадцать месяцев назад Мартин Бек едва не приказал долго жить. Он – единственный в современной истории шведской полиции высокий чин, раненный пулей так называемого преступника. Случай этот вызвал много шума, и поведение Мартина Бека совершенно незаслуженно изображали как подвиг. Дело в том, что у полиции, по вполне естественным причинам, острый дефицит на героев, а посему заслуги Мартина Бека в относительно успешном исходе драмы раздували сверх всякой меры.

Итак, полицейское сословие обзавелось своим героем.

А как отметить героя? Медаль он успел получить еще раньше. Значит, его надо хотя бы повысить!

У Мартина Бека было вдоволь времени, чтобы проанализировать события того злополучного дня в апреле

1971 года, и он уже давно пришел к выводу, что действовал неправильно, не только в моральном, но и в чисто профессиональном смысле. И он отлично понимал, что задолго до него к такому же выводу пришли многие его коллеги.

Он схватил пулю по собственной дурости.

И за это его теперь собираются назначить на более высокую и ответственную должность.

Весь вечер вторника он размышлял об этом казусе, но как только в среду пришел в кабинет на аллею Вестберга, то всецело переключился на дело Свярда. Сидя в одиночестве за своим столом, он с холодной и неумолимой систематичностью прорабатывал материалы следствия.

И в какой-то момент поймал себя на мысли, что, пожалуй, это для него сейчас и впредь самый подходящий вариант: работать над делом в одиночку, привычными методами, без помех со стороны. Он всегда был склонен к уединению, а теперь и вовсе начал превращаться в затворника, его не тянуло в компанию, и он не ощущал стремления вырваться из окружающей его пустоты. В

глубине души он чувствовал, что ему чего-то недостает.

Чего именно? Может быть, подлинной увлеченности.

Этак недолго стать роботом, функционирующим под колпаком из незримого стекла…

Дело, которым он сейчас занимался, чисто профессионально не вызывало у него особых сомнений. Либо он решит задачу, либо не решит. В его группе процент успешного расследования был высок, во многом благодаря тому, что дела чаще всего попадались несложные, виновные быстро сдавались и признавали свою вину.

К тому же группа расследования убийств была неплохо оснащена техникой. В этом ее превосходила только служба безопасности, в существовании которой было мало смысла, ведь она все время занималась почти исключительно учетом коммунистов, упорно закрывая глаза на разного рода фашистские организации, а посему, чтобы не остаться совсем без дела, ей приходилось измышлять несуществующие политические преступления и мнимые угрозы безопасности страны. Результат был соответствующий, а именно – смехотворный. Однако служба безопасности представляла собой тактический резерв для борьбы против нежелательных идейных течений, и нетрудно было представить себе ситуации, когда ее деятельность станет отнюдь не смехотворной…

Конечно, случались осечки и у группы расследования убийств, бывало, что следствие заходило в тупик и в архив ложилось нераскрытое дело. Причем нередко и злоумышленник был известен, да не желал признаваться, а улик не хватало. Так уж бывает: чем примитивнее насильственное преступление, тем скуднее подчас доказательства.

Типичным примером мог служить последний провал

Мартина Бека. В Лапландии один муж далеко не первой молодости пришиб топором свою столь же пожилую супругу. Мотивом убийства было то, что он давно состоял в связи с более молодой экономкой и ему надоели упреки ревнивой жены. Убийца отнес труп в дровяной сарай, а так как дело было зимой, то стоял трескучий мороз; муж выждал около двух месяцев, потом положил убиенную супругу на санки и дотащил до ближайшего селения, куда от его хутора было двадцать километров по бездорожью. Там он заявил, что жена упала и ударилась головой о плиту, и сослался на лютый мороз, который-де помешал ему привезти ее раньше. Вся округа знала, что это ложь, но хуторянин стоял на своем, и экономка была с ним заодно, а местные полицейские, не отличавшиеся высокой квалификацией, при осмотре места преступления уничтожили все следы. Потом они обратились за помощью в центр, и

Мартин Бек две недели торчал в захудалой гостинице, прежде чем сдался и уехал домой. Днем он допрашивал убийцу, а по вечерам, сидя в ресторане, слушал, как местные жители хихикают за его спиной.

Но вообще-то неудачи случались редко.

Дело Свярда было более мудреным: Мартин Бек не помнил ничего похожего в своей практике. Казалось бы, это должно его подхлестнуть, но он относился к загадкам равнодушно и не испытывал ни малейшего азарта.

Исследование, которое он провел в среду, сидя в своем кабинете, почти ничего не дало. Данные о покойном, почерпнутые из обычных источников, оказались довольно скудными.

В уголовной картотеке Карл Эдвин Свярд не значился,

но из этого вытекало только то, что он никогда не привлекался к суду, а мало ли преступников благополучно уходят от карающей руки правосудия? Не говоря уже о том, что закон сам по себе призван охранять сомнительные интересы определенных классов и пробелов в нем больше, чем смысла.

Судя по тому, что по ведомству административного контроля за Свярдом ничего не числилось, он не был алкоголиком. Ибо власти пристально следят за тем, сколько спиртного потребляют такие люди, как Свярд. В Швеции, когда пьет буржуазия, это называется «умеренным потреблением спиртных напитков», а простой люд сразу зачисляют в разряд алкоголиков, нуждающихся в наблюдении или лечении. И оставляют без наблюдения и лечения.

Свярд всю жизнь был складским рабочим; в последнее время он работал в экспедиторском агентстве. Он жаловался на боли в спине – обычный для его профессии недуг –

и в пятьдесят шесть лет получил инвалидность. После этого он, судя по всему, перебивался, как мог, на пенсию, пополнив собой ряды тех членов общества, для блага которых на полках магазинов отводится так много места банкам с собачьим и кошачьим кормом.

Кстати, в кухонном шкафу Свярда только и нашли съестного, что наполовину опустошенную банку с надписью «Мяу».

Вот и все, что Мартину Беку удалось выяснить в среду.

Если не считать еще кое-каких малозначительных фактов.

Свярд родился в Стокгольме, его родители скончались в сороковых годах, он никогда не был женат и никому не платил алиментов. За помощью в органы социального обеспечения не обращался. В фирме, где он работал до ухода на пенсию, его никто не помнил.

Врач, который подписал заключение об инвалидности, отыскал в своих бумагах записи о том, что пациент не способен к физическому труду и слишком стар для переквалификации. К тому же сам Свярд заявил врачу, что его не тянет больше работать, он не видит в этом никакого смысла.

Может быть, и выяснять, кто его убил и зачем, тоже нет никакого смысла…

К тому же способ убийства настолько непонятен, что, похоже, стоит сперва отыскать убийцу и уже от него узнать, как было дело.

Но это все было в среду, а в четверг, примерно через час после беседы с водителем зловонного фургона, Мартин Бек снова подошел к дому на Тюлегатан.

Вообще-то его рабочий день кончился, но ему не хотелось идти домой.

Он опять поднялся на третий этаж, остановился и передел дух.

А заодно еще раз прочел надпись на овальной табличке.

На белой эмали – зеленые буквы: РЕЯ НИЛЬСЕН.

Электрического звонка не было, но с притолоки свисал шнурок.

Мартин Бек дернул его и стал ждать.

Колокольчик послушно звякнул. И никакой реакции.

Дом был старый, и через ребристые стекла в створках

Мартин Бек видел свет в прихожей. Видимо, дома кто-то есть; когда он приходил днем, свет не горел.

Выждав немного, он снова дернул за шнурок. На этот раз после звонка послышались торопливые шаги, и за полупрозрачным стеклом возник чей-то силуэт.

У Мартина Бека давно выработалась привычка первым делом составлять себе общее представление о людях, с которыми его сталкивала служба. Или, выражаясь профессиональной прозой, регистрировать приметы.

Женщине, которая открыла дверь, на вид было не больше тридцати пяти, но что-то подсказывало ему, что на самом деле ей около сорока.

Рост невысокий, примерно метр пятьдесят восемь.

Плотное телосложение, но не толстая, а скорее ладная и подтянутая.

Черты лица энергичные, не совсем правильные; строгие голубые глаза смотрели на него в упор, обличая человека решительного и смелого.

Волосы светлые, прямые, коротко остриженные; в данную минуту – мокрые и нерасчесанные. Он уловил приятный запах какого-то шампуня.

Одета она была в белую тенниску и поношенные джинсы, блеклый цвет которых свидетельствовал, что они не один десяток раз побывали в стиральной машине. Тенниска на плечах и груди влажная: видно, только что надела.

Так… Плечи сравнительно широкие, бедра узкие, шея короткая, загорелые руки покрыты светлым пушком.

Босая. Ступня маленькая, пальцы прямые, как у людей, предпочитающих носить сандалии или сабо, а то и вовсе обходиться без обуви.

Мартин Бек поймал себя на том, что рассматривает ее ноги с таким же профессиональным вниманием, с каким привык штудировать следы крови и трупные пятна, и перевел взгляд на ее лицо.

Глаза пытливые, брови чуть нахмурены…

– Я мыла голову, – сказала она.

Голос был несколько хриплый, то ли от простуды, то ли от курения, то ли просто от природы.

Он кивнул.

– Я кричала: «Войдите!» Два раза кричала. Дверь не заперта. Когда я дома, обычно не запираю. Разве что отдохнуть захочется. Вы не слышали, как я кричала?

– Нет. Вы – Рея Нильсен?

– Да. А вы из полиции?

Мартин Бек не жаловался на смекалку, но сейчас он явно встретил человека, способного дать ему несколько очков вперед. В несколько секунд она верно классифицировала его и к тому же, судя по выражению глаз, уже составила себе мнение о нем. Какое именно?

Конечно, ее слова можно объяснить тем, что она ждала гостей из полиции, да только на это не похоже.

Мартин Бек полез в бумажник за удостоверением. Она остановила его:

– С меня достаточно, если вы назовете себя. Да входите же, черт возьми. Насколько я понимаю, у вас есть разговор ко мне. А разговаривать, стоя на лестнице, ни вам, ни мне не хочется.

Мартин Бек опешил, самую малость, что случалось с ним крайне редко.

Хозяйка вдруг повернулась и пошла в квартиру; ему оставалось только следовать за ней.

С одного взгляда трудно было разобраться в планировке, но он заметил, что комнаты обставлены со вкусом, хотя и старой разномастной мебелью.

Приколотые кнопками детские рисунки свидетельствовали, что хозяйка живет не одна. Кроме этих рисунков стены украшала живопись, графика, старые фотографии в овальных рамках, а также вырезки из газет и плакаты, в том числе несколько политических, с портретами видных коммунистических деятелей. Много книг – и не только на полках, внушительная коллекция пластинок, стереопроигрыватель, две старые, хорошо послужившие пишущие машинки, кипы газет и горы бумаг, главным образом, соединенных скрепками ротаторных копий, смахивающих на полицейские донесения. Скорее всего, конспекты; стало быть, хозяйка где-то учится.

Другая комната явно была детской; судя по царившему в ней порядку и аккуратно застеленным кроватям, обитатели ее находились в отлучке.

Что же, лето есть лето, большинство детей сколько-нибудь обеспеченных родителей отдыхают в деревне, вдали от отравленного воздуха и прочих язв города.

Она оглянулась на него через плечо – довольно холодно

– и сказала:

– Ничего, если потолкуем на кухне? Или вас это не устраивает?

Голос неприветливый, но и не враждебный.

– Сойдет.

Они вошли на кухню.

– Тогда присаживайтесь.

Шесть стульев – все разные и все окрашенные в яркие цвета – редкой цепочкой окружали большой круглый стол.

Мартин Бек сел на один из них.

– Одну минуточку, – сказала хозяйка.

В ее поведении сквозила какая-то нервозность, но

Мартин Бек решил, что просто такой у нее характер. Возле плиты на полу стояли красные сабо. Она сунула в них ноги и, громко топая, вышла из кухни.

Раздался какой-то стук, загудел электромотор.

– Вы еще не назвали себя, – услышал он ее голос.

– Бек. Мартин Бек.

– Значит, в полиции служите?

– Да.

– Где именно?

– Центральная уголовная полиция.

– Жалованье по двадцать пятому классу?

– По двадцать седьмому.

– Ишь ты. Недурно.

– Не жалуюсь.

– А чин какой?

– Комиссар.

Мотор продолжал жужжать. Знакомый по семейному прошлому звук, он уже сообразил, чем она занята: пылесосом сушит волосы.

– Рея, – представилась она. – Да вы и так, конечно, знаете. И на двери написано.

Кухня, как во многих старых домах, была просторная; кроме обеденного стола в ней разместились газовая плита, двухкамерная мойка, холодильник, морозильник, посудомоечная машина, да еще осталось вдоволь свободного места. На полке над мойкой стояли горшки и кастрюли; ниже полки на гвоздях висели разные дары природы – пучки полыни и чабреца, гроздья рябины, сушеные опята и сморчки и три длинные плети чеснока. Не такой уж необходимый в хозяйстве набор, но запах от него приятный и впечатление домовитости. Впрочем, полынь и рябина хороши для настоек, а чабрец – недурная приправа к гороховому супу (хотя Мартин Бек предпочитал майоран, когда его желудок еще переносил этот шведский деликатес).

Грибы – совсем неплохо, если знаешь, как их приготовить.

А вот чеснок явно висел для красоты, ибо такого количества рядовому потребителю хватило бы на целую жизнь.

Хозяйка вошла на кухню, расчесывая волосы, и перехватила его взгляд:

– Это против упырей.

– Чеснок?

– Ну да. Вы не ходите в кино? На все случаи жизни ответ дает.

Влажную тенниску сменила какая-то бирюзовая безрукавка, смахивающая на нижнюю рубашку.

– Полицейский, значит. Комиссар уголовной полиции. – Слегка нахмурясь, она испытующе посмотрела на него. – Вот уж не думала, что чиновники двадцать седьмого класса самолично посещают клиентов.

– Верно, обычно они этого не делают, – согласился он.

Она села, но тотчас встала опять, нервно покусывая суставы пальцев.

«Ладно, пора приступать к делу», – подумал Мартин

Бек. – Если я вас правильно понял, вы не очень одобрительно относитесь к полиции, – начал он.

Ее глаза скользнули по нему:

– Точно. Не припомню случая, чтобы мне когда-нибудь была от нее польза. И не только мне. Зато знаю многих, кому она причинила неприятности, даже страдания.

– В таком случае постараюсь не слишком обременять вас, фру Нильсен.

– Рея, – сказала она. – Все зовут меня Рея.

– Если не ошибаюсь, этот дом принадлежит вам?

– Мне. Получила в наследство несколько лет назад. Но для полиции здесь нет ничего интересного. Ни торговцев наркотиками, ни игорных притонов, даже воров и проституток нет

Перевела дух и продолжала:

– Разве что немного подрывной деятельности ведется.

Крамольные мысли. Но ведь вы не из политической полиции.

– Вы в этом уверены?

Она вдруг рассмеялась – от души, заразительно.

– Я не совсем дура.

«Да уж, это верно», – сказал себе Мартин Бек.

– Вы правы, – продолжал он вслух. – Я занимаюсь по большей части насильственными преступлениями. Преднамеренные и непреднамеренные убийства.

– Чего нет, того нет. За последние три года даже ни одной драки не было. Правда, зимой кто-то взломал дверь на чердак и утащил разный хлам. Пришлось обратиться в полицию, страховые компании этого требуют. Из полиции никто не пришел – им некогда было, – но страховку я получила. Главное – формальность соблюсти.

Она почесала затылок:

– Ну, так что тебе надо?

– Потолковать об одном из жильцов.

– Из моих жильцов?

Она нахмурилась. В интонации, с которой было произнесено слово «моих», сквозило удивление и беспокойство.

– Из бывших жильцов, – пояснил он.

– В этом году только один переехал.

– Свярд.

– Правильно, жил у меня один по фамилии Свярд. Переехал весной А что с ним?

– Умер.

– Его убили?

– Застрелили.

– Кто?

– Возможно, самоубийство. Но мы в этом не уверены.

– Послушай, а нельзя нам разговаривать как-нибудь попроще?

– Пожалуйста. Что вы подразумеваете? Чтобы я тоже перешел на «ты»?

Она пожала плечами:

– Терпеть не могу официальный тон, тоска смертная.

Нет, конечно, я могу быть весьма корректной, если необходимо. А могу и пококетничать – принарядиться, накрасить губы, подвести глаза.

Мартин Бек слегка растерялся.

– Чаю хочешь? – вдруг предложила она. – Отличная штука – чай.

Он был не прочь, однако ответил:

– Зачем же столько хлопот, не надо.

– Пустяки, – возразила она. – Вздор. Погоди малость, я и поесть что-нибудь придумаю. Горячий бутерброд будет очень кстати.

От ее слов у него сразу разыгрался аппетит. Она продолжала говорить, предваряя его отказ.

– От силы десять минут. Я постоянно что-нибудь стряпаю. Это так просто. И даже полезно. Почему не доставить себе удовольствие. Когда на душе совсем погано, приготовь что-нибудь вкусненькое. Вскипячу чайник, хлеба поджарю, а там можно и потолковать.

Мартин Бек понял, что отказываться бесполезно. Видно, эта маленькая женщина не лишена упрямства и силы воли, умеет на своем настоять.

– Спасибо, – покорно произнес он.

Она уже действовала. С шумом, с грохотом, но толково и быстро.

Мартин Бек никогда еще не видел такой сноровки, во всяком случае в Швеции.

Семь минут ушло у нее на то, чтобы приготовить чай и шесть ломтей поджаренного хлеба с тертым сыром и кружками помидора. Пока она молча трудилась, Мартин

Бек пытался сообразить, сколько же ей все-таки лет.

Садясь напротив него, она сказала:

– Тридцать семь. Хотя большинство находят меня моложе.

Мартин Бек оторопел.

– Как ты угадала?.

– А что, ведь верно угадала? – перебила она. – Ешь.

Бутерброды были очень вкусные.

– Я вечно голодная, – объяснила Рея. – Ем десять, а то и двенадцать раз в день.

– Обычно у людей, которые едят десять, а то и двенадцать раз в день, возникают проблемы с весом…

– И ни капельки не толстею, – сказала она. – А хоть бы и потолстела. Плюс-минус несколько килограммов ничего не меняют. Во всяком случае, я не меняюсь. Правда, если не поем, огрызаться начинаю.

Она живо управилась с тремя бутербродами. Мартин

Бек съел один, подумал и взял второй.

– Похоже, у тебя есть что сказать о Свярде, – сказал он.

– Пожалуй…

Они понимали друг друга с полуслова. И почему-то это их не удивляло.

– У него был какой-нибудь заскок?

– Вот именно, – подтвердила Рея, – с причудами мужчина, большой оригинал. Я никак его не могла раскусить и была только рада, когда он переехал. Что же с ним все-таки приключилось?

– Его нашли в его квартире восемнадцатого июня.

Минимум полтора месяца пролежал мертвый, а то и больше. Вероятно, два.

Она поежилась.

– Кошмар. Пожалуйста, не надо подробностей. Я

слишком впечатлительна, чтобы всякие ужасы слушать.

Потом еще приснится…

Он хотел сказать, что она может быть спокойна на этот счет, но понял, что в этом нет надобности. Тем более, что она уже продолжала:

– Одно могу сказать тебе точно.

– Что именно?

– В моем доме ничего подобного не случилось бы.

– Это почему же?

– Потому что я бы этого не допустила.

Она подперла ладонью подбородок, так что нос оказался между средним и указательным пальцами. У нее был довольно крупный нос, руки крепкие, ногти острижены.

Глаза строго смотрели на Мартина Бека.

Вдруг она поднялась и подошла к полке. Покопалась, отыскала спички, сигареты и закурила, глубоко затягиваясь. Потом потушила сигарету, съела еще один бутерброд и, понурила голову, положив локти на колени. Наконец подняла взгляд на Мартина Бека.

– Может быть, я не упасла бы его от смерти, но, во всяком случае, он не пролежал бы так два месяца. И двух дней не пролежал бы.

«Да уж наверно», – сказал себе Мартин Бек.

– Квартиросдатчики в этой стране, – продолжала Рея, –

последняя сволочь. Что поделаешь, строй поощряет эксплуатацию.

Мартин Бек прикусил нижнюю губу. Он ни с кем не делился своими политическими взглядами и вообще избегал разговоров с политической окраской.

– Что, не надо о политике? – спросила она. – Ладно, не будем ее трогать. Но так уж вышло, что я сама оказалась в числе квартиросдатчиков. Чистая случайность – наследство… Кстати, дом совсем неплохой, но, когда я сюда переехала, жуть что было, крысиная нора. Мой дорогой родитель за последние десять лет, наверно, ни одной перегоревшей лампочки не сменил, ни одного стекла не вставил. Сам-то он жил в другом конце города и только об одном заботился: собирать квартирную плату да вышибать жильцов, которые не могли заплатить вовремя. Потом превратил квартиры в общежития для иностранных рабочих и вообще тех, кому некуда деться. И драл с них втридорога, благо у них не было выбора. Таких сквалыг в городе хватает.

Кто-то отворил наружную дверь и вошел, но Рея никак не реагировала.

В дверях кухни появилась девушка в рабочем халате, с узелком в руке.

– Привет, – поздоровалась она. – Можно, я попользуюсь стиральной машиной?

– Конечно.

Девушка не обращала внимания на Мартина Бека, но

Рея сказала:

– Вы ведь не знакомы? Напомни, как тебя зовут.

Мартин Бек встал и подал девушке руку.

– Мартин, – сказал он.

– Ингела, – ответила она.

– Ингела только что въехала, – объяснила Рея. – В ту самую квартиру, где Свярд жил.

Она повернулась к девушке с узелком:

– Как тебе квартира, нравится?

– Здорово. Только уборная опять барахлит.

– Чтоб ее! Завтра утром позвоню водопроводчику.

– А так все в полном порядке. Да, знаешь…

– Что?

– У меня стирального порошка нет.

– Возьми за ванной.

– И денег ни гроша.

– Ничего. Возьми на полкроны, потом отработаешь –

скажем, запрешь подъезд на ночь.

– Спасибо.

Девушка вышла; Рея закурила новую сигарету.

– Да, вот тебе один ребус… Квартира хорошая, я ее ремонтировала два года назад. Свярд платил всего восемьдесят крон в месяц. И все-таки переехал.

– Почему?

– Не знаю.

– Поругались?

– Что ты. Я с жильцами не ругаюсь. А зачем ругаться?

Конечно, у каждого своя блажь. Но это только занятно.

Мартин Бек промолчал. Он отдыхал душой. К тому же чувствовал, что наводящие вопросы просто не нужны.

– А самое странное с этим Свярдом – четыре замка поставил. И это в таком доме, где люди запираются только в тех случаях, когда не хотят, чтобы их беспокоили. А как собрался переезжать, отвинтил все замки, цепочки, задвижки и взял с собой. Надежно был защищен – не хуже нынешних девочек.

– Это ты в переносном смысле?

– Ясное дело. Столпы нашего общества негодуют по поводу того, что подростки, особенно девчонки, начинают половую жизнь с тринадцати лет. Дурачье. От возраста никуда не уйдешь, а со всеми нынешними пилюлями и спиралями девчонкам ничто не грозит. Стало быть, им нечего опасаться. А как я в свое время дрожала – вдруг попадусь! Постой, о чем мы говорили?

Мартин Бек рассмеялся.

И сам удивился, но факт оставался фактом: он смеялся.

– Мы говорили о дверях Свярда.

– Ну да. А ты, оказывается, умеешь смеяться. Вот уж не ожидала. Я думала, ты давно разучился.

– Может, я сегодня просто не в духе.

Неудачная реплика, он понял это по ее лицу.

Она ведь не ошиблась. И знает это, и глупо темнить.

Он поспешил загладить свой промах:

– Извини.

– Правда, я только в шестнадцать лет влюбилась по-настоящему. Но в наше время все было иначе. Тогда ведь как говорили: дескать, ни к чему нищих плодить. Или это еще раньше говорили? Теперь людей другое пугает –

неуверенность в завтрашнем дне… Где-то серьезная промашка допущена.

Она смяла сигарету и деловито заметила:

– Я слишком много говорю, кошмар. Вечная история. И

это только один из моих недостатков. Хотя пороком это не назовешь… А как, по-твоему, это серьезный порок, если человек любит поговорить?

Он отрицательно покачал головой.

Рея поскребла затылок и продолжала:

– А что, Свярд так и не расстался со своими замками?

– Нет.

Она тряхнула головой и сбросила сабо. Уперлась пятками в пол и свела вместе большие пальцы.

– Чего не понимаю, того не понимаю. Или это у него мания такая была? Иногда я даже беспокоиться начинала.

У меня ведь ко всем дверям запасные ключи. В доме много стариков. Вдруг кто-то из них заболеет, надо помочь. Как без ключа в квартиру попадешь? Но ведь никакой ключ не поможет, когда человек вот так забаррикадируется. А

Свярд был уже в летах…

В ванной что-то загудело, и Рея крикнула:

– Тебе помочь, Ингела?

– Да… если можно.

Она вышла, через минуту вернулась и сообщила:

– Теперь все в порядке. Кстати, о возрасте: ведь мы с тобой почти ровесники?

Мартин Бек улыбнулся. Он привык к тому, что никто не давал ему пятидесяти лет, от силы – сорок пять.

– Правда, стариком я Свярда не назвала бы, – продолжала Рея, – но со здоровьем у него не ладилось. Что-то серьезное было, он считал, что ему недолго жить осталось.

Как раз перед тем, как переехать, ложился на обследование.

Что ему там сказали, не знаю. В онкологической клинике лежал, а это, насколько я понимаю, ничего доброго не сулит. Мартин Бек навострил уши: важная новость! Но тут опять хлопнула наружная дверь, и кто-то громко позвал:

– Рея!

– Здесь я. На кухне.

Вошел мужчина. Увидев Мартина Бека, он остановился, но она живо пододвинула ему ногой стул:

– Садись.

Мужчина был молодой, лет двадцати пяти, рост средний, телосложение обычное. Овальное лицо, русые волосы, серые глаза, ровные зубы. Одет в клетчатую рубашку, вельветовые брюки и сандалии. В руке он держал бутылку красного вина.

– Вот, захватил по дороге.

– А я-то думала сегодня одним чаем обойтись, – сказала

Рея. – Ладно. Доставай бокалы. Ставь четыре – Ингела стирает в ванной.

Она нагнулась, поскребла ногтями щиколотку, потом сказала:

– Бутылка на четверых – маловато будет. Ничего, у меня кое-что припасено. Возьми одну в шкафчике, с левой стороны. Штопор лежит в верхнем ящике, слева от раковины.

Мужчина выполнил ее указания. Он явно привык подчиняться. Когда он снова сел, Рея представила:

– Надо думать, вы раньше не встречались? Мартин…

Кент.

– Привет, – сказал Кент.

– Привет, – отозвался Мартин Бек.

Они обменялись рукопожатием.

Рея наполнила бокалы и крикнула:

– Ингела, как управишься, тебя тут вино ждет! – Потом озабоченно посмотрела на парня в клетчатой рубашке:

– Какой-то ты кислый сегодня. В чем дело? Опять неудача?

Кент глотнул вина и спрятал лицо в ладонях.

– Рея, куда мне податься?

– Все еще без работы?

– И никакого просвета. Для чего я диплом получал, если мест свободных нет? Нет и, похоже, не будет.

Он потянулся к ней, хотел взять ее за руку, но она недовольно отодвинулась.

– Сегодня мне пришла в голову отчаянная мысль, –

продолжал он. – Хочу знать твое мнение.

– Давай, выкладывай свою мысль.

– Поступать в полицейское училище. Они всех берут, им не хватает людей. С моим образованием я вполне могу рассчитывать на продвижение, как только научусь бить по морде лиходеев.

– Тебе что, не терпится людей избивать?

– Будто ты не знаешь. Но ведь я могу сделать что-то полезное… Важно освоиться, а там можно попытаться изменить порядки.

– Между прочим, полиция меньше всего с лиходеями воюет, – заметила Рея. – А как ты думаешь кормить Стину и детей, пока будешь учиться?

– Можно взять ссуду. Я вчера узнавал, когда брал бланки для поступления. Вот, посмотри и скажи свое мнение. Ты во всем разбираешься.

Он вынул из заднего кармана несколько сложенных бланков и проспект и положил на стол.

– Или ты считаешь, что это безрассудная затея?

– Да уж… К тому же вряд ли полиции нужны думающие люди, которые собираются перестраивать ее изнутри.

А как у тебя анкета? С точки зрения политики?

– Я состоял одно время в «Кларте9», больше ничего не было. А в училище теперь всех принимают, кроме явных коммунистов.

Она задумалась, потом глотнула вина и пожала плечами.

– Что ж, попробуй… Вроде бы несуразная идея, а на деле может оказаться интересно.


9 «Кларте» – первое международное объединение прогрессивных деятелей культуры. Основано в Париже в 1919 году. Скандинавские страны присоединились к нему в начале двадцатых годов.

– Меня ведь что беспокоит…

Он чокнулся с Мартином Беком, который пока предпочитал соблюдать умеренность.

– Ну, что тебя беспокоит? – Голос Реи выдавал ее недовольство.

– Выдержу ли я, вот в чем вопрос. Служба-то какая…

Рея лукаво посмотрела на Мартина Бека; хмурое выражение на ее лице сменилось улыбкой.

– А ты спроси Мартина. Он у нас спец.

Парень недоверчиво поглядел на Мартина Бека.

– Ты правда смыслишь в этом деле?

– Немного. И могу подтвердить, что полиции позарез нужны хорошие люди. И в проспекте правильно сказано, что служба многогранная, можно специализироваться в разных областях. Если человек, например, увлекается вертолетами, или механизмами, или организационными проблемами, или лошадьми…

Рея хлопнула ладонью по столу так, что бокалы подпрыгнули.

– Хватит чушь городить, – сердито сказала она. – Отвечай честно, черт дери.

К своему собственному удивлению, Мартин Бек ответил:

– Если вы согласны повседневно общаться с болванами и чтобы вами помыкали спесивцы, карьеристы или просто идиоты, можно выдержать несколько лет. Главное, не иметь собственного мнения ни по каким вопросам. А потом… потом, глядишь, и сам таким станешь.

– Да я вижу, ты не любишь полицию, – разочарованно сказал Кент. – Не верится мне, что дело обстоит так плохо.

О полиции многие предвзято судят. А ты что скажешь, Рея?

Она рассмеялась – громко, от души.

– Попробуй, – сказала она наконец. – Сдается мне, будет из тебя хороший полицейский. Тем более, что кандидатов на это звание, судя по всему, немного. Так что тебе успех обеспечен.

– Ты поможешь мне бланки заполнить?

– Давай ручку.

Мартин Бек достал ручку из внутреннего кармана пиджака.

Рея подперла рукой голову и принялась писать с сосредоточенным лицом.

– Это будет черновик, – объяснила она. – Потом перепишешь на машинке. Можешь моей воспользоваться.

Девушка по имени Ингела управилась со стиркой и присоединилась к ним. Говорила она преимущественно о ценах на продукты, о том, как на упаковке вчерашнего молока ставят завтрашнее число. Мартин Бек заключил, что она работает в магазине самообслуживания.

Звякнул колокольчик, скрипнула наружная дверь, и кто-то зашаркал по коридору. На кухню вошла пожилая женщина.

– У меня что-то телевизор плохо показывает, – пожаловалась она.

– Если антенна виновата, я попрошу Эрикссона завтра проверить ее. Или же придется сдать в починку. Что поделаешь, вон уже сколько служит. А мы пока одолжим другой у моих друзей, у них есть лишний. Тоже не новый, правда. Завтра договорюсь.

– Я сегодня хлеб пекла, вот и вам булку принесла.

– Спасибо, огромное спасибо. Вы не волнуйтесь, все будет в порядке с телевизором.

Рея кончила писать (быстро управилась!), вернула

Кенту бланки и снова обратила пристальный взгляд на

Мартина Бека.

– Сам видишь, домовладелец обо всем должен заботиться. Именно должен, да мало кому это по душе. Большинство ловчат, только и думают, на чем выгадать.

По-моему, это свинство, я стараюсь все сделать, чтобы жильцам было уютно и чтобы они ладили между собой.

Квартиры привела в порядок, а вот для наружного ремонта денег нет. Повышать квартирную плату тоже не хочется.

Но ведь осень на носу, так что никуда не денешься. Хочешь, чтобы дом был в порядке, не жалей труда. Ответственность надо чувствовать перед съемщиками.

У Мартина Бека было удивительно хорошо на душе.

Ему не хотелось уходить из этой кухни. К тому же его немного разморило от вина. Как-никак больше года не брал в рот спиртного.

– Постой, – спохватилась она. – Разговор-то у нас о

Свярде!

– У него были дома какие-нибудь ценности?

– Какие там ценности… Два стула, стол, кровать, грязный коврик да самая необходимая утварь – вот и все его имущество. Одежда – только что на нем. Нет, замки эти явно от помешательства. Всех людей сторонился. Со мной, правда, разговаривал, но только когда очень подпирало.

– Такое впечатление, что он был совсем нищий.

Рея глубоко задумалась. Наполнила бокал вином, сделала глоток и наконец ответила:

– А вот в этом я не уверена. Болезненно скупой – это да.

Конечно, квартплату он вносил вовремя, но каждый раз ворчал. Из-за восьмидесяти крон в месяц! И насколько мне известно, в магазине брал только собачий корм. Нет, вру –

кошачий. Не пил. Расходов у него не было никаких, так что вполне мог бы иногда взять немного колбасы, пенсия позволяла. Конечно, многие старики собачьим кормом обходятся, но у них, как правило, много уходит на квартиру, да и запросов побольше, разрешают себе иногда побаловаться бутылочкой десертного вина. Свярд себе даже приемника не завел. Я читала в курсе психологии про людей, которые ели картофельную шелуху и носили старое тряпье, а в матраце у них были зашиты сотни тысяч крон.

Известный случай. Изъян в психике, не помню только, как называется.

– Но в матраце Свярда денег не было.

– И он сменил квартиру. Не в его духе поступок. Ведь на новом месте, наверно, приходилось больше платить. Да и на переезд деньги пошли. Нет, тут что-то не так.

Мартин Бек допил вино. Как ни хочется посидеть еще с этими людьми, надо уходить.

И есть над чем поразмыслить…

– Ну ладно, я пошел. Спасибо. Всего доброго.

– А я собиралась приготовить макароны с мясным соусом. Отличная штука, когда сам делаешь соус. Оставайся?

– Да нет, мне надо идти.

Рея проводила его до дверей, не надевая сабо. Проходя мимо детской, он заглянул туда.

– Ага, – сказала она, – детей нет дома, они за городом. Я

разведена. Помолчала и спросила:

– Ты ведь тоже?..

– Тоже.

Прощаясь, она сказала:

– Ну пока, приходи еще. Днем я занята на летних курсах, а вечером, после шести, всегда дома.

Выждала немного и добавила с лукавинкой во взгляде:

– Потолкуем о Свярде.

Сверху по лестнице спускался толстяк в шлепанцах и неглаженых серых брюках, с красно-желто-синим значком

FNL10 на рубашке.

– Рея, лампочка на чердаке перегорела, – сообщил он.

– Возьми новую в чулане, – ответила она. – Семьдесят пять свечей достаточно.

И снова обратилась к Мартину Беку:

– Тебе ведь не хочется уходить, оставайся.

– Нет, пойду. Спасибо за чай, за бутерброды, за вино.

По ее лицу было видно, что она не прочь настоять на своем. Удержать его хотя бы при помощи макарон.

Однако она передумала.

– Ну ладно, привет.

– Привет.

Никто из них не сказал «до свиданья».

Пока он шагал к своему дому, стемнело.

Он думал о Свярде.

Он думал о Рее.

И хотя он этого по-настоящему еще не осознал, на душе у него было хорошо. Так хорошо, как давно уже не было.


10 Объединенные группы поддержки Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. В настоящее время эта организация распущена.

XXII

За письменным столом Гюнвальда Ларссона друг против друга сидели двое – хозяин стола и Колльберг. У обоих был задумчивый вид.

На календаре по-прежнему четверг, шестое июля, они только что покинули кабинет Бульдозера Ульссона, предоставив начальнику спецгруппы в одиночестве мечтать о счастливом дне, когда он наконец посадит за решетку Вернера Руса.

– Не пойму я этого Бульдозера, – сказал Гюнвальд

Ларссон. – Неужели он и впрямь думает отпустить Мауритсона?

Колльберг пожал плечами:

– Похоже на то.

– Хоть бы слежку организовал, честное слово, – продолжал Гюнвальд Ларссон. – Прямой смысл… Или, по-твоему, у Бульдозера припасена какая-нибудь другая гениальная идея?

Колльберг в раздумье покачал головой:

– Нет, по-моему, тут вот что: Бульдозер решил пожертвовать тем, что ему может дать слежка за Мауритсоном, в расчете на что-то более важное.

– Например? – Гюнвальд Ларссон нахмурил брови. –

Разве Бульдозеру не важнее всего накрыть эту шайку?

– Это верно. Но ты задумывался над тем, что никто из нас не располагает такими надежными источниками информации, как Бульдозер? Он знает кучу воров и бандитов, и они ему всецело доверяют, потому что он их никогда не подводит, всегда держит слово. Они ему верят, знают, что понапрасну он не станет ничего обещать. Осведомители –

главная опора Бульдозера.

– По-твоему, ему не будет ни доверия, ни надежной информации, как только они проведают, что он устроил слежку за стукачом?

– Вот именно, – ответил Колльберг.

– Все равно, я считаю, что упускать такой шанс – глупее глупого, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Если незаметно проследить, куда направится Мауритсон, и выяснить, что у него на уме, Бульдозеру это не повредит.

Он вопросительно посмотрел на Колльберга.

– Ладно, – отозвался тот. – Я и сам не прочь разузнать, что собирается предпринять господин Трезор Мауритсон.

Кстати, Трезор – это имя, или у него двойная фамилия?

– Собачья кличка, – объяснил Гюнвальд Ларссон. –

Может, он иногда под видом собаки орудует? Но нам надо поторапливаться, его могут отпустить с минуты на минуту.

Кто начинает?

Колльберг посмотрел на свои новые часы, такие же, как те, которые побывали в стиральной машине. Он уже часа два не ел и успел проголодаться. В какой-то книжке он прочел, что одно из правил диеты для тучных – есть понемногу, но часто, и усердно выполнял вторую половину этого правила.

– Начни ты, – предложил он. – А я буду у телефона, как только тебе понадобится помощь или смена – звони. Да, возьми лучше мою машину, она не такая приметная, как твоя.

Он отдал Гюнвальду Ларссону ключи.

– Идет. – Гюнвальд Ларссон встал и застегнул пиджак.

В дверях он обернулся:

– Если Бульдозер будет меня искать, придумай что-нибудь. Привет, жди звонка.

Колльберг выдержал еще две минуты, потом спустился в столовую, чтобы расправиться с очередным «диетическим» блюдом.

Гюнвальду Ларссону не пришлось долго ждать. Через несколько минут на крыльце появился Мауритсон. Подумав немного, он взял курс на Агнегатан. Свернул направо, дошел до Хантверкаргатан и повернул налево. У автобусной остановки на площади Кунгсхольмсторг остановился.

Гюнвальд Ларссон притаился в подъезде неподалеку.

Он отлично понимал, что перед ним – нелегкая задача.

При его росте и массе даже в толпе трудно оставаться незамеченным, а ведь Мауритсон узнает его с первого взгляда. Так что ехать с ним в одном автобусе нельзя, сразу увидит. На стоянке такси через улицу была одна свободная машина. Только бы ее увели у него из-под носа! Гюнвальд

Ларссон решил обойтись без машины Колльберга.

Подошел шестьдесят второй автобус, и Мауритсон сел в него.

Гюнвальд Ларссон дал автобусу отойти подальше, чтобы Мауритсон не увидел его из окна, и поспешил к такси.

За рулем сидела молодая женщина с копной светлых волос и живыми карими глазами. Гюнвальд Ларссон показал свое удостоверение и попросил ее следовать за автобусом.

– Как интересно! – загорелась она – Наверно, за каким-нибудь опасным гангстером гонитесь?

Гюнвальд Ларссон промолчал.

– Понимаю, секрет. Не беспокойтесь, я умею держать язык за зубами.

Но этого она как раз и не умела.

– Поедем потише, чтобы не обгонять автобус на остановках? – предложила она тут же.

– Вот именно, – процедил Гюнвальд Ларссон. – Только не сокращайте интервал.

– Ясно, чтобы он вас не заметил. Да вы опустите щиток от солнца, и сверху вас никто не разглядит.

Гюнвальд Ларссон послушался. Она поглядела на него с видом заговорщика, увидела перевязанную руку и воскликнула:

– Ой, что это у вас? Наверно, с бандитами схватились?

Гюнвальд Ларссон только крякнул в ответ.

– Да, полицейская служба опасная, – не унималась она. – Но зато и жутко увлекательная! Я сама до того, как за руль сесть, собиралась в полицейские пойти. Лучше всего –

в детективы, но муж был против.

Гюнвальд Ларссон молчал.

– Да и на такси тоже бывает интересно. Вот как сейчас, например.

Гюнвальд Ларссон криво усмехнулся в ответ на ее сияющую улыбку.

Она старательно выдерживала нужную дистанцию до автобуса и вообще на редкость хорошо вела машину; за это можно было простить ей болтливость.

Как ни отмалчивался Гюнвальд Ларссон, она успела наговориться всласть, прежде чем Мауритсон наконец сошел с автобуса на Эрик-Дальбергсгатан. Кроме него,

никто не вышел, и, пока Гюнвальд Ларссон искал деньги, кареглазая блондинка с любопытством рассматривала

Мауритсона.

– Нисколько не похож на бандита, – разочарованно произнесла она. Получила деньги и быстро выписала квитанцию. – Все равно, желаю удачи!

Машина медленно отъехала от тротуара, тем временем

Мауритсон пересек улицу и свернул на Армфельтсгатан.

Как только он исчез за углом, Гюнвальд Ларссон поспешил вдогонку и увидел, как Мауритсон входит в подъезд неподалеку.

Подождав немного, Гюнвальд Ларссон вошел следом.

Где-то щелкнул замок. Он остановился перед доской с перечнем жильцов.

Фамилия «Мауритсон» сразу бросилась ему в глаза, и он удивленно поднял брови. Так, значит, Филип Трезор

Мауритсон живет здесь под своей настоящей фамилией. А

на допросах указывал адрес на Викергатан, где он известен как Леннарт Хольм. Удобно устроился… В эту минуту заработал лифт, и Гюнвальд Ларссон поспешил выйти из подъезда.

Переходить через улицу было рискованно – еще увидит из окна, – и Гюнвальд Ларссон, прижимаясь к стене, вернулся на угол Эрик-Дальбергсгатан, чтобы оттуда продолжать наблюдение.

Вскоре начал саднить порез под коленом. Но звонить

Колльбергу было рано, к тому же он не решался покинуть свой пост, чтобы не прозевать Мауритсона.

Он протомился на углу не меньше сорока пяти минут, когда из подъезда вдруг вышел Мауритсон и направился в его сторону. В последнюю секунду Гюнвальд Ларссон отпрянул за угол и добежал, прихрамывая, до ближайшего подъезда. Кажется, не заметил?.

Мауритсон прошел мимо него быстрыми шагами, глядя прямо перед собой. Он был в другом костюме и нес в руке черный чемоданчик.

Гюнвальд Ларссон подождал и, когда он пересек Валхаллавеген, осторожно двинулся следом, стараясь не отпускать его слишком далеко.

Мауритсон шел к площади Карлаплан. Дважды он нервно озирался; в первый раз Гюнвальд Ларссон успел спрятаться за стоящим у тротуара фургоном, во второй –

нырнул в подворотню.

Нетрудно было сообразить, что Мауритсон направляется к метро. На перроне было мало людей, не так-то просто укрыться, но вроде бы все обошлось благополучно.

Мауритсон сел на поезд, идущий к центру, и Гюнвальд

Ларссон вскочил в следующий вагон.

У Хёторгет они вышли, и Мауритсон исчез в толпе.

Гюнвальд Ларссон весь перрон обрыскал – Мауритсон как сквозь землю провалился! И на лестницах не видно. Он поднялся на эскалаторе, обошел все пять выходов – пустой номер. В конце концов остановился перед витриной подземного магазина, кляня себя за невнимательность.

Неужели Мауритсон все-таки заметил его? В таком случае ничто не мешало ему перебежать через перрон и сесть на поезд, идущий в противоположную сторону.

Гюнвальд Ларссон мрачно посмотрел на итальянские замшевые туфли, которые охотно приобрел бы, будь в магазине его размер; он уже справлялся здесь несколько дней назад.

Только он повернулся, чтобы выйти из метро и сесть на автобус, идущий на Кунгсхольмен, как в другом конце подземного зала показался Мауритсон. Он направился к выходу на Свеавеген; к черному чемоданчику прибавился сверток с нарядной розеткой. Гюнвальд Ларссон дал ему подняться по лестнице и двинулся следом.

Дойдя по Свеавеген до авиационного агентства, Мауритсон вошел в кассовый зал. Гюнвальд Ларссон продолжал наблюдение, укрывшись за товарным фургоном на

Лестмакаргатан.

Через большие окна было видно, как Мауритсон подошел к стойке и обратился к высокой блондинке в синей форме.

Интересно, куда это он собрался? На юг, надо думать, к

Средиземному морю. А то и подальше, теперь многие в

Африке отдыхают. Стокгольм его, понятно, сейчас не устраивает – как только Мальмстрём и Мурен смекнут, что он их продал, ему несдобровать.

Мауритсон открыл чемоданчик, положил в него свой сверток – конфеты, что ли? – получил билет и сунул его в карман пиджака.

Выйдя на улицу, он не спеша направился в сторону площади Сергеля. Гюнвальд Ларссон проводил его взглядом и вошел в кассовый зал.

Девушка, которая обслуживала Мауритсона, искала что-то в картотеке.

– Слушаю вас, – обратилась она к Гюнвальду Ларссону, продолжая перебирать карточки.

– К вам сейчас подходил господин, мне нужно узнать,

купил он билет? И если купил – куда?

– Простите, но я не обязана отвечать на такие вопросы, – сказала блондинка. – А зачем это вам?

Гюнвальд Ларссон положил на стойку свой документ.

Девушка поглядела на удостоверение, потом на Гюнвальда

Ларссона и сказала:

– Насколько я понимаю, вас интересует граф фон

Бранденбург? Он взял билет до Йёнчёпинга на самолет, который вылетает в 15:40. На аэродром, вероятно, поедет на автобусе, он спрашивал расписание. Автобус отходит от площади Сергеля без пяти три. А что, граф…

– Спасибо, больше вопросов нет, – сказал Гюнвальд

Ларссон. – Всего доброго.

Идя к выходу, он соображал, с чего это Мауритсона вдруг потянуло в Иёнчёпинг. Потом вспомнил его анкетные данные: ну конечно, ведь он там родился, и там по-прежнему живет его мать.

Ясно, Мауритсон решил спрятаться у мамочки…

Гюнвальд Ларссон вышел на Свеавеген.

Он поглядел в сторону площади Сергеля – вдали, наслаждаясь солнышком, не спеша шагал Трезор Мауритсон Хольм фон Бранденбург.

Гюнвальд Ларссон взял курс в противоположную сторону. Ему нужен был телефон-автомат, чтобы созвониться с Колльбергом.

XXIII

Леннарт Колльберг явился на свидание с Гюнвальдом

Ларссоном, вооруженный всевозможными отмычками, чтобы открыть дверь квартиры на Армфельтсгатан. Правда, не мешало бы, кроме того, запастись ордером на обыск за подписью прокурора Ульссона. Однако их ничуть не тревожил тот факт, что они нарушают порядок. Расчет был прост: если в квартире Мауритсона найдется что-нибудь для Бульдозера, тот на радостях не станет придираться. А

не найдут ничего – ему необязательно знать о нарушении.

И вообще, о каком порядке можно говорить на такой службе…

К этому времени Мауритсон уже должен был вылететь из Стокгольма на юг – правда, не в Африку, но все же достаточно далеко, чтобы они могли работать без помех.

Все двери в этом доме были снабжены стандартными замками. Квартира Мауритсона не представляла исключения, и Колльберг в несколько минут справился с замком.

Правда, дверь еще запиралась двумя цепочками и задвижкой, но только изнутри. Очевидно, хозяин опасался гостей поназойливее, чем простые побирушки и разносчики, от которых его ограждала строгая надпись на эмалированной табличке, привинченной к дверному косяку.

Квартира состояла из трех комнат, кухни, прихожей, ванной и производила шикарное впечатление Обстановка довольно дорогая, правда, с налетом безвкусицы.

Они вошли в гостиную. Прямо перед ними стояла стенка, отделанная под благородное дерево: книжные полки, шкаф, встроенный секретер. Одну полку занимали дешевые книжонки, на других стояли всякие безделушки –

сувениры, фарфоровые фигурки, вазочки, блюдечки. На стенах висели олеографии и репродукции, какие можно приобрести в третьеразрядных магазинчиках.

Мебель, гардины, ковры – все это, несомненно, стоило немалых денег, однако подбор был случайный, материал, цвет, узоры плохо сочетались.

В одном углу стоял небольшой бар. На него достаточно было взглянуть, не надо даже принюхиваться к бутылкам за зеркальными дверцами, чтобы уже стало дурно. Лицевая сторона обтянута материей с каким-то странным узором: на черном фоне желтые, зеленые, розовые фигуры, не то инфузории, не то сперматозоиды, увиденные в микроскоп.

Тот же узор, только масштабом поменьше, повторялся на пластике столика.

Подойдя к бару, Колльберг отворил дверцы. Початая бутылка «Парфе д'Амур», остатки шведского десертного, нетронутая поллитровка пунша и порожняя бутылка из-под джина «Бифитер». Он поежился, закрыл дверцы и прошел в следующую комнату.

Судя по тому, что ее соединяла с гостиной открытая арка на двух колоннах, она, вероятно, была задумана как маленькая столовая. Окно-фонарь выходило на улицу. У

стены стояло пианино, в углу – приемник и проигрыватель.

– Прошу, музыкальный кабинет, – взмахнул он рукой.

– Что-то мне трудно представить себе, чтобы эта тварь сидела тут и играла «Лунную сонату», – сказал Гюнвальд

Ларссон.

Он подошел к инструменту, поднял крышку и заглянул внутрь.

– Во всяком случае, трупов здесь нет.

Когда общий осмотр закончился, Колльберг снял пиджак, и они взялись за работу всерьез. Начали со спальни.

Пока Гюнвальд Ларссон хозяйничал в стенном шкафу, Колльберг изучал ящики письменного стола. Долго они трудились молча, наконец, Колльберг нарушил тишину:

– Слышь, Гюнвальд.

Из шкафа донесся какой-то невнятный звук.

– Слежка за Русом ничего не дала, – продолжал

Колльберг. – Два часа назад он вылетел с Арланды. Как раз перед моим уходом Бульдозеру позвонили и доложили. Он жутко расстроился.

Гюнвальд Ларссон, кряхтя, высунул голову и сказал:

– Он бы поменьше загадывал да предвкушал победу, не приходилось бы так часто расстраиваться. Впрочем, Бульдозер подолгу не унывает, сам знаешь. Ну и как Рус провел дни своего отгула?

Он опять скрылся в гардеробе.

Колльберг задвинул нижний ящик стола и выпрямился.

– Не оправдал он надежд Бульдозера, не навел его на

Мальмстрёма и Мурена, – ответил он. – В первый вечер, это, значит, позавчера, ходил с девой в кабак, потом они купались ночью нагишом.

– Это я уже слышал. А дальше что было?

– А дальше он пробыл у этой девы почти до вечера, потом поехал в город и слонялся по улицам один, по видимости без определенной цели. Попозже отправился в другой кабак, с другой девой, но в озере больше не купался, а повез ее к себе в Мерсту. Сегодня утром подбросил ее на такси до Уденплан, там они расстались. Потом опять шлялся один, зашел в несколько магазинов, вернулся в

Мерсту, переоделся и поехал на аэродром. Словом, ничего захватывающего и, уж во всяком случае, ничего криминального.

– А купание нагишом? А то, что Эк видел из кустов?

Ему бы взять да составить протокол о нарушении приличий. Гюнвальд Ларссон выбрался из гардероба и затворил дверь.

– Ничего, – сообщил он. – Если не считать кучи отвратительнейшего тряпья.

С этими словами он направился в ванную, а Колльберг тем временем занялся зеленой тумбочкой, которая служила ночным столиком.

В двух верхних ящиках лежало всевозможное барахло: бумажные носовые платки, запонки, пустые спичечные коробки, половина шоколадки, несколько булавок, градусник, мятные таблетки, ресторанные счета и магазинные чеки, мужская санитария, шариковые ручки, открытка из

Щецина с текстом: «Водка, женщины, постель – что еще надо. Стиссе», сломанная зажигалка и тупая финка без чехла.

Сверху на тумбочке валялась книжонка; на обложке ковбой – ноги широко расставлены, в каждой руке по дымящемуся револьверу. «Перестрелка в Черном ущелье»…

Колльберг полистал книжку; из нее на пол выпала цветная фотография, любительский снимок – на лодочной пристани сидит молодая женщина в шортах и белой тенниске. Темные волосы, заурядное лицо. На обороте вверху было написано карандашом: «Мёйя, 1969». Пониже – синими чернилами и другим почерком – «Монита».

Он сунул фотографию обратно в книгу. Потом выдвинул нижний ящик – он был глубже двух других – и позвал

Гюнвальда Ларссона.

– Нашел тоже место, где держать точило, – сказал он. –

Или это вовсе не точило, а какое-нибудь новейшее приспособление для массажа?

– Интересно, зачем оно ему понадобилось, – произнес

Гюнвальд Ларссон. – Вот уж кто не похож на любителя деревянных поделок. А может, просто стащил где-нибудь?

Или получил в уплату за наркотики?

Он вернулся в ванную.

Через час с небольшим осмотр квартиры и мебели был завершен. Ничего особенного они не нашли – ни ловко спрятанных денег, ни уличительных писем, ни оружия; самые сильнодействующие медикаменты – таблетки от головной боли да сельтерская вода.

Напоследок они осмотрели кухню, обшарили все ящики и шкафы. Холодильник был включен и полон продуктов –

видимо, Мауритсон уехал ненадолго. Измученного диетой, вечно голодного Колльберга больше всего смущал копченый угорь, даже в животе забурчало. Но он совладал с собой и решительно повернулся спиной к холодильнику с его соблазнами.

За кухонной дверью на крючке висело кольцо с двумя ключами.

– От чердака, – сказал Колльберг, показывая на них.

Гюнвальд Ларссон подошел, снял кольцо с крючка, осмотрел ключи и добавил:

– Или от подвала. Давай проверим.

К чердаку ключи не подошли. Тогда они спустились на лифте до первого этажа и протопали по лестнице в подвал.

Большой ключ подошел к патентованному замку огнеупорной двери, за которой начинался короткий проход с двумя дверьми по сторонам. Открыв правую, они увидели выход шахты мусоропровода и подвешенный на каркасной тележке большой мешок из желтого пластика. Около стены

– еще три тележки; два мешка – пустые, третий до краев наполнен мусором. В одном углу стоял совок и веник.

Дверь напротив была заперта; за ней, судя по надписи, помещалась домовая прачечная.

Проход упирался в длинный поперечный коридор, разделявший два ряда нумерованных дверей с висячими замками всех родов.

Колльберг и Гюнвальд Ларссон довольно скоро нашли замок, к которому подходил меньший ключ.

В чулане Мауритсона хранилось только два предмета –

старый пылесос без шланга и большой чемодан. Гюнвальд

Ларссон заглянул внутрь пылесоса.

– Пусто, – сообщил он.

– Зато здесь не пусто, смотри, – ответил Колльберг, который в это время расковырял замочек чемодана.

Он поднял крышку, и Гюнвальд Ларссон увидел четырнадцать больших бутылок пятидесятиградусной польской водки, четыре кассетных магнитофона, электрический фен и шесть электробритв в заводской упаковке.

– Контрабанда, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Или же скупка краденого.

– А по-моему, вознаграждение за наркотики, – возразил

Колльберг. – Конечно, не худо бы конфисковать водку, но лучше оставить все, как было.

Он запер чемодан, и они вышли в коридор.

– Что ж, не совсем зря трудились, – подвел итог

Колльберг. – Правда, Бульдозера порадовать нечем. Осталось только повесить ключи на место, и можно сматываться. Здесь больше делать нечего.

– Осторожный жук этот Мауритсон, – отозвался Гюнвальд Ларссон. – Может быть, у него есть еще квартиры…

Не договорив, он указал кивком на дверь в конце коридора. На двери красной краской было выведено: БОМ-

БОУБЕЖИЩЕ.

– Поглядим, если открыто, – предложил Гюнвальд

Ларссон. – Заодно уж…

Дверь была открыта. Бомбоубежище явно служило велосипедным гаражом и складом для всякого хлама. Они увидели несколько велосипедов, разобранный мопед, две детские коляски, финские сани и старомодные санки с рулем. У стены – верстак, под ним на полу – пустые оконные рамы. Слева от двери – лом, две метлы, лопата для снега и два заступа.

– Мне всегда не по себе в таких помещениях, – произнес Колльберг. – В войну, когда устраивали учебные тревоги, я все представлял себе, что будет, если в самом деле разбомбят дом и бомбоубежище завалит. Кошмар…

Он обвел глазами закуток. В углу за верстаком стоял старый деревянный ларь с полустершейся надписью ПЕ-

СОК. На крышке ларя поблескивало цинковое ведро.

– Гляди-ка, – сказал Колльберг, – ларь с песком, еще с войны стоит.

Он подошел, снял ведро и поднял крышку.

– Даже песок остался.

– Слава Богу, не понадобился, – заметил Гюнвальд

Ларссон. – Во всяком случае, не для борьбы с зажигательными бомбами. А это что у тебя?

Он смотрел на предмет, который Колльберг только что извлек из недр ящика и положил на верстак.

Зеленая американская брезентовая сумка армейского образца.

Колльберг открыл сумку и выложил на верстак содержимое.

Скомканная голубая рубашка.

Светлый парик.

Синяя джинсовая шляпа с широкими полями.

Темные очки.

И пистолет – «лама автомат» сорок пятого калибра.


XXIV

В тот летний день три года назад, когда молодую женщину по имени Монита сфотографировали на пристани у Мёйя в шхерах под Стокгольмом, она еще не была знакома с Филипом Трезором Мауритсоном.

Это было последнее лето ее шестилетнего брака с Петером: осенью он познакомился с другой женщиной и сразу после рождества оставил Мониту с пятилетней дочерью

Моной. Идя навстречу его желанию, она подала в суд заявление о срочном разводе по причине измены – он спешил расписаться с новой женой, которая была уже на пятом месяце, когда ему оформили развод. Моните осталась двухкомнатная квартира в Хёкарэнгене, и Петер вовсе не претендовал на ребенка. Он отказался даже от права регулярно общаться с дочерью; вскоре выяснилось, что он устранился и от обязанности платить алименты.

Развод тяжело отразился не только на материальном положении Мониты – больше всего в этой печальной истории ее огорчило то, что пришлось бросить курсы, на которые она недавно поступила.

Она уже давно почувствовала, как ее сковывает недостаточное образование, и ведь ее вины тут не было, просто не представилось возможности учиться в высшей школе или хотя бы получить специальность. После обязательных девяти классов она решила год отдохнуть от учебников. В

конце этого года Монита познакомилась с Петером, вышла замуж, и мысль об учении пришлось отложить. На следующий год родилась дочь. Петер тем временем поступил на вечерние курсы, и, только когда он их окончил, за год до развода, наступила ее очередь. Но после его ухода ей и вовсе стало не до учения, ведь няню найти было невозможно, а и найдешь – где денег взять?

Первые два года после рождения ребенка Монита сидела дома, но как только удалось пристроить дочь на день к частной воспитательнице, пошла на работу. Она и раньше –

то есть после школы и почти до самых родов – служила в разных местах; за неполных два года успела поработать и в канцелярии, и кассиршей в магазине самообслуживания, и продавщицей, и упаковщицей на фабрике, и официанткой.

Такая уж у нее была беспокойная натура: как только становилось неинтересно, хотелось чего-то нового, она меняла работу.

Но когда Монита после невольного двухлетнего перерыва спять начала искать место, оказалось, что с работой в стране стало хуже, возможностей выбора куда меньше. Без специальности и полезных знакомств она могла рассчитывать лишь на самую нудную работу, с невысоким жалованьем. Надоест на одном месте – уже не так-то просто найти другое. Правда, как только она опять начала учиться и появилась перспектива, стало легче переносить убийственное однообразие конвейера.

Три года Монита работала на химико-технологической фабрике в южном пригороде Стокгольма, но после развода, когда она осталась одна с дочерью и пришлось перейти на укороченный рабочий день с меньшей оплатой, эта работа ее уже никак не устраивала. В приступе отчаяния она уволилась, хотя и не представляла себе, что будет дальше.

А безработица все росла, теперь даже опытные специалисты и люди с высшим образованием соперничали из-за низкооплачиваемых мест, далеко не отвечающих их квалификации.

Некоторое время Монита тянула на скудное пособие по безработице. На душе становилось все тяжелее. Только и думай о том, как свести концы с концами; квартплата, еда и одежда для дочери поглощали все, что удавалось наскрести. О том, чтобы самой одеться, она уже и не мечтала, бросила курить, но кипа неоплаченных счетов продолжала расти. В конце концов она поступилась самолюбием и обратилась к Петеру – как-никак он задолжал ей алименты.

Петер заявил, что ему надо о своей семье думать, но все же дал ей пятьсот крон, которые сразу ушли на оплату самых неотложных долгов.

Если не считать трех недель временной работы на коммутаторе и двух недель сортировщицей в большой пекарне, Монита всю осень 1970 года слонялась без дела.

Вообще-то ей такой образ жизни не был противен – разве плохо утром подольше поспать, а днем заниматься с Моной? Не будь денежных забот, она вовсе не рвалась бы на службу. Стремление учиться поумерилось: зачем тратить силы и время, залезать в долги, когда единственная награда

– никчемное свидетельство да мысль о том, что ты приобрела какие-то там знания? К тому же Монита начала догадываться, что высокого заработка и хороших условий труда еще не достаточно, чтобы получать радость от участия в общественном производстве.

Под рождество она вместе с Моной поехала к старшей сестре в Осло. Родители погибли в автомобильной катастрофе пять лет назад, кроме сестры, у нее никого не осталось, и с тех пор у них вошло в обычай встречать рождество вместе. Чтобы купить билет, Монита отнесла в ломбард обручальные кольца родителей и еще кое-какие безделушки, полученные в наследство. Провела в Осло две недели, прибавила за это время три килограмма и вернулась после Нового года в Стокгольм в совсем другом настроении.

В феврале 1971 года Моните исполнилось двадцать пять лет.

С тех пор как Петер оставил ее, прошел год. У нее было ощущение, что за этот год она переменилась больше, чем за все годы брака. Прибавилось жизненного опыта и уверенности в себе – это хорошо. Правда, она к тому же ожесточилась и стала грубее, а это ее меньше радовало.

И она очень тяготилась одиночеством.

Мать-одиночка с шестилетним ребенком, требующим постоянного внимания, живущая в большом доме, где каждый замыкался в своей скорлупе, без работы, без денег

– что она могла сделать, чтобы вырваться из вынужденной изоляции?

Прежние друзья и знакомые перестали наведываться, самой по гостям ходить недосуг – нельзя оставлять дочку одну, да и не очень-то поразвлекаешься, когда в кошельке пусто. Первое время после развода подруги еще навещали ее, но ведь Хёкарэнген – край города, ехать далеко… К

тому же она нередко хандрила и, вероятно, наводила на них такую тоску, что в конце концов отбила охоту поддерживать с ней отношения.

Монита ходила гулять с дочкой, брала в библиотеке кучу книг, которые читала в часы полного уединения, когда

Мона спала. Телефон звонил редко, самой звонить некому, и когда его отключили за неуплату, она этого почти и не заметила. Она чувствовала себя в своей квартире как в тюрьме, но постепенно заточение стало для нее залогом покоя, а жизнь за стенами ее унылой квартирки казалась все более чуждой и нереальной.

По ночам, когда Монита бесцельно бродила по комнатам, не в силах читать от усталости и не в силах уснуть от душевной смуты, ей иногда казалось, что она сейчас сойдет с ума. Только поддайся чуть-чуть, уступи, и безумие прорвет последние барьеры.

Она подумывала о самоубийстве; все чаще чувство безнадежности и тревоги достигало такой силы, что только мысль о ребенке удерживала ее от последнего шага.

Будущее дочери сильно тревожило Мониту, нередко она даже плакала от горечи и бессилия. Ей хотелось, чтобы

Мона росла в человеческих условиях, окруженная заботой и теплом, а не в такой среде, где погоня за деньгами и социальным престижем, стремление возвыситься над другими делают людей врагами, где слова «приобретать» и «иметь» соединяют знаком равенства со словом «счастье».

Хотелось, чтобы дочь могла развиваться свободно и естественно, чтобы ее не втискивали в одну из заготовленных государственных ячеек. Хотелось, чтобы ее ребенок узнал радость труда и общения, жил без тревог, уважая себя.

Казалось бы, все это – элементарные предпосылки для человеческого существования. Однако Монита отлично сознавала, что в Швеции ни о чем таком мечтать не приходится.

Но как добыть денег, чтобы покинуть страну?. И на смену отчаянию и тоске приходила апатия и полная отрешенность.

Вернувшись домой из Осло, она решила взять себя в руки и что-то предпринять.

Прежде всего надо было пристроить Мону: самой станет посвободнее и дочь не будет все одна да одна. Монита в десятый раз обратилась в детский сад поблизости от своего дома, и ей вдруг повезло – Мону приняли.

После этого она без особого энтузиазма принялась искать работу по объявлениям.

И все время мозг ее сверлила одна мысль: как раздобыть денег? Чтобы в корне изменить свою