Book: Спастись от опасных мужчин



Спастись от опасных мужчин

Сол Лелчек

Спастись от опасных мужчин

S.A. Lelchuk

SAVE ME FROM DANGEROUS MEN


© Перевод на русский язык, Татищева Е.С., 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Неделя первая

1

Этот бар находился в Западном Окленде. Просто приземистая бетонная коробка посреди парковки. Голубой свет от неоновой рекламы пива «Бад лайт» падал на припаркованные перед входом полдюжины обшарпанных легковушек и грузовиков. Я никогда не бывала здесь раньше. И, вероятно, никогда не приеду сюда опять. Я остановилась на краю освещенной части парковки, заглушила двигатель красного мотоцикла «Априлья», на котором приехала. И вошла в бар. Был вечер пятницы, самое его начало, чуть больше девяти. У стойки бара сидели с полдюжины крутых на вид мужчин, еще несколько таких же находились за столиками, и двое играли в пул[1]. Кроме меня, девушка в баре была только одна – она расположилась вместе со своим парнем в темной кабинке в углу, и между ними на столике стоял кувшинчик пива. В носу у нее было кольцо. Мне всегда было интересно, действительно ли носить кольца в носу так больно, как кажется со стороны.

Я подошла к стойке бара:

– «Хейнекен».

– Пять долларов.

Бармен был крупный пузатый мужчина, судя по его лицу, еще не достигший пятидесяти лет, с проседью в волосах. Он разглядывал меня откровенно, ничуть не скрываясь. Как и все остальные мужчины в баре. Ну и что?

Я взяла у него пиво, отпила большой глоток и направилась в дамский туалет. Там пахло антисептиком и полотерной машиной. Я посмотрела в щербатое зеркало и окинула себя внимательным взглядом. Я высокая, во мне пять футов восемь дюймов[2], а сейчас, в тяжелых мотоциклетных ботинках, я казалась еще выше. Выпростала свои темно-рыжие волосы из-под мотоциклетного шлема и пригладила их. Меня никогда не назвали бы тощей, но я держу свое тело в хорошей форме. Посмотрела на свои вареные в обтяжку джинсы с поясом ниже талии, белый топ с бретелькой через шею, под которым виднелась полоска плоского живота, и черную кожаную куртку-бомбер с расстегнутой молнией. Чуть-чуть теней, подчеркивающих мои зеленые глаза, чуть-чуть красной губной помады, которой я обычно никогда не пользуюсь… В общем, смотрелась я неплохо.

Можно начинать.

Выйдя из туалета, я направилась к бильярдному столу и бросила на него монету в двадцать пять центов.

– Играю.

Двое мужчин у бильярдного стола были примерно моего возраста – немного за тридцать. Оба окинули меня голодными взглядами, которыми мужчины часто смотрят на женщин. Вид у них был почти хищный. Как будто им хотелось меня съесть. Как будто, просто заговорив с ними, я куснула кого-то из них за мочку уха и шепотом сказала какую-то непристойность. Тот из мужчин, который был повыше, небрежно держал кий одной рукой. Он повернулся обратно к столу. На нем была надетая козырьком назад черная бейсболка с вышитыми серебряной нитью названием и логотипом «Рейдерс»[3]. Он тщательно прицелился и загнал в лузу последний полосатый шар. При этом ударил по нему сильнее, чем надо. Мужчины обычно так и делают. Только по-настоящему хорошие игроки в пул воздерживаются от искушения бить по шарам слишком сильно, кидая понты. Он прицелился опять, ударил чуть медленнее по битку, и тот, столкнувшись с шаром под номером восемь, неторопливо закатил его в лузу. Партия.

– Ты в игре, – сказал он и наклонился, чтобы опустить несколько четвертаков в щель автомата, выпускающего шары на стол.

– Сыграть предложила я, так что и монеты за мной.

Мужчина остановился и пожал плечами:

– Как хочешь.

Я взяла со стола свой четвертак и достала из кармана еще три. Положила сумку рядом со своим пивом и наклонилась, чтобы опустить монеты в щель. И почувствовала, как все мужчины в баре уставились на мой обтянутый джинсами зад. Затем сложила шары в пирамиду.

– А ты хоть знаешь, как вообще надо держать инструмент? – спросил меня второй из игроков, плотоядно ухмыляясь и сделав акцент на слове «инструмент». Он был ниже меня ростом, и из-под его покрытой пятнами футболки вываливалось пивное брюшко. У мужика был такой вид, будто он ожидал, что после этих слов я пойду с ним в мужской туалет и подрочу ему. Я не снизошла до ответа. Просто подошла к подставке для киев, выбрала самый прямой из них и немного покатала его по столу. Этот кий явно знавал лучшие времена, но сойдет и он.

– Ты играешь на поцелуи, детка?

Это сказал мой будущий противник, парень в бейсболке. Вероятно, такую же хрень мужики повторяют в каждом баре по всей стране. В каждом баре по всему миру.

Я подняла взгляд и посмотрела на него.

– Если мне захочется полизаться, я пойду на школьный бал.

– А, строишь из себя крутую, – ответил он, похоже, решив, что я с ним флиртую. – Ничего, в конце концов, всем вам хочется одного и того же.

Я продолжала смотреть на него.

– Никого я из себя не строю. Просто играю на деньги. Если только ты сам не предпочитаешь играть только на выпивку. Это твой стол, так что решать тебе.

Сказав это, я не оставила ему выбора.

– Обычно я не беру деньги у девушек.

Я сунула руку в задний карман джинсов и бросила на стол пятидесятидолларовую купюру.

– Мельче у меня нет.

Мужчина переглянулся со своим приятелем. Они явно гадали, чего от меня ждать.

– Ладно. – Он порылся в своем бумажнике и положил на стол две бумажки по двадцать долларов и одну десятку. – Разбиваю я.

При виде выложенных на стол денег у людей всегда просыпается интерес.

Он удачно разбил пирамиду. Загнал в лузу два одноцветных шара, так что ни один из них не коснулся полосатого, затем положил еще два, но потом запорол дуплет. Что означало, что он играет в пул не лучше и не хуже любого из тех игроков, которых можно встретить в баре, имеющем бильярдный стол. То есть не слишком плохо, но и не слишком хорошо. Средне. Это меня устраивало. Главное в первой партии отнюдь не выигрыш. Главное в ней – выяснить, какие именно из игровых приемов предпочитает применять твой противник и насколько хорошо они ему удаются. Выигрыш здесь – это второстепенная цель.

Я отпила большой глоток пива, затем, не произнеся ни слова, обошла половину стола, загоняя шары в лузы. Медленно, неторопливо. Ударяя битком по очередному шару так, чтобы следующий оказался именно там, где мне будет нужно, чтобы загнать в лузу и его. Думая не о том, что я делаю сейчас, а о том, что хочу сделать после. Шары катились по обшарпанному зеленому покрытию стола, и, когда биток соприкасался с полосатым шаром, раздавался тихий вежливый стук. Говорят, единственное, что отличает гроссмейстеров от шахматистов-любителей, – это количество последующих ходов в игре, которые они способны просчитать. Я всегда считала, что в этом плане пул немного похож на шахматы.

Когда я не сумела забить очередной свой шар в лузу, мой противник взял у меня кий, и во взгляде его появилась решимость. Он сосредоточился. Теперь он видел, что имеет дело не просто с очередной обладательницей аппетитной попки, и ему совсем не хотелось терять свои пятьдесят баксов. Я его не винила. Мне еще никогда не встречался такой человек, которому нравилось бы терять деньги.

Он ударил – и промазал. Наверное, из-за нервов. Теперь за нашей игрой наблюдало еще больше посетителей бара.

Я была в ударе, чувствуя себя раскованно и спокойно. Загнала в лузы все оставшиеся полосатые, затем молча постучала кием по той лузе, которая находилась в одном из дальних углов стола, и прицелилась в шар-восьмерку.

И тихонько закатила его в указанную мною лузу. Партия.

Взяв со стола деньги моего противника, я сунула их в карман. А свою пятидесятку оставила на столе.

– Хочешь попытаться отыграть свои деньги, Джек?

Он уже здорово разозлился:

– Да, черт возьми! И на этот раз я буду играть всерьез.

– Тогда выкладывай наличные. Ты проиграл. Готовь шары.

Я оставила свои пятьдесят долларов на столе, как ни в чем не бывало повернулась и опять подошла к стойке бара:

– Порцию «Джеймсона» и еще одно пиво.

На меня с вожделением посмотрел мужчина постарше. Он был одет в футболку с эмблемой баскетбольной команды «Голден стейт уорриорз», а на подбородке у него красовались крошки от картофельных чипсов.

– Как любезно с твоей стороны, крошка… Тебе не было никакой нужды заказывать мне выпивку.

Я не удостоила его даже взглядом, а просто презрительно промолчала. Он покраснел и, отведя глаза, снова уставился в столешницу стойки. Я одним глотком выпила свой виски, бросила на стойку одну из двадцаток парня в бейсболке с надписью «Рейдерс», взяла заказанное пиво и, не утруждая себя вопросом о сдаче, пошла обратно к бильярдному столу.

Мой противник уже сложил шары в пирамиду, но так, что между шаром на ее вершине и остальными остался сантиметровый зазор. Тоже мне, хитрец. Он явно думает, что в честной игре ему меня не победить. Я обошла стол и молча сдвинула шары, чтобы убрать зазор.

– Наверное, он случайно откатился, – смущенно сказал Джек, осознав, что пойман с поличным.

– Наверное, – ответила я. – Деньги на стол.

Он опять начал рыться в бумажнике. На этот раз купюры были меньшего достоинства, и, чтобы набралось пятьдесят долларов, ему пришлось положить на стол несколько бумажек в один доллар. Я глотнула холодного пива и разбила пирамиду. Теперь уже почти все мужчины в баре собрались вокруг бильярдного стола.

– У этой горячей штучки хороший удар.

– Интересно, она и в другом так же хороша?

– Я вам вот что скажу: я мог бы смотреть на то, как она нагибается, хоть всю ночь напролет.

Не обращая на них внимания, я снова обыграла парня в бейсболке. Он продулся в пух и прах. Добрался до стены и сел, ссутулившись и прислонившись к ней.

Его приятель с пивным брюшком тоже захотел сразиться со мной. Может быть, затем, чтобы отомстить за своего товарища, а может быть, чтобы получить возможность еще какое-то время пялиться в вырез моего топа, в котором была видна ложбинка между грудями. Зачем именно, мне было по барабану. У него я выиграла двадцать долларов, потому что больше у него не было.

И тут я увидела его.

Должно быть, он вошел в бар, когда я завершала последнюю партию, потому что не заметила его в дверях. Он прислонился к стойке, держа в руке кружку с пивом. Я взглянула на свои часы. Десять сорок.

Я подошла к музыкальному автомату. Мужчины не сводили с меня глаз. Достав из кармана еще несколько четвертаков, я опустила их в щель в автомате и выбрала одну из песен «Роллинг стоунз». Потом вернулась к бильярдному столу – на сей раз слегка покачивая бедрами. Медленно отпила из кружки глоток пива.

– Есть еще желающие поиграть?

Я выиграла еще у кого-то из них. Мне было все равно, у кого. Мужчина, вошедший в бар недавно, продолжал сидеть у стойки, но с любопытством наблюдал за теми, кто стоял у бильярдного стола. Наблюдал за мной. И строил догадки. Его внимание было сосредоточено на мне.

Я взяла со стола свои деньги.

– Мне хочется выпить. Стол свободен. На сегодня все.

Я вернулась к стойке. И впервые за весь этот вечер сняла куртку. Села неподалеку от него, оставив между ним и собой один незанятый высокий барный стул. Да, это был он. На пару лет старше меня. Плотный, с черной эспаньолкой и тусклыми глазами. Широкоплечий, с сине-зелеными татуировками на обоих предплечьях.

Я поймала взгляд бармена.

– Еще один «Хайнекен». И порцию «Джеймсона».

На сей раз я выпила виски не сразу. Оставила его на стойке, а сама, попивая пиво, уставилась на ее обшарпанную поверхность. Кто-то вырезал на дереве надпись: «РС и КД навсегда». Интересно, РС и КД все еще вместе? Я поставила бы свои деньги на то, что они разошлись.

– Говорят, что пить в одиночку – это дурной тон.

Я повернулась к нему. И впервые за то время, которое прошло с тех пор, как он вошел в бар, посмотрела ему прямо в лицо.

– Хотелось бы узнать, кто именно это говорит…

Он рассмеялся.

– А на хрена это знать? Я лично понятия не имею, кто это сказал.

– Ну так закажите себе что-нибудь и вы.

– Думаю, так я и сделаю. – Он кивнул бармену: – Налей мне того же виски, которое налил даме, Тедди. Плачу за двоих.

– Нет, – поправила его я. – Я плачу за свою выпивку сама.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Никогда еще не видел женщины, которая отказалась бы от бесплатной выпивки.

– Все когда-нибудь случается в первый раз.

– Думаю, вы можете себе это позволить – после того, как столько выиграли за бильярдным столом…

– Я могла себе это позволить и тогда, когда только что вошла в этот бар. Могу и сейчас.

Он снова рассмеялся.

– Да вы просто огонь!

– Вы меня совсем не знаете, – сказала я.

– А мог бы.

– Что могли бы?

– Узнать вас. Узнать получше.

– Если бы что?

Он пожал плечами:

– Ну, наверное, если бы мы продолжили это разговор.

Я подняла свой бокал с виски:

– Ваше здоровье.

Мы чокнулись и выпили.

– Раньше я вас здесь не видел, – заметил он.

– Это потому, что раньше я сюда не заходила.

– А почему зашли сегодня?

Я провела ногтем, накрашенным красным лаком, по надписи на столешнице стойки, опять подумав о РС и КД.

– Вам действительно хочется это знать?

– Да, в общем, нет.

– Вот именно. Я сейчас здесь. Вы тоже. Зачем доискиваться до первопричины?

– Вопрос снят. – Он посмотрел на бармена: – Еще два виски. За свое платит она. – Снова повернулся ко мне: – Кто сказал, что старого пса не научишь новым трюкам?

– Это вы – старый пес?

Он подмигнул мне:

– Не такой уж и старый.

– Тогда мы, возможно, попробуем научить вас двум-трем новым трюкам.

Бармен поставил на стойку еще две порции «Джеймсона». И мы выпили их.

– Мне скучно, – сказала я.

Не оглядываясь, соскользнула вниз со своего высокого табурета, еще раз подошла к музыкальному автомату и выбрала более медленную песню – «Люби меня дважды» группы «Дорз». И, не отходя от автомата, начала медленно танцевать сама с собой. Все мужчины в баре уставились на меня. Я почувствовала, что он подошел ко мне сзади. Увидела его совершенно ясно. Как будто у меня были вторые глаза на затылке. Потом на мое бедро легла его большая рука. Он начал танцевать вместе со мной. Я не стала его останавливать. Он прижался ко мне сзади. Мой острый язык был надежно спрятан за сжатыми зубами, и я не сказала ничего, чтобы его остановить. Мы протанцевали до самого конца песни.

– Тебе стоит зайти ко мне, – сказал он, когда музыка стихла.

Я чуть заметно улыбнулась.

– В самом деле?

– Ты выпила. Не стоит садиться за руль.

Моя улыбка стала шире.

– Ого, ты заботишься о мне…

Он тоже широко улыбнулся.

– Я забочусь о нас обоих. Пойдем. Я живу в миле отсюда, на этой же улице. У меня есть бутылка отличного шотландского виски, которую мы могли бы вместе начать. – Он сделал многозначительную паузу. – А еще у меня есть яйца и кофе. На завтрак.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Хочу сказать тебе кое-что. Мы никогда не будем завтракать вместе. Это без вариантов.

В его глазах блеснул гнев.

– Ты могла бы сказать мне это еще час назад. Тогда мне не пришлось бы попусту тратить время.

Он повернулся ко мне спиной и двинулся обратно к стойке бара.

Я дала ему сделать три шага, а потом сказала:

– Но я не говорила, что не зайду.

Остановившись, он быстро развернулся.



2

Я села на свой мотоцикл и двинулась вслед за его машиной, наслаждаясь ночным воздухом, приятным ощущением того, что мои затянутые в кожаные перчатки пальцы сжимают руль, могучей силой ветра, вливающегося в мою грудь. Я всегда терпеть не могла ездить с ветровым стеклом. Мне надо чувствовать, как меня обнимает и поддерживает ветер. Иногда мне казалось, что мой мотоцикл – это единственное место на земле, где я могу обрести покой. Я не смогла бы сказать, насколько ужасна эта мысль. И верна ли она.

Он жил в небольшом доме с многоскатной крышей, мансардами и террасой, находящемся здесь же, в Западном Окленде. Близко от порта. Настолько близко, что я могла слышать шум движения на скоростной автостраде и видеть портовые огни. А еще массивные краны и штабеля грузовых контейнеров, загораживающие спокойную темную поверхность воды. И поднимающееся в бледное ночное небо неясное оранжевое свечение. И на том берегу залива мерцающие огни Сан-Франциско.

Я увидела, как его машина поворачивает на подъездную дорожку, ведущую к его дому, но сама припарковала свой мотоцикл только после того, как проехала еще один квартал. Прикрепила свой шлем к мотоциклу и положила перчатки в сумку. Потом двинулась назад, к его дому. Он ждал меня, стоя у парадной двери.

– Почему ты не припарковалась на подъездной дорожке?

– Я никогда не паркуюсь на подъездных дорожках незнакомых людей.

– Нам с тобой уже недолго оставаться в этом статусе.

– Может быть, и так.

Его гостиная выглядела невзрачно. Пара старых кресел и обитый черной кожей диван, стоящие перед телевизором, переключенным на канал развлекательных и спортивных передач. На журнальном столике лежал джойстик от игровой приставки, а рядом с ним – несколько грязных тарелок. Он выключил звук идущей по телевизору передачи, пошел на кухню и вернулся, неся бутылку виски и два бокала. Это было всего-то «Фэймос граус». Интересно, какой же виски он тогда считает плохим?

Он врубил песню какой-то рок-группы, неумелое подражание «Металлике»: громкость такая же, а таланта ноль. Потом разлил виски по бокалам и махнул рукой:

– Пододвинь кресло к столу. Не стесняйся.

Я отпила небольшой глоток.

– Мне лучше притормозить, иначе я напьюсь допьяна.

– А по-твоему, напиться допьяна – это плохо?

– Думаю, это зависит от того, что случится потом.

– А чего бы ты хотела?

– Скоро увидишь.

– О господи! – воскликнул он. В голосе его звучали одновременно изумление и досада. – Разговаривать с тобой – все равно что взламывать секретный код.

Я пропустила его слова мимо ушей. Огляделась по сторонам и почувствовала, как все встает на свои места. Было уже за полночь.

Уже почти пора.

Я кивком показала на бледно-лиловые занавески на окне:

– Вот уж не представляла тебя в амплуа декоратора.

На стене над диваном висела фотография. На ней был изображен сидящий сейчас передо мной мужчина. Одной рукой он обнимал женщину, оба держали в руках бокалы и улыбались. На ней было черное платье, на нем – темно-бордовая рубашка и алый галстук. Вокруг них толпились люди. То ли праздничная вечеринка в офисе, то ли прием по случаю чьей-то свадьбы. В общем, какое-то светское сборище. Женщину на фотографии нельзя было назвать хорошенькой. Она была полновата, с невзрачными, заурядными чертами лица, но выглядела счастливой, и на лице ее сияла искренняя улыбка.

Он вслед за мной посмотрел на занавески и явно смутился.

– Их подобрал не я.

– А кто? Твоя сожительница? Подруга?

– Можешь назвать ее сожительницей, да.

– А сейчас она здесь?

– Нет.

– Сегодня вернется?

– Нет, но не все ли равно? – Он налил в свой бокал еще виски. – Какое это имеет значение?

– Думаю, никакого.

– Послушай, я стараюсь не вести себя как эгоист, но у меня была долгая и нелегкая неделя. Я так наговорился, что больше не могу. Ты хочешь еще выпить или предпочитаешь сразу пойти туда? – Он кивком показал на полуоткрытую дверь. Дверь спальни.

– Я тебе уже говорила – ты скоро поймешь, чего я хочу.

– К чему эти чертовы загадки? – воскликнул он. – Я снял тебя в баре. Мы с тобой не пара влюбленных подростков из старшей школы. Мы оба знаем, чего хотим. Так зачем же ходить вокруг да около?

– А у тебя вспыльчивый характер.

– У меня стояк.

– Я все-таки выпью.

– Конечно. – Он налил виски.

Я взяла бокал. Отпила. Потом встала, сняла куртку и повесила ее на стул. И осталась стоять в топе, джинсах и ботинках.

– Так лучше?

– Ух ты, – сказал он. – Ты первоклассная штучка. Мне крупно повезло.

– Теперь твоя очередь.

– Вот это другой разговор. – Он залпом осушил свой бокал и встал.

Это был крупный мужчина, ростом около шести футов и одного дюйма, весом за двести фунтов[4], с крепко сбитым телом. Он стянул с себя футболку, и стало видно, что его грудь покрыта густыми черными волосами.

– Еще, – сказала я.

– Как скажешь. Я никогда не отличался стеснительностью.

Он расстегнул ремень, скинул с ног полуботинки, стянул джинсы и остался стоять в одних только «боксерах» и носках. Насчет стояка не шутка. Он опять опустился в кресло и развалился в нем.

– Иди ко мне, детка. Пора снять с тебя эти ботинки.

Я посмотрела на него и поставила бокал на столик. Достала из сумки мотоциклетные перчатки и надела на руку первую из них. Натянула ее так, чтобы металлические накладки на коже оказались точно над костяшками пальцев.

Он уставился на меня:

– Ты что, кожаная фетишистка?

Я не ответила. Только надела вторую перчатку.

– Послушай, – сказал он, – не знаю, что именно тебя заводит, но садомазо не по мне. Я не из тех, кто любит, чтобы его шлепали по заду, секли или заставляли наклоняться.

Я опустила глаза и снова посмотрела на него:

– А знаешь что?

– Что?

– Думаю, я сегодня не в настроении.

Его глаза сузились от злости:

– Это что, шутка?

– Да нет.

– Перестань гнать хрень.

– А почему бы и нет?

– Ты явилась ко мне, выпила мое бухло, заставила меня, черт возьми, раздеться. Думаешь, я пригласил тебя к себе потому, что мне хотелось поговорить?

– Где твоя подружка? – спросила я.

– О чем ты?

– Ах да, конечно. Сожительница, – сказала я тоном, полным презрения, показывая кивком на фотографию на стене.

– Мы с ней расстались.

– Я все равно не стану с тобой трахаться.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

– Ну ладно, – сказал он. – Тогда выметайся отсюда на хрен, чокнутая сучка. Ну же, катись.

– А что, если я не уйду?

Выражение его лица изменилось. Стало угрожающим.

Оно словно говорило: беги отсюда без оглядки, не то пожалеешь.

Но я не сдвинулась с места.

Он сжал руки в кулаки и так стиснул челюсти, что под кожей заходили желваки.

– Меня достали твои игры. Я не знаю, кто ты такая и чего тебе надо, и мне все равно.

– В этом-то и суть, – сказала я. – Тебе не должно быть все равно, когда речь идет о таких вещах.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Я знаю одно – ты сейчас в моем доме, и, если ты не уберешься отсюда через пять секунд, я выкину тебя вон, и ты у меня будешь валяться на обочине вместе со вчерашним мусором.

Я продолжала глядеть на него так же невозмутимо. И молча.

– Я не шучу.

Я все так же молчала.

– Пять.

Я не произнесла ни слова.

– Четыре. Три. Я говорю серьезно.

Я по-прежнему не сводила с него глаз. Все так же молча.

– Два. Это последний твой шанс. Я не шучу.

Я сделала спокойный вдох. И медленный выдох. Почувствовала, как в моих ушах в знакомом ритме колотится пульс. Мы уже почти дошли до момента, когда можно будет начинать.

Почти.

– Один.

Я сделала еще один вдох.

И медленный выдох.

– Ну что ж, ты сама напросилась. – Он начал вставать со своего кресла, все так же сжимая кулаки.

Я подождала, когда он встанет наполовину так, чтобы оказаться в неустойчивом равновесии, стоя на полусогнутых ногах и неуклюже пытаясь податься вперед.

Сделала шаг вперед и ударила его.

Я левша. Так что в него с силой врезался мой левый кулак. Нанося удар, я повернула запястье таким образом, чтобы ладонь смотрела вниз, и вложила в него всю массу своего тела. Почувствовала, как мой кулак расплющил его нос, как хрустнул, подавшись под моими костяшками, хрящ. Ощущение было совсем не такое, как при ударе в челюсть, скулу или висок. Мне давно уже надоело сдирать костяшки в кровь. Мои армированные кожаные мотоциклетные перчатки были специально предназначены для того, чтобы предохранять руки при ударе об асфальт на скорости в восемьдесят миль в час. Они просто творили чудеса. Теперь на моих руках не оставалось даже синяков.

Он свалился обратно в кресло, прижав обе руки к носу.

– Черт, – сказал он сдавленным голосом. – Ты сломала мне нос.

Я осталась стоять на месте. Сделала еще один вдох, потом выдох, держа под контролем свое дыхание и пульс, почти с болезненной ясностью замечая каждую, даже самую крохотную деталь, как будто под воздействием какого-то наркотика. Все вокруг было четким, каждое движение, каждый звук. Я тщательно подобрала следующие слова:

– Ну что, ты готов к новой порции? Или тебе нужно минутку передохнуть?

Это заставило его встать. На это раз он поднимался осторожно. Из обеих ноздрей не переставая шла кровь. Но он не обращал на нее внимания, его взгляд был прикован ко мне. На этот раз он не попытался броситься вперед. Встав на ноги, он проделал стремительный обманный прием, сделав вид, будто хочет произвести захват, затем шагнул вперед и попробовал провести сокрушительный хук справа мне в голову. Такой удар, достигни он цели, мог бы вырубить человека на неделю, а придя в себя, он бы подумал, что его сбил автобус.

Но я с легкостью уклонилась от тяжелого кулака.

Затем, когда он еще не успел восстановить равновесие, поднырнула под его руку, так что наши лица оказались в трех дюймах друг от друга, и за две секунды провела четыре удара. Мощный апперкот в челюсть, короткий хук справа в голову чуть повыше уха, чтобы вырубить его вестибулярный аппарат. Левый хук прямо в его сломанный нос и, наконец, еще один, такой же болезненный, в его пропитанные спиртным почки.

Он рухнул на журнальный столик лицом вниз.

На этот раз я ничего не сказала. И не стала ждать. Отведя его левую руку от туловища, тщательно примерилась и, отведя ногу дюймов на десять от его левой подмышки, впечатала каблук своего ботинка в его ребра с такой силой, с какой только могла. Раздался хруст. Он громко завопил. Я посмотрела на его распростертое тело. У него уже не осталось сил для борьбы. Готов.

– Есть городской телефон? – спросила я.

Он не ответил. Просто лежал и стонал, держась за левый бок.

– Есть городской телефон?

Он тяжело дышал.

– Ты сломала мне ребро. О господи, как же больно.

Похоже, надо зайти с другой стороны.

– Если у тебя нет городского телефона, могу ли я воспользоваться твоим мобильным?

– Зачем?

– Чтобы вызвать тебе «Скорую помощь».

– Нет. Зачем ты избила меня?

– Затем, что ты это заслужил. Ну что, я могу взять твой мобильник?

Он медленно поднялся с обломков журнального столика.

– Он в моих джинсах.

Я подошла к его штанам и достала телефон. Чтобы набрать эти три цифры, пароль не требовался.

– 911, что у вас случилось?

– Со мной тут один парень, – сказала я. – Думаю, он ввязался в драку. И, по-моему, проиграл.

3

Мне хотелось есть. Я поездила по округе, пока не нашла круглосуточный придорожный ресторанчик, расположенный в нескольких милях от его дома. Из ресторана вышли трое черных парней и, смеясь, начали садиться в джип. Это была одна из последних моделей с узкими фарами, похожими на прищуренные глаза. Парни увидели, как я снимаю шлем, и один из них крикнул мне:

– Черт возьми, девчонка, в тебе определенно есть шик!

Я улыбнулась ему и помахала вслед отъезжающему джипу. Войдя в ресторан, я увидела у двери табличку, гласящую: «РАСПОЛАГАЙТЕСЬ», и последовала этому пожеланию в кабинке в задней части зала. Столики по большей части пустовали. Было уже больше часа ночи – пора, когда в придорожных закусочных почти нет посетителей, поскольку те, кто работает в ночную смену, уже подкрепились перед ее началом, а пьяные компании, покидающие бары в центре Окленда после их закрытия ровно в два часа, до круглосуточных заведений еще не добрались. Официантка подошла ко мне почти сразу, и я заказала себе кофе и по-настоящему сытный завтрак: яичницу-глазунью, поджаренную с обеих сторон, сосиски, бекон, картофельные оладьи, небольшую стопку блинчиков и тосты со сливочным маслом. Пока официантка не поставила еду на стол, я читала, потом начала уминать ее, не переставая читать. Заказала еще кофе и выпила три стакана воды со льдом, чувствуя, как последний хмель постепенно выветривается из головы.

Неподалеку за столиком сидели четверо мужчин. Белые, под тридцать или немного за. Время от времени они поглядывали на меня. Мне было все равно. Я продолжала есть. Вкусная еда, а голод волчий.

Четверо мужчин перешептывались и смеялись. Похоже, предметом их дискуссии стала я. Наконец один из них направился к моему столику. Он был красив, худощав, и на его лице красовалась трех-четырехдневная коричневатая щетина. Коротко подстриженные кудрявые волосы, очки в металлической оправе. На нем был вельветовый пиджак, а голову его, к моему немалому изумлению, венчала небольшая корона из золотой бумаги вроде тех, что в «Бургер кингах» выдают детишкам.

– Могу ли я подойти, ваша честь? – спросил он, словно адвокат в суде.

Я прожевала то, что было у меня во рту, и отложила книгу.

– А почему вам этого хочется?

Он подошел на шаг ближе.

– Мои друзья уверяют, что вы не станете со мной говорить.

– Высокого же они о вас мнения.

Он засмеялся.

– Я хочу сказать, что вы очень хорошенькая и у вас ужасно целеустремленный вид. По опыту знаю, что, если я пытаюсь заговорить с девушкой, такое не сулит ничего хорошего. Конечно, не девушке, а мне. Хорошенькие целеустремленные девушки обычно не обращают на меня внимания. По правде говоря, так поступает половина тех девушек, которые обладают этими достоинствами, да и со второй их половиной мне не очень-то везет.

Я вздохнула.

– Послушайте, вы уже со мной разговариваете. А я разговариваю с вами. Так что вы выиграли пари. Теперь можете возвратиться к своим друзьям и сказать, что ужасно хорошенькая и целеустремленная девушка, сидящая недалеко от них, с вами поговорила.

Я снова взяла в руки книгу и вилку и вернулась к поеданию своей глазуньи.

– Послушайте, я вовсе не хотел вам мешать.

– Все в порядке. Вы мне не помешали.

И тут он меня удивил.

– «Бесконечное смирение воплощено в рубашке, о которой мы читаем в старинной сказке. Пряжа прядется, орошаемая слезами, полотно отбеливается слезами, рубашка шьется со слезами; но зато она защищает лучше, чем железо, чем сталь».

Я опять положила свою книгу на стол, и стало видно ее название. «Страх и трепет».

– Хорошо, умник, – сказала я. – Вы учитесь в магистратуре Калифорнийского университета в Беркли и можете цитировать Кьеркегора[5]. Вы изучаете там у себя философию, я угадала?

Теперь удивился он.

– Нет, вообще-то английский язык и литературу. Просто я питаю слабость к давно умершим датским экзистенциалистам. Но как вы узнали об остальном?

– Будь вы университетским преподавателем, вы бы уже были в постели, и вы слишком вежливы, чтобы быть студентом бакалавриата. Если бы вы учились в магистратуре Стэнфордского университета, то пошли бы в кафе в Сан-Франциско, а не в Окленде. Так что остается только Беркли.

– Не слишком ли много предположений?

– Предположения строят все. Вопрос заключается только в том, верны они или нет.

Он нахмурился:

– Выходит, я для вас не загадка, а открытая книга? Это удручает.

– Мне все-таки непонятен один вопрос.

– Какой?

– Ваша корона, – сказала я. – Я никак не могу взять в толк, зачем она вам. По-моему, это весьма загадочно.

Он смущенно потер голову.

– Сегодня я закончил работу над диссертацией. Мы отмечали это событие.

– Поздравляю.

– Ну ее еще должны одобрить. Но, как бы то ни было, это важный шаг.

– А о чьем творчестве вы писали?

– Предмет моих изысканий – Уильям Хэзлитт[6].

– А, «Схватка». Одно из моих любимых эссе.

– Ничего себе, – удивился он. – В наше время никто уже не знает творчества Хэзлитта, известна разве что его книга о персонажах пьес Шекспира. Но «Схватку» сейчас вообще никто не читал. Вы тоже учитесь?

– Нет. Просто работаю.

– А где?

– В книжном магазине.

– Здесь, у нас? Я знаю все книжные магазины в округе.

– Тогда, наверное, знаете и мой.

Он окинул взглядом почти пустой ресторан.

– И что же привело вас сюда сегодня ночью?

– Вы хотите сказать, что я не похожа на человека, который только что закончил писать диссертацию?

Он широко улыбнулся, показав белые зубы.

– Для этого вы слишком трезвы.



Я с некоторым удивлением осознала, что мне нравится его улыбка.

– Ну хорошо. Вы можете сесть.

– Я ждал, когда вы это скажете, – ответил он, садясь за мой столик. – Меня зовут Итан. А вас?

– Никки.

– Вам нравится Кьеркегор?

– Иногда, – ответила я. – Думаю, он – единственное, что дает мне силы держаться, несмотря ни на что.

– Знаете, – сказал Итан, – обычно я не даю незнакомым женщинам номер моего телефона.

Я не смогла удержаться от смеха.

– Разве я просила его у вас?

– Вас выдают ваши глаза.

– Понятно.

Он подмигнул мне:

– Но сейчас я сделаю исключение. Только для вас.

– Точно.

– Но на нашем первом свидании мы не переспим, – решительно сказал он. – Таков мой принцип, и это не обсуждается. И мне без разницы, что по этому поводу скажешь ты.

Я отпила кофе и невольно улыбнулась:

– Ты уже устанавливаешь условия?

– Ну кому-то же надо было это сделать. Если ты окажешь мне любезность, одолжив мне свой телефон, я вобью в него мой номер, и тогда ты сможешь просто взять и позвонить мне в любое время.

– У меня нет сотового.

Он удивился:

– Да ведь эта штука есть у всех. Мобильник есть даже у моей бабушки, правда, она не умеет его включать. Без преувеличений, она не знает, где на нем расположена кнопка включения питания. Но он у нее все же есть.

– Что ж, а у меня нет.

– Почему?

– По той же самой причине, по которой нет хомячка. Мне не нравятся ни те, ни другие.

Он взял у меня с тарелки картофельную оладью и начал задумчиво ее жевать.

– Берегись. Теперь ты начинаешь мне по-настоящему нравиться.

– Неужели?

– Да ладно тебе, – сказал он, – мы с тобой будем встречаться, и это будет здорово.

Он взял салфетку и достал из кармана пиджака ручку.

– Вот номер моего телефона. А каким образом я смогу связываться с тобой, девушка без мобильника?

У него были голубые глаза. И мягкий взгляд. И добрая улыбка.

– Легко.

Я взяла салфетку, разорвала ее надвое, написала номер моего домашнего телефона и адрес и отдала половинку салфетки ему.

Он взял ее с удивлением:

– Ты указала свой адрес? Но ты же почти не знаешь меня.

– В понедельник, – сказала я, – ты можешь прийти ко мне на ужин в этот понедельник, в семь. Если захочешь.

– Ты приглашаешь меня на ужин? По-моему, это я должен тебя пригласить.

– Но ты этого не сделал. К тому же, уверяю тебя, я готовлю лучше, чем ты.

– Откуда тебе знать?

– Назови это еще одним предположением.

– Да, я готовлю довольно хреново, – признался он, – но поесть люблю.

Я еще раз посмотрела на свои часы. Было почти два тридцать. Пора.

Я бросила на стол двадцатку и встала.

– Мне надо идти. И кстати, – добавила я, коснувшись кармана его джинсов, из которого выглядывало удостоверение личности, выданное в Калифорнии, – иногда достаточно просто внимательно посмотреть.

Потом, не устояв перед искушением, я сняла с его головы бумажную корону, водрузила на собственную макушку и вышла из ресторана.

4

Через десять минут я снова была у дома с многоскатной крышей и террасой.

И снова оставила свой мотоцикл в квартале от него. Окна домов по обеим сторонам улицы были темны, все обочины заставлены машинами, а над портом в небо поднималось жутковатое свечение натриевых ламп. На улице царила тишина.

Я заметила одну странную вещь, происходящую всякий раз, когда люди уезжают из дома на «Скорой». Они всегда забывают запереть за собой входную дверь. Они просто об этом не думают – у них есть заботы поважнее. Сотрудники бригады «Скорой помощи» тоже никогда не запирают двери – это не входит в их обязанности.

Поэтому я ничуть не удивилась, увидев, что выходящая на улицу дверь дома не заперта.

И вошла в дом.

Он еще не вернулся. В ночь с пятницы на субботу отделения экстренной медицинской помощи во всех больницах Окленда под завязку полны народа. Несмотря на то что у него сломаны нос и ребро, ему наверняка пришлось немного подождать. Окленд – большой город, и в нем часто творится насилие. Его уже не так много, как в былые времена, но людей все еще могут подстрелить, сбить машиной или ударить ножом. Каждый день случаются несчастья, а в пятничные вечера и ночи с пятницы на субботу в людях, похоже, просыпается все самое плохое. Врачи и медсестры в отделениях экстренной медицинской помощи не станут бросать все ради парня, у которого сломано ребро и сплющен нос. От простого перелома ребра еще никто не умирал. Но они не станут и вечно держать его на стуле в приемной. Ведь он явился к ним не с каким-то растяжением лодыжки. По моим прикидкам выходило, что придется ждать его возвращения час, максимум два. Все зависело от того, насколько медики в эту ночь загружены работой. И от того, сколько несчастий нынче обрушилось на людей, с которыми я, скорее всего, никогда не встречусь.

Я обыскала кухню и обнаружила пакет молотого кофе марки «Пит». Что ж, могло быть куда хуже.

Я сделала в кофемашине большую чашку, уселась и стала ждать.

Когда до трех тридцати оставалось всего несколько минут, услышала, как открывается входная дверь. Я не потрудилась встать и не беспокоилась о том, что вместе с ним сюда явится полиция. Он никогда никому не скажет, что ему надрала задницу какая-то девчонка, которую он сам пригласил в свой дом. И уж о чем он вовсе не думает, так это о том, что я могу все еще быть у него дома. И о том, что я вернулась сюда.

Я подождала, когда он закроет дверь.

– Роберт, – сказала я и включила свет.

– Какого черта! – Он в буквальном смысле слова отпрыгнул назад.

Его нос был частично закрыт белым бинтом, и от этого перелома оба его глаза обрамляли синяки. На лбу у него виднелось несколько швов – там, где он ударился головой о журнальный столик. Вероятно, под рубашкой у него были эластичные бинты. Если у тебя сломаны ребра, этому горю мало чем можно помочь, надо просто ждать, когда они срастутся, не делая ничего, что помешало бы этому процессу. Это весьма неприятный перелом. Едва слова слетели с его уст, он сморщился от боли. При переломе ребра поначалу даже простое дыхание вызывает сильную боль. Он пятился от меня.

– Зачем ты пришла?

– Расслабься. Я не причиню тебе вреда. Мы просто поговорим.

– Ты хочешь поговорить? После всего того, что ты со мной сделала?

– Да, хочу. Садись. Пожалуйста.

На его лице отразились страх и гнев.

– Ты находишься в моем доме и приказываешь мне сесть?

– Я прошу тебя сесть. Я еще не приказывала тебе что-либо сделать.

– Ты не станешь причинять мне боль? Обещаешь?

Я встала, прошла на кухню и вернулась с горячей кружкой, которую протянула ему.

– Сварила кофе. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Сварила кофе, – повторил он. Теперь на его лице было написано одно только недоумение.

– Подумала, что нам обоим не помешает чашка кофе.

Он взял кружку с таким видом, будто опасался, что я положила туда цианистый калий. Мы сидели в гостиной. Если не считать сломанного журнального столика, все здесь выглядело так же, как тогда, когда я явилась сюда в первый раз.

– Чего тебе надо? – спросил он.

Я открыла свою сумку, достала из нее тонкую пачку листков и отдала ему.

Он увидел первую страницу и оторопело посмотрел на меня:

– Что это такое?

– Твою подругу зовут Анджела Мэттерсон. А тебя – Роберт Харрис. Она работает коррекционным педагогом в Сан-Леандро, а ты – механиком в «Шарки моторс». Вы с Анджелой были вместе два года и семь месяцев.

– Откуда ты все это знаешь?

Я проигнорировала этот вопрос.

– Полтора месяца назад между вами произошла крупная ссора. Страсти накалились, и тогда ты ударил ее. И довольно серьезно поранил.

Он воззрился на меня:

– Кто ты такая?

– Я не стану делать вид, будто мне известно, кто из вас двоих был тогда прав. И мне плевать, кто что сказал. Но эти медицинские записи о ее состоянии при поступлении в больницу говорят о том, что твоя подружка оказалась в отделении экстренной медицинской помощи со сломанным носом. А перелом ребра она получила, когда упала на ступеньках крыльца, пытаясь убежать. Полиции она заявила, что споткнулась, и им пришлось удовольствоваться именно этой версией событий. Она так и не призналась, что это ты поднял на нее руку.

– Я вышел из себя, – сдавленным голосом сказал Роберт. – Потом мне было стыдно. До этого я ее ни разу и пальцем не тронул.

Быть может, он говорил правду. А может, нет.

– Выйдя из больницы, она поселилась в убежище для женщин – жертв бытового насилия, – продолжала я. – Там ей помогли психологи, а затем она вернулась сюда, чтобы забрать свои вещи. Она решила уехать из этого дома и начать новую жизнь. Оба эти решения она приняла сама.

Он продолжал смотреть на меня, не произнеся ни слова.

– Однако, когда она явилась сюда, ты поджидал ее.

– Чтобы попросить прощения. И упросить ее дать мне второй шанс.

– Ты действительно попросил прощения. С этим никто не спорит. Но она не передумала. Она собрала свой чемодан.

Я отставила свой кофе в сторону.

– Вот тогда-то ты и показал ей пистолет. И сказал, что разыщешь ее и то, что ты с ней сделал, покажется цветочками.

Я замолчала. Пусть попробует сказать, что это было не так.

Он не смотрел мне в глаза.

– Я бы никогда этого не сделал. Я сказал это не всерьез. Я был расстроен. Мне просто очень хотелось ее вернуть.

И опять: могло быть правдой, а могло и не быть.

– Понятно. Может быть, ты блефовал. Может быть, ты и вправду ее любил. Может быть, ты любишь ее и теперь. Я не знаю. Я не делаю вид, что знаю. Но того, что ты сказал, было довольно, чтобы вселить в нее ужас. Вот тогда-то в дело вступила я.

Он прикусил губу.

– Я был зол, но я никогда не причинил бы ей вреда. Это пистолет нужен мне для самообороны. Я работаю в неблагополучной части города, и у меня уже дважды угоняли машину, угрожая насилием.

– Сколько перкоцета[7] тебе дали в больнице?

– Что?

– Сколько тебе дали таблеток? И по сколько миллиграммов? Ты это заметил?

– Только одну. Они не хотели давать мне больше, пока не пройдет действие бухла.

– Значит, сейчас у тебя ясная голова? Ты осознаешь, что происходит?

Он растерянно на меня посмотрел:

– Думаю, да.

– Вот и хорошо, – сказала я и снова сунула руку в свою сумку. На сей раз я достала из нее маленький черный пистолет.

Люди, с которыми я сталкивалась, по-разному реагировали на направленный на них пистолет. Одни кричали, другие замирали, третьи бросались бежать. Реакции могли быть самыми разными. Роберт начал дергать головой. Вперед-назад, как чертик из табакерки.

– Это «беретта», субкомпакт, патроны сорокового калибра, экспансивные пули[8], – сказала я ему. – Субкомпактные пистолеты совершенно не годятся для стрельбы по мишеням, поскольку у них слишком короткий ствол. Но если ты находишься от человека в пяти футах, это значения не имеет.

– Ты же сказала, что не причинишь мне вреда!

Я передернула затвор, и взведенный курок щелкнул.

Единственным предохранителем, которым я когда-либо пользовалась, был пустой патронник.

Он задергался еще сильнее.

– Пожалуйста!

Некоторое время я продолжала держать его под дулом пистолета, затем одним плавным движением вернула затвор на место, выбросила из патронника боевой патрон и опустила оружие.

– Я хочу, чтобы ты понял, в каком положении оказался. Как оно сейчас усугубилось.

– Пожалуйста, – повторил он.

Я подошла к нему. Слегка коснулась его плеча. И вложила кое-что ему в руку. Это был патрон. Маленький латунный цилиндр с заостренным концом, еще теплый от пребывания в моей руке.

– Я хочу, чтобы ты сохранил это, Роберт, – сказала я и снова села. – Рассматривай его как вынесенный судом запрет на контакты с Анджелой. Если ты вдруг разозлишься или почувствуешь себя одиноким и начнешь думать о том, как бы отыскать Анджелу, подержи в руке этот патрон и вспомни наш разговор. Потому что, если ты когда-нибудь попытаешься поговорить с ней или снова ее увидеть, я всажу такую пулю тебе в голову.

Он молча уставился на заостренный продолговатый цилиндрик. Я дала ему время подумать. Он поднял взгляд:

– Я все понял.

– Вот и хорошо.

Я убрала пистолет обратно в сумку.

– Значит, минувшим вечером в баре, когда ты лгала, что хочешь меня, когда флиртовала… Ты все время планировала это, да?

– Я не лгала. Я никогда не лгу. Я не сказала тебе ни единого слова, которое было бы неправдой.

– Ты подкатывала ко мне.

– Нет, я просто позволила тебе подкатить ко мне. И строить предположения относительно того, чего я хочу.

– Но зачем тебе понадобилось увечить меня?

– Из-за тебя твоя подружка попала в больницу. То, что произошло с тобой, справедливо. Я имею в виду твои травмы.

– Но зачем ты вернулась?

– Эти две акта представляют собой систему, Роберт. Если бы я просто сломала тебе ребро и нос, это могло бы разозлить тебя еще больше. Если бы я просто наставила на тебя пистолет, ты, возможно, не воспринял бы меня всерьез.

– Каким образом Анджела нашла тебя?

– Суть дела отнюдь не в этом, – суть в том, что я нашла тебя. Теперь речь идет уже не о ней. Речь идет о нас: обо мне и о тебе. Вот что действительно имеет значение.

– Значит, ты занималась такими делами и раньше.

Я не ответила.

– Должно быть, ты считаешь меня подонком.

– Уверена, что встречала людей и получше, но совершенно убеждена, что мне попадались также и те, кто похуже.

– Я правда любил ее. Может, и сейчас еще люблю.

– Понятно.

– А что, если бы тебе не удалось со мной справиться? Если бы я смог добраться до кухни, схватить нож?

Отрывается дверь. Шаг вперед, на залитый солнцем пол. Тяжелый запах железа. Солнечные лучи с танцующими в них пылинками падают на стену. Еще один шаг.

– Я не люблю ножей. Нож не помог бы решить проблему.

Он принял это к сведению.

– Есть еще вопросы?

– Нет.

– Тогда наши с тобой дела завершены.

Я встала.

– Если хочешь, там еще остался кофе. На всякий случай я не стала выключать кофеварку. Отдохни. А затем найди себе другую девушку и веди себя с ней хорошо. Или же наслаждайся холостяцкой жизнью. Что ты выберешь, меня уже не касается. Тебя это устраивает?

Он уныло сказал:

– Да.

– Больше ты меня не увидишь. Если только не попытаешься отыскать ее. Тогда увидишь.

Я оставила его сидеть в гостиной его дома и тупо глядеть на обломки журнального столика, а сама вышла из дома в ночь.

5

На бесплатной автостраде я снизила скорость у своего съезда на Беркли, но затем передумала и, нажав на газ, пронеслась мимо. Обычно поездка из Окленда в Болинас занимала примерно полтора часа. Но на «Априлье» поздно ночью, когда дорога пуста, можно доехать меньше чем за час. Я добралась до федеральной автострады 580 и двинулась по ней на север, проехав над заливом Сан-Франциско по Ричмондскому мосту. Наслаждаясь ночью, скоростью и ветром, мчась над водами залива, я проехала мимо громады тюрьмы Сан-Квентин, нависающей над прибрежной полосой округа Мэрин.

Стараясь не думать о том, о чем всегда думала, проезжая мимо этих лимонных тюремных стен. О ком всегда думала.

Я поехала вверх по горе Тэмелпей, потом вокруг нее, наклоняясь, когда мой мотоцикл вписывался в крутые повороты серпантина, пронзая фарой ночь. У Стинсон-Бича, когда дорога стала прямее, я вновь набрала скорость, чтобы проехать последние несколько миль. Со времен моего детства Болинас сильно изменился. Главным образом потому, что все дома стали в десять раз дороже, а к хиппи присоединились молодые миллионеры, сколотившие свои капиталы в сфере информационных технологий и проводящие выходные, тусуясь на пляже и занимаясь серфингом. Ребята, которые и глазом не моргнув выложили бы пару миллионов баксов за маленький домик у океана, цена которому несколько десятилетий назад была всего 30 или 40 тысяч. Но городок по-прежнему оставался крошечным и тем гордился.

Я свернула с главной улицы на узкую, извилистую дорогу, ведущую к высоким утесам над океаном. Доехав до середины, я слезла с мотоцикла. Вырубила двигатель и тихо подошла к голубому домику, едва различимому в предрассветной мгле. Маленький одноэтажный домик. Аккуратная, выложенная кирпичом дорожка, разрезающая надвое подстриженный газон. Я заметила, что во дворе домика оставлен трехколесный детский велосипед, и закусила губу, представив, как по дорожке, изо всех сил крутя педали, едет ребенок. Я ясно слышала хруст, которые производили пластмассовые колеса велосипеда, катясь по кирпичам, и слышала счастливый смех.

Веселый голубенький домик.

Я стояла и смотрела на него. Никаких огней. Все спят. Ночь тиха. Далеко внизу я слышала рев прибоя и снова чувствовала то же самое удушье, которое сдавливало мое горло всякий раз, когда я приезжала сюда.

– Прости меня, – прошептала я домику. – Прости меня, прости.

6

– Никки, верно? Никки Гриффин? Почему бы вам не рассказать мне немного о себе?

– Так, обо мне. Что конкретно?

– Начните с того, с чего вам хочется.

– Звучит как подвох. Как на собеседовании.

– Никакого подвоха нет. Почему бы вам не начать сначала?

– Хорошо. Мы с братом выросли в Болинасе. Мои родители были представителями калифорнийской богемы, по выходным они ездили на музыкальные шоу в концертном зале Филлмор в Сан-Франциско, а на пляже пили красное вино.

– Вы близки со своим братом?

– Я стараюсь заботиться о нем.

– А с родителями вы близки?

– Не могли бы мы поговорить о чем-нибудь другом?

– Разумеется. Могу ли я задать вам вопрос, Никки?

– Конечно.

– Как у вас обстоят дела с насилием?

– С насилием?

– Да.

– Ну как-то недавно вечером мне захотелось накостылять обслуживавшему меня официанту.

– Официанту? Почему?

– Я заказала мартини[9], а он принес его с водкой.

– С водкой? И это стало для вас проблемой?

– Джин. Если кто-то заказывает мартини, его надо делать с джином. В этом и состоял его косяк. Не с водкой. С джином.

– Но вы этого не сделали.

– Не ударила его? Нет. Просто попросила принести мартини с джином. В любом случае, говоря это, я, в общем-то, шутила… насчет того, чтобы накостылять ему.

– Рада это слышать.

– Но мне этого хотелось. Вроде как… немного. Водка… Боже…

– А вы много пьете, Никки?

– Почему вы решили задать мне этот вопрос?

– Это всего лишь вопрос – выпивка, знаете ли, может стать стимулом к другим вещам.

– Другим вещам?

– Например, к импульсивному поведению разного рода.

– Послушайте, девяносто девять процентов времени я вовсе не считаю себя импульсивной.

– Быть может, нам следует поговорить об остающемся проценте?

– Я вовсе не хочу показаться вам невежливой, но можно ли мне сейчас уйти?

– Мы можем закончить наш сеанс раньше, почему бы и нет. Увидимся на следующей неделе в это же время?

– Конечно. На следующей неделе. В это же время.

– И вот еще что, Никки.

– Да?

– Постарайтесь вести себя хорошо.

* * *

Я вышла на яркое послеполуденное солнце, сощурилась и надела солнцезащитные очки «Рей Бэн Авиатор». Достала из сумочки блеск для губ и ощутила его цитрусовый вкус. Моя психотерапевт работала с пациентами в своем доме в Северном Беркли. Она была одета в повседневном стиле: синие джинсы и выцветший свитер. Мы сидели в ее гостиной: я на кушетке, она в своем кресле. Рабочий стол, украшенный рисунками ее внучат, сделанными цветными карандашами. Вытершийся персидский ковер на паркетном полу, высокий книжный шкаф, полный книг, написанных как психологами с известными именами, так и другими авторами, фамилий которых я не знала. Мне нравилась эта обстановка. Обжитой дом лучше, чем плиточные полы, и анкеты в папках-планшетах лучше для вещей такого рода – для психотерапии. Снаружи на проезжей части поднимались пологие асфальтовые волны – лежачие полицейские, призванные ограничивать скорость. По обеим сторонам тихих улиц стояли живописные дома. Слышался звук работающего садового секатора. Зажиточный и безопасный район. Близился конец сентября, и воздух был приятен.

Я сняла с запястья резинку для волос и уложила волосы в узел, затем надела мотоциклетный шлем. Мощный двигатель мотоцикла загудел, и этот звук наполнил мои уши, несмотря на толстую подкладку шлема. Я не стала застегивать молнию на своей куртке, чтобы чувствовать ветер. Щелчком включила первую скорость, сняла руку со сцепления, выехала на улицу и направила мотоцикл на юг, в сторону Окленда.

Предстояла работа.

* * *

Голая задница мужчины была цвета сельдереева корня.

Я навела перекрестие окуляра прямо на его спину.

Щелк.

Сделала несколько фотографий – благодаря мощному зум-объективу фотоаппарата ощущение было такое, словно этот мужчина находится всего в нескольких футах от меня, а не в квартире на втором этаже дома, стоящего на противоположной стороне улицы. В поле зрения видоискателя показалась женщина, на ней были только бюстгальтер и трусики. На вид ей казалось лет сорок, так что она была лет на двадцать моложе мужчины. Судя по ее телу, она немало времени проводила в тренажерном зале. Они обнялись. Его рука погладила белокурый затылок женщины.

Щелк. Щелк-щелк-щелк.

Я смотрела через зум-объектив, как его пальцы расстегивают бюстгальтер.

Щелк. Щелк.

Пройдя от окна к кровати, они пропали из моего поля зрения. Что ж, ладно. Я положила громоздкий фотоаппарат в рюкзак и двинулась по улице, чтобы какое-то время обождать. Найдя закусочную, купила кофе и номер «Сан-Франциско-кроникл». Заголовки в газете были такие же, как всегда, и большая их часть сообщала о чем-то плохом. Резко идущие вверх цены на жилье, новый запуск ракет Северной Кореей, нарушения прав человека на Ближнем Востоке. В разделе «В США и в мире» был помещен нечеткий снимок кудрявого мужчины, у которого не хватало одного верхнего зуба, врезанный в сделанную сверху фотографию черного пластикового мешка с трупом, огороженного желтой полицейской пластиковой лентой. Судя по подписи под фотографиями, это был Шериф Эссам, известный блогер, который решил спрыгнуть с крыши тридцатиэтажного здания в Каире как раз во время опубликования им в Интернете сенсационного сюжета о нарушениях прав человека правительством Египта. Каирская полиция рассматривала его смерть как очевидное самоубийство. Я отодвинула газету в сторону. Мир вообще весьма мрачное место. Не слишком оригинальная мысль, часто приходившая мне в голову. Наверное, из-за работы.

Если учесть характер моих занятий, неудивительно, что в основном я вижу людей не с самой лучшей их стороны.

Лучшая сторона, как же! Я встала со своего стула. Даже самые страстные из пар остаются вместе лишь до поры до времени.

Когда мужчина и женщина вышли из квартиры, зум-объектив опять показал мне их с абсолютной четкостью. На нем был темно-синий костюм в мелкую полоску, и он выглядел как преуспевающий юрист, коим и являлся. Она была одета в джинсы и футболку, с влажными растрепанными волосами. Лица раскраснелись. Они явно были рады, что их связь остается тайной. Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

Щелк-щелк-щелк.

Меня всегда удивляло, как несложно застукать тех, кто заводит интрижку на стороне. Свидания в квартирах и припаркованных машинах. Уверенность в том, что уж они-то маскируются умно. У меня никогда не было подобной тайной интрижки, но, возможно, именно то, что им приходится таиться, и дает этим парочкам острые ощущения. Осознание недозволенности своей связи. Шпионские игры. Необходимость скрывать свои отношения, встречаться в мотелях. Некоторые из них вели себя осторожнее, чем эти двое, и их труднее было сфотографировать вместе. Но мне это удавалось всегда. Нескончаемый процесс ожидания, изучение привычек, обычного распорядка дня и предпочтений – это было нипочем, но мне не нравилось то, что вообще приходится вторгаться в их частную жизнь. Этот странный вуайеризм, созерцание и фотографирование интимных сцен между мужчинами и женщинами, женщинами и женщинами, мужчинами и мужчинами, нередко в откровенных позах, недвусмысленно говорящих о том, что они совершают половой акт. Людям свойственно заводить любовные связи на стороне. Вероятно, некоторые из них заслуживают прощения. А иные, вероятно, нет.

Но работа есть работа, и я делаю ее, если есть время. Поразительно, насколько неизменны привычки у большинства людей. Наблюдение за ними в течение недели или двух рассказывает мне о них почти все. Где они едят, где работают, где делают покупки. Иногда мои нанимательницы уже имеют на руках уличающие электронные письма, либо текстовые сообщения, либо иные доказательства. У других же есть только смутные подозрения, выливающиеся в конце концов в непреодолимое желание выяснить правду. Иногда оказывается, что никакой измены нет. А иногда она имеет место. За ведение наблюдения с целью обнаружения измен я всегда выставляю счета. В отличие от тех услуг, которые я оказываю женщинам в убежищах для жертв домашнего насилия. Измена – это одно, а когда ты загнана в угол, когда тебе угрожают, когда тебя бьют – это совсем другое.

Эти женщины заслуживают, чтобы их защищали бесплатно.

Я смотрела, как мужчина садится в серебристый «Мерседес S550». У машины был престижный оригинальный номерной знак, сделанный по заказу владельца, – LAW1981[10]. Мне не слишком-то нравятся автомобили, но было очевидно, что это классная тачка. Крыша ее была хищно изогнута, как будто весь корпус машины изготовился к рывку вперед.

«Мерседес» отъехал, а женщина вернулась обратно в квартиру.

На другом конце квартала рядом с закусочной я приметила телефон-автомат. Бросила в него несколько монет и набрала номер. Женский голос ответил:

– Алло?

– Бренда, это Никки.

Последовала пауза. Женщина на другом конце телефонной линии готовилась к тому, что ей предстояло узнать. Что-то вроде получения результатов лабораторных анализов от своего лечащего врача.

– Привет, Никки. Есть новости?

– Почему бы нам не встретиться и не попить кофе?

8

Ей надо было ехать из Сан-Франциско на восточное побережье Залива, так что я предложила ей встретиться в маленькой кофейне, находящейся рядом с висячим мостом между Сан-Франциско и Оклендом, недалеко от дома того самого Роберта Харриса, которому я не так давно нанесла визит. Тамошняя вывеска гласила: «Кофе у Залива», что соответствовало действительности – здесь подавали кофе и рядом находился Залив. Это был промышленный район, и проходящая здесь дорога была основательно разбита после того, как по ней многие годы ездили фуры, направляющиеся в Оклендский порт. Некоторые районы Окленда быстро стали уютными и безопасными, в других же этот процесс либо еще не начался, либо затянулся.

Бренда Джонсон была модно одетой миловидной женщиной лет пятидесяти. У нее были уложенные в салоне волосы цвета меда и ухоженные руки с маникюром. На ней были замшевые сапоги и куртка «Барберри», доходящая до середины бедра, с красиво и модно завязанным поясом. Она оглядела маленькое кафе с таким тревожным видом, будто ожидала, что плохая новость, которую ей предстояло узнать, была напечатана прямо в здешнем меню. Мне опять пришла в голову аналогия с ожиданием результатов лабораторных анализов.

– Плачу за кофе, – сказала я. – Что будете?

Она моргнула и посмотрела на меня:

– Капучино, если есть. А если нет, то со сливками и сахаром. Спасибо, Никки.

– Сейчас вернусь. Можем расположиться на открытом воздухе.

Подойдя к стойке, я сделала заказ хорошенькой черноволосой девушке лет двадцати пяти:

– Можете приготовить капучино?

Она кивнула:

– Конечно.

У нее была стройная фигура, карие глаза и мелкие белые зубы. На ее правой скуле красовалось выцветшее желто-коричневое потемнение, похожее на большое родимое пятно. От нее пахло сигаретами и духами «Томми Герл», теми самыми, которыми я душилась в старшей школе.

– Тогда один капучино и большую порцию черного кофе без сахара.

Она протянула мне пластиковые чашки с кофе, не накрыв их крышками, и несколько капель вылились через края на рукав моей куртки.

– Ох, простите, – сказала она.

Вид у нее при этом был отнюдь не такой, словно ей просто немного жаль, а такой, будто она пролила не чуточку кофе на куртку клиентки, а два миллиона баррелей нефти в бухту, полную выдр. Я заметила на ее худом предплечье татуировку в виде розы с длинным изогнутым стеблем. Казалось, шипы этого стебля намертво припечатываются к ее коже.

– Ничего страшного, – сказала я. – Не берите в голову.

– Разрешите?

Она схватила бумажное полотенце и неловко промокнула мой рукав.

– Сожалею, – повторила она. – Я такая идиотка.

– Да ладно вам, – благодушно сказала я. – Это же пустяки. Я серьезно.

– Просто… у меня сегодня ужасный день. Но это, конечно же, не ваша проблема.

– Я могу вам чем-то помочь?

Она покачала головой с таким видом, будто ее удивила глупость этого вопроса.

– Со мной все будет в порядке. Спасибо, что не наорали. Вы не поверите, какими иногда бывают люди.

– Напротив, очень даже поверю.

Эта желтоватая отметина на ее лице. Если присмотреться, она вовсе не походила на родимое пятно. Скорее у нее был вид побледневшего синяка от удара. Девушка перехватила мой взгляд и словно съежилась, уйдя в себя. Она то и дело отрывала от бумажного полотенца, которое сжимала в руке, маленькие кусочки, и они сыпались на стойку словно то усиливающийся, то ослабевающий снегопад.

– Со мной все будет в порядке, – повторила она.

– Я Никки, – сказала я. – А как зовут тебя?

– Зои, – робко ответила она.

Она говорила с легким южноамериканским акцентом. Но я не бы смогла определить, из какой она страны. Того поверхностного знания испанского, которое осталось у меня со времен учебы в старшей школы, было для этого явно недостаточно.

– Мы с тобой могли бы поговорить, – предложила я. – Если тебе вдруг захочется. Иногда бывает здорово, если есть кто-то, с кем можно поговорить.

Зои смущенно покраснела и молча закивала.

Я взяла в руки обе пластиковые чашки.

– Я работаю в книжном магазине на Телеграф-авеню. – Я протянула ей свою визитную карточку. – У нас проходят собрания женщин, что-то вроде клуба книголюбов. Следующее состоится в пятницу во второй половине дня. Возможно, тебе захочется зайти.

Она снова залилась краской и отвела взгляд.

– Я уже не помню, когда в последний раз читала нормальную книгу. Я даже не закончила старшую школу. В таком клубе я пришлась бы не ко двору.

– Тебя ждет сюрприз. Вполне возможно, что ты там придешься очень даже ко двору.

Она взяла у меня карточку так осторожно, словно та была сделана из тончайшего очень хрупкого стекла, и положила ее в тесный карман своих джинсов.

– Я подумаю. – К этому времени она уже изорвала бумажное полотенце в мелкие клочки, и ими была обсыпана вся стойка.

Я порывисто накрыла ее руку своей и слегка сжала ее.

– У многих из посещающих эти собрания женщин тоже бывали в жизни плохие дни. Подумай об этом.

* * *

Меньше чем в квартале от кофейни находился небольшой городской парк. Здесь на качелях качался мальчик в красной курточке, а две девочки играли в классики. С асфальта, вихрясь в лучах послеполуденного солнца, поднимались в воздух частички цветного мелка. Сверху доносился гул бесчисленных автомобилей, проезжающих по имеющим форму петель серым эстакадам автострад. Неподалеку виднелся Бэй-бридж, мост через Залив, соединяющий Окленд с Сан-Франциско.

– У вашего мужа есть связь на стороне, – сказала я.

Это было плохое начало, но у разговоров о таких вещах просто не бывает хороших начал:

Бренда прижала руки к губам:

– Боже! Вы в этом уверены?

Я подумала о мужчине и женщине, которых я видела в окне.

– Да, уверена.

– Не могу в это поверить. – Она запустила руку в волосы. – Мне казалось, я сошла с ума. Я надеялась, что сошла. То есть я сделала все те безумные вещи, которые творят женщины, подозревающие своих мужей в измене. Скопировала ключ от его офиса, как будто намеревалась ворваться в него и застукать их, когда они будут заниматься сексом на столе. Осматривала его одежду в поисках сама не знаю чего – следов губной помады или случайно зацепившейся серьги. Наняла вас…

Она засмеялась. Так мог бы засмеяться человек, вдруг осознавший, что проехал пять часов, случайно свернув на север, в то время как ему надо было поворачивать на юг.

– Но потом… потом ты понимаешь, что это не сумасшествие. И в каком-то смысле это даже хуже, чем потеря рассудка.

Бренда поставила свой кофе на землю.

– Он юрист, вечно делающий какую-то сверхсекретную работу для всех этих дурацких фирм, которые создают программное обеспечение, и к тому же относящийся к ней так, будто от этого зависит безопасность страны. Он вечно либо в разъездах, либо остается в своем офисе до поздней ночи. И теперь я даже не знаю, не лгал ли он мне все время также и об этом…

Мне было ее жаль. Мужья, имеющие связь на стороне, прибегают ко всем обычным в таких случаях формам обмана, никогда по-настоящему не задумываясь над тем, что из-за этого их жены могут почувствовать себя так, словно они попали в «Записки сумасшедшего» Гоголя.

– Вы не делали ничего необычного, – сказала я. – Вы имели право знать правду.

– Так кто же она?

Я ответила не сразу. Опасно выкладывать всю информацию в один присест. Я поняла это еще с самого начала. Узнав, что ее муж спит со своей секретаршей, одна моя клиентка явилась в его офис, судя по всему, будучи совершенно спокойной, болтая и улыбаясь, а потом вдруг ударила секретаршу своего мужа по голове здоровенным дыроколом. Час спустя, когда за ней пришли полицейские, они обнаружили ее в постели, она пила розовое вино и смотрела повтор серий «Анатомии страсти». Ей предъявили избиение с отягчающими обстоятельствами, и она едва избежала обвинения.

Так что теперь я вела себя осторожно и не вываливала на клиенток слишком много информации сразу.

– Персональный тренер, – сказала я наконец. – Из тренажерного зала, в который он ходит.

– Вот сукин сын! Я договорилась о том, чтобы этому потерявшему форму ублюдку предоставили индивидуальный пакет фитнес-услуг, чтобы он не умер от инфаркта в шестьдесят пять, как его отец. А теперь он трахает эту свою персональную тренершу!

Я накрыла ее руку своей, в который раз осознавая, что невозможно заранее предугадать, какие именно эмоции могут вызвать те или иные слова.

– Понимаю. Такое неприятно узнать.

Это было неотъемлемой частью моей работы. В таких случаях невозможно ограничиться ролью простой вестницы. Ведь ты даешь информацию, которая часто круто меняет весь дальнейший жизненный путь той, кому она сообщена. Психотерапевты, подруги, члены семьи – в конце концов мои клиентки обращаются к ним. Но в самом начале… В самом начале у них есть только я.

Бренда вскочила и попыталась сорвать с себя куртку. Узел, которым был завязан ее пояс, никак не развязывался, и в конце концов, выругавшись, она швырнула куртку на тротуар. Ее обнаженные руки оказались в отличной форме, но душевное состояние было ужасным, голос дрожал от гнева.

– Я доберусь до этого сукина сына. Мало ему не покажется. Можете доказать факт измены?

Сверху послышался металлический скрежет проезжающего скоростного поезда. В основном железнодорожные пути проходят под землей, но в том месте, где сидели мы, они на небольшом участке шли по эстакаде, прежде чем уйти вниз, чтобы соединить Окленд с Сан-Франциско. Я подождала, когда шум утихнет.

– Да, у меня есть фотографии.

– Я хочу их увидеть.

– Они будут у вас через день или два.

– Я желаю видеть их сейчас!

– Обещаю, скоро они будут у вас.

Снова пришли мысли о женщине, ударившей пассию своего мужа дыроколом по голове. Я намеренно выжидала некоторое время между сообщением об измене и предоставлением соответствующих фотографий. Фотографии могли чрезмерно накалить страсти.

Она ходила туда-сюда, стараясь сдерживать шаг. Одна из девочек, играющих в классики, с любопытством смотрела на нее.

– Мы сейчас же поедем к ним, к нему и его шлюхе, и преподадим им хороший урок!

– Может быть, вам лучше было бы сесть?

– Я не в том настроении, чтобы сидеть, – резко сказала Бренда. – Я слышала, что о вас говорят. Ведь вас мне порекомендовала моя племянница, помните? Та, что работает в «Лучшем будущем», убежище для женщин – жертв домашнего насилия. Мне нужно, чтобы вы преподали моему мужу урок. И мне все равно, сколько это будет стоить. Я заплачу. Разве не этим вы занимаетесь?

– Я понимаю, вы возмущены. Но я не могу этого сделать.

– Мне нужно

– Бренда, послушайте.

Она уловила перемену в моем тоне и присмирела.

– Я не занимаюсь наказанием неверных мужей, – уже мягче продолжила я. – Предоставьте эпизоды с разборками такого рода тем, кто занимается созданием мыльных опер. Такие разговоры, как тот, который завели вы, добром не кончаются. Вам сейчас нужно выпить чего-нибудь покрепче, принять холодный душ и найти себе хорошего адвоката, специализирующегося на разводах.

– Но как женщина женщине, Никки… вы просто должны мне помочь.

– Это вам не поможет. Честное слово. Вы получите кратковременное, преходящее удовлетворение, но зато на вас обружится множество долговременных проблем. Поверьте, вам будет лучше последовать моему совету.

Бренда медленно нагнулась и подняла с тротуара свою куртку. Девочки, игравшие в классики, ушли, качели были пусты. Розовый маникюр Бренды начал отслаиваться, на ногтях показались ненакрашенные пятна, а под глазами у нее появились темные круги.

– Простите, – сказала она. – Я не собиралась впадать в такой гнев. – Она потерла руками голову, помассировала виски. – Последнее время плохо сплю.

– Гнев – это нормально. Я вас понимаю.

– Думаю, да. – Ее голос звучал устало. – Мне надо возвращаться домой.

Я сжала ее руку:

– Вы справитесь.

Пять минут спустя я уже ехала в сторону Беркли. Мне надо было завершить кое-какие дела в книжном магазине, а после я подумывала сходить в кино и полакомиться китайской едой. Субботние дни надо проводить спокойно.

Тогда я еще не знала, что мне предстоит знакомство с Грегом Ганном.

9

– Привет, Джесс. Как идет торговля?

– Бойко. Все калифорнийские школьники и студенты запасаются книгами на осенний семестр. Поверить не могу, что мы уже подошли к концу сентября.

«Зловредная сорока» – это магазин на Телеграф-авеню в Беркли, торгующий подержанными книгами. Мне повезло – я купила это обшарпанное двухэтажное здание как раз перед тем, как цены на недвижимость на восточном берегу залива Сан-Франциско взлетели на заоблачную высоту. Теперь я бы уже не смогла позволить себе приобрести его. Судя по всему, до следующего крупного землетрясения цены на берегах Залива будут идти только вверх. Покупая здание, я полагала, что, сдавая его, смогу получать стабильный доход от долгосрочной аренды. И действительно, поначалу все обширное пространство на первом этаже было занято гламурной кондитерской, заключившей со мной договор аренды на пять лет и имеющей большие планы по расширению. Потом в экономике наступил спад, и внезапно люди перестали выстраиваться в очередь, чтобы покупать стоящие шесть долларов маленькие стаканчики сока лимонной травы или безглютеновые торты к дням рождения. И кондитерская быстро прогорела.

Когда ее владелец освободил помещение, а другие желающие арендовать площади так и не появились, я стала использовать их для хранения книг. Накупила слишком много и постоянно приобретала все новые и новые. Просто ничего не могла с собой поделать. Люблю книги. Всегда покупала их за бесценок ящиками и на распродажах домашних вещей, и на библиотечных распродажах, брала по объявлениям на сайте «Крэйглист», где они предлагались бесплатно, а кроме того, еще и заходила в каждый книжный магазин, мимо которого случалось пройти. Так что в конце концов поставила в помещении несколько стеллажей, а затем еще и еще. А также кресло, чтобы можно было сидеть в нем и читать, попивая кофе. Я же заплатила за это чертово здание, говорила я себе, а значит, вполне могу использовать его так, чтобы получать удовольствие. А затем как-то раз дождливым зимним днем в здание торопливо вошла женщина с зонтиком, с которого текла вода, и спросила, сколько стоит экземпляр «Холодного дома» Диккенса, замеченный ею через окно. Прежде я никогда не продавала книг. Я предложила ей заплатить столько, сколько она хочет. Она посмотрела, сколько денег у нее в сумочке, и спросила, устроят ли меня пять долларов. Я ответила: почему бы и нет? И она заплатила. Это была моя первая продажа. Потом ко мне стало заходить все больше людей, как местных жителей, так и студентов и преподавателей университета. Я начала выставлять на прилавок кофеварку с горячим кофе, приобрела еще несколько кресел и расставила еще несколько книжных стеллажей. В конце концов настал момент, когда я вдруг поняла, что мне следует приобрести кассовый аппарат.

Это решение оказалось на редкость своевременным. Спад разорил всеамериканскую сеть книжных магазинов «Бордерз», и тут люди внезапно начали понимать, что право иметь поблизости местный книжный магазин отнюдь не является частью тех прав и свобод, которые гарантированы им в Билле о правах. Все жители восточного побережья Залива, словно сговорившись, вдруг принялись покупать товары именно в местных торговых точках. Я стала продавать все больше и больше книг. Я не особо беспокоилась по поводу таких вещей, как кассовая прибыль или бухгалтерский учет. Мне просто нравилось, что люди могут заходить и читать книги.

Начали приходить желающие продать собственные книги, еще больше книг поступало из распродаж вещей, доставшихся по наследству, и от устроителей кампаний по сбору жертвуемых книг. Я разговаривала с сотрудницами местных библиотек и размещала объявления. В результате скопилось столько книг, что пришлось арендовать помещение на оклендском складе, чтобы хранить пачки, которые я еще не успела рассортировать. Я нанимала сотрудников на неполный рабочий день, они то поступали на работу, то увольнялись, и наконец я поняла, что мне нужен менеджер, который будет управлять моим магазином на постоянной основе, работая полный рабочий день. Я разместила соответствующее объявление, и на второй же день на него откликнулась Джесс.

Она была моей ровесницей, родившейся в Лос-Анджелесе, у нее были смоляные волосы, она явилась ко мне в очках «Прада» в темно-синей оправе, мини-юбке и черных сапогах. Во время нашего разговора, сыгравшего роль собеседования, Джесс заявила, что она лесбиянка, что у нее есть университетская степень по архитектуре, которой она никогда не пользовалась, что она любит шотландский виски, животных и фильмы про любовь и терпеть не может дешевый кофе, социальные сети и фанатов баскетбольной команды «Лос-Анджелес лейкерс». Также она сообщила мне, что после первого года рассчитывает получить долю в капитале фирмы, но не потерпит с моей стороны мелочной опеки и хочет приносить на работу своего кота.

Я сразу наняла ее. И это оказалось одним из самых лучших решений, которые я приняла за всю жизнь.

Мы с ней прекрасно поладили. Она понимала, когда нужно оставить меня в покое. Не прибегала ко мне каждые две секунды с каким-нибудь требующим незамедлительного решения вопросом о пополнении запаса книг. Очень скоро она уже управляла магазином куда более эффективно, чем это когда-либо удавалось мне, взяв на себя бухгалтерский учет, заботу о страховке и сотню других деталей, связанных с ведением бизнеса, которые и в голову бы не пришли мне самой. Торговля пошла более бойко. Покупателям нравились кресла, кофе и царящая в магазине непринужденная атмосфера. И даже то, что Джесс выгоняла оттуда всякого, кто отвечал на звонок своего мобильника. Выручка выросла. Прошел год, и я сделала Джесс своим компаньоном. И не только потому, что выручка пошла вверх и у нас с ней были прекрасные отношения.

Джесс понимала, что иногда я занимаюсь и работой другого плана. Понимала, что иногда в магазин приходят женщины, которым нужны не книги, а нечто совсем иное.

И ее это не напрягало. Она вполне разделяла кое-какие из моих взглядов.

– У тебя есть какие-нибудь приятные планы на выходные? – спросила она.

– Да вот, собираюсь вечером сходить в кино.

И вдруг, вспомнив про Итана, рассмеялась.

– Судя по всему, в понедельник у меня будет романтическое свидание. Но не спрашивай меня, каким образом так вышло.

Джесс ухмыльнулась:

– Каким образом так вышло?

Я закатила глаза.

– И зачем только я все рассказываю тебе?

– Ты что, пользуешься приложениеим для знакомств? Каким: «Мэтч» или «Тиндер»? Ищешь случайную любовную связь?

– Тьфу, перестань.

Я подошла к нашему автомату эспрессо марки «Лавацца». Большая сверкающая латунью модель итальянского производства, являющаяся гордостью нашего магазина. Строго говоря, мы должны были предлагать чашечку эспрессо только тем, кто покупал у нас книгу, но обычно дело кончалось тем, что мы просто наливали людям бесплатный кофе, не утруждая себя соблюдением правил.

– Хочешь эспрессо?

– Хочу, и притом всегда.

Я сделала две чашки, потом наклонилась, чтобы почесать голову Бартлби, нашего магазинного кота. Серый, желтоглазый, он всегда мяукал, когда я почесывала ему голову между ушами. Как она и предупреждала, Джесс приносила его в магазин каждый день, и здесь он прогуливался между стеллажами или подолгу дремал, частенько устраиваясь для этого по какой-то ведомой только ему причине прямо на верхней панели кассового аппарата. Быть может, ему нравилось держать нас на контроле и следить за тем, как идут дела, куда больше, чем воображали мы.

Мы стояли у прилавка и мелкими глотками пили эспрессо. Покупатели осматривали стеллажи в поисках нужных книг.

– Итак? Кто он?

Я покачала головой:

– Я так и знала – не надо было ничего тебе говорить.

– Теперь уже поздно…

– Ну хорошо. Он учится в магистратуре.

– Ого, ты подцепила парня из Калифорнийского! Какова его специальность? Бизнес? Или право? Ты собираешься выйти замуж за богача и отойти от дел?

– К сожалению, всего лишь английский язык и литература. Так что со своей основной работы я не уйду.

– А какие у вас с ним планы на это ваше первое свидание?

– Я пригласила его к себе на ужин.

Джесс рассмеялась.

– Ты неподражаема. Совершенно незнакомый парень на первом же свидании заявится прямо к тебе.

– Вот именно, – сказала я. – Потом он подкинет в мою выпивку наркотик или свяжет меня. Думаю, я выживу, но если от меня не будет вестей, сообщи копам, что следы ведут на факультет английского языка и литературы.

– Или же, – она подмигнула, – им лучше будет осмотреть твою спальню.

– Господи! Когда же ты уймешься?

Я вдруг заметила в отделе художественной литературы пожилого мужчину, седого как лунь. Она был одет с безупречным вкусом: аккуратно начищенные мокасины из дубленой кожи, пиджак и синий, в белый горошек, галстук.

– Вам помочь что-нибудь выбрать? – спросила я, подойдя к нему.

Он повернулся ко мне с выражением облегчения на лице. У него были приятное лицо и проницательные глаза.

– У внука скоро день рождения. Боюсь, я понятия не имею, что именно читают в наши дни двенадцатилетние мальчики. К тому же его мать недвусмысленно предупредила меня, что у него уже есть все книги Джоан Роулинг и Толкиена, какие только существуют в природе.

– А каковы пристрастия вашего внука?

– Он очень живой мальчик, состоит в бойскаутах, любит дикую природу, приключения и все в таком духе.

Я на секунду задумалась, затем начала ходить вдоль стеллажей, снимая с них книги.

– Джек Лондон, классик американской литературы. К тому же когда-то он жил на нашей улице. «Белый клык», «Зов предков». От дикости к приручению и неизбежный обратный процесс.

Я прошла мимо нескольких ярлыков с буквами и взяла еще одну книгу.

– Гэри Полсен, «Топор». Это не может не прийтись ему по вкусу. Классическая история о том, как подросток сумел выжить в дикой природе. – Мое внимание привлекло еще одно название: «Белый отряд». Рыцари и сражения.

Он взглянул на книгу:

– Артур Конан Дойл… Шерлок Холмс?

– Эта его книга совсем о другом. Поверьте, она понравится вашему внуку.

Я уже шла мимо стеллажей дальше и достала с одного из них еще одну книгу – Роберт Льюис Стивенсон.

– Уверена, что «Остров сокровищ» ваш внук уже прочел, но попробуйте подарить ему «Похищенного».

Я задержалась возле буквы «С», пробегая глазами названия книг. Эрнест Сетон-Томпсон. «Жизнь тех, на кого охотятся». Я вручила мужчине эту книгу в бумажной обложке. Обложка была потрепана, а текст пестрил множеством пометок, и я увидела, что пожилой джентльмен это заметил.

– Не беспокойтесь. Ваш внук будет рад такому подарку.

– Вы хорошо знаете свои книги, – сказал мужчина, когда я пробила ему чек.

– Ну, при такой работе это естественно. Если бы я работала в цветочном магазине, я наверняка смогла бы рассказать вам абсолютно все о пионах.

Он прищурил глаза:

– Почему-то я не могу представить себе вас с пионами вместо книг.

Я положила купленные им книги в бумажный пакет и вместе с чеком опустила туда пару книжных закладок.

– Надеюсь, внук будет читать их с удовольствием. Поздравьте его с днем рождения от моего имени.

Допивая эспрессо, я выбила чеки еще нескольким покупателям. С противоположной стороны магазина до меня донеслись громкие голоса. Это явились и уже рассаживались в своем обычном уголке члены «Кружка усердных и рассудительных детективов-любителей», представляющие собой группу жителей восточного побережья Залива Сан-Франциско, которая собиралась в нашем магазине несколько раз в неделю. Заявленными целями собраний их кружка было – согласно веселой надписи на визитках – «расследование преступлений, чтение детективов и критическое рассмотрение всего что угодно», – но они определенно предпочитали заниматься только вторым и третьим из перечисленного выше. Насколько мне было известно, за все время существования кружка его члены не расследовали ни одного преступления и принимали решения разве что относительно того, кому сегодня подошла очередь платить за обед, но и это они, как правило, решали с опозданием на месяц. Их коньком были горячие литературные дебаты, которые они вели, поглощая немереное количество кофе и еды, купленной навынос в ближайшей кулинарии.

– Кстати, не забудь, – сказала Джесс, – на следующей неделе собирается наш книжный клуб.

Я кивнула:

– Пригласила на это собрание одну новенькую. Ее зовут Зои. Не знаю, придет ли она, но смотри в оба.

Джесс бросила на меня многозначительный взгляд, а я пожала плечами:

– Возможно, она придет. Как бы то ни было, но у нее был такой вид, словно ей явно пошла бы на пользу толика общения.

Я любила собрания клуба, состоящего из женщин, с которыми познакомилась в процессе другой моей работы. Среди них были и преподавательницы английского языка и литературы из университета, и ни разу не дочитавшие до конца даже какого-нибудь номера светского журнала «Пипл». Эти последние были мне дороже всего. Я любила наблюдать за тем, с каким энтузиазмом они относятся к тому, что раньше являлось для них лишь пустой тратой времени. Любила смотреть, как та или иная женщина вдруг осознает, что в книгах можно найти ситуации, наставления и сведения, которые могут пригодиться ей в жизни куда больше, чем она когда-либо могла себе представить.

– Ну ладно, хватит об этом, – сказала я. – Вернемся к радостям канцелярской работы.

Джесс не унималась:

– Никки!

– Да?

– Здорово, что ты снова начала встречаться с мужчиной. После того, что произошло с Брайаном, я уже начала опасаться, что ты в конце концов уйдешь в монастырь.

– А, ну да, посмотрим. Уход в монастырь пока еще нельзя окончательно сбрасывать со счетов.

Я двинулась было к двери с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», но тут меня остановил еще один голос. Значит, меня заметили члены кружка.

– Никки, ты нужна нам, чтобы разрешить один вопрос.

Это сказал Зак, молодой биолог-исследователь с научной степенью Калифорнийского, выглядящий как всегда: черная борода, очки в черепаховой оправе и свободные шорты с накладными карманами. Он взмахнул бубликом, как бы желая подчеркнуть важность вопроса, о котором у нас сейчас пойдет речь.

– Я занята.

– Да ладно тебе, это займет у тебя одну секунду.

Я повернулась к членам кружка, изо всех сил стараясь скрыть свое раздражение:

– Хорошо. Что там у вас?

– Ты плывешь на круизном лайнере, и пассажиров кто-то убивает одного за другим. Ты подозреваешь, что убийца находится здесь же, на борту. Кого бы ты захотела поселить в соседней каюте: Эркюля Пуаро или Огюста Дюпена[11]?

Я секунду подумала.

– Пуаро. У него больше опыта практической работы. К тому же роман «Смерть на Ниле» доказывает, что он не страдает морской болезнью.

– Неплохо, но давай удвоим ставки, – сказала Лейни Гарбер, позвякивая серебряными браслетами, надетыми на оба запястья.

Она с рождения жила в Беркли, владела картинной галереей, расположенной рядом с кампусом университета, и была единственной женщиной из всех, кого я когда-либо встречала, которая курила трубку. Я не разрешала ей курить в магазине, но эта красивая, вырезанная вручную пенковая трубка лежала рядом с ней даже сейчас и, казалось, возмущенно сверлила меня темным глазом за то, что я ограничиваю ее свободу.

– Твоя двоюродная бабушка оставила драгоценных камней на сумму, составляющую целое состояние, но твой никчемный бездельник зять украл их все и направился в Сан-Франциско. Ты не можешь обратиться к копам, потому что все они продажны насквозь. Вопрос следующий: каков адрес Филипа Марлоу[12]?

На сей раз я ответила не колеблясь:

– Вопрос с подвохом. Филип Марлоу работает в Лос-Анджелесе. Если этот вороватый мерзавец, мой зять, отправился в Сан-Франциско, я обращусь к Сэму Спейду[13].

Все одобрительно закивали. Эйб Гринберг поднял взгляд от разрезанного вдоль бублика, который он намазывал мягким сливочным сыром, орудуя ножом с изяществом скрипача, водящего смычком по струнам. Он был одним из основателей кружка и в свои восемьдесят с лишним лет, живя в блаженном покое, вероятно, являлся самым старым из его членов. В прошлом он много лет проработал в Ливерморской лаборатории[14], и про него говорили, что об исследованиях в области ядерной физики он забыл больше, чем большинство ядерных физиков вообще когда-либо знали. Когда речь шла о произведениях детективной литературы, он выказывал познания еще большей глубины.

– Хорошо, теперь поставим на кон все. Тебе надо победить проклятых коммуняк до того, как они захватят весь мир. Джордж Смайли[15] или…

– На этом имени и остановись. Смайли, на мой взгляд, единственный возможный выбор. А теперь послушайте: вы вообще собираетесь покупать у меня книги или просто будете сидеть здесь, болтая весь день?

Эйб все с тем же веселым видом проигнорировал мой вопрос, в это время он нарезал копченую лососину на квадратики размером с почтовую марку и клал их на свой бублик, словно создавая коллаж. Голубые глаза блестели под спутанными кустистыми бровями и вельветовым беретом.

– Лисбет[16], почему ты так поглощена работой? Не желаешь ли ты попросить, чтобы мы помогли тебе, используя наши дедуктивные способности? Всем нам иногда нужна помощь.

Я запустила руку в волосы и попыталась сдержать невольную улыбку. Если я когда-нибудь позволю Эйбу заподозрить, что я нахожу его хоть сколько-нибудь обаятельным, он уже никогда не оставит меня в покое.

– Для меня ваши почасовые ставки слишком высоки. И перестань называть меня этим именем.

– Что бы тебе ни понадобилось, Лисбет, мы всегда к твоим услугам.

– Просто оставьте для меня один из этих ваших бубликов.

– С кунжутом, да? Небольшой подкуп?

– Ты так хорошо меня знаешь.

– Он никогда не спрашивает, какие бублики предпочитаю я, – сказала Лейни.

– Из-за твоего трубочного дыма ты бы не поняла, что на бублике есть кунжут, даже если бы он впился тебе в зад, – парировал Эйб.

– Ладно, ладно, как это ни прискорбно, некоторым из нас надо работать, – прервала их я.

Кружок жил собственной жизнью. Когда я бывала не занята, я могла потратить часок, ведя с ними шутливую беседу, во время которой мы пытались утереть друг другу нос с помощью понятных лишь посвященным ссылок на то или иное произведение детективной литературы, но сегодня мне было не до того.

– В этой связи, – с нажимом заметила я, – позвольте мне напомнить вам, что мы скоро закрываемся.

Эйб подмигнул мне и приложил ладонь к уху:

– Боюсь, я в последнее время стал немного глуховат. Не совсем расслышал твои последние слова.

Я в напускном отчаянии покачала головой и удалилась на второй этаж. Рабочий день был почти закончен.

Расположенный на втором этаже кабинет был обставлен просто: несколько стульев, обшарпанный металлический письменный стол плюс стоящий в углу стальной сейф, и рядом с ним несколько переживающих не лучшие времена комнатных растений. Как-то раз я попробовала поставить здесь аквариум с рыбками, но в одно злосчастное утро до них добрался кот. После этого мы решили, что магазину достаточно и одного домашнего питомца.

Окно моего кабинета было расположено на заднем фасаде здания и выходило на Телеграф-авеню, а на картотечном шкафу стояли один на другом четыре черно-белых монитора, поскольку я предпочитала знать, что происходит вокруг. Единственными украшениями здесь были фотографии и портреты моих любимых писателей: Томаса Харди, Карсон МакКаллерс, Грэма Грина, Флэннери О’Коннор, Джорджа Элиота. Мне нравилось смотреть на их лица. Некоторые люди молились, ходили в синагоги, мечети или церкви, чтобы получить поддержку. У меня же были мои писатели. Мудрые мужчины и женщины, пусть и давно умершие. Мне нравилась думать, что они способны наставлять меня, несмотря на свою смерть.

Я налила в керамическую кружку на пару дюймов шотландского виски. Было уже почти пять, а ровно в семь в кинотеатре начинался сеанс, на котором показывали «Двойную страховку»[17]. Сейчас я закончу составлять отчет о проделанной работе для Бренды Джонсон и выставлю ей счет, после чего свалю. Мой любимый китайский ресторан находился в одном квартале от кинотеатра. Я посмотрела в окно на людей, идущих по Телеграф-авеню. Вот парочка, держащаяся за руки. Бездомный, толкающий перед собой магазинную тележку с пожитками. Группа смеющихся студентов. На противоположной стороне улицы припаркована серебристая «Тесла». В Сан-Франциско и Кремниевой долине таких машин полно, в Беркли же их куда меньше. Здесь не так много людей, готовых выложить 100 000 долларов за электромобиль.

Из «Теслы» вышел мужчина с дипломатом в руке. Он, прищурившись, посмотрел в сторону моего магазина, затем перешел улицу в неположенном месте. Я вернулась к своему отчету о проделанной работе. Все эти детали сводили меня с ума: точное время того или иного события, пробег моего мотоцикла в милях и расход топлива, места съемок. Но дела о разводе обычно в конце концов слушаются в судах, и меня не раз вызывали давать свидетельские показания. В судах многое зависит от надлежащего документального подтверждения того или иного факта и точности деталей.

Интерком на моем письменном столе вдруг ожил: «Никки, тебя желает видеть какой-то мужчина».

– Он сказал, чего ему от меня надо?

В интеркоме послышался смех.

– Разве они когда-нибудь говорят?

– Пусть поднимается.

По одному из видеомониторов я смотрела, как Джесс беззвучно говорит с владельцем «Теслы». Затем она проводила его к двери с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». На другом мониторе увидела, как мужчина быстрым энергичным шагом поднимается по лестнице на второй этаж. Затем он исчез со второго и появился на третьем, уже у самой моей двери. Послышался стук в дверь. Я встала и открыла ее.

Мужчина широко улыбнулся и сразу же с энтузиазмом обрушил на меня поток слов:

– Никки Гриффин? Здравствуйте! Я Грег Ганн. Зовите меня просто Грегом.

Он огляделся по сторонам.

– О Никки, мы замечательно с вами поладим, я это уже чувствую. Эта улица и этот прелестный книжный магазинчик – они так восхитительно убоги.

– Убоги, – повторила я. – Именно такой вид я и заказывала дизайнеру.

Так в мою жизнь вошел Грег Ганн.

10

– Вы должны понимать, – сказала я, – что застали меня как раз в тот момент, когда я уже собиралась уходить.

– Я почти не отниму времени, – сказал гость и, не ожидая приглашения, сел.

Первое, что бросилось мне в глаза, – это его энергия. Он постоянно чем-то двигал – руками, ногами. На нем были винтажные джинсы, черные кроссовки «Нью Бэлэнс» и голубая рубашка с пристегивающимися концами воротника. Возраст – под пятьдесят, атлетическое сложение, вьющиеся рыжеватые волосы, гладко выбритое лицо. Давным-давно кто-то сказал, что лучший способ оценить, сколько у мужчины денег, – это посмотреть на его обувь и его часы. Многие богачи любят одеваться в повседневном стиле. Да и деловой костюм, даже качественный, теперь уже мало о чем может сказать. Особенно если речь идет об обитателях Кремниевой долины. В кроссовках Ганна не было ничего особенного. То же самое можно было бы сказать о джинсах, а также о рубашках с воротниками на пуговицах или теннисках, в которых в Кремниевой долине щеголяют все: от руководителей компаний до стажеров. Из-под манжеты выглядывали часы Ганна. Тускло-золотой циферблат, кожаный ремешок.

Я пригляделась внимательнее. «Патек Филипп». А значит, они, вероятно, стоят столько же, сколько его машина. Стажеру такие часы были бы определенно не по карману.

– Вы не любите много говорить, верно? – Он поднял палец: – Подождите. Дайте мне угадать самому. ISTP[18], верно?

– Что? – Я смотрела на Ганна в замешательстве.

– ISTP, – с гордостью повторил он. – Вы наверняка принадлежите именно к нему.

– IS… Что вы хотите этим сказать?

Он посмотрел на меня как-то странно, словно ему казалось, что я нарочно его дразню.

– Только не говорите, что не знаете свой тип, ладно?

– Мой тип? Что-то вроде высокая, темноволосая и красивая?

Он рассмеялся.

– Я в восторге! Вы действительно неотшлифованный алмаз. Почитайте что-нибудь о типах личности по системе Майерс-Бриггс, Никки. Вы принадлежите к типу ISTP, гарантирую.

Он с благожелательным видом огляделся по сторонам.

– Не могу припомнить, когда я в последний раз заходил в книжный магазин. Неужели люди все еще приходят в такие места? Чтобы купить книги?

– Как ни странно, да. Итак, чем я могу вам помочь?

Его колено задергалось вверх-вниз, словно отбойный молоток.

– Правильно ли я понимаю, что иногда вы занимаетесь кое-какой… деликатной работой?

– Пожалуй, о «деликатном» я знаю только одно: есть такой режим сушки в моей стиральной машине.

– У вас репутация человека, умеющего держать язык за зубами.

– В этом роде деятельности далеко не продвинешься, если будешь всем трубить, что ты съела на завтрак.

Он начал дергать другим коленом. С того самого момента, как Грег вошел в мой кабинет, он ни секунды не посидел спокойно.

– Когда обращаешься к адвокату, то, разумеется, существует такое понятие, как адвокатская тайна.

Я кивнула. Это было распространенное мнение. Люди приходили ко мне со своими личными проблемами. Они хотели, чтобы эти проблемы были решены. И хотели также, чтобы эти проблемы так и остались в тайне.

– Но вы не адвокат.

Я развела руками:

– Извините, что разочаровала вас. Но если вам нужен адвокат, то Сан-Франциско совсем рядом. Уверена, вы сможете найти там одного-двух.

Ганн рассмеялся. Теперь у него опять начало дергаться первое колено, совсем как неисправный метроном.

– Мне вовсе не нужен юрист. У меня их и так слишком много. Мне просто нужно выяснить, как именно вы обращаетесь с информацией, носящей сугубо конфиденциальный характер.

Я откинулась на спинку стула.

– Вы явились в мой кабинет. Если вам что-то нужно, просто скажите мне, что именно. Может, смогу помочь. А может, и нет.

Я взмахнула рукой, показывая на голые белые стены, домашние растения и подержанную офисную мебель.

– Здесь нет ни мегафонов, ни микрофонов. Что будет, если по вашему делу меня вызовут свидетелем в суд? Предупреждаю сразу: лжесвидетельство – не мой профиль. Ни за какие деньги. Так что если у вас на руках труп и вы ищете, где бы его спрятать, то не теряйте времени понапрасну и обращайтесь к кому-нибудь еще. Мне еще в начальной школе надоело откладывать решение проблем в долгий ящик. Вы либо говорите мне, в чем дело, мистер Ганн, либо нет. Как хотите.

Он обдумал это.

– Хорошо, я вам доверяю. Но сначала я должен попросить вас подписать вот это.

Он открыл свой дипломат, достал из него пачку бумаг и вручил ее мне. Я взяла бумаги и бегло просмотрела их. Договор о неразглашении. В десять раз более объемистое, чем обычно. Я не стала утруждать себя внимательным чтением, а просто отложила документ в сторону.

– Вы не станете его подписывать?

– Возможно, я его и подпишу, – сказала я. – А возможно, и нет. Это зависит от нескольких вещей. Включая и то, что именно вы расскажете мне о вашем деле.

Я подозревала, что он стал жертвой шантажа. Он выглядел подходящим кандидатом на эту роль. Проститутка-женщина или проститутка-мужчина, имеющие на руках тайно снятое компрометирующее его видео, а может быть, какой-нибудь торговец кокаином, решивший срубить легкие бабки, поставлявший ему свой товар, – в общем, некто предприимчивый и аморальный, решивший, что в лице Ганна они наткнулись на золотую жилу.

Он вскочил.

– Хорошо, – сказал он. – Но вначале мне нужно будет обрисовать вам ситуацию.

Я кивнула, борясь с желанием посмотреть на часы.

– Я руковожу компанией, базирующейся в Саннивейле и называющейся «Care4»[19], и наша компания планирует совершить революцию в уходе за детьми. Мы производим мониторы и датчики, способные транслировать каждое движение ребенка и каждый издаваемый им звук родителю на гаджет, работающий на базе облачных технологий[20].

Он опять сунул руку в свой дипломат и на сей раз достал из него маленький белый предмет, напоминающий шарик для игры в гольф. На одной из его сторон имелось небольшое углубление, так что его можно было поместить на какую-то поверхность, и он бы не покатился.

– Эта штука активируется движением или голосом, у нее самое длительное время автономной работы на рынке, HD-видео, множество микрофонов, улавливающих стереофонический звук, и широкоформатный объектив с цифровым зумом. – Он говорил обо всем этом с такой гордостью, словно речь шла не о гаджете, а о живом ребенке.

– Выглядит неплохо. Когда у меня появятся дети, я вас разыщу, – сказала я, вертя миниатюрный шарик в руках.

В сфере имелось крошечное, едва видимое отверстие. Объектив. Я подбросила шарик в воздух, поймала его. Похоже, он был сделан из какого-то полимерного материала, очень легкого.

Я протянула его обратно Ганну, но он покачал головой:

– Считайте это сувениром. У меня их много.

Он непринужденно рассмеялся.

– Раздаю людям эти устройства, как визитные карточки.

Я пожала плечами и положила гаджет на ближайшую книжную полку.

– Выходит, вы продаете видеокамеры?

– Можно сказать и так. Мы предпочитаем рассматривать себя как телекоммуникационную компанию, работающую в сфере информационных технологий. Продаем оборудование, обеспечивающее комплексную передачу данных. Именно это и желают получить нынешние занятые работой матери и отцы – постоянную передачу данных о своем ребенке и обеспечение бесперебойного доступа. Только в нашей стране каждый год рождается примерно четыре миллиона детей. В США объем рынка услуг по уходу за детьми составляет пятьдесят миллиардов долларов. «Care4» предлагает оборудование, которое совмещает в себе высокие технологии и лежащее в основе человеческой природы стремление неусыпно присматривать за своими детьми…

Я чувствовала, что тону в потоке его слов.

– Хватит, – перебила его я. – Дальше можете не распинаться. Я точно не собираюсь выписывать вам чек.

Он ошарашенно осекся, а потом засмеялся.

– Вы правы. То, чем именно занимается наша компания, не так уж и важно, верно? Суть в том, что на кону стоят огромные деньги. И, к сожалению, бороться с корпоративным шпионажем никогда еще не было так сложно, как теперь.

Я посмотрела на свои часы. Поужинать уже не успею. Можно будет заправиться попкорном в кино.

– В этом плане больше всего проблем от китайцев и русских, – продолжал между тем Ганн. – Но в наши дни этим занимаются все кому не лень. Банды преступников по всему миру начинают понимать, что совершать киберпреступления куда проще, чем пытаться переправить через государственную границу героин.

Он принялся стучать пальцами по колену.

– Это настоящая клоака, Никки. Каждый готов красть, мошенничать и давать взятки.

Теперь уже можно было бы начинать строить догадки. Но я не стала этого делать. Суть моей задачи заключалась не в том, чтобы убедить клиента, что я умею хорошо соображать, а в том, чтобы помалкивать и выяснить, что именно ему надо.

– Недавно, – продолжал Ганн, – у нас был украден особо важный объект интеллектуальной собственности. Мы подозреваем, что воровством занимается одна из наших сотрудниц.

– И тут в дело вступаю я.

– Вот именно, тут в дело вступаете вы.

– Один вопрос.

Я не стала ждать, когда он поинтересуется, какой именно.

– Вы руководите крупной компанией в Кремниевой долине, но почему-то обращаетесь с вашей проблемой ко мне. Почему вы не обратились в одну из серьезных фирм, расследующих подобные дела?

– Хороший вопрос. – Сейчас он впервые за все время сидел неподвижно. – Я мог бы обратиться в одну из этих фирм, но все они работают в том же мире, что и я, – мы вращаемся в одних и тех же кругах. Я не могу рисковать, позволяя кому-то увидеть, как я являюсь в одну из них, иначе у людей могут возникнуть подозрения, что у моей компании какая-то проблема. И этого будет достаточно для того, чтобы начал распространяться слух о том, что у нас неприятности. В нашем мире полно акул, они плавают вокруг, высматривая слабые места защиты. Видите ли, Никки, наша компания уже прошла через несколько этапов финансирования, и мы находимся на пороге получения последних из необходимых нам частных инвестиций перед тем, как превратить нашу частную лавочку в публичную, выйдя на биржу. Если инвесторы почуют, что у нас что-то неладно, это станет катастрофой.

– А чего вы хотите от меня?

– Чтобы вы последили за этой сотрудницей. Нам нужно узнать, что именно она крадет и кому передает украденные данные.

– Почему бы вам ее просто не уволить?

Ганн кивнул, как будто ожидал этого вопроса.

– К сожалению, все не так просто. Если мы уволим ее, то те, на кого она работает, продолжат искать в нашей компании какое-нибудь другое слабое место и не остановятся, пока не выйдут на кого-то еще. Нам необходимо узнать, кто именно пытается воровать наши наработки.

Работы в этом месяце немного, и у меня достаточно времени. Я пожала плечами:

– Согласна.

Ганн улыбнулся:

– Прекрасно. Как именно мы должны производить оплату ваших услуг?

– Сначала предварительный гонорар, – сказала я. – Затем пойдет оплата по суточным или по часовым ставкам. Их размер будет зависеть от того, что именно я должна буду делать и насколько далеко от дома мне придется при этом уезжать.

Он в третий раз полез в свой дипломат и вручил мне большой пухлый конверт из оберточной бумаги. Я открыла его и увидела пачки зеленых купюр. Извлекла одну из этих пачек и увидела на уголке верхней купюры цифру «100».

– Здесь двадцать тысяч. Этого достаточно для начала?

Обычно мой предварительный гонорар составлял несколько сотен. Плакал поход в кино.

– Может, чего-нибудь выпить? Воды? Шотландского виски? Или кофе?

Ганн покачал головой.

– То, что я пью, у меня с собой.

Он достал из дипломата бутылку с мутной зеленой жидкостью.

– Сок холодного отжима. Все овощи для него были выращены на экологической ферме в Гилрое.

– Мне никогда еще не доводилось пить свой ужин. Как бы то ни было, скажите хотя бы, за кем именно мне надо будет следить.

Он сделал большой глоток своего сока холодного отжима.

– Разумеется. Но сначала вы все-таки должны будете подписать вон тот документ.

Все ли он мне рассказал? Конечно же нет. Но обычно так и бывает. Если мне повезет, смогу завершить эту работу достаточно быстро и оставить свою карьеру в сфере корпоративного шпионажа.

Я взяла предложенную им ручку и протянула руку к пачке бумаг.

11

Следить одновременно и просто, и невероятно сложно. Просто, поскольку слежка – это довольно примитивный набор действий. Особенно если человек не подозревает, что за ним следят. Если он ведет машину, езжай за ним. Если идет пешком, иди следом. Садись в тот же автобус. Сиди в том же ресторане. А сложно это бывает потому, что люди могут вести себя непредсказуемо, а мир велик, и по нему становится все легче и легче передвигаться. Человек, за которым ты следишь, может поймать такси, отправиться на автовокзал или сесть в междугородный автобус. А может махнуть в аэропорт и за считаные часы пролететь расстояние в несколько тысяч миль.

Если увязался «хвост», остается только этот шанс.

Я прожила в Калифорнии всю жизнь, но так и не смогла как следует изучить Кремниевую долину: беспорядочное скопление городков, примерно в центре которого находится Сан-Хосе. Саннивейл, Санта-Клара, Купертино, Маунтин-Вью, Менлоу-Парк. И в каждом из них есть безликий маленький участок, занятый магазинами и ресторанами. Невозможно сказать, где именно кончается один такой городок и начинается другой. Все заасфальтировано, кругом бесконечные бесплатные скоростные автострады. Едешь и видишь одно здание за другим, огромные, кажущиеся стеклянными скопления построек и бесплодные холмы. Здесь ты часто проезжаешь мимо вывесок с названиями и эмблемами компаний, названия которых известны всем: «Яху», «И-Бэй», «Эппл». Но чаще мелькают названия фирм, не говорящие тебе ничего. Глядишь, когда-нибудь станут известными и они. Или нет.

Штаб-квартира «Care4» находилась в Саннивейле: большое здание на краю бизнес-парка, на территории которого, должно быть, располагался еще десяток компаний. Казалось, что все это здание выстроено из темного тонированного стекла. Его парковка была заполнена автомобилями последних моделей. Информационные технологии явно приносили немалый доход. Здесь было жарче, чем в Беркли, поскольку Саннивейл находится дальше от холодных ветров и переменчивой погоды Залива.

Я начала объезжать парковку. Мне были известны марка нужной мне машины и ее номер, к тому же мою задачу облегчало еще и то, что у сотрудницы, за которой я должна была начать слежку, был весьма приметный автомобиль – красный кабриолет «Порше Бокстер». Номерной знак 5LA7340. Я ездила вдоль рядов припаркованных машин. Парковка была пусть и немаленькой, но все же не огромной. Ведь она, в конце концов, не находилась рядом с каким-нибудь аэропортом. Я увидела какой-то красный кабриолет, но оказалось, что это «Мустанг». Я проехала еще мимо нескольких рядов и наконец нашла его. Двухместный, с мягким откидным верхом, стильный; такой приятно водить. По крайней мере, настолько, насколько вообще может быть приятно водить то, у чего четыре колеса. Автомобили вообще не в моем вкусе. Я остановилась неподалеку и огляделась по сторонам. Вокруг никого не было, все сотрудники фирмы усердно трудились внутри здания.

Я с непринужденным видом направилась к «Бокстеру» и, проходя мимо него, уронила авторучку, которую держала в руке. Авторучка подкатилась к его заднему колесу. Я опустилась на корточки возле заднего бампера и, шаря одной рукой в поисках ручки, другую запустила под шасси. И почувствовала, как к днищу машины прилипает мощный магнит.

Минуту спустя меня на парковке уже не было. По дороге туда я заметила рядом небольшой торговый центр. Маникюрный салон, «Старбакс», несколько фаст-фудов. Я зашла в «Старбакс», заказала кофе глясе, купила газету и, удобно усевшись, начала ждать.

Когда-то нельзя было заниматься слежкой в одиночку, приходилось время от времени сменять людей, в наши же дни любой человек может купить такие устройства, одна мысль о которых заставила бы агента «Штази»[21] позеленеть от зависти. Онлайн-диктофоны, скрытые видеокамеры, регистраторы работы клавиатуры компьютера, записывающие и передающие каждое набранное на нем письмо. И GPS-маячки. Я никогда не испытывала потребности иметь большое количество устройств, в которых используются современные технологии. И дело тут вовсе не в каких-то глубоких философских воззрениях – просто я не понимаю, каким таким образом фитнес-браслет или подключенный к Интернету тостер может сделать мою жизнь счастливее. Но и от современных технологий может быть польза. Благодаря им я сейчас не стояла на восьмидесятиградусной[22] жаре с биноклем в руках, а сидела в кафе с кондиционером, попивая свою вторую порцию кофе глясе. Устройство, которое я прикрепила к днищу машины, было чуть крупнее спичечного коробка и имело устойчивый к атмосферным воздействиям магнитный корпус. Ресурса его батареек должно было хватить на месяц, и оно передавало сигнал на старенький айпэд, который отдала мне Джесс. На дисплей была выведена карта, а на карте виднелась точка.

Эта точка на карте означала: куда бы Карен Ли ни отправилась на своем автомобиле, я всегда буду точно знать, где она находится.

Я прождала около трех часов. Начался обеденный перерыв, и расположенные в торговом центре заведения, где можно было поесть, начали заполняться людьми. Почти все они были мужчинами, самым молодым из которых было за двадцать, а самым старым под шестьдесят. Почти все были либо белыми, либо китайцами, либо индийцами – в джинсах и теннисках с небольшими ламинированными бейджиками, либо прикрепленными к ремням, либо висящими на специальных шнурках. В Кремниевой долине таких, как они, десятки тысяч, и все они строят какой-то новый мир, который должен вот-вот возникнуть.

С окончанием обеденного перерыва людская волна схлынула, и в торговом центре опять стало тихо. Я пила уже третью чашку кофе глясе.

Айпэд издал прерывистый писк. Точка на его дисплее задвигалась.

Я быстро встала.

Когда «Бокстер» проезжал мимо торгового центра, я уже сидела на своем мотоцикле, следя за дорогой.

Потом тронулась с места и двинулась за маленькой красной машиной.

Ли ехала быстро, направляясь на север по автотрассе 101. Мы проехали мимо обширного Научно-исследовательского центра НАСА имени Эймса, миновали огромные самолетные ангары, словно вышедшие из научной фантастики Герберта Уэллса, затем Стэнфорд, после него международный аэропорт Сан-Франциско, подъезжая все ближе и ближе к самому городу. Надпись на билборде гласила: «ПИШИТЕ ПРОГРАММЫ. СПАСАЙТЕ ЖИЗНИ». На другом билборде рекламировалось некое новое фотоприложение, которое, по-видимому, было лучше других фотоприложений. Я ехала так, чтобы от «Бокстера» меня отделяли пара машин и одна полоса. Время было послеполуденное, и движение не затруднено. Это облегчало мою задачу. Когда люди едут, они фокусируют внимание на дороге. Когда же их машины стоят в пробке бампер к бамперу, они начинают нервничать и оглядываться по сторонам, пытаясь определить, когда рассосется затор. Скучающие водители волей-неволей становятся наблюдательными.

Когда мы подъехали к Сан-Франциско, «Бокстер» съехал с трассы и поехал по дороге, проходящей мимо бейсбольного стадиона «Эй-ти-энд-ти-парк». Мы проехали мимо огромных флагов бейсбольной команды «Сан-Франциско джайентс», потом мимо самой громады их домашнего стадиона. Вокруг слышался шум, доносящийся по меньшей мере с сотни строек, а в небе было больше башенных кранов, чем облаков.

На Кинг-стрит «Бокстер» вдруг резко замедлил ход и начал искать, где бы припарковаться. Я была уже слишком близко, чтобы затормозить. Справа имелось платное парковочное место, туда она и поставит свою машину, а я проехала до конца квартала и втиснула мотоцикл между двух автофургонов, затем не торопясь двинулась назад.

Я впервые увидела Ли, когда она выходила из своей машины. На вид ей было примерно столько же лет, сколько и мне, хорошенькая китаянка чуть за тридцать, с блестящими черными волосами и в больших солнечных очках. Одета она была с шиком: обтягивающие джинсы, кожаная куртка, черная кожаная сумочка, висящая на плече. Она с целеустремленным видом вошла в находящуюся неподалеку кофейню.

Я перешла на другую сторону улицы и прождала не менее пяти минут, наблюдая за противоположным тротуаром на тот случай, если она выйдет. Если эта женщина крадет секреты компании, в которой работает, то она должна быть постоянно настороже. Зайдя наконец в кофейню, я сразу же направилась к кассе, заказала кофе с бубликом и купила экземпляр той же самой газеты, которую читала утром.

Карен сидела за столиком в задней части зала лицом к двери.

Я постаралась сесть как можно дальше от нее, заняв столик в переднем углу.

Вокруг меня сидело человек десять-двенадцать. Мужчина средних лет, читающий газету, девушка, по виду студентка, с открытым учебником, несколько парочек, старик, решающий кроссворд. По идее, Ли должна была бы здесь выглядеть естественно, но что-то мешало этому, что-то, отличающее ее от остальных. Она не читала, не решала кроссворды и ничего не ела. Перед ней стояла чашка кофе и лежал черничный кекс, но и то и другое оставалось нетронутым. Она определенно была напряжена, ее пальцы постукивали по столу. Одна рука лежала на сумочке, едва касаясь ее. Вот она посмотрела на свои часы и опять тревожно забарабанила пальцами.

Прошло двадцать минут, и в кофейню вошли двое мужчин. Один был одет в синие джинсы и черную кожаную куртку, второй – в бежевую куртку свободного покроя, из-под которой выглядывала красная тенниска. Оба ростом превышали шесть футов, но мужчина в кожаной куртке гладко брился и имел мощное телосложение, а мужчина в тенниске был тощ, и его лицо украшали бородка клинышком и треугольный нос, острый, как у ледокола. Заказывая кофе, они огляделись по сторонам. Глаза у них были внимательные, зоркие – такие явно ничего не упустят. Я почувствовала, как взгляды скользнули по мне, и продолжала сидеть, закрывая лицо газетой.

Они заплатили за кофе и сели за столик Ли, напротив нее.

Та нервничала. Но она их знала – это было очевидно.

Между ними тремя сразу же завязался напряженный, сосредоточенный разговор. Я даже не рассматривала возможность сделать фотографии этой троицы. Мужчины явно очень отличались от Карен. Они определенно были не из мира высоких технологий, а откуда-то еще. В них чувствовалось что-то опасное. Глядя на них, я подумала, что, кем бы ни была Ли и что бы она ни сделала, она однозначно не рассчитала свои силы и ввязалась в то, что было ей не по плечу. Если бы у меня имелась возможность дать ей совет, я бы сказала, чтобы она оставила мысль о краже корпоративных секретов и уехала куда-нибудь подальше. В другой город. А может быть, даже в другую страну.

Проговорив полчаса, двое мужчин встали, а Карен осталась сидеть на своем месте. Мужчина в кожаной куртке наклонился и шепнул ей что-то на ухо, будто прощаясь. Затем оба прошли мимо меня к двери. Вполне нормальное зрелище. Кофе, трое друзей, непринужденное прощание.

Если не считать одной странной детали.

Уходя, мужчина в кожаной куртке держал в руке ее сумочку.

Ли просидела за столиком еще несколько минут, потом отодвинула от себя чашку с кофе и озадаченно посмотрела на кекс, словно не понимая, как он здесь оказался. Когда она выходила, я хорошо рассмотрела ее лицо. Она была очень хорошенькой. Миндалевидные карие глаза, изящная линия подбородка, высокие скулы, маленький нос. Она была худощава, но в ней чувствовалась физическая сила и энергия, словно она проводила выходные, занимаясь греблей или катаясь на горных лыжах. Я подождала еще несколько минут, затем тоже вышла. В общем-то, было неважно, куда поедет отсюда Карен – я все равно буду знать, где ее найти. Я думала о другом. О человеческих лицах и их выражениях.

В силу характера своей работы я часто, даже слишком часто наблюдала проявления сильных эмоций. Я видела на лицах людей горе, смятение, гнев, потрясение, похоть. Обычно выражение лица человека соответствовало ситуации. Ловишь кого-то на обмане и видишь на его лице стыд. А поймав вора, видишь страх. Лица отражают чувства, которые люди испытывают в тот или иной момент.

Так что нервозность Ли нисколько бы меня не удивила. Для человека, занимающегося кражей важнейших корпоративных секретов, это было бы нормально. Для того, кто в чем-то виноват. Тут поневоле будешь вести себя нервозно. Но выражение ее лица было иным. Карен отнюдь не выглядела как человек, который что-то крадет. Она выглядела как человек, которого ведут на расстрел. На ее лице было написано только одно чувство – животный страх.

12

Готовить несложные блюда я в силу необходимости научилась самостоятельно, еще когда училась в средней школе, а потом усовершенствовала свои навыки, учась в колледже и деля с другими студентками квартиру, находящуюся за пределами студенческого городка. Когда мне было слегка за двадцать, я часто переезжала с места на место и какое-то время прожила в округе Мэрин вместе с мужчиной, который был старше меня, преподавал поэзию в университете штата в Сономе и не сумел бы правильно смазать маслом сковородку, даже если бы от этого зависела его жизнь. Больше всего в его жилище мне нравилась семья павлинов, которая как-то раз забрела к нам в сад и по какой-то причине решила там остаться. Каждое утро я кормила их с рук черникой. Когда мы с моим бойфрендом расстались, я больше скучала по павлинам, чем по нему.

Но по-настоящему я полюбила готовить только после того, как у меня появилось свое собственное жилье и собственная кухня. У меня была квартирка с одной спальней в Западном Беркли, расположенная рядом с Заливом в нескольких милях от центра кампуса Калифорнийского университета. Вокруг был промышленный район города, с автомастерскими, складами и странноватыми студиями художников, занимающихся выдуванием стекла и скульптурой. Моя квартира находилась достаточно близко от железнодорожных путей, поэтому я слышала гудки пассажирских и товарных поездов, которые, грохоча, проносились мимо. С крыши дома можно было разглядеть огни и небоскребы Сан-Франциско. Я жила здесь уже почти десять лет и видела, как окружающий ландшафт заметно меняется – всюду стремительно росли новые элегантные здания, – и все же район во многом сохранил свои прежние черты.

Проследив за Карен до кофейни в Сан-Франциско, я поехала в книжный магазин и вернулась домой в шесть часов. Надо было спешить. Я приняла душ, потратила несколько минут на то, чтобы вымыть голову и побрить ноги, а затем, суша рыжие волосы феном, пока они не начали красиво блестеть, попутно приготовила итальянскую закуску-ассорти. Артишоки, оливки, салями, различные виды сыров. Я оставила волосы распущенными. Надела свои любимые джинсы и тонкий кашемировый свитер, обнажающий одно плечо, а в уши вдела простые висячие серебряные сережки. Я также нанесла на щеки чуточку румян, чтобы смягчить природную бледность своей кожи, которая в детстве доводила меня до белого каления, потому что мне хотелось одного – хорошего пляжного загара. Зазвонил телефон, и я ощутила укол разочарования, подумав, что звонит Итан, чтобы отменить встречу.

Я взяла трубку, все еще держа в другой руке работающий фен.

– Да?

– Никки Гриффин?

Я выключила фен.

– Кто это? – Явно не Итан. Незнакомый голос, неразборчивая речь. Может быть, это какой-то пьяный, случайно набравший мой номер.

Но ведь он назвал меня по имени.

– Недавно вы встречались с человеком по имени Грегори Ганн.

Я положила фен на стол.

– Кто вы?

– Он разговаривал с вами об одной из сотрудниц компании. Вам следует знать, что ситуация сложнее, чем он вам сказал.

– Так обычно и бывает.

Я сосредоточила внимание больше на голосе, чем на произносимых им словах. Нет, дело тут не в неразборчивости. Это был странный, неестественно звучащий бас, не очень-то похожий на голос человека. Я посмотрела на определитель номера. Ничего. Только надпись: СКРЫТЫЙ НОМЕР.

– Если вам есть что сказать, говорите, – предложила я.

Послышался длинный гудок. Я медленно положила трубку. Гадая, почему какой-то незнакомый мужчина, используя преобразователь голоса, позвонил мне насчет компании, работающей в области информационных технологий, и что это может значить.

В окно кухни я увидела, как к моему дому на велосипеде подъехал Итан. На голове у него был велосипедный шлем, на спине – рюкзак, и он был одет в ту же самую вельветовую куртку, которая была на нем в закусочной. Из его рюкзака торчал букет цветов. Когда он наклонился, чтобы пристегнуть велик к воротам с помощью замка, цветы вывалились на землю. Я невольно улыбнулась, увидев, как его губы беззвучно шевелятся за оконным стеклом, изрыгая поток ругательств. Он позвонил в домофон, я впустила его в дом и, услышав на лестнице звук его шагов, открыла дверь.

– Смотрите, кто пришел!

– Привет! Это тебе.

Он протянул мне немного помявшиеся цветы – ирисы из супермаркета, торгующего органическими продуктами. Наклонился, и я подумала, что сейчас он попытается меня поцеловать, но вместо этого неловко полуобнял и быстро отступил назад, словно боясь, что я оскорблюсь. Я не могла припомнить, когда кто-нибудь в последний раз дарил мне цветы. И не нашла для них вазы – вместо вазы я поставила цветы в графин – ничего, сойдет…

– Что будешь пить? – спросила я.

– А ты?

– Мартини.

– Хочешь, скажу тебе одну странную вещь? Я совсем не уверен, что когда-либо пил мартини прежде. Я думал, люди пили его только в рассказах Джона Чивера[23].

– Что ж, – сказала я, – мы не можем решить все мировые проблемы, но эту решим.

Я смешала два мартини.

– Слышал, там должна быть водка, – сказал Итан.

Я нанизала на зубочистку оливки. Три штуки, потому что одной было бы недостаточно, а две – плохая примета.

– Если ты хочешь, чтобы у нас все получилось, никогда больше этого не говори. – Я протянула ему коктейль: – Джин. Твое здоровье.

Он осторожно пригубил напиток, потом улыбнулся:

– Просто шикарно. – Он отпил еще глоток. – Обычно друзья говорят мне, чтобы я нашел в холодильнике шестибаночную упаковку пива и отыскал открывалку.

– Возможно, тебе нужно завести новых друзей.

Он ходил вокруг, полный любопытства.

– Проигрыватель для пластинок… нет телевизора… выходит, ты не шутила, когда намекнула, что тебе не по душе новые технологии.

Он остановился у книжного шкафа.

– Кто этот парень? На фотографии.

Я посмотрела в ту сторону.

– Мой брат Брэндон.

Мы двое. Много лет назад мы стояли вместе на вершине горы Тэм, и внизу простирался великолепный калифорнийский пейзаж. Синева Залива, зелень тысяч акров лесов. Только мы двое, потные, улыбающиеся, в солнечных очках и футболках без рукавов, такие гордые, будто покорили Эверест. Глаза брата ясны и блестящи.

– А здесь – это ваши родители? Милое фото.

Я прикусила губу. Залпом выпила остаток мартини.

– Спасибо.

Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, какую фотографию он имеет в виду. Ту, где мы все четверо стоим на пляже в Болинасе. За нами виден океан. Мать – белокурая, стройная, гибкая, загорелая, в лифчике от бикини и шортах: джинсы после отрезания штанин. Отец с длинными черными тронутыми проседью волосами, бородой и обнаженной грудью, одетый в нелепые шорты в горошек. Все мы – четверо.

– Вы выглядите очень сплоченной семьей. Тебе повезло.

Мы сели за небольшой стол.

Он осторожно положил ломтик сыра на крекер.

– Так ты работаешь в книжном магазине?

– Вообще-то я владелица книжного магазина.

Он изумился:

– Ты полна сюрпризов. А какого именно?

– «Зловредной сороки» на Телеграф-авеню.

Он кивнул:

– Я там бывал. А откуда ты взяла такое название?

– Из первой книги, которую мне случилось продать, «Холодного дома». Один из его персонажей, дедушка Смоллуид, использовал это выражение в качестве бранного. Мне оно всегда нравилось. А откуда ты сам? – сменила я тему разговора.

– Из маленького городка неподалеку от Боузмена. Я окончил Университет Монтаны, получив от него денежную дотацию на обучение, хотя мои родители совсем не хотели, чтобы я получил высшее образование. Они думали, что это превратит меня в гея, коммуниста или, что еще хуже, либерала. Я познакомился там с несколькими преподавателями, которые меня очень поддерживали, потом мне крупно повезло, и я очутился здесь, в Калифорнийском университете. Мне выплачивают такую высокую стипендию, что даже не верится. Более двадцати тысяч в год за то, что я учусь в магистратуре и преподаю.

Я подумала о конверте с двадцатью тысячами. Сумма, равная его годовому содержанию. Но мне не хотелось думать ни о Ганне, ни о странном телефонном звонке или о работе, за которую я взялась, руководствуясь мотивами не менее мутными, чем какой-нибудь сок холодного отжима. Только не сейчас. Не в этот вечер. Послышался мощный гудок, мимо промчался поезд, и квартира слегка затряслась. По шуму я определила, что это не пассажирский, а товарняк. Я уже привыкла к поездам и не имела ничего против них.

Когда шум стих, я сказала:

– Я начинаю готовить ужин.

– А что это будет?

– Форель по-гренобльски.

– Как-как?

– Скоро увидишь.

Я развернула две серебристых блестящих форели. Положила на горячую сковороду большой кусок сливочного масла. Подготовила несколько лимонов и миску каперсов. У меня уже было готово ризотто с грибами, я начала готовить его час назад. Форель жарилась быстро, и через десять минут мы уже ели. Я откупорила бутылку белого вина и налила его в бокалы.

– Как вкусно, – сказал он. – А вино просто потрясающее. Правда, в винах я совсем не разбираюсь.

– Мне нравится хорошее вино, – сказала я.

Мне также нравился и Итан. Нравились его энтузиазм, его любовь к книгам. И его улыбка. Я вдруг поймала себя на мысли, что гадаю, как выглядит его грудь под вельветовой курткой и рубашкой.

Он оторвал взгляд от своей тарелки и посмотрел на меня. Глаза у него были голубые и мягкие.

– Один вопрос.

– Конечно. Задавай.

– А что было бы, если бы мы перескочили, скажем так, через неловкость, которая всегда присуща первому свиданию. Через всю эту хрень, это старание показать, что ни у тебя, ни у меня нет недостатков. Что, если это было бы, скажем, наше свидание номер десять?

– Десять. Ничего себе. А ты оптимист.

– Серьезно.

Я задумалась.

– Вероятно, – сказала я, – мы бы спорили о книгах. Потом ты, быть может, начал бы задавать вопросы о моей работе, на которые мне не хотелось бы отвечать, так что я бы сменила тему. После ужина мы взяли бы с собой бутылку вина и одеяла и посидели бы на крыше. Вот как могло бы выглядеть свидание номер десять.

Он задумался над моими словами.

– А почему тебе бы не хотелось говорить о своей работе? Лично мне нравятся книжные магазины.

– Лучше спроси о чем-нибудь другом.

– Звучит таинственно.

– Нет. В этом-то все и дело.

Я хотела, чтобы он понял.

– Людям кажется, что таинственность – это хорошо, это интересно. Вот только чаще всего это значит только одно – совсем рядом притаилось что-то плохое.

– Ты хочешь сказать, что ты плохая? – Он сказал это без тени похоти.

– Думаю, что нет. Надеюсь, что нет. Но некоторые свойства моей натуры, которые тебе не известны, могут тебе не понравиться. Возможно, они не нравятся даже мне самой. Но они есть, они все равно существуют.

Я замолчала, чувствуя, как то, что я хочу ему рассказать, рвется наружу, пытаясь пробиться через мою природную скрытность подобно тому, как человек, оказавшийся под водой, пытается выплыть наверх, туда, где есть воздух и свет. Не могу же я таиться вечно, разыгрывая из себя мисс Хэвишем[24]. Какой бы спокойной ни казалась такая жизнь…

Итан уже убирал со стола. Было видно, что когда-то он подрабатывал официантом. Я могла сказать это по тому, как он нес бокалы, осторожно зажав их между пальцами, и как поставил тарелки в ряд на свое предплечье. Ни один человек, которому довелось какое-то время поработать официантом, не ставит грязные тарелки одну на другую, когда убирает со стола. Я представила его в Университете Монтаны.

Вечер пятницы, а он работает в вечернюю смену, допоздна. Игнорирует студенческие вечеринки с морем пива. Возвращается домой один, донельзя усталый. Его соседи по квартире, по всей вероятности, еще не пришли, они веселятся, снимают девушек, напиваются допьяна. Занимаются всем тем, чем так богато беззаботное студенческое житье. А он сам по себе, одинокий, измотанный, усталый. Но он строит планы. Планы о том, как двигаться вперед, о том, как оставить позади все плохое и продвигаться к лучшему будущему.

«Интересно, – мелькнула у меня мысль, – о ком из нас я сейчас думаю?»

– Послушай, – сказала я наконец. – Не беспокойся о тарелках. Возьми с кушетки одеяла. На открытом воздухе сейчас хорошо. Мы могли бы какое-то время посидеть на крыше.

Неделя вторая

13

– Никки, как у вас дела?

– Вы будете смеяться.

– Не буду.

– Ладно. Я познакомилась с парнем.

– Вы познакомились с парнем?

– Я знаю, это звучит так, словно я все еще учусь в старшей школе.

– И этот парень вам нравится?

– Да. Я пригласила его к себе на ужин. Мы вроде бы запали друг на друга.

– Это прекрасно.

– Мне… можно рассказывать вам, ну, что-то сугубо личное? Или это показалось бы вам странным?

– Разумеется, можно.

– Я… ммм, я с ним переспала.

– Вы с ним переспали.

– Да. Что парадоксально, поскольку до того у нас был шутливый разговор о том, чтобы как раз этого и не делать. Во всяком случае, на первом свидании.

– И вы получили от этого удовольствие.

– Ну… да. Как ни странно. И очень большое. Это был классный вечер.

– Я рада это слышать, Никки. А вы с ним еще увидитесь?

– В эти выходные мы идем на концерт вместе с еще одной парой, его друзьями. Не помню, когда я в последний раз была на двойном свидании. Чем люди вообще занимаются в таких случаях? Может быть, после концерта поедим мороженого. Или поиграем в игру «Эрудит», составляя из букв слова.

– А этот мужчина знает, что вы ходите на сеансы психотерапии ко мне? И почему вы это делаете?

– Почему я хожу к вам?

– Да.

– Вы хотите сказать, знает ли он, что со мной случилось?

– Да.

– Зачем ему это знать? Ведь мы только что познакомились. Я вовсе не обязана рассказывать ему все сразу.

– Я понимаю, что у нас с вами пока только второй сеанс, но этого мы пока не обсуждали. Вы здесь не по своей воле.

– Можно подумать, я могла бы это забыть.

– Я вовсе не пытаюсь вас расстроить. Но мы должны обсудить то, что вам хорошо известно, хотя вы и стараетесь этого не замечать.

– А, ну да.

– Ваш последний бойфренд. Брайан. Ведь его звали Брайан, верно?

– Да, Брайан. Само собой. При чем тут он? Что вы хотите сказать?

– Я не могу не напомнить вам, что вам трудно совладать… с некоторыми своими наклонностями. С тем, как вы реагируете на некоторые вещи.

– Разве вы не должны быть на моей стороне? Брайан был засранец. Я защищала его. Защищала его. Запись об этом есть в моем деле!

– Никки, я понимаю, что вы возмущены.

– Дайте мне закончить. Раз уж мы обсуждаем то, что очевидно, вам известно, что после того, как все это произошло, он даже не внес за меня залог? Так что мне пришлось целые сутки провести в камере, где в двух футах от моей койки блевали пьянчужки, а несколько козлов-охранников подробно рассказывали нам, женщинам, как именно они хотели бы нас поиметь. Эти детали упомянуты в моем деле?

– Вы чувствуете, что он предал вас, этот Брайан.

– Я не жалуюсь. Могу справиться и с вещами похуже. Справлялась с вещами похуже.

– Верю, но хочу сказать, что проблемы становятся проблемами тогда, когда они оказывают негативное воздействие на вашу жизнь. Я имею в виду юридические последствия, расставание с парнем, угрозы вашему здоровью и безопасности. Со всем этим надо разобраться. Почему в прошлый раз вы не захотели говорить о своих родителях?

– Мы можем на этом закончить?

– У нас еще остается время.

– Я знаю.

– Если хотите, мы можем закончить и пораньше. Я увижу вас на следующей неделе в это же время?

– Можно подумать, у меня есть выбор.

– Ведите себя хорошо, Никки. До следующей недели.

14

Ганн попросил меня встретиться с ним в фитнес-центре, находящемся в Сан-Хосе, в паре миль от штаб-квартиры «Care4», той самой, рядом с которой я начала слежку за Карен. Я остановила свой мотоцикл перед большим зданием, казалось, возведенным из одного стекла, вошла в полный солнечного света атриум и двинулась к стойке регистрации, обходя папоротники в горшках и пройдя мимо смузи-бара, стены которого украшали изображения лимонов и апельсинов, что делало его похожим на корпоративный детский сад. Меня со всех сторон окружали привлекательные молодые сотрудники и сотрудницы фитнес-центра в белых теннисках и брюках цвета хаки, все они улыбались и двигались с точностью и расторопностью роботов. Должно быть, Ганн сообщил им мое имя, потому что едва я зарегистрировалась, как стойку обогнул красивый кореец и предложил проводить меня на второй этаж.

– Он сейчас на корте для ракетбола[25], – объяснил он.

Мой провожатый выглядел не старше студента колледжа, на его лице играла широкая улыбка, а рукава тенниски распирали накачанные бицепсы. На бейджике значилось имя – Кевин. Мы прошли мимо офисов отдела продаж, где несколько привлекательных мужчин и женщин говорили по телефону или, подавшись вперед, что-то горячо обсуждали.

– Вы работаете здесь тренером? – спросила я.

Кевин энергично закивал:

– Точно! А вы ходите в зал? Судя по вашему виду, да.

– Хожу, когда могу.

– Если когда-нибудь вам захочется записаться на индивидуальные тренировки, попросите прислать к вам меня. Я бы с удовольствием помог вам достичь поставленных целей!

Мы дошли до кортов для ракетбола на втором этаже.

– Он на корте три, – сказал Кевин.

На прощание он лучезарно улыбнулся и крепко пожал мою руку.

– Не стесняйтесь, выходите на связь!

Глядя, как он уходит, я опять подумала о роботах.

Задняя стена корта была полностью стеклянной. Я смотрела на Ганна, двигающегося за ней. Он был одет по-спортивному и энергично бил по мячу, прыгая из стороны в стороны по блестящему кленовому полу, при каждом ударе отводя руку назад или сгибая ее. Все производимые им звуки были заглушены стеклом; я смотрела, как его кроссовки с беззвучным скрипом отталкиваются от пола, как ракетка так же беззвучно бьет по мячу. Когда я зашла на корт, он взглянул на меня через плечо, однако двигаться не перестал.

– Никки. Спасибо, что пришли. Новости есть?

Я коротко рассказала ему о своем наблюдении за Карен Ли в Сан-Франциско, опустив странный звонок на телефон в моей квартире. Пока я говорила, Ганн продолжал бить по мячу. Я старалась не путаться у него под ногами.

– Уверены? – спросил он. – Вы записали их разговор?

– Нет.

Он с силой ударил по мячу и переместился по корту, чтобы быть наготове, когда тот отскочит.

– А почему? Разве я плачу вам не за это? Не хочу обидеть вас, Никки, но мне недостаточно одного вашего слова. Мне нужны доказательства. Уж кто-кто, а вы должны это понимать.

Я отступила, чтобы избежать удара летящего прямо на меня мяча. Ракетка Ганна оказалась не более чем в шести дюймах от моей головы, удар – и голубой резиновый мяч, вращаясь в воздухе, полетел в угол.

– Эта женщина вне себя от страха, – сказала я. – А это значит, что она сейчас сверхчувствительна и сверхбдительна. Возможно, что именно благодаря этому сто тысяч лет назад нас всех не сожрали пещерные львы. Если бы я там фотографировала, кто-то из них непременно бы это заметил. Как только это случится, вам придется забыть о продолжении слежки за ней.

Я не преувеличивала. Большинство населения никогда не испытывало на себе профессиональной слежки. Сознание, что за тобой следят, очень выводит из равновесия. После такого человек еще много лет будет в тревоге заглядывать под свою собственную кровать.

Он отступил в сторону, чтобы отбить мяч ударом слева, и впечатал его в противоположную стену корта.

– Значит, вы видели, как она оставила свою сумку. И те двое мужчин взяли ее? Точно?

– Да, – опять сказала я, стараясь не говорить раздраженно.

Этот малый заплатил мне двадцать тысяч. За такие деньги можно сыграть и роль попугая.

Ганн вдруг перестал отбивать мяч и опустил ракетку, тяжело дыша. Мячик покатился прочь.

– Значит, я был прав.

– Этого я вам сказать не могу. Во всяком случае, пока.

– Конечно же, я был прав, – резко сказал он, как будто я обвинила его во лжи. – Вы что, думаете, она дала им свои вещички для сдачи в химчистку?

– Вы хотели бы, чтобы я продолжала следить за ней и в выходные?

Я надеялась, что он скажет «нет». Это были первые выходные в октябре, и мне не терпелось снова увидеться с Итаном. Мне не хотелось отменять свидание с ним. Ни по какой причине и, уж конечно, не ради Грега.

Он покачал головой, вытирая пот полотенцем для спортзала.

– В этом нет нужды. Сотрудники нашей компании выезжают в это время на практический семинар в Биг-Сур. Она проведет все выходные там.

– Хорошо.

В кои-то веки мне хотелось сказать клиенту больше, чем я уже сказала. Хотелось спросить, почему у женщины, за которой я следила, было такое лицо, словно она стояла на четвертом этаже пылающего дома, если дело заключается только в том, что она крадет документы. Хотелось спросить, зачем мужчина, использовавший преобразователь голоса, взял на себя труд раскопать номер моего домашнего телефона, чтобы предупредить меня о какой-то грозящей мне опасности. Мне хотелось опять спросить Ганна, почему он вообще нанял именно меня вместо того, чтобы выбрать какую-то из крупных лощеных фирм, которые профессионально занимаются обеспечением корпоративной безопасности и специализируются на ведении как раз таких дел. Заодно мне хотелось выяснить, как именно он обо мне узнал и почему решил заплатить предварительный гонорар, далеко превышающий мои обычные ставки. Не куплюсь на сказку о том, что он якобы бросал в желтые страницы телефонного справочника дротики от игры в дартс, пока не наткнулся на мое имя. И я была бы совсем не прочь узнать немного больше и о самом Греге, и о его компании. Иными словами, мне хотелось узнать очень и очень многое.

Но я молчала.

Ганн выпил воды из бутылки, все еще тяжело дыша. Но было видно, что устал он отнюдь не только от тренировки – глаза у него были покрасневшие, словно он плохо спал. Мы вместе вышли с корта, закрыв за собой его стеклянную дверь.

– Есть ли какая-либо информация о Карен Ли, о которой вы мне не рассказали?

Он бросил на меня пристальный взгляд:

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Возможно, мне просто нравится задавать вопросы.

Ганн хотел было что-то сказать, но остановился и пожал плечами:

– Полагаю, всегда есть что-то такое, чего мы не знаем. Я сказал вам то, что имеет отношение к делу.

– А у Карен нет сообщника в вашей компании? Вы подозреваете кого-нибудь еще?

Ганн прищурился:

– Мне об этом ничего не известно. Но если сообщник есть, надеюсь, вы сможете выяснить, кто это.

– И больше нет ничего, что мне следовало бы знать? О том, кто она такая и чего хочет?

– Я уже сообщил вам все важные детали, – ответил он. – На них вы и должны сосредоточить внимание.

Он остановился перед дверью, ведущей в мужскую раздевалку.

– Мы будем поддерживать связь и дальше. Сделайте так, чтобы я всегда мог с вами связаться.

* * *

Не успела я сесть на стоящий на парковке мотоцикл, когда за моей спиной кто-то дважды просигналил. Я оглянулась через плечо и увидела маленький белый «БМВ» – гибрид с острыми прямоугольными формами кузова. Я приподняла смотровой щиток шлема, раздраженная вечным нетерпением, так свойственным обитателям Кремниевой долины.

– Вы можете занять это место, – сказала я. – Просто дайте мне еще секунду.

Водитель смотрел на меня из открытого окна. Как и Ганну, ему было где-то под пятьдесят, однако в нем наличествовало что-то, делающее его прямой противоположностью харизматичного главы компании. Темно-русые волосы образовывали на лбу отчетливо выраженный треугольник, а лицо под нависающими бровями было отмечено неуверенностью. Эта неуверенность была весьма телегенична. Его могли бы пригласить сняться в телевизионном рекламном ролике в роли парня, начинающего подумывать о переходе от одного сотового оператора к другому, пока, сидя рядом с ним на трибуне во время бейсбольного матча, его приятель рассказывает ему обо всех преимуществах этой самой другой компании.

– Мне не нужно ваше парковочное место, – сказал он. – Я хочу с вами побеседовать. – Он говорил тихо и осторожно.

– Если вы хотите подкатить к женщине, думаю, это лучше делать в спортзале, а не на парковке. И при этом ни в коем случае нельзя сигналить. Это вам совет на будущее.

Он даже не улыбнулся.

– Я к вам не подкатываюсь, и нам нельзя долго здесь оставаться. Он может выйти в любую минуту.

Я внимательнее всмотрелась в водителя «БМВ», убедившись, что никогда прежде его не видела.

– Вы имеете в виду…

– Поезжайте за мной, – сказал он. – Быстрее.

Вообще-то я не имею привычки позволять незнакомым мужчинам останавливать меня на парковке и говорить мне, куда ехать, но на сей раз я кивнула и последовала за белой машиной по автостраде, ведущей на север. Время было чуть за полдень, совсем немного до начала жутких заторов в здешних местах. В Северном Сан-Хосе белая машина съехала с автострады, и дальше мы поехали по широким улицам, окруженным строительными кранами и новыми многоквартирными домами. Стоящий здесь громкий шум проникал даже сквозь мотоциклетный шлем – лязг и буханье молотков, исходящие от бригад одетых в оранжевые жилеты рабочих, которые трудились на строительных лесах и рабочих мостках. Я почувствовала облегчение, когда «БМВ» свернул на другую, узкую дорогу, которая увела нас от шума строек; теперь мы ехали по местности, поросшей высокой неухоженной травой, а впереди виднелась вода болот, являющихся, по всей видимости, самым южным участком Залива.

Машина остановилась на краю дороги, и водитель вышел. Я остановила свой мотоцикл сзади, и мы с ним оказались лицом к лицу. Я не испытывала беспокойства. Судя по всему, стоящий передо мной мужчина не представлял опасности. Он оказался ниже меня ростом, на нем были синие джинсы с высокой талией и заправленная в них черная футболка. На ногах – носки и сандалеты. Кожа на его руках на вид была мягкой, ногти аккуратно подстрижены. Здесь, где вокруг были только трава и болота, выражение его лица ясно говорило, что он из тех людей, которым куда комфортнее находиться не в таком месте, а в четырех стенах.

– Вас зовут Никки Гриффин, – сказал он. – Вы частный детектив?

– Меня называли и похуже. А как зовут вас?

– Это не имеет значения.

Что-то в нем показалось мне знакомым, хотя прежде мы с ним никогда не встречались. Я рискнула высказать догадку:

– Это вы звонили мне недавно вечером на мой домашний телефон.

Он отвел глаза:

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы использовали преобразователь голоса и хотели меня о чем-то предупредить.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – чуть слышно повторил он.

Потом достал из кармана оранжевую пластиковую бутылочку, высыпал из нее две маленьких таблетки и проглотил их, не запивая. Я успела разглядеть этикетку. Лоразепам. У Джесс был рецепт на этот транквилизатор, поскольку она терпеть не могла летать на самолетах.

– С вами все в порядке? – спросила я.

– Да, все нормально. Совершенно нормально, – огрызнулся он.

– Я просто спросила, вот и все. Вы так и не сказали мне, как вас зовут.

– Да, не сказал! Я не привык к подобным шпионским играм, – продолжил он уже более тихо. – Это ужасно действует на нервы. Не представляю, как люди вроде вас могут справляться с постоянным стрессом.

– Если не хотите, можете не называть мне своего настоящего имени. Ведь мы с вами не персонажи «Тайного агента».

– Чего?

– Это роман Джозефа Конрада. Не обращайте внимания. Просто мне нужно как-то к вам обращаться.

Он замялся.

– Зовите меня Оливером, – сказал он наконец.

– Хорошо. Итак, Оливер, зачем мы приехали сюда?

– Вы взялись за такую работу, которая не сулит вам ничего хорошего, – сказал он. – В этом деле есть много такого, о чем вы и не подозреваете, и оно вам просто не по зубам.

– Да вы мастер внушать девушкам уверенность в своих силах.

Он даже не улыбнулся.

– Вы должны выйти из этого дела, – сказал он. – А еще лучше – выбежать со всех ног. Подальше от всего этого дерьма, пока еще не поздно. Потому что, когда вы минуете определенный этап, у вас уже не будет пути назад.

Мне начинали надоедать все эти туманные намеки в духе Нострадамуса.

– А я-то думала, вы хотите мне что-то сказать. Что-то конкретное.

Я огляделась вокруг и увидела только болото и траву, мертвую и бурую после минувшего засушливого лета. Как бы мне ни нравились этот прекрасный вид и наш искрометный разговор.

– Я подхожу к этому.

– Что-то вы замешкались в пути.

– Сначала я должен увериться, что могу вам доверять.

Я, словно извиняясь, развела руками:

– Оливер, я вас умоляю. Помочь вам добиться этой цели не в моих силах. И это даже к лучшему. Вы меня не знаете. Так что с вашей стороны было бы неразумно принимать за чистую монету все, что я вам говорю. Но если вы все-таки настаиваете – как именно я могу заслужить ваше доверие?

– Пока что это у вас вообще не получалось, – отрезал он.

– Как долго вы работаете в «Care4»?

Он отпрянул назад и воззрился на меня с подозрением:

– Кто вам это сказал? Откуда вам это известно?

– Я сделала такой вывод, потому что вы знали, что в это время Ганн будет в фитнес-центре, и это означает, что либо у вас есть доступ к его расписанию, либо вы работаете в этом фитнес-центре. – Я вспомнила мощные бицепсы и улыбку харизматичного корейца, который проводил меня к кортам для ракетбола, и энергичных сотрудников отдела продаж, мимо которых мы с ним прошли. – Но вы явно не тренер по фитнесу и, откровенно говоря – только не обижайтесь, – никак не можете работать в отделе продаж этого заведения, иначе оно бы уже прогорело.

– Да вы мастер внушать мужчинам уверенность в своих силах, – почти слово в слово повторил он мои слова, обращенные к нему.

Я невольно рассмеялась.

– Простите. Думаю, теперь мы квиты. Так чем вы все-таки занимаетесь в «Care4»?

Проблеск юмора в его глазах погас; он смотрел на заросшее сорной травой болото.

– Безопасностью, – ответил он.

– Тогда, как мне кажется, вы забыли взять с собой свои пистолет и жетон.

– Я не имею отношения ко всем этим тупым качкам. Я занимаюсь той безопасностью, которая действительно важна, – безопасностью Сети. Тем, о чем людям действительно следует беспокоиться.

– А как насчет меня? О чем, по-вашему, следует беспокоиться мне?

Он прикусил губу.

– Для чего вас наняла «Care4»?

Я быстро сопоставила в уме все «за» и «против» откровенного ответа и решила, что вряд ли я сообщу ему что-то такое, чего он бы уже не знал.

– Для ведения слежки за сотрудницей по имени Карен Ли. Я должна выяснить, крадет ли она секреты компании, и если да, то какие именно.

Он кивнул.

– А с ней вы говорили?

– Конечно, нет. Вы думаете, я могу просто подойти к ней и спросить, что она ела на завтрак: яичницу или овсянку? Так дела не делаются.

Он достал из кармана шоколадный батончик и развернул его.

– Что вам известно о Грегори? – спросил он, откусывая темный шоколад.

– Я знаю, что он руководит высокотехнологичной компанией, которая собирается изменить мир, производя видеоняни – мониторы для удаленного наблюдения за детьми. Послушайте, Оливер, я ценю ваши вопросы, но я не могу ходить вокруг да около целый день. Что именно вы хотите мне рассказать?

– Не рассказать, а показать. – Он полез в машину и, достав оттуда пачку сложенных бумаг, отдал их мне. Я развернула листки и вопросительно на них посмотрела.

Информация о маршрутах авиарейсов, указанная в авиабилетах.

Имя пассажира на всех их было одно и то же – Грегори Э. Ганн.

– Они подлинные?

Он кивнул.

– Если не верите, можете легко проверить, был ли он на парочке из этих авиарейсов.

Пункты назначения сразу бросились мне в глаза. Эр-Рияд, билеты туда и обратно, между вылетами прошло три дня. И еще один маршрут: Каир, Багдад и Стамбул. Я постаралась запомнить даты и номера рейсов. Всего три рейса, все сделаны за последние 90 дней, все коммерческие.

– Вы хотите сказать, что глава вашей компании слишком скуп, чтобы летать частным самолетом? Вы хоть видели, какие на нем часы?

– Напротив, он всегда летает частными самолетами. Кроме этих рейсов.

– Но почему?

– Вы только посмотрите, куда он летал.

– Я посмотрела.

– Если ты пользуешься зафрахтованным частным самолетом, другим людям куда легче выяснить твой маршрут.

– Но что он там делал?

– Понятия не имею.

– Но вы можете высказать какую-нибудь догадку?

Он бросил на меня кислый взгляд:

– Я думал, это ваша работа, детектив.

– Вы думаете, Карен Ли как-то в этом замешана? Или что-то об этом знает?

– Понятия не имею. И не буду в это влезать.

– Тогда зачем вы разговариваете со мной сейчас?

Похоже, даже этот вопрос заставил его нервничать.

– Я не герой, но я также не собираюсь садиться в тюрьму. Если моя компания делает что-то противозаконное, я не хочу быть соучастником.

– А почему бы вам не обратиться с этим в полицию?

– С чем? С маршрутами авиарейсов?

Он начал водить носком своей сандалеты по пыли на мостовой, глядя на образующиеся при этом следы.

– Послушайте, просто последуйте моему совету и бросьте это дело. Уверен, есть миллион людей, которые будут готовы заплатить вам за слежку за кем-то, или за фотографии, или за что-то еще, чем вы там занимаетесь. Не ввязывайтесь в эту историю. Дело того не стоит. Серьезно.

– Спасибо за совет. Жду продолжения.

Ему это не понравилось.

– Нет! Никакого продолжения не будет! Это была разовая услуга. Не думайте, что мы с вами придем… к соглашению.

Я не стала на это отвечать. Надев свой мотоциклетный шлем, я попробовала еще раз:

– И у вас нет никаких догадок? С какой стати вашему руководителю было летать в эти страны? Он не производит впечатление человека, увлекающегося экстремальным туризмом, но, возможно, я ошибаюсь.

Оливер хотел было что-то сказать, но осекся.

– Не имею ни малейшего представления, – сказал он.

Я поехала прочь, думая о тех городах, куда летал Ганн. О том, что между ними общего. Гадая, с какой целью глава компании, работающей в сфере информационных технологий, посещал мировые рассадники экстремизма.

15

Возможно, в Окленде и есть районы похуже, чем Кэслмаунт, но мне о таких неизвестно. Я запарковалась на тротуаре прямо возле двери шестиэтажного многоквартирного дома, куда и направлялась. Вдобавок к своим потрясающим видам и обширным секвойным лесам побережье Залива отличается еще и тем, что, по статистике, именно здесь проще всего угнать машину. Каждый год здесь угоняется около 50 000 транспортных средств. Мне же хотелось на обратном пути найти свой мотоцикл на том же месте, на котором я его припарковала. Напротив виднелся маленький белый домик. Перед домиком, во дворе, на голых колесах без покрышек стояла ржавая машина. На ступеньках крыльца, откровенно уставившись на меня, сидели двое молодых людей и попивали спиртное из бутылки в пакете, которую передавали друг другу. Где-то на другом конце улицы лаяла собака. Я вытащила пакеты с продуктами из запирающихся на замки отсеков, находящихся по бокам моего мотоцикла.

Внутри многоквартирного дома в том, что должно было сойти за вестибюль, пахло сигаретами и блевотиной. Грязные плитки пола липли к ногам. Я нажала кнопку вызова лифта – ничего. Я нажала на кнопку еще раз, затем оставила свои попытки и начала подниматься по лестнице. На четвертом этаже я воспользовалась своим ключом, поскольку знала, что дверь квартиры заперта.

– Привет! – крикнула я. – Это я, Ник!

В квартире было темно. Окна закрыты плотными шторами, свет не горел. Ощущение было такое, что сейчас не солнечный день, а поздняя ночь. Мебель здесь выглядела так, что ее можно было бы предложить вывезти бесплатно, дав объявление на бесплатной части «Крэйглист», но и тогда пришлось бы ждать года два, прежде чем нашлись бы охотники ее забрать. Обшарпанный красный диван, испещренный дырками в обивке от тушения об нее сигарет, пара стульев, которые выглядели так, будто они разлагаются под воздействием микроорганизмов и скоро растворятся совсем, слившись с полом. Кругом валялись коробки из-под пиццы и предметы одежды, а также пустые металлические банки, смятые пачки из-под сигарет и бутылки от крепких спиртных напитков. А еще окурки, как лежащие в пепельницах, так и валяющиеся повсюду в огромных количествах. На журнальном столике стоял дешевый красный пластиковый кальян для курения марихуаны. Я пыталась не смотреть на оставленный рядом с ним шприц. В воздухе стояла вонь от дыма, пота и несвежей кальянной воды. Я поставила пакеты с продуктами на пол и включила верхний свет.

Брэндон лежал на диване. В кресле спал какой-то тип без рубашки, на вид примерно того же возраста, что и я. На голове у него был зеленый ирокез, а лицо усеяно пирсингом. На полу, прислонившись к стене, сидела девушка. Она курила сигарету и тупо смотрела на меня. Волосы были обесцвечены перекисью водорода, виднелись их темные корни. Ей могло бы быть и шестнадцать лет, и двадцать пять.

– Ты кто? – еле ворочая языком, произнесла она.

На ней были рваные черные джинсы и покрытая пятнами серая футболка с надписью, сделанной розовыми буквами: ПРИНЦЕССА.

Я оглядела ее и подумала, что и от нее, и от типа с ирокезом можно было бы избавиться, дав объявление в придачу к тому, о бесплатном вывозе мебели. Но чтобы нашлись охотники забрать и их, вероятно, пришлось бы ждать куда дольше.

– Вы должны уйти. – Я кивнула в сторону типа с ирокезом. – Оба. Прямо сейчас.

– Да ладно тебе, Ник, – сказал Брэндон. – Что ты творишь? Их пригласил я сам. Они мои гости.

Эти слова сопровождались истечением слюны.

– Ты кто? – повторила девушка. – Ишь ты, какая настойчивая. – Она попыталась подобрать слова. – Ты не можешь просто так вломиться… вломиться сюда. И говорить нам, что делать. Какое ты имеешь право…

Я подошла к типу с ирокезом. До того как заснуть, он курил сигарету, которая, выпав из его руки, упала на пол и медленно прожигала дерево. Я раздавила ее каблуком и потрясла его за плечо:

– Эй, ты, вставай!

Никакой реакции. Я потрясла его сильнее. По-прежнему никакой реакции. Я взялась за одну из его серег. Ту, что была вставлена в верхнюю часть мочки. Это более чувствительное место. Я резко дернула серьгу вниз. Один раз, потом еще. Словно звонила в дверной колокольчик. Его глаза медленно открылись:

– Какого хрена?

– Ты! Вставай и иди вон!

– Кто ты такая, черт возьми?

– Перестань, Ник, – сказал Брэндон. – Это мои друзья.

– Ты не можешь мне приказывать, мать твою, – сказал тип с ирокезом. Он явно проснулся в плохом настроении, моргнул и злобно уставился на меня своими крошечным зрачками. – Мы его друзья. Ты слышала, он сам это сказал!

– Куда еще нам идти? – таким же глухим голосом спросила девушка. Она по-прежнему сидела на полу. Сигарета была уже докурена, но она затянулась еще раз. Интересно, каков на вкус сигаретный фильтр? – Думаешь, нам есть куда идти?

– Садитесь на обочине, – сказала я. – Точно так же, как вы сидите здесь. Только не здесь, а там.

– Ты не имеешь права так с ней говорить, – сказал ирокез.

Похоже, он прилагал усилия к тому, чтобы встать со своего кресла. Его голос звучал еще не очень агрессивно, но постепенно приближался к этому. Я отвела от него взгляд и глубоко вздохнула.

– Брэндон, – сказала я, перестав обращать внимание на типа с ирокезом и девушку. – Это двое должны уйти. Немедленно. Потому что мне уже начинает надоедать обращаться к ним вежливо.

Брэндон рассмеялся. У него был подкупающий смех, совершенно не вяжущийся с унылым видом его квартиры. Высокий, похожий на хихиканье, в конце концов перешедший в кашель курильщика со стажем.

– Теперь твой выход, – сказал он, обращаясь к «ирокезу». – Но на твоем месте я не стал бы ее сердить.

– Это ей не стоит меня сердить, – сказал тот. – Она понятия не имеет о том, на что я способен.

Брэндон опять рассмеялся.

– Если ты ее по-настоящему рассердишь, тебя ждет ба-альшой сюрприз. На твоем месте я бы ее послушал. Честное слово. – И он снова рассмеялся.

– Пошли отсюда, – сказал девушке тип с ирокезом. – Я вижу, нам тут не рады.

Я даже не удостоила его взглядом. Позволила ему остановиться прямо передо мной, закурить еще одну сигарету и выпустить дым мне в лицо. Я продолжала стоять, не двигаясь с места. Наконец они убрались. Дверь за ними захлопнулась. Шаги затихли.

– Зачем тебе было выгонять их, Ник? От них ведь не было никакого вреда.

Теперь мы остались вдвоем.

– Никакого вреда?

Я перестала глазеть на стену и перевела взгляд на него. Когда-то мой младший брат был чертовски красив. Незабываемые зеленые глаза, в которых плясали огоньки, гладкая чистая кожа. Если бы его детство прошло нормально, он бы очаровывал девушек направо и налево. Девушки бы постоянно задерживались в нашем доме, чтобы помочь ему с выполнением заданий по химии, или чтобы взять на время компакт-диск, или для чего-то еще, что обычно делают ученицы старшей школы, когда им нравится какой-то парень.

Что-то от того Брэндона в нем еще оставалось, но мне приходилось приглядываться, чтобы различить эти следы. Он был худ, но то была не жеребячья худоба подростка, а нездоровая худоба наркомана. Он был на пару дюймов выше меня, но, вероятно, весил фунтов на десять меньше. На нем была черная футболка без рукавов и грязные сетчатые спортивные шорты, его слегка веснушчатое лицо покрыто неопрятной щетиной. На его щеке красовался пластырь, темно-русые волосы были немыты. Мне хотелось плакать. Хотелось вымыть шампунем его волосы, стереть мочалкой грязь с его кожи. Зеленые глаза больше не блестели, зрачки были сужены, веки опухли.

– Ты хочешь есть? Хочешь, чтобы я что-нибудь приготовила? Может быть, омлет? Или сырные тосты?

– Я не голоден, Ник-Ник, – ответил он. – Но все равно спасибо.

Я отнесла пакеты с продуктами на кухню. Мне бы все равно не удалось всерьез заняться здесь приготовлением еды. В раковине возвышалась гора грязных тарелок и заплесневелых объедков, плита была загажена пригоревшим жиром и завалена коробками из-под пиццы и пустыми контейнерами из-под еды, проданной навынос. По кухонному столу пробежал таракан и скрылся за плитой. Я открыла холодильник: два блока по шесть бутылок пива «Бад-лайт», бутылка тайского острого соуса шрирача и гниющая головка салата. И все.

Я достала чистящие средства из-под мойки. Выбросила из холодильника гниющий салат, отчистила натекшую из него гниль и начала выгружать продукты из пакетов: свежие овощи и фрукты, мясную и сырную нарезку, яйца, хлеб, банки консервированного супа. Я соскребла с наполняющей мойку посуды пепел от курева и присохшие остатки еды и заполнила мусором два больших пластиковых мешка. Постельное белье в спальне было грязно и воняло. Я сняла его и положила в еще один пластиковый мешок для мусора, чтобы постирать, затем достала из шкафа чистое белье. Воздух здесь был спертый, затхлый, я с трудом открыла окно и тут же вздрогнула всем телом, когда с прикроватный тумбочки раздался оглушительный звонок. Старый аналоговый будильник с веселеньким изображением Микки-Мауса на ярко-желтом циферблате. Я потрясла старые часы и покрутила ручки настройки, чтобы они перестали звонить.

Брэндон лежал на диване все в той же позе, в которой я оставила его.

– Твой будильник перепугал меня до усрачки, – сказала я. – Хочешь, я куплю тебе новый, который будет звонить именно в то время, на которое ты его поставишь?

Он затряс головой.

– Его мне подарили мама и папа в тот день, когда я пошел в первый класс. Мама сказала, что теперь мне придется просыпаться самостоятельно.

– Прости, – сказала я, ощутив чувство вины. – Я это знала.

– Может быть, этот будильник и не работает как надо. Но в этом он похож на меня. Мы с ним подходим друг другу.

Я сменила тему разговора:

– Ты уверен, что не хочешь есть?

– Давай лучше выпьем.

– Выпьем? Ты это серьезно?

– Еще бы. Ведь нам обоим уже исполнился двадцать один год.

Я посмотрела на своего брата, удобно устроившегося на диване.

– Да ты прямо Обломов, да? Конечно, мы можем выпить. Почему бы и нет?

Я вернулась в кухню и открутила крышки с двух бутылок «Бад-лайт». Брэндон уже сидел. Я отдала ему пиво.

– Бери. Сколько тебе нужно?

– Ты можешь дать мне тысячу баксов?

– Я уже позаботилась о квартплате. И тебе все равно нужна тысяча?

Он рассмеялся:

– Инфляция, Ник. Экономические азы. Доллар уже не тот, что прежде.

– Черт возьми, Брэндон, дело не в деньгах. Если я дам тебе тысячу, она сразу же окажется у тебя в вене.

– В этом месяце все будет по-другому.

– Ну да, как же.

– Пожалуйста, Ник-Ник.

– Перестань называть меня Ник-Ник, ладно?

Так он всегда меня называл, когда еще только начал говорить свои первые слова. Когда носился по дому, играя в прятки, когда бегал за мной по пляжу и когда радостно кричал, «съев» у меня шашку. Ник-Ник. Его старшая сестра.

– Мне кое-что нужно, – сказал он. – Я не могу без этого обойтись. Какой от этого вред?

Вред. Опять это слово.

Я закусила губу и отсчитала пять стодолларовых бумажек.

– Какой вред? А такой, что в один прекрасный день я явлюсь сюда, и… Неужели ты не можешь вести себя осторожно? И кто знает, какая гадость может быть в этих шприцах?

Он опять весело рассмеялся и выпил еще пива.

– У меня уже есть большая часть той дряни, которую можно подцепить через шприцы, Ник. – На его лице появилось бледное подобие его прежней улыбки. – Это шприцы должны бояться меня, а не я их.

Я отпила огромный глоток пива. Почувствовала, как холодная жидкость проскочила по моему горлу.

– Вот, держи. Хватит с тебя и пятисот. – Я отдала ему деньги. – У тебя есть налоксон?[26]

Брэндон хихикнул:

– Был, но Эрик – тот парень, которого ты вышвырнула, – у него на днях случился передоз. Он отключился. И я использовал ту упаковку, что у меня была, чтобы сломать ему кайф. – Он снова хихикнул и показал на пластырь на своей щеке: – Когда он пришел в себя, так разозлился, что боднул меня.

– Значит, это сделал тот говнюк с ирокезом? – Моя рука невольно стиснула горлышко пивной бутылки. Знай я это раньше, я бы не трудилась, дергая его за серьгу. Я бы разбудила его, просто разбив о его голову бутылку.

– Он не хотел.

Я достала из сумки две пластиковых упаковки носового спрея и положила их в ящик журнального столика. Если у кого-то случался передоз опиата, налоксон мог в буквальном смысле спасти ему жизнь. Никакой нужды в «Скорой» или больнице, правда, побочным эффектом был острый абстинентный синдром. Известна куча историй о том, как наркоманы, ни о чем не думая, просто набрасывались на приехавших сотрудников «Скорой», которые только что спасли им жизнь. Но налоксон творил чудеса. Вполне возможно, что в один прекрасный день какая-то их этих белых упаковок с носовым спреем спасет жизнь моему брату.

– Ты уверен, что не хотел бы жить в каком-нибудь более благополучном районе? Я могла бы подыскать тебе квартирку в своем.

– Нет, – сказал он с мягкой улыбкой. – Я останусь здесь, в трущобах.

Я пошла в туалет. Там было так же грязно, как и в гостиной. Окурки, пепельницы, полиэтиленовые пакетики от еды. Единственное, чего здесь не было, так это туалетной бумаги. Я воспользовалась влажной салфеткой из моей сумки. Внезапно я зарыдала. Никакой постепенности, никаких первых нескольких слезинок, никакого чуть слышного скулежа. Просто взрыв громких судорожных рыданий, как неистовый ливень с грозой, вдруг разразившийся посреди ясного дня. Затем я взяла себя в руки, умыла лицо чуть теплой водой и вернулась в гостиную.

– Почему ты не хочешь дать мне возможность тебе помочь?

Он проигнорировал мой вопрос.

– У тебя все получилось. Посмотри на себя. Я люблю тебя. У тебя получилось.

– Почему? – опять спросила я.

Мы с ним словно говорили на разных частотах. Хотя слышали друг друга вполне ясно.

– Ты добилась успеха, несмотря ни на что, Ник. Ни одному из нас: ни тебе, ни мне – это не светило. Но ты это все-таки сделала.

– Не говори так.

Он встал с дивана. Медленно, осторожно. У него были такие красивые зеленые глаза. Он обнял меня, прижал к себе.

– Ты заботишься обо мне. Как заботилась всегда.

– Как не заботилась никогда.

– Всегда, всегда. И ты справилась. А мне это, наверное, было не по плечу. Но в этом виноват я сам, Ник.

– Мне следовало тогда быть рядом с тобой…

Я даже не пыталась скрыть, что реву. Просто прижала к себе его тощие плечи так крепко, как только могла.

– Мне следовало тогда быть рядом с тобой, Брэнди.

В детстве это уменьшительное имя выводило его из себя. Девчачье имя. Он терпеть его не мог. Именно поэтому-то я всегда только так его и называла.

– Позволь мне помочь тебе. Ну пожалуйста. Дай мне поместить тебя в какой-нибудь реабилитационный центр. А потом я сниму тебе квартиру рядом с моей.

Он обнимал меня в ответ. Я чувствовала, как слабы его худые руки. Это было странно – чувствовать в объятиях не силу, а ее отсутствие.

– Я знаю, что ты бы это сделала, – сказал он. – Но это не для меня, и ты это знаешь. Мы с тобой едем на разных поездах. И я ужасно рад, что могу подойти к окну, посмотреть в него и увидеть тебя. Но у нас разные пути. И мы не можем ничего изменить.

Я отступила на шаг. Посмотрела ему в глаза. Его зрачки стали чуточку больше. Как бы мне хотелось, чтобы его слова были неправдой. Хотя бы немножко.

– Тебе что-нибудь нужно? Хоть что-нибудь?

Он ухмыльнулся:

– Я бы выпил еще пива.

– Боже мой! Скажи, что тебе действительно нужно.

– Ничего, – сказал он, вновь садясь на диван. – У меня здесь все есть.

– Ну а мне все-таки хочется есть. Я закажу пиццу.

В его голосе зазвучал щенячий восторг:

– С ветчиной и ананасами? Пожалуйста!

Я покачала головой:

– Глядите-ка, как он приободрился.

– Ладно, забей. Я могу и передумать.

– Ты не желаешь, чтобы я приготовила тебе омлет, но готов съесть чертову гавайскую пиццу.

В его глазах заплясали озорные огоньки.

– Омлет – это блюдо для завтрака. А сейчас время обеда. Заказывай.

Я легко стукнула его кулаком в плечо:

– Закрой рот и одолжи мне свой мобильный телефон. Посмотрим, найдем ли мы такую пиццерию, в которой доставщик пицц не запаникует, когда услышит твой адрес.

16

Я запарковала свой мотоцикл боком между белым развозным автофургоном и «Вольво» с выцветшим стикером курсов по подготовке к колледжу на бампере и вошла в магазин, в задней части которого Джесс расставляла кругом кресла.

– Черт, – сказала я. – Собрание нашего книжного клуба.

– Ты забыла. – Джесс улыбнулась.

– Слишком много дел. – Я вдруг кое-что вспомнила. – Послушай, это важно. Когда ты последний раз ходила на свидание, в котором участвовали две пары?

Джесс рассмеялась:

– Мм, кажется, на прошлой неделе. А что?

– Чем люди занимаются на подобных свиданиях? – Я почувствовала, как мою ногу задело что-то мягкое, и посмотрела вниз.

Кот Бартлби посмотрел на меня своими большими желтыми глазами и пронзительно мяукнул. Я наклонилась и почесала его голову. Он лег, перекатился на спинку, и я почесала его брюшко, а затем мягкую серую шерстку на его горле. Он блаженно замурлыкал.

– Ты безнадежна. Свидания с участием двух пар ничем не отличаются от других. Просто в таком свидании участвуют еще два человека.

Я покачала головой:

– У меня сегодня как раз такое свидание. А я совершенно не готова.

– Никогда еще не слышала от тебя таких слов.

– Извините, вы тут работаете?

Я повернулась и увидела веснушчатую женщину в лиловой блузке. У нее было открытое приветливое лицо и широкий рот.

– Какого рода книги вы ищете? Могу вам помочь?

– Я здесь, можно сказать, на задании. Дочь без ума от детективов. Учится в старшей школе, читает все и хочет стать писателем. Думаю, ей бы понравились детективы и триллеры, написанные авторами-женщинами, но мне известны только Мэри Хиггинс Кларк и «Исчезнувшая» Гиллиан Флинн.

– Понятно. Пойдемте со мной. Ваша дочь ходит на курсы по подготовке к колледжу?

Женщина посмотрела на меня с удивлением:

– Откуда вы это знаете?

– И вы приехали на «Вольво».

Она рассмеялась:

– Понятно. Стикер на бампере. Я вижу, вы очень наблюдательны.

Пройдя в раздел остросюжетной литературы, я начала снимать с полок книги.

– Отдадим предпочтение разнообразию. Возьмем понемногу от всех авторов-женщин. «Часы перед рассветом» Селии Фремлин, «Незнакомцы в поезде» Патриции Хайсмит, «За что стоит умереть» Джойс Мэйнард, «Загнанный зверь» Маргарет Миллар, а также «Эйлин» Отессы Мошфег и «Красивая ложь» Лисы Ангер. Да – и, конечно же, что-нибудь Сары Парецки. Кажется, у меня есть первая книга из серии… Вот она. «Заказное убийство».

Я отдала покупательнице стопку книг.

– Пусть почитает вот эти – если они ей понравятся, пришлите ее сюда, и я смогу порекомендовать и другие.

Женщина с любопытством смотрела на названия книг, пока я пробивала чек.

– Спасибо. Похоже, это как раз то, что мне нужно.

Она взяла стопку книг и на прощание кивнула.

– Готова? – спросила Джесс.

– Спущусь, как только смогу. Начинайте без меня.

Я поднялась по лестнице в свой кабинет, думая о Ганне и пытаясь понять, что же в этом деле не так. Инстинкты даны нам не просто так, а для того, чтобы мы к ним прислушивались. Если игнорировать то, что тебе говорит инстинкт, можно совершить большую ошибку. Это все равно что игнорировать звук, поскольку ты доверяешь только зрению. Я подумала о Ли, о страхе на ее лице, о таинственном Оливере, который пытался меня о чем-то предупредить, о главе компании, работающей в сфере информационных технологий, который тайно и по непонятным причинам совершал поездки в опасные части света. А также о людях, о существовании которых неделю назад даже не подозревала, а теперь я увязла в их делах по уши. Но что это за дела?

Я взглянула на мониторы. На первом этаже кресла, расставленные Джесс, уже начинали заполняться женщинами. На это собрание я опоздаю. А после него мне надо будет поехать домой, переодеться, а затем помчаться в Окленд, чтобы встретиться с Итаном. Но вместо всего этого я взяла телефонную трубку и набрала номер. После третьего гудка мне ответил голос:

– Да?

– Это Никки. Мне нужно кое-что проверить.

– Животное, растение, минерал?

У Чарльза Миллера было странное чувство юмора.

– Надо проверить человека по имени Грег Ганн. Он руководит компанией «Care4», которая базируется в Саннивейле. Они изготавливают какие-то мониторы для удаленного слежения за детьми. А еще сотрудницу этой компании, Карен Ли.

– Хорошо. – Последовала пауза. Я знала, что Чарльз записывает информацию, которую я только что ему дала. – Интересует что-то конкретное?

– Просто хочется узнать о них побольше. Все, что ты сумеешь на них накопать.

– Дай мне день-два.

– Так ты теперь работаешь и по выходным?

Он рассмеялся, и в его смехе прозвучала легкая горечь.

– А что, ты ожидаешь, что я буду смотреть, как дети играют в бейсбол?

В своей прежней жизни Чарльз был хьюстонским журналистом, специализировавшимся на ведении расследований. И однажды он совершил ошибку, сделав предметом своего очередного расследования миллиардера, известного своей нелюбовью к прессе, у которого была привычка уводить деньги в сомнительные фонды, деятельность которых было сложно отследить. Этот малый, наверное, открыл все бутылки шампанского в своем винном погребе, чтобы отпраздновать решение Верховного суда по делу организации «Объединенные граждане», гласящее, что корпорации могут беспрепятственно спонсировать материалы, восхваляющие или порочащие кандидатов на выборную должность.

Миллиардеру пришлось не по вкусу, что его делишки стали предметом журналистского расследования. За Чарльзом начали следить, его телефоны стали прослушивать. Но это его не остановило. Опубликованная им в конце концов статья имела успех. Но в тот же день миллиардер подал в связи с ее публикацией иск в суд. Испугавшись исковых требований, которые исчислялись цифрой с девятью нулями, газета уволила Миллера. Сдала его с потрохами. Однако, поскольку среди истцов был упомянут и сам Чарльз, слушания по иску на этом не закончились. А поскольку газета отказалась платить адвокатам, исход дела был предрешен. Когда все затихло и страсти, связанные с банкротством и разводом Миллера, улеглись, он уехал из Хьюстона и в конце концов осел на побережье залива Сан-Франциско. Разочаровавшись в журналистике, он решил начать здесь новую жизнь. Мы с ним оказали друг другу немало услуг. Чарльз мне нравился, так как он любил действовать в одиночку. Большинство людей находили это чем-то неестественным, мне же его поведение было по душе.

* * *

На первом этаже все кресела были уже заняты, и женщины – члены нашего клуба живо беседовали. Они тихо поздоровались со мной, когда я села и налила себе чашку кофе из кофеварки. Кроме Джесс, здесь было еще шесть женщин, самым молодым из которых было слегка за двадцать, а самым старым под семьдесят. Некоторых из них я знала лучше, чем других. В какой-то момент жизни каждой из них я помогла. Я заметила среди них Зои из кофейни. Значит, она все-таки пришла. Зои тихо сидела, одетая во что-то с длинными рукавами, и ее кресло было немного отодвинуто назад. Синяк уже почти совсем побледнел.

– Так почему же Флэннери О’Коннор всегда заставляет своих персонажей так страдать?

Мы читали «Царство небесное силою берется». Вопрос задала Саманта, высокая чернокожая красавица с обернутым вокруг шеи шелковым шарфом от «Эрме». У нее был прекрасный хрипловатый голос, и она пела джаз в ночных клубах городов восточного побережья Залива. Она никогда не снимала своего шарфа (вероятно, я здесь была единственной, кто видел скрытый под ним жуткий шрам и встречалась с человеком, который был виновен в том, что шрам там появился). Это был один пьяный тип, донимавший ее приставаниями в одном из ночных клубов Окленда. Он рассвирепел после того, как она отпустила невинную шутку в его адрес, устав от продолжавшихся целый час выкриков, в которых он требовал, чтобы она обнажила грудь. Этот тип вроде как был из местных крутых парней, и вышибала клуба притворился, что ничего не заметил.

– Да, они страдают. Но не только страдают, – сказала я. О’Коннор была одной из моих любимых авторов. – Ее персонажи борются, бьются над решением проблем, связанных с ними самими, с окружающим миром, с их верой в Бога, с собственной природой. С тем, что составляет их личность, с тем, во что они верят.

Саманта кивнула:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, говоря об их борьбе и решении проблем.

Некоторые женщины улыбнулись. Им и самим приходилось сталкиваться с проблемами. Я увидела, как на лице Зои впервые появилась улыбка. В глазах горело воодушевление. У нее в руках был экземпляр книги. Видимо, Джесс дала.

В ту ночь в ответ на шутку Саманты мешавший ей петь крикун швырнул в находившуюся за ее спиной кирпичную стену высокий стакан, от которого полетели осколки. Я прижимала к ее шее посудное полотенце, пока не подъехала «Скорая». Тип, который ранил ее, смылся сразу же после того, как услышал крики, – инстинкт самосохранения в самой подлой форме.

Камеры видеонаблюдения в этом клубе в ту ночь не работали, а у копов Окленда и так было дел по горло. Может быть, они и прилагали все усилия, чтобы разыскать его, а может, и нет. Лично я всегда считала, что, если перед ними не лежит труп, а рядом с ним не валяется дымящийся пистолет, некоторым полицейским не очень-то и хочется напрягаться, чтобы раскрыть дело. Я перевидала множество копов, которых куда более воодушевляла возможность выписать штраф за превышение скорости, чем перспектива раскрыть «висяк». Так что я нисколько не удивилась тому, что в конце концов они перестали искать этого типа.

А я не перестала. У меня ушло на это три недели. Я спрашивала о нем по всему городу. В барах, спортзалах, там, где нелегально играли в карты на деньги, в магазинах, торгующих спиртным, везде, где только можно. И в конце концов мне стало известно его имя. Теперь все стало значительно проще. Очень скоро я разузнала и его адрес.

Когда дело был сделано, я была уверена, что он больше никогда не будет бросаться стаканами. Вероятно, ему больше никогда не удастся бросаться хоть чем-то. Может быть, через несколько лет он и сможет кинуть мячик, играя в бочче[27], хотя он, судя по всему, не из тех, кому могла бы понравиться эта игра.

– Съешь печенье, Никки. Их испекли сегодня утром, – сказала Марлен, предлагая мне тарелку с горкой овсяных печений.

Она была жизнерадостной широкобедрой женщиной, которая работала шеф-поваром в одном из самых популярных ресторанов Беркли, «Таверне под секвойями», находящейся в том же квартале, что и мой магазин. Марлен всегда приносила на собрания что-нибудь вкусненькое.

– Не могу, – с виноватым видом сказала я.

– Только не говори, что худеешь и ты, – воскликнула она. – Ведь что тогда говорить обо мне?

Я познакомилась с Марлен несколько лет назад. Ей тогда приходилось несладко – она работала в ресторане в Сан-Франциско, принадлежавшем одному из самых знаменитых шеф-поваров, который имел не только свою собственную книгу кулинарных рецептов, но еще и позировал без рубашки для календарей, держа в руке сигарету и напустив на себя мрачный вид. В кухне он был гением, но человеком отнюдь не из приятных. Во всяком случае, когда речь шла о работавших под его началом женщинах.

Я помогла ей оставить прошлое позади.

– Мне сегодня предстоит ужин в ресторане, – объяснила я. – Так что никаких печений – не хочу перебивать аппетит.

– Это будет свидание, – уточнила Джесс. – Причем с участием двух пар. И наша бедная Никки в ужасе.

Раздался смех, а я театральным жестом закрыла рукой глаза и соскользнула ниже на своем кресле. Мне нравились собрания нашего книжного клуба. Они наполовину состояли из разговоров о книгах, наполовину из бесед о том о сем. Я и раньше часто приглашала женщин, которым помогла, запросто приходить ко мне в часы работы магазина и держать со мной связь, но идея организовать клуб принадлежала Джесс.

Открылась входная дверь, и раздался мужской голос:

– Здесь кто-нибудь работает?

Говоривший был парнем лет тридцати, латиноамериканского происхождения, с задумчивым взглядом и черными волосами, уложенными в гладкую прическу с помощью геля для укладки. Его лицо покрывала щетина, и, хотя до него было ползала нашего магазина, я даже на таком расстоянии почуяла запах его одеколона. В одной руке у него был завернутый в полиэтилен букет красных роз.

Джесс встала и поспешила ему навстречу.

– Извините, я сейчас. Могу ли я помочь найти нужную вам книгу?

Мужчина посмотрел на нее с лучезарной улыбкой и взмахнул своими розами:

– По правде говоря, вы можете помочь мне найти мою девушку.

Тон Джесс изменился:

– Вообще-то это книжный магазин. Здесь можно найти только книги.

Зои уже встала со своего кресла:

– Что ты здесь делаешь, Луис?

– Можем поговорить, детка?

– Я сейчас занята. Не могу говорить.

Он понизил голос, словно смутившись:

– Я зашел, чтобы извиниться, детка. Только и всего.

Наша группа замолчала, и наступил один из тех неловких моментов, когда одинаково невозможно и продолжать собственный разговор, и пытаться не слушать чужой.

– Просто зашел на секундочку, – сказал он.

– Нет, Луис. Оставь меня в покое.

Он снова взмахнул цветами:

– Хорошо, детка. Я просто хотел отдать тебе эти цветы. Если я сейчас уйду, я их просто выброшу.

Она секунду поколебалась, потом подошла к нему.

– Хорошо, тогда отдай их мне. – Она взяла цветы, и его рука коснулась ее запястья.

Она отдернула руку, а он вытянул пальцы, чтобы снова коснуться ее кожи. Я не отрывала глаз.

– Прости меня, мне очень жаль, – сказал он. – Правда, жаль. Ты же и сама это знаешь. Ты знаешь, как я тебя люблю.

– Я занята, – тихо сказала Зои. – Оставь меня в покое.

– Ты сейчас такая чертовски красивая, детка. Можно мне поговорить с тобой минутку?

Она что-то сказала, но я не расслышала, что именно, а потом он притянул ее к себе, что-то шепча. Она покачала головой и опустила глаза, держа в руке цветы.

– Пошли, – сказал он уже громче. – Я уже заказал нам столик. Ты же знаешь, это твой любимый ресторан.

– Я здесь с людьми, – тихо сказала она. – Тебе здесь не место.

Луис шепнул ей что-то еще и наклонил голову, чтобы ее поцеловать. Она отвернулась, и его первый поцелуй пришелся ей между щекой и ухом. Но следующий, последовавший сразу за первым, как комбинация из двух ударов в исполнении профессионального боксера, захватил ее губы.

– Похоже, сегодня на свидание идет не только Никки, – прошептала Марлен.

Зои посмотрела на нас.

– Мне надо идти, – тихо проговорила она. – Спасибо за все.

Я ничего не сказала. Только кивнула, прощаясь. Луис опять одарил нас своей ослепительной улыбкой. Это была красивая улыбка, показывающая его белые зубы и ямочки на щеках. Готова поспорить, что она обманула множество женщин.

– Простите дамы, что увожу ее от вас, – извинился он.

Ему никто не ответил. Я смотрела, как они уходят, его рука была обвита вокруг ее талии. Зои держала в руке его цветы, а он обнимал Зои. Какой-нибудь прохожий, увидев их на улице, наверное, подумал бы: «Прелестная пара», – и не стал бы присматриваться внимательнее.

Я повернулась к группе женщин:

– Как бы то ни было, название этой книги взято из Библии. Евангелие от Матфея, 11:12. «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его». Кто эти люди, употребляющие усилие? И почему восхищают?

– Похоже, у нас тут не восхищают силой, а похищают, – пробормотала Джесс.

Как и остальные женщины, я невольно посмотрела на дверь. Гадая, не следовало ли мне что-то предпринять, и понимая, что, как бы мне этого ни хотелось, я не могу прорываться сквозь все препятствия в мире, пытаясь починить все сломанное, что попадается на моем пути. Однако здесь, вокруг меня, сидели женщины, каждая из которых когда-то нуждалась в моей помощи. Всем им вроде бы было нужно разное, но на самом деле все их нужды сводились к одному. То, что сломано, отнюдь не всегда может каким-то образом самостоятельно сделаться опять целым. Особенно если кто-то изо всех сил старается сохранить его сломанным.

– Никки!

– Простите, – сказала я. – Просто задумалась о чем-то другом. Итак, вернемся к нашей теме.

Я снова сосредоточила все свое внимание на нашем клубе, стараясь больше не отвлекаться от обсуждения книги и одновременно невольно пытаясь понять, откуда взялся этот незнакомый запах, который витал в воздухе. Через несколько секунд я поняла, что это.

Я все еще чувствовала запах одеколона Луиса, тяжелого и таящего в себе угрозу.

17

– Извините, что опоздала, – сказала я. – Застряла в пробке.

– Ничего страшного, Никки. Ты пропустила первую порцию коктейлей, но будут и другие.

Ко мне подошел Итан. Он был одет в пиджак и легкие хлопчатобумажные брюки. Рукава пиджака доходили почти до костяшек его пальцев. К моему удивлению, он поцеловал меня в губы. Но я ничего не имела против, к своему же удивлению.

– Познакомься с Лоренсом и Кэтлин Уокер, – сказал он. – Они мои близкие друзья. Это Лоренс научил меня всему, что мне известно о теннисе.

– Боюсь, мне и самому известно о нем не очень-то много. Но мы упорно учимся.

Уокер был высоким, крепко сложенным мужчиной за тридцать пять, с ухоженными, черными как смоль волосами, коротко подстриженной бородкой и в очках в металлической оправе – в целом у него был такой вид, что он не выглядел бы чужеродным телом среди тех, кто делал Октябрьскую революцию. На нем были зеленый кашемировый свитер, серые фланелевые брюки и коричневые классические полуботинки. Судя по выговору, он был откуда-то с Восточного побережья. Его жена Кэтлин – высокая блондинка примерно того же возраста, что и он, и, наверное, лет на пять старше меня. На ней была широкая оранжевая юбка, а шею охватывало ожерелье из крупной бирюзы. И он, и она носили обручальные кольца из розового золота.

Я поздоровалась и вручила Лоренсу бутылку вина.

– Ого, «Бароло», – сказал он. – Теперь я вижу, что вы, Никки, точно сможете многому научить Итана.

– Она меня уже кое-чему научила, – ухмыльнулся Итан.

Он был счастлив и уже чуть-чуть подшофе.

У Уокеров была просторная квартира в гламурном районе Окленда у озера Мерритт. Квартира моего брата находилась всего в пятнадцати минутах езды отсюда, но казалось, что она расположена в каком-то другом мире. Я огляделась по сторонам. Все здесь кричало о высоком интеллекте и шептало о немалых деньгах. В обстановке были отражены изысканный вкус хозяев вкупе с возможностью без труда потрафлять этому вкусу. В гостиной у стен стояли высокие дубовые книжные шкафы. Я мимоходом увидела имена различных авторов: Фуко[28], Марк Аврелий, Ги де Мопассан, Пушкин, Толстой, Жан Жене[29], Энтони Троллоп[30], Харолд Блум[31], Томас Манн, Гете и, разумеется, обязательные Еврипид и Софокл, Шекспир, Чосер и Джойс. Книги на все темы. Литература, история, драматургия, философия, культурология.

Одна из причин, по которым я ненавижу тех, кто читает книги в электронном виде, – это тот факт, что книжные полки могут рассказать о своих владельцах очень много. Здесь явно жила чета университетских преподавателей, вероятно, способных одинаково легко и со знанием предмета обсуждать древнегреческую трагедию, русскую литературу и французскую политическую науку. Кроме того, хозяева этой квартиры словно во всеуслышание заявляли: мы желаем, чтобы всякий, кому что-то известно о книгах, знал, что все это известно и нам. Я снова пробежала глазами по названиям. Пропорции были соблюдены слишком уж идеально. Понемногу всего, и ничему не уделено слишком уж большого внимания. Этакое осторожное хвастовство. В гостиной стояла скульптура – пригнувшийся воин с поднятым копьем в руке. На стенах картины, несколько гравюр с обнаженной натурой, работа Сэвилла[32], Трейси Эмин[33] и Модильяни. Мебель в гостиной была удобной и богатой: обитый серой кожей диван, глубокие кресла, изумительный обеденный стол с ножками в виде мраморных колонн.

– Что вы будете пить, Никки? – спросил Лоренс. – Мы выпьем здесь по несколько коктейлей, а затем поедем в театр Фокс.

Я села, сознавая, насколько неуместно выглядят мои мотоциклетные ботинки на паркетном полу. Выбирая дома, что надеть, я в конце концов остановилась на джинсах и консервативном свитере с воротником «хомут», подходящем для холодного октябрьского вечера. Я пригладила рукой волосы, надеясь, что мой мотоциклетный шлем не слишком их растрепал.

– Если только коктейль сделан не в блендере, меня трудно разочаровать.

– Уверяю вас, в этом доме нет места блендерам, – улыбнулся Лоренс. – Мы все для начала выпили по «Негрони»[34] и как раз обсуждали, не выпить ли его нам и по второму кругу.

– Я ничего не имею против «Негрони».

– И, пожалуйста, угощайтесь.

На деревянной столешнице стояли блюда с мясной и сырной нарезкой, а также дорогими на вид крекерами и даже небольшая серебряная мисочка черной икры с фарфоровой ложечкой. Уокеры умели принимать гостей, и у них были для этого средства. Лоренс подошел к бару с напитками, находящемуся в углу гостиной. Налил в высокий стакан для смешивания коктейлей «Кампари», джина и сладкого вермута и энергично все перемешал. Мое внимание привлекла фотография на противоположной стене. На ней был изображен Лоренс в боксерских шлеме и перчатках.

– Где вы занимались боксом? – спросила я.

– Вы весьма наблюдательны. Просто любительский бокс, когда я еще жил на востоке страны. И был слишком молод, чтобы не глупить.

– Лоренс скромничает, – сказала Кэтлин. – Когда он учился в Принстоне, то три года подряд участвовал там в турнире «Золотые перчатки» от Нью-Джерси.

– Наверное, вы, Никки, считаете меня ужасным варваром. Но уверяю вас, мы не пользовались цестусами.

– Цестусами? – спросил Итан. Он сидел совсем рядом со мной, и его нога касалась моей.

– Кожаные ремни, усеянные металлическими шипами, – пояснила я. – Их обматывали вокруг кистей рук древние греки и римляне. Таким образом они превращали свои кулачные бои в кровавый спорт.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Итан. – А я-то поначалу думал, что «Золотые перчатки» – это название группы певцов а капелла[35].

– Один человек научил меня боксировать. Это было много лет назад. Видимо, кое-что из того, чему меня тогда учили, так и осталось в моей голове.

Итан улыбнулся:

– А почему он научил тебя именно боксу? Он что-то имел против футбола?

В ответ я слегка усмехнулась:

– Он просто хотел, чтобы я перестала избивать мальчиков в школе.

К нам подошел Лоренс, держа в руках два бокала рубинового «Негрони» со льдом. Один бокал с аккуратно насаженным на край завитком апельсиновой кожуры он вручил мне, а второй рассеянно отдал Итану, по-прежнему не сводя глаз с меня.

– Бокс в сочетании с книжным магазином. Никки, вы не перестаете нас удивлять.

– Думаю, мне крупно повезло, – согласился Итан.

Я ласково молча сжала его колено, не припоминая, когда в последний раз делала что-то подобное. Например, сжимала чье-то колено или нежно касалась кого-то как бы невзначай. Это было приятно. И естественно.

– А чем занимаетесь вы двое? – спросила я.

– Я преподаю в Калифорнийском университете историю, а Кэтлин – французский язык и литературу, и все еще чешем в затылке, пытаясь понять, каким образом мы в конце концов очутились в трех тысячах миль к западу от тех мест, где начинали.

– По-моему, в этом виноваты кембриджские[36] зимы, – сказала Кэтлин.

Лоренс улыбнулся:

– Так оно и есть. Холодные ветры Новой Англии[37], можно сказать, перенесли нас на другой конец страны.

– Гарвард? Магистратура? Там вы и познакомились?

Они только что совершенно определенно дали мне это понять. Гуманитарные науки плюс Кембридж равняется Гарвард. Но не сказали мне прямо. Я уже замечала подобную склонность за уроженцами Восточного побережья.

Они переглянулись и кивнули:

– Точно. А как насчет вас, Никки?

– Никки руководит книжным магазином, – с гордостью сказал Итан. – Вернее, владеет книжным магазином. Это «Зловредная сорока» на Телеграф-авеню.

– А вы когда-нибудь подумывали о том, чтобы преподавать в университете?

Я допила «Негрони».

– Думаю, в те или иные моменты мне случалось рассматривать все возможные варианты.

– А ваша собственная семья – уроженцы Калифорнии?

Я потрясла льдом в бокале и неопределенно кивнула. Лоренс увидел, что мой бокал пуст.

– Сейчас я налью вам еще.

Кэтлин отпила глоток своего коктейля.

– Так где же вы познакомились?

– За завтраком, – сказала я.

– Какая прелесть! Так приятно слышать, что кто-то познакомился не через Интернет. Мы с Лоренсом познакомились до того, как все помешались на сайтах знакомств. И слава богу. Лихорадочно просматривать изображения всех этих случайных лиц – по-моему, безрадостный способ проводить время.

Видимо, у семьи одного из них изначально было много денег, думала я. А может быть, у семей их обоих. Убранство этой квартиры было слишком дорогим. И оба они были еще слишком молоды, чтобы иметь в университете бессрочные контракты и звания пожизненных профессоров. Интересно, они владеют этой квартирой или снимают ее, подумала я. Я была бы готова поспорить, что они ее владельцы. Лоренс между тем что-то рассказывал:

– Мы изо всех сил стараемся цивилизовать Итана, явившегося сюда из глуши Монтаны.

– Поэтому вы и учите его играть в теннис, – сказала я.

Мне не понравилось последнее замечание Уокера. Слишком уж оно было покровительственным. Я взглянула на Итана. Похоже, его это не раздражало. Возможно – при этой мысли я невольно улыбнулась, – мне просто хочется его защитить.

– Вот именно, – ответил Лоренс. – Поэтому я и учу его играть в теннис.

Мы выпили еще по одному кругу. Хозяева открыли бутылку вина, потом еще одну. В какой-то момент Лоренс, проказливо улыбаясь, открыл резной деревянный ларец и достал из него небольшую самокрутку с марихуаной.

– Кто-нибудь хочет? В конце концов, это вполне соответствует настроению джазовой музыки.

Спустя час, который оставил в моей памяти несколько размытые воспоминания, Лоренс повел нас к двери, чтобы отправиться на концерт.

– Мы поедем на такси. Нам в любом случае придется пропустить предшествующий самому концерту разогрев, – сказал он. – Но, боюсь, ехать самостоятельно было бы с нашей стороны проявлением безответственности.

– Давай пройдемся пешком, дорогой, – сказала Кэтлин, дергая его за рукав. – Отсюда до театра не более двух миль, и погода хорошая. Мне бы не помешал свежий воздух.

Они с Лоренсом посмотрели на нас с Итаном.

– Не имею ничего против, – сказала я.

Мы двинулись вдоль изгибающегося берега озера Мерритт в сторону центра Окленда. Вечерний воздух был прохладен, улица тиха, лишь изредка мимо проезжали машины. Светил тонкий месяц. Итан и Лоренс шли впереди, оживленно разговаривая о ближайшем бейсбольном матче наших с командой «Сент-Луис кардиналз». Когда район, где жили Лоренс и Кэтлин, остался позади, улицы стали грязнее, фонари попадались реже. Кэтрин говорила без умолку:

– Мы с Лоренсом думаем: это замечательно, что Итан познакомился с вами, правда-правда.

– Спасибо, – сказала я.

Должно быть, такой разговор по душам и есть одна из отличительных черт свидания, в котором участвуют две пары, подумала я. Чисто женский разговор. Пока мужчины говорят о спорте, женщины ведут доверительную беседу. Я пребывала в хорошем настроении, голова моя приятно кружилась от выпивки и выкуренной «травки».

– Мы видим, что вы понимаете и чувствуете, что такое культура. Это принесет ему пользу. Мы с мужем делаем все, чтобы помочь ему в этом смысле, чтобы развить его.

Я бросила на нее сердитый взгляд.

– Итан – не благотворительный проект, – заметила я.

Она взяла меня под руку и нежно сжала ее:

– Нет-нет. Конечно. – Она доверительно понизила голос: – Я просто хочу сказать… не знаю, известно ли это вам, но Итан происходит не из той семьи, которая могла снабдить его богатым культурным багажом. Ему приходится учиться всему этому самому. Он уже проделал долгий путь. Мне нравится тешить себя мыслью о том, что в этом мы ему помогли. Я говорю все это как его настоящий друг. Вы же меня понимаете, Никки.

Я действительно понимала. Конечно. Этакий современный Джуд Незаметный из одноименного романа Томаса Харди, каменщик, мечтающий стать ученым. Мне хотелось наговорить ей много чего еще, но я промолчала. Я уже знала по опыту, что, если говорить откровенно, можно нарваться на неприятности.

На лице Кэтлин мелькнуло выражение раздражения, когда она начала было отвечать мне, но споткнулась о выбоину в тротуаре. Я подхватила ее руку, не дав ей упасть.

– Власти просто обязаны починить эти фонари, – сказала она, тут же позабыв про наш разговор об Итане. – Кто-нибудь вполне может сломать себе здесь шею. Обстановка в городе, конечно, улучшается, но все же еще далека от того, чего хотелось бы ожидать.

Вдалеке виднелись огни и ярко освещенные здания центра Окленда. До них, вероятно, было уже меньше мили. И тут я услышала голос Лоренса.

– Какого черта? – громко сказал он.

В его тоне больше не было шутливости. Уловив эту перемену, Кэтлин крикнула:

– Что там, дорогой? – В ее голосе звучала тревога.

Шедшие впереди Лоренс и Итан остановились. Кэтлин ускорила шаг почти до бега трусцой.

– Все в порядке? – спросила она уже громче.

Я тоже ускорила шаг. Но продвигалась вперед осторожно. Подойдя ближе, я разглядела фигуры других мужчин. Они стояли впереди и преграждали нам путь.

– В чем дело? – спросила Кэтлин. – Все хорошо?

Я услышала тонкий и испуганный голос Лоренса – вся его уверенность в себе слетела, как шелуха:

– Нас грабят.

Мы дошли до мужчин, и я оценила обстановку. Грабителей было трое, все крупного телосложения.

По сравнению с шестидесятыми и семидесятыми город стал намного безопаснее. Благодаря налогам от высокотехнологичных компаний и реконструкции прежде бедных и неблагополучных частей города с их облагораживанием, переселением туда более зажиточных горожан и вытеснением неимущих, которым стало не по карману платить выросшую квартплату, власти могли теперь позволить себе содержать куда больше полицейских, чем прежде. И процент убийств резко пошел вниз. Но дела в Окленде все равно еще были далеки от идеала.

В городе с населением менее чем в полмиллиона человек каждый год происходило более 3000 ограблений. Почти по десятку в день, одно ограбление каждые два часа. Эта цифра не менялась, уличные грабители действовали без перебоев. Возможно, мы были первыми людьми, которых эти трое пытались ограбить. Возможно, они действовали, расхрабрившись от выпивки, и их решение обчистить нас было спонтанным. А возможно, в их послужном списке была уже сотня уличных ограблений, и люди вроде нашей маленькой группы являлись для них источником средств к существованию.

Я стояла рядом с Итаном, наблюдая за тремя грабителями и жалея, что не отказалась покурить марихуаны и выпить бокал из последней бутылки вина. Два первоочередных вопроса. Сколько их? И чем они вооружены? Ответ на первый очевиден. Трое. Поблизости никто не скрывался. Их главарь был почти так же высок, как Лоренс, и к тому же тяжелее его. На нем была бейсболка с заглавной буквой «А» и рабочие ботинки, и он держал что-то в руке.

Нож.

Охотничий нож. Нижняя часть лезвия зазубрена, конец грозен и остер. Шестидюймовый клинок, блестящий холодным блеском в свете ближайшего фонаря. Такой нож обычно используют для того, чтобы выпотрошить и освежевать тушу оленя. Подобный нож способен нанести человеку много непоправимого вреда, и сделать это быстрее, чем вы успеете зашнуровать пару полуботинок.

Когда речь идет о насильственных преступлениях, чем дольше они продолжаются, тем вероятнее, что что-то пойдет не так. Обычно грабители сразу демонстрируют имеющееся у них оружие, чтобы немедленно запугать жертву, нагнать на нее побольше страху. Если грабитель вооружен бейсбольной битой, он будет ею махать, если у него есть нож, он будет им угрожать, если у него имеется пистолет, он его достанет. Множество обычных нормальных людей попытались бы отбиться от грабителя, если бы увидели, что он не вооружен. Особенно вечером в конце недели, когда они подвыпили и алкоголь придает им повышенную уверенность в себе. Но людей, которые рискнули бы оказать сопротивление вооруженному грабителю и получить удар ножом или пулю ради нескольких баксов, намного меньше.

Так что, возможно, у этих грабителей нет стволов. По всей вероятности, нет, но точно сказать нельзя. Во всяком случае, пока.

Итан взял меня за руку. Он дрожал. Я чувствовала его дрожь.

– Не бойся, – прошептал он. – Они тебя не тронут. Все будет хорошо.

Тип с ножом ткнул им в сторону Лоренса:

– Бумажник и часы, быстро.

Я внимательно наблюдала, гадая, что сейчас сделает этот бывший боксер.

Лоренс облизнул губы.

– Пожалуйста, – сказал он. – Возьмите деньги и не причиняйте нам вреда. – Его большая рука неловко шарила в заднем кармане брюк.

Кэтлин протягивала главарю грабителей свою сумочку. Бирюзовое ожерелье и обручальное кольцо она готова была отдать ему даже без приказа с его стороны, протягивая их на ладони, словно ребенок, предлагающий лошадке яблоко.

– Пожалуйста, – сказала она. – Пожалуйста.

– Заткнись, сука! Заткни свою чертову пасть!

Итан был следующим. Он протянул грабителю свой бумажник, ведя себя послушно, как всегда.

– Вот, возьмите.

– А ну, быстрее! – Грабитель в бейсболке с силой пихнул Итана в грудь, хотя в этом действии совершенно не было нужды.

Я сделала глубокий вдох, потом долгий выдох.

Он быстро повернулся ко мне, видимо, не желая торчать здесь всю ночь:

– Гони сумку, сука!

Я посмотрела ему в глаза, продолжая ровно дышать: глубокие вдохи, глубокие выдохи. Сумка по-прежнему висела у меня на плече. Я ощущала так знакомый мне прилив адреналина, продолжая дышать, контролируя ритм дыхания и чувствуя, как обостряются все мои чувства.

– Тебе надо знать кое-что важное, – тихо сказала ему я. – Я не люблю ножей.

Он уставился на меня:

– Что ж, этот нож находится в двух дюймах от твоей рожи. Так что гони сюда свою чертову сумку.

Я услышала, как Итан шепнул мне в ухо:

– Все будет хорошо, Никки. Просто сделай то, что он говорит. Я знаю, тебе страшно.

– Убери нож, – сказала я. – Пожалуйста. А потом мы сможем решить эту проблему.

Я услышала, как голос Лоренса сорвался на сердитый, полный паники крик:

– Женщина, ты что, чокнулась? Заткнись и отдай ему свою сумку. Ты что, хочешь, чтобы нас всех убили?

Клинок ножа находился прямо перед моим лицом, аккурат между моих глаз, так близко, что его очертания немного расплывались. Смотреть на него было сродни тому, как смотреть на кончик собственного носа.

– Даю тебе последний шанс, сука. Не отдашь мне сумку, я начну отрезать от тебя кусок за куском.

Я пожала плечами:

– Хорошо, будь по-твоему. – Я подняла свою сумку. – Думаю, ты будешь рад: у меня там наличные. Много. – Я сунула в сумку руку. – Вот. Сейчас я их тебе отдам.

Я сжала пачку купюр – это были стодолларовые купюры.

Потом убрала руку, давая ему возможность увидеть их.

– Ух ты! – воскликнул он. – Именно это я и хочу, отдай их мне!

Я дождалась, пока он протянет руку за пачкой денег, и разжала пальцы.

Купюры полетели на землю, медленно, как сухие осенние листья.

– Надо же…

Он выругался, встал на колени и начал одной рукой собирать с земли деньги, продолжая в другой держать нож. Его блестящее острие по-прежнему было нацелено на меня.

Я огляделась по сторонам – все глаза были прикованы к деньгам на земле – так действует на людей вид стодолларовых купюр. Можно иметь на счету в банке десять миллионов баксов, и все равно твой взгляд невольно устремится на стодолларовую бумажку, которая медленно падает на землю.

Я отступила на шаг назад, опять сунула руку в сумку, нащупав то, что было мне нужно. Когда достала руку из сумки во второй раз, то сжимала в ней покрытую резиной рукоятку.

Владение этим предметом было противозаконным во многих штатах, включая Калифорнию, однако он был чертовски полезной штукой в таких ситуациях, как эта. Я нажала на кнопку с фиксацией, и мощный тридцатифунтовый пружинный механизм выбросил из рукоятки двадцатидюймовый стальной стержень. Как в автоматическом выкидном ноже. И это произошло быстрее, чем мог проследить глаз. Конец стержня был специально утяжелен, так что фактически я держала в руке стальную бейсбольную биту.

Он все еще стоял на коленях на земле, подбирая последние стодолларовые купюры. Начал было поворачивать голову, чтобы посмотреть вверх, туда, откуда донесся незнакомый звук. Это движение было инстинктивным, но недостаточно быстрым.

Я сделала вдох, потом выдох и, размахнувшись, ударила с такой силой, с которой только могла, – выверенное, контролируемое движение.

Дубинка попала ему в предплечье чуть выше запястья. Там, где запястье соединяется с лучевой костью и где имеется масса мелких тонких косточек, нервов и сухожилий.

Я услышала, как один за другим мгновенно последовало несколько звуков – хруст сломанных костей.

Металлический стук ножа, упавшего на тротуар и поцарапавшего асфальт. И сразу же тонкий, как у ребенка, вопль боли.

А затем звуки, издаваемые всеми остальными вокруг, звуки, в которых слышалось потрясение.

Я посмотрела вниз. Главарь грабителей лежал на тротуаре, свернувшись в клубок. Бейсболка свалилась с его головы, и он прижимал к себе свою руку. Теперь я, в общем-то, поняла, почему эти выкидные складные дубинки были запрещены законом. Они производили крайне разрушительное воздействие на ту часть человеческого тела, куда приходились их удары. Кисть его руки бессильно висела, окровавленная, ни на что не годная. Пройдет немало времени, прежде чем кто-нибудь сможет взять у него автограф.

Следующую секунду или две среди его дружков возникла растерянность – ситуация могла повернуться по-всякому.

Я сделала глубокий вдох и выдох.

Вытянула дубинку в сторону остальных двух мужчин.

Они смотрели на меня испуганные, утратившие уверенность, еще не вполне понимая, что произошло. Но уже начиная понимать, почему их приятель теперь, скорчившись, лежит на земле.

Я увидела, как рука одного из них медленно двинулась к карману.

– У всех есть выбор, – сказала я. – Он свой уже сделал, теперь очередь за вами.

Я держала дубинку между ними. Но так, что они не смогли бы ее перехватить, так, чтобы видели: пусть только попробуют. Я была совершенно уверена, что успею расколоть кому-нибудь из них голову раньше, чем ее обладатель успеет поднять руку. А если понадобится, то и две головы. Я была готова сделать на это ставку. Выбор. Он есть у всех.

Они переглянулись. Посмотрели вниз, где лежал их дружок. Вокруг него все еще были раскиданы стодолларовые купюры, а он все еще сжимал свою руку, стеная еще громче, поскольку первоначальный шок уже прошел и боль достигла максимальной силы.

Они развернулись и бросились наутек.

Я снова опустила взгляд вниз. Он уже не представлял собой ни малейшей угрозы. Я увидела его нож, блестящий на фоне асфальта. Остроконечное оружие, лезвие острое, как бритва, зазубрины, чтобы рассекать и плоть, и кости. Я смотрела на его нож. Но видела совсем другое.

Она делает шаг внутрь. Видит темное пятно, теперь оно стало больше. Липкое на вид. Яркий послеполуденный солнечный свет, льющийся из окна. Кастрюля, кипящая на плите. Странный запах. Она еще никогда не чуяла этого запаха. Это неприятный запах. Кислый запах железа. Не из тех, которые присущи кухне. Пятно все разрастается. Она щурится от света. Смотрит на пол.

Я сделала вдох, глядя на нож и думая об Итане, которого ткнули в грудь, оттолкнув назад, думая о Луисе, приходившем сегодня днем. Вспоминая о множестве разных вещей. Видя нож.

Нож.

Нож.

– Сказала же, что не люблю ножей! – воскликнула я и взмахнула дубинкой второй раз.

Удар наотмашь слева попал прямо в верхнюю губу.

Раздался хруст, и внезапно на спортивную фуфайку высыпалась половина его верхних зубов. Я предположила, что вторая половина залетела в глотку.

Он прижал руки к лицу, издавая тихий стон. Сквозь его пальцы текла кровь. Он лежал и стонал. Рядом с ним валялась его бейсболка, над козырьком которой все так же виднелась белая буква «А». Я чувствовала, как Итан схватил меня:

– Никки, довольно! Хватит!

Лоренс обнимал Кэтлин. Оба стояли, уставившись на меня. У них были странные взгляды. И у него, и у нее.

Как будто я была животным.

Я опустила дубинку. Достала из несессера дезинфицирующую салфетку и вытерла кровь с конца орудия. Встала на колени и подняла с тротуара все отобранное у нас, не обращая никакого внимания на типа на земле. Теперь он сидел, прислонясь к гидранту, держась обеими руками за голову и что-то бормоча.

Я отдала Кэтлин ее сумочку, которую она взяла, не вымолвив ни слова.

Наверное, прошло минуты две. Столько же времени, сколько уходит на чистку зубов или на то, чтобы сварить яйцо всмятку. Я посмотрела на всех троих.

– Вероятно, мы еще можем успеть на концерт…

Лоренс продолжал одной рукой обнимать Кэтлин. Он тяжело дышал и смотрел на меня.

– Ты что, сумасшедшая? Ты же могла его убить.

– Или он мог убить тебя, – сказала я. – Или твою жену.

– Ему были нужны только деньги! Он не собирался нас трогать!

– Это были не его деньги. И ты не знаешь, что именно он мог бы сделать.

– Ты могла бы попасть в тюрьму за убийство по неосторожности, – сказал Лоренс. – Зачем ты ударила его во второй раз? Ты что, социопатка? Ты психически больна?

Итан вышел вперед:

– Оставь ее в покое, Лоренс. Она спасла нас всех.

Уокер злобно посмотрел на него, потом что-то сказал жене. Они развернулись и быстро, не оглядываясь, пошли прочь.

– Нам лучше уйти, – предложила я.

Итан кивком указал на фигуру на земле:

– Ты собираешься просто оставить его здесь?

– А почему бы и нет? – раздраженно сказала я. – Он вполне может ходить. Его ноги в порядке.

– Буду чувствовать себя лучше, если позвоню в службу 911.

Я пожала плечами:

– Как хочешь.

Итан достал телефон и набрал номер:

– Я хочу сообщить о травме, – сказал он, назвав ближайшую поперечную улицу, а потом добавил: – Нет, спасибо! – и торопливо прервал звонок.

– Они спросили мое имя. Если они доберутся до меня по номеру мобильного, могут возникнуть неприятности.

– Не возникнут. Он ничего им не скажет.

– Откуда ты знаешь?

Я снисходительно посмотрела на Итана:

– Потому что он грабил нас.

– А-а-а…

Вскоре мы дошли до центра. Обычный вечер пятницы. Неоновые вывески, люди, машины, крики, смех. Нормальный вечер. Итан все еще немного дрожал. Это был шок.

Я взяла его за руку:

– Нам нужно поговорить.

18

Мы сидели в маленькой круглосуточной пончиковой. Аромат свежей выпечки был сладок и приятен. Я взяла для нас кофе и несколько пончиков, и мы сели друг напротив друга на ярко-красные диваны в кабинке. Мне не нравились здешние флуоресцентные лампы, я бы чувствовала себя куда лучше в комфортном полумраке бара. Но что-то говорило мне, что сейчас лучше выпить кофе.

– Возьми пончик, – сказала я, придвигая тарелку к нему.

Он пригубил кофе, сморщившись от обжигающей жидкости.

– Честно говоря, я не хочу сейчас есть.

– Если можешь, съешь хотя бы один, сахар тебе поможет.

Он отломил кусок глазированного пончика и откусил от него.

– Извини, – сказал он. – Меня… меня до этого никогда не грабили. Думаю, последний раз я видел, как человека ударили кулаком, когда учился в старшей школе.

– И тебя напрягает то, что сейчас произошло?

– Это было жутко.

– Само собой.

Он пристально посмотрел на меня:

– Ты руководишь книжным магазином.

– Да.

– Но ты… ты сделала это.

– Да.

– Ты мне солгала? Насчет книжного магазина?

– Итан, позволь мне сказать о себе три вещи. После этого ты можешь задавать вопросы, тебя это устроит?

Он кивнул.

– Во-первых. Я никогда не лгу. Никогда, ни тебе, ни кому-либо другому – это свойство моей натуры.

– Понятно.

– Я еще не закончила. Иногда я предпочитаю не говорить всей правды, но я никогда не буду тебе лгать, хотя, возможно, буду говорить не все.

Он откусил от пончика еще кусочек.

– Это не кажется мне идеальной формой взаимоотношений.

– Дай мне закончить. Во-вторых, во мне есть кое-что, о чем я не говорю ни с кем. Ни с кем вообще.

– В выгодном же свете ты себя представляешь.

– Итан!

– Что?

– Заткнись, пожалуйста, хорошо? Просто послушай, всего минуту.

– Извини.

– И в-третьих. Мне иногда бывает трудно справиться.

– Трудно справиться?

– С некоторыми порывами.

– Порывами? Что ты имеешь в виду?

– Послушай. Я приведу тебе пример. Это касается моего последнего парня.

Он тяжело вздохнул:

– Только, пожалуйста, не говори мне, что ты спишь со своим бывшим. Со мной это уже случалось, наверное, раза три, и меня это достает. Казалось бы, с опытом, который у меня уже есть, это должно переноситься легче, но оказывается, это все равно ужасно достает.

– Нет, – сказала я. – У меня, кроме тебя, никого нет. Однозначно никого другого.

Он продолжал пристально на меня смотреть.

– Тогда что же ты имеешь в виду, говоря о своем бывшем?

– Думаю, он решил порвать со мной из-за того, как я себя веду. Иногда, в определенных ситуациях.

– Вроде сегодняшнего вечера?

– Да, вроде сегодняшнего вечера.

– Ты хочешь сказать… с применением насилия? – Он подумал. – А что случилось в прошлый раз?

– Мы были в баре, в обычной забегаловке. Пили, никого не трогали. Потом туда зашла пара козлов и начала нарываться.

– И что произошло?

Я отпила кофе и поерзала на диване.

– Они приставали к нескольким посетителям, затем пытались затеять драку с Брайаном, моим бывшим, вылили на него выпивку, начали говорить непристойности про меня. Бармен знал их и не хотел ввязываться. Они никак не желали оставить нас в покое – все пытались вывести его из себя.

– И что?

– В конце концов им это удалось. Только они вывели из себя не его.

– А тебя, – докончил Итан.

Я кивнула.

– И что ты с ними сделала?

Я опустила взгляд, глядя на стол, покрытый желтой клеенкой, видя перед собой черный с белым ободком кружок моей чашки с кофе, а рядом с ней темный кружок нетронутого шоколадного пончика.

– Я отреагировала слишком бурно. Насколько я понимаю, оглядываясь назад.

– Слишком бурно?

– Двоих пришлось госпитализировать. Нет, не из-за каких-то серьезных увечий, но все же…

– Госпитализировать? Ты воспользовалась той штукой? Той дубинкой?

Я энергично покачала головой:

– Нет. Я пользуюсь оружием, только если нападающий на меня вооружен, и я считаю, что ответ должен быть пропорциональным.

– Тогда как же ты с ними справилась?

Я посмотрела на свои руки. Каким-то образом я содрала с большого пальца левой руки темно-бордовый лак. Надо будет покрасить заново.

– Это была всего-то пара пьяных козлов, и справиться с ними было легко.

– И что произошло потом?

– Меня арестовали.

– Арестовали?

– Впервые в жизни. Но, когда просмотрели записи с видеокамер, уменьшили обвинение до административного правонарушения, хотя по предписанию суда теперь мне приходится посещать сеансы психотерапии. Из-за моих… проблем.

– Из-за склонности к насилию.

– Да нет, Итан, дело вовсе не в том, что я какая-то буйная психопатка, которая разбивает головы направо и налево, утратив над собой контроль. Я никогда в жизни не затевала свар, но у меня есть склонность… к слишком рьяной защите людей, которые мне дороги, и определенные ситуации в конце концов провоцируют меня.

– Как сегодня вечером?

– Как сегодня вечером.

– Почему?

– Не знаю, спроси что-нибудь полегче.

– Ну хорошо. У тебя есть еще какие-нибудь грехи, в которых ты хочешь сознаться?

Я невольно рассмеялась:

– По-моему, для одного вечера довольно и этого.

– Значит, ты работаешь над своими… проблемами, посещая сеансы психотерапии.

– Полагаю, да, можно сказать и так.

Он отпил еще кофе.

– Почему ты носишь с собой такое… такое оружие? Эту дубинку, которую ты достала из сумки?

Я вздохнула. Вот к чему вели его вопросы.

– Из-за моей работы.

– Я думал, ты владелица книжного магазина.

– Так оно и есть. Но я занимаюсь и другой работой. По совместительству, так сказать, во внеурочное время.

Он напряженно рассмеялся:

– Я начинаю понимать, что ты имела в виду, когда сказала, что не будешь говорить мне всего сразу. Так чем ты все-таки занимаешься?

– Иногда я помогаю людям отыскать то, что они ищут, или выяснить то, в чем они хотят разобраться. А иногда… я помогаю женщинам.

– Каким образом?

– Я помогаю им выбраться из ситуаций, которые несут им вред. Помогаю освободиться от людей, которые вредят им…

– И как ты это делаешь?

– Я разговариваю с этими людьми на том языке, который они понимают.

Он помолчал, обдумывая это.

– Ты носишь с собой пистолет?

– Итан. Всему свое время. Но и у меня есть к тебе вопрос.

– Давай, задавай.

– Ты сможешь с этим справиться?

– Справиться с чем?

– С тем, что представляю собой я. Если не можешь, я это пойму. Брайан – мой бывший – не смог. Но я хочу знать, потому что если ты не сможешь, то в дальнейших разговорах об этом смысла нет.

Он начал гонять по столу крошки от пончика.

– Если честно, Никки, я от всего этого немного обалдел. Час назад у нас с тобой было свидание с участием двух пар, и мы все четверо собирались на концерт джазовой музыки, а теперь я сижу с девушкой, которая только что на моих глазах справилась с тремя громилами, вооруженными ножами. И у меня вроде как такое чувство, будто у меня роман с Грязным Гарри[38]. Так что могу ли я немного обо всем этом подумать?

– Конечно, можешь. Вообще-то с ножом был только один парень. И ноги у меня куда красивее, чем у Грязного Гарри. Если ты с этим не согласен, то у нас с тобой есть проблемы и поважнее.

Он улыбнулся – впервые после того, как мы сели за столик.

– Это я признаю.

Похоже, нам больше не о чем было говорить. Я встала.

– Думаю, я пойду. Свяжись со мной, если захочешь.

Я вышла из пончиковой, чувствуя себя хреново и снова думая о воздержании от секса. На сей раз точно, на сей раз навсегда. Возможно, я просто не создана для романтических отношений, независимо от того, чего хочу я сама. Возможно, у меня никогда ничего не получится с нормальным парнем. Таким, как Итан.

Возможность выбора. Может быть, она есть не всегда, независимо от того, чего мы хотим.

Я почувствовала, как на меня снова накатывает то самое, так знакомое мне настроение. Я знала – дойдя до района озера Мерритт, где оставила свой мотоцикл, – что не поеду домой. И неважно, насколько поздний теперь час. Я знала, что поеду на север, к океану. К маленькому голубому домику, стоящему над пляжем.

Неделя третья

19

– Как у вас дела, Никки?

– Вы насчет того парня, с которым я познакомилась, Итана? Ничего не получилось.

– В каком смысле «не получилось»?

– Я показала ему слишком большую часть моей натуры.

– Кто-то пострадал? Что вообще произошло?

– У нас было свидание с участием двух пар. Какие-то ребята попытались ограбить нас на улице. Вот и пришел конец моим мещанским фантазиям о том, чтобы поиграть в «Эрудит».

– Вы все в порядке?

– Один из тех ребят немного пострадал, но он это заслужил.

– Вы с ним что-то сделали?

– Послушайте, у меня в жизни было много событий, из-за которых я не могла спокойно спать. Но из-за этого типа… Нет уж. Он достал нож, а я сказала ему, что не люблю ножей. И что же он сделал? Начал размахивать им перед моим лицом. С его стороны это было крайне безответственно. Так что он сам виноват.

– А Итан – его расстроило то, что произошло?

– Да, и его друзей тоже. По правде говоря, похоже, расстроились все, кроме меня. Но что я должна была делать? Дать ему ограбить нас? Вести себя как нормальная девушка, которая потом два часа плачет, пока бойфренд гладит ее по головке, пытаясь успокоить? Это что, было бы честнее?

– Никки, вам не кажется, что вы склонны к саморазрушению?

– Конечно, нет.

– Но вы все время оказываетесь в ситуациях, в которых вы как бы… повышаете ставки.

– Вовсе нет. В том-то и дело. Почему никто не может этого понять? Я уравниваю ставки – вот во что я верю и верила всегда.

– Когда вам докучает группа мужчин, вы отказываетесь просто уйти, вы отвечаете насилием. Когда вас на улице останавливают грабители, вы отказываетесь отдать им свое имущество и отвечаете насилием.

– Я не склонна к саморазрушению, потому что люблю жизнь, и я очень много работала для того, чтобы получить то, что имею.

– Но эти ваши реакции. Та драка в баре, которая стоила вам ваших отношений с бойфрендом, денег, потраченных на услуги адвоката, потерянного времени. Эта попытка ограбления, которая, возможно, также стала концом ваших отношений с парнем. Разве такие результаты можно назвать позитивными?

– Я их защищала.

– А, это ваше стремление защищать людей… Сначала тот ваш первый бойфренд, теперь Итан – они хотели получить ту защиту, которую предлагаете им вы?

– В подобных случаях у меня просто не бывает времени попросить их ответить на вопросы соответствующей анкеты.

– Почему вы так быстро прибегаете к насилию, чтобы защитить людей?

– Потому что они мне дороги.

– А была ли угроза чьей-то жизни?

– В этом мире иногда происходят неприятности. Я была им нужна.

– Кому вы были нужны?

– Неважно.

– Расскажите мне о вашей семье. Почему вы держите это в себе и не хотите дать мне возможность увидеть эти стороны вашей жизни? У вас есть брат. Во время нашей первой встречи вы сказали, что заботитесь о нем. Вы защищаете и вашего брата?

– Я же сказала вам, что не хочу о нем говорить.

– Когда у вас возникло это стремление защищать?

– Не спрашивайте меня об этом.

– Я беспокоюсь о вас, Никки, из-за вашего отказа посмотреть в лицо своему прошлому – каким бы оно ни было.

– Я смотрю ему в лицо каждый день. Вы не можете даже представить себе этого.

– Я изучала многие типы импульсивного поведения. Со временем оно имеет тенденцию только усугубляться. Алкоголики начинают больше пить, наркоманы увеличивают дозы, люди, склонные к рискованному поведению, не могут сами избавиться от этой склонности. И я боюсь, что в какой-то момент вы, Никки, отреагируете на какую-нибудь ситуацию таким образом, что последствия этого станут необратимыми. Вы можете сделать что-то такое, чего уже не сможете исправить.

– Возможно, иногда бывает необходимым наступление необратимых последствий.

– Даже если они разрушают вашу жизнь?

– Я не склонна к саморазрушению. Я не какая-нибудь психопатка. В этом мире есть люди, которым нужна помощь.

– И вы считаете, что должны им помочь.

– Я считаю, что кто-то же должен…

– Время сеанса закончилось. Увидимся на следующей неделе, хорошо?

– Можно подумать, у меня есть выбор.

20

Я встретилась с Миллером на рыбацком пирсе городской стоянки для яхт. Было ветрено, и на волнующихся водах Залива белели барашки. Длинный пирс уходил в сторону Сан-Франциско, словно вытянутая рука. Чарльз сидел на скамейке, наблюдая за какой-то женщиной, которая горстями бросала зерна кукурузы стайке чаек и голубей. Среди более крупных птиц ловко сказали коричневые воробьи. Чарльз был необычайно низкого роста – где-то пять футов и два или три дюйма. Ему было под шестьдесят. Гладко выбритый, с редкими волосами, в очках с металлической оправой. На нем были синие джинсы и спортивная фуфайка.

– Доброе утро, Чарльз.

– Доброе утро, Никки.

Мы двинулись по пирсу, на котором сидели рыбаки. Некоторые в одиночку, некоторые группами по двое или по трое, рядом с ними на земле стояли ведерки с водой для хранения улова. Интересно, что им удается поймать. Что сейчас плавает там, в холодной воде Залива. На противоположной его стороне на фоне неба виднелись очертания Сан-Франциско. Над неясными контурами зданий клубилась огромная пелена тумана. Я едва могла различить окутанный дымкой мост «Золотые ворота». По волнам мчалась парусная яхта, она резко кренилась, меняя галс. Я кивком указала на нее Миллеру:

– Что будет, если они перевернутся?

Он посмотрел на парусник.

– Тогда они окажутся в воде.

Он закурил маленькую коричневую вонючую сигарку. Чарльз тоже любил такие сигарки. Он затянулся, и кончик его сигарки вспыхнул, и в воздух начала подниматься струйка дыма.

– Все, что он тебе сказал, подтверждается. Ганн – типичный предприниматель из Кремниевой долины. Бросил Стэнфордский университет – официально его вышибли из-за низких оценок, хотя кому есть до них дело, – поработал в финансовой сфере в Нью-Йорке, вернулся в Калифорнию, основал три стартапа, которые прогорели. Но ему все-таки удалось найти финансирование, чтобы создать «Care4». Есть только одно странное обстоятельство. Они вовсе не ждут никаких новых инвестиций. Все нужные им инвестиции они получили уже несколько лет назад.

– Возможно, я его не так поняла.

– Возможно. Вот, я раздобыл даже это.

Он отдал мне две ксерокопии с характерной печатью Стэнфорда в виде секвойи. В верхнем углу первой из страниц красовалось размытое черно-белое фото намного более молодого Ганна, на лице которого играла уверенная улыбка. Рядом с фотографией была напечатана информация о его жилье: общежитие Уилбур-холл, номер комнаты и имена двух его соседей по комнате: Мартина Гилмана и Джорджа Левинсона. На второй странице был табель успеваемости Ганна. Оценки «хорошо» и «удовлетворительно» в первом семестре превратились в «удовлетворительно» и две оценки «неудовлетворительно» во втором. Грег явно не был прилежным студентом.

Я сложила листки и на ходу положила их в карман.

– А как насчет Карен Ли?

– Я выяснил только основные сведения. Она родилась в Пекине, но в 1990 году в возрасте десяти лет переехала к родственникам в США. Она самый обыкновенный бакалавр компьютерных наук, у нее стандартный профиль в LinkedIn[39], в общем, ничего необычного. Я связался с ее предыдущим боссом, который сказал, что она была замечательной сотрудницей, что с ней легко работать, что она дружелюбный человек и блестящий программист. И, конечно же, непохоже, что она из тех, кто доставляет неприятности. Она работает в «Care4» уже около пяти лет. Вот и все.

Мы дошли до конца пирса. Перед нами было ярдов[40] двадцать открытой воды, а дальше виднелся участок еще одного пирса, о существовании которого я раньше и не подозревала. Это был своего рода остров. Никто никогда по нему не пройдет. Он никуда не вел, и ничто не вело к нему. Он просто существовал сам по себе. Сан-Франциско отнюдь не стал ближе, но, оглянувшись, я увидела, как далеко мы отошли от берега. Парусной яхты уже было не видно. Мужчина, сидящий рядом, выудил из воды что-то маленькое и трепыхающееся.

– Спасибо, Чарльз, – сказала я. – Я ценю твою помощь.

Чарльз многозначительно посмотрел на меня:

– Одного не понимаю: зачем им понадобилась ты.

* * *

Покинув стоянку яхт Беркли, я направилась в книжный магазин и первым делом позвонила Итану. Это был один из тех непреодолимых порывов, которые так присущи только что начавшимся романтическим отношениям, когда невозможно сказать, правильно ли ты поступаешь… Он не взял трубку, и я, почувствовав легкое облегчение, оставила сообщение:

– Привет, это Никки. Я просто хотела сказать…

Потом замолчала, прижав трубку к щеке. Я много чего хотела ему сказать…

– Надеюсь, у тебя сегодня хороший день.

Я повесила трубку, чувствуя, как вокруг меня клубится знакомая пустота, слыша голос, сулящий мне жизнь, полную одиночества, шепчущий мне, что я разрушила то хорошее, что было у меня в жизни. Как я делала это всегда и как всегда буду делать впредь.

Женщина на вид чуть за сорок просматривала книги на столе, на котором лежала любимая литература персонала и который мы поставили перед самым входом в магазин. У нее был вид одинокой женщины, который сейчас нашел отклик во мне самой. Хотя она, судя по всему, не собиралась просить помощи, я подошла к ней:

– Я могу помочь вам что-то найти?

Она подняла глаза, явно удивившись:

– Не уверена.

Для Беркли она была одета несколько официально: в сине-серое платье с вырезом, на лице был тщательно продуманный макияж, волосы были недавно уложены, а уши украшали жемчужные серьги.

– Какого рода книги вам нравятся?

– Последнее время я мало читаю, – призналась она. – Не успеешь моргнуть, как проходит десять-двадцать лет, и за все это время я успела прочитать только несколько книжек, да и те пляжное чтиво.

Говоря это, она не улыбалась, но в ее тоне не было и тени недружелюбия.

– Я уверена, что вы прочитали куда больше.

– Хотите бокал вина? – вдруг спросила она. – У меня при себе есть.

– Сейчас одиннадцать утра, – заметила я и тут же пожалела об этих словах, едва они слетели с моих уст.

Ведь у меня самой была жизнь с более странными часами работы и меньшим количеством правил, чем у большинства людей. Так что не мне было недоумевать по поводу того, что этой женщине сейчас хочется выпить.

Однако моя реплика ничуть ее не смутила.

– Тогда мне пора пообедать.

Она достала из своей сумки бутылку вина, на этикетке которой было написано «Сэйнтсбери». Я начала ломать голову, пытаясь понять, почему это название кажется мне знакомым.

– Есть ли какая-то связь между этим вином и Джорджем Сэйнтсбери, английским литератором?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Мне его рекомендовали в винном магазине, расположенном на этой улице.

«Заметки о винном погребке» – книга, написанная Сэйнтсбери ближе к концу жизни. Так что речь определенно идет о нем. Я с любопытством посмотрела на бутылку.

«Пино нуар» из долины Напа. Надо будет как-нибудь туда съездить. Я чувствовала сильное духовное родство с фирмами, которые в своих названиях и названиях своим товаров давали ссылки на писателей, писавших и пишущих на английском языке. Ведь, в конце концов, и мой магазин назван «Зловредной сорокой».

– Садитесь, пожалуйста, – сказала я, указывая женщине на кресло, и отыскала пару чистых кофейных чашек и штопор. Я вытащила из бутылки пробку и налила вино в чашки.

– Выпьем, – сказала я, – за что-нибудь.

– За что-нибудь, – согласилась она. Мы выпили. Она поставила свою кружку на стол и подергала один из своих перстней, надетый на тот палец, на который обычно надевают обручальное кольцо.

– Что привело вас в нашу округу?

Она посмотрела на вино в своей кружке, затем подняла взгляд на меня. У нее были печальные и умные карие глаза. Она говорила медленно, задумчиво, и ее взгляд блуждал по магазину:

– Две недели назад мой муж сказал мне, что уходит. Я подумала, что он хочет сказать, что уходит на работу. Но он имел в виду, что уходит к другой женщине. Ссоры, семейная психотерапия… Он пропустил все обычные остановки на пути к расставанию. Первая остановка – счастливый брак, вторая остановка – никакого брака… Он профессор математики, и, когда я сегодня проснулась, дом был ровно на пятьдесят процентов пуст. Исчезли одна из наших двух собак, одна из наших двух машин и даже половина больших махровых полотенец. Я удивилась, что матрас на нашей кровати не был разрублен надвое и он не унес свою половину. Наш брак, поделенный надвое, – это развод. – Она сплела вместе пальцы рук, потом расплела их.

– Мне очень жаль это слышать.

– Все говорят, что я не должна позволять всему этому пустить под откос мою жизнь, хотя уход моего мужа уже по определению делает именно это. И вот я решила красиво одеться, купить бутылку хорошего вина и пойти пообедать в хороший ресторан. Вот только я забыла заказать столик, и теперь я нахожусь в каком-то листе ожидания и чувствую, что именно так будет проходить вся моя оставшаяся жизнь. В ожидании, когда освободится столик, в ожидании хотя бы чего-то хорошего. И все это будет просто сводиться к тому, что какая-нибудь очень молодая и очень красивая администраторша будет в ужасно вежливых выражениях говорить мне, что я не могу войти.

Она подлила нам еще вина.

– В какой ресторан вы хотите пойти?

– В «Таверну под секвойями». Он находится в этом же квартале.

Я встала:

– Сейчас вернусь.

Подойдя к прилавку, я позвонила в «Таверну» и попросила позвать Марлен. Знала, что она будет на месте. Она была не из тех шеф-поваров, которые открывали ресторан, а потом, едва только он становился популярным, старались появляться на работе как можно реже. После минутного ожидания она взяла трубку:

– Никки!

– Могу ли я сказать одной моей подруге, что ей не надо томиться в листе ожидания? У нее был тяжелый день.

Ответ последовал сразу:

– Скажи ей, пусть приходит. К тому времени, как она явится, у нас уже будет готов для нее столик.

По дороге туда, где тихо сидела женщина, держа в руке чашку с вином, я ненадолго задержалась у книжного стеллажа.

– Идите обедайте. И скажите им, что вы только что из этого магазина.

Она была в недоумении:

– А это будет иметь какое-то значение?

– Попробуйте и увидите, что получится. И возьмите вот это. – Я всегда считала, что, если у тебя при себе есть хорошая книга, ты обедаешь не одна. Я вручила женщине книгу в бумажной обложке. – «Дни одиночества»[41] – вам известна эта книга?

Она с любопытством взяла ее в руки.

– Боюсь, что нет.

– Эта довольно печальная, но хорошая книга. Возможно, вам особенно понравится ее конец.

Телефон зазвонил опять. Я извинилась и взяла трубку:

– Магазин «Зловредная сорока».

– Никки, это вы?

Звонил Ганн, и его голос был полон напряжения.

– Исчезла Карен, и мы понятия не имеем, где она сейчас.

Слова его лились торопливым потоком:

– Вы должны найти ее, Никки. На сей раз она зашла слишком далеко. Мы думаем, что она украла что-то жизненно важное, и нам надо выяснить это наверняка.

Он замолчал, словно пытаясь привести в порядок мысли и взять под контроль свою речь.

– Вы должны найти и остановить ее. Пока не поздно…

21

«Первоклассный автомотосервис Бастера» находился в Вальехо, на той стороне моста Каркинес. Даже по меркам побережья Залива Вальехо находился слишком далеко и был слишком безобразен, так что люди отнюдь не выстраивались в очередь, чтобы покупать здесь жилье. Это был один из тех городков, через которые большинство водителей просто проезжает по пути куда-нибудь еще. Мастерская Бастера находилась между фаст-фудом «Черт из табакерки» и конторой по выдаче микрокредитов. Я никогда не бывала ни в этом ресторане, ни в этой конторе и не планировала визитов ни туда, ни туда. Но в автосервис Бастера я время от времени заезжала. Я проигнорировала небольшую парковку перед въездом в автосервис и вместо этого, объехав его, заехала сзади прямо в открытый гараж. Примерно половина пространства гаража была отдана автомобилям, а другая половина – мотоциклам. Два автомобиля стояли на подъемниках, еще несколько – на земле. Ни один из них не казался хоть сколько-нибудь новым. Я увидела мотоциклы «Ниндзя», «Дукати», несколько «Харлеев» и массивный «Хонда гоулд уинг».

Я слезла со своей «Априльи», и ко мне подошел один из механиков. Это был худосочный подросток с прыщавым лицом и стрижкой ежиком.

– Если вы ищете зону ожидания, то она вон там.

Его глаза откровенно рыскали по всему моему телу, прежде чем наконец остановиться в районе груди. Я не понимала, что могло его так заинтересовать, ведь моя застегнутая на молнию кожаная куртка скрывала все.

– Я вовсе не ищу зону ожидания, – сказала я ему. – Я ищу Бастера.

Он перестал пялиться на меня и кивком указал на противоположную сторону гаража.

– Он сейчас работает. И на вашем месте я бы его не беспокоил. Дружеский совет.

Я обнаружила Бастера под синим купе «Акура». Он лежал на спине на тележке с колесиками, и наружу торчали только его ноги. Я узнала его, потому что на нем, как всегда, были бежевые рабочие ботинки «Тимберленд» с дыркой на левом мыске. Я пнула его в этот ботинок, и сделала это отнюдь не нежно. Бастер не отличался мягким и нежным нравом и не ожидал проявления этих качеств от других.

Из-под машины раздался низкий рык:

– Кто бы это ни сделал, будет лучше, если он скажет мне, что я выиграл в эту чертову лотерею.

– Ты выиграл в эту чертову лотерею, Бастер, – сказала я.

– Мне знаком этот голос. Он преследует меня во снах.

Он выкатился из-под машины и, прищурившись, посмотрел на меня; из его рта торчала зажженная сигарета «Кэмел».

– Никки Гриффин собственной персоной! Что привело тебя в эту знаменитую часть города? Заблудилась, съезжая с автострады?

– Да вот, пила чай в отеле «Ритц», – сказала я, – но забыла про печенье, надеялась, что у тебя найдется несколько лишних и ты меня угостишь.

Он ухмыльнулся, вставая на ноги. Это был целый процесс. Бастер бы крупным мужчиной. Ему было на год или два больше сорока, и свои черные волосы он завязывал в конский хвост, который прекрасно гармонировал с его длинной черной эспаньолкой. Его обнаженные предплечья были сплошь покрыты татуировками, которых, вероятно, хватало и на других частях его тела. Росту в нем было, наверное, шесть футов пять дюймов, а весу – более 250 фунтов. Увидев такого здоровяка в темное время суток, некоторые люди, вероятно, переходили на другую сторону улицы.

– Чего тебе надо? – спросил он. – Почистить карбюратор? Заменить свечи?

– Я надеялась попить с тобой кофе.

– Кофе? Это можно.

Все так же держа во рту сигарету, он направился в переднюю часть своего гаража, слегка при этом прихрамывая.

– Джимми! – крикнул он. – Я ухожу на перерыв. Если кому-нибудь понадоблюсь, скажи, чтобы затаили дыхание и занялись обратным счетом от миллиарда до нуля.

Худосочный механик, показавший мне, где находится шеф, кивнул:

– Конечно, Бастер.

– Да, и вот еще что, Джимми… Будешь пялиться на эту девушку, и она надерет твою тощую никчемную задницу куда больнее, чем я, и в два раза быстрее.

* * *

Кабинет Бастера был крошечной, не имеющей окон каморкой, отгороженной от пространства его гаража, примерно восемь на восемь футов. Это была одна из самых неопрятных комнат, которые я когда-либо видела. В ней буквально не нашлось бы ни одного квадратного дюйма свободного пространства. Похоже, Бастер не верил в такую штуку, как шкафы для хранения документов, и пачки бумаг громоздились здесь почти до самого потолка. Флуоресцентное освещение, пол, покрытый грязным линолеумом. Часть тесного пространства занимал металлический письменный стол, за которым стояло большое, внушительное, обитое кожей офисное кресло, а напротив него, с другой стороны стола, – складной металлический стул. На накренившейся пачке залитых кофе бумаг, грозя свалиться на пол, стояла кофемашина марки «Мистер кофе», и везде валялись окурки и пепел от сигарет.

Я не смогла сдержать улыбки. Удивительно, как эта халупа еще не сгорела дотла.

– Бастер, – сказала я, – тебе надо уволить горничную. Она явно сачкует.

Тот расхохотался. Его громкий раскатистый хохот заполнил собой кабинет, даже потеснив бумаги.

– Сам не знаю почему, но не могу представить себе, чтобы тут работала горничная. – Он подошел к кофемашине и насыпал в нее молотого кофе из огромного красного контейнера объемом 48 унций[42], потом нажал на кнопку. Зажглась оранжевая лампочка, и спустя секунду машина начала и грозно фыркать и шипеть.

– Видишь, Никки? Я встречаю тебя как самую дорогую гостью. – Он криво ухмыльнулся, глядя на меня. – Свежий кофеек для свежей красотки.

Я невольно рассмеялась.

Боже, а я-то думала, что люди перестали покупать кофе «Фолджерз» еще в пятидесятых годах прошлого века.

Бастер удобно устроился в своем кресле, отодвинув в сторону кипу бумаг, чтобы освободить на столе место для своего объемистого локтя.

– Вот так мы и живем, обитатели захолустья. «Фолджерс» и пластиковые стаканчики. Вижу, тебя вконец избаловали эти «зеленые» из Беркли, только и думающие, что об окружающей среде. Может, ты уже стала веганом?

– Если уж говорить о том, кто из нас избалован, то откуда у тебя это роскошное кожаное кресло? Теперь тебе осталось только добавить к нему просторный угловой кабинет с прекрасным панорамным видом на очертания Вальехо на фоне небес.

Он ухмыльнулся:

– Пафосное кресло, да? Когда стукнуло сорок, начались проблемы со спиной. Слишком много времени провел на этом чертовом полу. И это складное дерьмо уже не катило.

Кофемашина сипло фыркнула в последний раз, и Бастер налил нам два полных стакана. Как он и обещал, пластиковых. Он взял свой стакан и закурил новую сигарету, заполнив крошечное пространство дымом.

– Если тебе нужно соевое молоко или еще что-нибудь в этом духе, я знаю классное местечко милях в тридцати отсюда.

Он развалился в своем кресле и поскреб щетину на горле.

– Как, бишь, оно называется? Ах да, Сан-Франциско!

Я рассмеялась и отпила глоток. Кофе был горячий – единственное, но достаточно важное его достоинство.

– На Рождество подарю тебе новую кофемашину. Эта отдаст концы раньше тебя.

Я познакомилась с Бастером – кто бы мог подумать? – благодаря его бывшей жене. Четвертой бывшей жене. Парадокс заключался в том, что она меня и наняла. Расторжение предыдущих трех браков убедило Бастера в том, что адвокаты могут быть полезны. Он также на своем горьком опыте узнал, что каждый развод уменьшает его состояние ровно наполовину, не говоря уже о необходимости платить алименты на содержание детей. Так что в своем четвертом разводе он решил занять более жесткую позицию и дал четкие указания своему адвокату. По-видимому, Бастер сказал ему, что, если он отступит назад хотя бы на дюйм, вечером в его гостиной будет стоять он, Бастер, чтобы спросить почему. Бастер был дюжим парнем, умевшим наводить жуть. И его адвокат стоял на своем, несмотря ни на что.

Я была нанята для того, чтобы в мягкой форме сообщить Бастеру, что адвокаты – это хорошо, вернее, было бы хорошо, если бы его почти уже разведшаяся с ним жена не прознала, что он в своем гараже организовал процветающую мастерскую по разборке ворованных автомобилей. Я не хотела знать, сколько именно машин, угнанных на побережье Залива, проходят через автосервис каждый год, но по моим прикидкам выходило, что по этому показателю он далеко обошел большинство автодилеров. Мне пришлось объяснить ему, что не в его интересах доводить дело о разводе до суда и пытаться отстоять там свои позиции. Его четвертый брак не удался. С обеих сторон накопилось слишком много враждебности и неприязни. Не хочет же он, чтобы его жена заговорила о его противозаконном бизнесе. А если он не пойдет ей навстречу, она непременно это сделает.

В конце концов мы поняли друг друга.

Развод состоялся. Из-за этого Бастеру пришлось на несколько лет отложить свой уход на покой, и, чтобы компенсировать удар по своим финансам, он наверняка еще больше увеличил оборот своей подпольной мастерской по разборке ворованных машин. По его словам, он зарекся жениться и сделал себе вазэктомию, но надо сказать, что иногда он преувеличивает, так что нельзя с уверенностью сказать, действительно ли его стерилизовали, перевязав его семявыводящие протоки, или они по-прежнему работают, как и работали.

Он закурил еще одну сигарету и долил кофе.

– Так что тебе надо?

– Смотаться кое-куда на выходные.

– Это можно устроить.

– Я уже вижу неоновую вывеску, – сказала я, взмахнув обеими руками, – «Первоклассное турагентство Бастера. С нашим шиком вы пойдете далеко».

– Мне это нравится. Мои дела идут неплохо. Хочешь вложить капитал? Ты можешь стать моим негласным компаньоном. Денежки капают, а ответственности никакой.

– У тебя есть для меня что-нибудь комфортабельное? Я не знаю точно, как далеко мне придется уехать.

– «Харлей» подойдет?

– Конечно. – Я ласково улыбнулась: – Я всегда мечтала почувствовать себя толстым мужиком.

Бастер покачал головой:

– Поверь мне, после первых десяти лет ощущение новизны сходит на нет.

Он отодвинул свое кресло назад и неуклюже встал на ноги.

– Пошли посмотрим.

Мы направились обратно в гараж. Там было три «Харлея» разных моделей. Довольно старый «Софтейл», массивный «Стрит глайд» и «Фэт бой S». Выхлопные трубы зачернены, матовая черная краска, никаких хромированных деталей и большой мотор. Я кивком указала на «Фэт бой»:

– Настоящая любовь, Бастер, она все-таки существует.

Он решительно покачал головой:

– Это говорят только до того, как вступают в брак.

– Так я могу его забрать?

Бастер кивнул.

– Один мужик оставил его здесь на прошлой неделе для регулировки, которая ему была совсем не нужна. Врач, который гоняет на нем только по выходным. Верни его к пятнице, и все будет путем.

В некоторых случаях моя «Априлья» слишком бросалась в глаза, а может быть, мне просто не хотелось, чтобы кто-то видел меня на ней больше одного раза. Иногда я не желала, чтобы кто-то запомнил номер моего мотоцикла или смог дать его описание, приведя бы кого-то тем самым ко мне. А автосервис Бастера был в этом смысле чем-то вроде библиотеки. Ему постоянно пригоняли для ремонта все новые и новые мотоциклы. Так что временами можно было позаимствовать тот или другой. Такой мотоцикл было невозможно отследить, а владельцы не обращали внимания на то, что к цифре на их счетчике пробега прибавилось несколько лишних миль.

– Держи, – сказала я, вручая ему конверт с пятью стодолларовыми купюрами.

– В этом нет нужды. Ты что, никогда не слыхала о такой штуке, как халява?

– На сей раз мне оплачивают все понесенные расходы.

– Почему же ты не сказала об этом сразу?

Конверт тут же исчез. Я оседлала «Харлей». Ощущения были совсем другие, чем от «Априльи». Руль был скошен назад, переднее колесо стояло не прямо, а под углом, и сиденье располагалось куда ближе к дороге.

– Ну как, годится? – спросил Бастер.

Я кивнула:

– Годится. Как нога?

– Да, в общем, в порядке. Чувствую ее, когда идет дождь, только и всего.

– Хорошо, что ты живешь не в Сиэтле[43].

Он снова рассмеялся:

– Что правда, то правда. Достаточно посмотреть, что этот город сделал с Куртом Кобейном. А ведь у этого сукина сына было куда больше причин чувствовать себя счастливым, чем у меня.

Когда в конце рабочего дня я пришла в гараж к Бастеру, чтобы сообщить ему печальную новость о том, что ему все-таки не удастся отстоять свою позицию в деле о разводе в суде, он воспринял это без восторга. Совсем без восторга. Развод вывел его из себя, объяснил он мне потом. Адвокаты, перспектива потерять кучу денег, а также жена. Он плохо спал. И вдобавок ко всему этому он обладал вспыльчивым нравом. Вот поэтому-то он тогда достал большой револьвер, наставил его на меня и дал мне пять секунд на то, чтобы я убралась из его гаража.

Я произнесла яркую речь на предмет того, что негоже убивать гонца, принесшего дурные вести, но она на него не подействовала. Он начал считать… С тех пор он испытывал ко мне благодарность за то, что я выстрелила ему только в ногу. И позаботилась о том, чтобы не задеть кости и артерии, а только всадить пулю в мягкую часть его мясистого бедра. Так оно и было – я оказала Бастеру услугу. Он первым вытащил ствол. И не хуже моего понимал, что тем самым обострил ситуацию до такой точки, когда могло произойти все что угодно, включая самое худшее. Так что выстрел в ногу явился весьма конструктивным решением проблемы. А потом я сама отвезла его в больницу. Всю дорогу до нее он ругал меня на чем свет стоит, но позже признал, что я обошлась с ним достойно. Рана благополучно затянулась. И теперь он просто чуть заметно хромал.

После того как процедура развода была завершена и дело улажено, я чувствовала себя виноватой. Возможно, потому, что моя бывшая клиентка – бывшая жена Бастера – довела до белого каления и меня саму. С ней было нелегко, очень нелегко. А ведь я имела с ней дело всего пять недель, а не пять лет. Это был один из тех немногочисленных случаев, когда я впоследствии сожалела, что вообще взялась за предложенное мне дело. Проживи я с его бывшей целых пять лет, и, вполне вероятно, я повела бы себя еще хуже, чем он. Поэтому в один прекрасный день я заявилась в гараж Бастера с ящиком «Джонни Уокера». Чтобы извиниться. И оказалось, что, какие бы чувства он после всего случившегося ни испытывал ко мне, горячая любовь к виски перевесила все.

Мы провели весь тот день, сидя в огромном «Кадиллаке» – кабриолете с красными крыльями, напоминающими плавники, который стоял в задней части гаража. Такая машина прекрасно вписалась бы в обстановку середины шестидесятых годов прошлого века. В ней было удобно. Широкие, просторные ковшеобразные сиденья, работающее радио. Верх «Кадиллака» был опущен, так что Бастер мог безостановочно курить, не раздражая меня. Мы прикончили одну бутылку виски и распили немалую часть второй, причем Бастер прикладывался к напитку в два-три раза чаще меня.

К тому временя, как я, пошатываясь, вышла из «Кадиллака», мы были уже в некотором роде друзьями. Шотландский виски прекрасно способствует сближению между людьми. К тому же Бастер был хорошим парнем, по крайней мере, по моим понятиям. Он был честен, а это значило много. С тех пор мы с ним поддерживали связь, время от времени оказывая друг другу услуги и выпив за это время еще несколько бутылочек скотча. Люди, которым я доверяла – такие, как Бастер, Чарльз и Джесс, – не раз оказывали помощь тем или иным путем, и я считала их своими друзьями. А у меня было не так уж много друзей, и иметь хотя бы нескольких было здорово.

«Харлей» завелся с нутряным урчанием, и я выехала из открытых задних ворот гаража. Все, что мне было нужно, я уложила в рюкзак. Снаружи я посмотрела на дисплей своего айпэда. Если она сейчас в своей машине, GPS-маячок подскажет мне, куда надо ехать.

Пришло время отыскать Карен и выяснить, какой именно информацией она завладела.

22

Ли была в Сан-Франциско, но двигалась на север. Я видела, как точка на карте движется вверх, в сторону моста «Золотые ворота» и автострады 101, идущей до самого Сиэтла. Так что у меня был выбор. Я могла сделать петлю, поехать за ней и попытаться догнать или рискнуть, прикинув, в каком месте она окажется в конце концов.

Я рискнула и быстро двинулась вокруг залива Сан-Пабло по шоссе 37, рассчитывая выехать на автостраду 101. День был пасмурный и холодный. С неба капал легкий дождик, и большой мотоцикл раскачивался под порывами ветра. Доехав до Новатоу, я остановилась и посмотрела на айпэд. Карен находилась всего в нескольких милях к северу от меня. Моя догадка оказалась правильной, и я поехала еще быстрее, обгоняя автомобили, пока не увидела впереди красный «Порше». Он ехал со скоростью 80 миль в час по крайней левой полосе, и его верх был поднят. Я подъехала ближе и увидела в маленьком зеркале заднего вида черные волосы Ли. Это точно была она.

Удостоверившись в этом, я передвинулась вправо и назад, так, чтобы между нами оставались одна полоса и несколько машин.

Мы ехали по автостраде 101 мимо пологих холмов Петалумы и Санта-Розы, оставляя позади виноградники и пастбища, полные овец и черных коров, похожих на вырезанные из картона фигурки, стоящие на дощечке, выкрашенной в зеленый цвет. Мы продолжали двигаться на север.

Потом случилось кое-что интересное.

Не включив поворотника, маленький красный кабриолет из крайней левой полосы передвинулся в крайнюю правую. Я последовала за ним, по-прежнему держась сзади, так что меня и Карен разделяло несколько машин, я увидела, как зажглись стоп-сигналы «Бокстера», когда он затормозил, выезжая на съезд. Затем совершенно внезапно он резко повернул и выехал обратно на автостраду, пересекши сплошную линию и ребристый правый край дороги. Послышались звуки клаксонов. Грузовик с прицепом едва-едва не врезался в маленький родстер и издал оглушительный гудок.

Оказавшись на съезде, я не пыталась следовать за «Порше» обратно на автостраду. Вместо этого, доехав до перекрестка, я въехала на ту же автомагистраль. Что же это было – то ли растерявшийся водитель выехал не на тот съезд, но вовремя опомнился, то ли Карен попыталась неуклюже, по-любительски избавиться от «хвоста»? Примитивная уловка. То же самое, как сесть на поезд в подземке, а затем выскочить перед самым закрытием дверей в расчете на то, что преследователям тоже придется выйти в последний момент, но при этом они будут так спешить и суетиться, что их будет легко обнаружить.

Интересно… Я заметила, что «Бокстер» съезжает опять, на этот раз уже всерьез, и последовала за ним, пропустив вперед еще несколько машин. Чем меньше между нами автомобилей, тем легче ей будет понять, что я за ней слежу. Подозревает ли Карен, что за ней ведется слежка? Она никак не могла меня узнать. Может быть, она просто вообще осторожна. Или же за ней следят и другие?

Теперь мы ехали по узкой двухполосной дороге, идущей резко вверх, а затем начинающей круто петлять. Я позволила «Порше» уехать еще дальше вперед, скрывшись из виду. Все равно Ли могла ехать только вперед. Дождь усилился. Его капли хлестали по смотровому щитку моего шлема. Дорога пошла круто вниз, спускаясь в долину Андерсон, и впереди, там, где дорога выравнивалась, я вновь мельком увидела красный кабриолет. Мы проехали через несколько маленьких городков, миновали луга и виноградники, потом внезапно оказались в лесу, и высокие деревья совсем заслонили свет, которого и до этого было немного. Лес закончился так же внезапно, как и начался, и мы выехали на побережье, где до самого горизонта простирался Тихий океан, покрытый мелкими волнами.

«Бокстер» двигался на север по Тихоокеанской автостраде. Здесь, у океана, ветер дул сильнее. Его резкие порывы раскачивали мой «Харлей», а меня с силой хлестал косой дождь.

Мы доехали до городка Мендосино, куда, затормозив, свернул «Бокстер».

Я продолжила ехать вперед, пока Ли не потеряла меня из виду, затем, вопреки всем правилам, я сделала разворот и минуту спустя была уже в самом Мендосино и увидела высокие утесы, с которых открывался вид на океан. На одной стороне главной улицы городка располагались магазинчики и рестораны и двухэтажный отель, другая же сторона, с видом на океан, представляла собой пустошь, поросшую прибитой ветром высокой травой, через которую шло множество троп, ведущих к утесам. Вероятно, в солнечный теплый день на этих тропах было полно гуляющих семей и пеших туристов. Сегодня же все они были пусты.

Я увидела Карен. Она припарковалась у отеля и стояла под дождем. Ее стройная фигурка была облачена в длинный черный дождевик. Она развернула над головой черный зонт и взяла из машины черную сумку. Как ни странно, она направилась отнюдь не в сторону города, словно не замечая уютных маленьких кафе и пабов, к которым тут же поспешила бы обычная путница, проехав долгий путь под дождем. Она двинулась в противоположном направлении. Я видела, как уменьшается ее силуэт, постепенно превращаясь в черную точку.

Она шла прямо к высоким утесам и серому океану.

* * *

Большинство людей куда лучше запоминают не лица, а детали одежды. Черная шляпа, красная футболка – эти вещи скорее врежутся в память, чем цвет глаз или черты лица. Отель на Главной улице был обставлен и убран в викторианском стиле – шикарные удобные кресла, ковры, потрескивающий в камине огонь. Я зашла в дамский туалет и торопливо переоделась, достав новый прикид из рюкзака. Когда вышла, вместо берцев на мне были белые кроссовки, синие беговые лосины и черный спортивный топ с бретелькой через шею. Я завязала волосы на макушке в конский хвост, надев на голову вишневую бейсболку с эмблемой команды «Сан-Франциско форти найнерз», в ушах у меня белели наушники «Эппл», а шнур, якобы от них, а на самом деле ни к чему не присоединенный, был заправлен в поясную сумку на моей талии.

Я подъехала к отелю на «Харлее» в черной мотоциклетной куртке. Теперь же я была одета как любительница бега трусцой. Оставив рюкзак под диваном в холле отеля, я выбежала под дождь.

Я бежала медленно, чувствуя, как океанский бриз тысячами иголок вонзается в кожу моих рук, хлюпая ногами по мокрой траве и видя, что мои прежде белые кроссовки непоправимо почернели от грязи. Я не знала, наблюдает ли за мной сейчас Карен, но если бы она решила проверить, не ведется ли за ней слежка, то не могла бы найти для этого лучшего места, чем здешний открытый плоский ландшафт. Я выбрала извилистую тропу, ведущую к краю утесов. Внизу, футах в пятидесяти или шестидесяти, море накатывало на скалы, вода образовывала водовороты, от них разлетались белые клочья пены. Я увидела, как далеко впереди мелькнул черный зонт. Оставшиеся позади здания городка становились все меньше. Океан пенился и бурлил. Чем ближе был край утесов, тем неровнее и каменистее становилась земля.

Я остановилась, увидев Ли: неподвижная точка на сером фоне, находящаяся от меня на расстоянии, примерно равном длине поля для игры в американский футбол. В обрамлении серого океана она внезапно показалась мне беззащитной и находящейся в опасности фигурой, чем-то вроде героини «Анны Карениной» или «Женщины в белом»[44].

Впереди нее я увидела еще двух человек.

Достав из поясной сумки бинокль, я легла на мокрую траву, не обращая внимания на грязь, ведь я и так уже промокла насквозь. Бинокль был небольшой, но мощный. В его окулярах я четко разглядела лица – те самые двое мужчин из Сан-Франциско, также одетые в черные дождевики и держащие в руках зонты. Ли поставила свою черную сумку на землю. Тот из мужчин, который был похудосочнее, взял ее, что-то сказал и пошел прочь. Второй мужчина тоже что-то говорил. Я резко втянула в себя воздух. Мужчина внезапно придвинулся к Карен и схватил ее за плечи. Она стояла спиной к океану, и я видела, как она трясется и как он что-то ей говорит. А позади нее совсем близко был пятидесятифутовый обрыв, под которым торчали зубья скал, бурлили водовороты и студеные тихоокеанские течения.

Я вспомнила выражение ужаса на ее лице в кофейне. В безопасном месте, полном людей. А теперь она в буквальном смысле стояла на краю бездны. Одна. И кроме мужчины, держащего ее за плечи, вокруг больше не было видно ни души.

За считаные секунды моя роль изменилась кардинально.

Теперь мне надо было не следить за Карен, а спасать ее жизнь.

* * *

В идеальных условиях самый быстрый бегун в мире мог бы пробежать 100 ярдов чуть менее чем за десять секунд, а самая быстрая бегунья отстала бы от него на секунду. Будь я сейчас на беговой дорожке, я могла бы покрыть эту дистанцию меньше чем за двадцать секунд, но по мокрой траве и каменистой земле я бы никак не успела добежать до Ли вовремя. Но мне это было и не нужно. Мне нужно было только одно – чтобы меня увидел этот мужчина. Я особенно не задумывалась о том, что может произойти в этом случае. Возможно, он убежит, а возможно, отреагирует более агрессивно. Но он не станет сталкивать человека со скалы на глазах у свидетеля.

Он захочет оставить за собой либо два трупа, либо ни одного.

И я побежала. Прямо к ним со всех ног. Сердце бешено колотилось, дыхание стало хриплым.

Карен сделала шаг назад. Мужчина сделал шаг вперед, сжимая руками ее плечи.

Я побежала быстрее. Она сделала еще шаг и теперь находилась всего в нескольких шагах от края утеса.

Я была уже достаточно близко от Ли, чтобы видеть, как ветер треплет ее дождевик. Губы женщины зашевелились – она сказала что-то, чего я не расслышала.

И тут они оба увидели меня.

Мужчина отпустил плечи Карен, опустил руки и отошел от нее. Она медленно отодвинулась от края обрыва.

Я притормозила, перешла на быстрый бег трусцой и посмотрела на них с видом легкого любопытства человека, дивящегося тому, за каким чертом двое человек стоят здесь в такую мерзкую погоду. Пробегая мимо них, я приветливо помахала им рукой. Жест, показывающий, что я запомнила их обоих.

Мужчина повернулся и торопливо зашагал в том же направлении, что и его спутник. А Карен направилась в сторону городка.

Теперь для «Care4» я была уже бесполезна. Но зато я спасла человеческую жизнь. Мне это казалось хорошим обменом.

Я догнала ее уже в городке, когда она садилась в свою машину. Перешла улицу и подошла к «Порше». Одетая все в тот же грязный костюм для бега. Дождь не ослабевал.

– Карен, – сказала я. – Думаю, нам надо поговорить.

23

Мы сидели на широкой веранде отеля, в котором я переодевалась. Под нами простирался Тихий океан, серая вода смыкалась с таким же серым небом там, где находился невидимый горизонт.

Ли пила горячий чай с лимоном. Ее изящные руки крепко сжимали кружку с чаем, словно желая впитать в себя ее жаркое тепло. Я снова подивилась ее красоте. Бледное лицо с тонкими чертами, совсем немного макияжа. Темные выразительные глаза и отбеленные зубы, идеальные с точки зрения стоматолога-ортодонта. Мы сидели в креслах-качалках на одной стороне веранды. Я сменила свой промокший беговой костюм на сухую одежду и теперь пила черный кофе.

– Вы следили за мной, – повторила она. – Как долго вы это делаете?

– Это началось не сегодня.

– За мной следили только вы?

– Насколько мне известно, да. Но это не точно.

Она подняла свою кружку к губам и отпила чая, по-прежнему глядя на океан.

– Кто вас нанял?

– Не спрашивайте.

Она пожала плечами:

– Неважно. Я и сама могу догадаться.

Я ничего не сказала. Из двери отеля вышла парочка. Они начали спускаться по ступенькам, мужчина обнимал женщину за талию и что-то ей шептал. Она засмеялась, прижалась к нему, и он поднял над ними веселенький желтый зонт. Они выглядели счастливыми. Может быть, у них была какая-то годовщина, а может быть, просто спонтанная вылазка. Я подумала об Итане и о том, выйдет ли он еще со мной на связь.

– Почему вам захотелось со мной поговорить? – спросила Карен. – Если вас наняли следить за мной, то разве это не лишает дальнейшую слежку всякого смысла? Ведь теперь я узнала про вас.

Закономерный вопрос.

– Я знаю о вас совсем немного, но, насколько могу понять, вы увязли глубоко… Возможно, пора выбираться из трясины.

Темные глаза сверкнули.

– А что вы вообще обо мне знаете?

Я тщательно обдумала свой ответ. Ситуация была странной. Она была права. Я работала на Ганна – он мне заплатил, но я вовсе не собиралась смотреть и ничего не делать, когда на моих глазах готовилось убийство, и двадцать тысяч долларов не заставят меня отказаться от моих принципов. Ничто не заставит меня это сделать.

Карен что-то кому-то отдавала. И я расскажу Ганну то, что видела, как и предполагалось, когда он меня нанимал. Но жизни Ли ничего не должно угрожать, и я не буду праздно стоять и наблюдать, как женщину, которая сейчас сидит передо мной, сталкивают с обрыва.

– Они озабочены, – сказала я. – Они беспокоятся по поводу своей информации, по поводу своих секретов. И это вполне логично.

Она посмотрела на меня с недоумением, как будто не понимала, что именно я имею в виду.

– Вы думаете, что вам что-то известно об их секретах? Да вы и понятия не имеете. Кем бы вы ни были.

– Так расскажите.

Она засмеялась. Это был короткий и невеселый смех.

– Ну да, это было бы мило, что, разве не так? Вы говорили, чтобы я попробовала выбираться из трясины? Может быть, вы сами хотели забраться в нее?

– А те мужчины, с которыми вы были в кофейне в Сан-Франциско? Вы что-то им отдали. Что это было?

Она поставила свою чашку на стол.

– Вы там были?

Я ничего не ответила.

– Забудьте об этом, – сказала она. – Не знаю, зачем я вообще с вами говорю и зачем здесь сижу…

Она провела рукой по волосам и собралась вставать.

– Сядьте, Карен.

– Вы приказываете мне сесть?

– Я прошу вас сесть. Вы задали мне вопрос. Я отвечу на него.

Она снова опустилась в свое кресло – медленно и обреченно, как будто сама мысль о том, чтобы встать и сойти по ступенькам с этой веранды в холодный, дождливый день, внезапно показалась ей невыносимой.

– Хорошо, – сказала она. – Ответьте на мой вопрос.

– Вы разговариваете со мной сейчас потому, что вы чем-то напуганы. И сильно. Всего я не знаю, но понимаю, что это как-то связано с теми людьми, на которых вы работаете, с мужчинами, с которыми вы встретились сегодня. Вы разговариваете со мной только по этой причине. Вам грозит опасность, и вы это знаете.

Я устремила на нее пристальный взгляд, ожидая, станет ли она возражать.

Она молчала, закусив губу и снова взяв в руки кружку.

– Не только мне.

– Что вы имеете в виду?

По ее лицу было видно, что она сейчас взвешивает, что именно из того, что ей известно, она может мне сказать.

– Не только мне, – повторила она. – Если мне не удастся остановить то, что я пытаюсь остановить, – погибнут люди, много невинных людей. И если я их не остановлю, это случится скоро.

– Остановите кого?

– Разумеется, «Care4».

На последнем слове она сделала особый акцент. Как будто речь шла о раке, которым она была больна.

– Если вы не пытаетесь продать их секреты, то каким образом вы оказались замешаны в этом деле?

– Вы думаете, я что-то краду? – Глаза Карен сверкнули. – Значит, вот что они вам сказали! Вы думаете, я делаю это за деньги? Боже! Знаете, насколько легче мне было бы просто соскочить с этого поезда?

– Тогда почему вы этого не делаете? Зачем идете на такой риск?

В ее голосе зазвучал едва сдерживаемый гнев:

– Если бы вы действительно меня знали, вы бы поняли почему. Из-за некоторых вещей стоит рисковать. Мои родители научили меня этому, но вам просто не понять…

– Думаю, я бы поняла, – сказала я. – Все-таки расскажите мне, каким боком вы замешаны в этом деле?

– Вам действительно не все равно? – все еще с возмущением в голосе, спросила Ли. – Вы действительно хотите это знать?

– Именно поэтому я вас и спрашиваю.

Ее голос стал менее напряженным, взгляд смягчился.

– Все началось с электронного письма. Вот и все. Просто с электронного письма со странной темой.

– С электронного письма?

– Кто-то случайно послал мне копию электронного письма для рассылки нескольким адресатам, которое я не должна была видеть.

– И все это началось из-за какого-то электронного письма? Мне это кажется странным.

– Дело было даже не столько в этом электронном письме. Если бы все ограничилось только им, я, вероятно, скоро бы забыла о нем. Мы каждый день получаем сотни таких писем. Все их даже невозможно прочитать.

– Тогда в чем же дело?

– В их реакции. Было похоже, что они запаниковали. Они удалили адрес моей электронной почты, изменили ее пароль, а мне сказали, что это обычное регламентное обслуживание, хотя я понимала, что они явно гонят туфту. Затем, когда я наконец снова смогла зайти на свою электронную почту, это письмо уже было удалено. Только оно одно. Это уже само по себе было странно, но страшно мне стало только через пару-тройку дней, когда несколько их адвокатов пригласили меня к себе и устроили мне разнос.

Я твердила, что не делала ничего плохого, но сколько бы раз я это ни повторяла, они мне не верили. Потом стало еще хуже. После встречи с адвокатами у меня появилось чувство, что за мной следят. И в конце концов я решила, что если они так всполошились, то мне следует выяснить побольше относительно того, что всех их так беспокоит. Иногда я жалею, что начала копать, – просто продолжила она, – потому что чем больше я узнавала, тем лучше понимала, чем в действительности занимается «Care4».

– Вы говорили о странной теме этого электронного письма. Что это была за тема?

Она бросила на меня быстрый настороженный взгляд, затем снова уставилась на свою кружку.

– Это что, ловушка?

– Никакой ловушки. Я просто спросила.

– IN RETENTIS. Вот какая там была тема.

Я задумалась над ее словами.

– Вы сказали, что погибнут люди. Какие именно?

Выражение ее лица вдруг изменилось, став почти враждебным.

– Какое вам до этого дело? Ведь вас наняли люди, которые меня ненавидят. Вы воображаете, будто вам что-то известно. Уверяю – вы не знаете и половины того, что нужно знать. Не знаете даже одной десятой информации, касающейся того, что вы делаете, на кого работаете и во что ввязались.

– Мы работаем на одних и тех же людей, – заметила я.

Она снова рассмеялась, коротко и невесело.

– Я знаю их куда лучше вашего. И они куда опаснее, чем думаете вы.

– В самом деле? Тогда расскажите мне о них.

– Зачем?

– Чтобы я могла вам помочь.

– А зачем мне помогать?

– Затем, что вам нужна помощь.

– Вы в самом деле собираетесь мне помогать? Вы это хотите сказать?

В ее голосе звучали одновременно вызов и надежда.

– Вы и впрямь собираетесь спасти меня от этих опасных мужчин, от тех, кто мне угрожает?

Я допила свой кофе.

– Карен, если вы хотите, чтобы я вам помогла, расскажите мне, во что именно вы ввязались. А если не хотите, я уеду из города уже в следующие пять минут. И в одном, и в другом случае я больше не буду за вами следить. Но если вы хотите, чтобы я оставила вас в покое, так и скажите.

Она молчала. Поскольку мне все равно было нечего делать, я принялась считать про себя секунды. Прошла почти минута, прежде чем она заговорила опять:

– Я остановилась в одном из домиков фирмы «Нарвал коттеджиз».

Она достала из сумочки бумажник и открыла его. Я увидела выданные в Калифорнии водительские права в прозрачном пластиковом чехле рядом с выглядывающими из расположенных друг над другом кармашков разноцветными пластиковыми карточками. Она отодвинула красную карточку «Бэнк оф Америка», желтую фирмы «Хертц», синюю кредитку «Виза» и наконец нашла и отдала мне то, что искала, – визитную карточку с изображением кого-то вроде кита, изо лба которого торчал рог. Нарвал.

– Приходите ко мне туда сегодня вечером в десять.

– Но кто именно должен погибнуть? – снова спросила я. – Что вы имели в виду, когда сказали мне, что погибнут люди?

Она проигнорировала этот вопрос.

– Сейчас усилия всей компании сфокусированы только на одном. Если вы хотите понять, что происходит, вы должны это знать.

– На чем именно?

Она подняла было свою кружку, потом поставила ее обратно на стол. Кружка была пуста, только на дне ее виднелся пропитанный чаем бледно-желтый ломтик лимона.

– «Care4» уже вплотную подошла к тому рубежу, которого старалась достичь последние несколько лет. Они поставили на карту будущее компании – и почти у цели. Сейчас, пока мы с вами разговариваем, они уже находятся на последнем этапе – этапе поиска и устранения внутренних проблем. Запуск назначен на первое ноября.

– Первого ноября? Но ведь до этой даты осталось чуть более двух недель.

– Вот именно.

Она оторвала взгляд от своей пустой кружки и посмотрела на меня:

– И если это произойдет, будет слишком поздно, чтобы их остановить.

– Остановить? Что вы хотите сказать? Для кого именно будет уже слишком поздно?

Мгновение помолчав, она, похоже, наконец решилась и быстро выпалила:

– Будет слишком поздно для людей, которые…

Внезапно раздался громкий звук, будто что-то разбилось.

Мы тут же повернулись к источнику шума, и Карен почти вскочила со своего кресла. Официант уронил тарелку, и она вдребезги разбилась о пол веранды. Громкий звук остановил Карен, повернул ее мысли в другое русло, и она так и не сказала того, что собиралась сказать. Выражение ее лица изменилось, снова став настороженным.

– Сейчас я больше ничего не скажу, – сказала она. – Я все объясню вам вечером.

– Но почему не сейчас?

Ли подошла так близко к тому, чтобы открыться. И если то, что она сказала, было правдой, времени на то, чтобы принять меры, почти не оставалось. Чем скорее я узнаю то, что ей известно, тем лучше.

Карен настороженно оглядывалась по сторонам, пока официант сгребал керамические осколки в совок.

– Мне не нравится даже то, что сейчас я говорю с вами здесь, на открытом месте. Нас вообще не должно здесь быть. Это слишком рискованно, здесь нас легко подслушать. Они наняли вас, чтобы следить за мной, – так откуда мне знать, не следят ли за мной и другие?

Я с сочувствием посмотрела на нее. На ее лице были видны чуть заметные морщинки, порожденные напряжением и тревогой, руки тряслись. Наверное, в последнее время она почти не спит, подумала я. Когда люди узнают, что за ними следят, у них начинается паранойя, от которой нелегко избавиться такой перепуганной женщине, как Карен Ли. Ей вполне может показаться, что этот тихий приморский городок так же полон угроз, как какое-нибудь поле боя.

– Если не сейчас, то когда? И вы можете доказать то, что говорите?

Она кивнула.

– У меня кое-что припрятано. Нет, не здесь, – добавила она. – Мне небезопасно держать это при себе. В моем доме тоже небезопасно. И я не могу доверить это людям, которых знаю, – это тоже было бы небезопасно. Но если вы докажете, что вам действительно можно доверять, я расскажу все, что знаю сама.

– «Нарвал коттеджиз», десять вечера. Я приду. – Увидев страх в ее глазах, я добавила, крепко сжав ее руку: – Если смогу, я помогу вам.

Я встала с кресла и направилась к ступенькам веранды. Хотя, если она говорила правду и дело было срочным, мне не хотелось слишком давить на нее. Ведь я все-таки следила за ней, взяв деньги у тех самых людей, которых она боялась больше всего на свете. Эта женщина попала в тяжелую ситуацию, и это явно сказалось на ее душевном равновесии. Чтобы она начала мне доверять, я должна согласиться действовать на ее условиях, а не оказывать на нее давление, пытаясь вызнать все сразу. Я приду к ней сегодня в десять, как она и хотела, и, если ей и впрямь грозит опасность, я отвезу ее из города в какое-нибудь безопасное место.

За моей спиной послышался ее голос:

– И я должна сказать вам еще одну вещь.

Я остановилась на ступеньках:

– Какую?

– О чем бы вы ни думали, каковы бы ни были ваши догадки, на самом деле все еще хуже, намного хуже.

24

До домиков «Нарвал коттеджиз» от Тихоокеанского шоссе поднималась извилистая подъездная дорога. Я оставила «Харлей» внизу, в самом ее начале. Его двигатель работал слишком громко. Если я поеду на нем по змеящейся наверх дороге, люди услышат производимый им шум и запомнят его. Приложив некоторое усилие, я заставила тяжелый мотоцикл съехать с мощеной дороги и оставила его среди деревьев. Сейчас я была рада тому, что выбрала модель, целиком выкрашенную в черный цвет. Поскольку на ней нет хромированных деталей, они не заблестят в свете фар. Мотоцикл не был полностью невидимым, но его все же трудно было заметить. Вечер был холодным, но, идя быстрым шагом по крутому подъему, я вскоре согрелась. Дождь прекратился, сменившись густым туманом. Тусклую луну то и дело заволакивали вихрящиеся облака.

Дойдя до конца подъездной дороги, я оказалась высоко над уровнем моря. В ясные дни отсюда наверняка открывался потрясающий вид на океан. Но сейчас не были видны даже звезды. На одной стороне дороги стоял дом, вероятно, здесь гости регистрировались при заезде, а может быть, внутри находился и ресторан. Дальше среди деревьев виднелись коттеджи, одни побольше, другие поменьше. На крыше каждого высился дымоход, значит, внутри имелся располагающий к романтическим чувствам камин. За некоторыми коттеджами виднелись гидромассажные ванны из красной секвойной древесины. Так что остановившаяся здесь парочка могла откупорить бутылку вина и посидеть под звездами в пузырящейся горячей воде. Я опять подумала об Итане. Представила нас с ним в каком-нибудь местечке вроде этого, занимающимся тем же, чем парочки занимаются в этих деревянных ваннах. Это было бы здорово. Но это было всего лишь фантазией, несбыточной и пустой.

Теперь здесь начался мертвый сезон – более низкие тарифы, меньше гостей. Возле каждого коттеджа имелось парковочное место, и почти все эти места были пусты. Ненастная погода, совсем мало гостей. У последнего из коттеджей, находящегося дальше всего от подъездной дороги, я увидела кабриолет Карен. С трех сторон домик окружали высокие деревья. Компромисс: нет вида на океан, зато максимум уединения.

Каковы бы ни были ваши догадки, на самом деле все еще хуже, намного хуже.

Интересно, так ли это, подумала я. Многие из тех, кто обращался ко мне за помощью, были чем-то сильно напуганы. Часто они боялись не без причины. А иногда их страхи были преувеличены. Я предпочитала всякий раз составлять свое собственное мнение. Казалось, что в маленьком коттедже никого нет – шторы были задернуты, никакого света, дым из трубы не шел.

Я тихо постучала в дверь. Никакого ответа. Постучала еще раз. Опять ничего.

Ночь была тихой. Далеко внизу послышался шум машины, проезжающей по Тихоокеанской автостраде. Машина не затормозила, шум усилился, потом постепенно затих. Я повернула дверную ручку. Дверь была не заперта. В коттедже было темно. Я вошла и закрыла за собой дверь. Нащупала на стене выключатель и включила свет. Убранство было уютным и простым. Обшитые деревянными панелями стены, закрытая дверь, ведущая в спальню, сбоку мини-кухня, рядом с ней дверь в ванную. Из включенного радиоприемника лилась музыка. Какой-то шлягер сороковых годов, нечеткий звук большого джазового оркестра, глухой, хрипловатый мужской голос, поющий о любви и разбитом сердце. На письменном столе стояла открытая бутылка красного вина, рядом лежал черный штопор с таким же логотипом с изображением нарвала, как и на визитной карточке, которую мне дала Карен.

Все было нормально. Только нигде не было видно Ли.

Я обошла гостиную. Огляделась по сторонам. Нигде никаких следов Карен. Проверила ванную, обнаружила в ней электрическую зубную щетку, несколько баночек и тюбиков со средствами для макияжа, флакон лосьона для лица, раствор для контактных линз и щетку для волос. Кто-то здесь все-таки жил. На умывальнике виднелись капли воды. За последний час или два кран явно открывали. Возможно, Карен сейчас в ресторане, поедает свой поздний ужин. Находясь так близко от коттеджа, она могла и не запереть дверь.

Я еще раз посмотрела на дверь спальни. По затылку у меня пробежали мурашки. Дверь была закрыта, но не заперта на замок. Ее нельзя было запереть. Теперь уже нельзя. Кто-то взломал ее. Мощным ударом, вероятно, ударом ноги. Я увидела на косяке царапины там, где латунный замок врезался в мягкое дерево.

Песня все продолжалась. Романтическая песня о лунном свете и влюбленных парах.

Я открыла дверь спальни. Маленькая комната была пуста. В ее центре стояла огромная двуспальная кровать. Было видно, что в ней никто не спал. Постельное белье было не тронуто. Открытый стенной шкаф был пуст, если не считать висящего в нем черного дождевика, похожего на человеческий силуэт.

Ли нигде не было видно.

Я вздрогнула, почувствовав дуновение холодного воздуха. Он шел из окна, расположенного на уровне головы на противоположной стене, по ту сторону кровати. Окно было закрыто. Я вгляделась в него и увидела, что одно из стекол разбито, откуда и проникал холодный воздух.

Я обошла вокруг кровати и… увидела ее.

Обмякшее тело Карен лежало у стены под окном. Кто-то нанес ей удар твердым тупым предметом. Левая часть лица не пострадала. Тонкая бровь, короткий нос, правда, открытый глаз был теперь налит кровью и расфокусирован. Правая же сторона была полностью разбита. Черные волосы слиплись от крови. Я сглотнула, увидев белую кость в кровавом месиве, в которое превратилась ее щека. На деревянный пол натекла лужа крови. Я наклонилась, чтобы пощупать ее пульс, понимая, что это не имеет смысла.

Она смыла с лица макияж, на ней были фланелевые пижамные брюки и хлопчатобумажный топик, под которым не было бюстгальтера. Так одеваешься, когда готовишься лечь спать. Когда лежишь в кровати и, возможно, смотришь по телевизору фильм, держа в руке бокал вина, прежде чем заснуть. Такую одежду надеваешь, когда не ожидаешь в гости никого, кроме другой женщины, которая собирается прийти к тебе, чтобы поговорить. Рядом с телом на полу валялись разбитые вдребезги очки в металлической оправе. Она сняла контактные линзы, оделась поудобнее. Ожидая меня.

Потому что я сказала, что помогу ей.

На ее левом плече был виден яркий красно-желтый синяк. Я наклонилась еще ниже. На задней части дельтовидной мышцы синяк был еще заметнее. Левое предплечье Карен было согнуто под неестественным углом – вероятно, оно было сломано.

Представить себе то, что здесь произошло, было нетрудно.

Мне было уже ясно, что не представлять себе этого будет куда труднее – и так будет еще долгое время.

Тот, кто пришел в коттедж, не терял времени на разговоры и не давал себе труда делать вид, что все будет хорошо. Должно быть, Карен подошла к двери, услышав стук, ожидая увидеть меня и, возможно, удивляясь тому, что я пришла раньше назначенного времени. Возможно, даже чувствуя облегчение.

А потом, открыв дверь, она увидела, кто пришел, и, скорее всего, поняла, что ее ждет.

Она бросилась прочь от входной двери, не имея возможности запереть ее. Возможно, убийца поставил между дверью и косяком ногу или уперся в створку двери плечом, лишив ее возможности сделать это. И она убежала в спальню, поскольку больше убегать было некуда. Заперла дверь спальни, затем попыталась спастись через окно, зная, что это единственный оставшийся у нее шанс.

Я посмотрела на кисти ее рук. Костяшки правой были сильно изрезаны, из ладони торчал осколок стекла. Я на мгновение закрыла глаза и представила себе выражение ее лица, когда она разбила кулаком одно из оконных стекол, охваченная такой жуткой паникой и спешкой, что ей даже не пришло в голову попытаться открыть окно. Вероятно, она даже не заметила, что в руку ей впились осколки стекла. На полу рядом с ее левой рукой что-то лежало – маленький блестящий прямоугольник, дюйма два на три, смятый, как будто его стиснули в руке. Это была зернистая фотография специально позирующей молодой китайской пары. Женщина на фотографии была явно похожа на Карен, она обнимала маленькую девочку лет шести-семи – семейная фотография. Убийца наверняка видел ее и счел не имеющей значения. Я еще раз огляделась по сторонам, представила себе, как Карен бежит в спальню, возможно, сжимая в руке эту фотографию, как талисман, пока не роняет ее, подбегая к окну. Но недостаточно быстро…

Между тем дверь в спальню взломали, непрочную дверь, сделанную из легкой древесины с примитивным латунным замком. Вероятно, чтобы взломать ее, хватило одного удара ногой, самое большее – двух.

Окно было маленьким, но и Карен не была крупной женщиной. Вероятно, она смогла бы подтянуться и пролезть через это окно. И очутиться снаружи, если и не в безопасности, то хотя бы имея шанс спастись. Получив две самые ценные вещи в той ситуации: пространство и время.

Должно быть, первый удар пришелся ей в плечо, когда она пыталась пролезть через окно. Вероятно, он свалил ее на пол. И боль дезориентировала ее. Возможно, она пыталась встать на ноги, возможно, просила не убивать ее.

Что случилось потом, было совершенно ясно.

Я открыла глаза, затем снова закрыла их. Я четко видела эту картину, хотя и не желала ее видеть. Нападавший снова занес руку для удара. На этот раз она сидела на полу к нему лицом. И все видела. Она инстинктивно подняла руку, пытаясь закрыться. И второй удар сломал ее руку. А затем последовал третий, остановить который она уже не могла, возможно, она закрыла глаза, ожидая его. От этого удара ее тело опрокинулось, он превратил ее лицо в кровавую кашу, брызнула кровь. Это был жестокий удар, нанесенный человеком – почти наверняка мужчиной – необычайной физической силы.

Мужчиной, похожим на того дюжего, массивного малого, который схватил ее за плечи на краю утеса над океаном.

Я снова открыла глаза, не желая больше этого видеть.

Хорошенькая беззащитная женщина, плачущая от боли, молящая о пощаде. С психологической точки зрения это была нелегкая мишень. На свете есть множество людей, способных ударить кулаком или бейсбольной битой – от страха, гнева или в целях самообороны. Если человека спровоцировать, он может сделать такое, о чем прежде никогда и не помышлял. Но убить с помощью грубой физической силы и притом хладнокровно? Для этого нужен особый человеческий тип. Либо такой, у которого серьезные проблемы с психикой, либо тот, который уже много раз совершал подобные вещи прежде.

А может быть, сочетание того и другого.

Ее смерть была тяжелой. Последние секунды ее жизни были полны боли, ужаса и страданий. Она знала, что происходит и что должно вот-вот произойти. Если ей повезло, она не почувствовала последнего удара, того, который убил ее, поскольку либо уже лишилась чувств, либо находилась в состоянии шока. Я надеялась, что именно так все и было. Но вряд ли я когда-нибудь узнаю это точно.

Я потратила пять минут, обходя коттедж и тщательно стирая отпечатки своих пальцев со всего, чего я касалась. Брать здесь было уже нечего. Ее сумочки нигде не было. Остался только маленький чемоданчик с одеждой и обувью на один день и ее туалетные принадлежности в ванной. А еще у двери сушился аккуратно положенный на пол черный зонт.

Каковы бы ни были ваши догадки, на самом деле все еще хуже, намного хуже.

Она была права. А что сказать обо мне?

Я не защитила ее. Не спасла. И позволила ей умереть.

Я в последний раз посмотрела на темноволосую женщину, лежащую у стены, мысленно прося у нее прощения за то, что я оставляю ее в таком виде, и давая ей обещание. Затем я вышла и, сев на мотоцикл, поехала вниз по окутанной пеленой тумана подъездной дороге. Мне мало что было известно о тех двух мужчинах, которых я видела сегодня днем, но я знала их лица и была почти уверена, что знаю, на кого они работают. Надо постараться, чтобы этого хватило.

Я подвела Карен и позволила ей погибнуть страшной смертью, причем тогда, когда была особенно нужна. Но когда я найду тех мужчин, которые это совершили, я сделаю все, чтобы свести к минимуму часы их жизни. И сделаю так, чтобы они знали, почему умирают. Дорога перестала изгибаться. Меня обдувал холодный ветер. Я мчалась вперед на большом ревущем мотоцикле, разрезая фарой густой туман.

Я находилась уже в получасе езды на юг от Мендосино, когда до меня вдруг дошло, что я кое-что забыла.

GPS-маячок все еще был прикреплен к днищу ее машины. И он напрямую связывал меня с ее убийством. Ехать обратно было уже слишком поздно: не могла рисковать – ведь меня вполне может там застукать полиция. Найдут ли они маячок? Возможно, что и нет. Его легко не заметить. И все же мне пришла в голову еще одна неприятная мысль. Если они обнаружат маячок, то на нем будут отпечатки моих пальцев, и, что еще хуже, электронные записи приведут их прямо ко мне. А значит, если маячок найдут, меня почти наверняка заподозрят в убийстве. Причем у меня даже не будет алиби, так как в городе меня наверняка видели вместе с Ли. Я была на месте преступления почти в момент ее смерти. И в город я приехала, не имея на то видимых причин.

Если я не найду мужчин, которые ее убили, в этом убийстве вполне могут обвинить меня саму.

25

Я приехала в штаб-квартиру «Care4» на следующее утро после того, как оставила «Харлей» в мастерской Бастера. Минувшей ночью я почти не спала, но это было нормально. Пара порций шотландского виски в первой из трех чашек моего утреннего кофе привели меня более или менее в то самое состояние духа, к которому я и стремилась. Немного безрассудное, немного возбужденное и нацеленное на то, чтобы действовать.

В вестибюле на огромных экранах без звука прокручивались видеоролики с улыбающимися родителями и гукающими младенцами, которых соединяет разработанная компанией технология. На других экранах показывали нищие деревни с немощеными улицами и убогими хижинами, после чего шли кадры больниц и их благодарных пациентов. Эти кадры и соответствующие надписи расхваливали благотворительную деятельность «Care4» в бедных частях мира, которым она щедро жертвовала деньги. На стене горела подсвеченная сзади надпись: «НАМ НЕ ВСЕ РАВНО». За стойкой сидел одетый в черный пиджак охранник. Я, не замедляя шага, прошла мимо него к лифтам, слыша, как мои ботинки стучат по начищенному полу.

– Мисс, подождите! Вы должны зарегистрироваться.

Когда я не остановилась у стойки, охранник быстро вскочил на ноги и побежал за мной, чтобы задержать, – высокий мужчина с бородкой клинышком, покатыми плечами и блестящей лысой головой.

– У меня встреча с руководителем вашей компании.

Я нажала на кнопку вызова лифта, но лифт не отреагировал. Значит, здесь установлен электронный считыватель карт, сообразила я.

– Вы меня слышали? Я сказал, что вы должны зарегистрироваться.

– Если хотите, позвоните своему боссу. Но я спешу, и мне надо наверх.

Он сжал мою руку выше локтя:

– Похоже, вы меня не слышите. Нужно зарегистрироваться.

Мне никогда не нравилось, когда кто-то так сжимал мою руку.

– Это вы меня не слышите. Мне надо наверх. И уберите руку.

Он стиснул мою руку еще крепче, до боли.

– Вы никуда отсюда не поедете.

Возможно, моя раздражительность была вызвана выпитым виски, а возможно, тем, что он стискивал мою руку. А возможно, мне просто начинало надоедать вести себя примерно.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему.

Я отступила от лифтов и почувствовала, как его хватка ослабла. Тогда я ударила его ботинком по правой лодыжке и с силой толкнула вбок. Он взвыл от боли и упал. Я наклонилась, сорвала с его ремня жетон охранника и поднесла его к электронному считывателю карт. Послышался звуковой сигнал, я сразу же заскочила в лифт и нажала на кнопку верхнего этажа.

Когда двери лифта открылись снова, я оказалась на этаже, занимаемом высшим руководством компании. Миновав несколько дверей из матового стекла, я вошла в приемную, сильно отличающуюся от вестибюля первого этажа. Здесь не было никаких экранов с младенцами или больницами. Никакого тепла. Обстановка была минималистской и выглядела дорого. Вся она была выдержана в черных и серых тонах. По одной черной мраморной стене стекала вода.

Я направилась прямо к секретарю приемной, которая явно удивилась.

– Мне нужен Грег Ганн. Срочно.

Он посмотрела на меня с подозрением.

– Мистер Ганн сейчас на совещании с правлением компании. Кем бы вы ни были, сегодня утром в его ежедневнике не предусмотрена встреча с вами.

– Где он?

– Этого я не могу вам сказать.

– Тогда я пойду, стучась в каждую дверь на этом этаже, пока не найду его.

Она протянула руку к телефону:

– Я вызову охрану.

Я помахала перед ее носом жетоном, который отобрала у охранника:

– А кто, по-вашему, я?

Она прикусила губу.

– Он в конференц-зале «Луга».

Я прошла мимо нее по коридору. На некоторых из дверей были таблички с фамилиями, на других – с именами нарицательными. Я прошла мимо «Леса», «Рощи» и «Перелеска».

Табличка на четвертой такой двери гласила: «Луга».

Я вошла, не постучав.

* * *

Внутри за длинным столом сидело три человека. Лучи утреннего солнца без особого успеха пытались проникнуть сквозь затемненные оконные стекла. Ганн находился в дальнем конце стола. На некотором расстоянии, по левую руку от него, сидела высокая рыжеволосая женщина, а напротив нее – мужчина в васильковой тенниске, такой рослый и здоровенный, что в студенческие годы он, должно быть, был полузащитником команды своего университета по американскому футболу. Рыжеволосая женщина и дюжий мужчина смотрели на меня с любопытством, смешанным с враждебностью, в то время как на лице Ганна была написана только растерянность.

– Никки? – быстро проговорил он. – Что вы здесь делаете?

– Нам надо поговорить.

– Это может подождать? – Он перевернул несколько лежащих на столе листков бумаги и машинально сложил их в новую стопку.

– Если бы это могло подождать, – сказала я, – я бы позвонила вашей секретарше и попросила ее внести мой визит в ваше расписание на следующую неделю.

Он уловил то, что прозвучало в моем тоне.

– Хорошо. Подождите в приемной. Когда я закончу совещание, мы сможем поговорить о том, что кажется вам таким срочным.

Я уселась на ближайший ко мне стул и положила ноги в грязных ботинках на лакированный стол.

– Обычно я не прошу многого, – сказала я. – Никогда не требовала повышенного внимания к своей персоне. Даже не нуждаюсь в том, чтобы на мой чертов день рождения мне дарили цветы, но нам с вами надо поговорить именно сейчас, и пока мы не поговорим, никуда отсюда не уйду.

– Как, черт возьми, она прошла мимо охраны?

Этот вопрос задал здоровяк. Его сердитое лицо покраснело, мощные бицепсы задвигались под тесными рукавами. Вид у него был такой, словно он собирается сейчас же собственноручно вышвырнуть меня вон. Интересно, попробует ли он это сделать? – подумала я.

Ганн не сводил с меня глаз.

– Поговорить о чем?

Прежде чем я успела ответить, дверь конференц-зала распахнулась – охранник. Он вбежал внутрь, хромая, с красным лицом. И держа в руке пистолет.

Это сделало ситуацию еще более интересной.

– Она проникла сюда мимо меня, – сказал он.

Я бросила ему его жетон:

– Вы уронили эту штуку.

Он посмотрел на меня с ненавистью, держа обеими руками пистолет, приняв классическую позу. Возможно, он был бывшим копом или военным, а может быть, просто малым, который проводил вечера в одиночестве, лежа на диване, и, насмотревшись видеороликов на Ю-Тьюб, надеялся и сам когда-нибудь выступить в роли бесстрашного героя. Я присмотрелась внимательнее к его пистолету. «Глок-17». Люди, не разбирающиеся в пистолетах, покупают «Глок-17» точно так же, как люди, не разбирающиеся в водке, покупают водку «Серый гусь». Все дело в раскрученном бренде. «Глок», несомненно, хороший бренд, хоть и не наилучший. Наилучших брендов просто не бывает. Но люди воображают, что они есть, и потому покупают «Глоки» – вот мы и приплыли. Единственное, что отличает «Глок» от других полуавтоматических пистолетов девятимиллиметрового калибра – это отсутствие кнопочного предохранителя, у него предохранитель встроен в спусковой крючок. Так что из него легче кого-нибудь подстрелить независимо от того, входит это в твои намерения или нет.

– Вставай, – сказал он. – Медленно.

Я посмотрела на него, не снимая ног в ботинках со стола:

– Нет.

– Сейчас ты пойдешь со мной.

– Если ты так думаешь, то сильно ошибаешься.

– Ты нарушила границы чужого владения.

– Так иди поищи какого-нибудь судью.

Я увидела, как его руки еще крепче сжали черный пистолет.

– Если ты сейчас же не встанешь, я тебя пристрелю. Ты нарушаешь границы частной собственности.

Это вызвало у меня смех.

– Если ты хочешь застрелить безоружную женщину прямо в зале совещаний совета директоров своей компании, то давай, стреляй. Получатся классные газетные заголовки.

– Дэвид, – сказал Ганн, барабаня пальцами по столу, – театральные эффекты нам тут не нужны. Уберите пистолет.

Охранник немного опустил свой пистолет.

– Вы уверены, сэр?

– Ну, похоже, это не принесет особой пользы ни вам, ни другим, не так ли? – воскликнул Ганн. Он оглядел конференц-зал. – Заседание закрыто.

Остальные двое встали, чтобы уйти. У здоровяка был такой вид, словно ему все еще хочется разобраться со мной собственноручно. Я надеялась, что он этого все-таки не сделает. Ситуация мало-помалу устаканивалась. Охранник уже стоял в дверях.

– Я вам еще нужен, сэр?

Ганн посмотрел на него:

– Я думаю, Дэвид, что если вы и были мне нужны, то минут пять назад, когда она еще находилась в вестибюле. Больше – нет.

Охранник был явно не в восторге. Последние слова Ганна можно было истолковать по-разному. Он вышел из зала, и мы с Ганном остались одни.

– Никки, – сказал Ганн. Его тон был сух.

Сейчас это был совсем другой человек, не тот энергичный бодряк, который пришел в мой книжный магазин с таким видом, будто собирался сделать мне коммерческое предложение на миллион долларов.

– Вы всегда вот так врываетесь к своим нанимателям? Не могу сказать, что это располагающая привычка.

Я пожала плечами, сняла свои ноги в испачканных ботинках со стола и выпрямилась на стуле. Ботинки оставили на гладком дереве грязный след.

– Вы были в моем кабинете. Вот я и подумала, что пора и мне зайти к вам.

– Если не считать того факта, что я вас нанял. Вы работаете на меня.

– В том-то и дело.

Я налила себе стакан ледяной воды из графина.

– Да, я на вас работала. Но больше не работаю. Я пришла сюда, чтобы заявить о своей отставке.

Это удивило его:

– Что? Я заплатил вам немалые деньги, если вы об этом забыли.

– Что верно, то верно. Заплатили.

Я достала из сумки тот самый большой конверт из оберточной бумаги и пододвинула его к Ганну. 20 000 долларов.

– Возвращаю всю сумму до последнего цента. И даже не предъявляю вам счета за понесенные мною расходы.

Он посмотрел на конверт, но не притронулся к нему.

– Вы явились сюда, чтобы сказать, что заканчиваете работу. Почему?

– Вы наняли меня, чтобы я следила за одной женщиной. За Карен Ли.

– Да. Ну и что?

– Карен мертва.

Он отшатнулся:

– Мертва? О чем вы говорите?

Я внимательно следила за реакцией Ганна. Если он что-то и знал, то сумел хорошо это скрыть. На его лице была написана довольно убедительная смесь потрясения и недоумения.

– Это случилось вчера вечером. Ей проломили голову.

– Ее кто-то убил? О чем вы вообще говорите?

– Вы наняли меня следить за определенной женщиной. Эта женщина была убита. Я против кровавых денег и точно больше не буду за ней следить. Увольняюсь.

– Она мертва? – Он выглядел расстроенным. – Вы в этом уверены? Откуда вам это известно?

– Известно, – сказала я, вставая. – А теперь об этом знаете и вы. Я явилась сюда именно за тем, чтобы вам об этом сказать.

– В следующий раз достаточно будет и электронного письма.

У двери я остановилась:

– И еще одна вещь, мистер Ганн.

– Да?

– Не могу сказать, что я хорошо ее знала, но она не заслуживала того, что с нею сделали. У нее, знаете ли, был довольно хреновый конец. Такой бы точно не сгодился для детской сказки.

Теперь Ганн сидел совершенно неподвижно – впервые с тех пор, как я с ним встретилась.

– Что вы хотите этим сказать?

– Она не заслуживала того, что получила в итоге. Но те, кто с ней это сделал, – они заслуживают то, что получат. Вы понимаете, о чем я?

– Нет, – тихо сказал он. – Боюсь, что не понимаю.

– Я ни в чем вас не обвиняю. Во всяком случае, пока. Но погибла женщина.

– Согласен, – сказал Ганн. – Какие бы проблемы она ни вызывала, вы сошли с ума, если думаете, что я хотел, чтобы с ней случилось что-то в этом духе.

– Я мало что знаю о вас, вашей компании или о том, что вам нужно. Но если вам что-то известно о том, как погибла Карен, то следует рассказать мне об этом сейчас.

– Никки, – сказал он. Его глаза были жесткими и пустыми. – У вас усталый вид. Как будто ночью вы не спали. Быть может, вам лучше сейчас поехать домой и поспать. Или даже уехать в отпуск. В это время года на Гавайях хорошо. Пляжи не загромождены туристами. Я даже заплачу – проведите пару недель, плавая с маской и трубкой и гуляя по песку, а счет пошлите мне. Я буду только рад, ведь вы проделали прекрасную работу. – Он подался вперед: – Но вы должны подумать о тех безумных обвинениях, которые вы выдвигаете. Подумайте о том обязательстве о неразглашении, которое вы подписали, и о том, на что вы намекаете, прежде чем вы начнете воплощать в жизнь ваши ни на чем не основанные фантазии о мести.

– Гавайи, – сказала я. – Нет, пока что я останусь в Калифорнии. Можно и здесь походить по песку, причем для этого не нужно садиться ни в какой чертов самолет.

Ганн отодвинул свой стул назад и пожал плечами.

– Берегите себя, Никки, – сказал он.

– Обойдусь как-нибудь.

Я думала о странице, которую мельком заметила в конференц-зале, прежде чем Ганн ее перевернул. Основные пункты, выделенные жирными точками, и сверху дата – 1 НОЯБРЯ, – как будто они пункт за пунктом обсуждали какой-то план действий. Я бы многое отдала, чтобы посмотреть на эту бумагу еще несколько секунд. По дороге к лифту и спускаясь в нем в вестибюль, я не встретила больше никого. Как будто все в здании были заняты настолько, что их словно прибили к письменным столам. В сотый раз за этот день я ощутила, как у меня сосет под ложечкой от прилива ненависти к себе самой за то, что в Мендосино я позволила себе выпустить из виду Карен.

Я не защитила ее. Не спасла. Я приняла ее страх за обыкновенную паранойю и не придала ему значения. А теперь она погибла, и, что еще хуже, я так и не узнала, что именно она намеревалась мне рассказать.

Погибнут люди.

Сейчас усилия всей компании сфокусированы только на одном.

Я не оправдала ее доверия, проигнорировала грозившую ей опасность и теперь ненавидела себя за это. Наихудшая из всех ошибок, которые я только могла совершить, влекла за собой наихудшие последствия. Я ни на что не годилась – всякий раз, когда это было действительно важно людям, которые нуждались во мне, от меня не было никакой пользы.

Выезжая с парковки, я была вынуждена резко затормозить, чтобы не столкнуться с серебристым «Мерседесом», который ехал так, словно его водитель даже не заметил меня. Я с досадой огляделась по сторонам, пока этот большой седан поворачивал, чтобы припарковаться на месте для инвалидов прямо перед входом в здание «Care4». Похоже, это один из тех водителей, которые исходят из принципа, что, если у тебя самый дорогой автомобиль, все должны беспрекословно уступать тебе дорогу.

Водитель уже выходил из машины – совершенно не похожий на инвалида, он достал из багажника черный дипломат и направился ко входу. На нем были темно-синий в мелкую полоску костюм и ярко-красный галстук, которые здесь, в Кремниевой долине, где все одевались в крайне будничном и небрежном стиле, выглядели абсолютно неуместно. В уверенной походке этого малого было что-то знакомое. Я уже видела его прежде, я даже фотографировала этого типа, когда он выходил из многоквартирного дома и шел к этой же самой машине в сопровождении женщины, которая не была его женой.

Я посмотрела на него в последний раз, затем выехала с парковки, гадая, чем муж Бренды Джонсон может заниматься в «Care4».

26

Я не спала уже почти двое суток, поддерживаемая только адреналином и кофеином, поскольку за все это время я почти ничего не съела. Мне все еще не хотелось спать, но я чувствовала себя слишком усталой даже для того, чтобы ясно мыслить, не говоря уже о том, чтобы что-то делать. Я напомнила себе, что в моем нынешнем состоянии от меня никому не будет пользы, и, отправившись домой, легла спать. Двенадцать часов спустя я проснулась на рассвете, чувствуя себя уже более или менее нормально. После пробежки я позавтракала, а затем направилась в книжный магазин, который Джесс как раз начинала открывать.

– Как тебе этот постер? – спросила она. – Я знаю, он немного примитивен.

В последний год она все чаще устраивала в магазине публичные чтения, приглашая на них все больше местных авторов, которые читали вслух собственные произведения, и эти чтения пользовались немалой популярностью. В последнее время Джесс работала сверхурочно, готовясь к проведению нового мероприятия с участием местных авторов детективов и триллеров, которое она назвала «Триллеры в тумане».

Я посмотрела на глянцевый постер размером двенадцать на четырнадцать дюймов, выдержанный в черных и серых тонах, на фоне которых ржаво-красным цветом была изображена выступающая из клубов тумана часть моста «Золотые ворота». Буквы в надписи «Триллеры в тумане» были буквами того же самого кирпично-ржавого цвета, что и мост.

– Я в восторге, – сказала я. Как здорово хотя бы на минуту отвлечься от мыслей о «Care4» и начать думать о чем-то другом. – Кого из местных авторов ты уже пригласила?

Джесс улыбнулась, гордая своими достижениями.

– Это будет отпад. Мартин Круз Смит и Лори Кинг подтвердили, что точно примут участие, и сейчас я обрабатываю нескольких других. Возможно, я попробую пригласить и Джойс Кэрол Оутс[45], если она сейчас преподает в Калифорнийском университете.

– Она считается автором триллеров?[46]

Джесс посмотрела на меня:

– Ты читала сборник ее рассказов «РАС ЧЛЕ НИТЬ»?

– Да, верно.

– Простите, вы не могли бы мне помочь?

Я обернулась и увидела рыжеволосую девушку в серой фланелевой юбке, черных чулках и черных сапогах.

– Я ищу какую-нибудь книгу для моего бойфренда, – сказала она. – Не то чтобы он много читал, он джазовый музыкант. Может быть, у вас есть что-то в таком духе?

– А на каком инструменте он играет?

– На трубе.

Я на мгновение задумалась.

– Подождите. Думаю, у меня есть книга, которая подойдет вам просто идеально, надо только посмотреть, не продана ли она.

Минуту спустя я вернулась и вручила ей книгу.

– «1929 год»? Никогда о ней не слышала.

– Это исторический роман. О джазмене Биксе Байдербеке. Уверена, вашему бойфренду книга понравится.

Когда девушка оплатила свою покупку, Джесс протянула мне конверт:

– Чуть не забыла. Либо почтовое ведомство наняло симпатичного нового почтальона, либо здешние магистранты начинают разносить свои письма самостоятельно.

– Спасибо. – Я разорвала конверт и увидела записку – несколько строчек, написанных аккуратным косым почерком.

Дорогая таинственная Девушка без мобильника.

Будучи должным образом предупрежден о твоих недостатках, число которым миллион и еще один, я бы хотел продолжить наши отношения, летя на всех парах. Я тут подумал, что мы могли бы вместе сходить во вьетнамский ресторан, который пришелся мне по вкусу. На этой неделе – если ты, конечно, не занята разбиванием голов.

P. S. Последнее – шутка (я надеюсь).

Записка вызвала у меня приятное чувство. Мне очень хотелось поужинать с Итаном. Хотелось на несколько часов забыть о Ганне и «Care4», забыть о моих попытках понять, что именно имела в виду Карен Ли, когда говорила о том, что она что-то где-то спрятала, забыть, что в этом мире – в этом самом городе – есть люди, которые готовы проломить голову женщине из-за пары-тройки пропавших файлов.

Но Джесс продолжила:

– К тебе заходил еще кое-кто, такой низенький малый, от которого воняло сигарами. Он сказал, что тебе надо будет связаться с ним, как только ты придешь в магазин.

Миллер. Интересно, что он хочет мне рассказать?

– И еще кое-что. Та девушка, Зои, которая приходила на заседание клуба, она ждет тебя уже час, хочет с тобой поговорить.

– Она здесь? Сейчас?

– Судя по ее виду, вчера у нее был не самый удачный день.

* * *

Мы сидели в красных креслах-мешках. Обшарпанные, с жидковатой набивкой, они были куда удобнее, чем большинство тех стоящих по тысяче долларов кожаных кресел, в которых мне доводилось сидеть. Над нами, доходя до потолка, возвышались, успокаивая и ободряя, книжные стеллажи, комфортные, надежные, как стены исповедальни. Даже воздух здесь пах замечательно. Бумага с типографской краской, материал переплетов… Внешний мир, казалось, отодвинулся далеко-далеко, и это было прекрасно. Я вспомнила скептицизм и недоумение Ганна: неужели людям все еще нужны книжные магазины? Для меня, сидящей сейчас среди книжных стеллажей, ответ был здесь, вокруг нас с Зои. Это было все равно как спрашивать рыболова с удочкой, стоящего по колено в прозрачной воде небольшой речки, почему он вместо этого просто не едет в супермаркет, чтобы купить там искусственно выращенную тилапию.

– Простите меня, – сказала Зои. Было видно, что она плакала. Ее длинные черные волосы не были выпрямлены и завивались пружинистыми кудрями. – Мне больше не с кем говорить. Не следовало так уходить на прошлой неделе. Мне здесь было хорошо…

Поскольку она заговорила об этом сама, я захотела задать ей вопрос:

– А как он узнал, что ты находишься именно здесь?

Похоже, Зои этот вопрос удивил.

– Ну как же, мой смартфон. Луис попросил меня держать приложение по обмену информацией о местонахождении включенным.

Услышав ее ответ, я почувствовала еще большую неприязнь к сотовым телефонам.

– Похоже, он не очень-то тебе доверяет.

– Раньше у него бывали девушки, которые изменяли ему. Ему нравится знать, где я нахожусь.

– И тебя это устраивает?

– Я живу в его доме, он заботится обо мне и о моих детях. Луис относится к ним хорошо. Знаете, как трудно найти такого мужчину?

Она запустила руку в волосы и рассеянно дернула себя за локон.

– Если я когда-нибудь ему надоем, то не знаю, что мне тогда делать.

– Можно вопрос? Он когда-нибудь раньше поднимал на тебя руку?

– Поднимал руку?

Я посмотрела на нее:

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Она отвела глаза:

– Он заботится обо мне.

– Кругом есть и другие люди, которые тоже могли бы о тебе позаботиться. Но при этом они не стали бы поступать с тобой так, как поступает он. А попутно ты научишься и сама заботиться о себе куда лучше, чем теперь.

Она рассмеялась.

– Если бы речь шла о вас, может быть, так бы оно и было. Вы умеете хорошо говорить, вы красивы, прочитали столько всяких книг и, вероятно, учились в колледже. А я? Я недоучка, бросившая старшую школу, и у меня двое детей. Конечно, Луис иногда впадает в ярость, но это делают все мужчины. Это не его вина.

– А рядом с ним не грозит опасность? Он не угрожал?

– Со мной все будет в порядке.

– А за что он извинялся перед тобой на той неделе? Когда пришел к тебе с цветами?

Она посмотрела на ряды книг.

– Ни за что. Он просто слишком бурно отреагировал на что-то, а потом сожалел об этом. Я сама была виновата, правда. Мне следовало бы понять, что именно выводит его из себя.

– Я могла бы с ним поговорить? – тихо предложила я.

Она удивилась:

– Вы? Поговорить с Луисом?

– Я могла бы объяснить ему, что было бы лучше, если бы он оставил тебя в покое.

– И куда я тогда пойду?

– Я могла бы помочь тебе и в этом.

Она снова запустила руку в волосы, словно сама мысль об этом пугала ее. Я увидела, как ее пальцы распрямили еще один локон, после чего он опять пружинисто закрутился.

– Он бы вас не послушал.

– Если я поговорю с ним, он послушает.

– Он никогда никого не слушает. С чего же ему слушать вас?

Я положила руку на ее колено, чтобы подчеркнуть то, что я собиралась ей сказать:

– Меня Луис послушает, потому что я заставлю его кое-что почувствовать.

– Почувствовать?

Надо, чтобы она поняла.

– Я все объясню ему таким образом, что он почувствует то же, что заставил испытать тебя. И тогда до него дойдет.

Зои засмеялась:

– Чувства… Думаю, у вас ничего не выйдет. Он не поведется на сентиментальную чушь.

Я не засмеялась.

– Я тоже на это не ведусь.

– Вы его не знаете, – сказала она. – Вы и так уже были слишком добры ко мне. Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности.

Она тревожно огляделась по сторонам.

– Мне надо возвращаться.

Я смотрела, как Зои торопливо идет к выходу из магазина. Мне показалось, что ее удаляющаяся фигура расплывается, превращается в Карен, потом в Саманту, Марлен, во всех тех женщин, которых я встречала на протяжении многих лет, всех, кому я старалась помочь. Я смотрела, как она выходит из магазина, ненавидя себя за то, что у меня нет уверенности в том, что она когда-либо вернется.

* * *

Я проехала через кампус Калифорнийского университета в Беркли, миновав пустой стадион для игры в американский футбол, широкую, мощенную плитами площадь и скульптуру кита рядом с Национальной лабораторией имени Лоренса. Дорога круто пошла вверх, и когда я заехала на холмы, то дала газу, чтобы преодолеть уклон. Я ехала по бурым холмам, мимо голубовато-зеленых зарослей кустов, покрывающих склоны высотой в тысячи футов, по обширной территории нетронутой природы и туристских троп, пока не увидела «Хонду сивик» Чарльза, припаркованную на коротком грунтовом повороте, представляющем собой одну из многочисленных смотровых площадок, с которых открывался вид на эту живописную местность. Миллер сидел на скамейке, от его сигарки поднялось маленькое облачко дыма и растаяло на фоне ярко-голубого неба. Я села рядом с ним.

– Никогда бы не подумала, что ты увлекаешься пешим туризмом.

Он кивнул мне.

– При чем тут пеший туризм? Мне просто нравится сидеть на этой скамейке.

Какое-то время мы сидели молча. День можно было бы назвать жарким для середины октября. На восходящих потоках теплого воздуха, кружа, парил ястреб. Наконец Чарльз докурил свою сигарку и затушил ее об землю.

– Ты сказала, что этот тип Ганн пришел к тебе, потому что якобы не доверял крупным фирмам, работающим в сфере обеспечения безопасности?

– Именно так.

Миллер покачал головой:

– Здесь что-то нечисто. Эти фирмы не продержались бы на рынке и двух недель, если бы там не умели надежно хранить тайны своих клиентов.

Я сердито посмотрела на него:

– Ты заставил меня проделать такой путь только затем, чтобы сказать мне это? Не пудри мне мозги. Дело тут вовсе не в доверии клиентов. Я знаю, что снег белый. Что у тебя действительно нового?

Чарльз достал из кармана латунный портсигар и золотую зажигалку «зиппо». Закурив еще одну сигарку, он несколько раз затянулся, пока на ее кончике не показался оранжевый огонек.

– У меня не шло из головы то, что Ганн сказал тебе о деньгах – о якобы еще не полученном его компанией финансировании. С чего ему было врать тебе на эту тему? Логично было бы, напротив, соврать, что у них есть деньги, в то время как этих денег у них нет, – чтобы создать впечатление, что компания стабильна. Но зачем было врать, что они еще не получили финансирования, хотя на самом деле этот этап они уже прошли? Какая Ганну могла быть от этого выгода?

– А что это, собственно, меняет?

Миллер пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Я изучил прошлое Ганна. Он пару лет проработал на Уолл-стрит, пока его не поймали на операциях с ценными бумагами на основе инсайдерской информации о деятельности компаний-эмитентов. Он договорился со стороной обвинения, дав показания против своих подельников, и вместо тюремного заключения отделался штрафом. Должно быть, в Нью-Йорке девяностых годов он чувствовал себя как рыба в воде. В те времена там можно было безнаказанно творить все что угодно, если только ты не торговал на улице крэком и не перепрыгивал через турникеты.

– Стало быть, тип, который меня нанял, экономический преступник. Жаль разрушать твои иллюзии, но мне приходилось работать с субъектами и похуже.

Чарльз выдохнул клуб дыма.

– Одно дело, когда мошенник возглавляет частную акционерную компанию. В Кремниевой долине на такие вещи, бывает, смотрят сквозь пальцы, когда речь идет о больших деньгах. Но совсем другое дело, когда компания становится публичной и ее акции начинают котироваться на бирже. Когда речь заходит о том, чтобы получать деньги от продажи акций государственным пенсионным фондам, фондам целевого капитала университетов и физическим лицам, то в дело вступают всевозможные регулирующие органы, и деятельность компании начинают тщательно изучать.

– К чему ты клонишь?

– Если ты руководишь публичной акционерной компанией, на тебя начинают смотреть с подозрением, даже если у тебя всего-навсего слишком много штрафов за превышение скорости. «Care4» ни под каким видом не смогла бы выйти на первичное публичное размещение акций, пока ее возглавляет Грег Ганн.

Чарльз потушил об землю второй окурок сигарки и положил его рядом с первым.

– И тогда я присмотрелся поближе к этой самой компании.

– Она выпускает видеоняни – мониторы для слежения за маленькими детьми.

– Но что, в сущности, представляет собой такой монитор?

Обычно Чарльз не был склонен задавать вопросы, не относящиеся к делу. Я подумала и ответила:

– Приборчик для наблюдения, чтобы точно знать, что ребенок спит. Чтобы быть уверенным, что няня не пригласила в дом бойфренда, пока ты сидишь в кино.

– Иными словами, речь идет о скрытом наблюдении, о слежке.

– О скрытом наблюдении?

– Они выпускают милые маленькие видеоняни и производят впечатление белых и пушистых. Их сайт заполнен изображениями улыбающихся семейных пар, и там куча жизнеутверждающих историй, суть которых сводится к тому, как они преданы делу всемерного улучшения процесса ухода за детьми. У них даже есть некоммерческое подразделение, занимающееся здравоохранением, борьбой с бедностью по всему миру и все такое прочее. Все это направлено на то, чтобы сделать из дерьма конфетку.

– Но он даже показал мне одну из производимых ими видеонянь.

Я подумала о гладком белом шарике, о его крошечном, как дырочка от булавочного укола, объективе. Эта чертова штуковина все еще хранится где-то в моем кабинете, пока я не найду кого-нибудь, кому можно будет ее подарить. Это же вполне осязаемая вещь, что, разве не так?

– Да, они действительно производят технические средства, так сказать, железо, но это неважно. Кто угодно может найти в Китае какую-нибудь фабрику с дешевой рабочей силой и отдать ей в подряд производство каких-то там гаджетов. Но на самом деле бизнес «Care4» заключается в создании систем программных средств для ведения скрытого наблюдения.

Это был один из первых случаев в моей жизни, когда я поймала себя на мысли о том, что жалею о своем постоянном и упрямом игнорировании всепроникающего мира информационных технологий.

– Разве, когда мы говорим о скрытом наблюдении, речь не идет в основном просто о фото- и видеокамерах?

Я подумала о своей собственной работе и о том, как я через окно квартиры напротив направляла зум-объектив фотоаппарата на мужа Бренды Джонсон.

– Во всяком случае, когда наблюдение веду я, дело обстоит именно так.

– Ты отстала от жизни, Никки. Времена изменились Ты что-нибудь слыхала о сверточных нейронных сетях?

Я сердито посмотрела на него:

– Я тебя умоляю. Я даже не встречаюсь с парнями, которые работают на Гугл.

– Сверточные нейронные сети используются в машинном распознавании объектов. По сути, глубокое машинное обучение воспроизводит тот способ, которым впитывает новую информацию наш мозг, основываясь на том, что ему уже известно. Покажите компьютеру изображение собаки, сообщите ему, что он смотрит именно на собаку, и после этого, когда компьютер увидит какую-нибудь собаку в следующий раз, он сможет запомнить и распознать ее как собаку уже без подсказок. Точно так же воспринимает действительность человек.

Я начинала понимать, к чему он клонит.

– Значит, если показать компьютеру изображение человеческого лица…

Чарльз кивнул:

– Вот именно. Его можно научить распознавать и другие лица. Эта технология проникает повсюду: от фотографий в Фейсбуке до создания беспилотных транспортных средств. Но «Care4» разработала патентованные алгоритмы, обеспечивающие крупномасштабное наблюдение, и предлагает своим клиентам программное обеспечение для сканирования скоплений людей. Скажем, вы клуб Национальной футбольной лиги и вам хочется знать, не ходят ли на матчи с вашим участием такие люди, которым там не место. А также начиная с тех, кто значится в списках не допускаемых на борт самолета, и кончая пьяницами, затевающими драки на парковках. Установите камеры видеонаблюдения от «Care4», сканируйте всех, кто приходит на стадион, и загрузите в систему фотографии тех, кого вы не желаете там видеть. Система сразу же укажет, а охрана прихватит. Проще простого.

– Как ты все это разузнал? – спросила я.

Чарльз улыбнулся и почесал одну из своих густых бровей. Он гордился своей работой.

– Вообще-то в этом не было ничего интересного или щекочущего нервы. Если ты хочешь узнать, чем именно занимается та или иная компания, то первым делом надо выяснить, кого они берут на работу. Это азбука журналистских расследований. Я изучил объявления о вакансиях на полудюжине крупнейших сайтов для поиска работы, включая те объявления, которые «Care4» давала в прошлые годы, и для пущей верности еще и обзвонил несколько хедхантеров.

Он курил уже третью сигарку, и я сморщила нос от едкого дыма.

– Примерно три года назад «Care4» начала агрессивно нанимать на работу специалистов по информатике с магистерскими и докторскими степенями, занимающихся искусственным интеллектом и нейронными сетями. Разумеется, тем же самым занимается и множество других компаний Кремниевой долины, вот только для «Care4» политика найма на работу специалистов именно в этой области выглядела менее понятной, если учесть то, чем они официально занимаются. Я счел это знаменательным и решил изучить это дело поглубже.

– И кто же, кроме спортивных клубов, покупает эти системы? Аэропорты? Полицейские департаменты?

– Точно. И правительства.

– Для чего, для борьбы с терроризмом?

– Сначала и я так подумал, – согласился Чарльз.

– Ну хорошо. Я понимаю, почему Ганн решил мне солгать насчет основного бизнеса своей компании, если они продают свою продукцию зарубежным странам. Это было связано с их имиджем в глазах общественности. Но зачем ему было лгать о выходе «Care4» на первичное публичное размещение акций?

Чарльз подался вперед:

– То-то и оно. Знаменательно не то, что он лгал вообще, а характер его лжи. Ганн вовсе не беспокоится о том, что вредоносные действия какой-то его сотрудницы помешают выходу его компании на фондовый рынок, потому что он прекрасно знает – этого выхода на фондовый рынок не будет никогда.

– Тогда чего же они хотят?

– Ты хочешь знать мое мнение? Ничего. Они усиленно делают деньги, стараются не привлекать к себе внимания и не высовываться. Им совершенно не хочется становиться публичной компанией и ежеквартально проводить трансляцию в интернете отчета топ-менеджмента о прибыли в расчете на одну акцию, а также открывать информацию о том, с кем компания ведет дела.

Я подвела итог:

– По всей вероятности, они вообще никогда не хотели становиться публичной компанией.

– Вот именно, и это означает три вещи. Ты имеешь дело отнюдь не с каким-то незначительным стартапом. «Care4» – это глобальная, крепко стоящая на ногах компания, которая ведет дела с опасными, сомнительными клиентами. И в отличие от любой другой компании, о которой я когда-либо слышал, они не важничают, делая вид, что они крупнее и успешнее, чем они есть на самом деле, – вместо этого они притворяются, что обороты их бизнеса, наоборот, куда скромнее.

– Ну хорошо, это первое.

– Теперь второе. Эта женщина, за которой ты следила, Карен Ли. Если они беспокоились отнюдь не о том, что она сорвет их первичный выход на фондовый рынок, то чего же они боялись в действительности? Какую именно информацию она у них добывала?

– Чарльз, она…

Но он еще не закончил:

– И, наконец, третье – и, возможно, самое важное. Компания сама производит оборудование и гаджеты для видеонаблюдения и имеет связи по всему миру. С какой стати им было обращаться за помощью к тебе?

Он пристально посмотрел на меня, и его взгляд был серьезен.

– Ты должна поговорить с той женщиной, за которой следишь, Никки, и выяснить, почему «Care4» так ее боится и какую именно информацию она пытается у них заполучить.

– В том-то и проблема.

– В каком смысле проблема?

– Они добрались до нее. Она погибла.

27

Ночью я спала урывками, гадая, что именно спрятала Карен и как мне в течение ближайших двух недель докопаться до того, где это спрятано. К раннему утру я оставила попытки заснуть, оделась и направилась в мексиканскую забегаловку, находящуюся в моем квартале. Если мне все равно предстоит не смыкать глаз, думая обо всем этом, то вместо тщетных попыток заснуть можно просто выпить кофе и позавтракать. Это нельзя было назвать планом, но, даже приняв это маленькое решение, я почувствовала себя лучше. Когда я вышла на улицу, воздух был теплым, небо ясным.

Они схватили меня на тротуаре.

Двое. По одному на каждой моей руке. Они крепко стиснули их ниже плеч, прижались ко мне с обеих сторон, чтобы я не могла лягаться, и грубо потащили к стоящему наготове черному седану. Кто-то внутри машины открыл заднюю пассажирскую дверь – значит, они проделывали это и прежде. Все это заняло примерно пять секунд.

С точки зрения статистики шансы пережить похищение резко сокращаются, как только ты покидаешь общественное пространство, например, как только тебя заталкивают на заднее сиденье автомобиля. Я подождала, пока не очутилась почти у самой задней двери, а потом боднула головой вбок, целясь в подбородок того типа, который сжимал мою правую руку. Он громко выругался и выплюнул кровь. Должно быть, его зубы вонзились либо в его губу, либо в язык. Это придало мне новые силы, я изо всех сил лягнула его в подъем ноги и, вырвав руку из его хватки, повернулась влево, попробовав провести хук справа по типу, который сжимал мою левую руку.

Но это не сработало. Он подставил под мой кулак плечо и не отпустил моей руки, затем, согнув в локте другую руку, стиснул ею мою шею и вложил в этот захват весь свой вес. Кажется, он был по меньшей мере фунтов на пятьдесят тяжелее меня. Я попыталась ткнуть пальцем в его глаз, но промахнулась. К этому времени первый тип перестал ругаться и схватил меня опять. Он навалился на меня сверху, заталкивая в машину, в то время как тот, который держал меня слева, уже залез на заднее сиденье и начал втаскивать меня внутрь за шею. За такую хореографию их бы не взяли в Большой театр, но она была достаточно эффективна для того, чтобы все-таки запихнуть меня в машину. Мужчина, сидевший справа от меня, захлопнул дверь.

Машина набрала скорость. Я расслабилась. Нет смысла зря тратить силы. Пока нет.

– Из-за тебя я чуть не откусил себе язык!

Тип, сидевший от меня справа, злобно сплюнул кровь на пол машины и добавил еще несколько слов, которые не пропустила бы в эфир ни одна из телесетей.

– Ты говоришь вполне нормально, – заметила я.

Он опять начал ругаться, но я не обращала внимания на его брань, потому что теперь я наконец смогла разглядеть тех, кто меня похитил. До этого я думала, что дела мои плохи, но, разглядев этих двух типов, поняла, что на самом деле они еще хуже. Я сидела между двумя мужчинами из Мендосино. Тот, что сидел слева, был плотен, и на нем была та же самая черная кожаная куртка, в которой я видела его в кофейне в Сан-Франциско. Он был краснощек, у него была короткая шея и рыжеватые волосы. Мужчина, сидевший справа, был худощав, с бородкой клинышком, одетый в спортивную куртку. Его волосы и кожа имели цвет пемзы. У обоих под куртками явно находились пистолетные кобуры.

Я сидела между двумя мужчинами, которые убили Карен. И, похоже, их ничуть не волновало, что я видела их лица. Когда речь шла о похищении, это был еще один дурной знак.

Мужчина в кожаной куртке рылся в моей сумке. Сначала он нашел мою «беретту», затем пружинную выкидную дубинку и ключи, к цепочке которых был прикреплен маленький баллончик с перцовым спреем. Он бросил сумку на переднее пассажирское сиденье и сказал:

– Надо ее обыскать.

Сидящий справа злобно посмотрел на меня:

– Не пытайся нам помешать.

– А то что?

Он досадливо покачал головой:

– Крутая, да?

Тип в кожанке принялся шарить руками по моему телу. Я заставила себя не сопротивляться. Впрочем, у меня все равно не было выбора. Он обыскивал меня тщательно, но, надо отдать ему должное, не похотливо. Не постеснялся ощупать меня между грудями и провести руками по внешней и внутренней поверхностям моих бедер, но, делая это, он нигде не задерживался, не лапал меня и не прибег ни к одному из тех грязных трюков, которые любят использовать мужчины, когда обыскивают женщин. Нашел весь мой арсенал: латунный кастет в кармане моей куртки, плоскую, обтянутую кожей дубинку, которую я держала в заднем кармане джинсов, и крошечный пистолет «Дерринджер» в кобуре, надетой на правую лодыжку под берцем ботинка.

– Кого же ты собираешься изувечить, Никки?

Я пропустила этот вопрос мимо ушей.

– Вы знаете мое имя. А как мне обращаться к вам?

– Можешь называть меня мистер Руби.

Тип, сидящий справа от меня, тоже включился в разговор:

– А меня ты можешь называть мистер Джейд[47].

– Как там твой язык, мистер Джейд? – спросила я его.

Он выругался, а я рассмеялась:

– Мистер Руби. Мистер Джейд. Ну конечно, как скажете. Куда мы направляемся?

Я видела, что мы едем по автостраде на юг, огибая Залив с востока. Они не потрудились завязать мне глаза или надеть маски. Не потрудились сделать вообще ничего из того, что обычно делают люди, когда не хотят, чтобы их потом могли опознать. Я старалась не думать о том, что это означает.

Руби заговорил снова:

– Никки, мы собираемся задать тебе несколько вопросов.

– Каких вопросов?

– Таких, на которые можно ответить легко. – Он сделал паузу. – Разумеется, если ты хочешь, чтобы все прошло легко.

– А если я не захочу?

– Тогда отвечать на них тебе будет тяжелее.

Я смотрела, как мимо проносится окружающий пейзаж. Мы ехали со скоростью семьдесят миль в час, то есть с самой обычной, не привлекающей внимания, в скучном черном «Бьюике», движущемся по средней полосе. Не медленно, но и не слишком быстро. Дорожная полиция однозначно к нам не придерется.

– А может быть, мне нравится, когда бывает тяжело, – сказала я.

Руби медленно оглядел меня без особого интереса в глазах.

– Нет, Никки, тебе это не нравится.

– А откуда тебе знать? – Я поддерживала с ними беседу, ожидая, что они скажут. Но, в сущности, то, о чем мы говорили, не имело никакого значения.

– Есть два вида людей, – ответил он. – Люди, которые знают, что им не нравится, когда бывает тяжело, и люди, которые думают, что им это нравится, но затем понимают, что это не так.

– А как насчет Карен Ли? Судя по ее виду, ей отнюдь не нравилось, когда бывает тяжело. Но ей все равно пришлось так тяжело, что тяжелее некуда.

В разговор снова включился Джейд, произнося слова немного невнятно из-за своего прокушенного языка:

– Обещаю тебе, мы поговорим о Ли.

Я не ответила, хотя могла причинить одному из них существенный вред. Но дальше все было неопределенно. Машина ехала слишком быстро, чтобы я могла выпрыгнуть из нее на ходу. В лучшем случае я смогу вырубить их обоих на достаточно долгое время, чтобы добраться до водителя, которого могла бы одной рукой придушить, а другой резко крутануть руль или дернуть ручной тормоз, надеясь, что мы не врежемся во что-то чересчур неподвижное и твердое. В худшем же случае один из этих двоих пристрелит меня. Либо машина врежется в железобетонный отбойник, либо перелетит через него. И я решила подождать.

Мы съехали с автострады в сторону Окленда, потом проехали по подводному туннелю, соединяющему Окленд с островом Эламида. Когда-то территорию острова использовала авиакомпания «Пан Американ», затем ее сменил военно-морской флот, а в недавние времена на его западной стороне возникло несколько винокуренных заводов, разместивших производство в огромных брошенных ангарах, которые столь же идеально подошли для изготовления джина, как в свое время подходили для стоянки самолетов. Выехав из туннеля, мы поехали по тихим мощеным улицам, ведущим на запад. Улицы были пусты. Мы проезжали между нескончаемых рядов построенных властями унылых, безликих, похожих друг на друга зданий. Военным была ни к чему запоминающаяся архитектура. Пустота улиц поражала – мы словно ехали по заброшенной съемочной площадке или по городу, всех жителей которого выкосила чума.

Машина остановилась перед зданием, похожим на все остальные. Выкрашенный выцветшей голубой краской бетон, нечто вроде здания управления полиции в штате, который несколько лет назад резко сократил свои бюджетные расходы.

– Мы сейчас выйдем из машины и войдем в это здание, Никки, – сказал Руби. – Я знаю, что ты сейчас прикидываешь свои шансы. Но нас трое, так что не пытайся что-либо выкинуть.

Я не ответила. В этом просто не было смысла. Джейд быстро вылез из машины, после чего Руби, пользуясь тем, что он был намного крупнее, начал подталкивать меня к двери. Я подумала было о том, чтобы попытаться перебраться на место водителя, но тот повернулся ко мне лицом и был настороже. На улице Джейд опять сжал мою правую руку, а Руби – левую. Водитель пошел вперед и отпер серую металлическую дверь. Внутри, в абсолютно темном вестибюле, он нажал на выключатель, и зажегся флуоресцентный свет. Затем он отпер еще одну дверь и нажал на еще один выключатель. Снова вспыхнул флуоресцентный свет.

Мы находились в помещении, точь-в-точь похожем на класс начальной школы. Небесно-голубые стены, плиточный пол, даже классная доска и большой металлический письменный стол, напротив которого располагалось несколько рядов блоков из стульев, соединенных с чем-то вроде парт. Стулья были сделаны из дешевого оранжевого пластика, и с правой стороны к ним были приварены маленькие, изготовленные из сосны столики-парты. В начальной школе я, будучи левшой, терпеть не могла этих парт.

– Вы же не собираетесь принуждать меня опять сдавать экзамены, а?

Никто не улыбнулся.

– Сядь.

Я огляделась по сторонам, пожала плечами и села. В отличие от большинства классов в начальных школах, здесь стулья и парты были привинчены к полу. Сидеть было неудобно, мои колени упирались в нижнюю часть парты.

– Если у вас это и называется «когда бывает тяжело», то вы меня убедили. Как эту пытку выдерживают третьеклассники?

Руби взгромоздился на большой металлический стол, Джейд встал рядом, а водитель прислонился к двери. Все трое смотрели на меня.

Я заерзала на стуле, пытаясь усесться поудобнее.

– Кто из вас убил Карен?

Они переглянулись и, улыбаясь, повернулись ко мне:

– Ты что, с ума сошла? Ее убили не мы.

Он сказал это так, словно был убежден в том, что говорит.

– Тогда кто же ее убил? – с вызовом спросила я.

Джейд рассмеялся резким смехом и подошел ближе, зависнув над партой. Его губа уже начала распухать, и он приложил к ней окровавленный носовой платок.

– Оставь свою фигню, Никки. Ли убили не мы. Ее убила ты.

28

Я уставилась на них:

– О чем ты говоришь?

Руби шел прямо на меня, засунув руку под свою кожаную куртку. Я напряглась. Он достал из внутреннего кармана какой-то предмет и положил его на столик передо мной.

Это был маячок GPS.

– Мы знаем, что он твой.

– И знаем, что ты следила за ней, – добавил Джейд. – Мы видели тебя в Сан-Франциско.

– Значит, в тот вечер вы вернулись, – сказала я, понимая. – Пришли в ее коттедж. Убили ее, а потом явились за мной, да? Из-за того, что я видела?

Они снова переглянулись.

– Не совсем так, – сказал Руби.

Он достал из-за пазухи еще какой-то предмет и положил его рядом с маячком. И внезапно все изменилось.

Я смотрела на блестящий жетон с золотым орлом, венчающим его верх. На его передней части красовались три буквы.

ФБР.

– Вот дерьмо, – сказала я.

Руби мрачно улыбнулся:

– А ты думала, мы кто?

Я попыталась понять, что меняется, если эти двое – агенты ФБР. И не могла решить, лучше это или хуже, чем если бы они были рядовыми наемными убийцами.

– Я что, арестована?

– Не мешало бы взять тебя под арест, – сказал Джейд, потирая свою распухшую губу. – За нападение на федерального агента.

Я рассмеялась:

– Ты называешь это нападением?

– Полегче, тигрица, – сказал Руби.

Я опять подумала о том, что произошло на утесе над океаном в Мендосино, о его руках на плечах Ли, когда я бежала к ним со всех ног, пытаясь спасти ее жизнь.

– Я видела, что ты собирался сделать с Карен, – сказала я.

Он явно растерялся:

– Сделать с ней?

– Ты собирался столкнуть ее со скалы!

Их реакция была совсем не такой, как я ожидала. Они расхохотались, захихикал даже водитель. Они словно смеялись над какой-то шуткой, понятной только им самим.

– В чем дело? – раздраженно спросила я. Мне совсем не нравилось чувствовать себя полной дурой.

– Столкнуть ее в океан? – Мистер Руби улыбался. – Ты поглощаешь слишком много криминального чтива, Никки. Я пытался успокоить ее. Эта женщина была на пороге нервного срыва. Она чуть не упала в обморок.

– Что за фигня! – сказала я. – И не говорите мне о криминальном чтиве после того, как Карен проломили голову. И вообще, кем она была для вас?

Улыбки сползли с их лиц. Джейд сел за парту, стоящую впереди моей, и скрестил свои длинные ноги.

– Ли должна была стать нашим главным свидетелем.

– Что?

– Забудь, – сказал Руби. – Мы привезли тебя сюда, чтобы самим задавать вопросы.

Он помахал передо мной маячком GPS.

– Ты была в том же городе, что и покойная, и в тот же день. Мы знаем, что ты следила за ней, мы также знаем, что в тот день ты с ней говорила. И мы уверены, что вечером того же дня ты была на месте ее убийства. Скажи нам, Никки, почему ты ее убила?

Я обдумала все то, что они мне сказали. Что-то говорило мне, что надо произнести одно слово – «адвокат», – а затем заткнуться. Но они явно не собирались оказывать на меня слишком сильного давления – они зондировали почву, а не нападали. Хотели вызнать, что именно мне известно. Они были уверены, что я оказалась на месте убийства. Они могли прямо сообщить мне, что меня там кто-то видел. И это, вероятно, означало бы, что меня там не видел никто.

Я приняла решение.

– Я не убивала Карен. Но вы и так знаете.

– Я сам знаю, что́ я знаю, – сказал Джейд, запуская пальцы в свою эспаньолку.

– Я ее нашла. Мы с ней договорились встретиться в ее коттедже. Я явилась туда в назначенное время, но она была уже мертва. И я ушла.

Джейд скептически прищурился:

– Ты оставила ее там? Не вызвала «Скорую помощь»?

Я презрительно покачала головой:

– Не пытайся внушить мне чувство вины. Карен была мертва. И насколько мне известно, те, кто ее убил, все еще были в городе.

– Я на это не поведусь, – сказал Руби. – Зачем ты вообще приехала туда?

Я еще раз передвинула ноги под партой. Копы есть копы. Наполовину умные, наполовину дураки. Они расставляют где-то неплохую ловушку, а потом так начинают этим гордиться, что строят монумент высотой в милю, чтобы отметить это место.

– Вам уже известно, что следить за ней меня наняла компания «Care4», в которой она работала.

Джейд посмотрел на меня:

– Почему мы должны этому верить?

– Потому что вы сами знаете, что это правда.

– Как ты это докажешь?

– В последний раз я сидела за подобной партой, когда училась в начальной школе. Мне это не нравилось тогда и не нравится сейчас. Если вы покажете мне свои карты, я открою вам свои. Если же нет, то либо арестуйте меня, либо вызовите мне такси.

Они опять переглянулись.

– Ты хочешь раскрыться? Что ж, тогда говори первой, – сказал Руби.

Я встала.

– У меня начинаются судороги в ногах. Кстати, как вы вообще оказались именно здесь, вам что, срезали бюджет? Вы что, не можете позволить себе иметь офис в Сан-Франциско?

Руби крякнул.

– Хочешь верь, хочешь не верь, но даже федеральное правительство время от времени пытается экономить деньги.

Я почувствовала немалое облегчение, покинув тесное помещение и выйдя на улицу. Мы неспешно пошли по ухабистой проезжей части мимо рядов обшарпанных зданий, выкрашенных одной и той же выцветшей голубой краской. На западе, на другой стороне Залива, на фоне неба вырисовывались очертания Сан-Франциско, на востоке простирался Оклендский порт с высокими силуэтами кранов и штабелями грузовых контейнеров.

– Ты получила прогулку, – сказал Руби. – Так что говори.

Я рассказала им большую часть того, что знала, опустив только то, что касалось Чарльза, Оливера и Бастера. Закончив рассказ, я сказала:

– Теперь ваша очередь. Какого рода сведения она добывала в компании и чего так боялась?

Лицо Руби напряглось.

– Я не вполне уверен, что нам следует делиться с тобой этой информацией.

– Федералы в своем репертуаре, в смысле невыполнения данных обещаний.

– Это расследование еще не закончено.

– Ну и ладно, – сказала я. – Только потом не стучитесь в мою дверь, если вам придут в голову какие-то вопросы, которые вы забыли мне задать. А я не стану стучаться в вашу, если мне придет в голову что-то такое, о чем я забыла рассказать.

Джейд сердито уставился на меня:

– Утаивание информации от федеральных агентов считается тяжким преступлением.

Я посмотрела на него так же сердито.

– Иди ты со своим тяжким преступлением знаешь куда? – И направилась в сторону Окленда.

– Никки!

Я продолжала идти, не оглядываясь.

– Да ладно тебе, Никки, подожди.

Я остановилась и повернулась к Руби:

– Ну что?

– Ты должна понять, что собой представляет «Care4». Ты столкнулась с осиным гнездом.

– Я ни с чем не сталкивалась. Это осиное гнездо столкнулось со мной.

– Карен Ли вовсе не продавала технологические секреты компании конкурентам, или какую еще там фигню наговорил тебе Грег Ганн. Она не занималась такими делами. К тому же у нее и так было достаточно денег. Она была очень хорошим специалистом и работала в индустрии, которая тратит больше денег на покупку талантов, чем Национальная баскетбольная ассоциация – НБА.

– Тогда что же ей было надо?

В разговор снова включился Джейд:

– Она кое-что раскопала.

– А нельзя ли поконкретнее?

– В этом-то и состоит загвоздка – вариантов слишком много. Мы считаем, что «Care4» наворотила кучу незаконных дел, начиная от нарушений эмбарго до дачи взяток. Некоторое время назад мы начали собирать доказательства их вины в совершении преступлений для возбуждения против них уголовного дела.

– Значит, Карен вам помогала?

– Сначала она не хотела этого делать, – признался Руби и почесал толстую шею. – Ответила отказом, сказала, что не делала ничего плохого и нам лучше найти кого-нибудь другого, а ее оставить в покое. Затем, по прошествии некоторого времени, совсем недавно, она обратилась к нам уже по собственной инициативе: она раскопала кое-что новое, кое-что похуже того, о чем с ней говорили мы, – что-то настолько ужасное, что она передумала и стала нам помогать.

– И что же это было?

– Мы точно не знаем, но это было что-то срочное, совершенно не терпящее отлагательств. Ей удалось спрятать какие-то доказательства, но мы понятия не имеем какие – речь может идти о чем угодно, начиная со склада, полного золотых слитков, и кончая одной-единственной флешкой. Мы договорились встретиться с ней позже на той же неделе, чтобы она смогла передать это нам.

– И она больше ничего не сказала вам о том, что же это такое?

Погибнут люди. Много людей. Невинных людей.

– Только название. IN RETENTIS. Какой-то внутренний проект ее компании. Нам известно только одно – то, что это сильно ее напугало.

За эту неделю я слышала эту странную латинскую фразу уже второй раз. Это была тема электронного письма, с которого, по словам Карен, все и началось.

– Неужели вы не можете выяснить, о чем именно идет речь?

Джейд ответил, рассеянно заплетая в косичку волосы в своей бородке:

– Это не так-то просто. По словам Карен, то, что должно случиться, планируется за границей, вне нашей юрисдикции. Мы пытаемся добиться выдачи ордеров на обыск и повесток с вызовом в суд для дачи показаний, но у нас нет достаточного количества веских доказательств, чтобы обратиться за ордерами и повестками в суд и начать процесс. И это настоящая катастрофа, поскольку Карен сказала нам, что то, что должно случиться, произойдет…

Он перехватил предостерегающий взгляд Руби и осекся.

– Произойдет первого ноября, – закончила за него я. – Так что, если к тому времени мы не разберемся в этом деле, будет уже поздно.

Они недовольно на меня посмотрели, но ничего не сказали.

– Верно? – с вызовом спросила я.

Их взгляды встретились, и Руби едва заметно пожал плечами.

– Верно, – согласился Джейд. – Значит, она рассказала об этом и тебе?

– Да. Есть какие-нибудь догадки по поводу того, в чем именно заключается дело?

– Нам известно, что руководитель компании, Ганн, недавно летал в разные опасные места.

– В такие места, где плохие парни сидят, попивая крепкий кофе, и обсуждают детали того, как они направят в очередное здание очередной начиненный взрывчаткой автомобиль, – уточнил Джейд.

– Террористический акт?

Я уже думала об этом и относилась к такой возможности со скептицизмом.

– Какую выгоду может извлечь американская компания, работающая в сфере информационных технологий, помогая террористам атаковать граждан западных государств? Какой вообще у такой компании может быть навар? Разве тогда они не превратят себя во врага номер один для государства?

Джейд согласно кивнул.

– Остается только гадать, в чем здесь смысл, но компаниям Кремниевой долины вообще свойственно свято хранить тайны своих клиентов, причем любой ценой. Они печально известны этим своим упрямством. В этом плане они похожи на швейцарские банки двадцать первого века.

– Мы должны таскаться по судам просто для того, чтобы нам разрешили считать информацию с какого-то чертова айфона, – с горечью вставил Руби. – Как будто какого-то маньяка, который только что перестрелял ни в чем не повинных сотрудников какого-нибудь офиса, надо во что бы то ни стало защитить от большого злого ФБР.

Джейд подхватил:

– Наше наиболее вероятное предположение сводится к тому, что «Care4» получила информацию о какой-то террористической ячейке или о готовящейся террористами атаке, причем вполне возможно, что это произошло непреднамеренно. Но они не могут ничего сообщить об этом нам, поскольку в таком случае утратят доверие своих самых прибыльных клиентов и, что еще важнее, получаемый ими от этих клиентов доход. Шайка стран Восточного блока и их олигархи, ближневосточные государства – экспортеры нефти и иже с ними. Они никогда не позволят «Care4» заниматься бизнесом в их странах, если будут думать, что эта компания передает какую-то информацию о них правительству США.

Пока что они меня не убедили.

– По-вашему, кто-то в «Care4» принял решение, суть которого сводится к тому, что гибель нескольких граждан Запада предпочтительнее сокрушительных финансовых потерь?

– Да, мы думаем, что они рассуждают именно так и при этом считают, что это решение останется безнаказанным, поскольку их никогда не поймают за руку, к тому же они не совершают ничего, что может быть расценено как активное пособничество и подстрекательство.

– И это преступление, в чем бы оно ни состояло, этот террористический акт должен произойти первого ноября?

– Все, что нам известно к настоящему времени, указывает именно на эту дату.

– А вы сообщили об этом другим спецслужбам?

Руби кивнул:

– Да, мы связывались со своими коллегами в этих ведомствах, но в Сети так много разговоров о готовящихся терактах, что почти невозможно сказать, какие из этих угроз реальны, а какие нет. Если у человека нет доступа к информации, которую изучаем мы, то ему просто невозможно объяснить, какая лавина данных обрушивается на нас каждый день. Мы ежедневно получаем исключительно убедительные сведения о дюжине различных готовящихся терактов, которые должны произойти где-то в мире в любой произвольно взятый день. О большинстве из них широкая публика так ничего и не узнаёт. Некоторые из этих террористических замыслов расстраиваются сами по себе, другим вовремя кладут конец – а третьи все-таки происходят…

– И что же вы собираетесь теперь предпринять?

Джейд помрачнел:

– Мы попытаемся найти среди сотрудников компании еще кого-нибудь, кто согласится заговорить. Но у Ли был уникальный доступ. Даже при наиболее благоприятных обстоятельствах ей будет нелегко найти замену. А о том, чтобы сделать это до первого ноября, нечего и говорить – это невозможно. Ведь до этой даты остается меньше двух недель. Нам неизвестно, какими доказательствами располагала Карен, но, что бы это ни было, оно кануло без следа. Мы искали везде, но ничего не нашли.

Я рассеянно кивнула. Думая при этом, что выражение «искали, но не нашли» может означать один из трех вариантов. Возможно, Карен лгала, возможно, «Care4» нашла и уничтожила то, что спрятала Ли. А еще возможно, что эти двое искали не в тех местах.

И Руби, и Джейд казались мне достаточно компетентными. Но они не производили впечатление людей, которым присущ по-настоящему нестандартный творческий подход.

Руби спросил:

– Так мы можем рассчитывать на тебя, Никки? Ты поможешь нам, если узнаешь что-то еще?

Я закатила глаза:

– Само собой. Я буду вашим человеком в Гаване[48].

– В этом нет ничего смешного, – снова вмешался в разговор Джейд. – Сегодня до тебя добрались мы. А это значит, что до тебя могут добраться и другие.

29

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я Джесс.

– Конечно, только подожди пару минут.

Она заканчивала дела с одним из наших постоянных покупателей, Леннисом, стариком в синей фланелевой рубашке, с белой щетиной на подбородке, напоминающей мох на древесной коре. Он являлся к нам примерно раз в две недели, чтобы купить все имеющиеся в наличии произведения научной фантастики и выпить при этом изрядное количество кофе. Он увидел меня и подмигнул, держа в одной руке кружку, а в другой – стопку видавших виды книг в бумажных обложках.

– У вас здесь классный кофе.

– Разве для того, чтобы пить то, что пьете вы, не полагается дожидаться послеобеденного времени?

Он ухмыльнулся:

– Возможно, после обеда это уже не будет халявой.

Джесс выбила ему чек, а я тем временем повесила на двери табличку «ЗАКРЫТО».

– Что случилось? – спросила Джесс, когда мы остались в магазине одни.

– Помнишь того типа, который заходил в магазин перед закрытием где-то пару недель назад? У него еще был дипломат, и ты послала его наверх, в мой кабинет.

Она на мгновение задумалась, потом кивнула:

– Помню, но смутно. А что, с ним что-то случилось?

– Не совсем. Он нанял меня следить за одной из своих сотрудниц, женщиной по имени Карен Ли. И я за ней следила. А потом она погибла.

– Господи, погибла? Ее что, убили? Кто это сделал?

– Не знаю.

Произнося эти слова, я снова явственно увидела ту сцену. Коттедж, разбитое окно, изуродованное тело на полу. Расколотое оконное стекло, словно говорящее о тщетности и безнадежности, которыми было окутано все это дело… Я заставила себя выкинуть эти картины из головы.

– Она что-то где-то спрятала и сказала мне об этом. Я должна выяснить, что это такое и где его можно найти…

– И как ты собираешься это выяснять?

Я положила на разделяющий нас прилавок стопку бумаг. Джесс перевела взгляд на эти бумаги, потом снова посмотрела на меня.

– Только не говори мне, что Итан заставляет тебя редактировать его диссертацию.

– Это распечатки локаций с GPS-маячка, который я прикрепила к ее машине. Здесь есть данные обо всех тех местах, в которых она побывала недавно. Таким образом, мы сможем отыскать то, что она спрятала, что бы это ни было.

– А что, если она спрятала этот предмет до того, как ты начала за ней следить?

Я вспомнила выражение лица Карен в кофейне. Выражение страха.

– Это вряд ли. Она спрятала эту вещь перед самой своей гибелью, после того как ее перепугало то, до чего она докопалась, и спрятала так, чтобы тайник было не слишком легко обнаружить. Она подозревала, что за ней следят, но должна была спрятать эту штуку таким образом, чтобы она сама могла до нее добраться.

– Откуда ты это знаешь?

– Я этого и не знаю, могу только догадываться. Но это все, что у нас есть.

– Хорошо, – пожав плечами, сказала Джесс.

– С чего начинать?

Каждая из страниц содержала распечатку локаций с отметками точного времени. Я брала один за другим листки из стопки и вслух зачитывала адреса. На ноутбуке Джесс были открыты Гугл-карты, и она смотрела, чему соответствует каждый зачитанный мною адрес, пропуская повторы. По мере того как мы работали, жизнь Ли обретала все более четкую форму. Большинство людей изо дня в день следуют одному и тому же заведенному распорядку, так же вела себя и Карен. Мы отложили все повторы в одну стопку. Штаб-квартира «Care4», дом Карен, безликий таунхаус в Сан-Хосе, окруженный рядами точно таких же других. Вероятно, все они были построены за последние несколько лет. Я даже не пыталась проникнуть в жилище Карен. Там наверняка уже побывала полиция и, по всей вероятности, другие. Теперь там, по-видимому, находятся только ее родные, занимаясь долгим и печальным делом – разбором ее вещей, которые ей уже никогда не понадобятся. Они перебирают ее книги и столовые приборы, джинсы и нижнее белье, картины и сувениры, принимая полные отчаяния и не имеющие особого смысла решения по поводу того, что отдать благотворительным организациям, что выбросить, а что сохранить.

Я закрыла глаза и снова будто воочию увидела то, что предстало перед моими глазами в коттедже.

– Бедные ее родители, – сказала Джесс, словно прочитав мои мысли. – Ты можешь себе представить, каково им сейчас?

– Вряд ли они живы, – сказала я, вспомнив семейное фото, которое она сжимала в руке перед тем, как умереть.

– Бедная женщина.

– Давай продолжим. Нам надо еще много чего проверить.

Некоторые из остальных адресов повторялись достаточно часто, и мы также отложили их в отдельную стопку: несколько ресторанов, а также кофейня сети «Старбакс» и винный бар, причем и то и другое недалеко от дома Карен. Я представила себе, как она сидит у стойки этого бара: перед ней стоит бокал вина и, возможно, открытый ноутбук. Вполне вероятно, это ее второй бокал, но не третий. Мы с Джесс продолжали просматривать адреса, и ее жизнь разворачивалась передо мной час за часом. Фитнес-клуб, студия йоги, теннисный клуб. Такие заведения, посещение которых естественно для энергичной преуспевающей женщины за тридцать. Дела, которыми люди занимаются, и места, где они бывают, пока живы…

В третью категорию мы выделили адреса, куда она ездила реже, но которые не казались необычными и не выламывались из нормального для ее жизни хода вещей. Рестораны, бары, спа в роскошном отеле, несколько разных многоквартирных домов, в которых, как я предположила, жили друзья Карен. Аэропорт Сан-Франциско и адрес рядом с ним, как оказалось, принадлежащий пункту аренды автомобилей, который обслуживает этот аэропорт, больница медицинской страховой компании «Кайзер перманенте». Еще адреса кинотеатра и маникюрного салона, офис некоммерческой организации «Память о Тяньаньмэнь жива»[49], различного рода магазины, многоуровневые парковки и несколько разных случайных адресов, судя по всему, принадлежащих уличным парковкам.

Стопка бумаг, лежащая перед нами вначале, мало-помалу уменьшалась.

Была и четвертая категория: адреса, которые могли действительно что-то значить. Места, в одном из которых мог бы находиться тайник. Вот только, судя по временным отметкам, Ли не задерживалась ни в одном из них достаточно долго, чтобы что-то там спрятать.

– А что теперь? – Голос Джесс звучал устало.

Я отодвинула свой стул от прилавка и потерла глаза:

– Обед.

Мы отправились в маленький ресторанчик со средиземноморской кухней, находящийся в том же квартале, что и наш магазин, и, взяв пластиковые подносы с греческой шаурмой, картошкой фри и салатами, отнесли их на столик.

– А я-то думала, что ты мотаешься туда-сюда, занимаясь чем-то жутко интересным, – сказала Джесс. – Если же ты проводишь свое свободное время вот так, то лучше я буду и дальше заниматься делами книжного магазина. Мне куда интереснее читать Гоголя, а не Гугл.

Она откусила кусочек своей греческой шаурмы, держа ее осторожно, чтобы соус стекал вниз, в обертку из фольги.

– И вообще, что, если она куда-то ходила пешком? Она ведь могла на время бросить свою машину.

– Ты проводишь недостаточно времени на южном побережье Залива, – сказала я. – Там никто не бросает свои машины. Люди просто не могут это сделать. Потому что тамошние места хуже, чем Лос-Анджелес.

– Как хоть что-то может быть хуже, чем Лос-Анджелес?

– Дело в том, что в Лос-Анджелесе есть метро.

– Ну хорошо, хорошо. Но как ты собираешься что-то искать, если ты даже не знаешь, что это такое? Ты говорила, что ответ мы найдем в четвертой стопке. Так каким же образом ты найдешь то, что чего в этой стопке нет?

– Где-то это все-таки есть, – сказала я. – Надо только понять, как искать.

– Да где искать?

Я вытерла подбородок салфеткой и закончила пережевывать еду.

– Когда я была девочкой, мы всей семьей каждый год ходили на седер[50], который проводила пара русских евреев, мистер и миссис Беркович. В семидесятые годы им удалось выехать из СССР, и в конце концов они обосновались в Болинасе. Они всегда говорили, что им хотелось поселиться в таком месте, которое было бы полной противоположностью Москве, и что они нашли наибольшую близость к этому идеалу в Болинасе.

– Иммигранты из Советского Союза – это они обучили тебя шпионскому ремеслу или чему-то в этом роде?

Я рассмеялась:

– Господи, конечно, нет. Из них вышли бы очень плохие шпионы. Он был художником, а она давала уроки игры на фортепиано. Но вернемся к седеру. Все в нем подчинено ритуалу, вся трапеза. В ее начале мистер Беркович разламывал кусок мацы пополам. Потом он заворачивал одну половину в салфетку и выходил из-за стола, чтобы спрятать ее. Эта половина называется афикоман. Затем мы, дети, старались найти ее, и если нам это удавалось, мы получали награду.

Джесс перебила меня:

– Я выросла в Южной Калифорнии и, вероятно, присутствовала на большем количестве седеров, чем сам Моисей. Но какое отношение это имеет к…

– Правило всегда состояло в том, чтобы спрятать половинку мацы у всех на виду. Надо было просто внимательно смотреть.

– Дай догадаюсь, кто каждый год находил его.

Я улыбнулась:

– Вовсе не пытаюсь хвастаться. Но если Карен что-то спрятала, то это находится в каком-то месте, которое расположено на виду.

– Ты говоришь о поисках иголки в стоге сена.

Я подумала о мистере Берковиче.

– Вовсе нет. То, что мы ищем, было спрятано человеком. А иголка в стоге сена – это случайность. Поиск намеренно спрятанного – совсем другое. Потому что вещи прячутся людьми, а люди просто не могут прятать случайно, как бы они ни старались. Всегда имеет место процесс принятия решений. Люди выбирают, отбрасывают то, что им не подходит, и снова выбирают. Это похоже на придумывание пароля для компьютера. Специалисты по безопасности всегда говорят, что это должен быть совершенно случайный набор символов, бессмысленная мешанина из букв и цифр, но в действительности никто не следует их советам. Потому что для человека придумать что-то, имеющее по-настоящему случайный характер, просто неестественно. Чтобы найти что-то спрятанное, нужно всего-навсего понять, как мыслит человек, который это спрятал.

– И что же мы будем делать?

– Мы будем сужать круг мест, где может находиться тайник. Во-первых, это должно быть такое место, где она физически могла что-то спрятать. В Мендосино она сказала мне, что эта вещь находится не при ней.

– Хорошо, а что еще?

– Во-вторых, она была напугана. Ей пришлось исходить из того, что те, кого она боялась, обыщут наиболее очевидные места, в-третьих, у нее должна была сохраниться возможность забрать спрятанную ею вещь. Так что ей надо было спрятать ее в таком месте, до которого она могла бы добраться за относительно короткое время, а значит, это не может быть спрятано где-то в другой половине земного шара или в банковском сейфе с временным замком. И, наконец, в-четвертых, она должна была удостовериться, что, пока эта вещь будет там спрятана, ее случайно не найдет кто-то другой.

Джесс задумалась.

– Может быть, это находится в «Старбаксе» или в том винном баре, который ей нравился?

– Это возможно, но я все-таки думаю, что вряд ли. В заведениях сферы общественного питания сложно что-либо спрятать – там слишком много сотрудников, вечно проводящих инвентаризацию, занимающихся уборкой и ходящих туда-сюда. Я не представляю, как клиент может спрятать что-то в подобном месте и быть при этом уверенным, что на эту спрятанную вещь случайно не наткнется бариста или помощник официанта, убирающий грязную посуду.

– Тогда, может быть, кинотеатр? Может быть, это спрятано под сиденьем какого-нибудь кресла?

– В подобном направлении мы и должны думать, но нет, не в кинотеатре. Она не стала бы так рисковать. Здесь на спрятанную вещь тоже легко мог бы наткнуться уборщик или еще кто-то из персонала.

– А что, если она села в самолет и спрятала это в тысячах миль отсюда? Ведь она ездила в аэропорт, ты не забыла?

– Нет, ей было нужно, чтобы это находилось там, куда ей нетрудно было добраться.

– Как насчет дома кого-то из ее друзей? Кого-то, кому она доверяла.

– Она была слишком напугана. Не стала б рисковать, впутывая кого-то из тех, кто был ей дорог, в свои разборки с «Care4».

– Но как тогда можно спрятать…

Джесс вдруг возбужденно оттолкнула от себя поднос.

– Спа в отеле, который она посещала. Это идеальное место для того, чтобы что-нибудь спрятать. Шкафчики в раздевалке, всякие закутки, приватность, множество мест для тайников. К тому же все это предназначено только для женщин, так что головорезам из «Care4» труднее туда пробраться.

Я обдумала эту мысль.

– Напомни, что за отель.

– «Ритц-Карлтон» в Хаф Мун Бэй. Мы как-то ходили туда на юбилей. И, думаю, я все еще не расплатилась за этот визит по кредитной карте.

Я подумала о Бастере. Вот бы он посмеялся. Ведь я все-таки побываю в «Ритце».

30

Как и многие другие прибрежные города и городки, Хаф Мун Бэй теперь получал большую часть своих доходов не от рыболовства, а от туризма. Отель «Ритц-Карлтон» представлял собой огромный канареечно-желтый дворец, стоящий на ухоженной зеленой территории с видом на океан. Он был похож на одно из тех мест, которое Генри Джеймс[51] мог бы выбрать местом действия одного из своих романов или рассказов, повествующих об американцах в Европе. Мы приехали сюда на стареньком кабриолете «БМВ» с механической коробкой передач, который Джесс, опустив верх, вела довольно агрессивно.

– Вы к нам записаны? – спросила одна из регистраторш, принимающих посетителей, хорошенькая женщина студенческого возраста с белозубой улыбкой и идеальным маникюром.

Я покачала головой:

– Нам порекомендовала ваш спа одна из наших подруг, и мы надеялись поговорить с ее массажисткой.

– Нам нравится, когда наши клиентки рекомендуют нас другим, – сказала регистраторша. – Вам известно имя массажистки?

– Нет. Но имя моей подруги Карен Ли.

Она ввела имя в свой компьютер.

– Ее обслуживала Кейтлин. – Она снова застучала по клавиатуре. – Кейтлин сегодня занята весь день, но я могла бы направить вас к кому-то другому. У нас все специалисты замечательные.

– А мы могли бы поговорить сейчас с Кейтлин пару минут?

– По-моему, у нее как раз перерыв между сеансами. Сейчас проверю.

Мы стали ждать. Я полистала журнал по оформлению жилищ с изображениями идеальных костровых чаш и бассейнов с аккуратными рядами шезлонгами, жалея, что в приемных подобных заведений наряду с глянцевыми журналами не держат и книг в бумажных обложках. Впрочем, теперь с повсеместным распространением смартфонов скоро трудно будет найти даже «Ридерз дайджест»[52].

Регистраторша вышла вместе с высокой светловолосой женщиной с отбеленными зубами.

– Привет, я Кейтлин.

Мы с Джесс представились.

– Наша подруга была от вас в восторге, – сказала Джесс. – Я говорю о Карен Ли.

– Хорошенькая азиатка, под сорок, но выглядит моложе, – добавила я.

Кейтлин рассмеялась.

– Вы сейчас дали прекрасное описание половины моих клиенток.

Я описала Карен более подробно, и Кейтлин, задумавшись, сморщилась.

– Думаю, я ее помню. – Она сделала паузу, желая нам услужить. – По-моему, она делала массаж лица и косметическую маску с перламутровым эффектом… Но мне пора бежать!

И она исчезла за той же дверью, из-за которой вышла.

– А что теперь? – спросила Джесс.

– Мы уже здесь, так что можно попробовать поискать. Наверняка они продают абонементы на день.

В раздевалке у одного из шкафчиков мы переоделись в удобные махровые купальные халаты и надели тапочки. День был будний, и раздевалка почти пуста. Играла тихая музыка, свет был неярок, но его источников было много. Шкафчики представляли собой поставленные друг на друга пустые металлические ящики у стен. Многочисленные таблички предупреждали, что их опорожняют каждый вечер. Значит, спрятать там что-то надолго было невозможно. В остальной части комнаты было бы так же трудно что-либо спрятать, как и в шкафах. Стойки были стерильны, на них виднелись только фены, стаканчики с ватными палочками и флаконы с лосьоном для лица. На моих глазах по раздевалке прошла уборщица, чтобы освободить корзину с грязными полотенцами. Я подумала было поискать в прачечной, но быстро отказалась от этой мысли. Вероятно, прачечная обслуживала не только спа, но и сам отель. Как-никак это было дешевле, чем содержать две разные прачечные. А значит, эта работает круглосуточно, в ней постоянно есть персонал, да еще все время входят и выходят горничные. Наверняка то, что нам нужно найти, находится не здесь…

Через стеклянную матовую дверь мы прошли в меньшую по размерам комнату с встроенной в пол ванной с изумрудной водой. Из отверстий в стенах торчали зажженные свечи, и играла восточная инструментальная музыка. Я нажала кнопку на стене, и в ванне заработал гидромассаж, вода притягательно забурлила.

– Можно и попользоваться, – сказала я. – Как-никак мы заплатили за один день.

Мы оставили наши купальные халаты на скамье из тикового дерева. Лежать в бурлящей, пузырящейся воде было приятно: я почувствовала, как струя воды массирует середину моей спины.

– Возможно, она спрятала это где-то в отеле, – предположила Джесс. – Но я понятия не имею, где надо искать.

Я покачала головой, подумав о прачечной.

– Слишком много уборщиц, они все время что-то убирают. Здесь невозможно что-либо спрятать, потому что весь смысл работы спа и самого отеля состоит в том, чтобы каждая клиентка и каждый клиент чувствовали себя так, словно они тут самые желанные.

Джесс погрузилась в ванну еще ниже, так, что ее подбородок коснулся поверхности воды.

– Каким образом мы найдем эту штуку, если у нас нет абсолютно никаких зацепок?

Я снова подумала о давних поисках афикомана в доме Берковичей.

– Мы с тобой смотрим, но не видим. Спа, кинотеатры, рестораны – все это просто места, где она бывала. Они не имеют значения. Ища таким образом, мы могли бы потратить год. Это как наугад копать ямы, чтобы проверить, не наткнемся ли на нефть.

Джесс раздраженно выплюнула воду.

– Извини, но я не понимаю. Мы рассмотрели все места, где она бывала, – во всяком случае, все те места, куда она ездила на машине. Вот поэтому я и руковожу книжным магазином, а не пытаюсь раскрывать висяки. Никки, я полагала, что моя идея о спа просто гениальна. После этого мне больше ничего не приходит в голову.

– Это была неплохая идея.

Джесс была права насчет седера: аккуратно завернутую в салфетку половинку мацы всегда находила именно я. Это злило мальчишек, которые были старше меня. Они никак не могли взять в толк, почему афикоман всегда первой находит маленькая девочка, а не они. И это не было случайностью. Пока они бегали туда-сюда и напрягали свои подростковые мышцы, приподнимая диваны и проверяя футляры коллекции пластинок, я стояла на одном месте и думала. Не ища афикоман в тех местах, которые выбрала бы я, а думая о тех местах, которые выбрал бы мистер Беркович.

Вот в чем состояло различие между мною и старшими мальчиками. Я складывала в единую картину как физические, так и психологические отличительные черты, которые я подметила в мистере Берковиче за те годы, что мы были знакомы: озорную и лукавую стороны его натуры, довольно низкий рост, больная нога, уменьшающая вероятность того, что он мог вставать на колени или садиться на корточки, гордость за свой творческий подход. Все это, вместе взятое, многое говорило мне о том, где именно он мог что-то спрятать. Я знала, что смогу найти спрятанную мацу, надо только внимательно смотреть. С каждым годом находить тайник становилось все труднее, поскольку решимость мистера Берковича поставить меня в тупик все возрастала.

Но я находила каждый год. Потому что знала, как искать.

Так и теперь. Ответ лежал где-то в тех бумагах, которые мы просмотрели, где-то в жизни и быте Карен, а ее жизнь протекала здесь. Она не улетала отсюда на самолете и не прятала то, что хотела спрятать, в тысячах миль от своего дома. Я была в этом уверена. Однако Джесс была права. Мы подумали обо всех местах, где она побывала. Во всяком случае, обо всех местах, куда она ездила на машине. Мы перебрали все.

Куда она ездила на машине, ездила на машине…

И тут я все поняла.

– Аэропорт, – сказала я.

Джесс удивилась:

– Аэропорт? По-моему, ты говорила, что она не могла увезти эту штуку на самолете.

Я думала о распечатках локаций, зафиксированных GPS-маячком, с пометками точного времени, которые мы изучали.

– Я имею в виду не сам аэропорт.

– Тогда что?

– Она побывала в пункте аренды автомобилей, который находится по соседству с аэропортом.

– Послушай, Никки, когда ты в последний раз летала на самолете? Ведь это обычное дело – прилетаешь куда-то, арендуешь машину. Что в этом странного?

– Вот именно, – согласилась я. – Летишь куда-то и арендуешь там машину. Но Ли вовсе не сходила с самолета в каком-то другом городе и не арендовала машину там. Она арендовала машину здесь.

– Ну и что из этого?

– У нее была своя собственная машина. Так зачем же ей было брать машину в аренду?

– Может быть, ее машина сломалась?

– У Карен был новенький «Порше». Если бы он сломался, дилерский центр дал бы ей замену.

– Может быть, у них иссяк запас.

– Может быть, но обычно, если у тебя есть выбор, ты возьмешь машину в аренду отнюдь не в аэропорту и не только потому, что он находится не в городе, но и потому, что аренда машины там обходится дороже, чем где-то еще. Ты когда-нибудь видела их длиннющие квитанции, включающие в себя по меньшей мере десяток различных комиссий, сборов и доплат? Те, кто прилетел в аэропорт, не имеют возможности выбирать. Они спешат, они не знают здешних мест и потому выбирают тот пункт аренды автомобилей, который находится ближе всего от аэропорта. Для них он является наиболее удобным. Но если тебе надо арендовать машину в своем собственном городе, ты выберешь любой пункт аренды, за исключением аэропорта. Так почему же Карен арендовала машину именно там?

– Я пока не понимаю. Так почему же?

– По той же самой причине, по которой мы с тобой не обратили на это внимания. Мы проглядели это обстоятельство, как она и хотела. Возможно, она считала, что за ней следят. Возможно, она даже догадывалась, что на ее машину установили маячок. Она была напугана. Но если ты арендуешь машину ни с того ни с сего, это вызывает подозрение. Люди начинают гадать зачем. Однако, если при этом ты припарковалась на территории аэропорта у пункта по аренде машин, это ни у кого не вызовет вопросов. Прибыть в аэропорт и арендовать там машину – это две вещи, которые кажутся взаимосвязанными. Как пойти в кинотеатр и купить там попкорн. Обычно мы не обращаем внимание на те вещи, которые кажутся нам проистекающими одна из другой. Мы обращаем внимание на нестыковки.

Я уже вылезала из воды и протягивала руку за своим купальным халатом.

– Ее машина простояла в аэропорту Сан-Франциско сутки. Но ничто не говорит о том, что она садилась в самолет. Карен ездила в аэропорт вовсе не затем, чтобы куда-то улететь. Она поехала туда, чтобы замести следы.

31

Приехав в аэропорт Сан-Франциско, мы, ориентируясь на надписи, отправились туда, где сдавали в аренду автомобили. Там мы увидели длинный ряд стоек компаний по аренде машин: «Эйвис», «Энтерпрайз», «Нэшнл», «Хертц», «Баджет», «Доллар». Здесь было людно. К каждой из стоек тянулась очередь. Прилетевшие авиапассажиры, большинство из которых выглядели измотанными или невыспавшимися. Вообще-то разным людям нужны от жизни совершенно разные вещи, но у всех у них есть и кое-что общее. Например, ни одному человеку не хочется стоять в очереди к стойке пункта аренды машин. Ни одному.

– Как мы узнаем, у какой именно компании она арендовала машину? – спросила Джесс.

Об этом я уже подумала. Я помнила, как Ли доставала из бумажника карточку «Нарвал коттеджиз». Тогда я и увидела краешки ее кредиток и дисконтных карт, услугами которых пользовалась. Там была полоска желтого пластика.

– «Хертц», – сказала я. – Она брала машину у них.

Мы прошли мимо стоек и очередей и направились прямо к лифту. Я нажала на кнопку этажа, занимаемого компанией «Хертц», и мы плавно поднялись туда.

– А что мы будем делать теперь? – спросила Джесс.

– Сначала попробуем действовать по плану А, – ответила я.

– А что собой представляет план А?

– План А – это я.

– А что, если твой план А не сработает?

– Тогда наша задача немного усложнится.

Я вошла в гараж одна и начала ходить между рядами идеально вымытых машин, пока не наткнулась на сотрудника «Хертц», стоящего рядом с будкой, оборудованной как маленький кабинет – с письменным столом, компьютером и телефоном. Главная стойка, где оформлялась сдача машин в аренду, находилась внизу, здесь же располагалось что-то вроде аванпоста, где те, кто летает и часто арендует машины у компании «Хертц», могли получить свой автомобиль без лишней мороки. На вид сотрудник был очень молод, словно он только что окончил колледж. На нем были белая рубашка с пуговицами на воротнике и красный галстук, благодаря которым он, как это ни парадоксально, казался не старше, а еще моложе. Узел на его галстуке немного скособочился и выглядел так мило, что мне захотелось помочь парнишке, поправив его. Но вместо этого я мысленно извинилась перед ним за то, что буду вести себя с ним как самая настоящая стерва.

– Одна из моих подруг недавно брала здесь в аренду машину и забыла в ней кое-что важное. Я здесь, чтобы забрать эту вещь.

– Ваша подруга сейчас здесь, с вами?

– Нет, но я могу назвать имя. Карен Ли.

– Не уверен, что нам разрешено делать то, о чем вы просите.

Я улыбнулась ему:

– В тех местах, откуда я родом, «не уверен» обычно в конце концов сводится к «да».

Он нервно потер нос.

– По правде говоря, мы не можем ни подтверждать, ни отрицать никакую информацию о наших клиентах. Нам говорят это чуть ли не в первый день обучения.

– Это важно, – не отступала я.

– Я не уверен, что это разрешено, – повторил он.

По его голосу чувствовалось, что он колеблется. Из-за того, что я чувствовала себя все более виноватой, я усилила нажим.

– У меня не будет времени прийти сюда еще раз, – сказала я.

Давление на него оказалось ошибкой, я поняла это сразу. Он прикусил губу и, нервно подергивая бейджик со своим именем, начал отходить бочком.

– Я лучше позову менеджера.

Мне все равно нечего было делать, так что я осталась стоять, разглядывая машины. Высокий индиец никак не мог решить, что ему больше подходит: красный «Форд Фьюжн» или черный «Хёндэ». Семья катила свои чемоданы к бежевому минивэну. Командированный с выражением раздражения на лице направлялся к «Крайслеру». Тем временем к расставленным в ряд конусам дорожного ограждения подъезжали машины, которые клиенты возвращали. Из них выходили люди, и служители гаража, ходя вдоль ряда, считывали с них информацию с помощью ручных электронных устройств. Интересно, подумала я, сколько машин здесь берут в аренду каждый день. По меньшей мере сотни. Притом семь дней в неделю.

Парнишка между тем вернулся в сопровождении женщины постарше. Она выглядела уже не такой милой. У нее были обесцвеченные волосы с отросшими темными корнями и сурово сжатые губы, подкрашенные розовой помадой. Запах от нее шел такой, словно она выкурила свою последнюю сигарету примерно пять минут назад, а судя по ее виду, у нее появлялось желание закурить, как только она утром вставала с кровати. На ней были чулки и туфли-лодочки с тупыми мысками. Она даже не пыталась говорить любезно:

– Насколько я понимаю, ваша подруга думает, что она забыла какую-то вещь в одной из наших машин?

Я кивнула:

– Да, и она попросила меня поискать ее.

– Вашей подруги здесь сейчас нет?

– Нет.

– Мы никогда не даем информацию о наших клиентах. Скажите вашей подруге, чтобы она нам позвонила или явилась сама, и мы с удовольствием ей поможем.

Было очевидно, что, говоря любезно, я от нее ничего не добьюсь. Я попыталась напустить на себя такой вид, словно моя ставка составляет шестьсот долларов в час.

– Я здесь не затем, чтобы попусту терять время. Эту вещь надо найти срочно.

– А что именно вы ищете? Опишите эту вещь, и мы проверим машину вашей подруги сами.

Она явно была крута. Такая женщина могла бы снять с ног свои туфли-лодочки и принять участие в высадке союзных войск в Нормандии в 1944 году. Во время нашего разговора молоденький сотрудник поворачивал голову то ко мне, то к ней, словно смотрел теннисный матч.

Это был как раз тот вопрос, который, как я надеялась, она не задаст. Ведь я не имела ни малейшего понятия о том, что именно я ищу.

– Это конфиденциальная информация, – сказала я и добавила: – Я не хочу, чтобы у вас из-за этого были неприятности.

Она и глазом не моргнула.

– Послушайте, дамочка, я не попадала ни в какие неприятности с начала восьмидесятых. Так что давайте не будем беспокоиться обо мне. У вас ничего не выгорит, так что счастливо, и если вы не планируете арендовать у нас машину, то дверь вон там.

Она повернулась и двинулась прочь еще до того, как договорила последнюю фразу.

Я спустилась на лифте обратно на первый этаж. Неподалеку от пункта аренды машин, на той же улице, находилась автобусная остановка со скамейкой. Я села на эту скамейку и стала наблюдать, как в небе поднимаются и снижаются самолеты.

Маршрутные такси подъезжали к остановке с интервалами в восемь минут. Я насчитала три маршрутки и, когда подъезжала четвертая, увидела, как на обочине остановился серебристый «Рейнджровер». Два человека на остановке посмотрели на меня с завистью, когда я встала со скамейки и села в него. Усевшись на удобное сиденье, я расслабилась. Компания, создавшая эту машину, снабдила ее кожаным салоном с элегантной отделкой из алюминия и древесины. Автомобиль ехал плавно, мотор работал тихо. Сверх этого я не могла бы сказать о нем ничего. Мне больше по душе звук моторов собственных транспортных средств.

– План Б, – сказала я.

– План Б, – согласилась сидящая на водительском сиденье Джесс.

– Как все прошло?

Не отрывая глаз от дороги, она торжествующе улыбнулась:

– Именно так, как ты и предсказывала. После твоего ухода она первым делом подошла к компьютеру, а потом к этой машине. Она и тот парнишка обыскивали ее по меньшей мере десять минут.

– И ничего не нашли?

– Нет. Тогда я немного подождала, подошла к машине и голосом заядлой тусовщицы сказала: – О боже, какой суперский «Рейнджровер»! У моего бойфренда точно такой же, только оранжевый!

Я поморщилась:

– Не буду против, если ты опустишь эту часть.

Джесс поехала по съезду на скоростную автомагистраль.

– Значит, именно эту машину взяла в аренду Ли?

– Я готова поспорить на все, что угодно, что это именно та машина, – сказала я. – После разыгранной мною сцены эта дамочка-менеджер просто не могла не проверить хотя бы одного – не обронила ли их клиентка кольцо с бриллиантом в щель между сиденьем и спинкой водительского кресла.

– Эта машина стояла в отдельном ряду престижных автомобилей, тех, аренда которых стоит более трехсот долларов в день.

– Со стороны Карен это было очень умно, – сказала я. – Ожидая менеджера, я наблюдала, в каком темпе арендуются машины. Обычные автомобили непрерывно въезжали и выезжали, но за все время к «Мерседесам» и «Рейнджроверам» в том престижном ряду так никто и не подошел. Большинство людей считают, что для семейного отдыха или деловых поездок такая крутая машина не нужна. Чем дороже автомобиль, тем меньше вероятность того, что кто-то захочет его арендовать.

Джесс понимающе кивнула.

– И тем больше вероятность того, что он стоял бы на месте, когда Карен была бы готова арендовать его опять.

– Вот именно.

– А что мы будем делать теперь?

– Искать.

Мы заехали на заднюю часть парковки сетевого магазина стройматериалов «Хоум депо» и остановились. Неподалеку, прислонившись к стене, стояло несколько мужчин-латиноамериканцев, наблюдающих за нами с надеждой в глазах. Меня ничуть не беспокоило то, что мы можем привлечь их внимание. Это были рабочие-поденщики, почти наверняка нелегальные иммигранты. Группы таких поденщиков можно было увидеть у магазинов «Хоум депо» по всей Калифорнии. Их заботило только одно – найти хоть какую-нибудь работу и еще не привлекать к себе внимания правоохранительных органов. Мы с Джесс могли бы поджечь свой внедорожник, и они все равно не вызвали бы копов.

Мы обшарили весь «Рейнджровер», но в самые очевидные места я едва заглянула. И бардачок, и пространство за приборной панелью удостоились лишь самого беглого нашего взгляда. Ли не поместила бы то, что хотела спрятать, в такое место, где на него могла бы случайно наткнуться бригада уборщиков или клиент. Мы с Джесс потратили примерно полчаса, обыскивая автомобиль как изнутри, так и снаружи.

И ничего не нашли.

Джесс с досадой на лице отступила назад.

– Напомни еще раз – откуда нам вообще известно, что здесь хоть что-нибудь спрятано?

– Эта штука точно здесь, – сказала я, стараясь придать своему тону максимальную уверенность.

Возможно, у Карен все-таки была какая-то другая причина взять в аренду машину на один день. А может быть, это все-таки не та машина. Или же люди «Care4» уже нашли то, что здесь спрятала Карен, и просто-напросто предоставили мне возможность заняться переливанием из пустого в порожнее – очень много возможных вариантов…

Я снова начала думать о мистере Берковиче. Надо думать не о том, что спрятано, а о том, кто это спрятал. О Карен. Я сложила вместе то, что я о ней знала. Она не занималась контрабандой наркотиков. Она бы не стала оборудовать в багажнике скрытую полость, пользуясь при этом бензопилой, или припаивать к шасси дополнительные металлические трубки. К тому же это была машина, взятая в аренду. Значит, она не могла ни резать сиденья, ни сверлить дверные панели. Но главное заключалось в другом – она была программистом. Специалистом по программному обеспечению, а не по железу.

Инженер-электротехник или инженер-механик мог бы испытать гордость от своего умения изменять физический мир. Он мог бы приложить огромные усилия, чтобы оборудовать такой тайник, который посрамил бы даже самую хитрую уловку какого-нибудь контрабандиста. И не только из желания что-то спрятать, но и из гордости за свое интеллектуальное превосходство. В самом крайнем случае инженеру-механику могло бы даже быть важнее не то, что он прячет, а то, насколько хорошо это будет спрятано. Как в гонках борзых, которые преследуют не реального живого зверя, а мчатся по кругу за механическим зайцем.

Но Карен была не такова. Она бы не стала снимать с колеса покрышку или оборудовать тайный отсек между крышей машины и ее внутренним потолком. Она мыслила совсем не так. И прятала что-то тоже совсем не так. Ее способность к созиданию проявлялась не в физическом мире, а вне его. К тому же компьютерные программы – дело достаточно сложное. В своей жизни я достаточно общалась со специалистами по программному обеспечению, чтобы знать, что они отнюдь не стремятся к излишней сложности своих программ – они считают это проявлением некомпетентности. Ничто так не выводит их из себя, как необходимость выпалывать из кода строки, которых в нем быть не должно. Начиная с самых азов – с курса обучения языку Java – их учат искать самое простое из эффективных решений.

Карен была умна и изобретательна. Она взяла на себя труд арендовать машину, которая была ей не нужна, на территории аэропорта, из которого она не собиралась улетать. Наверняка она понимала, что арендованная машина – это не частная собственность и с ней может случиться всякое. Водитель может наехать на гвоздь, едущий на заднем сиденье ребенок может пролить газировку. Так что для приведения машины в порядок может понадобиться механик или чистка и мойка. Карен нужен был такой тайник, до которого она сможет добраться, но на который невозможно наткнуться случайно. Незаметный и в то же время находящийся на виду.

Я позаимствовала у Джесс мобильный телефон, включила освещение экрана и опустилась на землю, чтобы исследовать каждый квадратный дюйм шасси. Я еще раз проверила покрышки, двери, багажник, обратные части педали газа и педали тормоза и стекло люка в крыше. Затем открыла капот, чтобы проверить, нет ли чего-либо в стеклоочистительной жидкости.

По-прежнему ничего.

– Вот и все, – сказала Джесс. – Если только она не бросила эту штуку в топливный бак.

Я покачала головой:

– Нет, тогда спрятанную вещь либо разъела бы коррозия, либо ее бы уже нашли.

– Так что нам же нам делать дальше?

– Не знаю.

К нам подошел один из поденных рабочих. На нем был специальный рабочий пояс, на котором висели молоток и гаечный ключ.

– Вам не нужна помощь, мисс? Ваша машина сломалась?

– Нет, спасибо, – ответила Джесс. – У нас все в порядке.

– Понятно, – сказал поденщик. – Дайте мне знать, если вам понадобится помощь.

Когда он отошел, Джесс рассмеялась:

– Если бы только он знал.

Я смотрела, как он идет обратно к своим товарищам и висящие на его поясе инструменты, раскачиваются, хлопая его по узким бедрам. Джесс была права. Нам нужна была помощь, но не такая, о которой думал он. У нас не было ни спущенной покрышки, ни перегретого радиатора, ничего такого, для чего понадобились бы набор инструментов и специальные познания в автомеханике. Потому что Карен Ли не была инженером-механиком. Она бы не стала решать вставшую перед нею проблему с помощью твердосплавного отрезного круга или ацетилен-кислородной сварочной горелки с температурой сварки в 5000 градусов[53], желая при этом создать такой тайник, который был бы лучшим в мире. Скорее всего, она, как и 99 процентов населения, предпочитала по большей части пользоваться разве что молотком и отверткой.

Внезапно мне пришла в голову мысль.

– Подождите! – крикнула я вслед поденщику. – У вас есть отвертка?

Мужчина оглянулся. Вид у него был озадаченный.

– Отвертка? Конечно.

Я обшарила карманы джинсов и достала оттуда двадцатидолларовую купюру:

– Одолжите.

Рабочий посмотрел на меня с подозрением:

– Вернете?

– Через пять минут.

Вероятно, ему еще никогда не доводилось зарабатывать деньги так легко. Он отдал мне отвертку и опять направился к своим товарищам. Все так же прислонясь к стене, они начали наблюдать за мной и Джесс.

– Зачем тебе отвертка? – спросила она.

Я опустилась на колени перед капотом «Рейнджровера» и открутила винты, на которых держался номерной знак. Сняла тонкий металлический прямоугольник, вернувшись мыслью к мистеру Берковичу и его плоским сверткам из салфеток.

Ничего. Я прикрутила номерной знак обратно. Потом подошла к заднему бамперу, открутила второй номерной знак и сняла его… и увидела на пластине крепления номерного знака белый конверт.

– Ничего себе, – сказала Джесс. – Ты была права.

Я прикрутила номерной знак на место, отдала рабочему его отвертку, и мы снова сели в «Рейнджровер». Белый конверт был туго завернут в несколько слоев целлофановой упаковочной пленки. Умно. Сдаваемые в аренду машины то и дело мыли, используя струи подающейся под большим напором воды. Я сняла целлофановую пленку и осторожно открыла конверт. Внутри лежала пачка бумаг. Распечатки, сделанные на высококачественном цветном принтере.

Фотографии людей. Люди на фотографиях занимались своими повседневными делами, и фотографии, похоже, были сделаны частично с камер наблюдения, частично с помощью длиннофокусных объективов. Большинство людей были молоды: от двадцати-тридцати до сорока-пятидесяти. Похоже, между ними не было никакой связи. Они принадлежали к самым разным этническим группам: белые, чернокожие, латиноамериканцы, жители Ближнего Востока. Всего было около тридцати фото. Высокий мужчина с бородой, в темных очках и с рюкзаком за спиной, женщина славянской внешности, на вид между двадцатью и тридцатью, с настороженным видом выходящая из автобуса, мужчина с дыркой на месте одного из передних зубов, пьющий эспрессо в уличном кафе, парнишка студенческого возраста с редкими усиками, в фирменных солнцезащитных очках и черной футболке.

Мы просмотрели еще несколько фотографий. На заднем плане я разглядела несколько надписей: вывески магазинов, реклама каких-то брендов, таблички с названиями улиц. В основном надписи были сделаны по-арабски, по-английски и на других языках.

– Кто они?

Мы просмотрели еще несколько фотографий.

– Не знаю.

– Эти снимки выглядят так, словно они сделаны с помощью аппаратуры правоохранительных служб, – сказала Джесс. – Как ты думаешь, может быть, это террористы или преступники? Может быть, они принадлежат к разным террористическим ячейкам? Как ты думаешь, что они планируют?

– Не знаю. – Я еще раз осмотрела сам конверт и увидела внутри надпись от руки. Два слова. IN RETENTIS. То, о чем шла речь в том самом электронном письме, копия которого случайно пришла на почту Карен, то, что искали агенты ФБР, – сейчас я держала это в руках.

Погибнут люди. Много людей. Невинных людей.

Под словами IN RETENTIS были написаны три цифры: 1/11. 1 ноября.

До этой даты оставалось меньше недели.

«Care4» уже вплотную подошла к тому рубежу, которого старалась достичь последние несколько лет…

– Латынь, – сказала Джесс. – Я бросила изучать ее в десятом классе старшей школы. Что значат эти слова?

– In retentis. Юридический термин. Документы, о которых умалчивается в официальных протоколах.

В голосе Джесс зазвучали тревожные нотки:

– Никки, если они планируют какой-то террористический акт, ты должна отнести это в полицию. Если где-то взорвется бомба, то мы обе станем соучастницами.

– Я знаю.

Тон Джесс стал еще более тревожным:

– Если Карен что-то об этом знала и эти люди на этих фотографиях проведали о том, что она знает…

Я молчала. И снова думала о том же, о чем и прежде.

– Как можно узнать это наверняка? Ты можешь связаться с кем-то еще из этой компании?

Я подумала и сказала:

– Возможно, такой человек есть.

32

Я не видела Оливера с тех самых пор, как он подъехал ко мне возле фитнес-центра, чтобы показать маршруты полетов Ганна. Меры предосторожности, который этот странный невысокий человечек принял, чтобы встретиться со мной на пустыре, где он и показал мне маршруты, были столь сложны, что могли бы показаться смешными. Вот только Карен кто-то убил, так что на поверку они вовсе не были смешны. Я никак не могла винить его за то, что он действовал так осторожно. Я думала о том, чтобы рассказать и о фотографиях, и об Оливере Руби и Джейду, но что-то меня остановило. Частично тот факт, что я питала к ним не больше доверия, чем к любым другим незнакомым мужчинам, которые вместо того, чтобы просто поздороваться, представиться и пожать руку, заталкивают на заднее сиденье своей машины. Того, что они были агентами ФБР, в моем представлении было еще недостаточно, чтобы склонить чашу весов в их пользу. Ребята из органов охраны правопорядка были печально известны тем, что всегда преследовали свои собственные цели, которые иногда были схожи с целями тех, с кем они имели дело, а иногда нет. Хотя мои и их цели касательно «Care4», похоже, и были близки, но я хотела узнать побольше собственными силами, прежде чем делиться с ними тем, что мне стало известно. Но больше всего меня останавливало то, что они позволили кому-то убить их главную свидетельницу практически у них под носом. И не так уж важно, из-за чего именно: из-за невезения, равнодушия или некомпетентности. Просто если Оливеру станет известно, что я работаю с ними, это положит конец нашим с ним отношениям и, возможно, вся компания перейдет на осадное положение.

Но под всеми этими соображениями скрывалась и другая причина. Я привыкла полагаться в жизни только на саму себя.

Я введу в курс дела ФБР, только когда буду полностью готова, не раньше.

Следуя указаниям Оливера, я села на поезд, идущий в Сан-Франциско, добравшись к старинному зданию Паромного вокзала ровно в час дня. Паромный вокзал представлял собой величественное четырехугольное здание, построенное в неоклассическом стиле и состоящее из двух этажей аркад, в которых три центральные большие арки поддерживают башню с часами, возвышающуюся почти на две с половиной сотни футов над водами Залива. Перед зданием располагалась площадь, где росло множество пальм, а за ним простирался Залив, по которому и ходили те самые паромы, от которых здание и получило свое название.

Я уселась за столик в устричном баре «Хог айленд ойстер» и, как оговаривалось в полученных мною от Оливера инструкциях, стала ждать. Ждать здесь было одно удовольствие. Я заказала дюжину устриц и пинту разливного пива и начала наблюдать за работниками, очищающими моллюсков. Их было двое: один очищал по две раковины в минуту, второй работал быстрее. Его техника очистки была лучше, ловчее, он не делал ни одного лишнего движения. Кажется, три в минуту. Он работал устричным ножом, кладя нижние раковины с мясом и соком обратно на поддон со льдом, а пустые верхние бросая в мусорное ведро, стоящее под стойкой бара.

Миновал час. За это время было очищено, продано и подано посетителям бара около трехсот устриц. Похоже, дела у компании «Хог айленд» шли хорошо.

Подошла официантка и протянула какую-то бумагу.

– Ваш друг сказал, что вы забыли вот это.

Расписание движения паромов. Убористо напечатанные названия пунктов назначения и сроков прибытия и отбытия паромов. Одна из строк была обведена шариковой ручкой с синей пастой. В 14.05 отплытие в Саусалито на противоположном берегу Залива. Надо было спешить.

Я поднялась на борт парома последней, торопливо пройдя по сходням, когда уже заработали его двигатели. Паром состоял из трех уровней. Нижний уровень, на котором оказалась я, располагался внутри, и в одном из его концов находился небольшой бар, в котором было людно. Похоже, морские путешествия вызывают у пассажиров желание выпить. Конечно, плыть по Заливу – совсем не то, что пересекать на теплоходе Тихий океан, но вода и здесь была соленая, и паром тоже плыл, так что в главном они все-таки были похожи. Я купила кофе и поднялась с ним на средний уровень, чувствуя, как под палубой гудят двигатели, и глядя, как паром отходит от причала. Люди сидели на скамьях или ходили по палубе. Туристов легко было отличить от местных – они фотографировали. День был солнечный, но ветреный, и вода была испещрена белыми барашками. За кормой пенилась кильватерная струя. Я поднялась на верхний уровень, где было куда ветренее. Людей здесь было меньше, и большая часть скамеек была пуста.

Я нашла Оливера у ограждения палубы: он прислонился к нему и смотрел, как отдаляется Сан-Франциско. Я помнила его худое лицо, на котором были написаны ум и осторожность. На нем были алая ветровка с логотипом Стэнфордского университета – изображением секвойи, и, как и в прошлый раз, носки и сандалеты. Из кармана торчала смарт-карта «Клиппер», одна из многоцелевых проездных карт, действующих на побережье Залива для проезда в автобусах, поездах и паромах.

– Привет, Оливер, – поздоровалась я. – Вы выбрали приятный денек для морской прогулки.

– За вами никто не следил? – спросил он.

– Нет.

– Вы в этом уверены?

– Более-менее.

Он плотно сжал губы и огляделся вокруг.

– Это вряд ли может успокоить.

– Как вы выбрали имя Оливер? – спросила я. – Именно это из всех имен. Вы тоже поклонник Диккенса?

– Что?

– Ну знаете, «Оливер Твист».

Я облокотилась на ограждение палубы и начала смотреть на воду.

– Раньше я думала, что это просто очень удачно придуманное имя, Оливер Твист. А потом поняла, что на самом деле это произнесенный с выговором кокни[54] вопрос: «Olive ‘er twist», то есть «Olive or twist?»[55]. Одно из наиболее известных имен в литературе, возможно, представляет собой вопрос, задаваемый барменом, когда ему заказывают мартини. Мне всегда было интересно, так это или нет. Существовал ли тогда коктейль мартини, и если да, то как Диккенс его пил?

Он покачал головой и очистил апельсин, который достал из кармана.

– Я не читаю Диккенса и не пью, так что не понимаю, при чем тут я.

– Осторожнее, – предупредила я, – вы начинаете говорить так, словно получаете от этого большое удовольствие.

Он раздраженно бросил кусок апельсиновой корки за борт. Я смотрела на эту корку, пока она исчезла в воде.

– Избавьте меня от ваших шуток, ладно? Женщина, с которой я работаю – с которой я работал, – погибла. Погибла. За то, что она делала примерно то же самое, что делаю сейчас я – говорю с людьми, с которыми я не должен говорить, о таких вещах, о которых я не должен говорить. Так что, если вам хочется откалывать шутки, найдите себе для этого кого-нибудь другого. Меня вообще не должно здесь быть. Мне следовало бы находиться как можно дальше от того места, где находитесь вы, так далеко, как это только возможно.

В чем-то он был прав.

– Простите, вы правы, я больше не буду шутить.

Я отпила кофе. Горячий напиток приятно согрел меня на холодном ветру.

– Тогда скажите, о чем мы не должны говорить.

– Ни о чем.

– Это сильно ограничивает возможности беседы.

– Мне не следует здесь быть, – сказал он. – Ведь ее убили они.

– Кто именно ее убил?

Его лицо исказилось страхом.

– Откуда мне знать? Ходили слухи, что компания проводит расследования в отношении своих сотрудников, а потом оказалось, что она погибла. Они отправили нам электронное письмо – вот и все, к чему в конце концов свелось ее значение для них. «Мы глубоко сожалеем, что одна из наших всеми любимых коллег скончалась…» – Он потер глаза основаниями ладоней. – Поверить не могу, что я вообще явился сюда.

– Тогда почему вы здесь?

– Если можно понять, где добро, а где зло, я желаю быть на стороне добра.

– Тогда расскажите об IN RETENTIS.

Я произнесла эти слова неожиданно для него. На долю секунды его глаза широко раскрылись, и он отвел взгляд от моего лица. Затем он вновь обрел спокойствие.

– О чем?

– Вы сами знаете, – сказала я, – или не знаете. Мне надоело строить догадки. Если вы что-то знаете, скажите мне. А если вам ничего не известно, то я вообще не понимаю, зачем мы с вами сейчас разговариваем, потому что в этом случае я знаю больше вашего, и, значит, мне вообще не нужно, чтобы вы мне что-то говорили.

Он посмотрел на меня настороженным взглядом:

– Вы первая. Что вам известно?

Я достала из внутреннего кармана куртки фотографию и положила ее на ограждение палубы. Мне приходилось с усилием придерживать ее пальцем, чтобы ветер не унес ее в море вслед за апельсиновой кожурой. Женщина с Ближнего Востока с волевым подбородком в больших солнечных очках, потом поверх этой фотографией я положила еще одну: молодой темнокожий мужчина, снятый, когда он выходил из кафе с кофе в руке, одетый в джинсы и игровую футболку. Потом выложила третью фотографию, затем четвертую, пятую.

– Вот что мне известно.

Его глаза вглядывались в фото, а я снова посмотрела на его универсальную проездную смарт-карту «Клиппер», верхний краешек которой выглядывал из маленького бокового кармашка джинсов. Ее легко было достать, если надо было пройти через турникет, когда сзади напирала толпа. Никто не хочет терять время, роясь в бумажнике и задерживая продвижение очереди вперед. Он все еще не отрывал глаз от снимков. Я убрала одну руку с ограждения и незаметно протянула ее к кармашку. Из-за моста навстречу нам двигался огромный контейнеровоз, на котором высились штабеля контейнеров кирпичного цвета. На его борту красовалось название, написанное китайскими иероглифами. Интересно, подумала я, каков его груз?

Оливер подвинул фотографии ко мне.

– Все, что я знаю, – это смутные слухи.

– Никогда не откажусь ни выпить дешевого виски, ни узнать смутные слухи.

Он, как всегда, не засмеялся.

– Наша компания невольно оказалась замешана в каком-то очень важном деле. Наши сети были подключены к очень большому количеству видеокамер наблюдения, у нас скапливалось столько данных, столько необработанных видеоматериалов… Теперь, оглядываясь назад, становится ясно, что компании следовало бы понять, что на определенном этапе к нам обратятся представители некоторых сторон, желающие использовать собранный нами материал таким образом, о котором мы и не помышляли.

– Каких таких сторон?

Он досадливо покачал головой:

– Вы хотите, чтобы я все разложил по полочкам? А я-то думал, что вы что-то вроде частного детектива. Я имею в виду правительства зарубежных стран или связанные с ними ведомства.

– Связанные с ними ведомства… Вы хотите сказать, спецслужбы? Те, которые занимаются борьбой с терроризмом?

Он кивнул.

– И Карен была с этим связана? Она работала над IN RETENTIS, да?

Он энергично покачал головой:

– Нет, она узнала об этом случайно.

Я немного расслабилась. Он говорил правду, во всяком случае, об этой стороне вопроса.

– А как обо всем этом узнали вы? – спросил Оливер.

– Это не имеет значения. Мне известна одна дата, – я продолжала давить на него, – первое ноября. В этот день должно произойти какое-то важное событие. Что именно?

Он опять покачал головой, на этот раз еще более определенно.

– Мне ничего не известно ни о каких датах.

– Кто эти люди на фотографиях?

Он пожал плечами:

– Разве не очевидно?

– Все-таки сделайте милость, просветите меня.

– Вы меня вообще слушаете или нет? – раздраженно сказал он. – О каких странах мы говорим – о каких регионах? О таких, которые порождают экстремизм точно так же, как стоячая вода порождает москитов.

– Значит, это террористы? Замышляющие какой-то теракт? Это имела в виду Карен, когда сказала, что погибнут люди? Эти люди планируют совершить что-то первого ноября, а «Care4» не желает раскрывать информацию, которая к ней попала?

Это испугало Оливера. Он начал нервно прикусывать свою нижнюю губу.

– Теракт? Произойдет теракт?

Я посмотрела прямо ему в глаза:

– Мы должны обратиться в полицию, сами мы с этим не справимся.

– Вы так считаете? – Он занервничал еще больше. – В полицию? Вы уверены?

– Думаю, это необходимо. Я знаю там кое-кого и обращусь к ним уже на этой неделе.

Он облизнул губы.

– Когда именно? В компании узнают, что в этом замешан я?

– Не беспокойтесь. Я не стану упоминать вашего имени.

Оливер принял это к сведению. Мы уже подходили к побережью. Я видела главную улицу Саусалито, находящуюся лишь немногим выше уровня моря, где из воды торчали острые темные скалы. Это была прелестная улочка, полная антикварных магазинов и кафе-мороженых. Над городом высились крутые зеленые холмы, испещренные пятнышками домов.

– Послушайте, – сказал наконец Оливер, – меня не должны видеть рядом с вами, для меня это небезопасно. Я серьезно говорю. Поэтому я сойду здесь, а вы возвращайтесь обратным рейсом в Сан-Франциско. Если кто-то спросит, то я с вами никогда не говорил.

Паром сбавлял скорость, приближаясь к сходням. Внизу стояла очередь из тех, кто собирался взойти на его борт. Не сказав больше ни слова, Оливер направился к лестнице. Мой кофе совсем остыл, но я все равно отпила глоток, испытывая чувство, которое, когда дело касалось моей работы, было мне в новинку: неуверенность в себе. То, во что я ввязалась, что бы это ни было, начинало казаться мне все более и более неподъемным, и каждый шаг вперед только приводил меня к все новым вопросам, ответить на которые я не могла. В этом деле было слишком много недостающих частей, слишком много не связанных друг с другом элементов информации, к тому же до первого ноября оставались лишь считаные дни.

Время истекало.

И, что было еще хуже, я по-прежнему не знала, что именно должно произойти, когда оно истечет.

33

На следующее утро я отправилась на длительную пробежку по холмам Беркли. Нередко мне думалось особенно хорошо, и в голову приходили наиболее удачные мысли именно тогда, когда я занималась бегом, а сейчас это было мне необходимо, как никогда, поскольку положение начинало казаться все более отчаянным. Я выжала все возможное из каждой имевшейся у меня зацепки, из каждой частицы информации. Должен же быть какой-то способ предпринять следующий шаг – но какой?

Тропа, по которой я бежала, сначала несколько миль шла вверх, а потом начинала виться вокруг холма. Я находилась уже высоко и могла видеть фрагменты Залива, виднеющиеся между деревьями и холмами. Эта картина была похожа на то, что мне было известно о «Care4». Отдельные частицы, отдельные фрагменты. Но я не могла увидеть всю картину. Я пробежала мимо пары медленно бредущих туристов с золотистым ретривером на поводке. Пес с завистью смотрел, как я пробегаю мимо. Подъем стал круче, и мне пришлось постараться, чтобы не сбавлять темпа. Я перескочила через упавший на землю сук и побежала еще быстрее. Грег Ганн нанял меня, чтобы следить за Карен. Затем Карен была убита, затем я нашла фотографии, которые она спрятала, о которых она сказала, чтобы я могла их отыскать.

А что теперь?

Я снова мельком увидела Залив. С такого расстояния его вода казалась неподвижной и какой-то искусственной. Эти лица на фотографиях… Куда они могут привести? Каково их значение? Если готовится террористический акт, то где именно он должен произойти и какую роль играет во всем этом «Care4»? Все, что у меня есть, – это фрагменты, связь между которыми пока не видна. Как же мне увидеть всю картину? Я споткнулась о выступающий корень и в следующую секунду уже лежала, растянувшись на земле. Я уперлась ладонями и села, отчего-то смеясь над своей неловкостью.

Я начала со штаб-квартиры «Care4», когда приступила к слежке за Ли. И в конце концов оказалась там же после того, как нашла ее тело. Иными словами, совершила круг. Такую же петлю, как та, которую делала эта тропа. Имея возможность видеть отдельные фрагменты, но не всю картину. Мой визит в «Care4», Ганн, тихим голосом дающий понять, чтобы я оставила это дело. Но какое дело?

Потом, когда я уезжала с парковки «Care4», ненавидя себя за то, что подвела ее, мне в бок чуть не въехал «Мерседес».

Тот мужчина в «Мерседесе».

Все еще сидя на тропе и стирая грязь с ноги, я вслух сказала два слова:

– Бренда Джонсон.

* * *

Контактные данные Джонсон хранились в моем кабинете в книжном магазине, где я держала папки с делами всех моих клиенток. Явившись в магазин после полудня, я услышала громкие голоса. Это спорили члены кружка детективов-любителей, сидящие в своем убычном уголке.

– Нельзя сказать, что Кей Скарпетта[56] ярче, чем Карлотта Карлайл[57]!

– Мы сейчас говорим не о вывертах их характеров, а о том, какое место они занимают в пантеоне детективов! Как-никак Кей Скарпетта является героиней почти двадцати пяти романов, выходящих уже более двух десятилетий!

– Только не говори, что количество важнее качества, Эйб, это не достойный тебя аргумент.

– Я удивляюсь, как ты вообще не застрял на чтении романов об одних только братьях Харди[58]. У тебя ум подростка, и ты никогда не повзрослеешь.

Эйб, вспыльчивый основатель, в сердцах смял страницу «Таймс», которую читал, и швырнул ее в Зака, своего нынешнего оппонента. Смятая в комок газетная страница отскочила от очков Зака и покатилась по полу.

Очкарик покачал головой:

– Когда слова бессильны, можно прибегнуть к нападению на своего оппонента. Классический подход.

Я подняла смятую газетную страницу и разгладила ее.

– В его защиту скажу, что иногда слова и впрямь бывают бессильны.

Я вернула страницу Эйбу.

– Ты уронил свою газету.

Эйб отпил своего кофе и огорченно покачал головой:

– Прими мои извинения, Лисбет. Мы вовсе не хотели оскорблять твои нежные чувства такой сварой.

Я ущипнула его за ухо.

– Даже если бы я была на пятьдесят лет старше, я бы все равно смогла показать вам, что такое настоящий кипеж.

Я уже собиралась отойти, но вдруг остановилась:

– Дай-ка мне посмотреть на эту газету.

Я взяла газетную страницу, которую только что ему отдала, и внимательно вгляделась в напечатанную на ней небольшую фотографию мужчины, тотчас узнав эти кудрявые волосы и дырку на месте одного из передних зубов. Прочитала надпись под фотографией.


Смерть блогера, боровшегося с коррупцией, – это не самоубийство, утверждает его семья. Шериф Эссам, каирский блогер, посвятивший себя разоблачениям правительства вскоре после «арабской весны»[59], погиб, бросившись вниз с крыши в минувшем сентябре. Однако его семья настаивает, что смерть блогера была отнюдь не самоубийством. Его друзья, родственники и правозащитные организации настойчиво утверждают, что Эссам никогда бы не покончил с собой. «Мой муж имел мужество указывать пальцем на могущественных людей и обвинять их в преступлениях. Мы получали угрозы, и он знал, что ему угрожает опасность… но называть это самоубийством? – сказала его жена Дина. – Его выступления были слишком громки, поэтому они и убили его».


В прошлый раз я видела его лицо в другой газете, в то время, когда по поручению Бренды Джонсон занималась фотографированием ее мужа и его любовницы. Тогда об этой смерти писали как об обыкновенном самоубийстве. Интересно, что же с тех пор изменилось? – подумала я. Это лицо было мне знакомо и по какой-то другой причине, но ход моих мыслей прервала Джесс.

– Есть какие-нибудь успехи? – спросила она.

Я потерла глаза тыльной стороной руки.

– Спроси меня о чем-нибудь другом.

– Хорошо. – Она немного подумала. – А как дела с Итаном?

Я подумала о попытке уличного ограбления и о нашем с Итаном разговоре в пончиковой.

– Были кое-какие шероховатости, но теперь уже лучше, во всяком случае, я так думаю. Я на это надеюсь.

– Он тебе нравится, верно?

– Да, нравится.

– На долгосрочной основе?

К своему легкому удивлению, я кивнула.

– Да, на долгосрочной основе.

Говоря это, я вдруг поняла, что действительно так думаю. Я отыскала пару чистых кофейных кружек и налила в них по изрядной порции шотландского виски. Мы уселись на пол, и Джесс бросила маленькую игрушечную мышку, чтобы Бартлби мог, как безумный, кинуться за ней.

– Честное слово, этот кот думает, что он пес, – сказала она, когда тот рысцой вернулся к нам с мышкой в зубах и положил ее на колени Джесс, чтобы она бросила ее опять.

Я была рада хоть несколько минут поговорить на какую-нибудь тему, не имеющую отношения к «Care4».

– Как поживает Линда? – спросила я.

Подруга Джесс, с которой она собиралась заключить брак, была педиатром. Мы трое обычно ужинали вместе по нескольку раз в месяц. Мне очень нравилась Линда. На следующее лето была запланирована свадьба Линды и Джесс.

– У нас с ней все хорошо. Если не считать того, что на День благодарения мы собираемся в гости к ее семье.

– А что, это представляет собой проблему?

– Они живут в округе Орендж, и мне предстоит четыре дня наслаждаться прекрасной погодой и дорогими ресторанами, плавать в огромном бассейне с эффектом бесконечной перспективы и выслушивать множество неприятных вопросов по поводу того, как долго мы еще будем продолжать наши нетрадиционные отношения.

– Не говори мне, что неприятие однополых союзов все еще актуально.

Джесс отпила шотландского виски.

– Среди республиканцев городка Ньюпорт-Бич? Еще как. Особенно потому, что они убеждены: любящая партнерша собирается заключить брак с Линдой лишь для того, чтобы унаследовать их миллионы. С людьми, у которых есть деньги, всегда так. Они убеждены, что если у тебя их нет, то тебе наверняка хочется их заполучить, и чем больше ты уверяешь их, что это не так, тем крепче становится их убежденность, что все так и есть.

Я подобрала игрушечную мышку, опять бросила ее и стала смотреть, как кот бежит за ней по полу, стремительно перебирая серыми лапками. Вот кто точно знает, кого именно он преследует, у кого нет никаких сомнений на этот счет, с завистью подумала я.

– А ты не можешь откосить от этого визита?

– Нет. Мы проводим с ее семьей каждый День благодарения. Так мы с Линдой договорились. Несмотря на то что ее отец все так же отказывает мне в доступе на поле для гольфа, где играет он сам, – поле, принадлежащее одному из этих эксклюзивных клубов для старых дружков со связями, которые скорее задохнутся от собственной эксклюзивности, чем согласятся допустить в свой состав того или ту, кто отличается от них.

– Ну так пусть задыхаются.

Я допила свой виски. Члены кружка уже собирали свои книги и еду. Вскоре магазин опустел.

– Тебе пора идти, Джесс, я могу закрыть магазин сама.

– Мне надо еще несколько минут, – сказала Джесс. – Надо закончить кое-какую бумажную работу.

Поднявшись в свой кабинет, я нашла номер телефона Бренды. Если ее муж приезжал в штаб-квартиру «Care4», то мне хотелось узнать зачем. Но сначала я набрала другой номер.

– Привет, незнакомец, – сказала я.

– Никки?

– Вьетнамская кухня, – сказала я. – Откуда ты узнал, что я ее люблю?

В голосе Итана послышалась радость.

– Одна девушка, с которой я познакомился случайно, сказала мне, что предположения строят все. И что-то насчет того, что вопрос заключается только в том, верны они или нет.

– Девушка, с которой ты познакомился случайно? Насколько я понимаю, как правило, это весьма надежный источник информации.

– Значит… я не ошибся?

Я ответила вопросом на вопрос:

– Сегодня вечером ты свободен?

– Конечно, – с удивлением в голосе ответил он. – То есть из-за этого мне придется бросить моих друзей, с которыми мы вместе участвуем в викторине, а это означает, что они, по всей вероятности, проиграют, но они это переживут. Честно говоря, проигрыш в таких викторинах для нас – обычное дело, независимо от того, участвую в них я или нет. По-моему, в этом виноваты задаваемые вопросы. Они слишком поверхностны.

– Скажи мне, где мы встретимся, – сказала я, – и я буду там через час.

Повесив трубку, я почувствовала себя лучше. Мне хотелось опять увидеть Итана. Хотелось поговорить о книгах, посмеяться вместе с ним или прислониться к его плечу, хотелось почувствовать, как меня обнимает его рука, молчать и не принимать никаких решений. Мне даже не хотелось читать ресторанное меню. Я снова сняла телефонную трубку и набрала номер Джонсон. Ответа не было. Что ж, попробую позвонить ей позже.

Приходите ко мне туда сегодня вечером в десять. Я вам все объясню.

Но в десять вечера было уже слишком поздно. Слишком поздно для того, чтобы Карен могла мне что-то сказать, слишком поздно для того, чтобы я могла ее спасти.

В тот день на ее прелестном лице был написан страх, а взгляд выражал досаду и беспомощность. Досаду, потому что я столь многого не знала и не понимала. И беспомощность, потому что сама она, напротив, знала столь много.

И я позволила ей уйти и умереть.

Я налила себе еще виски и начала снова просматривать фотографии, которые разглядывала уже столько раз, что у меня было такое чувство, будто я знаю каждого из изображенных здесь людей. Кто они? Почему хотят причинить зло тем, кто ни в чем не повинен? Красивый мужчина с взъерошенными волосами, выходящий из мечети. Женщина с печальными глазами и затравленным выражением на лице, сфотографированная в тот момент, когда она подняла ногу для следующего шага и ее конский хвост черных волос развевался на ветру. Тщедушный мужчина, бьющий по футбольному мячу на какой-то заасфальтированной площадке. Женщина с круглым решительным лицом и высоким лбом, сидящая в ресторане, поднося вилку ко рту. Крутой на вид мужчина в плаще, спешащий куда-то с сумкой в руке.

На одной из фотографий я остановилась. Мужчина с дыркой на месте одного из передних зубов. Тот самый, который улыбался на нечетком газетном снимке. Тот самый, который, как писали в газетах, был теперь мертв. Что это значит? Какая тут связь? Я вглядывалась в его фото, чувствуя, что от меня что-то ускользает. Я постаралась подавить досаду, вызванную ощущением собственного бессилия, и заставила себя рассуждать логически, перебирая возможные варианты.

Вариант первый: он действительно был блогером, который выступил против правительства и по какой-то причине покончил с собой, как утверждала полиция. Вполне возможно. Семьи часто не соглашаются с версией о том, что кто-то из их членов совершил самоубийство. Справедливо это или нет, но, когда кто-то кончает с собой, это вынуждает его родных задавать себе разные неприятные вопросы. Куда проще думать о его смерти как об убийстве, которое они не могли предотвратить.

Вариант второй: он и в самом деле был чем-то вроде журналиста, и его вдова была права, когда утверждала, что он был убит, что могло произойти по самым различным причинам. Возможно, он просто-напросто написал что-то такое, что заварило какую-то кашу, не имеющую отношения к моему нынешнему расследованию. Или же он разозлил каких-то местных гангстеров, быть может, потому, что проигрался и не смог выплатить долг. Если ты ведешь блог, разоблачающий коррупцию, это не обязательно означает, что ты во всех отношениях святой.

Вариант третий: он был вовсе не блогером, а занимался чем-то куда более пагубным и зловещим. Если он состоял в какой-то террористической ячейке, он вполне мог струхнуть и попытаться дать задний ход, из-за чего его и убили. Или же до него добралась правительственная служба безопасности. Египетские спецслужбы славились своей безжалостностью даже на переполненном насилием Ближнем Востоке. В последние годы он убили тысячи людей, часто по малозначащим причинам или вообще без причин. Если они подозревали, что какой-то блогер имел пусть даже самые косвенные связи с джихадистами, его жизнь не стоила и ломаного гроша.

Погибнут люди.

Карен сказала мне, что, какие бы догадки я ни строила, в действительности дело обстоит еще хуже. Если существует план какого-то террористического акта и люди на этих снимках в нем замешаны, то против кого же он будет направлен? Шла уже последняя неделя октября, а я по-прежнему не знала, кто будет мишенью того, что запланировано на 1 ноября, к какому важному рубежу вплотную подошла «Care4» и при чем здесь эти снимки. Но почему меня не отпускает нервирующее чувство, будто я что-то упускаю из виду?

Я опять перелистала фотографии, отмечая про себя то, что они были сделаны в разных странах и что на них виднеются надписи на разных языках. Что же запланировано на 1 ноября? Чего именно я не вижу?

И чувство, что я упускаю из виду что-то важное, обострилось, как никогда.

* * *

В моем кабинете уже царил полумрак. Приближался срок перехода на зимнее время. Я еще раз позвонила Бренде и опять наткнулась на ее голосовую почту. Мысленно перебирая свои наряды, чтобы выбрать то, в чем я пойду во вьетнамский ресторан, я решила, что свяжусь с ней завтра. Мне было нужно время для того, чтобы до ужина успеть принять душ и немного подкраситься. Я не видела Итана уже довольно давно, и мне хотелось предстать перед ним в самом лучшем виде. За окном было полно машин и людей. На той стороне улице вторым рядом припарковался черный микроавтобус с непроницаемо затонированными окнами. «Мерседес спринтер», из тех, которые используются в качестве маршрутных такси для пассажиров, едущих из аэропорта, или развозящих теннисные команды частных школ.

Из микроавтобуса вышли трое мужчин в костюмах.

Значит, это не теннисная команда.

Все трое подошли к переходу через улицу.

Один из них нажал на кнопку на светофоре, чтобы перейти через дорогу.

Они стали ждать. я продолжала смотреть на них.

Наконец зажегся разрешающий сигнал, и все трое перешли улицу.

Они прошли перед моим мотоциклом, который я запарковала на тротуаре рядом с книжным магазином, и один из мужчин кивком показал на него.

Они продолжали идти в сторону магазина.

Я смутно услышала, как что-то разбилось. Кружка, которую я держала в руке, упала на пол. Я торопливо нажала на кнопку интеркома и напряженным голосом проговорила:

– Джесс? Ты еще здесь? – молясь о том, чтобы она не ответила. Если не ответит, значит, она уже ушла домой.

Мужчины уже подошли почти к самой двери.

Я услышала из интеркома будничный, спокойный голос Джесс:

– Да? Что случилось?

Мое сердце гулко колотилось. Опасность. Не гипотетическая, не такая, которая грозит издалека, а которая совсем рядом.

– Когда я нанимала тебя, – сказала я, – то по твоей просьбе пообещала, что никогда не буду стоять у тебя над душой, помнишь?

В ее голосе зазвучала растерянность:

– О чем ты?

– Я хоть раз приказывала тебе что-то сделать?

Она явно растерялась еще больше.

– Никки, о чем…

– Теперь я тебе приказываю: ты должна спрятаться так, чтобы тебя никто не увидел. И что бы ты ни увидела или ни услышала, не шевелись.

– Никки, о чем ты? Ты меня пугаешь.

– Прячься, – прошипела я.

Трое мужчина уже стояли у входа в магазин. Один из них выступил вперед и начал открывать дверь, которая не была заперта.

Они вошли в магазин.

Я влезла на свой письменный стол, держа в руке конверт с фотографиями. Одна потолочная панель держалась слабо. Я положила на нее конверт, поставила панель на место, слезла со стола и отперла сейф.

Мониторы показывали, что трое мужчин разошлись по магазину.

Я достала из сейфа доработанное мною помповое ружье системы «Ремингтон». Я отделила от него ружейную ложу из древесины и приделала вместо нее складную ложу из нержавеющей стали и пистолетную рукоятку. Это сделало ружье более портативным и более удобным для стрельбы с небольшого расстояния. Я действовала быстро, заряжая ружье патронами из двух разных коробок: то из одной, то из другой. Я еще раз посмотрела на мониторы. Самый крупный из трех мужчин стоял у двери в кабинет на первом этаже, которая теперь была закрыта. Двое остальных ходили по магазину. Мужчина у двери подергал за ее ручку. Дверь была заперта.

Он начал поворачиваться.

Я вздохнула с облегчением.

Он развернулся и с силой ударил в дверь ногой. Я смотрела, пытаясь не думать о двери в спальню в коттедже «Нарвал коттеджиз», взломанную таким же мощным ударом ноги. Мужчина вошел в кабинет. Джесс было не видно, и мои глаза метнулись сначала к письменному столу в задней части маленькой комнатки, потом к дивану у стены напротив двери и наконец к ширме в японском стиле из трех соединенных шарнирами панелей в углу. Джесс прячется либо под столом, либо под диваном, либо за ширмой.

Больше ей было негде прятаться.

Крупный мужчина повернулся к ширме, подошел к ней ближе. Диван, письменный стол или ширма. Один шанс из трех, что она выбрала плохой вариант. Как при игре в карты, вот только ставки здесь были неизмеримо выше, чем в любом казино.

Он сделал еще один шаг и приблизился к ширме на расстояние вытянутой руки.

Он выбросил руку вперед и рывком отбросил ширму в сторону.

За ней была голая стена.

Осталось два места.

Взгляд амбала уперся в диван. Темно-бордовая обивка, цилиндрические короткие ножки, достаточно высокий, чтобы под ним мог спрятаться человек, но чтобы увидеть того, кто прячется, надо было нагнуться в три погибели.

Мужчина подошел к дивану и опустился на корточки.

Одно из трех возможных укрытий отпало, осталось два. Теперь шансы были пятьдесят на пятьдесят.

Я с отчаянием увидела под диваном какое-то движение, как будто Джесс двинула рукой, чтобы убрать ее в глубину, подальше от глаз. Мужчина тоже заметил это движение. Он наклонился ниже, чтобы видеть пространство под диваном лучше, опираясь при этом одной рукой об пол, и его крупное тело заметно напряглось. Еще движение.

Из-под дивана с сонным видом вылез кот Бартлби, подняв серый хвост.

Амбал раздраженно махнул рукой и с силой отпихнул кота в сторону.

Прежде чем Джесс взяла к себе Бартлби, он содержался в приюте для животных. Невозможно было сказать, что он пережил в ранний период своей жизни. По натуре он был общительным котом, который также ценил и свое личное пространство, особенно после дневного сна. Да и кому бы понравилось, если бы тебя с силой пихнули? Бартлби ответил на грубый тычок амбала, разодрав когтями его руку, причем движение это было таким быстрым, что я едва успела его заметить. На руке мужчины появились глубокие царапины, из которых тут же потекла кровь. Он вскочил на ноги, ругаясь, хотя звуков монитор передать не мог. Он попытался садануть Бартлби ногой, но кот уже успел пробежать половину расстояния до двери. Мужчина погнался за ним, держа разодранную руку другой рукой, и снова взмахнул ногой, но у этого второго его пинка было еще меньше шансов попасть в Бартлби, чем у первого. Амбал снова появился на предыдущем мониторе, он стоял между книжными стеллажами, тряся головой от боли и отвращения, потирая окровавленную руку. Кот исчез. Вероятно, Бартлби знал пространство магазина еще лучше, чем я сама, и если он не хотел, чтобы его нашли, его никто не найдет.

Мужчина злобно опрокинул один из столов. Обыск был отложен.

Я сразу же позабыла про свое облегчение, когда увидела, что мужчины перегруппировалось и повернулись к двери с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», ведущей на лестницу, по которой можно было подняться наверх, ко мне. Я оставила ее незапертой. На следующем мониторе они уже поднимались. Вид у них был решительный, но шли они неспешно.

Теперь у каждого из них был в руке пистолет.

Следующий ход был за мной.

Прижав приклад ружья к плечу, я встала на колени за открытой дверью сейфа, так что ее сталь закрывала большую часть моего тела. На линии огня не было никаких препятствий: отсюда я могла стрелять прямо в дверь.

Первый из трех мужчин поднялся на самый верх лестницы.

Заряжая ружье, я чередовала пулевые патроны патронами с картечью. Всего их было шесть штук. Патрон с картечью пробьет в полуторадюймовой фанере круглый, состоящий из дыр узор диаметром в двенадцать дюймов. Пулевые патроны могли проделать в дереве с твердой древесиной дыру размером с кулак или остановить нападающего тысячефунтового гризли. Скорострельность моего помпового ружья зависела от того, насколько быстро я смогу передергивать затвор и нажимать на спусковой крючок. Если мне захочется, я смогу менее чем за три секунды выстрелить шесть раз.

Я дышала – вдох, выдох, вдох, выдох, стараясь замедлить свой пульс.

Время потекло медленнее, и его ощущение стало более острым.

Первый же из трех мужчин, который войдет в эту дверь, умрет.

Это было совершенно точно. Не успеет он сделать и шага, как я всажу в него стальную пулю длиной в два с половиной дюйма, летящую со скоростью 1500 футов в секунду. И неважно, если под пиджаком у него кевлар. Пуленепробиваемый жилет защищает отнюдь не всегда. Металлические пули из моего ружья прошьют его как джинсовую ткань.

Проблема заключалась в остальных двух мужчинах. Будет перестрелка. Хаос. Пули будут летать повсюду, и многое будет зависеть от того, насколько они опытные стрелки. От того, как они будут реагировать, когда их товарищ рухнет навзничь головой к ним с дырой в груди размером с грейпфрут. От того, ударятся они в панику или нет. Еще больше будет зависеть от простого везения, от того, куда попадут их и мои пули. Их было трое, но у меня было ружье и хорошая оборонительная позиция. По моему разумению, это давало мне равные с ними шансы пережить следующие две минуты.

Первый мужчина стоял уже перед самой дверью. Я передернула затвор и сделала вдох. И выдох.

Время пришло.

И тут мужчина, стоящий у двери, сделал нечто странное.

Он опустился на колени, слово завязывая развязавшийся шнурок. Он кладет пистолет на пол, поняла я. Потом он встал и сунул руку за пазуху пиджака. У меня в голове промелькнула тревожная мысль, что сейчас он достанет оттуда взрывное устройство, которое собирается применить и о котором я не подумала.

Он поднял голову и посмотрел прямо в объектив видеокамеры, укрепленной над дверью. У него было лицо отпетого головореза, острый подбородок и очень светлые глаза. Он поднял к объективу камеры то, что достал из-за пазухи. Прямоугольник глянцевой бумаги. Моментальный снимок, сделанный «Полароидом». Мужчина вытянул руку вверх, и фотография медленно заполнила весь монитор. И тут я все поняла. Освещение, при котором был сделан снимок, было не самым лучшим, и качество съемки было неважным. Но лицо, которое было на нем изображено, я узнала бы везде, независимо от качества освещения и четкости либо размытости деталей. Это лицо было мне так же знакомо, как и мое собственное.

Я смотрела на лицо моего брата.

34

Держа ружье у бедра, я подошла к двери, открыла ее и отступила назад. Все трое стояли передо мной, не пытаясь выйти за пределы линии огня моего ружья, их пистолеты были немного опущены. Я не собиралась в них стрелять, и, что было еще хуже, они это знали.

– Никки, – сказал первый мужчина, входя в комнату, двое остальных последовали за ним. – Мы хотим с тобой поговорить.

Я подняла ружье так, что дуло оказалось менее чем в двух футах от его груди.

– Где он?

– Мы можем войти? – У него был восточноевропейский акцент.

Я отступила назад и повторила:

– Где он?

– Всему свое время. Так мы можем войти?

– Не играй со мной, – резко сказала я. – Не делай вид, будто ты зашел сюда просто затем, чтобы поискать первое издание какой-то книги. Он у вас? Где он?

– Похоже, ты встревожена. Надеюсь, ты случайно не застрелишь меня.

– Когда я застрелю тебя, это будет отнюдь не случайно. Говори, где он?

– Твой брат находится в надежном месте.

Один из двоих ухмыльнулся:

– Он передает привет своей старшей сестре.

Тот, кто сказал это, был тем самым амбалом, который выбил ногой дверь на первом этаже. Я с удовлетворением увидела краснеющие на его руке следы от когтей Бартлби. Из всех троих он был самым молодым – за двадцать, но меньше тридцати, и самым здоровенным – ростом где-то шесть футов три-четыре дюйма, с телосложением и повадками хоккейного нападающего. Вид у этого парня был такой, словно он везде ищет драки и уходит разочарованным, если не находит подходящего для этого повода. Его лицо было рябым от следов юношеских угрей, а волосы – длинными и сальными, словно он специально их чем-то смазал.

Я проигнорировала его и обратилась к первому мужчине. Судя по всему, именно он был их главарем.

– Чего вы хотите?

– Мы хотим поговорить с тобой.

– Так говорите.

Он пожал плечами, и в его светлых глазах не отразилось ничего.

– Нам надо задать тебе несколько вопросов по поводу того, что тебе стало известно. Затем, если твои ответы нас удовлетворят, мы все спокойно разойдемся по домам.

– Я не скажу ни слова, пока не увижу своего брата.

Он улыбнулся:

– Ничего другого мы и не ожидали.

Ожидали. С чувством бессилия я поняла, что все, что я делаю и говорю, только играет им на руку.

– Хорошо. Привезите его сюда.

– Нет, это мы поедем к нему, – поправил меня главарь этой троицы. – Опусти ствол. Ты поедешь с нами.

Я засмеялась:

– Еще чего!

Его глаза были неестественно светлые, а их взгляд был равнодушен, как у рептилии.

– Ты неправильно понимаешь ситуацию. Возможно, я был слишком вежлив, – сказал он.

Улыбка сползла с его лица, и он четко произнес, выговаривая слова с чуть заметным акцентом:

– Давай попробуем еще раз. Положи ружье и езжай с нами, иначе наш приятель, который сейчас присматривает за твоим младшим братом, ножовкой отпилит ему ступни.

Я задумалась, пытаясь найти выход из этой ситуации. Но выхода у меня не было. Это знали и они, и я. Я могла сделать вид, что у меня есть выбор, но не стала этого делать и пожала плечами. Бессмысленно тянуть время. Чем скорее я смогу добраться до Брэндона, тем лучше. Я положила ружье на пол.

– Тогда едем.

– Сначала мы тебя обыщем, – сказал амбал.

И он начал ощупывать меня, причем, в отличие от Руби, отнюдь не старался быть корректным. Я чувствовала, как его руки лапают меня во всех местах, где мне совсем не хотелось чувствовать чужие мужские руки. Он обыскивал меня, не торопясь, ухмыляясь, когда ему попадались мой «Дерринджер», моя маленькая дубинка, мой кастет. Он бросил все это на стул и снова ухмыльнулся, глядя на меня:

– Что такая миленькая маленькая сучка, как ты, делает со всей этой прикольной фигней? Нравятся игры?

Я чувствовала его кислое дыхание на моем лице. С такими повадками и таким угреватым лицом в подростковом возрасте ему вряд ли было легко находить девушек, которые соглашались бы с ним встречаться.

Третий мужчина, невысокий, кряжистый, с бритой головой, громил мой кабинет, обыскивая его. Раздался грохот, когда он опрокинул на пол мой шкаф для бумаг. Через несколько минут он вернулся, держа в руке мою сумку.

– Ничего из того, что нам нужно.

Некоторое облегчение от того, что он не сумел найти фотографий, тут же сошло на нет, когда я подумала о том, что это, возможно, уже не имеет значения. Увижу ли я когда-либо эти фотографии опять, узнаю ли, что именно мне пыталась сказать Ли?

Они провели меня на первый этаж и вывели на улицу. Коротышка, учинивший разгром в кабинете, сел за руль и включил зажигание. Приборная панель засветилась. Амбал сел сзади, а тот, у которого были неестественно светлые глаза, рядом со мной. Микроавтобус влился в поток машин и нырнул во мрак.

* * *

Мы ехали по Телеграф-авеню на юг, в сторону Окленда. Водитель вел машину аккуратно. Он ехал, не превышая скорости, останавливался на желтый свет, пропускал пешеходов на «зебрах», короче говоря, вел себя так, чтобы у дорожной полиции не появилось ни малейшего повода его остановить. Скорее всего, они держат Брэндона на каком-нибудь складе или в пустующем здании. Вероятно, в таком, которое они арендовали несколько недель или дней назад для подобных дел. Я не пыталась с ними заговорить, в этом не было смысла. Огни центра Окленда все приближались. Был вечер четверга, везде множество людей, в магазинах вечерние скидки на алкоголь, ужины в ресторанах, концерты. Затем огни центра остались позади, улицы сделались грязнее, машин стало меньше. Мы проехали мимо рядов одноэтажных частных домов, обшарпанных многоквартирных зданий, заросших сорняками пустырей, находясь в той части Окленда, куда сотрудники компаний индустрии информационных технологий не заглядывали и куда не текли деньги из этой сферы. Эти улицы были мне знакомы.

Я поняла, куда мы едем, отнюдь не на какой-то склад. Они держали моего брата в самом очевидном из всех возможных мест – в его собственной квартире.

Микроавтобус остановился на обочине. Водитель не выключил двигатель и остался сидеть на своем месте. Тип с неестественно светлыми глазами открыл дверь, сидевший за моей спиной амбал тоже подвинулся к выходу. Они шли по обе стороны, не спуская с меня глаз. Мы вошли в дом, и микроавтобус уехал. Видимо, где-то была протечка или лопнула труба, потому что с потолка вестибюля медленно и мерно, со стуком метронома, капала вода. Флуоресцентные лампы мерцали, по полу пробежала крыса, дергая из стороны в сторону голым хвостом.

Мы двинулись вверх по лестнице.

Амбал шел впереди, а тот, у кого были чересчур светлые глаза, – сзади.

У меня по-прежнему не было выбора.

В первое мгновение мне показалось, что все в квартире обстоит как обычно – та же грязь, тот же тяжелый запах несвежего табачного дыма. Брэндон, как обычно, сидел на своем диване. Вот только руки и ноги у него были связаны клейкой лентой. Рядом с ним сидел мужчина со светло-русыми волосами, в темно-сером костюме и играл в какую-то игру на своем смартфоне. Он поднял голову, посмотрел на нас и положил телефон на диван. Его лицо было покрыто искусственным загаром из солярия, зубы казались чересчур белыми, как будто он каждое утро полоскал их с отбеливателем. Все остальное было таким же грязным и убогим, как и всегда: переполненные пепельницы, из которых вываливались окурки, и пустые коробки из-под пиццы.

– Ник?

– Брэндон!

Я хотела подбежать к нему, но амбал схватил меня за плечи. Он был чрезвычайно силен и удержал меня на месте без труда и даже смеясь. Я заставила себя расслабиться, поскольку не хотела доставлять ему удовольствие своими попытками вырваться. Его пальцы продолжали больно стискивать мои руки и после того, как я перестала двигаться. Мужчина с неестественно светлыми глазами привез из магазина мою сумку. Он высыпал ее содержимое на журнальный столик и с некоторым интересом посмотрел на мою «беретту».

– С тобой все в порядке? Они не причинили тебе вреда?

Брэндон улыбнулся, и я увидела в его глазах все тот же мягкий юмор.

– Вреда? Нет, Ник. Я скучал. Сидел здесь совсем один, не с кем было даже словом перемолвиться.

Я повернулась к мужчине со светлыми глазами:

– Как мне тебя называть?

Он оторвал от меня глаза и пожал плечами:

– Если хочешь, можешь звать меня Джозефом.

– Отпусти его, Джозеф. Потом делай со мной что хочешь. Он тут ни при чем.

– Мы можем делать с тобой что хотим и сейчас. Мы не заключаем сделок. К тому же он твоя плоть и кровь, а значит, он тут при чем.

– Чего вы хотите?

Он уставился на меня взглядом василиска:

– С кем ты говорила, Никки?

– В каком смысле – говорила? О чем?

Джозеф подошел к журнальному столику. Я заметила, что на полу лежит объемистый чемоданчик. Джозеф положил его на столик и осторожно открыл. Провода. Зажимы и какой-то большой металлический куб размером с коробку для обуви.

Аккумулятор.

– Я ни с кем не говорила, – сказала я. – Ни о чем из этого дела.

Он покачал головой:

– Забудь об этом. Не трудись. Мы все равно применим к тебе эту штуку. И будем использовать ее всю ночь, то на тебе, то на твоем брате. Пока не убедимся, что ты не скрываешь ничего, что нам нужно узнать.

Амбал ухмыльнулся:

– Причем мы никогда не обращаем никакого внимания на то, что говорят в первый час. Для нас это всего лишь ознакомительная беседа.

– Уверена, что это доставляет тебе массу удовольствий, – сказала я.

Его ухмылка сделалась еще шире. Он этого не отрицал.

Они усадили меня в одно из кресел. Им понадобилось минуты две, чтобы скрутить мои руки и ноги с помощью клейкой ленты. Они работали старательно, а я не пыталась сопротивляться, даже когда Джозеф надел на мои руки чуть повыше связанных клейкой лентой запястий зажимы. Я просто смотрела, как их тупорылые зубчатые челюсти смыкаются вокруг моих предплечий.

Он поднял какую-то штуку. Капа[60].

Я посмотрела на нее.

– Зачем это?

– Нам нужно, чтобы ты могла говорить. Когда придет время.

Я покачала головой, пытаясь не обращать внимания на оставшиеся на резине заметные следы зубов:

– Нет.

Джозеф продолжал смотреть на меня. Его глаза были почти бесцветными.

– Ты когда-нибудь видела, как человек откусывает себе язык?

Я подумала над этим и покорно открыла рот. Почувствовала кислый вкус резины и подумала: интересно, сколько людей до меня сидели вот так с капой в зубах, чувствуя, как зубья металлических зажимов вонзаются в их плоть, и зная, что их ждет? Брэндон заговорил без своей обычной небрежности в голосе:

– Пожалуйста, ребята. Не мучайте ее. Лучше сделайте это со мной.

Я попыталась сказать, чтобы он заткнулся, но мой голос был приглушен капой во рту, так что я смогла только что-то неразборчиво промычать. Амбал засмеялся:

– Не беспокойся, торчок. Тебе тоже достанется. Но сначала мы попотчуем током твою кичливую сучку сестру.

– Прежде чем мы начнем, – сказал Джозеф, – я окажу тебе услугу. Скажу тебе кое-что важное. Пять секунд. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я молча смотрела на стену перед собой.

– Столько продлится первый сеанс. Это единственный раз, когда я буду сообщать тебе длительность сеанса. И первый будет самым коротким. Помни об этом, когда будешь пытаться считать до пяти.

– Пожалуйста, – снова сказал Брэндон, уже громче.

– Заткнись!

Мужчина в темно-сером костюме отвесил ему крепкую затрещину. Голова моего брата дернулась назад. Я ухитрилась вскочить на ноги, но амбал засмеялся и без малейшего труда толкнул меня обратно в кресло. Я перестала сопротивляться и сосредоточилась на том, что меня ждало, стараясь унестись мыслями далеко-далеко из этой комнаты, от этих мужчин, от вкуса резины во рту и холодного металла зажимов на моих руках. Все трое глазели на меня, им было любопытно, как будто перед ними была лабораторная мышь. Они желали посмотреть, как я буду себя вести. Амбал пялился на меня с особым вниманием, плотоядно, почти похотливо, с жадным нетерпением, как будто я танцевала стриптиз для него одного.

– Готова? – спросил Джозеф.

Провода шли к зажимам на моих руках от панели управления, которую он держал в обеих руках, словно это был пульт дистанционного управления от модели самолета.

Я не ответила.

Он повернул регулятор напряжения, впился в меня глазами и включил рубильник.

Все мое тело, руки, ноги, лицо заполнил жидкий огонь, который охватил мое тело и внутри, а лицо было охвачено пламенем где-то под кожей. Мне казалось, что мои глаза сейчас выскочат из орбит, а все внутренние органы зажаты, как в тисках, и вот-вот превратятся в кашу. Я смутно осознавала, что мои зубы глубоко вонзились в резину, заполняющую мой рот. Я не знала, сколько секунд прошло: одна или все сто. Пространство и время перестали существовать. Существовала только боль, и больше ничего.

Боль исчезла так же мгновенно, как и началась.

Я снова начала осознавать окружающий мир. Почуяла запах горелого мяса и выплюнула изо рта капу. Внезапно я поняла, что кричу, и заставила себя замолчать, но вопли продолжались, и я поняла, что это вопит мой брат. Амбал смотрел на меня еще более жадно и плотоядно.

– Некоторые люди обмачиваются даже от первого сеанса. Ты обмочилась?

Брэндон все еще истошно кричал. Мужчина в темно-сером костюме дал ему еще две крепких затрещины. Брэндон замолк, на щеках его выступили ярко-красные следы от ударов. Мужчины уже снимали зажимы с моих рук и надевали их на предплечья моего брата.

– Не делайте этого, – сказала я. – У него слабое сердце. Это его убьет.

Амбал снова посмотрел на меня:

– Твоему братцу-торчку следовало бы молиться о том, чтобы у него случился сильный сердечный приступ и он отдал концы. Это стало бы самым удачным днем в его никчемной жизни.

Я уже знала, что попытаюсь остановить их. И они тоже это знали – я видела это по их лицам. Но мне было все равно. Моя «беретта» лежала на журнальном столике, и, возможно, мне все-таки удастся до нее добраться.

– Готов, торчок? – спросил Джозеф. – Пять секунд. Столько же, сколько получила твоя сестра.

Он снова покрутил ручку регулятора напряжения. И его рука потянулась к рубильнику.

Я сделала вдох. Выдох. Напряглась на кресле.

Входная дверь вдруг открылась.

Мы все пятеро удивленно повернулись к ней. Это был Эрик со своим зеленым ирокезом. Он стоял в дверях, и вид у него был такой же удивленный, как и у нас. Амбал пришел в себя первым и, бросившись к двери, закрыл ее за ним. Джозеф вскочил, злобно уставившись на Эрика:

– Как ты сюда попал?

Эрик повернулся к Джозефу и медленно закурил сигарету. Он был в таком состоянии, что ничего не соображал. Его зрачки превратились в блестящие черные точки. В одной руке у него был развернутый шоколадный батончик «Твикс», а в другой – пропитанный жиром бумажный пакет с едой из «Макдоналдса». Он медленно сделал два шага внутрь комнаты.

– У меня есть ключ, – сказал он. – Я просто отпер дверь.

Он передвинул свою сигарету в уголок рта и поднял латунный ключ, словно желая предъявить доказательство.

– Ты дал ему ключ от квартиры? – вскричала я. – В самом деле?

– Ему же некуда было податься, Ник, – оправдывался мой брат.

– Что тут происходит?

Эрик подозрительно огляделся по сторонам. Должно быть, он укололся совсем недавно. Это было очевидно, поскольку на его лице не было выражения смертельного ужаса. Любой нормальный, не обдолбанный человек на его месте тут же со всех ног бросился бы бежать из квартиры. Но Эрик, хотя и под кайфом, все же не был слеп. Когда он наконец заметил трех незнакомых мужчин, на его лице появилось смутное беспокойство.

– Это что, полицейский налет?

Амбал рассмеялся:

– Это просто торчок номер два, вот и все.

– Эй, чувак! – сказал Эрик. – Пошел ты знаешь куда? Никакой я не торчок.

Он медленно откусил кусочек от своего «Твикса», и шоколадные крошки посыпались ему на рубашку.

– Кто все эти люди, Брэндон?

Он присмотрелся к моему брату внимательнее и увидел клейкую ленту и зажимы на его руках. Он не был глуп, хотя и находился под воздействием героина. Его инстинкт самосохранения вмиг проснулся, он быстро оглядел комнату.

– Я вернусь позднее, – сказал он и попятился к двери.

– Погоди! – крикнул Джозеф. – Возьми вот это, чтобы забыть то, что ты тут видел.

Эрик посмотрел на него и увидел пачку стодолларовых бумажек в левой руке Джозефа, которую тот протягивал ему. Уже дойдя почти до самой двери, он остановился, не сводя глаз с пачки денег в протянутой руке.

Стодолларовые купюры… Соблазн был неодолим.

– Вероятно, тебе лучше бежать отсюда, Эрик, – посоветовала я. – Прямо сейчас.

Но вместо этого он двинулся к Джозефу, загипнотизированный видом наличных.

– Это все мне?

– Все тебе, – согласился Джозеф.

Он взял с журнального столика мою «беретту» и выстрелил Эрику в голову.

«Беретта» стреляла пулями, обладающими огромной силой поражения, и сейчас такая пуля на выходе разворотила Эрику затылок. Он умер мгновенно, кровь брызнула на обшарпанную грязно-белую стену, образовав пятно радиусом в пять футов. Пакет из «Макдоналдса» упал на пол, из пропитанной жиром бумаги высыпалась картошка фри, вокруг еды растекалась лужа крови. Мой брат опять истошно завопил:

– Вам не было нужды это делать!

Я пыталась понять, как это изменило положение дел. Выстрел был громким, но обитателям этих мест выстрелы не в новинку – перестрелки между соперничающими бандами и наркоторговцами происходили здесь постоянно, и многие местные жители питали сильнейшее нежелание привлекать к делу полицию, каков бы ни был повод. Всегда были шансы, что, услышав шум, кто-нибудь все-таки вызовет копов, но я на это не рассчитывала. По всей вероятности, эти наемные убийцы выполняли заказы вроде нынешнего, путешествуя по всему миру, так что здешние места были им незнакомы. Они находились в квартире, где был труп и имелось достаточно улик, чтобы упечь их в тюрьму по обвинению в дюжине различных преступлений. На вид Джозефу было что-то около сорока пяти лет, и, судя по всему, за свою карьеру он натворил немало ужасных дел. Киллеры не доживали до сорока лет, если не обладали хотя бы толикой осторожности.

Напряженно пошептавшись, они, похоже, пришли к общему решению. Джозеф оглянулся и посмотрел на меня.

– Вам двоим повезло, – сказал он. – Вы только что избежали весьма долгой ночи.

– Вы нас отпускаете? – с облегчением спросил Брэндон. Амбал расхохотался:

– Если хочешь, можешь назвать это и так.

– Что вы собираетесь делать?

– Именно то, зачем мы сюда и пришли, – ответил Джозеф. – Мы собираемся использовать вас двоих для того, чтобы выстроить историю. Вот только мы сразу перейдем к последней главе.

Амбал достал из чемоданчика еще два предмета: небольшой кожаный футляр размером с книгу в твердой обложке и какой-то тонкий, похожий на трубу, двухфутовый предмет, завернутый в ткань. Джозеф расстегнул молнию на футляре, и на черной замше заблестел ряд шприцев.

– Что это? – спросил Брэндон.

Амбал хихикнул:

– Думаю, эти штуки тебе знакомы, торчок.

– Это синтетический опиоид, – сказал Джозеф, обращаясь к моему брату. – Химически он практически неотличим от героина. Во всяком случае, токсикологический анализ никакого отличия не покажет.

– Зачем вам это? – спросила я. Мне было не по себе.

Джозеф посмотрел на меня:

– Сегодня вечером ты пришла сюда и обнаружила, что твой младший брат умер от передозировки. – Он кивком показал на труп Эрика. Лужа крови под ним растеклась еще шире, лицо стало неестественно белым. – Ты увидела рядом того ублюдка, который продал ему героин, впала в ярость, достала свой пистолет и пристрелила его на месте.

– Звучит правдоподобно. А что потом? – спросила я.

– Ты осознала, что натворила. И поняла, что у тебя теперь есть только один выход.

– Да ну? И какой же?

– Тебе это должно быть очевидно. – Он неискренне улыбнулся. – Самоубийство.

– Ну конечно. Люди этому поверят.

– Разумеется, поверят. Ведь ты появилась здесь, уже будучи убийцей и зная, что тебя скоро поймают. – Он еще раз бросил взгляд на тело Эрика. – Появление этого типа, в сущности, ничего не меняет. Твой брат в любом случае умер бы сегодня вечером от передоза, а ты бы в любом случае его нашла. И на твоих руках в любом случае оказалась бы кровь Карен Ли.

Я растерялась:

– Что?!

Джозеф разворачивал ткань.

Мы все устремили взоры на предмет, который он развернул.

Это был ломик.

Один его конец был испачкан чем-то, похожим на краску. Я все поняла, и он это увидел.

– Ну что, теперь тебе ясно? Ты выслеживала ее и в конце концов вышла из себя.

– Этот дешевый номер у вас не пройдет.

Амбал ухмыльнулся:

– Нам сходят с рук дела и похуже, намного хуже. Ты бы не поверила, если бы мы рассказали тебе, какие вещи нам сходят с рук. По сравнению с ними все это просто пустяки.

– Я разговаривала с ФБР. Им все о вас известно.

Джозеф покачал головой:

– Нет, им все известно не о нас, а о тебе.

– Они поймут, что все это неправда.

– А насколько усердно они вообще будут пытаться что-то раскопать? Ведь тебя найдут в этой трущобе рядом с мертвецом, убитым из твоего пистолета. А еще они найдут ломик, испачканный кровью Карен Ли. Полагаю, для них это будет вполне очевидный случай.

В его словах было куда больше правды, чем мне хотелось бы признать, но это было неважно. Сам он думал, что у них все получится, и был достаточно уверен в своих силах, чтобы осуществить свой план. И даже если в конечном итоге это дело у них все-таки не выгорит, ни Брэндону, ни мне от этого уже не будет никакой пользы.

– Кто именно из вас убил ее? – спросила я.

Джозеф пожал плечами:

– К чему эти вопросы? Какой в них смысл?

Я посмотрела на амбала, вспомнила, как он выбил дверь ногой дверь в книжном.

– Это был ты?

Он ухмыльнулся, глядя на меня и ничего не отрицая.

– Почему ты так решила?

– Потому что тебе, как вижу, это нравится.

Он окинул меня с головы до ног все тем же голодным взглядом.

– Думаешь, мне это нравится?

– Да.

Он сделал шаг ко мне.

– Жаль, что у нас осталось так мало времени. Я мог бы так классно с тобой позабавиться…

– Забей, Виктор. Нам надо сделать еще одну работу, – сказал Джозеф. Он взял из футляра один из шприцев, сел на диван рядом с моим братом и принялся искать вену на его худой руке. Я смотрела, как он тщетно пробует найти ее, тыкая иглой.

Брэндон весело улыбнулся:

– Извини, я отработал эти вены еще десять лет назад.

– Заткнись. – Джозеф поискал вену на второй руке Брэндона, но и это ничего не дало.

Брэндон захихикал с нотками истерики, прорывающимися сквозь его неуместную веселость.

– Я стараюсь вам помогать, правда стараюсь.

– Чертов торчок! – воскликнул Джозеф, раздраженно пнув журнальный столик и опрокинув пепельницы, разнокалиберный хлам и открытый футляр со шприцами на пол.

Один из шприцев покатился по полу и остановился неподалеку от моей ноги. Я посмотрела на него. Маленький прозрачный цилиндрик, из которого торчала металлическая игла. На фоне пола он был почти неразличим.

Я вытянула вперед связанные ноги и одной ступней пододвинула шприц к себе.

– Поищи вену на его ноге, – посоветовал Виктор.

Никто из них троих не смотрел сейчас в мою сторону, а я между тем подкатывала шприц все ближе. Они все уставились на Брэндона, как будто он был чем-то вроде головоломки. Джозеф закатал одну из его штанин, поискал вену в районе лодыжки, затем осторожно вонзил иглу в его ногу. В глазах моего брата отразилось невольное удовольствие. Он обмяк на диване, в то время как я подкатила шприц ногой совсем близко. Все трое по-прежнему не спускали глаз с моего брата, который начал тяжело дышать, погружаясь в вызванное наркотиком дурманящее блаженство. Я быстро нагнулась к шприцу, прежде чем они отодвинулись от моего брата.

Я выпрямилась.

– Виктор, – сказала я. – Ведь так тебя зовут, да?

Амбал повернулся и посмотрел на меня:

– А тебе-то что?

– Ведь это был ты, верно? Это ты забил до смерти Карен.

– А почему тебя это так волнует?

– Не все ли тебе равно, почему?

Он пожал плечами:

– Ну ладно, почему бы и нет?

– Это был ты?

Он медленно кивнул.

– Знаешь, она меня умоляла. Жаль, что ты не слышала, как она молила о пощаде.

– И тебе это нравилось…

Он даже не пытался притвориться, что это не так. Только посмотрел на меня тем же голодным взглядом.

– Просто тащился.

Я видела, как за его спиной Джозеф подбирает с пола футляр и берет из него еще один шприц. Похоже, он не заметил, что одного из шприцев не хватает. Впервые в жизни я радовалась тому, что Брэндон закоренелый наркоман. Привычка к наркотикам означала высокую степень толерантности к ним. А сейчас высокая степень толерантности была равнозначна возможности выжить. Вопрос состоял в том, сколько наркотика ему вколет Джозеф. Его организм мог справиться с гораздо более высокой дозой, чем организм нормального человека. Возможно, он не умрет и от содержимого второго шприца, а если ему крупно повезет, то и от содержимого третьего. Но вряд ли хоть кто-нибудь способен выдержать больше. А между тем поначалу в футляре было шесть шприцев. Они будут вкалывать наркотик в его бесчувственное тело, пока он не перестанет дышать.

Надо спешить.

У меня не было ни одного подходящего варианта, но я должна была что-то предпринять, даже если мне придется выдержать немало лишней боли в погоне за самым незначительным шансом.

Но я все-таки решилась.

– Тебе нравится мучить женщин? – спросила я Виктора.

Он осклабился, обнажив кривые зубы и неправильный прикус. Интересно, сколько женщин отшили его с тех пор, как он был подростком? – подумала я.

– Мне нравится мучить всех.

– Как ты думаешь, у тебя получится со мной?

Он услышал прозвучавший в моем голосе вызов, его взгляд стал острее, а зрачки слегка расширились, словно на ярком свету.

– Думаю, я мог бы проделать с тобой массу вещей, от которых словил бы кайф.

Я с презрительным видом покачала головой:

– Ты просто гонишь пургу. Я знаю таких, как ты. Вы просто шакалы, и больше ничего. Вы можете справиться только со слабыми, больше вы ни на что не годитесь.

Его лицо покраснело.

– Никто не научил тебя хорошим манерам, да, моя сладкая?

Я напрягла мозги и сказала, тщательно подбирая слова:

– Твоя сладкая? Вот умора. Парни вроде тебя вечно пытались меня склеить. Жалкие неудачники. Я смеялась прямо в их безобразные рожи, прежде чем сказать «нет».

Я посмотрела прямо ему в глаза и презрительно рассмеялась.

– Точно так же, как я сейчас смеюсь в твою безобразную рожу.

Виктор облизнул нижнюю губу. Его глаза сверкнули.

– Как раз тогда, когда мы собирались подарить тебе легкую ночку, ты и напрашиваешься на тяжелую.

– Неужели ты думаешь, что мне на это не плевать? Ты можешь быть крутым, только когда у тебя в руках ломик и перед тобой тщедушная программистка весом в сто двадцать фунтов, умоляющая тебя пощадить ее жизнь. А на самом деле ты слабак.

В голосе Виктора зазвучали опасные нотки:

– Ты так думаешь?

– В глубине души ты жалкий трус, и это крупными буквами написано на всей твоей отвратительной харе.

Он больше не ухмылялся.

– Еще немного – и ты превратишь свой последний час в этой жизни в ад на земле.

За его спиной Джозеф, как вампир, пытался нащупать вену на другой лодыжке моего брата, держа в руке второй шприц. Меня пробрала дрожь: надо было спешить.

– Интересно знать, – продолжила я. – В старшей школе, когда все парни ходили на свидания, находили себе девушек, вели увлекательную жизнь – что тогда делал ты, Виктор? Поджигал кошек и отрывал крылья у жуков?

Я увидела, как его лицо вдруг резко изменилось – на мгновение его глаза затуманились, взгляд расфокусировался, как будто он начисто забыл про меня и думал о чем-то совершенно ином. Затем его взгляд снова стал осмысленным, и одним быстрым движением он выхватил из заднего кармана нож, нагнулся и грозным на вид треугольным клинком рассек клейкую ленту, которой были стянуты мои лодыжки.

– Что ты делаешь? – закричал Джозеф.

Казалось, Виктор его почти не слышал.

– На некоторое время ей понадобятся ноги, которые могут двигаться.

– Она же должна выглядеть как настоящая самоубийца!

– Тогда мы просто скинем ее с этой долбаной крыши, – мрачно бросил Виктор. – Мне все это по барабану. Никто никогда не учил эту суку не распускать язык, ну так это сделаю я.

– Нам надо поскорее убираться отсюда.

– Ты не дал мне поиграть с той последней кралей. Но на этот раз я хочу поразвлечься.

Тон у Виктора был решительный, он сжал губы. При иных обстоятельствах это могло бы показаться смешным – он вел себя как капризный ребенок, спорящий с отцом, есть ли у них время, чтобы зайти в магазин игрушек, прежде чем пойти домой. Вот только этим ребенком был здоровенный социопат.

А магазином игрушек была я, что делало ситуацию совсем не смешной.

– Ладно, – неохотно согласился Джозеф. – Но давай побыстрее.

Он удовлетворенно крякнул, найдя вторую вену. Тело Брэндона напряглось, веки задрожали, в нем не осталось ни малейшего проблеска сознания. Я посмотрела на его грудь – она чуть заметно вздымалась.

Виктор убрал нож обратно в карман и грубо схватил меня.

– Пошли, сука. Это будет для тебя чем-то вроде твоей первой брачной ночи.

Он потащил меня в сторону спальни. Я двигалась к двери, спотыкаясь, поскольку он тащил меня слишком быстро. Войдя в спальню, он с силой толкнул меня, ведь он был необычайно силен, и я, по-прежнему со связанными спереди руками, пролетела вперед и врезалась в противоположную стену. При свете лампочки, горящей в стенном шкафу, я увидела, как он стаскивает с себя пиджак, так что стала видна наплечная кобура, из которой соблазнительно торчала рукоятка пистолета.

Он направился ко мне.

– А теперь давай посмотрим, что у тебя под джинсами.

Я попыталась с силой пнуть его в пах, вовсе не думая, что Виктору неинтересен акт совокупления, но на всякий случай постаралась сделать так, чтобы ему точно стало не до этого. Если бы мой удар попал в цель, тогда то, что у меня под джинсами, вообще перестало бы занимать его. Но для такого крупного мужчины он был на удивление шустрым. Он поднял колено и повернулся так, что удар моего ботинка слегка задел по касательной его бедро.

Амбал облизал губы и насмешливо осклабился:

– Недозволенный прием.

Он схватил меня снова, и я лягнула его изо всех сил, на сей раз попав в голень. Поскольку мои руки были связаны спереди, ничего сколько-нибудь более серьезного я сделать не могла. Он закряхтел от боли и нанес мне сильный удар в висок. Я отклонила голову, но этот удар все равно повалил меня назад, и перед моими глазами медленно замелькали искры. Я лягнула его еще раз и в ответ получила тяжелую затрещину. Комната завертелась перед моими глазами, я ощутила во рту вкус крови, и искры в моих глазах заплясали быстрее.

Я упала на кровать, и он придавил меня всем своим весом. Одна его шершавая рука разорвала ворот моей блузки, в то время как другая расстегивала мои джинсы. Я по-прежнему пыталась лягаться, но он сел на мои бедра, так что мои ноги били в пустоту. Его глаза возбужденно горели, одна рука так резко дернула за перед моих джинсов, что я почувствовала, как отлетела пуговица. Моя кровь была слишком переполнена адреналином, чтобы испытывать отвращение от того, что он собирался сделать.

– Сопротивляйся, – прорычал Виктор. – Я хочу, чтобы ты сопротивлялась! Это еще больше меня возбуждает!

Левой рукой он прижал мои связанные запястья к кровати у меня над головой. Я пыталась высвободить руки, но при его звериной силе и выигрышной позиции ему даже не надо было прикладывать особых усилий, чтобы противостоять моим попыткам. Его правая рука опустилась к его собственным брюкам. Я услышала, как он расстегнул молнию ширинки – обычный, нормальный звук, но сейчас это был самый худший из всех возможных звуков. Интересно, сколько женщин до меня чувствовали, как Виктор наваливается на них всем своим весом, слышали этот звук и думали о том же, о чем сейчас думала я?

Амбал улыбнулся, одной рукой расстегивая свой ремень.

– Уверен, сейчас ты жалеешь, что слишком распустила язык.

Я молчала. Он насмехался надо мной, желая заставить меня сопротивляться, но я знала: бессмысленно тратить силы впустую. Все так же прижимая мои руки к кровати своей левой рукой, пальцами правой он нежно погладил мою щеку. Я чувствовала, как его пальцы медленно ползут по моему лицу вниз. Почему-то ощущения от этого прикосновения показались мне более мерзкими, чем ощущения от ударов. Я сглотнула и заставила себя лежать неподвижно, чувствуя, как он нежно проводит пальцами под моим подбородком, по моему горлу, затем я ощутила их на своих губах и попыталась укусить его. Он тут же отдернул руку, рассмеялся и открытой ладонью сильно ударил меня по лицу.

– Так не поступают на первом свидании.

Казалось, он почти расслабился, расстегивая брюки, стоя на коленях и немного подавшись вперед. Его глаза горели, и я чувствовала, как от него разит потом сексуального возбуждения, пахнущим так же резко, как дешевый одеколон. Его правая рука вновь коснулась моих расстегнутых джинсов, стащив их сначала с одного бедра, потом с другого. Я резко дернула бедрами вверх, но это был дохлый номер, ведь Виктор весил по меньшей мере вдвое больше, чем я. Пока он прижимал мои руки к кровати над моей головой, я ничего не могла сделать. И мы оба это знали.

И тут мы оба невольно вздрогнули, когда старый будильник Брэндона с Микки-Маусом на циферблате вдруг разразился громким звоном. Будильник стоял на прикроватной тумбочке справа от меня и слева от Виктора. Голова амбала резко дернулась, положение тела изменилось, когда он инстинктивно приготовился отразить новую угрозу. Но он почти сразу же понял, в чем дело, расслабился, выругался и заколебался, осознав, что не сможет дотянуться до звонящего будильника правой рукой. Я почувствовала, как он отпустил мои руки, протянув к будильнику левую пятерню, и схватил его, швырнув в стену. Часы разлетелись на пластмассовые осколки, а он начал возвращать свою левую руку в исходное положение, чтобы снова прижать мои запястья к кровати. Он правильно рассудил, что, даже если мне удастся ударить его раз или два, ему можно не опасаться моих ударов, поскольку я лежала на спине и мои руки были связаны. Даже самый лучший кулачный боец в мире мало что может сделать, когда лежит на спине, а Виктор был слишком тяжел, чтобы я могла сбросить его с себя. На то, чтобы заставить будильник замолчать, ему понадобилось не более секунды.

Мне этой секунды хватило вполне.

Едва левая рука амбала отпустила мои запястья, как я выбросила руки вперед. Свет от лампочки, горящей в стенном шкафу, отразился в прозрачном пластике шприца, зажатого в моих руках. У меня не было времени для выбора наилучшего места для укола и имелся только один шанс. Я минимизировала риск и вонзила иглу в правую часть шеи Виктору, где было немало важнейших сосудов – яремная наружная вена, поверхностная шейная артерия. Игла проникла ему в плоть, когда его рука рванулась к моим запястьям.

Я нажала на поршень шприца. Эффект был мгновенным: глаза Виктора закатились, рука бессильно упала, он попытался что-то сказать, но не смог. Центр тяжести переместился куда-то вбок, и он рухнул на кровать, как обрушившаяся статуя. Я не стала тратить время, наблюдая за ним. Мои руки уже были в заднем кармане его брюк, куда он положил нож. Я раскрыла его и зажала рукоятку коленями. Такое положение было не очень устойчиво, но лезвие ножа было остро.

Клейкая лента свалилась с моих запястий, и руки освободились. Я встала, глубоко вздохнув и стараясь взять под контроль адреналин, переполняющий мою кровь, заставляя себя не думать о том, чего мне едва удалось избежать, – для этого будет время и потом. Я несколько раз сжала и разжала руки, стараясь восстановить ток крови после туго затянутой клейкой ленты. Мне понадобятся сильные руки для того, что я собиралась сейчас сделать.

Я посмотрела на амбала, потом на закрытую дверь, потом снова на него и снова на дверь.

У них был свой шанс, теперь же настала моя очередь делать ход…

Из-за двери послышался голос Джозефа:

– Виктор, кончай, нельзя же возиться с ней всю ночь, нам пора уходить!

Надо было действовать быстро. На лице Виктора было написано блаженство – доза в шприце оказалась мощной. Виктор весил, наверное, вдвое больше, чем Брэндон, но у него не было такой привычки к наркотикам, как у моего брата. Он уже ушел в какой-то другой мир. Я наклонилась над его телом и открыла наплечную кобуру, в которой находился полуавтоматический пистолет марки «Хеклер и Кох» сорок пятого калибра – сгодится.

«БМВ», «Сименс», «Хеклер и Кох» – на немцев можно положиться, они делают и автомобили, и стволы, и точно откалиброванное научное оборудование лучше, чем кто-либо другой. Тевтонские стандарты истинного совершенства.

Я немного постояла возле горящей лампочки стенного шкафа, отвела затвор и проверила патронник. Там виднелся латунный кончик патрона сорок пятого калибра.

Я проверила магазин – он был полон, сняла пистолет с предохранителя.

Заставила себя несколько секунд смотреть на горящую лампочку и не моргать. Гостиная будет освещена ярко. Надо, чтобы, когда я открою дверь туда, моим глазам не пришлось тратить время на то, чтобы привыкнуть к свету.

Я сделала вдох, затем выдох. Теперь мой ход.

Я открыла дверь.

На долю секунды преимущество оказалось на моей стороне, как благодаря фактору неожиданности, так и потому, что гостиная была ярко освещена, а в спальне царил сумрак, так что меня было трудно разглядеть. Напротив меня кто-то сидел в кресле, закрывшись развернутой газетой. Я прочитала вычурные буквы надписи на самом верху первой полосы, обращенной ко мне: «Сан-Франциско кроникл». Я не видела, кто из троих скрыт за газетой. Видны были только его руки, держащие ее с обеих сторон.

Это не имело никакого значения.

Я выпустила одну пулю в прямо в дырку буквы «о» в «Сан-Франциско». Ровно между его руками. Газета покрылась красными каплями крови, руки отпустили ее края, а страницы упали на колени мужчины с загаром из солярия, в темно-сером костюме, завалившегося на бок. Его белозубый рот был бессильно открыт, а на месте переносицы зияла дыра…

Я сделала шаг в гостиную, услышав ругательства и увидев, как Джозеф бросился вбок, прочь от лежащего на спине Брэндона, и послав в его сторону две пули. Обе прошли мимо, а Джозеф закатился за кресло. Я выстрелила еще два раза в это кресло, целясь туда, где должна была находиться его голова, рассчитывая на то, что пули сорок пятого калибра смогут пробить набивку и дешевую обивочную ткань.

Ответ получила почти мгновенно: я боком бросилась в кухню и упала на пол, в то время как на штукатурку стены над моей головой обрушился град пуль. Я уже быстро отползала прочь, не желая слишком долго торчать на одном месте. Еще две пули врезались в пол в том самом месте, где я только что находилась.

Лежа ничком, я увидела, как из-за кресла высунулась рука. Я тщательно прицелилась, чтобы темная рука слилась с фоном, а прицел моего пистолета четко вырисовывался на переднем плане, потом плавно нажала на спусковой крючок и услышала истошный крик.

Я откатилась еще дальше, когда в стену ударилось еще три пули. Одна из них срикошетила и разбила верхний светильник. Я закрыла руками голову, когда на меня посыпались осколки стекла, и тут до меня донеслись торопливые шаги. Держа пистолет наготове, я встала и заглянула в гостиную. Входная дверь была открыта. Я проверила пространство за креслом, опасаясь какой-то уловки, но Джозефа нигде не было. На полу алела кровь, дорожка из капель крови вела к двери. Он сбежал.

Я воспользовалась ножом Виктора, чтобы разрезать клейкую ленту, которой был связан Брэндон. Его состояние было плачевно. Рядом с ним на диване лежали три пустых шприца. Он дышал с трудом, его губы посинели, на них запеклась слюна, а лицо было смертельно бледно. Я прижала пальцы к его шее и почувствовала слабый неровный пульс.

Классическая картина передозировки.

Мысленно молясь, я выдвинула один из ящиков журнального столика: два белых баллончика с носовым спреем налоксона находились там, куда я их положила. Я осторожно ввела один из них в его правую ноздрю и второй раз за последние пять минут нажала на поршень.

Брэндон, шатаясь, сел, ругаясь и размахивая руками. Он был не в лучшем настроении, но мой брат был жив. Жив и невредим.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы успокоить его. Затихнув, он огляделся по сторонам и заметил все: и мое окровавленное лицо, и трупы, и кровавые пятна, и дырки от пуль в кресле и стенах.

– Ник?

– Что?

– Думаю, что я потеряю свой гарантийный залог за жилище.

Я крепко его обняла:

– Мой гарантийный залог, дурачок.

35

Я воспользовалась телефоном Брэндона, чтобы набрать номер Джесс.

Голос у нее был испуганный:

– Никки, ты в порядке? Кто были эти люди? Что произошло?

– Сейчас я дам тебе адрес. Ты встретишься с моим братом у входной двери в дом, отвези его в какой-нибудь отель. В моей квартире небезопасно, ему будет очень плохо. Тебе придется помочь ему перетерпеть это.

Она ни секунды не колебалась:

– Уже иду.

– Джесс, когда приедешь, не поднимайся в его квартиру, это важно.

Я дала ей адрес, положила трубку и повернулась к моему брату:

– Подожди ее на улице.

Его голос дрожал, но он мог стоять.

– Что ты собираешься здесь делать?

– Тебе надо идти, Брэндон, – сказала я. – Сейчас же!

Он все понял по моему тону – и вышел.

У меня ушло несколько минут, чтобы связать Виктора клейкой лентой. Я подошла к делу очень тщательно, так как помнила, что он чрезвычайно силен. Если он проснется, с ним будет нелегко справиться даже со связанными запястьями и лодыжками, и я стягивала его клейкой лентой, как в Древнем Египте пеленали мумии, обмотав его ноги от лодыжек до толстых, как стволы деревьев, бедер и крепко притянув обе его руки к туловищу, после чего плотно заклеила рот. Я использовала почти весь рулон клейкой ленты – все равно ей бы не нашлось лучшего применения!

Я сожгла кучу калорий, перетаскивая Виктора из спальни в ванную. Он был огромен, и волочить его обмякшее тело приходилось изо всех сил. Он не издавал ни звука, когда его голова ударялась о деревянный, а потом плиточный пол. Я перекинула его ноги через край ванны, потом с трудом подняла туловище и перевалила его в ванну. Он плюхнулся на ее дно и остался лежать там на спине, уставившись в потолок пустыми глазами.

Я завинтила пробку в дне ванны и открыла кран, дно ванны начала заполнять вода.

Я сделала еще один звонок. Еще один знакомый номер. И мне ответил еще один знакомый голос.

– Это Никки. Сейчас я дам тебе адрес. Приезжай как можно быстрее. И возьми такую машину, которую ненавидишь всеми фибрами души.

Хотя выстрелы здесь и были обычным делом, мне не хотелось надолго растягивать всю эту историю после того, что здесь произошло, и после того, что я собиралась сделать. Чем скорее я покину эту квартиру, тем лучше.

Последовала короткая пауза, затем голос на другом конце линии сказал:

– Я приеду через полчаса.

– Есть еще кое-что, – добавила я. – Это насчет машины, на которой ты приедешь. У нее должен быть большой багажник.

Я вернулась в ванную и села на крышку унитаза, глядя, как повышается уровень воды, и думая о Ли, о коттедже… Вода поднялась выше, теперь она покрывала затылок Виктора и его уши, подбираясь к его рту и ноздрям. Его глаза по-прежнему были пусты, он не пытался освободиться, а выражение лица у него было такое, словно он возлежит на шелковых подушках и его овевает ветерок, качающий ветви пальм, словно его унесло на какую-то другую планету, полную странного непрошибаемого блаженства, которое дает героин.

Он утонет, так и не поняв, что оказался под водой.

Я снова подумала о Карен. О порезах на ее руке, о разбитом стекле в окне, через которое она тщетно пыталась спастись, об окровавленном ломике, о ее сломанной руке и превратившемся в кровавую кашу лице. О том, как она молила о пощаде человека, который никого не щадил.

Я еще раз посмотрела на Виктора. Его лицо было безмятежно.

Мне это показалось несправедливым.

Я закрыла кран.

Потом вернулась в гостиную, прошла обратно в ванную, схватила амбала за длинные волосы и, приподняв его голову, впрыснула в его ноздрю оставшийся во втором баллончике налоксон. И снова эффект был мгновенным: он забился в ванне, как огромная рыба, попавшаяся на крючок. Его связанные ноги громко стучали по дну ванны. Я была рада, что потратила на него столько клейкой ленты. Его желание выбраться из ванны было огромно. И он был очень силен.

Я подошла к краю ванны и посмотрела на него. Он повернул голову, взглянув на меня покрасневшими глазами – теперь он был в полном сознании и охвачен мучительным абстинентным состоянием, которое вызывал налоксон. Он попытался что-то пробормотать заклеенным ртом. Я не могла понять, что именно он говорит, но общий смысл его слов мне был ясен: вряд ли он желал мне чего-то хорошего. Когда он вполне осознал, где именно он лежит, его метания стали еще яростнее: голова дергалась то туда, то сюда, с силой ударяясь о стенки ванны, но ему это, похоже, было все равно. Вода, переливаясь через край ванны, выплескивалась на пол.

– Виктор.

Почему-то от звука своего имени он заметался еще более остервенело, опять что-то замычал, и на пол выплеснулось еще больше воды.

– Виктор. Послушай меня. Пожалуйста. Я буду говорить с тобой недолго. А потом оставлю тебя в покое.

Он смотрел на меня злобным взглядом.

– Кто вас нанял, Виктор?

Я наклонилась и сорвала клейкую ленту с его губ, потом подождала, когда у него истощится запас ругательств.

– Кто вас нанял? – повторила я.

Оказалось, запас ругательств еще не вполне иссяк. Это было не страшно, я могла подождать еще минуту…

– Кто велел убить Карен Ли? Кто приказал разделаться со мной?

Он продолжал злобно сверлить меня глазами.

– Не знаю. Такими делами занимается Джозеф.

– Ты должен хоть что-то знать. Попытайся пойти мне навстречу.

– Нас нанимают многие. У нас много работы. Всеми заказами ведает Джозеф.

Я подняла пистолет «Хеклер и Кох», чтобы он мог его видеть, и, глядя на него, весело улыбнулась:

– Готова поспорить, что в данную минуту ты жалеешь, что не взял с собой на дело какой-нибудь маленький пистолет, ведь верно? Вместо этой крупнокалиберной пушки…

Он смотрел на меня свирепым взглядом, похоже, все еще не понимая, в чем фишка.

– Откуда у тебя мой пистолет? – злобно спросил он. – Где Джозеф? Где Тео?

– Джозеф ушел, – сказала я. – Он сильно спешил. А Тео, насколько я знаю, все еще здесь.

– Я хочу поговорить с ними.

– Кто вас нанял, Виктор?

– Иди ты к черту, сука. Я тебя не боюсь.

– Виктор. Пожалуйста. Попробуй рассуждать здраво. Разве так разговаривают с человеком, который целится в тебя из пистолета сорок пятого калибра?

– Иди к черту, – повторил он и добавил несколько слов, по сравнению с которыми слово «сука» звучало довольно безобидно.

Я выстрелила в его левую ступню.

Прямо через черный кожаный ботинок размера этак двенадцатого или тринадцатого. Вместе с брызгами крови на белые стенки ванны полетели кусочки кожи и плоти. В ванне было не так уж много воды, так что она очень быстро стала красной.

Виктор был крут. Прошла долгая минута, и он заставил себя перестать истошно вопить и, сделав над собой усилие, прекратил даже стонать. Поток же его ругательств мог бы продолжаться еще долго, если бы я не подняла пистолет снова и на сей раз не прицелилась в его правую ступню. Из того, что осталось от левой ступни, в воду текла кровь. Пистолет сорок пятого калибра – это весьма большой ствол.

– Так что ты там говорил?

– Ты подстрелила меня, мать твою! Ты меня подстрелила!

– Осталась еще одна ступня. Если тебе это не все равно.

– Хорошо! Погоди! – Он глубоко вздохнул и сморщился от боли. – Говорю тебе, всеми заказами ведает Джозеф. Я не знаю, с кем именно он говорил, знаю только, что это был кто-то из той же компании, которая наняла и тебя. «Care4». Мы знали, что ты проследила Карен до Мендосино, потому что мы тоже вели за ней слежку. Это все, что мне известно.

– Почему в тот вечер вы не стали дожидаться меня? Там, в коттедже…

Похоже, боль от его раны нарастала. Он крепко сжал челюсти, так что под кожей выступили желваки, и заставил себя дышать медленно.

– Мы не знали, что ты зайдешь в коттедж. Мы думали, что ты следишь издали. Нам так сказали. В то время наши инструкции состояли в том, чтобы разобраться с ней. Тогда никто еще не говорил нам, чтобы мы сцапали и тебя, нам сказали об этом позже.

– До этого случая ты работал на «Care4»?

– Нет.

– А Джозеф?

– Понятия не имею.

– Ты мне сейчас не лжешь?

– Нет!

Я снова включила кран и стала смотреть на лицо Виктора, когда вода опять начала подниматься вокруг его головы.

– Ты уверен, что не помнишь, кто именно вас нанял?

– Я же тебе сказал! Всеми заказами ведает Джозеф. Я их только выполняю.

– Ну что ж, Виктор. Хорошо.

Возможно, он говорил правду, а возможно, и нет. В любом случае больше я ничего от него не узнаю. Жаль, что здесь не было и Джозефа. Он бы сказал мне больше. Я заклеила амбалу рот еще одним куском клейкой ленты. На сей раз сделать это было труднее, поскольку он метался, тщась освободиться, но я справилась. Когда я наконец выпрямилась, моя одежда промокла насквозь от выплеснувшейся из ванны воды.

– Эти последние несколько минут я не буду тебя беспокоить, – сказала я. – Не буду говорить тебе, о чем думать. Но, надеюсь, ты понимаешь, что Карен Ли не заслуживала того, что ты с ней сделал.

Не обращая ни малейшего внимания на звучащее все отчаяннее мычание, которое слышалось из-под клейкой ленты на его рту, я вышла из ванной и закрыла за собой дверь. Первые несколько минут до меня доносились тупой стук ног и головы по стенкам ванны и звуки выплескивающейся на пол воды. Виктор был силен и живуч, и у него не было ни малейшего желания покориться той участи, которая его ждала. Но иногда у человека в самом деле нет выбора…

В конце концов шум в ванной стал стихать. И вскоре затих совсем.

Я ощущала вкус крови. На внутренней части рта была до крови содрана слизистая от затрещин Виктора, и губы уже начали распухать. Я отыскала бумажные носовые платки и засунула их за щеку, чтобы они впитали кровь, – старый боксерский трюк, которому меня когда-то научил специалист по обработке рассечений и ран, помогавший боксерам во время поединков. Затем я села и начала ждать.

Вскоре раздался стук в дверь.

Я открыла ее, держа в руке пистолет.

Бастер был одет в черные джинсы и черную кожаную куртку, а черные волосы завязаны в конский хвост. Он выглядел как огромный, опасный ковбой. Большинство людей, открыв входную дверь и узрев за ней Бастера, потом мучились бы кошмарами по несколько недель. Я же при его виде почувствовала такое облегчение, что мне захотелось его обнять. Он вошел, оглядел комнату и присвистнул.

– Увидев вот это, я больше не позволю тебе насмехаться над беспорядком в моем собственном кабинете.

Он уставился на меня, заметив мое окровавленное лицо, разорванную и промокшую одежду.

– У тебя сейчас такой вид, словно тебя лягнула бешеная лошадь.

– Тебе стоит посмотреть и на остальных.

Он посмотрел на два трупа – на Эрика и на парня с «Сан-Франциско кроникл», на коленях которого все еще лежала эта окровавленная газета.

– Ты имеешь в виду этих жмуров?

Я нашла в холодильнике две банки пива, отдала одну из них Бастеру, вторую открыла сама.

– Насколько велик твой багажник?

Он хищно ухмыльнулся:

– Достаточно велик для двоих.

– Для троих, – поправила его я. – Надо, чтобы он был достаточно велик для троих.

И кивком указала на дверь ванной.

Бастер посмотрел туда же, куда и я, потом выпил полбанки своего пива и пожал плечами:

– Им будет тесновато, но жаловаться они не станут.

Полчаса спустя мы уже покинули квартиру.

– Тебя куда-нибудь подвезти? – спросил он.

– Это было бы любезно с твоей стороны. Ведь они меня вроде как похитили.

Он потрепал меня по плечу своей огромной ручищей:

– Уверен, что они об этом горько пожалели.

Неделя четвертая

36

– Никки, ваше лицо… вы что, попали в аварию?

– Можно сказать и так.

– Вам нужна помощь? Вы обратились в полицию?

– Полиция не сможет мне помочь.

– Я всегда считала, что полиция для этого и существует.

– Со мной будет все в порядке.

– Могу я поговорить на одну тему, Никки, на тему, которая может вас расстроить?

– Вся эта неделя была сплошным расстройством. Так что ваша тема как раз попадет в струю.

– Я взяла на себя вольность провести некоторые изыскания. Ничего выходящего за рамки, просто обычный поиск в Интернете информации, связанной с вашим именем. И наткнулась на архивированные статьи из газет, вышедших двадцать лет назад.

– Я вас правильно поняла?

– Ваши родители… мне очень жаль… Могу я спросить, что случилось с вами потом?

– Я не разговариваю на эту тему.

– Вы уже дали это понять очень ясно, но почему бы вам не рассказать хотя бы немного. Вы сможете остановиться, когда захотите.

– Другие говорили мне то же самое после того, как это случилось.

«Просто поговори об этом, расскажи нам хотя бы немного, мы здесь для того, чтобы помочь тебе».

Но помогать было уже слишком поздно. Слишком поздно, чтобы разговаривать, потому что исправить уже ничего было нельзя.

– Насколько я понимаю, вы говорили сейчас о других психотерапевтах? К которым вы ходили вскоре после того, что произошло? Возможно, сейчас другой случай.

– Другой? И в чем же отличие? У меня не было выбора, я должна была их посещать. Точно так же, как у меня нет выбора и теперь – я должна посещать вас.

– Пять минут, Никки. Поговорите со мной пять минут, а потом вы сможете уйти. Вот и все, о чем я прошу.

– Пять минут? А потом я смогу уйти?

– Да.

– Хорошо. Ладно, пять минут. Почему бы и нет? Когда это произошло, мне было двенадцать лет, а моему брату на три года меньше. Со стороны отца у нас не было никакой родни, а у матери – только сестра, которая не поддерживала с ней отношений и жила где-то в Орегоне. Какое-то время мы с братом находились под опекой штата, пока они пристроили нас в две разных семьи. Как щенят. Им проще было найти место для каждого из нас по отдельности, чем сразу для двоих.

– И что случилось потом?

– Я несколько лет прожила в Стоктоне с приемной семьей. Моя жизнь с ними началась плохо, а закончилась еще хуже. Затем я оказалась в Дэвисе, с новой приемной семьей – с ними все было по-другому. Я прожила у них до поступления в университет, а когда уехала в Беркли, они помогали мне платить за обучение.

– А ваш брат?

– Брэндона отправили во Фресно, в строгую религиозную семью. К типам, которые всегда говорят ребенку одно и то же: «Ешь, что дают, или отправляйся в кровать». После того, что он пережил, это было для него самым худшим из всех возможных вариантов.

– А сейчас вашему брату лучше?

– У него тяжелая жизнь. Он пристрастился к наркотикам и стал наркоманом. Когда мне, а потом и ему исполнился двадцать один год, мы получили кое-какие деньги от продажи имущества наших родителей. Я купила здание, начала свой бизнес, а мой брат этого не сделал.

– А как ваши дела теперь, Никки? Вам не грозит опасность?

– Меня втянули в одно дело. Теперь мне надо как-то из него выбраться – у меня на это осталось меньше недели.

– Как вы будете это делать?

– Не знаю.

– Надеюсь, вы найдете способ разобраться с этим делом.

– Я тоже на это надеюсь. Если у меня получится, вы увидите меня на следующей неделе.

– А если не получится?

– Тогда вы, вероятно, больше не увидите меня никогда.

37

Я ела салат в новом популярном ресторане в Беркли и думала о лицах людей на фотографиях. Я смотрела на фотографии, относящиеся к IN RETENTIS, уже столько раз, что начала запоминать эти лица. Как и фотографии подозреваемых в терроризме, которые американское командование приказало напечатать на игральных картах, розданных военнослужащим после вторжения в Ирак. Интересно, были ли на тех картах какие-то из лиц, которые рассматривала я? Вряд ли. Вторжение произошло почти пятнадцать лет назад, а террористы, как известно, долго не живут. Наверняка те типы уже погибли, и на их место пришли другие, так же готовые отдать свою жизнь, чтобы убить тех, кто думает иначе. 1 ноября. Дни текут один за другим. До начала ноября осталось меньше недели. Что Карен хотела мне сказать? Что я упускаю из виду?

– Никки!

Я подняла взгляд и увидела Итана. Он пришел сюда с группой своих друзей. Я встала, чтобы поздороваться с ним, и тут же, чувствуя себя виноватой, вспомнила про вьетнамский ресторан. После всего, что произошло в тот вечер, наш разговор о свидании совершенно вылетел у меня из головы.

– Я вовсе не собиралась продинамить тебя в тот вечер. Мне очень жаль. Прости меня.

– Само собой. Нет проблем.

Но его тон явно говорил об обратном.

– И вообще, я сейчас с друзьями. Я просто увидел тебя и решил поздороваться.

Он направился обратно к прилавку с блюдами.

– Еще увидимся.

– Честное слово, я вовсе не стремилась вести себя как Памела Флиттон[61], – сказала я ему вслед.

Он был первым из всех парней, которых я когда-либо встречала, кто мог понять: я веду речь о героине романов Энтони Поуэлла.

Он повернулся ко мне с невольной полуулыбкой на лице.

– Не беспокойся, она разбила множество мужских сердец, а ты сокрушила только мое. До нее тебе еще далеко.

Сказав это, он присмотрелся ко мне, и его улыбка вмиг исчезла.

– Никки, что у тебя с лицом? Тебе плохо?

– Со мной все нормально, – сказала я.

Мне совершенно не хотелось говорить о моем лице, опухшем и покрытом синяками после моей недавней встречи с Виктором.

– Мне правда очень жаль, что я не смогла прийти, – продолжала я. – Мне помешала очень веская причина.

Мужчины с пистолетами в руках, поднимающиеся по лестнице моего книжного магазина. Виктор, сидящий на мне, такой тяжелый, что мне трудно дышать. Пальцы, тошнотворно рыскающие по моей коже.

– Эта причина как-то связана с кровоподтеками на твоем лице?

– Давай не будем об этом говорить.

Звук расстегиваемой молнии. Отдача пистолета в руку. Лицо Виктора, его глаза, с демонической яростью смотрящие на меня из красной от крови воды.

Итан сделал своим друзьям знак, чтобы они не ждали его.

– Тебя что, опять кто-то попытался ограбить?

– Перестань! Это нечестно.

Джозеф, стоящий над моим братом со шприцем в руке. Усталость и частый тупой стук, когда мы с Бастером волочили тяжелые тела по нескончаемым лестничным пролетам.

Итан кивнул:

– Извини. Ты права. Это нечестно. Послушай, Никки, ты мне нравишься, очень нравишься. Но если нам все время будет что-то мешать, возможно, нам просто надо признать это теперь, без обид, прежде чем наши отношения зайдут слишком далеко.

Мне стало муторно от справедливости его слов. Когда я заговорила вновь, мой голос зазвучал сдавленно:

– Все будет совсем не так. Мы будем проводить вместе столько времени, когда все будет нормально, что ты начнешь изнывать от скуки. Единственное волнение, которое будет нам грозить, – это если мы слишком заиграемся в настольную игру «Эрудит», соревнуясь в составлении слов из имеющихся в нашем распоряжении букв.

Смывание пятен крови с пола с помощью отбеливателя, выковыривание пуль из стен. Отстреленный большой палец ноги, застрявший в сливном отверстии ванны после того, как красная от крови вода вся вытекла.

Он не рассмеялся.

– Не думаю, что такое возможно. Ты попала в беду?

– Я умею справляться с бедами.

Вместо того чтобы разрядить напряжение, мой беззаботный ответ, похоже, только усугубил дело. Итан пытался говорить тихо, но в его голосе звучала досада, порожденная сознанием собственного бессилия, и он говорил, захлебываясь словами:

– Я просто ничего не понимаю. Я хочу сказать, что ты так много знаешь о книгах, о кухне, обо всем вообще, ты красивая, забавная и обаятельная, нас связывает какое-то чувство, но у тебя есть и другое – темная сторона, которая меня пугает. Физическое насилие, все эти ситуации, в которые ты постоянно попадаешь и о которых я даже ничего не знаю, – по правде говоря, мне кажется, что я не знаю, кто ты на самом деле. А если мне так кажется, если я всегда буду задавать себе этот вопрос, то как из наших с тобой отношений может что-то получиться? Как мы можем остаться вместе?

Я подошла к нему вплотную и взяла его за руку.

– Хочу, чтобы у нас все получилось. Что ты хочешь узнать? Я тебе расскажу.

Он не отодвинулся, но и не сделал попытки сжать мою руку.

– Мне нужно узнать тебя, Никки. Я не имею в виду, что хочу узнать сразу все. Все вообще. Я не прошу тебя сообщить мне пароль твоей электронной почты или завести общие банковские счета, но, чтобы у нас с тобой что-то получилось, я должен чувствовать, что понимаю тебя. А сейчас я не чувствую этого!

– Хорошо. Если хочешь, я расскажу о себе.

Он снова посмотрел на своих друзей, и я добавила:

– Но не здесь. Пойдем со мной.

* * *

Мы уселись на траве рядом со зданием университетской библиотеки. За нашими спинами были широкая лестница, колонны, врезающаяся в небо башня из белого камня с часами на каждой из четырех сторон. Перед нами одни студенты кидали фрисби, другие сидели на расстеленных на траве одеялах и читали книги. Его рука лежала на моей ноге, и он ожидал, что я заговорю.

– Думаю, все началось как-то в воскресенье, когда я училась в шестом классе, – наконец начала я. – Это случилось в Болинасе, где жила моя семья.

Я ощутила леденящий трепет от сознания того, что сейчас открою свой секрет.

– Я играла с друзьями на пляже, а потом мы отправились по домам на обед, но по дороге домой мне захотелось угоститься мороженым, так что я задержалась в городе. До сих пор помню – я купила два шарика шоколадного мороженого в вафельном рожке и пакет мармеладных драже для моего брата.

Немного помолчав, я продолжила:

– Это мороженое спасло мне жизнь.

Его рука сжала мою:

– Спасло жизнь?

– Мои родители пригласили на ужин нескольких своих друзей – мама любила готовить и принимать гостей. Помню, вернувшись домой, я почуяла запах морепродуктов и аромат шафрана и услышала, как кипит еда в кастрюле. Но в остальном все было так тихо.

Аромат шафрана перебивал другой запах. Незнакомый металлический запах.

– Потом я посмотрела вниз, на пол.

На линолеуме растеклась красная лужа. И эта разрастающаяся на глазах лужа частично покрывала серебристый клиновидный предмет.

– Что было на полу? – тихо спросил Итан. Теперь я сжимала его руку.

– Мясницкий нож.

Глядя на красную лужу и серебристый нож, я слышала стук – это мармеладные драже сыпались из пакета на пол. Яркие цветные овалы катились, катились, тормозя, когда докатывались до вязкой лужи.

Я продолжила. Мышцы моих челюстей напряглись, глаза не отрывались от башни с часами.

– Моя мать была на кухне, лежала на полу за барной стойкой, а отец был в гостиной. Я прочитала полицейский отчет только много лет спустя. Должно быть, он услышал мамины крики и бегом спустился по лестнице. Они ударили его ножом сразу же после того, как он спустился, но он еще смог заползти в гостиную.

Воспоминания, состоящие из чего-то вроде видеофрагментов, которые я сейчас сметывала вместе, кладя неровные стежки. Мне было тяжело разбирать, что где произошло. Перерезанный провод от телефона на кухне. Я стою на коленях. Трогаю. Плачу. Затем случайно заглядываю в гостиную и вижу под диваном пару уставившихся на меня глаз.

– Мой брат тоже был в там, в гостиной, под диваном. Он был там все время, прячась. Позднее взрослые объяснят мне, что он молчит не потому, что злится на меня, а потому, что после того, что увидел, он утратил дар речи.

Он вновь обрел способность говорить только месяц спустя. А я была далеко, угощаясь шоколадным мороженым, когда все это произошло.

Когда я была больше всего нужна моей семье, я их подвела.

Итан обнял меня и спросил:

– Кто это сделал?

Я отодвинулась. Я была не в том настроении, чтобы желать прикосновений или объятий. Ничьих вообще.

– Двое мужчин из небольшого городка Геркулес на восточном побережье Залива: Джордан Стоун и Карсон Питерс.

– Почему?

Это было уже слишком.

– Хватит, – сказала я. – Об этом мы поговорим в другой раз. Не теперь. Но все это часть меня. Нравится это тебе или нет.

– Я понятия не имел, Никки, – сказал он.

– Откуда тебе было знать? Я никогда об этом не говорю. Но, как ты и сказал, ты имеешь право знать. И я бы не рассказала об этом и тебе, если бы не хотела, чтобы у нас с тобой все получилось.

Я уже встала с травы.

– Я что-то неправильно сделал? – сказал Итан, быстро встав.

Я заставила себя улыбнуться:

– Нет! Вовсе нет, но, думаю, сейчас мне лучше побыть одной.

* * *

Я прошла две мили от кампуса Беркли до моего дома пешком, погруженная в свои мысли. В этом и состояла загвоздка с воспоминаниями – они могли быть чересчур навязчивыми. Поднявшись из глубин сознания, они отнюдь не всегда уходят прочь по твоей команде. Во время совершения убийств Джордану Стоуну было всего семнадцать лет, он был учеником выпускного класса школы. Питерс был на несколько лет старше, он бросил школу, и за ним тянулась вереница арестов. Их план заключался в серии ограблений домов, за которой должен был последовать отъезд в Мексику, как будто они могли ходить от дома к дому, грабя их, и в конце концов награбить достаточно, чтобы уйти на покой.

До нашего дома они вломились в два других. Жившим в них людям повезло – во время ограблений их не было дома. Наш дом был третьим. Дверь им открыла мама, и они сказали ей, что у них сломалась машина. Вероятно, она предложила бы им свои домашние печенья, пока они будут ждать аварийку. Согласно показаниям Джордана Стоуна, это Питерс настоял на том, чтобы не оставлять свидетелей. Копы поймали их два дня спустя в Салинасе, когда они с помощью бейсбольной биты и мясницкого ножа пытались ограбить бензоколонку. В результате своих преступлений они стали обладателями краденой машины, некоторого количества ювелирных украшений и наличных денег, а также пакета острых чипсов «Читос», которые Джордан Стоун украл из магазина при бензоколонке.

Взамен они оставили после себя травмированного служителя бензоколонки, поврежденное имущество и моих убитых родителей.

Газеты окрестили это преступление «Бойней в городке серфингистов». Защиту Джордана Стоуна бесплатно взял на себя один влиятельный адвокат из Сан-Франциско, рассудив, что бесплатное освещение его деятельности в СМИ принесет ему больше выгоды, чем любой гонорар. Чуть ли не за одну ночь он договорился с обвинением о признании его подзащитным вины в обмен на обещание мягкого наказания, а также о новой версии того, как все было. По ней выходило, что он всего лишь наивный, внушаемый подросток, подпавший под влияние своего старшего подельника, представляющего собой что-то вроде второго Чарльза Мэнсона. При этом на суде и Стоун, и Питерс выглядели в полном соответствии с этими ролями. Дешевые рубашка и галстук не могли скрыть покрывающих шею Карсона Питерса зловещих татуировок, его грозного взгляда и бритой головы. Он был приговорен к смерти, что в Калифорнии означает жизнь: в настоящее время он занимает комфортабельную одиночную камеру в тюрьме Сан-Квентин, и его содержание обходится налогоплательщикам в 155 000 долларов в год.

Джордан Стоун в суде выглядел испуганным подростком. Падающая на лоб белокурая челка, голубые глаза, полные слез. Ни одного предыдущего ареста, безоблачное будущее, одна-единственная ошибка. В старшей школе был звездой легкоатлетической команды. Во время суда очередь из свидетелей защиты, дающих показания о личности обвиняемого, была огромной. Кого в ней только не было: от его бывших подружек до учителя, преподававшего ему историю США по программе ее углубленного изучения. Его родители, брат и сестра – которые все до единого были живы – рассказали прочувствованные истории, повествующие о его великодушии и доброте.

Этот процесс научил меня тому, что людям нравятся четко очерченные роли. Нравится смотреть на тех, кто им не знаком, и думать при этом, что они все о них знают. После суда Питерс отправился в камеру смертников, после чего последовала нескончаемая череда апелляций. Джордан Стоун же признал себя виновным в непредумышленном убийстве, был отправлен в центр заключения для несовершеннолетних преступников, досидел там до восемнадцати лет, был переведен в тюрьму штата, где закончил старшую школу и получил аттестат о среднем образовании, регулярно ходил в церковь и обучал других заключенных.

Иными словами, делал все, чего ожидают от заключенного, стремящегося к исправлению.

Он был образцовым заключенным, как единогласно признала в конце концов комиссия по условно-досрочному освобождению.

* * *

После суда меня два года передавали то в приют, то приемным родителям, о которых я и сейчас изо всех сил старалась не вспоминать, прежде чем я оказалась в Дэвисе, в семье вторых приемных родителей. Их звали Элизабет и Джефф Хэммонд. Переехав к ним, я ожидала самого худшего, но Хэммонды оказались совсем не такими, как моя первая приемная семья. Элизабет была библиотекарем, и в то лето я каждый день ходила в ее библиотеку, чтобы читать. Эта библиотека, занимавшая скромное одноэтажное здание, вскоре начала вызывать у меня чувство, которого я не испытывала уже давно, став для меня почти тем же, чем некогда был родительский дом. Запахи сухой бумаги и переплетов книг, свежей типографской краски и кедра, которые исходили от стеллажа с газетами, лившийся из окон читального зала солнечный свет и медленно танцующие в нем пылинки. Я бродила в одиночестве между стеллажами с книгами, начисто позабыв про окружающий мир, склонив голову набок, чтобы лучше видеть названия книг, неясно выступающие на корешках их твердых обложек, с каждым шагом чувствуя удовольствие оторванности от мира, как у настоящей отшельницы, и восторг, который испытывает первопроходец от совершаемых им новых открытий.

То лето, последнее перед моим переходом в старшую школу, я почти все свое время проводила в библиотеке. Я перечитала почти все классические детские книги: серию «Маленький домик в прериях», «Таинственный сад», «Маленькие женщины». Читая роман «Швейцарская семья Робинзонов», я гадала, почему в этой семье не было ни одной дочери, и представляла себе свою собственную семью, которая оказалась где-то далеко-далеко, на таком же необитаемом острове, покинув меня навсегда. Затем я прочла «Остров синих дельфинов», представляя себя на таком же острове, где я снова жила одна. Потом я нашла книгу «Джеймс и чудо-персик» и раз за разом перечитывала ее начало, где говорилось о гибели родителей мальчика Джеймса, которых убил рассвирепевший носорог, – вот они живы и здоровы, а вот жестоко убиты, после чего этого маленького мальчика отослали к его ужасным теткам, бившим и унижавшим его, пока он не освободился и не отправился в путешествие, чтобы повидать мир. Я потратила несколько часов, страница за страницей читая «Из архива миссис Бэзил Э. Фрэнквайлер», с восторгом представляя себе, как, подобно героине книги Клодии Кинкейд, сбегаю в Нью-Йорк вместе с братом и прячусь в Метрополитен-музее.

Затем я перешла в раздел книг для взрослых и прочитала многие десятки книг, действие которых происходило в самых разных временах и исторических периодах. В то время я никогда ни с кем не разговаривала по собственной инициативе. Мне не нравилось, когда другие посетители библиотеки отпускали замечания по поводу моей полной погруженности в книгу, которую я читала, или по поводу ее впечатляющей толщины, как будто я была собакой, которая раздобыла особенно крупную кость. Я чувствовала себя не в своей тарелке, когда мне приходилось говорить, не любила общества посторонних и взрослых. Я терпеть не могла, когда на меня кто-то смотрел, кто-то меня замечал, и потому завела привычку читать книги, сидя не в удобном кресле в читальном зале, а на тонком ковровом покрытии где-нибудь в укромном углу, вдали от всех остальных.

В тот период моей жизни я доверяла только книгам. И больше ничему и никому. Даже себе самой.

Была одна категория книг, которая привлекала меня больше любой другой. «Собор Парижской Богоматери», «Граф Монте-Кристо», новелла Эдгара Аллана По «Бочонок амонтильядо», «Кэрри» Стивена Кинга. Уже тогда я думала о людях, которым причинили зло, и о тех, кто причинял зло сам. Уже тогда я задавалась вопросом о том, не делает ли желание сделать что-то плохое злым людям и меня саму такой же, как они, а также о том, не все ли мне равно, если это и так. Уже тогда я думала о Карсоне Питерсе и Джордане Стоуне, о людях, описанных в книгах, и о куда более многочисленных людях в реальном мире, которые замышляли или замышляют зло. И мне было тошно оттого, что я всего-навсего нескладная девочка-подросток, которая ни разу никого не спасла.

Я позволила моим родителям умереть, и я ничем не смогла помочь моему брату.

Я подвела всех, кто был мне дорог.

От героев моих любимых книг меня отделяло то, что, в отличие от них, я была бессильна помочь даже самой себе, не говоря уже о других. В то время меня переполняло множество различных негативных эмоций, но хуже всего было чувство собственного бессилия. Мне было от него так тошно. Каждое утро я открывала глаза, думая о том, как свои глаза открывают и Джордан Стоун, и Карсон Питерс, представляла себе, как они завтракают, ходят, разговаривают, смеются. Сама я мало говорила с людьми. В основном я читала, думала и вспоминала. И по мере того, как я читала книги, по мере того, как проходило лето, я начала ненавидеть себя немного меньше, чем прежде. За это я должна была благодарить книги. Тем летом книги спасли меня. Если бы это зависело от меня, я бы никогда не покинула библиотеку. Но лето закончилась, и начались занятия в школе.

С самого первого дня в школе мне было тяжело заводить друзей. Мне казалось невыносимым болтать о мальчиках или жаловаться на домашние задания по биологии. Я делала вид, что мне это интересно, но другие замечали, что на самом деле мне на все это плевать. Я вошла в школьную команду по футболу, возненавидев футбол. И несмотря на то, что я была хорошенькой и спортивной, другие ученики навесили на меня ярлык нелюдимки и белой вороны. Проблемы начались сразу, в первые же недели моей учебы в девятом классе. Один из мальчиков во всеуслышание объявил, что люди, с которыми я живу, – не мои настоящие родители. В тот день Хэммонды присоединились ко мне в беседе с директором школы, который объяснил, что, хотя стычки на школьной площадке для игр и являются ожидаемыми, ненормально, когда ученик покидает школу, нуждаясь в наложении швов, даже если ссору спровоцировал он сам.

Хэммонды отвезли меня домой и поговорили со мной о том, что надо научиться владеть собой. Несколько недель спустя их снова вызвали к директору. Другой мальчик, другие обстоятельства, но исход тот же.

– Никки пережила ужасную трагедию, – признал директор. – И, насколько я понимаю, жизнь, которую ей пришлось вести в ее предыдущей приемной семье, была… очень нелегкой. Мы все хотим ей помочь, но ведь она же воткнула заточенный карандаш в руку этого мальчика примерно на дюйм. А что, если бы это была не рука, а глаз?

В тот вечер после ужина Хэммонды задержались за столом, разговаривая приглушенными голосами. Я же, прежде чем лечь спать, запаковала свою одежду в чемодан, а утром спустилась к завтраку, таща его за собой. Элизабет и Джефф переглянулись.

– Куда это ты собралась, Никки? – спросила Элизабет.

– Вы же отправите меня обратно, – ответила я. – Вот я и приготовилась к отъезду.

Я вовсе не хотела доводить ее до слез. Она крепко обняла меня.

– Мы никогда это не сделаем, – сказала она. – Я тебе обещаю.

В тот день после школы, вместо того чтобы пойти в библиотеку, я села в машину Джеффа, и мы приехали к обшарпанному зданию, где на фанерной вывеске была изображена пара красных боксерских перчаток. Внутри находился боксерский ринг с синим полом и канатами с мягкой красной обивкой, окружающими его с трех сторон. На ринге кружили друг вокруг друга два паренька, оба старше меня, стремительно выбрасывая вперед руки в перчатках и проделывая малозаметные обманные движения. Я заметила также тяжелые черные цилиндрические мешки с заплатками из изоленты. Перед зеркалом мужчина, глядя на свое отражение, быстро отклонялся в разные стороны, делая вид, что уходит от ударов и наносит их. Другой мужчина прыгал через скакалку.

Тогда я этого еще не знала, но в юности, служа на военно-морском флоте, Джефф занимался боксом.

– Никки, – сказал он, – сотни лет назад бокс возник как жестокий вид спорта, в котором всегда побеждали те мужчины, которые были крупнее и сильнее. Но мало-помалу его технику и приемы начали изучать и другие мужчины. И тогда более сильные и свирепые начали проигрывать поединки тем боксерам, которые умели лучше владеть собой. В спортзалы вроде этого приходит множество несдержанных людей, и они учатся здесь умению владеть собой. Думаю, было бы неплохо, если бы ты тоже смогла этому научиться.

Я еще раз огляделась по сторонам.

– Здесь одни только мужики.

Хэмммонд тоже оглядел зал. Я была права: и тренеры, и боксеры – абсолютно все были мужчинами.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил Джефф.

Я задумалась.

– Точно не знаю.

В тот день он научил меня только одному – как бинтовать руки. Он дал мне две матерчатые ленты с липучками и сам забинтовал мои руки, начав с запястий, потом перейдя к ладоням и, наконец, к костяшкам пальцев. Затем он раскрутил ленты из черной материи обратно и проделал то же самое еще раз. А затем предложил мне проделать это самой. Десять раз, двадцать, пока я не научилась бинтовать свои руки хоть с закрытыми глазами. Той ночью я легла спать, положив к себе в постель черные бинты для рук.

На следующий день я вернулась в спортзал. Джефф показал мне, как правильно ставить ноги, как держать руки и как вообще двигаться. Я была левшой, и он учитывал мою леворукость. Но впервые нанести противнику удар кулаком он позволил мне только через неделю, а боксерские перчатки я смогла надеть только через месяц. К началу зимы я уже боксировала в учебно-тренировочных боях со старшими и более крупными парнями. Я начала участвовать в любительских поединках, и мои проблемы в школе прекратились.

Я смогла стать законным опекуном Брэндона только после того, как мне исполнилось восемнадцать лет, но к тому времени было уже слишком поздно. Алкоголь, «травка» и непослушание уступили место более серьезным веществам и еще более дурным поступкам. Я не верила в теорию о том, что во всем виноваты легкие наркотические вещества, употребление которых якобы всегда ведет к употреблению тяжелых, и догадывалась, что фазу употребления легких наркотических веществ: алкоголя, никотина и марихуаны – Брэндон прошел уже давным-давно. До перехода в старшую школу он три раза убегал из дома. К тому времени, когда я поступила в университет в Беркли, Брэндон уже практически перестал ходить в школу и стал таким, что я не понимала, как ему можно помочь.

Когда я перешла на последний курс университета, он уже открыл для себя героин.

Я делала все возможное, чтобы вытаскивать его из неприятностей, в которые он попадал. Когда я закончила университет, он явился на церемонию вручения дипломов и сидел среди публики вместе с Хэммондами, слушая, как один влиятельный оратор за другим говорили обо всех замечательных вещах, которым предстоит заниматься нам, выпускникам. Все хлопали их речам. Людям нравятся байки, особенно если они касаются их собственного успеха, но лично я понятия не имела, что буду делать после выпуска. Не имела я понятия и о том, в каких видах деятельности я смогла бы преуспеть и обрести моральное удовлетворение. Я совершенно не представляла, что мне следует делать со своей жизнью дальше, но мне подсказала это женщина с затравленными глазами и насквозь прогнившим браком – эта женщина и, разумеется, ее муж.

Я выкинула из головы все эти воспоминания, когда приехала домой: налила себе бокал вина и, сидя на диване, начала смотреть, как заливающий комнату яркий дневной свет постепенно уступает место вечерним сумеркам. Я встала, чтобы налить себе еще вина, потом вернулась к дивану и снова уселась на него, теперь уже в почти полной темноте. Прошлое не имело значения, сейчас мне были нужны ответы, а значит, надо было повидать другую женщину с насквозь прогнившим браком, скрывающим еще не разгаданные мною секреты. И снова заняться ее мужем.

38

Джонсоны жили в Пасифик Хайтсе, престижном районе Сан-Франциско, предназначенном только для избранных и полном внушительного вида домов, стоящих высоко над Заливом. Улица, на которой жила моя клиентка, шла вперед под таким углом, который был бы немыслим в любом другом американском городе и который можно найти только в Сан-Франциско. Дом Джонсонов представлял собой большое здание в викторианском стиле, встроенное в вершину холма. Его занавешенные панорамные окна безучастно смотрели на город. Были уже последние дни октября, и погода становилась все холоднее. Дома были украшены по случаю приближающегося Хэллоуина, и на прохожих все чаще можно было увидеть шапки и шарфы. Утром я посмотрела в зеркало на свое лицо и увидела такие же мешки под глазами и те же признаки переживаемого стресса, какие я видела на лице Карен в Мендосино. Я плохо спала и все время думала о «Care4». Эта компания начинала меня доставать – слишком много теней, слишком много неизвестных… Мне было нужно время, но его-то у меня и не было.

Услышав по телефону мой голос, Бренда удивилась, но с готовностью предложила мне встретиться в ее доме. Я ждала на улице и видела, как она идет по улице. Должно быть, она возвращалась из фитнес-центра, поскольку на ней были белые кроссовки, сливовые лосины и модная спортивная куртка, сшитая из какой-то эластичной композитной ткани. Такие куртки изготавливались и рекламировались в расчете на любителей бега трусцой и тех, кто посещал занятия йогой, на их этикетках было полно таких слов, как «впитывающая пот» и «обеспечивающая доступ воздуха к телу». Свободная одежда для занятия спортом и повседневной носки. Это словосочетание возникло из ниоткуда и встречалось теперь везде.

– Привет, Никки, – сказала Бренда. – Мне приятно снова видеть вас.

Я была рада, что она выглядит так хорошо: здоровая, румяная и уверенная в себе, очень отличающаяся от той нервной и неуверенной в своих силах женщины, с которой я встречалась в прошлом месяце. Я подняла бледно-желтый поднос с углублениями, в которых были вставленные большие картонные стаканы с кофе.

– Я принесла кофе, – сказала я. – Сегодня холодновато.

* * *

Прежде чем мы уселись в ее просторной гостиной, Бренда раздвинулы шторы, открыв панорамные виды города, простирающиеся до самого Залива. Эта комната явно была предназначена для приема гостей, и ее убранством определенно занимался профессиональный декоратор. Картины подходили к ее стенам слишком идеально, как будто их выбирали главным образом для гармоничного сочетания горизонтальных и вертикальных линий. Квартира имела открытую планировку, и большую кухню, оборудованную по последнему слову техники, отделял от гостиной только гранитный кухонный островок. У одной из стен высился огромный книжный шкаф. Стоящие в нем книги представляли собой смесь из юридических томов в кожаных переплетах и недавно изданных книг в жанре нон-фикшн. «Ешь, молись, люби», «Тайна», «Возвращение к любви», «Как спать одной в большой двуспальной кровати»… Надо бы отправить ей кое-какую художественную литературу.

– Как ваши дела? – спросила я.

Она удобно сидела в кресле рядом с разделяющим нас стеклянным журнальным столиком.

– В моей жизни многое изменилось, но теперь я чувствую себя лучше. Однозначно намного лучше. Хотя полагаю, также было много такого, к чему мне пришлось привыкать.

– Он сейчас живет здесь?

– Кто? Сайлас? – Она улыбнулась. – Я поменяла все замки уже в первую неделю после нашей с вами встречи. Жаль, что вы не слышали, как он визжал, когда обнаружил, что не может попасть в квартиру с помощью своих ключей. Думаю, он пока что остановился в отеле, в одной из этих роскошных гостиниц неподалеку от площади Юнион-Сквер, в которых ты чувствуешь себя так, будто затонул вместе с «Титаником». Надеюсь, тамошние владельцы не забыли избавиться от такого вредного материала, как асбест.

Я улыбнулась, но ничего не сказала – она явно еще не кончила говорить.

– Оказалось, что эта его персональная тренерша представляла собой только вершину айсберга. Я узнала и о других его изменах, о многих других. Он крутил романы с различными женщинами на протяжении практически всего нашего брака.

Она сморщилась от отвращения.

– Не говоря уже об услугах девиц из служб эскорта и бог знает кого еще.

– Мне жаль это слышать.

– Да нет, все в порядке, – это к лучшему, что я обо всем узнала. – Она улыбнулась еще раз. – Официальный развод потребует некоторого времени, но потом я смогу начать новую жизнь.

Она помешала свой кофе, хотя до этого мешала его уже три раза.

– Никки, спасибо за помощь. И за то… что вы отказались выполнить ту безрассудную просьбу, с которой я к вам обратилась. Теперь я понимаю, что это была плохая идея. Может быть, именно поэтому мне тогда так хотелось вас об этом попросить.

– Вы были в ярости, – сказала я. – И у вас было на это право. Я все понимаю…

– Спасибо за то, что поняли.

– Могу ли я задать вам вопрос? Что Сайлас рассказывал вам о своей работе?

Она была удивлена:

– О его работе? Вы имеете в виду его юридическую практику?

– Да.

Она задумалась.

– Очень мало. За все годы нашего брака он никогда подробно не говорил об этом. Честно говоря, корпоративное право, которым он занимался, казалось мне скучным. Он любил сыпать известными именами и работал на многих людей и компании, о которых много говорилось в СМИ, но о самой своей работе рассказывал совсем немного. Только хвастался тем, что мы приглашены на премьеру какого-то фильма или на какое-то спортивное соревнование благодаря его работе с таким-то и таким-то.

– А он когда-нибудь говорил о компании, которая называется «Care4»? Особенно в последние месяцы?

– Нет, по-моему, нет. А что произошло?

– Ничего такого, о чем вам надо бы было беспокоиться.

Она задумалась над моими словами.

– Это означает, что кому-то все-таки надо об этом беспокоиться?

– Возможно.

Бренда взяла ложку, которой она мешала кофе, и со звоном положила ее на блюдце. Она так и не притронулась к своему кофе. Картонный стакан выглядел на удивление неуместно на стеклянном журнальном столике рядом с фарфоровым блюдцем и серебряной чайной ложкой.

– Могу ли я говорить с вами начистоту, Никки?

Я кивнула:

– Мне нравится, когда со мной говорят начистоту.

– Отлично. Мой муж – настоящий говнюк. Он больше двадцати лет врал мне и изменял с другими женщинами. Он попрал все брачные обеты, и я желаю ему всего, чего угодно, за исключением добра.

Ее взгляд был решителен и суров.

– Вы не производите впечатление женщины, которая может заглянуть к кому-нибудь просто для того, чтобы попить кофе. Вы явились ко мне, чтобы о чем-то попросить. Что ж, вы оказали мне услугу, большую услугу. Вы помогли мне увидеть правду, выяснить, что на самом деле представлял собой мой брак, и не позволили мне наделать глупостей после того, как я это узнала. – Она подалась вперед. – Я бы хотела отплатить вам услугой за услугу. Я не знаю, чего вы хотите, что вы задумали и как это связано с моим мужем, но, честно говоря, если то, чем вы сейчас занимаетесь, не пойдет ему на пользу, то мне все равно, что это такое. Сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь, – вам достаточно только попросить.

Сквозь выходящие на восток окна в комнату лился яркий солнечный свет. Я немного подвинулась, чтобы он не бил мне в глаза.

– Когда мы беседовали в прошлый раз, вы сказали, что сделали копию ключа к двери офиса вашего мужа. Этот ключ все еще у вас?

Джонсон удивилась:

– Поверить не могу, что вы запомнили такую мелочь. Но думаю, что да, этот ключ у меня. Одну секунду.

Она встала и подошла к кухонному острову, на котором лежала ее сумка. Порывшись в ней, она достала латунный ключ, на одной стороне которого было выгравировано: «НЕ СНИМАТЬ КОПИЙ».

– А ему известно, что у вас есть этот ключ?

– Я сделала это втайне от него. – Она улыбнулась: – Мне пришлось целую вечность искать слесаря, который согласился бы сделать то, о чем я просила, несмотря на надпись «НЕ СНИМАТЬ КОПИЙ». Я заплатила ему лишние сто долларов. А почему вы спрашиваете?

– Вы правы, – сказала я. – Мне действительно нужна от вас одна услуга. Могу ли я одолжить у вас этот ключ?

39

Иногда люди ведут себя забавно. Часто они хотят, чтобы что-то непременно было сделано, но как именно, им все равно. Взять, к примеру, офисы. Люди, которые в них работают, хотят, чтобы в их офисах было чисто, но присутствовать при уборке им не по вкусу. Отчасти потому, что это создает неудобства. Никому не хочется вести важный разговор по телефону, слыша, как неподалеку работает пылесос. Но мне всегда казалось, что дело не только в этом. Люди, работающие в офисах, предпочитают не думать о тех, кто убирает их туалеты или драит полы. Они просто хотят, чтобы туалет сиял чистотой, а плитки пола выглядели так, словно по ним никто никогда не ступал, поэтому неудивительно, что уборщики стараются делать свою работу ночью. Чем меньше сотрудников офисов им встречается, тем лучше себя чувствуют и те и другие. Так уборщики могут делать свое дело с наибольшей эффективностью, а сотрудники офисов могут входить в них по утрам, не беспокоясь о пятнах от кофе или грязных раковинах в туалетах. Подобное положение дел устраивает всех.

В юридических фирмах многие сотрудники работают допоздна. Младшие партнеры уходят достаточно рано, а старшие – еще раньше, однако молодые амбициозные юристы, которым приходится вырабатывать квоты оплачиваемых клиентами часов, стремятся доказать свою полезность фирме, отвечая поздно вечером на электронные письма и отмечая время своего ухода с работы, чтобы тем самым заслужить повышение. Рядовые юристы, которым за двадцать, но меньше тридцати, не видят никакой проблемы в том, чтобы работать до девяти, десяти, а может быть, даже до одиннадцати часов. Работать по семьдесят, восемьдесят часов в неделю – это для них обычное дело.

Бригада уборщиков, работающих в офисном помещении фирмы «Гилберт, Фрэзьер и Манн», по всей вероятности, убирала дюжину офисных помещений различных компаний и делала это каждую ночь, работая очень эффективно. Бригада состояла из шести человек и передвигалась на двух минивэнах, возя с собой свои рабочие инструменты и оборудование, и, судя по всему, они обычно приезжали в офисы фирмы между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью вечера. Фирма занимала три этажа небоскреба в финансовом районе Сан-Франциско. В приемные часы в вестибюлях подобных офисных зданий находится охрана и действует строгая система регистрации всех посетителей. Но после окончания рабочего дня вход в здание и офисные помещения различных компаний осуществляется с помощью электронных сканеров и магнитных карт. У юридических фирм всегда бывает много работы, и они стараются устроить дела так, чтобы их юристы могли работать и в поздние часы.

Когда в здание вошел последний из шести уборщиков, я вышла из-за угла, за которым стояла, и подождала, когда стеклянная дверь небоскреба захлопнется. Тогда я, стараясь произвести побольше шума, пнула ее ногой – это было больно. Я привыкла пинаться носками мотоциклетных ботинок, а не босоножек на высоких каблуках. На шум обернулся последний из шестерки уборщиков. Я еще раз нетерпеливо толкнула дверь так, будто меня раздражала даже секундная задержка. Уборщик вернулся к двери и открыл ее – низкорослый латинос в фуфайке «Сан-Франциско джайентс» и мешковатых джинсах. Я вошла в здание, едва заметно кивнув ему: спасибо.

Он хотел было что-то сказать, но передумал. На мне были черные юбка, блузка и пиджак, волосы были собраны в пучок, а руки крепко обнимали большую упаковочную картонную коробку, заполненную бумагами настолько, что ее верхние клапаны не закрывались. Я с целеустремленным видом прошла через вестибюль, пока не очутилась в самой середине группы уборщиков, ожидающих лифта: они не спускали с меня глаз. Один из них шепнул другому несколько слов по-испански. Похоже, он разрывался между желанием задать мне вопрос и нежеланием что-либо спрашивать.

– Простите, мэм, вы здесь работаете? – спросил в конце концов второй уборщик.

Я ответила коротким кивком, даже не взглянув на него, – этакий сухой, нетерпеливый жест, ясно говорящий, что мои мысли заняты куда более важными вещами. Рядом с лифтом находился указатель, где было написано, какие этажи занимает та или иная компания. Офисы фирмы «Гилберт, Фрэзьер и Манн» находились на десятом, одиннадцатом и двенадцатом этажах. Я стояла у лифта и, перестав придерживать коробку одной рукой, поставила ее на одно поднятое колено, пытаясь вытянуть из-за ее стенки шнурок с магнитной картой, чтобы поднести ее к сканеру. Должно быть, это выглядело делом нелегким.

– Черт! – воскликнула я, когда коробка, которую я придерживала одной рукой и коленом, наклонилась и начала падать. Я неуклюже попыталась поймать ее, но не смогла вовремя вновь обхватить ее обеими руками. Коробка рухнула на пол лифта, и из нее выпало несколько конвертов из оберточной бумаги, вслед за которыми высыпался ворох бумаг. – Черт побери! – еще с большим раздражением выругалась я и опустилась на колени, чтобы собрать выпавшие бумаги.

– Подержите ее, ладно? – сказала я, когда дверь лифта открылась.

Это даже не было просьбой. Уборщики держали дверь, пока я засовывала бумаги обратно в коробку. В лифте было тесно для такого количества людей. Прижав коробку к стенке, я высвободила одну руку и ухитрилась нажать на кнопку двенадцатого этажа. Квартира Сайласа Джонсона в доме, построенном в викторианском стиле и находящемся в районе Пасифик Хайтс, была слишком дорогой для младшего партнера фирмы, так что он наверняка был старшим, а значит, его кабинет должен находиться на верхнем этаже. Бригада уборщиков вышла из лифта на десятом, где должны находиться приемная и маленькая кухня. Этот этаж они будут убирать дольше всего.

На двенадцатом этаже верхний свет не горел, и в коридоре царила почти полная темнота. Здесь никто не работал допоздна. Я поставила коробку на пол лестничной площадки рядом с лифтом и достала из сумочки яркий светодиодный фонарик. К дверям всех кабинетов, сделанных из дорогой древесины, были привинчены латунные таблички с именами. Двери находились на значительном расстоянии друг от друга. Здесь, на этаже, занимаемом партнерами фирмы, кбинеты были просторными. Я двигалась быстро, мне вовсе не хотелось провести в этом здании всю ночь. Найдя кабинет Сайласа, я открыла дверь ключом, который мне дала его жена. Войдя, я не стала включать верхний свет, а воспользовалась фонариком, светя в разные стороны так, что мне был виден весь кабинет. Это было просторное комфортное помещение, значительную часть которого занимали черный кожаный диван и огромный письменный стол из красного дерева. В книжном шкафу стояли юридические тексты вроде тех, которые я видела в доме Джонсонов, – кожаные переплеты, золотые буквы названий, вспыхивающие, когда я освещала своим фонариком корешки этих томов. У дальней стены стоял стальной шкаф для постоянного хранения документов. В нем было пять выдвижных ящиков, и все они оказались заперты. Я не стала пытаться открыть их моим ключом – было очевидно, что он для этого слишком велик.

Загруженным работой юристам нужен легкий и быстрый доступ ко всем необходимым им документам, а в запертых кабинетах офисного здания, где значительное внимание уделяется обеспечению безопасности, люди не очень-то беспокоятся о возможности воровства. Я осветила фонариком письменный стол. В левой его части находилось несколько вертикальных выдвижных ящиков, а под столешницей виднелся узкий фронтальный ящик. Я нисколько не удивилась, обнаружив, что фронтальный ящик не заперт. Я выдвинула его, и мой фонарик осветил обычные офисные принадлежности: скрепки, круглые резинки, скобки для степлера, ручки. В одном из углов ящика я нашла два маленьких серебряных ключика. Один из них подошел к ящикам шкафа для постоянного хранения бумаг.

Я потратила час, просматривая эти ящики один за другим. Судя по датам, хранящиеся в них досье относились к нынешнему времени. Где-то в офисах фирмы находится что-то вроде ее архива, где хранятся дела прошлых лет и десятилетий. Я работала так быстро, как только могла, ища хоть какое-нибудь упоминание о «Care4», о Греге Ганне или об IN RETENTIS.

Но ничего не нашла.

Стол был завален бумагами. Вряд ли здесь, у всех на виду, Сайлас Джонсон стал бы держать что-нибудь конфиденциальное, но я все равно просмотрела каждую бумагу. Опять ничего.

Я проверила корзину для мусора, обнаружив там порыжевший огрызок яблока, несколько пустых металлических банок из-под диетической кока-колы и экземпляр газеты «Уолл-стрит джорнэл».

Три выдвижных ящика письменного стола также были заперты. Я попробовала второй из двух ключей, найденных мною в столе, и он подошел. Я начала с самого нижнего ящика, в котором находилась почти пустая бутылка односолодового шотландского виски «Макэллан» восемнадцатилетней выдержки, стоившая немалых денег. За ней стояли две непочатые бутылки того же напитка – запас спиртного, рассчитанный на одного человека. В ящик были аккуратно помещены и два низких хрустальных бокала рядом с несколькими номерами журналов «Пентхаус» и «Плейбой». Загорелые девушки с отретушированными лицами на обложке «Пентхаус» выглядели так, словно им было столько же лет, сколько и виски, и их кожа была того же цвета, что и этот напиток.

В среднем и нижнем ящиках оказались еще папки с досье. Я быстро просмотрела и их. Если бы передо мной стояла задача хоть сколько-нибудь глубже вникнуть в характер всех этих дел, моя работа продлилась бы намного дольше, но понять, о каких людях и компаниях шла в них речь, было достаточно легко.

Досье «Care4» я нашла в верхнем ящике: три папки, скрепленных резинками.

Едва я успела открыть первую из папок, как дверь отворилась.

Я тут же бросилась под стол, выключив свой фонарик, и сразу же вспыхнул верхний свет. Я сощурилась от яркого освещения и съежилась под столом. Меня закрывала передняя панель стола так, что я оставалась невидимой и останусь невидимой, если только кто-нибудь не обойдет стол сзади.

Это также означало, что мне неизвестно, кто сейчас находится здесь вместе со мной.

Тревожное чувство.

Вошедший подошел ближе, и, увидев старую белую кроссовку и штанину мешковатых джинсов, я немного расслабилась. Юристы, разъезжающие в «Мерседесах» класса S, не носили изрядно поношенных кроссовок «Найк», а если и носили кроссовки, то совершенно новые. Я пыталась угадать, куда эти изношенные кроссовки, скорее всего, последуют теперь: к корзине для мусора. Уборщики должны сейчас ходить из комнаты в комнату, опорожняя корзины для мусора, ведь никому не хочется сесть утром в свое кресло и учуять запах гниющих огрызков яблок. Я замерла – ноги уборщика подошли еще ближе. Я услышала кряхтение, когда он нагнулся. Корзина для мусора находилась менее чем в одном футе от моей головы. Я затаила дыхание и застыла, услышав, как содержимое корзины высыпается в пластиковый мешок, потом услышала шуршание газеты и тихий глухой стук, похоже, это был огрызок яблока. Потом до меня донеслось шуршание пластиковой пленки – это уборщик разворачивал новый пакет для мусора.

Затем наступила тишина, я больше не видела кроссовок.

Пять или шесть секунд тянулись целую вечность. Наконец я услышала удаляющиеся шаги. Уборщик выключил свет, и в комнате снова стало темно. Дверь закрылась, и я облегченно вздохнула. Медленно поднявшись на ноги, снова включила фонарик и села в обитое кожей кресло, стоящее за столом, положив перед собой досье.

Пора было немного почитать.

«Гилберт, Фрэзьер и Манн» работала с «Care4» уже несколько лет и, похоже, проделала для этой компании немало совершенно законной юридической работы. Будучи партнером, который осуществлял надзор за ведением дел «Care4», Сайлас Джонсон участвовал в значительной части этой деятельности. Было ясно, что просматриваемые мною папки содержат далеко не все. Вероятно, на тех трех этажах, которые занимала фирма, имелись тысячи или десятки тысяч документов, подшитых в другие папки. В тех же папках, которые лежали передо мной, содержался только общий обзор. Из него я узнала, что Джонсон помогал «Care4» проводить ее финансирование путем долевого участия инвесторов в капитале на ранних этапах ее существования.

Я начала просматривать вторую папку, в которой содержались документы, касающиеся тяжб и кадровых ресурсов. Одно дело, в котором участвовали «Care4» и ее компания-конкурент и в котором речь шла речь о коммерческих секретах, дошло до суда. Несколько спорных вопросов по контрактам были урегулированы в арбитраже. Когда речь заходила о сотрудниках, «Care4» не стеснялась агрессивно использовать против них своих юристов. Третья папка была тоньше, и документы в ней в основном относились к вопросам, касающимся финансов и налогов. Здесь содержались ссылки на других юристов. Сам Сайлас напрямую не занимался вопросами налогов. Этим подробно занимались другие.

После часа работы я, по моим ощущениям, так и не узнала ничего нового о том, что стремилась найти. Работа Джонсона, судя по всему, состояла именно в том, о чем и говорила его жена, – занятии скучным корпоративным правом. Все эти папки могли бы относиться не только к «Care4», но и к любой другой компании. Нигде ничего особенного. Никакого упоминания ни об IN RETENTIS, ни о странных фотографиях тел убитых сотрудников или сотрудниц, ни материалов уголовных расследований. Ничего тайного или одиозного. Собственно говоря, самой скандальной вещью, которую я обнаружила, были номера журнала «Пентхаус». Стоило подойти ко всему этому делу с другой стороны. Джонсон был ужасным мужем, но как юрист он, похоже, был скучным, компетентным – и больше о нем нечего было сказать.

Надев резинки обратно на три папки, я остановилась, заметив четвертую. Поначалу я ее не заметила, потому что она была совершенно пуста. Гладкая оливково-зеленая папка, в которой не было абсолютно ничего. Такие можно купить в магазине канцтоваров за семьдесят центов: обыкновенная папка, в которую помещают бумаги.

Или из которой их вынимают.

Возможно, в этой папке вообще никогда ничего не было. А может, там все-таки были какие-то бумаги. Бумаги, которые Сайлас не доверил запертому письменному столу в запертом помещении в запертом здании. Бумаги, касающиеся отнюдь не скучного корпоративного права, которым обычно занимаются юристы любой другой компании в стране. Такие бумаги, которые Джонсон предпочитал держать при себе. Я вновь заперла все ящики и постаралась, чтобы все выглядело так же, как при моем появлении. Когда я закончила, единственным различием между нынешним состоянием кабинета и тем, в которым он находился, когда сюда явилась я, была опорожненная корзина с новым пакетом, готовым принимать завтрашний мусор.

Уборщики уже давно ушли. Уехали в соседнее здание, следующее в графике их работы, которой они будут заниматься всю ночь. Я нашла картонную коробку, которую использовала в качестве реквизита, на лестничной площадке и начала спускаться по лестнице в красном свете ламп аварийного освещения.

Думая о следующей остановке на моем пути.

40

Отель «Кингстон» находился в одном квартале от площади Юнион-Сквер, на улице Гири-стрит. Это было помпезное здание, построенное в стиле ар-деко, который господствовал в 20-40-х годах двадцатого века. Не гладкие минималистские линии новых роскошных отелей, а более вычурный стиль, словно взятый из книг Драйзера или Фицджеральда. Пол здесь состоял из черных и белых мраморных плит и походил на шахматную доску. На стенах под хрустальными люстрами красовались картины маслом в золоченых рамах. Это была именно такая гостиница, в которую, как мне представлялось, и должен был бы отправиться богатый юрист средних лет после того, как жена выгнала его из их квартиры.

Я мало что знала о Сайласе, но мне было известно, что он любит женщин и выпивку – это давало мне представление о том, как действовать дальше. И я нисколько не удивилась, обнаружив, что он завсегдатай гостиничного бара. Из вестибюля гостиницы ее бар был виден как на ладони. В гостиницах это было обычной уловкой – чем больше людей могут видеть бар, тем больше вероятность того, что они направят туда свои стопы. В вестибюле стояло множество диванов и кресел, так что здесь было достаточно легко сидеть и наблюдать, оставаясь при этом незамеченным.

В первый вечер Джонсон предпринял неудачную попытку склеить хорошенькую молодую индианку примерно того же возраста, что и я, которая сидела у барной стойки с ноутбуком и бокалом белого вина. Существовало неписаное правило, гласящее, что люди с открытыми ноутбуками берут их с собой в бар не для того, чтобы к ним подкатывались. Они приходят сюда, чтобы сосредоточиться и поработать. Сайлас либо не знал этого правила, либо ему было на него плевать. Возможно, он расценивал ноутбук индианки как своего рода вызов. Я видела, как он отправил ей через бармена бокал шампанского.

Женщина выпила шампанское, но не проявила ни малейшего интереса к тому, кто его ей послал. На лице Джонсона отразилось раздражение. Сайлас явно предпочитал, чтобы женщины благодарили его за шампанское, которое он им посылал, хотя они его об этом и не просили. Прошло несколько минут. Он наклонился в ее сторону и что-то ей сказал. Ее лицо застыло в одной из тех вежливых улыбок, которые женщины по всему миру привыкли изображать на своих лицах в ситуациях, подобных этой. Я заметила, что на ее левой руке сверкает бриллиант. Возможно, юрист «Care4» тоже заметил это кольцо, которое жених дарит невесте при помолвке. А возможно, и нет. Даже мужчина, имеющий самые благие намерения, замечает подобные вещи отнюдь не всегда. А Джонсон явно не был самым благонамеренным мужчиной в мире.

Похоже, он также не умел понимать намеки. Он допил свой «Манхэттен»[62], заказал еще один, сказал что-то еще и похлопал по сиденью пустующего барного стула рядом с собой. Как будто давал собаке команду «сидеть». На сей раз в улыбке индианки отразилось раздражение, и она покачала головой. В следующую секунду она встала со своего стула и, взяв с собой ноутбук и вино, ушла в дальний конец бара.

В этот вечер Сайлас Джонсон ушел в свой номер один.

В следующий вечер он вернулся в бар и сел на тот же самый стул. Теперь в баре было более людно, чем накануне. Джонсон окинул зал взглядом, взглянув на нескольких женщин, но ни с кем не заговорив. Несколько раз он посмотрел на свои часы. К тому времени, когда он допил свой первый «Манхэттен», в бар вошла высокая блондинка в облегающем черном платье. Наверное, ей было лет на тридцать меньше, чем Джонсону. У нее был красный маникюр, глаза обведены изрядным количеством теней, а на ногах красовались туфли-шпильки на высоких каблуках. Блондинка подошла к Сайласу Джонсону, поцеловала его в щеку и уселась рядом с ним.

Он выпил свой второй «Манхэттен», а она опрокинула три бокала водки с содовой. Я не могла ее винить, так как на ее месте я бы выпила не три бокала этого коктейля, а все шесть. Он шепнул ей что-то на ухо, и они встали со своих мест, держа в руках бокалы со своими напитками.

Он подписал счет, они вдвоем вышли из бара и направились к лифтам.

Так прошел второй вечер.

А в третий вечер он заговорил со мной.

Все в этой ситуации было очень далеко от идеала. Я предпочитала наблюдать за объектом по меньшей мере в течение недели, прежде чем вступить с ним в какой-либо контакт. Одного или двух вечеров был недостаточно для того, чтобы изучить чьи-то привычки. Я предпочитала сначала понаблюдать за человеком, выяснить его обычный распорядок дня, но сейчас у меня не было на это времени. Сегодня уже 29 октября, а я все еще понятия не имела о том, что именно должно произойти 1 ноября. Погибнут люди. Эти слова звучали в моем мозгу снова и снова, пока мне не начало казаться, что я схожу с ума. Я все лучше понимала, как должна была чувствовать себя Карен в последние недели своей жизни. Слишком много неопределенности, слишком сильный стресс. Все мои мысли были заняты «Care4». Какой бы информацией или какими бы документами ни располагал Сайлас, я не могла больше ждать и должна была выяснить это немедля. Даже тратя время на наблюдение за ним, я рисковала не успеть – надо было действовать.

Первым проявлением его интереса к моей персоне был бокал шампанского, который бармен поставил передо мной, тихо звякнув его стеклянным основанием об оцинкованное покрытие стойки бара. Я вопросительно подняла взгляд и посмотрела не на золотистый шипучий напиток, а на бармена, который поставил его передо мной.

– Разве я это заказывала?

Бармен с безразличным видом покачал головой. Он был худ, широколоб, с крупным покрасневшим носом и желтовато-серыми усами. Как и другие работники отеля, он был одет в белую рубашку, жилетку от смокинга, а на шее у него красовался темно-бордовый галстук-бабочка. Но бабочка была пристежной, а жилетка была ему немного велика. Он выглядел так, будто проделывал такие вещи уже миллион раз и проделает то же самое еще миллион раз в будущем.

– Это от того джентльмена, сидящего вон там, – объяснил он и кивнул в сторону Джонсона.

Я посмотрела туда и впервые встретилась взглядом с юристом «Care4». Он сидел на своем обычном стуле со своим обычным напитком. У него была внешность красивого немолодого помятого мужчины со средствами: массивная квадратная голова, эспаньолка с проседью и глубоко посаженные карие глаза, придававшие ему вид человека задиристого и хитрого. Узел своего галстука он ослабил, а его клетчатая спортивная куртка была расстегнута, так что было видно брюшко, такое заметное, что было очевидно – его персональная тренерша мало что смогла с ним поделать. Он подарил мне широкую улыбку и поднял свой бокал. Я не беспокоилась о том, что он может опознать во мне мотоциклистку с парковки «Care4», поскольку тогда на мне был мотоциклетный шлем, закрывающий все лицо. Предыдущие два вечера я провела в вестибюле, а его внимание было сосредоточено на других, и он меня не видел.

Я кивнула, но не подняла свой собственный бокал и вернулась к чтению книги, которую принесла с собой. Перевернув страницу, я отпила глоток своего красного вина. Шампанское продолжало стоять на стойке, я к нему не притронулась, перевернув еще несколько страниц и не обращая внимания на текущие минуты. «Портрет леди» Генри Джеймса был одной из моих самых любимых книг. Я выпила еще красного вина. Мои волосы были распущены, простое черное платье подчеркивало фигуру.

Наконец я услышала его голос:

– Это шампанское стоит тридцать долларов за бокал. Неужели вы не будете его пить?

Я снова подняла взгляд. Он наклонился в мою сторону и сказал это, слегка повысив голос, чтобы я его услышала, и улыбаясь, чтобы показать, что вообще-то его не заботит то, что он зря потратил тридцать долларов на отправленный мне бокал. Я посмотрела на него, потом на шампанское.

– Точно не знаю. Но если мне захочется его выпить, я буду знать, где его найти.

Он воззрился на меня, чтобы понять, флиртую я с ним или пытаюсь его оскорбить. Но мой тон не свидетельствовал ни о первом, ни о втором – он был просто безразличным. Я снова вернулась к чтению моей книги, а он крикнул мне уже с другого конца стойки:

– Может быть, вы не любите шампанского? И предпочли бы что-то другое?

Я вежливо улыбнулась и кивком показала на мое вино: у меня уже есть что-то другое.

И продолжила читать. Еще один медленно тянущийся вялый вечер, толпа тех, кто пил после ужина на сон грядущий, уже давно рассосалась, и бар был почти пуст. Кроме меня, одиноких женщин здесь не осталось. И Сайласу Джонсону больше не для кого было заказывать дорогое шампанское.

Он попробовал подкатиться ко мне с другой стороны, изменив тактику:

– Что вы читаете?

– Вы спрашиваете про это?

Я подняла глаза, словно стараясь увидеть хоть какую-то связь между моей книгой и незнакомцем, сидящим передо мной.

– «Портрет леди». Вы знаете этот роман?

На его лице не было интереса, и он покачал головой:

– Боюсь, что нет. Это толстая книга. На вид она еще хуже тех томов по конституционному праву, которыми меня заваливали в школе права.

– Этим вы хотите сказать мне, что вы адвокат или что мне следует читать что-нибудь полегче?

Он ухмыльнулся:

– Мне всегда нравилось одним выстрелом убивать сразу двух зайцев. – Он секунду помолчал, потом продолжил: – Я вас подначивал. Я бы никогда не стал говорить вам, что читать.

– Или что пить. – И я опять вернулась к книге.

Вообще-то, прочесть страницу Генри Джеймса – дело небыстрое, но на сей раз я едва успела прочитать один абзац, когда снова услышала его голос:

– Вы сидите так далеко. Мне приходится кричать, чтобы просто с вами поговорить.

– Если бы вы со мной не говорили, у вас бы не было такой проблемы.

Он улыбнулся:

– Но тогда я бы с вами не говорил.

– Какая железная логика, – заметила я. – Возможно, вы и впрямь адвокат.

– Я не просто адвокат. Я по-настоящему хороший адвокат.

– Я непременно обращусь именно к вам, когда меня в следующий раз захотят оштрафовать за превышение скорости.

Это пришлось ему не по вкусу. Часто юмор уязвляет человеческое эго.

– Я партнер в юридической фирме, которая занимается вещами немного более важными, чем штрафы за превышение скорости. Идите сюда и сядьте рядом со мной, – предложил он. – Уверяю вас, я интереснее любой книги.

– Высоко ставите планку, – предупредила его я, вставая и садясь рядом с ним. С торжеством на лице он заказал себе еще один «Манхэттен».

– И еще один бокал того, что пьет она, – велел он бармену.

Наши напитки были тут же поставлены на стойку, несмотря на то, что мой первый бокал вина все еще был более или менее полон.

– А теперь, – сказал Сайлас, – я ненадолго сбегаю в комнату для мальчиков, а потом ты расскажешь мне все о себе.

По некой причине я всегда питала неприязнь к мужчинам, которые называли туалет «комнатой для мальчков». Возможно, когда-нибудь я познакомлюсь с исключением из этого правила, но это явно произойдет не сегодня. Юрист «Care4» слез со своего барного стула и направился к туалету, вход в который находился в вестибюле, а я продолжала сидеть у стойки, и перед мной стояли бокалы со спиртным. «Манхэттен» Сайласа был темно-красного цвета. На краю бокала красовался узкий завиток апельсиновой кожуры. Я посмотрела на бармена. Он находился на противоположном углу стойки и был занят – наклонившись, вынимал чистые бокалы из располагающейся под стойкой посудомоечной машины. Я незаметно высыпала в коктейль белый порошок из маленькой капсулы. Порошок тотчас растворился, и единственным признаком того, что я добавила его в напиток, стало лишь то, что последний чуть-чуть помутнел. Я еще раз огляделась по сторонам. Никто из тех, кто был сколько-нибудь близко, на меня не смотрел. Наверное, все заняло не более пяти секунд. Сайлас вернулся.

– Ты все еще здесь, – ухмыльнулся он. – Я не был уверен в том, что ты не сбежишь.

– Мне никогда не нравилось от кого-то сбегать, – сказала я.

Юрист сел обратно на тот же стул и поднял бокал.

Я смотрела, как он подносит его ко рту.

Но вдруг у самых губ бокал замер. Сайлас как-то странно смотрел на меня.

Внезапно он поставил бокал обратно на стойку бара.

– С тобой все в порядке?

Мой тон был беззаботен, но на самом деле я прокручивала в голове последние несколько минут и последние несколько вечеров, задаваясь вопросом: не заметил ли он чего-нибудь или, быть может, все-таки узнал меня?

Он подвигал свой бокал по поверхности стойки, все еще глядя на меня.

– Твое лицо… – сказал он наконец.

– Мое лицо? Что ты имеешь в виду?

Его глаза сощурились, как будто он пытался меня вспомнить, как будто в нем постепенно срабатывал детонатор замедленного действия. В зависимости от того, что он сейчас скажет, мне надо будет либо блефовать, либо покинуть отель. Причем быстро. А затем придумать, как добыть то, что мне нужно, в условиях, когда к тем, кто будет мне мешать, добавится еще и крайне подозрительный юрист, который от имени своих клиентов начнет задавать всевозможные вопросы, что превратит проблему из чрезвычайно сложной в нерешаемую.

Он показал пальцем на мое лицо:

– Эти синяки… Что с тобой произошло?

Я с немалым облегчением поняла, что дело всего лишь в том, что он заметил следы, которые оставил на моем лице Виктор. Они уже немного побледнели, и самые худшие из них я постаралась замаскировать с помощью макияжа, но кое-какие синяки все равно можно было разглядеть.

– Да вот, поскользнулась и упала, – виновато сказала я. – Наверное, просто немного неуклюжа.

Главный юрист «Care4» нежно улыбнулся:

– Теперь тебе не о чем беспокоиться. Ведь у тебя есть я, а я сумею вовремя тебя подхватить. – Он залпом выпил половину своего напитка и сморщил лоб, словно только что пососал лимон.

– Ты налил в коктейль слишком много горькой настойки, Брайан, – сказал он бармену. – Переделай, ладно?

Бармен подошел к нему и убрал злополучный бокал. Он вылил его содержимое в раковину, смешал другой «Манхэттен» и поставил его перед Джонсоном.

– Извините, сэр. Надеюсь, на сей раз у меня получилось лучше.

Джонсон сделал небольшой глоток, оценивая коктейль.

– Намного лучше, – сказал он и снова переключил свое внимание на меня.

– Так на чем мы остановились? – спросил он и сразу же сам ответил на свой вопрос: – Ах да! Ты собиралась рассказать мне о себе.

Как и у некоторых других мужчин, у него была привычка иметь в виду нечто прямо противоположное тому, что он говорил. Мне вовсе не хотелось рассказывать ему о себе, но мне не о чем было беспокоиться. На самом деле он имел в виду, что хочет поговорить о себе самом. И он начал развивать эту тему. Я много чего узнала о важных делах, которые он вел, о гигантских суммах, выплаты которых своим клиентам он добивался, о его огромных гонорарах. Я узнала также о том, как дурно обошлась с ним его неблагодарная жена, о предстоящем разводе и о том, как несправедливо, что он будет вынужден отдать ей так много денег, заработанных тяжелым трудом.

– Она пустила за мной слежку! – воскликнул он, как будто все произошедшее его все еще возмущало. – По ее наущению меня даже фотографировали! Ты можешь себе это представить?

– Думаю, что могу.

Он заказал еще один коктейль и переменил тему. Я мелкими глотками пила все тот же бокал красного вина, а он говорил, говорил… Он поведал мне свои взгляды на множество вещей, начиная с того, почему вечеринки с участием кинозвезд, проводимые во время ежегодного фестиваля независимого кино «Сандэнс», так переоценены, и кончая ошибками, которые мы совершаем во внешней политике. Я узнала также о том, как великолепно и эксклюзивно он проводит свои отпуска и на каких классных местах он всегда сидит на играх «Голден стейт уорриорз» благодаря тому, что он представлял интересы одного из миноритарных партнеров этого клуба в каком-то давнем деле.

– Разыграй свои карты правильно, – добавил он, – и, быть может, я смогу взять тебя с собой на одну из их игр. Уверен, тебе бы это понравилось!

– Я всегда стараюсь разыгрывать свои карты правильно, – сказала я.

Он допил свой коктейль и повернулся ко мне, явно немного пьяный. Его лицо раскраснелось.

– Знаешь, ты очень красивая.

– Спасибо за комплимент.

– Что же такая красивая женщина, как ты, делает в баре одна?

– Тебе правда хочется это знать?

– Да.

Я посмотрела прямо ему в глаза:

– Я смотрела на тебя.

Это ему понравилось:

– Правда? Ты смотрела на меня?

Я кивнула.

– Я смотрела на тебя так внимательно, как тебе и не снилось!

Похоже, это понравилось ему еще больше. Его глаза жадно оглядели все мое тело.

– У меня наверху роскошный номер-люкс, – сказал он. – Самый лучший люкс во всем отеле. Давай поднимемся туда, чтобы выпить еще.

– Выпить еще, – повторила за ним я. – Полагаю, это было бы неплохо.

Его лицо просияло, он был счастлив. По его мнению, дела его в этот вечер шли не просто хорошо, а превосходно.

– Это замечательно. – Он снова подозвал бармена: – Дай мне счет, Брайан, а еще бутылку шампанского и ведерко со льдом, ладно? Не «Дом Периньон», а «Вдову Клико», – тише добавил он.

Несмотря на весь свой пафос, он, похоже, был не прочь сэкономить, когда это могло сойти ему с рук.

Пока Сайлас подписывал счет, бармен положил в серебряное ведерко для льда бутылку шампанского с желтой этикеткой, затем насыпал в ведерко льда, сложил белую салфетку в узкий прямоугольник и обернул его вокруг края ведерка – это был милый штрих. Но главный юрист «Care4», похоже, этого даже не заметил. Одной рукой он схватил ведерко, а другой – сжал мою руку выше локтя.

– Поехали наверх, – сказал он.

Он был прав – у него и в самом деле был великолепный люкс. Я не смогла бы сказать, действительно ли это самый лучший люкс в отеле, но он был по-настоящему хорош. Большой угловой люкс на самом верхнем этаже: обширная обеденная зона и гостиная, далеко превосходящая размерами мою собственную, балкон, с которого открывался вид на городские огни. Через застекленные двери с кружевными занавесками виднелась спальня с огромной двуспальной кроватью. Безо всякого предупреждения Сайлас обнял меня и попытался слюняво поцеловать. Одна его рука скользнула по моей спине и пощупала задницу. Я оттолкнула его.

– По-моему, ты предлагал выпить.

– Да, конечно, – сказал он.

Адвокат нисколько не смутился. Сняв свою спортивную куртку и галстук, он занялся шампанским в то время, как я оглядывалась по сторонам. Он явно жил в этом отеле уже довольно давно. Его присутствие чувствовалось везде – повсюду были разбросаны предметы его одежды и расставлены чемоданы. Я с интересом отметила про себя, что его письменный стол завален бумагами. Рядом со столом стоял дипломат, быть может, бумаги есть и в спальне. Многие люди предпочитают работать, не вставая с кровати, особенно в отеле. Возможно, Сайлас любит начинать работу с самого утра, удобно лежа под одеялом и заказав в номер поднос с завтраком, чтобы еда и свежий кофе были у него под рукой.

Он все еще возился с бутылкой шампанского – снял с горлышка золотую фольгу и безуспешно пытался вытащить пробку.

– По-моему, у тебя проблемы с этой пробкой, – сказала я.

– Да, – проговорил он. – Но я в порядке…

Его язык заплетался. Он еще раз попытался выкрутить пробку и чуть не уронил бутылку на пол.

– Давай я тебе помогу.

Я взяла у него бутылку. Он не протестовал, просто тупо смотрел на меня, стоя в наполовину расстегнутой рубашке. К счастью, он еще не успел снять штаны. Его грудь было покрыта волосами, которые я запомнила, еще когда фотографировала его. Я слегка покрутила пробку, чтобы она легче вышла, потом надавила снизу большим пальцем на ее край. И подумала о его руке, сжавшей мой зад в такой же хозяйской манере, в какой он схватил ведерко со льдом. Послышался громкий хлопок, и пробка вылетела вон. При этом оказалось, что горлышко бутылки смотрело прямо в лицо Сайласу. Пробка ударила его в нос и отскочила. Он растерянно потер нос.

– Ого, – сказал он, – больно…

– Извини. Это моя вина. Может быть, тебе было бы лучше присесть? – предложила я.

– Со мной все путем, – пробормотал он, но все же позволил мне отвести себя в спальню.

Он сидел на краю кровати и смотрел, как я беру стакан для воды. Я налила в стакан шампанского до самых краев, потом вручила стакан ему:

– Твое здоровье. Пей до дна.

Он послушно, как ребенок, взял стакан и начал пить.

– Еще, – сказала я. – Ты уже почти дозрел…

– Еще, – повторил он, продолжая пить. – Еще… еще.

– Молодец!

Я нежно погладила его по голове. Он уже почти допил стакан, когда его пальцы разжались, стакан выпал из его руки и свалился ему на колени. Пролившееся шампанское намочило его пах. Закрыв глаза, он боком рухнул на кровать и засопел. Я подобрала стакан и поставила его на журнальный столик, затем окинула захрапевшего Сайласа долгим критическим взглядом. Я положила его ноги на матрас, чтобы он не свалился с кровати. Судя по его виду, все марширующие оркестры десяти крупнейших университетов Среднего Запада могли бы одновременно заиграть в этой комнате на предельной громкости, а он бы даже не шевельнулся. Завтра он проснется с жутким похмельем, но в остальном с ним все будет в порядке.

Я приступила к работе. Мне понадобилось меньше часа, чтобы просмотреть каждый документ, находящийся в люксе, начав с тех, которые были в дипломате. Похоже, Джонсон работал одновременно над несколькими делами. Некоторые из упомянутых в этих документах имен были мне знакомы – они фигурировали и в бумагах, которые я просматривала в кабинете Сайласа, но были и такие, которые мне прежде не встречались. Но я не могла найти ничего о «Care4». Я действовала осторожно, кладя каждую бумагу точно на ее прежнее место. Мне совсем не хотелось, чтобы Джонсон начал думать, что кто-то обыскивал его номер.

Проходя по комнате во второй раз, я сняла с него брюки и обыскала их карманы, просмотрела содержимое его бумажника, обнаружив в нем платиновые кредитные карты, пластиковый ключ от номера, страховые полисы, какие-то членские карточки, водительские права, два презерватива, толстую пачку наличных и два клочка бумаги с номерами телефонов, продиктованные ему женщинами, с которыми он познакомился, предлагая им шампанское в баре отеля. Нашла и ключи от его машины. Это был «Мерседес» – седан последней модели, вроде S550. Я была совсем не восторге от перспективы обыска его машины. Она наверняка припаркована на подземной многоуровневой парковке отеля. Мне не нравились многоуровневые парковки – там везде были развешаны камеры видеонаблюдения. Одно дело явиться в гостиничный номер – съемки с камер в отеле покажут только то, что я сопровождаю жаждущего моего общества гостя, остановившегося в этом номере, а затем ухожу одна. В этом нелегко найти что-либо подозрительное. Другое дело, – многоуровневая парковка под отелем. Там кадры видеосъемки покажут женщину, которая отпирает и обыскивает машину, которая ей не принадлежит. Не говоря уже о множестве проблем, которые могут у меня возникнуть, если эти съемки в режиме реального времени поступают на мониторы охраны. Но мне придется пойти и обыскать его машину, ведь у меня просто нет выбора.

Я взяла пластиковый ключ от номера. Что бы я ни нашла в машине Сайласа, мне все равно придется вернуться в номер, чтобы положить на место ключи от машины.

Уже выходила из номера, когда заметила сейф. Он находился в стенном шкафу – стандартный гостиничный сейф, стальной, выкрашенный черной краской, привинченный к стене и скрытый рядом висящих в шкафу темных костюмов. Примитивная модель с кнопками и цифровым дисплеем. К дверце сейфа был приклеен белый листок, на котором простым языком напечатана инструкция по введению кода и отпиранию сейфа.

Гостиничные сейфы конструируют, исходя из двух соображений: безопасности и удобства. Задача состоит в том, чтобы гарантировать определенный уровень защиты и в то же время не допустить, чтобы процесс отпирания дверцы был настолько сложным, чтобы на стойку регистрации обрушивался поток постояльцев, забывших комбинации своих кодов. Гостиничные сейфы и в подметки не годятся даже по-настоящему качественным домашним моделям. Для отелей достаточно, чтобы сейфы в номерах просто удовлетворяли тем стандартным требованиям, которые предъявляют к ним страховые компании. Сейф в номере Сайласа был довольно посредственным. Инструкция гласила, что код должен состоять из четырех цифр. И, что имело ключевое значение, дверца сейфа, в отличие от айфона, не блокировалась после введения определенного числа неправильных комбинаций. Постояльцу было гораздо легче запомнить сочетание из четырех цифр, чем из шести или восьми. Четыре цифры было также куда легче угадать. В несколько раз меньше возможных комбинаций.

Но даже всего из четырех цифр можно было составить 10 000 комбинаций.

Это много. Слишком много для того, чтобы перепробовать их все одну за другой.

Первые несколько минут я потратила, перебирая основные комбинации цифр, которыми люди пользуются, когда спешат или благодушествуют. Очень значительная часть ПИН-кодов и паролей, которые выбирают люди, сводится всего лишь к горстке комбинаций цифр. Я начала с наиболее очевидных из них: 0000 и 0101, 1010 и 1111, 9999, 1234 и 4321.

Ни одна из них не подошла.

Затем я перепробовала другие часто встречающиеся комбинации: 2222, 3333 и так до 8888. Перебрала я и комбинации последовательно идущих цифр, которые легко запомнить: 2345, 3456, 4567, 5678, 6789, 7890. Потом начала набирать их в обратном порядке: 0987, 9876 и так далее. Испробовав все комбинации, которые легче запомнить, чем случайный набор цифр.

Но каждый раз на дисплее мигали красные огоньки, означающие, что код неверен. Если Сайлас использовал случайный набор цифр, мне он был неочевиден.

Следующий этап базировался на его личных данных. Я достала из бумажника его права и попробовала ввести его дату рождения, используя как прямой, так и обратный порядок составляющих ее цифр. Из даты 6/3/1956 можно было сделать коды 6356 и 6591. Но и из этого ничего не вышло. Номер его дома был 1004, и я попробовала ввести эти цифры в прямом порядке, в обратном и во всех возможных сочетаниях. Испробовала я и цифры с его кредитных карт, и учетный номер пациента, взятый из полиса его медицинского страхования, и даже комбинации цифр, основанные на телефонных номерах с листков в его бумажнике. Я не знала даты его свадьбы, но это не имело значения. Бабники, которым вскоре предстоит развод и которых жена выгнала из квартиры, не думают о дне своей свадьбы.

Ничего не подходило. Я посмотрела на время. Прошло уже более двух часов.

Нужно на парковку.

По всей вероятности, сейф пуст, сказала себе я. Джонсон неряха: его вещи раскиданы по всему номеру. Похоже, он не из тех, кто принимает продуманные меры по обеспечению безопасного хранения информации. Если у него что-то и есть, он наверняка хранит это в своей машине.

За мной закрылась дверь его номера, и я направилась по коридору к лифтам.

Нажав кнопку вызова лифта, я стала ждать, рисуя в своем воображении машину, которую мне надо будет найти. Вероятно, в этой гостинице каждое второе парковочное место занимает новенький «Мерседес». Машина Сайласа была серебристого цвета, четырехдверный седан. Я вспомнила округлые, строгие линии ее кузова и приметные пятиболтовые колесные диски. Да, и у нее был красивый оригинальный номер: я попыталась его вспомнить – такие номера легко запоминать, слишком легко. Поэтому-то я и не понимала, почему люди платят за них. Лично я заплатила бы за то, чтобы у меня, наоборот, не было красивого номера. LAW и что-то там еще. LAW1981.

1981. Согласно его водительским правам, Сайлас родился в 1956 году. Если предположить, что он закончил колледж в возрасте двадцати двух лет и сразу же поступил в школу права, он должен был закончить ее и получить допуск к сдаче экзамена на право заниматься юридической практикой в 1981 году. О нем можно было сказать много плохого, но он явно был не из тех, кто не смог бы сдать этот экзамен с первого раза. Так что при любом раскладе Джонсон получил стат