Book: Саладин



Саладин
Саладин
Саладин
Саладин

Петр Люкимсон


САЛАДИН


Саладин

*

Автор выражает глубокую благодарность замечательному писателю, профессору Чингизу Гусейнову за помощь и ценные замечания в работе над этой книгой.


В оформлении переплета использованы

фрагменты картины К. дель Альтиссимо «Саладин» (XVI в.),

литографии Д. Робертса «Каир. Крепость и дворец паши» (XIX в.)

и иллюстрации С. Джакобино «Битва при Монжизаре» (XX в.).


© Люкимсон П. Е., 2016

© Гусейнов Ч., послесловие, 2016

© Издательство АО «Молодая гвардия»,

художественное оформление, 2016

ПРЕДИСЛОВИЕ

Идея этой книги родилась в самом начале 2010-х годов, и тогда она виделась автору прежде всего как научно-популярное повествование о перипетиях судьбы одного из самых выдающихся деятелей средневекового мусульманского Востока, чье благородство и гуманизм даже по отношению к врагам давно уже стали легендой. Романтика схваток сарацин[1] и крестоносцев, красота жеста и слова, противостояние друг другу выдающихся полководцев, их непростые отношения, хитроумная дипломатия — вот что казалось мне тогда главным в первую очередь.

Однако «арабская весна», смута в Ираке, гражданская война в Сирии, появление на просторах Ближнего Востока «Исламского государства Ирака и Леванта» (ИГИЛ), Джабхат ан-Нусра и других кровавых террористических группировок невольно изменили и лейтмотив книги.

Действительно, достаточно вглядеться в основные события 2010-х годов, чтобы убедиться, что они разворачиваются в тех же местах, где когда-то действовали неистовый Салах ад-Дин (или Саладин, как его называют на европейский лад) и его противники-крестоносцы: с одной стороны, в Германии, Франции и Англии, а с другой — на территории Ирака, Египта и Сирии.

Дамаск, Алеппо, Мосул…

Эти города, казавшиеся совсем недавно европейскому и российскому читателю некой далекой ближневосточной экзотикой, стали во втором десятилетии XXI века центрами ожесточенных боев между силами, противостоящими друг другу в Сирии. В итоге вместе с западной коалицией в эту войну оказалась втянута и Россия. Но дело, разумеется, не только в территориальных параллелях.

Само имя Салах ад-Дина на протяжении столетий воспринималось в мусульманском мире как символ победы ислама над западной цивилизацией. Это восприятие особенно усилилось после крушения Османской империи, воспринятого прежде всего как поражение ислама. Слава Салах ад-Дина как «освободителя Иерусалима» от «христианских захватчиков» и того, кто втоптал в грязь воинскую доблесть крестоносцев, всегда кружила голову многим вождям исламского мира. «Успехи Саладина и захват Иерусалима в 1187 году в течение долгого времени служили источником вдохновения для арабских лидеров и остаются таковыми и по сей день. Саддам Хусейн называл себя прямым наследником миссии двух восточных правителей — Саладина, который положил конец западной угрозе тех дней, разгромив и изгнав крестоносцев, и Навуходоносора, который еще до новой эры быстро и убедительно разобрался с сионистской проблемой»[2], — пишет крупнейший современный исследователь ислама Бернард Льюис.

И тут же добавляет, что видеть в Салах ад-Дине и в самом деле «освободителя Иерусалима», как это делают некоторые западные политики и историки, — значит, сильно грешить против истины, восприняв исключительно мусульманскую концепцию истории Ближнего Востока.

«8 октября 2002 года, — продолжает Льюис, — премьер-министр Франции Жан Пьер Раффарен в речи, произнесенной в Национальном собрании Франции, заявил, что Салах ад-Дин смог «разбить крестоносцев и освободить Иерусалим». Любопытным представляется использование слова «освободить» французским премьер-министром, рассказывающим о том, как Салах ад-Дин отобрал у христиан Иерусалим. Это может свидетельствовать о пересмотре политики… или же о крайней политической корректности. В других странах такие слова назвали бы полным незнанием истории, но только не во Франции»[3].

Тот, кто видит в Крестовых походах исключительно захватническую и грабительскую войну, а в самих крестоносцах — жадных и безжалостных колонистов (каковыми они зачастую и были), не учитывает не только доисламского периода истории Ближнего Востока, но и того, что именно эти походы, возможно, отсрочили крушение Византийской империи и предотвратили рывок на Запад рвущегося к мировому господству ислама. Подтверждение этому мы находим в одном из эпизодов жизни Салах ад-Дина, рассказанном его верным биографом Абу аль-Махасином Юсуфом (Йусуфом) ибн Рафи ибн Тамимом Баха ад-Дином.

«Пока я был погружен в подобные размышления, — вспоминал Баха ад-Дин о том, как он впервые увидел море, — султан обратился ко мне и сказал: «Хочешь, я что-то тебе скажу?» — «Очень», — ответил я. «Итак, — сказал он, — когда, с Божьей помощью, мы одержим победу на этом берегу, я намереваюсь поделить земли и дать [моим наследникам] мои последние наставления; затем, попрощавшись с ними, я бы вышел в море и плыл, преследуя [франкских захватчиков] от одного острова к другому, до тех пор, пока на земле не осталось бы ни одного упорствующего в безбожии или пока я не умер бы, стремясь к этой цели»[4].

В этом и проявляется вся неоднозначность истории, невозможность разделить ее участников исключительно на «злодеев» и «героев», «оккупантов» и «освободителей».

Однако для современного читателя важно в первую очередь то, что фигура Салах ад-Дина приобрела необычайную актуальность именно в ходе драматических событий мировой истории 2010-х годов. Лидеры ИГИЛ и других террористических организаций рассматривают себя в первую очередь именно как духовные и политические наследники Салах ад-Дина.

В самом деле, разве у них на данном этапе не те же цели — создать единое Исламское пространство на территории Египта, Ирака и Сирии, чтобы затем снова «освободить Иерусалим» и уничтожить Государство Израиль, являющееся для них адептом иудейской и христианской цивилизаций, преемником созданного крестоносцами Иерусалимского королевства?! Разве они не обезглавливают своих врагов и еретиков с той же страстью, с какой некогда это делал Салах ад-Дин?! Разве к ним не стекаются добровольцы со всего мира, как когда-то они стекались к Салах ад-Дину?! Воистину, они продолжатели его дела и носители «подлинного» ислама!

Подобные утверждения, в свою очередь, в немалой степени играют на руку тем, кто пытается сегодня демонизировать ислам, представить его как религию, далекую от гуманистических общечеловеческих идеалов, и активно сеет в той же Европе исламофобию. Попутно заметим, опять-таки занимаясь искажением и фальсификацией истории, но уже под другим углом зрения.

Так в ходе написания книги встала иная цель: следовало показать, что если именно Салах ад-Дин является истинным символом и олицетворением ислама, то насколько же далека от этого «подлинного» ислама та его радикальная версия, которую исповедуют сторонники «Исламского государства» (ИГ). Да, возможно, их политические цели во многом схожи, но какая пропасть отделяет их способы борьбы и само мировоззрение от методов и мироощущения Салах ад-Дина! Как далека исламская цивилизация периода Средневековья, когда она во многих областях значительно опережала погруженную во тьму Европу, от того мрака, в который хотят погрузить мир те, кто имеет наглость называть себя сегодня «продолжателями» дела Салах ад-Дина!

Вместе с тем тому, кто даст себе труд прочесть эту книгу, предстоит задать самому себе многие чрезвычайно актуальные для нашего времени вопросы и попытаться найти на них ответы.

К примеру, на вопрос, действительно ли высокогуманный Салах ад-Дин, преподавший европейскому рыцарству уроки благородства и милосердия, является символом и порождением ислама, или речь все-таки идет об уникальной фигуре, крайне нетипичной для мусульманского мира — о том самом исключении, которое лишь подтверждает правило? Позитивной или негативной в конечном счете оказалась его роль в мировой истории? Что в его поступках и образе жизни было искренним, а что — просто рисовкой, игрой на публику? И если Салах ад-Дин и в самом деле является символом исламского гуманизма, то насколько принципы этого гуманизма совместимы с теми, которые сегодня исповедуют иудейская и христианская цивилизации? С каких позиций этим двум цивилизациям следует вести переговоры с современным исламским миром; как трактовать те или иные обещания или жесты его лидеров?

Их много, этих вопросов, но у автора нет однозначного ответа ни на один из них, хотя он искренне пытался до них докопаться, но возникло сомнение, что на них вообще можно дать сколько-нибудь однозначный ответ.

А потому просто откройте эту книгу и попытайтесь вчитаться в ее страницы. Тем более что биография Салах ад-Дина и в самом деле удивительна, полна неожиданных поворотов и драматических событий и заслуживает того, чтобы быть рассказанной.

* * *

Разумеется, автор этой книги не претендует на роль первооткрывателя. Личность Салах ад-Дина уже давно влекла к себе многих исследователей, не говоря о писателях и поэтах. Среди наиболее объемных и значимых трудов, выходивших на русском языке, стоит отметить книги французского историка Альбера Шамдора[5] и российского писателя и культуролога Александра Владимирского[6].

Европейская библиография, посвященная Салах ад-Дину и его времени, разумеется, куда более обширна. Наиболее видное место в ней занимает вышедшая в 1906 году и переизданная в 2014-м монография Стэнли Лейн-Пула «Жизнь Саладина и падение Иерусалимского королевства»[7], а также работы британского арабиста и исламоведа Гамильтона Александра Росскина Гибба[8], историков Малькольма Кэмерона Лайонса и Дэвида Эдварда Притчета Джексона[9], Дэвида Николя[10] и многих других.

Но в основе всех этих работ прежде всего лежат труды Имад ад-Дина аль-Исфахани[11] и Юсуфа ибн Рафи ибн Та-мима Баха ад-Дина[12], являющиеся для нас главными источниками сведений о жизни и деяниях Салах ад-Дина. Особенно широко автором этих строк цитируется сочинение Баха ад-Дина, а потому, чтобы не утяжелять текст ссылками, было решено просто сопровождать каждую такую цитату указанием номера части (Ч.), главы (Гл.) и страницы (С.) книги Баха ад-Дина, выпущенной в 2009 году санкт-петербургским издательством «Диля».

Немалую дилемму для автора этой книги представляли вопросы: какую транскрипцию географических названий — арабскую, средневековую европейскую или современную европейско-израильскую — использовать в тексте; указывать даты по григорианскому календарю или мусульманскому, и, наконец, стоит ли приводить полные имена мусульманских военных и политических деятелей, которые порой занимают несколько строк текста?

Что касается имен, то исходя из заключения, что знающие арабский язык люди будут воспринимать их осмысленно и легко запоминать, русскоязычный читатель, не зная перевода столь длинных имен, просто запутается в тексте, автор решил ограничиться предельно кратким их написанием. Так, Абу аль-Махасин Юсуф ибн Рафи ибн Тамим Баха ад-Дин превратился в книге в Баха ад-Дина, Мухаммед ибн Мухаммед аль-Катиб аль-Исфахани Имад ад-Дин — в Имад ад-Дина аль-Исфахани и т. д. Согласно тем же соображениям большинство дат в книге приводится по привычному многим читателям григорианскому календарю и лишь в редких случаях, при крайней необходимости, в скобках дается соответствующая дата мусульманского календаря.

Наконец, почти все географические названия даны в книге в словарном написании с указанием в скобках арабского и европейского средневекового варианта. Это позволяет без труда отыскать любой упоминающийся в тексте населенный пункт на современной карте.



Глава первая

МАЛЬЧИК ИЗ БААЛЬБЕКА

Скажем сразу: сведения о детстве и юности будущего великого полководца и государственного деятеля Ближнего Востока Юсуфа ибн Айюба, вошедшего в историю под именем Салах ад-Дина (Саладина), настолько скудны и отрывочны, что эту часть его жизни можно реконструировать лишь с большей или меньшей степенью достоверности.

Мы не знаем точно, как он выглядел. На дошедших до нас миниатюрах из средневековых рукописей Салах ад-Дин часто изображается в виде сурового воина с высокими скулами и чуть раскосыми глазами — так, как в то время принято было изображать турок-сельджуков. Трудно сказать, что побудило художников к такой интерпретации его облика. Возможно, они и в самом деле думали, что Салах ад-Дин был по происхождению сельджуком с характерным для последних смешением черт европеоидной и монголоидной рас.

Но несомненно одно: эти портреты, возможно, и напоминают сельджукских эмиров, входивших в его ближайшее окружение, но не имеют ничего общего с реальным Салах ад-Дином, в жилах которого текла курдская кровь.

Курдские племена, испокон веков населявшие огромное пространство от Южного Кавказа до берегов Тигра и Евфрата, относятся к ираноязычным народам и по своему генотипу близки к современным персам и талышам, то есть внешне являются типичными европеоидами. Если что и сближало их в истории с тюрками, то разве что кочевой образ жизни и пристрастие к разбойничьим набегам на соседей. Будучи прирожденными воинами, курды часто служили наемниками в армиях персидских, армянских, тюркских и арабских правителей, и это в итоге определило судьбу будущего «рыцаря ислама».

Дед Салах ад-Дина Шади (впрочем, иногда его имя передается как Шадхи или даже Шази — с учетом разночтений в арабской фонетике) родился в деревне, располагавшейся неподалеку от Двина — древней столицы Армении, и там же родились двое его сыновей, чьи имена сохранились в истории — Айюб (Эйюб) и Ширкух. Будучи вождем влиятельного курдского клана, Шади собрал большой отряд соплеменников, так же как и он, готовых продать за золото свои сабли и мужество, и отправился в Багдад на службу к халифу, «повелителю правоверных».

Это была эпоха, когда багдадские халифы уже давно утратили реальную власть и фактически в Багдаде за них правили турки-сельджуки, распространившие свою гегемонию на весь Восток, включая Малую и Среднюю Азию.

Из рук сельджукского правителя Бихруза Шади в награду за верную службу получил пост коменданта Тикрита — маленького, но чрезвычайно важного со стратегической точки зрения города на берегу Тигра. Здесь он и прожил до самой смерти в 1132 году, передав управление Тикритом своему сыну Айюбу, который, как и полагалось в то время, получил еще и лакаб — почетное прозвище — Надж ад-Дин, то есть Спаситель Веры.

Времена стояли смутные, причем не только на Ближнем Востоке, но и во всем мире. В историю Руси 1132 год вошел как год начала княжения великого киевского князя Ярополка и распада державы Владимира Мономаха, но и в других частях света положение было не лучше. Междоусобные войны шли по всей Европе; Византия с переменным успехом пыталась вернуть себе контроль над захваченными тюрками областями империи; Иерусалим и Палестина, которую христиане называли Святой землей, а евреи — Землей Израиля (Эрец Исраэль), уже больше тридцати трех лет были под властью крестоносцев.


Саладин

Государства крестоносцев, существовавшие в период 1098–1489 годов


Мусульмане, среди которых большинство составляли пришельцы из различных областей арабского халифата, а отнюдь не коренные жители этих мест, жаждали «реконкисты», «освобождения» этой земли, уже забыв или не желая принимать в расчет, что их предки всего за 400 лет до этого явились сюда как захватчики и оккупанты. Столетия, когда Иерусалим был христианским, и тысячи с лишним лет, на протяжении которых он был столицей Еврейского государства, для них попросту не существовали.

Но исламский мир, так же как и христианский, тонул в междоусобицах и был разделен на два халифата — суннитов-Аббасидов со столицей в Багдаде и шиитов-Фатимидов[13] с центром в Каире, да и каждый из этих халифатов раздирали войны между правителями отдельных областей.

В эти дни и начала всходить звезда атабека Имад ад-Дина Зенги (Занги) (1087–1146), чей лакаб переводится как Столп Веры. В 1130 году, будучи эмиром сирийского города Мосула, Зенги бросил перчатку и нанес сокрушительное поражение Боэмунду II Антиохийскому (1107–1130) и едва не захватил всю Антиохию.

Это была первая за многие годы, столь долгожданная победа мусульман над франками (или, в арабском звучании, «франджами»), как они называли крестоносцев. Атабек Зенги в одночасье стал кумиром исламского мира, героем, которому предписывали не только талант полководца и бесстрашие в бою, но и скромность, благочестие и все прочие добродетели.

Увы, на самом деле Имад ад-Дин Зенги был далеко не однозначной личностью. Благородство, высокоразвитое чувство справедливости, щедрость в его натуре легко уживались с вероломством, жестокостью, склонностью к пьянству и другими пороками. Но при всем этом он был прозорливым политиком, а также превосходным воином и полководцем. За годы правления Зенги сумел создать беспрекословно подчинявшуюся ему армию, во главе которой не раз одерживал блистательные победы.

В 1127 году Зенги бросил свои войска на подавление мятежа багдадского халифа аль-Мустаршида против управлявших от его имени турков-сельджуков. В благодарность за эту помощь он получил от сельджуков в свое управление не только Мосул, которым он владел и раньше, но и Алеппо (Халеб), после чего попытался с помощью интриг и силы оружия подмять под себя всю Сирию.

В 1132 году атабеку Имад ад-Дину Зенги вновь пришлось столкнуться с аль-Мустаршидом, решившим воспользоваться распрями внутри правившего Багдадом сельджукского клана. В это время и произошло событие, во многом определившее судьбу еще не рожденного в тот момент героя этой книги.

Вот как это описывает Амин Маалуф в своей замечательной монографии «Крестовые походы глазами арабов»: «Зенги всполошился. Собрав свои войска, он отправился к Багдаду с намерением нанести аль-Мустаршиду столь же сокрушительное поражение, как и при первом их столкновении пять лет назад. Но калиф на этот раз встретил его во главе многих тысяч воинов около города Тикрита, на Тигре, к северу от столицы Аббасидов. Отряды Зенги были разбиты наголову, и сам атабек чуть было не угодил в руки своим врагам, но в этот критический момент один человек вмешался в дело и помог ему спастись. Это был наместник Тикрита, молодой курдский военачальник по имени Айюб. Вместо того чтобы обрести милость халифа, доставив ему его соперника, этот воитель помог атабеку перебраться через реку, уйти и от преследователей и вновь быстро утвердиться в Мосуле»[14].

Трудно сказать, шла ли речь о точном политическом расчете, свидетельствующем о дальновидности Айюба ибн Шади Надж ад-Дина, или же о неком душевном порыве, рожденном симпатией к «великому победителю франков». Однако в тот день Имад ад-Дин Зенги поклялся Айюбу в нерушимой дружбе, и, в сущности, именно с этого, пусть и не сразу начались возвышение клана Айюбидов (Эйюбидов) и будущая блистательная карьера Салах ад-Дина.

В 1137 году в Тикрите произошло еще одно, менее значительное, но крайне неприятное событие. Родной брат Айюба Ширкух, он же Асад ад-Дин, что можно перевести как Лев Веры, убил знатного жителя города, турка-сельджука, считавшегося личным другом самого правителя Бихруза. Обстоятельства этого убийства скрыты во мраке столетий, но известно, что, во-первых, в нем была замешана женщина и ее честь, а во-вторых, оно было совершено либо в честной схватке, либо в ходе самообороны. Во всяком случае, Бихруз, ознакомившись с деталями дела, не потребовал смертной казни убийцы, а лишь повелел братьям Айюбу и Ширкуху покинуть город.

В 532 году хиджры[15], то есть весной 1137 года братья вместе со своими семьями покинули Тикрит. Согласно преданию, в эту ночь, буквально за пару часов до того, как Айюб ибн Шади Надж ад-Дин тронулся в путь, жена подарила ему третьего сына, которого назвали Юсуфом — в честь героя коранических сказаний, основанных на истории библейского Иосифа, сына праотца еврейского народа Иакова.

Пройдут годы, и Юсуф тоже получит свой лакаб — его назовут Салах ад-Дином (или, как будут произносить это прозвище его враги-крестоносцы, Саладином), и под этим именем он войдет в историю как «освободитель Иерусалима», основатель династии Айюбидов, султан Египта, Ирака, Сирии, Хиджаза, Палестины и Ливии.

А город Тикрит по иронии истории будет в первую очередь считаться родиной Салах ад-Дина, хотя в нем он и прожил лишь самые первые часы своей жизни.

Лакаб «Салах ад-Дин» обычно переводится на русский язык как «Благочестие веры». Однако этот перевод неточен, особенно если учесть многозначность слова «Салах» в арабском языке. Думается, правильнее было бы переводить его как «Благо веры» или даже «Успех веры» — и в этих значениях герой нашей книги оправдал данное ему прозвище всей своей жизнью.

* * *

После изгнания из Тикрита Айюб ибн Шади Надж ад-Дин вместе со своей многочисленной родней и несколькими сотнями верных ему воинов-аскаров направился в Мосул — город, которым правил атабек Имад ад-Дин Зенги. Да и где еще ему было искать убежища, как не у человека, из-за которого он и впал в немилость у Бихруза?!

«Столп веры» не забыл заслуг Надж ад-Дина и немедленно взял его к себе на службу.

Летом 1139 года Имад ад-Дин Зенги еще раз попытался захватить Дамаск, но по пути наткнулся на город Баальбек, расположенный на территории современного Ливана. Он рассчитывал взять его в течение нескольких дней, чтобы появиться у стен Дамаска до конца августа, но защитники древнего города оказали неожиданно яростное сопротивление. Когда армия Имад ад-Дина все же ворвалась в Баальбек, его гарнизон заперся во внутренней крепости и продолжал сопротивляться вплоть до октября. Но осенью на Ближнем Востоке начинается сезон дождей, дороги размывает, и это невольно прекращает все войны, по меньшей мере до весны. Разъяренный потерей времени, Зенги, гарантировавший гарнизону жизнь в обмен на капитуляцию, презрел собственное обещание и велел распять 37 защитников крепости, а с их командира живьем содрать кожу.

Эта казнь, помимо всего прочего, должна была послужить акцией устрашения для жителей Дамаска и побудить их сдаться без боя, но вместо этого они лишь еще больше сплотились вокруг правителя города Муана ад-Дина Унара.

Новым же комендантом Баальбека — древнего Гелиополиса — Имад ад-Дин Зенги назначил Айюба Надж адДина. Вскоре тот перебрался сюда вместе со всей семьей, включая двухлетнего Салах ад-Дина.

* * *

Баальбек и сегодня полон тайн, привлекающих к себе не только историков и археологов, но и уфологов и прочих любителей спекулятивных теорий, а развалины древних греческих и финикийских храмов невольно поражают воображение. К примеру, баальбекский храм Зевса по ряду параметров превосходит пирамиду Хеопса.

В этом прекрасном и загадочном городе, благодаря новому назначению отца, и прошло раннее детство Салах адДина. Он не был старшим сыном, а значит, и не мог считаться основным наследником. Эта роль предназначалась первенцу Айюба Шахин-шаху, а потому маленький Юсуф и другой его старший брат — Туран-шах пользовались относительной свободой, и у них было достаточно времени для всевозможных игр и забав, в том числе для ночных вылазок к величественным развалинам древних храмов — ведь именно в таких местах, согласно сказкам «Тысячи и одной ночи», обитали джинны и шайтаны. Да, храмы были языческие, а идолопоклонство не должно было вызывать у правоверного мусульманина ничего, кроме отвращения, но, глядя на их руины, маленький Юсуф ибн Айюб невольно приходил к выводу, что их архитекторы и строители были великими, знавшими толк в красоте людьми, и их искусство заслуживает, по меньшей мере, уважения.

Кто знает — не здесь ли, в развалинах баальбекских храмов, берут свое начало столь выделявшие Салах ад-Дина из других его современников по обе стороны фронта религиозная толерантность, умение отдавать дань уважения культуре и обычаям христиан и евреев, признание (до определенного предела, разумеется) их права жить по своей традиции?

В немалой степени формированию широты мировоззрения и, как принято говорить сегодня, толерантных взглядов Салах ад-Дина, вне сомнения, способствовало получаемое им образование. Во всех книгах о будущем «рыцаре ислама» упоминается, что он был не только блестящим полководцем и воином, но и знатоком Корана и хадисов[16], мог блеснуть в беседе знанием сочинений Платона, Аристотеля, Евклида и Птолемея, был знаком с алгеброй, геометрией, астрономией и другими науками, а также помнил наизусть множество стихов арабских поэтов различных эпох. Если верить его биографам, он знал наизусть всю «Хамсу» — составленную поэтом IX века Абу Таммамом десятитомную антологию арабской поэзии. Собранная им впоследствии огромная библиотека включала в себя не только труды мусульманских, но и греческих, римских и еврейских авторов. В том числе, к примеру, и написанную на арабском языке книгу великого еврейского философа и поэта Иегуды Халеви «Кузари».

Столь широкая эрудиция почти неминуемо должна была породить и стремление следовать высоким идеалам как мусульманских, так и греческих философов.

Кроме того, остроту ума мальчика оттачивали различные головоломки и задачи на сообразительность, увлечение которыми, согласно преданиям, Салах ад-Дин пронес через всю жизнь.

Существует даже основанная на легенде знаменитая «задача Саладина», которая начинается с того, что как-то раз к великому султану привели пленного рыцаря (таких эпизодов в его жизни были тысячи). Салах ад-Дин объявил, что готов освободить пленника в обмен на сто тысяч динаров — астрономическую по тем временам сумму, составлявшую годовой доход со среднего по размерам города. У рыцаря таких денег, разумеется, не было, и тогда он решил воззвать к уму и милосердию Салах ад-Дина.

«На моей родине, — сказал рыцарь, — пленнику дается шанс выйти на свободу. Если он решит заданную головоломку, его отпускают на все четыре стороны, если нет — сумма выкупа удваивается!» — «Да будет так, — ответил Салах ад-Дин, и сам обожавший головоломки. — Слушай же. Тебе дадут двенадцать золотых монет и простые весы с двумя чашками, но без гирь. Одна из монет фальшивая, однако неизвестно, легче она или тяжелее настоящих. Ты должен найти ее всего за три взвешивания. Не справишься с задачей до утра — пеняй на себя!»

Рыцарь нашел решение этой задачи и был отпущен на все четыре стороны да еще с богатыми подарками.

Повторим, это всего лишь легенда, но весьма показательная и, возможно, отразившая реальную историю. Во всяком случае, о Ричарде Львиное Сердце подобных сказаний почему-то не слагали.

* * *

Как было принято в исламских странах, до пяти-шести лет Салах ад-Дин воспитывался на женской половине дома. Уже тогда, если верить преданиям, его бабка, мать Айюба и Ширкуха, подметила живой ум мальчика и пришла к выводу, что именно ему, а не другим внукам предстоит стать основным наследником и прославить семя ее покойного мужа Шади.

По одному из преданий, в период, когда мать Салах ад-Дина была беременна, его бабке приснился сон, в котором к спящей невестке подкрадывался огромный змей, а та, пробудившись, была охвачена таким страхом, что у нее не было сил пошевелиться. И тут ее живот распахнулся, из него вышел воин в доспехах и отрубил змее голову. Толкование сна было однозначным: будущий ребенок станет великим воителем, который уничтожит власть франков на Дар аль-ислам — территории ислама.

Еще больше бабка укрепилась в этой мысли, когда увидела, как маленький Салах ад-Дин, играя, поймал за хвост ядовитую змею и размозжил ей камнем голову. Она восприняла это как дополнительное знамение, хотя, думается, подобные подвиги совершали в то время и многие другие мальчишки, игравшие на улицах Баальбека.

Как бы то ни было, отводя мальчика на мужскую половину, где ему предстояло продолжить воспитание и образование, бабка маленького Юсуфа наказала сыновьям обратить на него особое внимание.

Нет никакого сомнения и в том, что решающую роль в формировании личности Салаха ад-Дина сыграли два человека — его отец и дядя.

Будучи необычайно дружны и близки, по натуре они во многом были полной противоположностью друг другу. Если бы у него был выбор, Айюб Надж ад-Дин вместо карьеры профессионального воина, вероятно, избрал бы профессию ученого-богослова, библиотекаря или переводчика античных текстов. Война и связанные с ней кровь и жестокость были ему глубоко чужды, и он предпочитал проводить дни, склонившись над книгами. Айюб понимал ценность образования, а потому нанимал сыновьям учителей не только по богословским наукам, но и по светским дисциплинам. Он предполагал, что его младшие дети в силу семейной традиции станут эмирами и будут служить командирами небольших отрядов при дворе того или иного султана или ата-бека, но не имел ничего против, если бы один из младших сыновей стал бы имамом[17], врачом или даже поэтом.



О личности Айюба Надж ад-Дина многое говорит тот факт, что он был последователем суфизма — исламского эзотерического учения — и даже создал в Тикрите суфийскую школу. Изложение основ суфизма, к счастью, не входит в задачу автора этой книги, так как даже в самом кратком варианте оно заняло бы не одну страницу. И все же стоит отметить, что суфизм — это прежде всего учение о пути приближения к Богу через духовное самосовершенствование, углубленное самопознание, развитие у себя таких качеств, как искренность, бескорыстие, стремление исполнять заповеди исключительно из любви к Богу и т. п. Рост популярности суфийского образа жизни и мировоззрения среди представителей образованной верхушки исламского мира приходится как раз на XI–XII века, то есть на период жизни отца Салах ад-Дина. Приверженность Айюба Надж ад-Дина к суфизму говорит о том, что в личной жизни он был, вероятно, скромным, глубоко порядочным и чрезвычайно требовательным к себе человеком, и Салах ад-Дин, видимо, старался подражать в этом отношении отцу.

Ширкух Асад ад-Дин, как уже догадался читатель, напротив, был прирожденным воином; из тех, кто находил упоение в бою и в том, как верные аскары повинуются одному мановению его руки. Настоящий мужчина, особенно курд, считал он, должен не просиживать седалище над книгами, а виртуозно владеть саблей и сливаться с конем в одно целое, как на ложе он сливается с женщиной. Трудно сказать, насколько Ширкух был крепок в вере, поскольку, подобно атабеку Имад ад-Дину Зенги, любил хорошо выпить и закусить, из-за чего уже к тридцати годам обзавелся солидным брюшком. Но странное дело — излишний вес и маленький рост отнюдь не мешали ему вольтижировать на лошади и фехтовать с ловкостью, какой позавидовал бы любой двадцатилетний юноша. И не случайно именно он обучал воинскому делу не только сыновей, но и племянников.

Впрочем, и Айюб Надж ад-Дин из всех развлечений больше всего любил прогулки на лошадях и игру в чоуган — конское поло, так что иногда о нем говорили, что ему суждено умереть в седле либо упав с лошади[18].

День в большом доме семьи коменданта Баальбека начинался с фаджра — предрассветной молитвы. Затем следовал довольно скудный завтрак, и мальчики приступали к занятиям Кораном, заучивая наизусть его суры, одновременно развивая навыки письма и чтения, а также осваивая принципы толкования этой священной книги; дальше шло изучение хадисов и жизнеописания пророка Мухаммеда, арабского языка, основ шариата — мусульманского права, математики…

Эти уроки сменялись или перемежались с уроками фехтования, стрельбы из лука и верховой езды, и с каждым таким уроком Ширкух невольно убеждался в правоте матери по поводу Юсуфа. Мальчик все схватывал на лету, явно во многом превосходил старших братьев, а в умении чувствовать лошадь и гарцевать на ней ему вообще не было равных (как уже было сказано, это считается одним из трех дозволенных хадисами мусульманину развлечений). Вдобавок благодаря своей феноменальной памяти маленький Салах ад-Дин с легкостью запоминал родословную любого породистого скакуна и пронес доскональное знание конских родословных через всю жизнь, не раз поражая этим своих приближенных.

Таким образом, в Салах ад-Дине словно слились присущая его отцу тяга к знаниям и духовности и свойственная дяде любовь к реальной, физической деятельности, к владению оружием, конем и своим телом. Временами одно начало преобладало в нем над другим, но в целом оба гармонично уживались друг с другом. Такое сочетание во все времена встречается не часто, ценится высоко, и уже только это предвещало мальчику неординарное будущее.

Хотя день сыновей Айюба Надж ад-Дина был заполнен до предела, и у них было не так много времени для игр, самое интересное в доме начиналось после магриба — закатной молитвы, когда братья вместе с сыновьями усаживались ужинать. Развалившись на подушках, братья вели беседы между собой, но по большому счету они предназначались для детей.

Это было продолжение уроков — на этот раз уроков истории, политики и военного дела. Айюб и Ширкух вспоминали, как ненавистные франки вторглись на «территорию ислама», как они огнем и мечом прошлись по мусульманским городам, как зверски, не щадя ни женщин, ни детей, вырезали всех мусульман и евреев Аль-Кудса — Иерусалима. Да и живших в нем своих единоверцев не особенно щадили, только потому, что те трактовали учение пророка Исы-Иисуса не так, как они.

Крестоносцы были для них не просто варварами и дикарями, но даже и не совсем людьми. Ведь они, с точки зрения мусульман, не только не мылись, не соблюдали правил элементарной гигиены, не ведали ни принципов справедливого суда, ни науки врачевания, но и занимались каннибализмом — варили в котлах и ели мясо убитых ими мусульман, прежде всего детей[19].

Такие рассказы были призваны наполнить сердца подростков ненавистью к врагу, с которым рано или поздно им придется столкнуться, и тогда не давать ему никакой пощады. Любопытно, что на подобных, но теперь уже бесконечно далеких от правды рассказах о евреях и христианах и сегодня воспитывается новое поколение в большинстве арабских стран.

Салах ад-Дин, как и его братья, слушал взрослых с содроганием сердца, и в эти минуты ему хотелось как можно скорее вырасти и вступить в бой с жестокими оккупантами, а затем гнать их всех до последнего из родной земли.

Возможно, именно тогда у него и родилась мечта стать освободителем Святого Иерусалима — Аль-Кудса. Того самого города, в котором некогда стоял Храм, построенный Сулейманом ибн Даудом (царем Соломоном); куда, по мнению мусульманских богословов, крылатый конь Эль-Борак принес пророка Мухаммеда, чтобы он вознесся на небо и там молился с другими великими пророками, и где великий халиф Омар построил мечети Куббат ас-Сахра (Купол Скалы) и Аль-Акса, превращенные нечестивыми франками в свои храмы.

Позже Салах ад-Дин признается, что верил далеко не всем рассказам отца и дяди. Например, он не мог поверить в то, что франки занимались каннибализмом, и был немало поражен, когда узнал, что факт этот задокументирован не только мусульманскими, но и европейскими историками.

Но означало ли это, что мусульмане, носители истинной веры и морали, должны уподобляться своим врагам в вероломстве и в жестокости по отношению к пленным, женщинам и детям? Разве проявление сострадания не является величайшей из добродетелей мусульманина?

Как увидит читатель, сама жизнь показала, какие ответы на эти вопросы выбрал для себя Салах ад-Дин.

А беседа тем временем текла дальше — братья переходили к обсуждению того, можно ли победить и изгнать франков, и сходились во мнении, что такая победа станет реальной лишь после того, как мусульмане перестанут грызться между собой и смогут объединиться. По меньшей мере, продолжал Ширкух, для этого нужно объединить силы Египта и Сирии. Ведь карта Ближнего Востока напоминает птицу: одно ее крыло — это Египет, другое — Сирия, а тело птицы — Святая земля с сердцем в Иерусалиме. Только тот, кто владеет обоими крыльями, сможет сделать Святую землю смертельной ловушкой для франков.

Надо заметить, что эта военная доктрина жива и сегодня. Именно она движет экстремистами из «Исламского государства», которые, увы, являют собой полную противоположность благородству и гуманизму героя этой книги. Потому-то, наряду с попыткой взять под свой контроль территорию Ирака и Сирии, они и развернули активные боевые действия и на принадлежащем Египту Синайском полуострове.

Понятно, что основные надежды на объединение и победу правоверных братья Айюб и Ширкух связывали со своим благодетелем, правителем Мосула и Алеппо Имад ад-Дином Зенги, получившим вдобавок прозвища аль-Зайн аль-Ислам (Краса Ислама) и аль-Малик аль-Мансур (Царь-победитель).

Когда в 1144 году Зенги взял захваченную крестоносцами за 46 лет до того Эдессу[20], это вызвало ликование всего мусульманского мира. В Баальбеке в честь этого события был устроен большой праздник, во время которого семилетний Салах ад-Дин вместе со всеми славил великого Зенги.

А спустя еще два года в город пришла черная весть о гибели атабека Зенги, убитого своим евнухом во время осады Джаабара — крепости, расположенной между Алеппо и Мосулом и не признававшей его власти.

Существует несколько версий этого события. По самой безобидной из них, пьяный в стельку Зенги, проснувшись посреди ночи, увидел, как евнух Яранкаш, христианин по происхождению, пьет вино из его кубка, разгневался, пригрозил утром его казнить — и снова заснул. Перепуганный насмерть евнух не стал дожидаться утра, изрешетил своего господина кинжалом и сбежал в осажденный город.

По другой версии, пересказываемой Тариком Али, напившись допьяна, Зенги решил потешиться с молодым воином, которому втайне симпатизировал Яранкаш[21]. Возмущенный тем, что столь чистый юноша стал жертвой содомского греха, евнух напоил охрану атабека, вошел в его шатер и убил как самого Зенги, так и его нового любовника[22].

Трудно сказать, какая из этих историй является правдой, но смерть Имад ад-Дина Зенги означала большую потерю не только для общего дела борьбы с крестоносцами, но и лично для Айюба ибн Шади Надж ад-Дина. Он предчувствовал, что после ухода Зенги в жизни его семьи грядут большие перемены, и оказался прав.

Впрочем, благодаря его уму и таланту дипломата эти перемены оказались не столь драматичными, как он опасался поначалу.

* * *

Узнав о смерти своего старого врага, правитель Дамаска визирь Унар Муан ад-Дин (Родник Веры), бывший регентом при малолетнем правителе города эмире Абаке, немедленно появился под стенами Баальбека и осадил его.

Разумеется, Айюб Надж ад-Дин мог попытаться оказать сопротивление Унару. Но силы были слишком неравны, исход битвы за город предрешен, и отец Салах ад-Дина решил вступить в переговоры с правителем Дамаска, выторговав наиболее выгодные для себя условия капитуляции.

Согласно достигнутой договоренности Айюб в обмен на сдачу Баальбека без боя получал солидную сумму денег, доходы с семи деревень, расположенных близ Дамаска, а также большой дом в самом центре этого достославного города.

Кто-то, возможно, истолковал бы действия Айюба как трусость и измену своему господину, но господин был мертв, а никому из его наследников отец Салах ад-Дина не присягал. Зато капитуляция Баальбека позволила спасти сотни жителей этого города, наверняка павших бы во время осады, а также сохранить нетронутым их имущество.

И это было одним из первых правил ведения войны, усвоенное Салах ад-Дином: подлинно мудрый правитель, как и его отец, должен не спешить с тем, чтобы очертя голову броситься в битву, а в первую очередь подумать о судьбе своих подданных. Война несет слишком много жертв и страданий, а потому начинать ее следует лишь в самом крайнем случае — особенно если речь идет о войне между мусульманами. До того же следует пытаться достичь поставленных целей путем переговоров, с наименьшими потерями и максимальной выгодой для себя лично.

Как мы увидим, этому правилу Салах ад-Дин потом следовал всю жизнь, за что его не раз упрекали в недостатке решительности. Но если Салах ад-Дин и шел на тактические уступки и порой терпел поражения, то он никогда не поступался стратегическими целями.

Ну а пока в возрасте девяти лет Салах ад-Дин оказался в Дамаске — большом, можно сказать, в столичном городе. Здесь он стал подростком, а затем статным, красивым юношей. В этом городе прошла его молодость, и сюда ему еще не раз придется возвращаться на вершине своей славы и могущества.

Глава вторая

МЕЧТАТЕЛЬ ИЗ ДАМАСКА

«…Торговля в Сирии прибыльна. Из Палестины вывозят оливковое масло, сушеные смоквы, изюм, сладкие рожки, платье из полушелковой ткани, мыло и фрукты. Из Иерусалима — сыр, хлопок, превосходный айнунский и дурийский изюм, яблоки, бесподобные зерна пиния, зеркала, резервуары для ламп и иголки. Из Ариха — прекрасное индиго. Из Сугара и Бейсана — индиго и финики. Из Аммана — зерно, ягнят и мед. Из Табарии — ковровые ткани, бумагу и хлопчатобумажные ткани. Из Кадеса — ткани с двойной основой, ткани, называемые ал-балийсни, и веревки. Из Сура — сахар, бусы, гравированное стекло и изящные изделия. Из Меаба — миндаль. Из Бейсана — рис, индиго и финики. Из Дамаска — оливковое масло, ткани, ал-балийсни, парчу, посредственное фиалковое масло, медную посуду, бумаги, орехи, сушеные смоквы, изюм. Из Халеба — хлопок, платья, поташ и охру. Из Баальбека — спрессованные в виде кирпичей смоквы», — писал живший в X веке географ аль-Мукаддаси[23].

Любопытно, что, несмотря на Крестовые походы и прочие войны, пронесшиеся над Ближним Востоком, Сирия и в XII веке оставалась таким же процветающим краем, поражающим пришельцев из Европы изобилием, невиданными, необычайно развитыми, с их точки зрения, технологиями и утонченностью образа жизни.

Но даже в блистательном списке городов, приводимом аль-Мукаддаси, Дамаск занимал особое место.

Город, чья история уходила поистине в незапамятные времена, упоминающийся еще в Книге Бытия — первой книге Пятикнижия, сменивший великое множество правителей, бывший в свое время столицей халифата Омейядов, Дамаск и в XII веке поражал любого, кто впервые в нем оказывался. Хорошо укрепленный, отстроенный солидными каменными домами высотой иногда до пяти этажей, каждый из которых при желании мог быть превращен в крепость, Дамаск впечатлял купцов и путешественников прежде всего гигантским рынком. Лавки Дамасского базара ломились от всевозможных товаров, а также харчевен, где продавалась настолько вкусная и дешевая еда, что мало кто из жителей готовил и ел у себя дома — это попросту не имело смысла. Только на путешествие по базару и ознакомление с продающимися товарами мог уйти целый день. А еще в Дамаске были великолепные оружейные мастерские, где кузнецы ковали мечи и сабли из знаменитого местного булата, способность которого резать кольчугу, как масло, похоже, все же сильно преувеличена.

Были здесь и величественные мечети, служившие не только домами молитвы, но и центрами общественной жизни; были школы-медресе, где молодежь обучалась исламским наукам и праву; имелись здание суда и дворец правителя. А еще — бани и кофейни, являвшиеся одновременно клубами, где собирались любители поэзии и философии, чтобы почитать стихи, поговорить о вечных вопросах бытия и, само собой, обсудить последние новости местной и региональной политики.

Сирию часто называют арабской страной, а Дамаск, соответственно, считается арабским городом, но следует помнить, что его основное население составляли не столько арабы, сколько турки, курды и представители других народов, принявших ислам. Сами себя они идентифицировали как «мусульмане», не особенно вдаваясь в этническое происхождение, бывшее для них вторичным. Арабами их всех, под одну гребенку, назовут позже именно европейцы. Кроме того, в городе жили немало евреев и христиан — армян, греков и арамейцев, обитавших в своих кварталах, которые, впрочем, не были обособлены от других районов города.

Таким образом, Дамаск был по-настоящему космополитическим, многонациональным городом, в котором тесно переплетались различные языки, культуры и традиции, и это, отметим вновь, не могло не повлиять на формирование личности юного Салах ад-Дина.

Разумеется, мусульманское население города чтило заповеди ислама, но в то же время было достаточно либеральным в вопросах религии. Центрами вольнодумства были те же кофейни, а если мусульманам хотелось попробовать запрещенного Кораном вина, то они шли в многочисленные трактиры Армянского квартала, где за столами тоже звучали стихи и музыка.

Впрочем, такая атмосфера была в ту эпоху характерна для многих крупных городов исламского Востока, жители которых, в числе прочего, наслаждались и свободой слова, без опаски высказывая критику в адрес как светских правителей, так и духовных авторитетов.

Мы пьем вино.

«О, есть ли грех страшней!» —

кази кричит, заботясь о мошне!

Мы вправду кувшины опустошаем,

Но грабить сирых разве не грешней?! —

писала жившая во второй половине XII века великая поэтесса Мехсети Гянджеви, и в этих строках отчетливо чувствуется атмосфера Восточного ренессанса. Это — та самая атмосфера, которая оказала значительное влияние на все мировоззрение и характер Салах ад-Дина. В Дамаске он получил самое глубокое и утонченное образование, какое только возможно было получить правоверному мусульманину.

Безусловно, в первую очередь он был хорошо образован с религиозной точки зрения и впоследствии ставил знание богословия и религиозной философии выше всех остальных наук и искусств. С возрастом, как это часто бывает, его религиозное рвение усилилось и стало трансформироваться в фанатизм и нетерпимость. Но в тот период, согласно всем источникам, Салах ад-Дин увлекался поэзией, любил пировать с друзьями в Армянском квартале, да и вообще вел образ жизни, типичный для дамасского юноши из богатой и влиятельной семьи.

Если бы в те дни, когда Юсуфу, сыну Айюба, было 17 или 18 лет, его спросили, кем он хочет стать, то он бы ответил, что, хотя отец видит его эмиром, он предпочел бы карьеру поэта или богослова (несмотря на слабость к запретному вину). Жизнь эмира, то есть воителя и правителя какого-нибудь городка или деревни, его совсем не прельщала. Но вот славы на весь исламский мир ему, видимо, хотелось уже тогда.

Вместе с тем юный Юсуф продолжал под руководством аскаров отца постигать воинское искусство, любил скачки и другие конские забавы, часто выезжал просто погарцевать на одном из породистых жеребцов из загородной конюшни отца.

Во время таких прогулок Салах ад-Дина, как и других сыновей Айюба Надж ад-Дина, всегда сопровождал небольшой отряд телохранителей. Связано это было, во-первых, с тем, что, как и в любом богатом городе, в Дамаске хватало уличных грабителей, а во-вторых — и это, пожалуй, было главным, — у бывшего правителя Баальбека хватало политических недругов, и они могли попытаться свести с ним счеты, напав на его детей. Убийства политических противников или кого-то из членов их семей, увы, было в Дамаске того времени совсем нередким явлением.

Когда Салах ад-Дину было 11 лет, произошло событие, которое окончательно перевернуло его жизнь. От внезапно свалившейся на него болезни (возможно, это был банальный грипп) скончался его старший брат Шахин-шах, оставивший после себя двоих сыновей — Изз ад-Дина и Таки ад-Дина.

По старшинству основным наследником теперь должен был стать Туран-шах, но Айюб Надж ад-Дин по каким-то, ведомым только ему причинам решил, что его средний сын не подходит на эту роль, и таким образом она досталась Салах ад-Дину.

С этого момента Айюб Надж ад-Дин, тяжело переживший потерю первенца, стал уделять основное внимание младшему сыну, часто выезжая вместе с ним за город, в подвластные деревни или просто на прогулку, и подолгу беседуя на самые разные темы. Это тоже были уроки — уроки управления хозяйством, проявления лидерских качеств, искусства подчинения себе людей, выживания при дворцах правителей.

«Воспитанный под неусыпным присмотром отца, впитавший в себя те высокие принципы, пример которых являл ему отец, он вскоре стал проявлять те признаки того счастья, которое впоследствии всегда сопутствовало ему, а также наклонности прирожденного повелителя», — писал Баха ад-Дин в преамбуле к первой части биографии Салах ад-Дина (Ч. 1. С. 26).

Впрочем, говорить о том, что отец постоянно держал Салах ад-Дина рядом с собой, безусловно, не приходится. Известно, что в 1152 году, в возрасте четырнадцати лет, Салах ад-Дин, благодаря своему дяде Ширкуху, направился в Алеппо, где получил икта — земельное владение. В 16 лет он, согласно мусульманским источникам, впервые принял участие в какой-то боевой стычке, но, судя по всему, ничем в ней не отличился. Возможно, Ширкух тщательно следил за тем, чтобы племянник не подвергся смертельной опасности.

Вскоре после этого Салах ад-Дин вернулся в Дамаск. Но тот факт, что до 1164 года нам ничего неизвестно об участии Салах ад-Дина в сражениях, еще не означает, что у него не было боевого опыта. Такой опыт, пусть небольшой, очень ограниченный, у него все же был.

Айюб Надж ад-Дин в это время находился на службе у правителя Дамаска Унара Муан ад-Дина, который прекрасно помнил, какие отношения связывали отца Салах ад-Дина с атабеком Имад ад-Дином Зенги. Знал он, безусловно, и о том, что брат Айюба Ширкух стал главнокомандующим армией сына Имад ад-Дина Зенги — Махмуда Нур ад-Дина (1116–1174).

Тем не менее после того, как Айюб присягнул на верность, Унар доверил ему организацию обороны Дамаска — проверку целостности стен, подготовку запасов продовольствия и другие заботы, связанные с возможной осадой города.

Сам этот факт однозначно подтверждает слова о тех высоких принципах, которых придерживался Айюб Надж ад-Дин: правитель Дамаска, видимо, был уверен, что, дав клятву верности, Надж ад-Дин никогда ее не нарушит. Возможно, он не станет поднимать меч против родного брата, но подготовит город к обороне от него по всем правилам военной науки.

А между тем встреча двух братьев, волею судьбы оказавшихся по разные стороны фронта, неумолимо приближалась.

* * *

После смерти Имад ад-Дина Зенги Мосул и окружающие его земли достались старшему сыну покойного Сайф ад-Дину (Сабле Веры), а Алеппо вместе с небольшим отрядом воинов отошло к младшему — Махмуду Нур-ад-Дину (Свету Веры). И почти с первых же дней после гибели отца рядом с Нур ад-Дином был Ширкух Асад ад-Дин— дядя и первый наперсник Салах ад-Дина.

Начало правления Нур ад-Дина совпало с драматическим событием: бывший правитель Эдессы граф Жослен сумел отвоевать город, растоптав таким образом главное достижение Зенги. Нур ад-Дин и Ширкух поняли, что потеря Эдессы отбросит мусульман на десять лет назад, и немедленно выступили из Алеппо, чтобы не дать Жослену успеть организовать оборону.

Маневр оказался успешным — граф бежал еще до того, как мусульманская конница вступила в город; его сторонники были перебиты, а молниеносность победы значительно подняла авторитет Нур ад-Дина во всей Сирии. Вдобавок Нур ад-Дин сумел сохранить хорошие отношения со старшим братом и заключил брачное соглашение о женитьбе на дочери правителя Дамаска Унара.

В 1147 году начался, как известно, Второй Крестовый поход, закончившийся полным поражением на фоне раздоров между немецкими и французскими рыцарями. В Сирии он аукнулся тем, что «предводители крестоносцев, оставив мысль о том, что их ближайшая цель — вернуть Эдессу, — позабыли про войну с Мосулом и совместно с войском, сформировавшимся в Иерусалимском королевстве, осадили сильно укрепленный Дамаск: ведь его осада сулила богатую добычу»[24].

Но, во-первых, Айюб ад-Дин прекрасно подготовил город к осаде; во-вторых, визирь Унар призвал на помощь братьев Зенги; а в-третьих, тот же Унар с помощью фальшивого золота подкупил короля Иерусалимского Балдуина (Бодуэна) III.

В результате осада Дамаска, начавшаяся 23 июля 1147 года, спустя четыре дня была снята, хотя жители города, видя, какие огромные силы скопились под его стенами, уже готовились к худшему и стали строить баррикады на улицах. Заодно эта история показала, насколько франки опасаются объединенных сил мусульман. Вывод из произошедшего напрашивался сам собой: если мусульмане объединятся, они вполне смогут не только отстоять свои города, но и выбить франков из захваченной ими «территории ислама».

Дальнейшие события развивались стремительно. В 1148 году визирь Унар Муан ад-Дин скончался от дизентерии, и в свои законные права эмира Дамаска вступил шестнадцатилетний Абак Муджир ад-Дин. Увы, Абак, несмотря на ранний возраст (или в силу этого обстоятельства), был слишком увлечен вином и женщинами. Как правителю ему явно недоставало ни ума, ни опыта, ни интуиции. Увеличив налоги, казня каждого, кто был заподозрен в нелояльности, Абак быстро настроил против себя и знать, и простых обывателей Дамаска.

Тем временем популярность Нур ад-Дина росла, так как его окружение повсюду распускало слухи о его небывалой скромности, благочестии и верности делу ислама. В значительной степени эти слухи были правдивы: в отличие от отца Нур ад-Дин ревностно следовал всем предписаниям ислама и не только сам не брал в рот вина, но и категорически запретил его употребление в армии, в которой до того трудно было найти хоть одного трезвенника. Кроме того, он запретил игру на флейтах и других «неисламских» инструментах и стал строить в Алеппо одну богословскую школу за другой.

Одновременно Нур ад-Дин вместе с верным военачальником Ширкухом Асад ад-Дином стал обдумывать план «освобождения» (понятно, что правитель Алеппо, как и все мусульмане, использовал именно это слово) Иерусалима и всей Святой земли от «неверных», то есть от ненавистных европейских захватчиков.

Обсуждая этот вопрос, Свет и Лев Веры пришли к выводу, что такая победа возможна лишь при условии, что на сотни и сотни миль вокруг Иерусалимского королевства возникнет единое мусульманское территориальное пространство. В этом случае франкам неоткуда будет ждать помощи и, одновременно, они не смогут заключать сепаратные договоры с враждующими между собой исламскими правителями. Это пространство должно было включать в себя всю Сирию и Египет, но начинать его создание надо было, разумеется, именно с Сирии. У Нур ад-Дина в руках уже был Алеппо, но теперь ему надо было получить в свои руки ключи от Дамаска и Мосула, а уже потом подумать, как решать проблему Египта.

Ряд историков Средневековья, пытаясь принизить роль Салах ад-Дина, настаивают на том, что вся стратегия и тактика завоевания Иерусалима была, по существу, разработана Нур ад-Дином.

Салах ад-Дин же, по их версии, попросту в назначенный час узурпировал власть, привел этот план в исполнение и таким образом сорвал лавры, предназначенные Зенгидам (Зангидам).

Но даже если это на самом деле так (что весьма спорно), это нисколько не умаляет деяний Салах ад-Дина, так как одно дело — задумать план, и совсем другое — реализовать его в жизнь. Истории известно немало случаев, когда самые блестящие, безукоризненно выстроенные с точки зрения логики планы рушились из-за бездарности и некомпетентности их исполнителей.

А потому не стоит пытаться отнять у Салах ад-Дина его великие победы. Как, впрочем, не стоит оспаривать и заслуги Нур ад-Дина. Он и в самом деле задумал объединение исламских земель Ближнего Востока в единый кулак. Движимый своим замыслом, Нур ад-Дин дважды появлялся под стенами Дамаска. Каждый раз он заявлял, что ставит своей целью защитить горожан от бесчинств франков и объединить силы мусульман для войны с ними. Абак в ответ призвал в первый раз на помощь короля Балдуина III и впустил его рыцарей в город, что, понятно, вызвало возмущение жителей.

Тогда Нур ад-Дин подбросил Абаку дезинформацию о том, что его ближайшее окружение, сопротивляющееся сдаче Дамаска, замышляет на самом деле его убийство. В результате юный правитель казнил самых преданных ему людей и, по сути, оказался в изоляции. Но странное дело: при этом он не тронул Айюба Надж ад-Дина, который по-прежнему оставался фактическим комендантом города.

Вокруг того, какую роль сыграл в дальнейших событиях Айюб, историки спорят до сих пор. Но вероятнее всего, правы те, кто убежден, что отец Салах ад-Дина был главой заговорщиков в Дамаске, так как придерживался своего давнего убеждения, что следует любой ценой избегать кровопролития между мусульманами. Возможно, именно он убедил большинство солдат гарнизона не оказывать сопротивления при штурме и сдать город без боя.

Как бы то ни было, 18 апреля 1154 года Нур ад-Дин и Ширкух снова подошли к Дамаску. Абак в ответ вновь отправил Балдуину послание с просьбой о помощи, но король Иерусалимский не успел: 25 апреля солдаты Нур ад-Дина, не встретив сопротивления, поднялись на стены города. Здесь же, на крепостной стене Дамаска встретились и обнялись братья Айюб и Ширкух.

Население города, по сообщению историка Ибн аль-Каланиси, встретило въезд Нур ад-Дина в городские ворота с ликованием. Стараясь следовать своему имиджу справедливого и милосердного правителя, Нур ад-Дин не только не тронул Абака, но и щедро наделил его землями и позволил уйти из города вместе со всем имуществом и домочадцами. А Айюб Надж ад-Дин, как нетрудно догадаться, вскоре вошел в ближайшее окружение Нур ад-Дина, став его советником. Вместе с Айюбом в число новых придворных нового правителя Дамаска вошел его сын и наследник, 26-летний Салах ад-Дин.

* * *

Жизнь при дворе, участие вместе с отцом и дядей в проводимых Нур ад-Дином совещаниях, безусловно, стали для Салах ад-Дина отличной школой управления государством.

День за днем он постигал не только тайны и интриги, без которых не обходится ни при одном дворе, но и проходил своеобразную военную академию — получив под свое начало большой отряд воинов, он должен был обеспечить его постоянную готовность к новым битвам. Но главное заключалось в том, что попав в ближайшее окружение Нур ад-Дина, оказавшись в сфере притяжения его выдающейся личности, Салах ад-Дин невольно воспринял многие качества своего нового повелителя.

Вне сомнения, именно под его влиянием он стал куда более религиозным, чем прежде, и теперь предпочитал изучение Корана и хадисов чтению стихов и философских сочинений. Время от времени он все еще отдавал дань вину и публичным домам Дамаска, но позволял себе это всё реже.

Словом, если смотреть на происходившие в нем перемены глазами современного читателя, он постепенно превращался из либерала, типичного дитя эпохи Восточного ренессанса в ревностного мусульманина. Но следует признать, что такие же превращения начали происходить в то время со многими представителями мусульманской интеллигенции, все чаще приходившими к выводу, что именно «излишний» либерализм привел мусульман к поражению от варваров-крестоносцев. А следовательно, для победы над ними надо вернуться к роднику «чистой веры», неукоснительному исполнению всех предписаний Корана. Таким образом, крестоносцы в определенной степени несут ответственность за тот духовный откат, который произошел в исламской цивилизации после небывалого подъема в X–XII веках.

Но любопытно, что под теми же лозунгами выступает радикальный ислам и сегодня. И как когда-то в сердце Салах да-Дина, они находят отзвук в сердцах мусульманской молодежи во всем мире. Террористы из «Исламского государства» для этой молодежи не варвары, не палачи, а герои, возвращающие исламскому миру былые силу и величие — потому-то у этой организации и нет недостатка в новобранцах.

Но мы отвлеклись, а между тем после взятия Дамаска Нур ад-Дин продолжил свои усилия по объединению Сирии и, похоже, даже стал готовиться к походу на Иерусалим. Однако свалившая его в 1157 году тяжелая болезнь и последующие исторические перипетии помешали этим планам.

Но в 1163 году в Египте случилось событие, которое, как мгновенно поняли Нур да-Дин и Ширкух, позволяло начать процесс его присоединения к Сирии. С этого, собственно говоря, и берет свой отсчет «карьера» Салах ад-Дина как выдающегося полководца и государственного деятеля.

Глава третья

ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ

В 1163 году в Дамаск из Каира прибыл визирь Халифата Фатимидов Шавир (Шаур), свергнутый своим соперником Дильгамом. Как уже упоминалось, и в Багдаде, и в Каире халифы царствовали, но не правили — реальная власть сосредоточивалась в руках визирей. Последние, в свою очередь, должны были жить в постоянной готовности к тому, что в любую минуту в ходе очередного дворцового переворота можно потерять не только власть, но и жизнь.

Шавиру повезло — он сумел остаться в живых, вместе с небольшой группой верных ему воинов добрался до Дамаска и теперь, поднеся дорогие подарки, молил Нур ад-Дина о помощи. Взамен он обещал признать последнего своим сюзереном и выплачивать ему дань в виде третьей части доходов египетской казны, что составляло порядка двухсот тысяч динаров в год. Предложение было из разряда тех, от которых трудно отказаться, но, понятное дело, Шавир не вызывал у Нур ад-Дина доверия.

Вскоре в Дамаск прибыли и посланцы нового египетского визиря Дильгама: в ответ на дорогие подарки они рассчитывали, что правитель Сирии выдаст им беглеца.

Словом, Нур ад-Дин заколебался и вызвал к себе для совета Ширкуха и Айюба. Мнение Ширкуха было однозначным: следует направить в Египет небольшую армию для поддержки Шавира, и он, Ширкух, лично готов повести ее.

Во-первых, треть доходов из Египта как минимум удваивает казну правителя Дамаска, что дает ему возможность объявить о новых налоговых скидках, усилить к себе любовь народа, а заодно значительно расширить и укрепить армию.

Во-вторых (и это главное!), сам Аллах таким образом посылает в руки Нур ад-Дина Египет и дает возможность осуществить их давние планы его объединения с Сирией для борьбы с франками. О том, что в качестве будущего правителя Египта он видит именно себя, Ширкух, разумеется, благоразумно промолчал.

Нур ад-Дин не скрывал, что опасается не только того, что Шавир нарушит свои обещания, но и гибели армии — в случае, если Дильгам сумеет собрать значительную военную силу и вдобавок призовет на помощь франков.

— Шавир утверждает, что ему нужно лишь время, чтобы собрать своих многочисленных сторонников, которые воспрянут духом при виде нашей армии. Что ж, пусть собирает. Мы не станем слишком рисковать жизнями наших бойцов и ввяжемся в сражение только в крайнем случае, — успокоил Ширкух своего господина.

На том и порешили: в Египет под командованием Ширкуха отправится относительно небольшой «экспедиционный корпус» из двух тысяч воинов. Он будет лишь силой устрашения и ввязываться в какие-либо сражения не станет. На вопрос, кого бы он хотел взять в этот поход в качестве своей «правой руки», Ширкух назвал… своего племянника Салах ад-Дина.

Выбор этот был тем более странным, что у Салах ад-Дина на тот момент, как уже отмечалось, не имел какого-либо практического военного опыта, и тем более — опыта заместителя главнокомандующего. Вряд ли его можно было назвать отважным и умелым воином. Больше того — мы вообще не знаем, насколько искусным в бою воином он был и в последующие годы жизни.

Александр Владимирский совершенно верно замечает по этому поводу: «Тут надо сказать, что не приходится сомневаться в личной храбрости Саладина. Но бросается в глаза, что ни один из источников, даже благоговейно настроенных по отношению к нему, не свидетельствует о том, что ему довелось когда-либо лично участвовать в рукопашных схватках и своей рукой убить или ранить кого-либо из врагов (собственноручное убийство взятого в плен Рено де Шатийона, разумеется, не в счет). Этим он принципиально отличался от своего главного противника среди крестоносцев — английского короля Ричарда Львиное Сердце, который лично убил десятки, если не сотни врагов. Непосредственно в боях Саладин мог участвовать только в молодости, во время походов в Египет под началом своего дяди Ширкуха. Однако о такого рода фактах история умалчивает. Не исключено, что дядя берег племянника и не допускал его до непосредственных схваток с неприятелем. В последней войне с крестоносцами Саладин, судя по всему, несколько раз оказывался в первых рядах, ободряя воинов, дрогнувших под натиском неприятеля. Он также собирал вокруг себя воинов, чтобы вновь двинуть их в бой. Однако нет никаких свидетельств, что султан лично участвовал в схватках. В пользу того, что ему не доводилось рубиться с врагами или оказываться от них на расстоянии эффективного арбалетного выстрела, говорит и тот факт, что Саладин ни разу не был ранен. В целом его поведение соответствовало азиатской, а не европейской традиции поведения полководцев того времени»[25].

Правда, вслед за этим он тут же — и вновь очень верно — поясняет: «В Европе полководец был прежде всего рыцарем в своем войске. Он дрался в первых рядах своих воинов, ободряя их и увлекая за собой. В европейской тактике решающее значение имел тот боевой порядок, в который выстраивалось войско перед битвой. Полководец в любом случае не мог быстро изменить его, поскольку главная ударная сила — тяжелая рыцарская конница — была малоповоротлива. И в любом случае полководец, даже находясь за линией своих войск, где-нибудь на холме, имел мало средств повлиять на ход битвы. Его связным трудно было пробраться через плотные боевые порядки и найти полевых командиров, которые могли бы попытаться осуществить требуемый маневр. Гораздо больше толку было от полководца в качестве полевого командира, особенно если он такой искусный воин, как Ричард Львиное Сердце. Непосредственно командуя отрядом рыцарей на поле сражения, полководец, так или иначе оценивая обстановку, мог со своим отрядом ударить в том пункте, который ему казался решающим, и попытаться склонить чашу весов в свою пользу.

У азиатских народов, особенно кочевых, к которым и принадлежал Саладин со своим тюркским войском, традиция была иная. Кочевники привыкли воевать на широких просторах, первоначально главный упор делая на легкую конницу, способную быстро перемещаться по степи. Поэтому полководцу в случае сражения выгоднее было находиться на холме в тылу своих войск, чтобы максимально широко обозревать поле битвы. С помощью конных связных полководец мог достаточно быстро повернуть те или иные отряды своего войска или подбросить им конные подкрепления. Кроме того, для европейских монархов почетна была рыцарская смерть в бою, и особенно во время Крестового похода. Им и в голову не могло прийти каким-то особым образом печься о сохранении собственной жизни, и они бы с гневом отвергли всякую попытку своих подданных позаботиться об их безопасности и увести их с поля боя, иначе бы их заподозрили в трусости. Наоборот, в восточных монархиях личность правителя была священна для их подданных, и те должны были всячески заботиться о сохранении его жизни. Поэтому для султана, хана или халифа не было ничего зазорного в том, чтобы не принимать личного участия в сражении в качестве полевого командира и рубиться с врагом на мечах (саблях) или пытаться поразить его копьем. Султана-полководца старались разместить в таком месте, чтобы оттуда было хорошо видно поле сражения, но при этом монарх не подвергался бы непосредственной опасности. Поэтому-то Саладин и не участвовал в боях»[26].

* * *

Во всех биографиях Салах ад-Дина отмечается, что приказ дяди стал для него «подобен удару ножа под сердце».

«Клянусь Аллахом! — якобы ответил Салах ад-Дин Ширкуху. — Даже если мне пообещают все богатства Египта, я все равно не хочу туда ехать!»

И 25-летнего сына одного из самых богатых и влиятельных людей Дамаска вполне можно было понять. Салах ад-Дин в тот период своей жизни просто не представлял, как можно оставить уютную жизнь во дворце, вечерние посиделки с друзьями с чтением и обсуждением новых стихов за чашей запретного вина, неспешные беседы в бане или страстные объятия куртизанок… И ради чего?! Даже не ради освобождения земель ислама от франков, а чтобы помочь напыщенному и глупому визирю шиитского, то есть еретического Египта вернуть себе власть?!

Но приказ отца и дяди, решивших, что он уже вполне взрослый муж, чтобы попробовать его в деле, не оставлял молодому эмиру иного выбора. Впоследствии, вновь и вновь мысленно возвращаясь к тому дню, он будет не раз говорить, что в жизни человека бывают такие моменты, когда он оказывается не властен над своей судьбой, и ему не остается ничего другого, как следовать воле и Промыслу Бога, у которого Свои планы на жизнь человека, и проникнуть в них смертным до времени не дано.

Салах ад-Дин вместе с отцом стал готовиться к походу, на ходу обучаясь искусству определять, какое количество провианта и запасы воды следует взять для армии, насчитывающей несколько тысяч человек; сколько необходимо верблюдов, чтобы провезти этот провиант, каково должно быть число сменных лошадей, палаток и всего прочего, что может понадобиться во время длительного перехода.

В конце марта — начале апреля 1164 года Ширкух и Салах ад-Дин во главе «экспедиционного корпуса» выступили из Дамаска в направлении Египта.

При желании этот путь можно было проделать за несколько дней, но тогда небольшая армия Ширкуха по дороге почти непременно столкнулась бы с крестоносцами. Это могло привести к разглашению тайны похода, а затем и просто к уничтожению всего корпуса.

Поэтому Ширкух повел своих аскаров в обход — сначала вдоль восточного берега Иордана, потом, переправившись через него у Мертвого моря, по пустыне Негев. К Синайскому полуострову он вышел в районе современного израильского города Эйлата (Айлы). В походе эту армию сопровождали проводники-бедуины, хорошо ориентировавшиеся в этих местах без всякой карты и, что немаловажно, знавшие, где находятся источники воды, ценящейся в пустыне куда дороже золота.

По ночам воины Ширкуха разводили костры, жарили мясо, пели боевые песни, и Салах ад-Дин вдруг почувствовал, что невольно проникается романтикой такой жизни, и она начинает ему нравится не меньше, чем жизнь в Дамаске. Хотя, как и другие эмиры-военачальники, он спал в шатре, а не на земле, как простые воины, Салах ад-Дин предпочитал в походе общество последних. Прислушиваясь к их разговорам, добродушным шуткам над обожаемым ими маленьким, толстым и кривым на один глаз Ширкухом, он стал лучше понимать этих людей.

Теперь он знал, что их волнует, ради чего они готовы идти на смерть, как вызвать в их сердцах столь необходимые в бою ярость и ненависть к врагу, какими словами можно эту же ярость остановить, и этот бесценный опыт, безусловно, пригодился ему в будущем и как военачальнику, и как правителю.

Дорога в Египет заняла больше двух недель, но кружной путь позволил Ширкуху сохранить главное — фактор внезапности. Визирь Дильгам был застигнут врасплох и не успел организовать оборону. 24 апреля 1164 года небольшой передовой отряд во главе с Салах ад-Дином овладел портовым городом Бильбейсом, а 1 мая, оставив племянника комендантом Бильбейса, Ширкух появился в десяти километрах от Каира.

Так и хочется написать, что бой за Бильбейс стал «боевым крещением» Салах ад-Дина в качестве воина и командира[27], но слово «крещение», согласитесь, в данном случае явно подходит. Во всяком случае, султан Салах ад-Дин на него точно бы обиделся.

Не зная, какова реальная сила прибывшей из Дамаска армии, окружение Дильгама отвернулось от него, и халиф аль-Адид — тринадцатилетний болезненный подросток — объявил о восстановлении Шавира в его правах визиря. Что же касается Дильгама, то он был убит при попытке к бегству, а его тело, как и предписывает в таких случаях мусульманская традиция[28], бросили на съедение уличным собакам.

Прошла еще пара недель, и стало ясно, что Шавир отнюдь не собирается выполнять своих обещаний относительно вознаграждения за помощь. Больше того — он не только запретил Ширкуху входить со своими воинами в Каир, но и недвусмысленно намекнул, что желает, чтобы они как можно скорее покинули Египет. Ширкух, чувствуя себя одураченным, заявил в ответ, что с места не сдвинется, пока не получит обещанного — трети годового дохода Египта.

Поняв, что армия Ширкуха представляет опасность для его власти, а на свою армию он полагаться не может, Шавир поспешил направить посольство в Иерусалим, к королю франков Амори I Иерусалимскому (1136–1174), который уже давно с тревогой следил за происходящим в Египте.

Амори считал Египет вассальной территорией, платившей ему дань. Кроме того, будучи далеко не глуп, он прекрасно сознавал, какими последствиями может быть чреват для Иерусалимского королевства союз правителей Сирии и Египта. Поэтому король не заставил себя упрашивать дважды.

В результате стремительного рейда в июле 1164 года франки оказались под стенами Каира. Поняв, что силы слишком неравны, Ширкух поспешил отступить в Бильбейс, который Салах ад-Дин, благодаря урокам отца, успел подготовить к длительной осаде.

Прошла неделя, за ней вторая и третья. Город выдержал несколько штурмов, но продолжал стоять. Вместе с тем Салах ад-Дин и эмиры, окружавшие Ширкуха, понимали, что как бы хорошо Бильбейс ни был подготовлен к обороне, рано или поздно в нем начнется голод, силы защитников ослабнут и очередного хорошо продуманного штурма он не выдержит.

Нур ад-Дин, получавший по голубиной почте регулярные известия из Египта, с тревогой следил за тем, что там происходит, и напряженно обдумывал, как помочь Ширкуху.

Двинуться на Египет он не мог, но зато мог нанести удар, который заставил бы ненавистных франков забыть о Египте и подумать об обороне тех земель, которые они считали своей вотчиной. Воодушевленный этой идеей, он разослал письма всем эмирам и атабекам Сирии с требованием присоединиться к джихаду — священной войне — против франков и во главе своей армии атаковал расположенную близ Антиохии[29] крепость Харим.

В ответ на объединение мусульман правители государства крестоносцев тоже объединились, и два войска схлестнулись друг с другом.

Победа Нур ад-Дина в этом сражении была поистине сокрушительной. Франки потеряли в нем больше двух тысяч убитыми[30], десятки рыцарей попали в плен. В их числе был и князь Боэмунд III Антиохийский, и граф Раймунд III Триполийский.

«Сразу после победы, — сообщает Ибн аль-Асир, — Нуреддин велел собрать знамена крестоносцев, а также снять белокурые шевелюры некоторых франков, убитых в бою. Потом, поместив все это в мешок, он отдал его одному из самых осмотрительных своих людей и сказал ему: «Ты без промедления отправишься в Бильбис, сделаешь все, чтобы проникнуть в город, и отдашь эти трофеи Ширкуху, сообщив ему, что Аллах даровал нам победу. Он выставит трофеи на стенах, и это представление посеет ужас среди неверных»…».

Задуманный Нур ад-Дином психологический трюк сработал: доставленные «трофеи» и в самом деле подняли дух защитников города и произвели ошеломляющее впечатление на франков — как и сообщение о разгроме под Хари-мом. Стремясь как можно скорее вернуться в Палестину, чтобы обеспечить защиту своего королевства, Амори начал переговоры с Ширкухом и после нескольких встреч предложил ему согласиться на «ничью»: армии крестоносцев и сирийцев одновременно покинут Египет.

Эмиры настаивали на том, что следует принять эти условия, но Ширкух был уверен, что Амори спешит, и он уберется из Египта в любом случае — и тогда они смогут отпраздновать победу. Чувствуя недовольство своих офицеров, он собрал большой военный совет, на котором Салах ад-Дин, хотя и опасаясь гнева дяди, заявил, что также является сторонником отступления.

В октябре 1164 года Амори вернулся в Палестину, а 6 ноября тот же маневр начал Ширкух. Но теперь, ближе познакомившись с огромными богатствами Египта, Ширкух точно знал, что хочет стать правителем этой страны. А заодно горел желанием наказать визиря Шавира за обман и предательство. Так что возвращение в Египет было неизбежным.

* * *

Чтобы понять ход дальнейших событий, следует вспомнить, что в XII веке у каждого уважающего себя восточного правителя была сеть осведомителей при дворах всех соседних государств.

Салах ад-Дин, как мы вскоре увидим, имел разветвленную разведсеть не только внутри мусульманского мира, но и в городах, находившихся под властью крестоносцев, чем в немалой степени объяснялись его победы. Но он не придумал ничего нового: Нур ад-Дин также оплачивал услуги информаторов из окружения египетского визиря Шавира, а Шавир имел свои «глаза и уши» при дворе Нур ад-Дина.

Между тем по возвращении из Египта Ширкух вновь и вновь заводил речь о необходимости завоевания этой страны с той же настойчивостью, с какой Катон Старший в свое время повторял слова о том, что Карфаген должен быть разрушен. Нур ад-Дин долго пропускал эти сентенции своего главнокомандующего мимо ушей, считая, что одной авантюры 1164 года было вполне достаточно. Ширкух не только не сумел захватить власть в Египте, но и едва унес оттуда ноги, вдобавок не получив от Шавира ни динара из обещанного вознаграждения, а ведь поход обошелся недешево!

Но в конце концов поползновения Ширкуха стали известны Шавиру, и тот всерьез забеспокоился. Шавир снова направил письмо Амори и предложил ему заключить договор о взаимной поддержке, о чем немедленно стало известно Нур ад-Дину. Ширкух стал убеждать своего господина, что это означает только одно: вскоре Египет окажется под властью франков, и тогда можно будет не только забыть об освобождении Иерусалима, но и о спокойной жизни в Дамаске и Алеппо.

Эти аргументы подействовали, и в конце 1166 года Нур ад-Дин дал «добро» на новый поход. Салах ад-Дину снова нехотя пришлось собираться в путь, чтобы сопровождать дядюшку и снова вместе с ним и отцом готовить армию к походу.

6 января 1167 года Ширкух и Салах ад-Дин вышли с армией из Дамаска, о чем почти сразу же стало известно Шавиру. Тот предупредил Амори, и обе армии — Ширкуха и крестоносцев — оказались в Египте одновременно. По дороге в Египет, в пустыне, Ширкух попал в бурю, в результате чего потерял множество воинов, а также бросил значительную часть имущества и продовольствия. Это, безусловно, ослабило сирийский корпус, но не охладило пыл его командира.

К тому же Ширкух был поистине гениальным полководцем, умеющим просчитывать ходы противника. Разгадав, что Амори будет ждать его появления с востока и займет позиции у Каира, Ширкух вместе с войском на лодках форсировал Нил, обогнул Каир и появился… западнее его, по сути, в тылу Амори. Теперь, объединись сирийцы и египтяне, крестоносцев можно было бы взять в кольцо, перебить всех до единого, после чего Иерусалим и все Иерусалимское королевство стали бы легкой добычей победителей.

Решив дать Шавиру последний шанс, Ширкух направил к нему посла со следующим письмом: «Франки у наших ворот. Они отрезаны от своих городов. Это удобный случай, он может больше не представиться».

В качестве посланника, который должен был доставить визирю Египта это письмо, Ширкух избрал Насера — одного из самых юных своих воинов. Но Шавир решил, что курдский военачальник, жаждущий сесть на его место, для него куда опаснее неверных крестоносцев. Поэтому он предпочел укрепить союз с последними личной клятвой юного халифа ад-Адила, а в качестве еще одного доказательства своей верности показал Амори письмо Ширкуха и велел на его глазах умертвить Насера, а его голову отослать в стан сирийцев.

Сказать, что Ширкух пришел в ярость, увидев голову своего юного воина, значит ничего не сказать. Впрочем, его последующие действия можно приписать и холодному расчету. Взяв голову юноши, он стал обходить с ней своих воинов, чтобы вселить в их сердца жажду мести.

— Теперь вы знаете, с кем мы имеем дело! — говорил Ширкух. — Клянусь, я не успокоюсь, пока не отомщу за смерть Насера и вы не увидите у меня в руках голову этого предателя и убийцы своих братьев-мусульман, которому не помогут ни его франки, ни его евнухи!

И это были не просто слова. Пока Шавир продолжал переговоры с франками, требовавшими личной клятвы халифа и других гарантий выполнения договора, Ширкух и его армия успели прийти в себя и зализать нанесенные бурей раны. Узнав, что Амори развернул армию и вышел ему навстречу, Ширкух решил заманить противника в ловушку. Он стал отступать вглубь страны, заставляя крестоносцев все дальше и дальше отрываться от источников продовольствия, и, наконец, остановился у Эль-Бабина (Аль-Бабей-на, Ал-Бабайна), где и состоялась битва между двумя сильно измотанными армиями.

Решающую роль в этой битве, если верить Баха ад-Дину, сыграл Салах ад-Дин, которому дядя поручил командовать центром и обратиться в определенный момент по его приказу в бегство.

Салах ад-Дин, под начало которого были отданы тюркские отряды самого Нур ад-Дина, с честью выполнил порученное ему задание. Сначала он принял на себя главный удар противника, проявив такую стойкость, что Амори решил бросить в центр свои главные силы. Затем в назначенный час Салах ад-Дин стал отступать. Рыцари стали с азартом преследовать сарацин, не замечая, как в это время правый и левый фланги вражеской армии берут их в «клещи» и они давно уже скачут по песчаным холмам, на которых их закованные в броню кони постепенно теряют скорость и способность к маневру.

Как только кольцо сомкнулось, началась самая настоящая бойня, из которой королю Иерусалимскому удалось чудом выскользнуть вместе с горсткой верных паладинов. Вот как описывал эти события Камал ад-Дин ибн аль-Адим в труде «Сливки истории Халеба»:

«И послал Шавар просить помощи у франков, а Асад ад-Дин направился в Верхний Египет и достиг места, называемого Ал-Бабайн. А войска египтян и франков шли следом за Ширкухом и настигли его в то время, как он строил свои войска в боевой порядок. Он расположил свое движимое имущество в центре, чтобы заставить врага поверить, будто его армия более многочисленна, чем это было на самом деле.

Командовать центром он поставил своего племянника Салах ад-Дина и приказал ему немного отступить, когда франки начнут против него наступление, а когда они повернут назад, ударить по ним с тыла.

И выбрал [Асад ад-Дин] тех, в чьей храбрости был уверен, и поставил их на правом фланге. А франки ударили в центр, и мусульмане отошли, но не рассеялись. И выступил Асад ад-Дин с теми, кто был с ним, против оставшихся франков, и разбил их, и поражал их мечом, и велико было [число] убитых и пленных. А когда вернулись франки, которые наступали на центр, то обнаружили, что их сотоварищи уже убиты, попали в плен или обратились в бегство.

И направился Асад ад-Дин в Александрию, и занял ее по соглашению с ее жителями, и назначил в нее своим наместником Салах ад-Дина. А сам вернулся в Верхний Египет и собрал там налоги»[31].

Впрочем, европейские историки отнюдь не склонны считать ту битву закончившейся однозначной победой сарацин. Потери последних, в том числе и в отряде Салах ад-Дина, в том бою были несравненно большими, чем у франков. Судя по всему, роль Салах ад-Дина в этом сражении опять-таки была приукрашена его биографами, но необходимо отметить, что на протяжении всей жизни он применял в битвах именно такую тактику — ложного отступления с тем, чтобы заманить врага в заранее устроенную им засаду и, одновременно, сомкнув фланги, ударить по нему с тыла. Несмотря на частые повторения, эта немудреная тактика, как ни странно, работала — крестоносцы вновь и вновь наступали на те же грабли.

* * *

Оказавшись в Каире, где находилась большая часть его войска, Амори тут же стал готовить новый поход, горя жаждой отомстить за поражение у Эль-Бабина.

Но и многоопытный Ширкух Асад ад-Дин не терял времени зря. В течение нескольких дней он пересек всю территорию Египта и оказался в Александрии, население которой приняло его как освободителя. Ширкух, несмотря на то что провел в седле несколько ночей без сна, обратился к народу с блистательной речью.

— Я пришел, чтобы защитить вас, и я гарантирую соблюдение прав и защиту всех жителей — как мусульман, так и евреев и христиан! — провозгласил он.

Король Амори поспешил осадить этот великий город, а после того как напротив Александрии встал еще и флот крестоносцев, она оказалась в плотном кольце со всех сторон.

В городе начался голод, положение сирийской армии казалось безнадежным, но Ширкух не случайно настоял на том, чтобы в этом походе его сопровождал племянник. Еще во время первого похода в Египет он убедился, что Салах ад-Дин может сколько угодно ворчать и хныкать в Дамаске, но как только оказывается на войне, на него можно полностью положиться.

В одну из ночей Ширкух вместе с двумя сотнями самых отборных бойцов совершил отчаянный прорыв от городских ворот через весь вражеский лагерь и благополучно ушел от преследователей.

Теперь вся тяжесть осады пала на плечи Салах ад-Дина. В городе правил бал голод, а крестоносцы усиливали натиск. День ото дня они закидывали защитников Александрии градом камней и огня из баллист, но Салах ад-Дин оставался верен приказу дяди и не сдавал город. В те дни, по его собственному признанию, если в его душе и было место страху, то это был страх умереть от голода и жажды, а не от меча врага. Но и об этом думать ему было некогда — надо было заниматься восстановлением поврежденных крепостных стен, проверкой постоянной готовности армии к штурму, распределением стремительно таявших запасов продовольствия. Больше всего его чувствительную натуру терзал вид жителей, изнемогавших от голода. Он страдал вместе с ними, сам недоедал, и если бы не приказ дяди, Льва Веры, давно начал бы переговоры о капитуляции.

Ширкух между тем поднял восстание против Шавира в Верхнем Египте, собрал там огромную армию из местного населения и… появился с ней у Каира.

«Мы оба теряем здесь время. Если бы король пожелал взглянуть на вещи спокойно, он бы понял, что, изгнав меня из страны, он лишь послужил бы интересам Шавира», — написал он королю.

С этого письма начались переговоры между Ширку-хом и Амори, завершившиеся тем, что в августе 1167 года обе стороны начали одновременное отступление из Египта. Осада с Александрии была снята, и Салах ад-Дин выехал из города под конвоем крестоносцев.

Это снова была боевая ничья, в которой дядя едва не уготовил любимому племяннику роль приносимого в жертву ферзя. При этом Ширкух понимал, что речь идет лишь об очередной передышке — он собирался в самое ближайшее время снова вернуться в Египет.

* * *

Ждать пришлось недолго.

Мало того что договор с франками обернулся новыми тяжелыми налогами, а европейские купцы, находясь под охраной оставленных Амори рыцарей, чувствовали себя хозяевами на египетских рынках, так вдобавок ко всему сами рыцари стали бесчинствовать в стране.

Все это не могло не усилить враждебности местного населения по отношению к пришельцам, а страх, который испытывали крестоносцы, оказавшись вдали от Иерусалимского королевства, среди откровенно ненавидевших их людей, как это ни парадоксально, толкал их на новые расправы и бесчинства.

Возмущение египтян нарастало. Это ощущалось повсюду, и даже в окружении халифа аль-Адида стали говорить о том, что следует пренебречь клятвой, данной королю Иерусалимскому, и послать за помощью к Нур ад-Дину. Действовавшие при дворе Шавира соглядатаи постоянно информировали Дамаск об этих настроениях.

Решающие события, определившие дальнейшую судьбу Страны пирамид, произошли осенью 1168 года, когда воодушевленный прибывшим подкреплением из Европы Амори под предлогом помощи оставшемуся там гарнизону вторгся в Египет и быстро захватил тот самый Бильбейс, у которого пять лет назад начался боевой путь Салах ад-Дина. Несмотря на то что город почти не оказал никакого сопротивления, крестоносцы в буквальном смысле слова утопили его в крови, перебив все население— как мужчин, так и детей и женщин.

Эта ничем не оправданная, бессмысленная жестокость вызвала ужас и оттолкнула от европейцев даже ту часть каирской знати, которая была готова смириться с их господством.

Шавиру не оставалось ничего другого, как вступить в войну с недавними союзниками. Узнав, что армия франков приближается к Каиру, он велел поджечь Старый город, эвакуировав его жителей в новые, заложенные в X веке кварталы. Старый Каир пылал в течение месяца, и эта стена огня остановила продвижение крестоносцев.

Халиф аль-Адид тем временем послал Нур ад-Дину письмо, в которое вложил пряди волос. «Это, — говорилось в письме, — волосы моих жен. Они умоляют тебя прийти и защитить их франков».

Теперь у правителя Дамаска и Алеппо был более чем весомый повод снова направить Ширкуха с армией в Египет, и упускать его было бы попросту глупо. Так как Ширкух в момент получения письма от аль-Адида находился в Хомсе (Эмесе), то Нур ад-Дин поручил Салах ад-Дину немедленно направиться туда и передать дяде, чтобы тот как можно скорее прибыл в Алеппо.

Но голубиная почта и разведка Ширкуха работали отлично, и дядя с племянником встретились посередине дороги — Ширкух уже обо всем знал и сам спешил к Нур ад-Дину.

Если бы то, что происходило после встречи дяди и племянника, было бы описано в хрониках двухтысячелетней давности, то историки наверняка сочли бы это очередной легендой. Дескать, по всем законам сказки, Ширкух трижды приказывал Салах ад-Дину отправиться с ним в Египет, а тот трижды, прежде чем согласиться, отказывался, не зная, что ему суждено стать правителем этой страны, а затем и одного из ключевых регионов мира.

«И чего только не придумают сочинители ради красного словца и соблюдения законов жанра!» — наверняка сетовали бы эти историки.

Но от Салах ад-Дина и его эпохи нас отделяет совсем немного, меньше тысячи лет, и у нас нет никаких оснований не доверять таким историкам, как Ибн аль-Асир и Баха ад-Дин. Оба они были знакомы с Салах ад-Дином; оба много с ним общались и оба свидетельствуют, что и в третий раз между дядей и племянником произошел тяжелый разговор по поводу нежелания Салах ад-Дина отправляться в Египет.

«Султан [Салах ад-Дин] как-то сказал мне: «Из всех я меньше всего желал отправляться в этот поход и сопровождал дядю против собственной воли». Об этом говорится в словах Всевышнего: Но бывает и так, что ненавистно вам то, что благо для вас (Коран, 2:216)», — читаем у Баха ад-Дина (Ч. 2. Гл. 3. С. 74).

Ибн аль-Асир сообщает дополнительные подробности этого разговора: Садах ад-Дин стал объяснять свой отказ тем, что перед ним все еще стоят страшные картины умирающих от голода жителей Александрии, и он не готов снова пройти через подобное испытание.

— Я не понимаю, ты сын моего брата или сукин сын?! — с солдатской прямотой ответил на это Ширкух. — Ты что думаешь, мне нравится смотреть на страдания людей?! Но на этот раз мы точно овладеем Египтом, и я получу голову Шавира. Иди, седлай коня!

Но если судить по рассказу Ибн аль-Асира, вместо того чтобы седлать коня, Салах ад-Дин поспешил к Нур ад-Дину и стал просить избавить его от этого похода.

Во время разговора с Нур ад-Дином Ширкух убедил его, что участие племянника в походе совершенно необходимо, и тогда уже сам султан отдал приказ Салах ад-Дину, которого тот уже просто не мог ослушаться. И он пошел «седлать коня». По его собственному признанию, он отправлялся в третий раз в Египет с чувством человека, которого ведут на смертную казнь.

В декабре 1168 года сирийская армия вступила в Египет, готовая к жестокой битве с франками, но… войны не последовало. Опасаясь попасть в ловушку, в начале января 1169 года король Амори стремительно развернул свою армию назад и вернулся в Палестину.

8 января 1169 года Ширкух торжественно въехал в Каир, где к его ногам припал, благодаря за избавление от франков и моля о прощении, визирь Шавир. Но Ширкух вовсе не собирался ничего прощать. К тому же он прекрасно знал, чего стоит «покаяние» Шавира, уже не раз доказывавшего, что у него нет ни чести, ни слова.

По поводу обстоятельств расправы над Шавиром есть несколько версий. По одной из них, Ширкух и Салах ад-Дин в сопровождении Шавира явились к халифу аль-Адиду. Пройдя через его огромный дворец с бесчисленными галереями комнат, уставленных резной мебелью и различной золотой утварью, отделанной драгоценными камнями; через внутренний сад с диковинными птицами и привязанными к деревьям львами, гепардами и пантерами, они, наконец, оказались в покоях халифа, разделенных на две части расшитым золотом, жемчугом и камнями шелковым занавесом.

Халиф оказался субтильным юношей со смуглым болезненным лицом и тонким голосом, напоминающим голос евнуха, что неприятно поразило Салах ад-Дина.

— Ты звал нас на помощь — и вот мы здесь! — сказал Ширкух, припадая, как и полагалось, к ногам халифа.

На вопрос, какой он желает за это награды, Ширкух ответил, что хочет получить голову Шавира. Халиф кивнул в знак согласия, после чего участь визиря была решена, и он был убит лично Ширкухом (а по одному из преданий, тот доверил свершение этой казни Салах ад-Дину).

По другой версии, Шавир жил во дворце, окруженный многочисленной и верной ему стражей. В окружении этой же стражи под звуки труб и барабанов он передвигался по городу, так что попытка арестовать его неминуемо означала схватку с отрядом телохранителей. Тем не менее, когда Шавир в очередной раз направился к Ширкуху для переговоров, Салах ад-Дин выехал ему навстречу в сопровождении нескольких десятков воинов. Когда они встретились, Салах ад-Дин поехал рядом с Шавиром, словно хотел о чем-то с ним переговорить, а его аскары тем временем незаметно взяли в кольцо эскорт визиря. Вдруг Салах ад-Дин во время этой «мирной беседы» схватил Шавира за шиворот и стащил его с коня, и в тот же момент его воины обнажили сабли и напали на охранников визиря. Те, видимо, уже давно ощущали всю шаткость своего положения и бросились бежать, оставив своего господина в руках Салах ад-Дина.

После того как плененного Шавира отвели в отдельный шатер, во дворец халифа был немедленно отправлен нарочный с известием о случившемся. Вскоре из дворца явился евнух с письмом, в котором халиф требовал… выдать голову пленника, и Шавир был обезглавлен.

А вот как происходили эти события в интерпретации уже упоминавшегося Камал ад-Дина ибн аль-Адима:

«Но [затем] Шавар иногда приходил к Асад ад-Дину и встречался с ним. И однажды он пришел по своему обыкновению и не нашел его в шатре, ибо тот пошел посетить могилу аш-Шафии — да будет доволен им Аллах!

И встретили его [Шавара] Салах ад-дин и Джурдик с несколькими воинами, и они оказали ему услугу и сообщили, что Асад ад-Дин ушел на поклонение. И он оказал: «Пойдемте к нему!» И все они отправились. И напали на него Салах ад-Дин и Джурдик и бросили его [Шавара] на землю, и бежали от него его спутники, и он был взят в плен.

И послали за Асад ад-Дином, и он тотчас прибыл, и ему немедленно через особого слугу была вручена грамота [на занятие поста] везира, а в ней было сказано: «Непременно доставить его [Шавара] голову!» — намекая на обычай везиров: если один из них взял верх над другим, он убивает его. И он [Шавар] был убит, а голова его послана аль-Адиду»[32].

По поводу головы Шавира тоже, кстати, есть две версии. По одной — Ширкух под ликующие крики продемонстрировал голову поверженного врага всей армии, доказав, что он исполняет свои обещания, и не оставил злодейское убийство посланника неотомщенным, а по другой — голова была отправлена во дворец халифа.

Впрочем, особого противоречия здесь нет — почему бы перед тем, как отправить голову поверженного врага, Ширкуху не продемонстрировать ее своим воинам?!

В любом случае, согласно установленным в Египте правилам, тот, кто низложил визиря, занимал его место, и 18 января 1169 года Ширкух был провозглашен правителем Египта, осуществилась его заветная мечта.

Под его началом в это время было две тысячи всадников Нур ад-Дина, шесть тысяч наемных туркменских кавалеристов, 500 мамелюков-тюрков и несколько тысяч курдов. И всю эту армию надо было на что-то содержать — так, чтобы и эмиры, и рядовые воины были довольны и не помышляли о дезертирстве.

Но, как уже говорилось, будучи великим воином, Ширкух почти ничего не смыслил в государственных делах, да и не любил ими заниматься, и потому все заботы по управлению Египтом в первые же дни свалил на 31-летнего Салах ад-Дина. Здесь и пригодились давние уроки отца, почерпнутые из книг знания, а также опыт, накопленный при дворе Нур ад-Дина, и Салах ад-Дин быстро вошел в отведенную ему роль фактического правителя страны.

Ширкух Асад ад-Дин между тем закатывал один пир за другим, празднуя свою грандиозную победу. На этих пирах подавалось огромное количество жареных овец и коз, и будучи большим любителем мясных блюд, новый визирь потреблял их в неимоверных количествах, запивая вином и шербетом. Каждый раз после такого пиршества он страдал от сильных болей в животе, запоров и поносов; каждый раз давал сам себе обещание прислушаться к советам приближенных и «сесть на диету», но этих зароков хватало ненадолго. Стоило ему немного прийти в себя — и начинался новый «праздник живота».

В тот роковой для него день 23 марта 1169 года Ширкух закатил очередной пир, длившийся множество часов. Одно блюдо сменяло другое; несколько раз советники намекали ему, что неплохо бы остановиться, но все было тщетно. Неожиданно Ширкух закашлялся и повалился набок. Баха ад-Дин утверждает, что он умер от «воспаления горла», но этот диагноз, разумеется, никак нельзя считать точным. Не исключено, что Асад ад-Дин просто подавился костью, но причиной смерти могли быть и заворот кишок, и прободение язвы желудка, и острый приступ аппендицита. Как понимает читатель, вскрытие трупа для установления точной причины смерти в те времена не проводилось. Но одно совершенно точно: внезапная смерть Ширкуха, пробывшего визирем Египта чуть больше двух месяцев, повергла его армию в глубокий траур и растерянность.

В траур — потому что и рядовые солдаты, и эмиры любили Ширкуха и готовы были следовать за ним в огонь и в воду. В растерянность — поскольку только теперь они осознали, что оказались в чужой стране, вдали от родины, и если среди египетской знати найдется лидер, который сплотит вокруг себя болтающиеся в Каире без дела многочисленные отряды наемников из разных стран, то дай им Бог унести отсюда живыми ноги.

После похорон Ширкуха эмиры собрались на совет, на котором после долгих прений избрали Салах ад-Дина его преемником. Причин тому было несколько.

Во-первых, почти ни у кого не было сомнений, что такой была бы последняя воля Ширкуха[33].

Во-вторых, Салах ад-Дин уже плотно вошел в государственные дела страны, произвел немало кадровых перестановок внутри канцелярии визиря, отстранив от должности тех, кто казался ему не внушающим доверия, и, наоборот, приблизив к себе чиновников, на которых мог полагаться.

К такому же выбору независимо от эмиров пришли и советники халифа аль-Адида. Правда, при этом они руководствовались совершенно иными мотивами: им казалось, что неопытным и относительно молодым Салах ад-Дином, в отличие от его маленького, но грозного дяди, будет легко манипулировать, и таким образом де-факто вся власть и казна сосредоточатся в их руках.

Сразу после похорон Салах ад-Дин был вызван во дворец, где на него торжественно водрузили белый, расшитый золотом тюрбан визиря. Вслед за этим ему преподнесли и все остальные атрибуты власти — шелковую одежду с алой подкладкой, саблю с ножнами и рукоятью, инкрустированными драгоценными камнями, и великолепного коня рыжей масти с седлом и сбруей, украшенными чеканным золотом и жемчугом. В завершение церемонии Салах да-Дину были присвоены титулы султана и «аль-малик ан-насер» («победоносного короля»).

Придворные халифа аль-Адида, повторим, были уверены, что речь идет не более чем о грандиозном спектакле, после которого Салах ад-Дин станет марионеткой в их руках.

Бедные, как же они заблуждались!

Глава четвертая

БУДЬТЕ ГОТОВЫ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО!

Внезапная смерть дяди, безусловно, потрясла Салах ад-Дина больше, чем кого-либо другого. Не желая умереть такой же, по большому счету, жалкой и смешной смертью, он дал себе зарок никогда не брать в рот вина, а также соблюдать воздержанность в пище, вести по возможности здоровый образ жизни и вообще отныне строго следовать всем предписаниям ислама, включая соблюдение диетарных запретов, постов и т. д.

Одновременно это был его благодарственный обет Аллаху за то, что Он — внезапно и явно в соответствии с неким Своим высшим замыслом — дал ему в руки столь огромную власть.

Все произошедшее с ним с точки зрения религиозного человека попросту не могло быть игрой случая, и Салах ад-Дин день ото дня все больше уверовал в то, что именно на него, а не на его господина Нур ад-Дина Всевышний решил возложить великую миссию «освобождения», очищения владений ислама от крестоносцев.

«Я слышал, как он говорил: «Когда Аллах дал мне столь легко власть над Египтом, я понял, что Он намерен дать мне освобождение Побережья, ибо Он Сам вселил в меня эту мысль» (Ч. 2. Гл. 4. С. 74–75), — свидетельствует Баха ад-Дин.

Листая старые хроники и учебники истории, понимаешь, что именно первые месяцы пребывания у власти были для Салах ад-Дина самыми тяжелыми. В эти дни ему особенно не хватало отца — мудрого, имеющего огромный опыт в ведении государственных дел и дворцовых интриг Айюба Надж ад-Дина. Вдали от семьи и от любимого Дамаска Салах ад-Дин чувствовал себя одиноким, но — таков уж был его характер — тем больше он стремился преуспеть в качестве визиря Египта.

Он продолжил начатую еще при дяде кадровую чистку своей канцелярии, ставя на самые ответственные посты подходящих людей и покупая их верность дорогими подарками (нередко заменявшими тогда регулярную зарплату) и правом сбора налогов с определенных земель — икта. Здесь проявилось еще одно его замечательное качество, являющееся неотъемлемой чертой подлинного лидера: Салах ад-Дин умел мгновенно отличать пустозвонов и подхалимов от людей дела и в своей, как бы это назвали сегодня, кадровой политике опирался именно на последних.

Очень скоро вокруг него сформировалась группа единомышленников-интеллектуалов. Один из них — Иса — был факихом (то есть ученым-богословом и законоведом) и воином одновременно. Именно его советы, а также его закулисные переговоры с эмирами Нур ад-Дина в немалой степени помогли молодому правителю заручиться поддержкой последних на выборах визиря.

Но самое главное — он стал умножать и усиливать верную ему армию. Армия каждого эмира называлась в те времена по имени военачальника. Таким образом, отряд под непосредственным командованием Салах ад-Дина назывался «салахия», но он в начале завоевания Египта насчитывал лишь 500 воинов. Армия его дяди Ширкуха Асад ад-Дина называлась соответственно «асадия», но и в ней было лишь порядка тысячи воинов. Приблизительно такой же была и численность отрядов других эмиров, а основу сирийской армии, стоявшей в Египте, составляла «нурия», то есть армия, чьим непосредственным создателем и командиром считался сам Нур ад-Дин.

«Нурия» также декларировала свою преданность Салах ад-Дину, но он понимал, что ее бойцы будут верны ему лишь до тех пор, пока он сам предан Нур ад-Дину и признает себя его вассалом.

А потому Салах ад-Дин стал спешно призывать в «са-лахию» все новых и новых аскаров. Набирал он их как из своих соплеменников-курдов, так и из сельджуков и туркменов, не жалея для этого золота из попавшей в его руки казны Египта.

Его власть в Каире усиливалась день ото дня, и это не могло не тревожить окружение халифа, понявшее, как жестоко оно просчиталось.

Теперь придворные халифа аль-Адида думали исключительно о том, как избавиться от Салах ад-Дина, а вместе с ним и от всех пришельцев из Сирии. Особую ярость Салах ад-Дин вызывал у пользовавшегося огромным влиянием на халифа евнуха-нубийца Наджи. Ходили слухи, что именно Наджи едва ли не с детства подсадил аль-Адида на наркотики, и тот в итоге оказался в полной зависимости от своего евнуха, но достоверно это опять-таки неизвестно. Зато известно, что в значительной степени сила и влияние Наджи при дворце объяснялись тем, что ему беспрекословно повиновалось 40 тысяч всадников и 30 тысяч пехотинцев[34], набранных в основном из числа чернокожих, хорошо обученных воинов-нубийцев, живших со своими семьями в отдельном квартале города.

Размышляя, как бы ему избавиться от молодого выскочки-визиря, Наджи решил пойти по стопам Шавира и обратиться за помощью к королю Амори Иерусалимскому.

«Если Амори подойдет к Каиру, а мои нубийцы поднимут мятеж внутри города, Салах ад-Дин будет обречен» — таким или примерно таким был ход мысли евнуха.

Но, как уже было сказано, с первых же дней Салах ад-Дин показал, что умеет быть необычайно щедрым по отношению к тем, кто ему служит, что также касалось действовавших при дворце халифа осведомителей.

Таким образом, узнав о заговоре и о намерении Наджи обратиться к крестоносцам, Салах ад-Дин сумел перехватить его посланников к Амори, а затем, дождавшись, когда Наджи с небольшим отрядом выедет за город, велел напасть на него и убить на месте.

Известие об убийстве евнуха вызвало взрыв возмущения в нубийском квартале. Увы, в истории нет ничего нового: нубийские воины стали кричать, что «белые» сирийцы убили «черного» на расистской почве, и «белые» должны за это ответить.

Салах ад-Дин в ответ направил командирам нубийской гвардии послание, в котором провозгласил, что для Аллаха нет разницы между «белыми» и «черными» мусульманами, но есть разница между правоверными и врагами пророка. Наджи, объяснял он, был убит не за то, что он «черный», а потому что замыслил заговор и решил снова призвать франков в Египет.

Но нубийцы не желали ничего и никого слушать. В полном вооружении их воины двинулись в сторону квартала, где разместились сирийцы. Однако Салах ад-Дин был готов к такому повороту событий. Его относительно небольшая армия встретила нубийцев градом стрел. Вскоре на улицах Каира завязались тяжелые бои, продолжавшиеся несколько недель. Постепенно нубийцев оттеснили и заперли в их квартале, и они стали сдаваться.

Обе стороны в ходе этого противостояния понесли тяжелые потери, но казнь интригана-евнуха и столь решительное и, безусловно, умелое подавление мятежа значительно укрепили авторитет Салах ад-Дина как среди пришедших с Ширкухом эмиров Дамаска, так и в армии в целом. Именно после этого успеха он и в самом деле стал полноправным властителем Египта, которому предпочитали теперь повиноваться даже тайные недоброжелатели.

Тем не менее его положение оставалось крайне двусмысленным: ведь формально он вместе с дядей Ширкухом прибыл в Египет по поручению Нур ад-Дина и — вновь, по меньшей мере, формально — оставался одним из его эмиров. Но тот, кто хоть раз прикоснулся к власти, знает, что отказаться от нее еще тяжелее, чем от любви, а поделиться ею с кем-либо куда труднее, чем золотом.

За месяц с небольшим Салах ад-Дин успел так сильно подсесть на наркотик власти, что уже не представлял себя в роли покорного вассала.

Еще одна его проблема заключалась в том, что и Нур ад-Дин, и сирийские эмиры жаждали насадить в Сирии «подлинный», то есть суннитский ислам, уничтожив шиитскую «ересь». Не раз и не два они предлагали Салах ад-Дину казнить или тайно придушить халифа аль-Адида и провозгласить во всех мечетях страны верность «истинному», то есть багдадскому халифу.

Но Салах ад-Дин по целому ряду причин не спешил принять эти советы.

Во-первых, он не хотел, да и не мог обагрить свои руки убийством юноши-халифа. Да, слабого, безвольного, болезненного, законченного наркомана, но все же халифа. Причем того самого, который собственноручно возложил на него тюрбан султана. Аль-Адид никак ему не мешал, больше того, именно ему он должен был быть благодарен за свое возвышение — так как же он мог поднять на него руку?!

Во-вторых, он понимал, что отстранение аль-Адида от власти может привести к тому, что Нур ад-Дин объявит себя султаном Сирии и Египта, а ему достанется жалкая роль наместника. Воевать с Нур ад-Дином он не хотел, да и его армия вряд ли согласилась бы участвовать в такой войне.

В-третьих, слишком резкий переход от шиитского к суннитскому исламу мог привести к гражданской войне между сторонниками двух этих течений, а отец всегда говорил ему, что мудрый правитель избегает пролития крови. Поэтому Салах ад-Дин стал насаждать суннизм осторожно — меняя имамов мечетей, вводя в проповеди хадисы, приказывая упоминать в них обоих халифов — как фатимидского, так и аббасидского.

* * *

Салах ад-Дин едва успел укрепиться у власти, как замаячила новая угроза: неугомонный король Амори затеял очередной поход на Египет и появился под стенами Дамьетты (Думьята).

Глава пятая

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЕГИПТА

Будучи дальновидным правителем и отнюдь не лишенным таланта полководцем, Амори, безусловно, мгновенно понял, что смена власти в Каире открывает возможности к объединению Египта и Сирии, а если это произойдет, то его королевство окажется в западне, и падение Иерусалима станет только вопросом времени.

Для предотвращения такого развития событий ему надо было любой ценой сохранить контроль хотя бы над какой-то частью Египта, точнее — как минимум над одним из трех его укрепленных и ключевых городов — Александрией, Бильбейсом или Дамьеттой.

Последняя была предпочтительнее всех, так как располагалась относительно недалеко от Святой земли, позволяла контролировать как море, так и сушу, а также была одновременно и удобным плацдармом для нового похода на Египет, и хорошей базой для отступления, если придется держать оборону. Поэтому Амори летом 1169 года стал предпринимать отчаянные попытки, чтобы собрать достаточную армию и нанести удар по еще не успевшему укрепить свою власть над Египтом Салах ад-Дину.

Для начала Амори призвал на помощь европейских монархов Людовика VII и Фридриха Барбароссу, но те были слишком заняты своими дрязгами в Европе и попросту не ответили на этот призыв. Тогда он обратился к византийцам, и в сентябре 1169 года адмирал Андроник Костосте-фанос привел 150 своих боевых и транспортных кораблей в Тир[35]. Кроме того, Амори удалось договориться с пизанцами и рыцарями-госпитальерами, и таким образом под его началом оказалась достаточно грозная армия, во главе которой 27 сентября 1169 года он и появился под стенами Дамьетты.

Но и Салах ад-Дин все эти месяцы тоже не дремал. Можно долго спорить о том, каким образом он понял, что франки нанесут удар именно по Дамьетте — благодаря ли своей гениальной проницательности, умению угадывать ход мысли противника, или потому, что при дворе короля Иерусалимского у него были шпионы, сообщившие ему об этих планах. Но бесспорно одно: пока Амори собирал свою армию, Салах ад-Дин тщательно подготовил Дамьет-ту к осаде. Он ввел в город дополнительные пешие и конные подразделения, доверху забил все склады продовольствием, лично проследил за тем, чтобы были заделаны все слабые места в стенах и отремонтированы оборонительные сооружения. А главное, он пообещал жителям Дамьетты, что если они будут достойно сражаться и не отдадут город, то он окажет им самую действенную поддержку извне.

Таким образом, когда франко-византийская армия подошла к стенам Дамьетты, драгоценное время было упущено, ни о каком эффекте внезапности не могло быть и речи. Город был готов к тому, чтобы отразить врага, обладавшего самыми передовыми видами наступательных вооружений той эпохи — баллистами, передвижными башнями, осадными машинами, арбалетами и т. д.

Столкнувшись под стенами Дамьетты с немалыми трудностями, а затем и с нехваткой продовольствия, союзники Амори начали ссориться между собой, а постоянно предпринимаемые Салах ад-Дином конные рейды в их тыл окончательно подточили их силы.

В декабре 1169 года крестоносцы начали переговоры с Салах ад-Дином о заключении перемирия. Это были первые переговоры с франками, которые он вел в качестве правителя страны, и потому молодой султан тщательно взвешивал каждое слово. 13 декабря 1169 года перемирие было достигнуто, и христиане не только сняли осаду, но и оставили мусульманам содержимое своих военных складов.

Думается, вряд ли стоит слишком долго объяснять, что победа под Дамьеттой значительно укрепила позиции Салах ад-Дина в Египте и привела к росту его популярности среди населения страны.

Эта популярность возросла еще больше, когда в конце 1170 года Салах ад-Дин впервые выступил со своей армией за границы Египта и направился к небольшой крепости Дорон (на арабском Дарум, что буквально переводится как Южная). Амори поспешил перебросить к этой крепости находившихся в Газе тамплиеров, и в этот момент Салах ад-Дин стремительно изменил направление марша своей армии и оказался под стенами Газы. Несмотря на то что гарнизон города был ослаблен уходом тамплиеров, он оказал мусульманам жесточайшее сопротивление. В отместку, взяв Газу, Салах ад-Дин велел казнить всех ее защитников.

Следует отметить, что это — один из немногих, если не единственный случай, когда он позволил себе такую жестокость по отношению к побежденным. Возможно, эта история его многому научила, и впоследствии он сам не раз укорял себя за это.

Неизвестно, когда именно, но в том же 1170 году Салах ад-Дин отбил у крестоносцев стоящий у Красного моря порт Эйлат, который, будучи в руках христиан, угрожал проходу мусульманских кораблей и караванов, а также идущих в Мекку паломников.

Эти военные успехи Салах ад-Дина еще раз убедили Амори, что новый правитель Египта является крайне опасным противником.

* * *

Но за усилением власти Салах ад-Дина с тревогой следил не только Амори. Не меньшее беспокойство вызывало оно и у Нур ад-Дина. Он по-прежнему считал Салах ад-Ди-на своим вассалом, но этот вассал вел себя все более вызывающе, не собираясь признавать его власти и явно вынашивая какие-то тайные, вероятнее всего, враждебные его правлению планы.

Султан Нур ад-Дин решил для начала наказать зарвавшегося эмира тем, что отозвал в Сирию свою «нурию» и официально лишил Салах ад-Дина и уже покойного Ширкуха их сирийских икта — деревень, с которых они имели право собирать налоги.

Однако Салах ад-Дин ответил на эти демарши своего сюзерена почтительным письмом с витиеватыми выражениями преданности и приложенными к нему богатыми подарками, которые можно было считать частью причитающихся с него налогов. В том же письме Салах ад-Дин просил правителя Дамаска разрешить всей его семье — как отцу с братьями, так и детям покойного дяди Ширкуха — прибыть в Египет, чтобы скрасить его одиночество в чужой стране.

Просьба эта явно застала Нур ад-Дина врасплох. Созданная Салах ад-Дином ситуация была двусмысленной, и здравый смысл подсказывал Нур ад-Дину, что куда логичнее было бы оставить семью нового визиря (или, если угодно, султана) Египта в качестве заложников. Неофициальных, разумеется, но все же заложников, и это позволило бы держать Салах ад-Дина на «коротком поводке». Но, как уже упоминалось, одной из главных черт характера Нур ад-Дина было врожденное благородство. Поэтому после длившихся несколько месяцев раздумий он принял решение выполнить просьбу Салах ад-Дина, но перед этим вызвал к себе его отца Айюба Надж ад-Дина на доверительную беседу.

Будучи убежден безупречной честности своего царедворца, Нур ад-Дин объявил, что посылает его в Египет в качестве своего доверенного лица — с тем, чтобы тот присмотрел за сыном и удержал бы его от измены своему повелителю, то есть ему, Нур ад-Дину.

В марте 1170 года многочисленная родня Салах ад-Дина прибыла в Египет. Всемогущий визирь встретил их задолго до того, как они добрались до Каира — подобно тому как его тезка, герой Библии и коранических сказаний Иосиф-Юсуф в свое время направился встречать своего отца Иакова-Якуба с братьями и их детьми и женами. Эта ассоциация была для него крайне значима, так как чем дальше, тем больше усматривал Салах ад-Дин параллелей между своей судьбой и судьбой Юсуфа Прекрасного.

Действительно, разве, подобно Юсуфу, он не оказался не по своей воле в Египте? И разве, опять-таки подобно Юсуфу, Бог не вознес его на вершину власти, сделав номинально вторым человеком в Египте после халифа-фараона, а де-факто первым?! И разве приезд его отца и братьев в Египет не напоминал прихода сюда Якуба?!

Демонстрируя полную покорность отцу, Салах ад-Дин заявил, что передает в его руки всю власть, которую обрел над Египтом, но Айюб Надж ад-Дин отказался принять этот жест.

«Мой дорогой сын, — ответил он, если верить Баха ад-Дину, — помни, что Аллах не избрал бы тебя на это место, если бы ты решил, что ты недостоин его. Когда судьба улыбается нам, мы не должны пытаться изменить ее предопределение» (Ч. 2. Гл. 6. С. 81).

Это был поистине достойный ответ опытного, немало повидавшего в жизни политика и подлинного суфия. И здесь, может быть, самое время ненадолго остановиться и задуматься над превратностями этого периода жизни Салах ад-Дина и тем, насколько созданный средневековыми историками его идеализированный образ соответствует действительности.

Как читатель уже понял, у Ширкуха тоже были сыновья. Тогда почему он так настаивал, чтобы рядом с ним в египетском походе были не они, а именно Салах ад-Дин, и именно Салах ад-Дина готовил в свои преемники? Почему Айюб Надж ад-Дин отодвинул в тень своего сына Туран-шаха Шаме ад-Дина, который был старше Салах ад-Дина и, как показали последующие события, также оказался чрезвычайно талантливым правителем и полководцем? Идет ли речь только о неисповедимости путей Господних и иррациональном характере хода истории, возносящей на вершину удачи и славы одних и отодвигающих в тень других — возможно, не менее, а даже более достойных? Или же биографы Салах ад-Дина что-то приукрасили, что-то исказили, а то и попросту скрыли от нас, что Салах ад-Дин с самого начала стремился к власти и славе и умелыми интригами отодвигал в тень всех потенциальных соперников, выставляя на первый план себя?

Если последнее предположение верно, то общепринятая версия биографии Салах ад-Дина — одна из самых красивых исторических легенд летит в тартарары, и вместо благородного и великодушного «рыцаря ислама» перед нами предстает необычайно хитрый и расчетливый политик.

Но — нет! Вся последующая история жизни Салах ад-Дина, даже если время от времени и подтверждает версию о его хитроумии и расчетливости, в целом оправдывает легенду о его богоизбранности.

Да, Салах ад-Дин во многом был сыном своего времени. И в то же время во многих поступках, историческая достоверность которых не вызывает сомнений, он был куда выше нравов своей среды и эпохи.

Ширкух, видимо, остановил свой выбор на нем потому, что его старший сын Мухаммад Насир ад-Дин к моменту начала египетского похода уже был правителем Хомса, что того вполне устраивало, и он не желал для себя ничего другого.

Что касается Туран-шаха, то тут и в самом деле мы имеем дело с определенной загадкой, но, как уже было сказано, сам Айюб Надж ад-Дин изначально отдавал предпочтение младшему сыну перед средним, считая первого более яркой личностью.

* * *

Прибытие отца и братьев, безусловно, пошло на пользу Салах ад-Дину. В качестве икта он пожаловал отцу огромные доходы с портов Александрии и Дамьетты, а Туран-шаху — вечно мятежный район Верхнего Египта. После этого Салах ад-Дин поручил старшему брату значительную часть забот по снабжению и поддержанию боеспособности своей выросшей армии, а отца назначил министром финансов. Это был, вне сомнения, самый правильный выбор — управленческого и финансового опыта Айюбу Надж ад-Дину было не занимать. Кроме того, отец и брат теперь заседали в совете эмиров, и Салах ад-Дину крайне важно было чувствовать их поддержку. Тем более что проблем у молодого султана хватало.

Главной из них, безусловно, был вопрос, как вести себя с Нур ад-Дином. Тот несколько раз настаивал на личной встрече с зарвавшимся вассалом, но Салах ад-Дин вновь и вновь под тем или иным предлогом уклонялся от нее, и чем дальше, тем больше это выводило Нур ад-Дина из себя.

Летом 1171 года их отношения приняли крайне драматический характер.

Это произошло после того, как Салах ад-Дин решил совершить свою первую вылазку из Египта и отбить у франков расположенные на территории современной Иордании крепости Аль-Шуабак (Крак-де-Монреаль, Крак Монреальский) и Аль-Керак (Крак-де-Моав, Крак-де-Моабит, Крак Моавский) — чтобы обеспечить беспрепятственный проход мусульманских купцов через эту область. Именно из этих крепостей крестоносцы осуществляли вылазки, нападая на идущие из Сирии в Египет караваны.

Поход начался чрезвычайно успешно — Аль-Шуабак был осажден, и его гарнизон уже был готов сдаться, когда стало известно, что Нур ад-Дин решил двинуться «на помощь» Салах ад-Дину. Но как только султан Египта узнал об этом, он велел своим воинам немедленно снять осаду и возвращаться домой — лишь бы избежать встречи лицом к лицу с правителем Дамаска.

В отправленном Нур ад-Дину письме Салах ад-Дин объяснил свое поспешное отступление начавшимися в Египте волнениями, но всем было ясно, что это — ложь, и она привела Нур ад-Дина в бешенство. В ярости он заявил своим приближенным, что готов отправиться в поход на Египет, чтобы призвать «мальчишку» к порядку и установить свою власть над этой страной.

Но оставленные Айюбом в Дамаске шпионы честно отрабатывали свои деньги, голубиная почта тоже работала без перебоев, так что об угрозах Нур ад-Дина в Каире узнали быстро. Салах ад-Дин поспешил собрать военный совет, чтобы решить, что теперь делать. Сам он пребывал в явной растерянности, но его старший брат Туран-шах, уже считавший Египет семейной вотчиной, был настроен решительно. Он предлагал встретить Нур ад-Дина на египетской земле так же, как они встретили бы франков и любых других завоевателей, то есть силой оружия. Несколько эмиров поддержали Туран-шаха, но тут взял слово отец султана, многоопытный Айюб Надж ад-Дин.

— Я твой отец, и если здесь есть хоть кто-то, кто действительно любит тебя и желает тебе добра, то это я! — сказал он, обращаясь к Салах ад-Дину. — Но знай, что если султан Нур ад-Дин придет в Египет, то я паду перед ним ниц и поцелую землю у его ног. И если он прикажет мне отрубить тебе голову моей саблей, я сделаю это, ибо эта земля принадлежит ему!

Сразу после этого Айюб предложил сыну немедленно направить Нур ад-Дину письмо следующего содержания: «Мне стало известно, что ты желаешь направить войско в Египет, но тебе не нужно это делать. Эта страна — твоя, и тебе достаточно прислать мне коня или верблюда, чтобы я явился к тебе, покорный и смиренный».

Надж ад-Дин знал, что в тот же день один из верных Нур ад-Дину членов совета отправит из Каира в Дамаск голубя с письмом, в котором будут приведены его слова на совете, и это — вкупе с верноподданническим письмом от имени Салах ад-Дина — несколько успокоит Нур ад-Дина.

В тот же вечер в задушевной беседе Айюб объяснил сыну, что если Нур ад-Дин попытается забрать у него хотя бы пядь земли, он будет биться с ним насмерть. Но, добавил Айюб, время сейчас работает на Салах ад-Дина и их семью. А значит, лучшее, что они могут сделать — это ждать, полагаясь на волю Аллаха и всячески избегая конфронтации с султаном Сирии, чтобы Салах ад-Дин не прослыл мятежником и не было бы поставлено под сомнение само его право на власть.

Время и в самом деле работало на Салах ад-Дина. И пусть читатель сам решит, был ли последующий ход событий вереницей счастливых для него случайностей, или, как считают некоторые исламские историки и мистики, более чем убедительным доказательством того, что Творец Всего Сущего направляет ход человеческой истории, и Он «расчищал» Салах ад-Дину путь к власти, чтобы тот смог выполнить возложенную на него великую миссию.

* * *

В сентябре 1171 года болезнь, которая уже давно разъедала молодого халифа аль-Адида изнутри, резко обострилась, и всем стало ясно, что его дни сочтены. Слухи об этом быстро просочились на улицу, и 10 сентября некий житель Мосула, прибывший по делам в Каир, вознес в главной мечети города молитву во здравие багдадского халифа аль-Мустади. Не исключено, что это была провокация, устроенная по приказу Нур ад-Дина, с целью начать в стране «суннитскую революцию». Но, возможно, это была и просто дерзкая выходка какого-то фанатика, радовавшегося болезни халифа и предвкушавшего те перемены, которые последуют за его смертью.

Салах ад-Дин, как уже говорилось, и сам был истовым суннитом; считал шиитов еретиками, а подлинным халифом — того же аль-Мустади из династии Аббасидов. Но за два года нахождения в Египте Салах ад-Дин успел сблизиться с аль-Адидом. Больной и одинокий халиф стал считать визиря своим другом, и Салах ад-Дин не мог нарушить их дружеских отношений — тем более что халиф находился на смертном одре. Поэтому он запретил кому бы то ни было сообщать аль-Адиду о происшествии в мечети.

— Если он выздоровеет, у него будет время все узнать. Если же умрет, то пусть умрет без терзаний по тому, что с его уходом в стране все изменится.

13 сентября 1171 года аль-Адид скончался. Причины его смерти уже не установить, но вот ответ на вопрос, кому она была выгодна, однозначен — прежде всего Салах ад-Дину. Все это невольно заставляет подозревать, что Салах ад-Дин тем или иным образом был причастен к столь ранней смерти аль-Адида, но сам характер взаимоотношений халифа и его визиря не дает оснований для таких подозрений.

Слухи о причинах смерти аль-Адида ходили разные, и почти все они возлагали ответственность за его смерть на Салах ад-Дина. По одной из версий, молодой халиф был отравлен. По другой, по приказу Салах ад-Дина была замурована дверь в его комнату, и он был уморен голодом. Но никаких подтверждений ни той ни другой версии нет.

Куда большее доверие вызывает рассказ, по которому Салах ад-Дин многие годы казнил себя за то, что когда умиравший аль-Адид попросил позвать его, чтобы поручить заботу о своих детях, Салах ад-Дин явиться на этот зов отказался. Судя по всему, в тот момент он не хотел давать халифу никаких обязательств, которые потом надо было выполнять.

И это вновь подтверждает, насколько на самом деле сильной была его страсть к власти — путь эта власть была нужна ему и не для богатства или роскоши. Власть вообще большинству деятелей такого уровня всегда была нужна исключительно ради власти, восхищения толпы, увековечивания своего имени в памяти потомков, а отнюдь не ради материальных благ.

Снова несомненно одно: смерть аль-Адида стала очередным подарком фортуны своему баловню Салах ад-Дину. Теперь у него появлялась возможность упразднить в Египте институт халифа и объявить, что единственным и полноправным правителем страны является ее султан, то есть он, Салах ад-Дин.

И он не преминул воспользоваться этой возможностью, хотя сам из присущего ему природного чувства скромности (или желания казаться таковым) никогда не называл себя султаном.

Жившим во дворце родственникам халифа было велено немедленно покинуть его пределы и переехать в отведенное им имение, а огромные богатства дворца были конфискованы. В то же время переезжать во дворец халифа Салах ад-Дин отказался и просто распределил его бесчисленные покои между эмирами, еще раз продемонстрировав равнодушие к роскоши и любым внешним, показным признакам величия.

Так закончилась история египетского халифата и династии Фатимидов, а Салах ад-Дин, соответственно, стал основателем новой династии Айюбидов, продержавшейся у власти в Египте до 1252 года.

* * *

Свою деятельность в качестве единоличного правителя страны Салах ад-Дин начал с того, что вернул Египет в лоно традиционного суннизма и велел в медресе изучать хадисы, а во время «хутбы» — пятничной проповеди в мечети — упоминать имя «истинного» халифа аль-Мустади.

Само собой, Салах ад-Дин направил аль-Мустади письмо о своих нововведениях, и весть об этом была с восторгом встречена в Багдаде, о чем халиф сообщал в ответном письме. Что еще было в этом послании, осталось тайной, но не исключено, что аль-Мустади дал Салах ад-Дину понять, что он не будет возражать, если отважный и удачливый султан Египта бросит вызов Нур ад-Дину и станет заодно и правителем Сирии.

Усама ибн Мункыз утверждает, что вместе с подарками халиф также «прислал султану диплом, предоставлявший ему право на управление Египтом и некоторыми соседними странами. Так захват верховной власти Салах ад-Дином был освящен от имени Аллаха мусульманским первосвященником, а это имело очень большое значение в глазах верующего мусульманского населения»[36].

Одновременно превращение Египта в суннитское государство означало появление у Салах ад-Дина нового страшного врага — ассасинов, последователей неистового Старца Горы Хасана ибн Саббаха, первым сделавшим террор основным средством политической борьбы. Они считали Салах ад-Дина отравителем халифа аль-Адида, и теперь он в любой момент мог стать жертвой покушения со стороны шиитских фанатиков, принадлежащих к этой секте.

* * *

Став полновластным правителем Египта, Салах ад-Дин продолжил начатые им экономические реформы, конечными целями которых было увеличение численности верной ему армии и обеспечение финансирования военных походов против франков вплоть до уничтожения Иерусалимского королевства — того, что стало idea fix его жизни.

Надо заметить, что, несмотря на огромные богатства Египта, его экономика при последних Фатимидах пребывала в плачевном состоянии.

Непрекращающиеся внутренние раздоры, необходимость выплачивать огромную дань королю Амори, произвол чиновников и сборщиков налогов, а также гигантская коррупция в их среде высасывали из страны все соки, оставляя ее казну пустой.

При этом система землевладения и сбора налогов оставалась почти такой же, как при фараонах: официальным владельцем всей земли в Египте было государство, сдававшее земельные участки в аренду и взимавшее за пользование землей налог (харадж). Каждый участок сдавался на четыре года под определенную сумму, которую арендатор выплачивал в кредит. Но Салах ад-Дину, как уже было сказано, необходимо было содержать немалую армию. Чтобы решить эту задачу, он перешел на принятую у турок-сельджуков военно-ленную систему икта, по которой воинам выдавалось право на систематический сбор налогов (в том числе и хараджа) с определенной территории, но при этом они не имели права распоряжаться личностями и имуществом крестьян. От размеров икта зависело то, какое количество воинов должен был выставить тот или иной иктадар.

Самые большие и наиболее выгодные икта получали ближайшие родственники Салах ад Дина — его отец (об этом уже было сказано), многочисленные братья, племянники, дяди со стороны матери и т. п.

При этом о себе самом Салах ад-Дин «забыл» — после его смерти не осталось никакого земельного владения, которое было бы закреплено за ним как за правителем страны. И это, согласитесь, еще раз подчеркивает широту его души, равнодушие к земным благам и одержимость той самой высшей целью, о которой уже было сказано.

Но понятно, что для того, чтобы передать в икта те или иные земли своим воинам, Салах ад-Дин должен был их у кого-то отнять. И так же очевидно, что наделение икта эмиров Нур ад-Дина, туркменских наемников, а также прибывших в Египет и значительно пополнивших армию его соплеменников-курдов происходило за счет коренного населения страны, а также суданских, нубийских и египетских наемников армии Фатимидов.

Именно это и было главной причиной восстаний в различных районах Египта сначала нубийских наемников, а затем и местного населения, которые были жестоко подавлены армией во главе с Туран-шахом.

Основной вектор проводимых Салах ад-Дином реформ просматривается четко: чем дальше, тем больше эмиры-сельджуки отодвигались от власти и ядро армии начинали составлять эмиры-курды и туркмены, на которых Салах ад-Дин мог полностью положиться. Курды также вытесняли египтян и на всей вертикали власти, за исключением самых нижних ее этажей.

Обеспечением армии, раздачей икта, их увеличением за заслуги и уменьшением за проступки ведало созданное Салах ад-Дином специальное министерство — диван икта. На 1181 год икта были розданы 11 эмирам, 8640 всадникам, 6976 таваши (по всей видимости, младшим командирам) и 1553 кара-гуламам, выполнявшим роль полицейских и вспомогательных частей.

Помимо иктов все бойцы армии Салах ад-Дина получали зарплату, которая суммарно составляла 3 670 600 динаров в год. Теперь понятно, почему воины так славили Салах ад-Дина за его щедрость, а управляющие его казной постоянно жаловались на нехватку денег.

Институт икта, как отмечают многие исследователи, по существу означал отмену государственной собственности за землю: эмиры, младшие командиры и даже простые воины после проведенной Салах ад-Дином реформы де-факто превращались в крупных или мелких землевладельцев — ведь икта выдавалась пожизненно и передавалась по наследству, при условии, что сын заступит место отца в армии.

Помимо икта был еще один институт землевладения — мульк, практически означавший, что полученные в дар земли становились частновладельческими. Их можно было продавать, дарить и передавать по наследству без всяких условий.

Таким образом, как это ни парадоксально прозвучит, но созданная в результате проведенных Салах ад-Дином реформ система землепользования оказалась довольно близка к европейской.

Раздача иктй и заинтересованность иктйдаров в увеличении доходов с них привели к еще большему развитию сельского хозяйства и экономическому подъему за счет стремительно увеличивающейся площади обрабатываемых и орошаемых земель.

Только в первые годы правления Салах ад-Дина было сооружено 40 плотин и один канал. Правда, как сообщают исторические источники, строительство это нередко велось за счет актов вандализма — под предлогом борьбы с язычеством Салах ад-Дин велел разрушать пирамиды фараонов в Гизе и использовать их камни для возведения плотин[37]. Более того — Салах ад-Дин обязал богатых иктадаров ежегодно тратить определенную часть личного дохода на развитие системы орошения.

Прямым следствием этого стало то, что Египет под властью Салах ад-Дина в буквальном смысле слова расцвел и стал поистине благодатной землей. Вдобавок ко всему ему, казалось, благоволила сама стихия: хотя и в годы его правления случались засухи, они не были затяжными, и дело ни разу не доходило до того, что население начинало страдать от голода, как это случилось в Египте в 1200–1202 годах, спустя семь лет после его смерти.

Еще одной несомненной заслугой Салах ад-Дина стало стремительное развитие ремесла и торговли, а вместе с ним — египетских городов. Считается, что Салах ад-Дин владел множеством лавок на рынках, и вывод этот делается на основе слов его визиря аль-Кади аль-Фадиля, утверждавшего, что доход личного дивана (канцелярии) султана составил в 1190 году 354 454 динара, а в 1192 году — 354 044 динара. Как уже было сказано, собственных земельных владений у Салах ад-Дина не было, а потому делается вывод, что речь идет о доходах от торговых лавок и мастерских, принадлежащих султану. Но ведь и рабов среди ремесленников египетских городов тоже не было. Таким образом, речь, вероятно, идет либо о налоговых поступлениях с этих лавок, либо о внесении платы за их аренду (или за аренду места на рынке). При этом доподлинно известно, что в 1171–1172 годах Салах ад-Дин отменил целый ряд дополнительных налогов, взимающихся с ремесленников и торговцев, а также простил им недоимки за прошлые годы. Это стало мощным стимулом для развития различных видов ремесел — ткачества, пошива одежды, сыроварения, кузнечного дела и т. д. Росло не только число ремесленников — совершенствовались технологии и методы производства; во многих мастерских стали использовать наемных работников и принцип разделения труда. Словом, Египет времен Салах ад-Дина явно находился на стадии раннего капитализма или, по меньшей мере, его преддверия. Почему в итоге эта тенденция не получила развития, и в исламских странах начался экономический спад и отставание от Запада — это тема для отдельных дискуссий, которые и сегодня ведутся историками, религиоведами, экономистами. Хотя ответ на этот вопрос, в принципе, известен: увы, преемникам Салах ад-Дина не доставало ни его ума, ни широты его взглядов, ни его умения просчитывать последствия каждого своего шага.

Наконец, Салах ад-Дин, вне сомнения, превратил Египет в важнейший транзитный центр международной торговли своего времени, отобрав эту роль у Ирана. И вновь это было сделано с помощью гибкой налоговой и таможенной политики, а также умения Салах ад-Дина ставить экономические интересы страны выше военных, религиозных, политических и пр.

Как бы ни складывались его отношения с франками, находился ли он в данный момент с ними в состоянии войны или перемирия, но за редким исключением европейские купцы во времена Салах ад-Дина могли безбоязненно войти в Александрию и другие египетские порты, чтобы закупить здесь доставленные в Египет через Красное море пряности и другие товары из Юго-Восточной Азии, Индии, Йемена и прочих «стран Востока». Из Европы в Египет, в свою очередь, ввозились сукно, дерево, металлы и т. д. — это несмотря на то, что папа римский не раз призывал христиан отказаться от торговли с сарацинами.

Одновременно, как отмечает В. Васильцов, «Салах ад-Дин всеми способами стремился воспрепятствовать какому-либо военному сотрудничеству с Европой в обратном направлении, то есть вывозить в европейские государства то, что так или иначе могло бы быть использовано в конечном счете в борьбе против мусульман. Для этого он издал специальное распоряжение, которое гласило: «Наш величайший указ направлен на то, чтобы воспрепятствовать кому бы то ни было вывозить оружие и другие средства для ведения войны в упомянутые страны (то есть в Европу) и остерегаться этого всеми силами»…»[38].

Размеры пошлин, которые брались с христианских купцов, были весьма умеренными и зависели от вида товара. К примеру, пошлина с золотых слитков составляла 6 процентов, с серебряных слитков и различных монет — 4 процента, с дерева и сукна — 10 процентов; меха и драгоценные камни пошлинами вообще не облагались. Как подчеркивает Людмила Антоновна Семенова, особое покровительство Салах ад-Дин оказывал венецианским купцам, которые смогли предотвратить наступление крестоносцев на Египет во время Четвертого крестового похода[39].

Далее она же сообщает, что доходы с транзитной торговли во времена правления Салах ад-Дина стали вторым по важности источником доходов после доходов от сельского хозяйства. Вот что значит не жадничать и правильно поставить дело!

«В экономическом отношении, — констатирует Исаак Моисеевич Фильштинский, — Айюбидский период в истории Египта считался временем относительного процветания…»[40].

Еще раз обратим внимание: это при том, что все эти годы государство находилось в состоянии войны с тем или иным врагом, а войны неминуемо влекут за собой упадок и разорение. Но Салах ад-Дин, бывший, как видим, не только военным, но и своего рода административным и экономическим гением, доказал, что может быть и иначе.

Возможно, дело обстояло наоборот: экономическая стабильность в находящемся в глубоком тылу Египте, этой житнице его империи, позволяла султану вести почти беспрерывную войну в Сирии и Палестине.

* * *

В июле 1173 года Салах ад-Дин вновь, как и в 1171-м, попытался совершить бросок на восточный берег Иордана. Нур ад-Дин снова выступил ему навстречу, и история, произошедшая два года назад у крепости Аль-Шуабак, повторилась: Салах ад-Дин снова повернул армию назад, чтобы избежать встречи с сюзереном и прилюдно поцеловать землю у его ног.

На этот раз у него была уважительная причина: из Каира в лагерь Салах ад-Дина пришла горькая весть о том, что его отец, Айюб Надж ад-Дин, упал с лошади, разбился и лежит при смерти.

Но Нур ад-Дин уже не желал слышать никаких объяснений. Вдобавок смерть Айюба означала, что у него в Каире нет больше человека, которому он мог доверять. Отныне на само упоминание имени Салах ад-Дина в Дамаске было наложено табу, и иначе как «предателем», «наглым курдом», «неблагодарным» и «мерзавцем» его не называли. Нур ад-Дин начал собирать войско для похода против Салах ад-Дина во всех подвластных ему городах, но для этого требовалось время, а оно, напомним, работало на Юсуфа ибн Айюба Салах ад-Дина.

В том же 1173 году в Верхнем Египте восстали остатки нубийского войска, что заставило Салах ад-Дина направить в эту часть страны армию под командованием своего брата Туран-шаха Шаме ад-Дина.

Туран-шах блестяще справился с порученным ему делом, не только прогнав нубийцев из Египта, но и оккупировав нубийский город Каср-Ибрим.

После этого Салах ад-Дин задался целью вернуть под власть Египта отошедший от него из-за слабости Фатими-дов Йемен. Тем более что для этого появился подходящий повод: к власти в этой стране пришел некий Абд ан-Наби ибн Махди, который мало того, что принадлежал к еретическому течению хариджитов[41], но и велел произносить в мечетях хутбу с упоминанием его имени как халифа и заявлял, что ему суждено обрести верховную власть над всей землей. Таким образом, для этого похода появилось такое веское основание, как борьба с хариджитской ересью.

Туран-шах вновь выступил в поход, в решающем бою разбил Абда ан-Наби, взял его в плен и казнил, захватив после этого бблыпую часть Йемена. Не исключено, что одной из целей этого похода было создание страны-убежища на случай, если Нур ад-Дин вторгнется в Египет и всем Айюбидам придется бежать из Каира.

В то же время, стремясь ублажить Нур ад-Дина, Салах ад-Дин направил ему в подарок караван с частью захваченной в походах на Йемен и Нубию добычей, а также 60 тысяч динаров в качестве причитающегося с него налога. В караван, богато нагруженный дорогой одеждой, посудой и драгоценностями, входили также сотни лошадей, ослов и — в виде особого сюрприза султану Сирии — слон. Салах ад-Дин лично сопровождал этот караван по той части пути, которая проходила по землям франков. Одновременно он воспользовался этим рейдом, чтобы совершить набеги на стоянки арабов-бедуинов, сотрудничавших с франками и служивших им проводниками по пустыне.

Надо заметить, что Нур ад-Дин тоже не терял в эти годы времени даром, продолжив начатый им процесс объединения территории Сирии и укрепления своих позиций. В 1170 году после смерти своего брата — правителя Мосула Hyp-ад Дин де-факто установил свою власть над этим большим городом, назначив его правителем своего племянника Гази II Сайф ад-Дина.

В 1173 году Нур ад-Дин захватил крепости Мараш и Бехнеса (Бехесна, Весне), потеснив византийцев на своих северных границах.

Таким образом, при желании он мог двинуть против Египта армию, значительно превосходившую по численности «салахию» и все отряды верных Юсуфу Салах ад-Ди-ну эмиров, вместе взятые.

Но Салах ад-Дин, как уже упоминалось, не случайно считался его современниками, а затем и потомками любимцем и избранником Аллаха. В те самые дни, когда поход Нур ад-Дина на Египет, казалось, стал неотвратимым, на него внезапно навалилась тяжелая болезнь.

15 мая 1174 года атабек Махмуд Нур ад-Дин скончался в Дамаске в возрасте шестидесяти лет от «воспаления горла» (скорее всего, от гнойной ангины[42]), оставив престол своему одиннадцатилетнему сыну аль-Малику ас-Салиху Имад ад-Дину.

По странному стечению обстоятельств меньше чем через два месяца, 11 июля 1174 года, умер король Амори I Иерусалимский, и на его престол взошел тринадцатилетний Балдуин (Бодуэн) IV.

Жизнь обоих незаурядных мальчиков оказалась недолгой, а судьба трагичной. Но для Салах ад-Дина внезапная смерть Нур ад-Дина, безусловно, решала множество проблем и открывала новые горизонты. С одной стороны, она избавляла его от дилеммы, как вести себя по отношению к правителю Дамаска. Он опасался встречи с Нур ад-Дином именно потому, что этот человек необычайно много значил в его жизни, оказал огромное влияние на формирование его личности, был для него примером для подражания…

Разговор с правителем Сирии лицом к лицу, выяснение отношений страшили его даже не возможной войной — так ученик, испытывающий чувство вины перед учителем, страшится решающего объяснения в том, что он больше не нуждается в его уроках, хотя и пронесет благодарность и благоговение перед ним через всю жизнь.

Теперь эти объяснения стали излишними. Как и заключение временного союза с врагами-крестоносцами, чтобы остановить Нур ад-Дина у границ Египта (а Салах ад-Дин, по мнению ряда историков, взвешивал и такую возможность).

Он, безусловно, скорбел по Нур ад-Дину, но одновременно чувствовал огромное облегчение. Главное же заключалось в том, что если кто-либо и в самом деле мог считать себя учеником и продолжателем дела Нур ад-Дина, то это был только он, Салах ад-Дин. Единоличный властитель самой крупной страны региона, обладающий достаточной военной и государственной мощью, а главное, талантом, только он мог довершить начатое Нур ад-Дином дело — объединить Сирию и Египет, взять ненавистных франков в кольцо и освободить от них владения ислама.

В этом он видел свою миссию, в этом качестве он хотел обессмертить свое имя в истории. Без понимания этого факта невозможно понять личность Салах ад-Дина: будучи воспитанным на книгах, он, повторим, меньше всего ценил в жизни роскошь, деньги и другие материальные блага, но всю жизнь его снедала жажда стать героем еще не написанных книг и легенд. И следует признать, что это ему удалось.

Глава шестая

ЧЕЛОВЕК ПОГРАНИЧЬЯ

Что же собой представлял реальный Салах ад-Дин как личность; каким он был с родными и близкими; каковы были мотивы, двигавшие теми или иными его поступками?

Как часто бывает с историческими фигурами такого масштаба, в историографии сложились две полярные точки зрения по данному вопросу.

Первая, тон которой был задан еще Баха ад-Дином и верным паладином которой является Альбер Шамдор, рисует его как идеального правителя, образец богобоязненного мусульманина, справедливого, щедрого, мягкосердечного, замечательного сына и отца и т. д.

Вторая, истоки которой следует искать прежде всего в западной историографии, считает, что этот идеализированный образ «благородного султана» был тщательно создан его придворными летописцами, работавшими под непосредственным руководством, а порой и под прямую диктовку самого Салах ад-Дина. Причем все истории о его благородстве, добром сердце, образованности, щедрости и т. д. предназначались не только для потомков, но и для современников; они были своего рода сознательным пиаром, для создания его положительного имиджа. Реальный же Салах ад-Дин был, дескать, весьма кровожаден, жесток, патологически властолюбив, фанатичен, а если и в самом деле и совершал какие-то благородные поступки, то исключительно ради того же пиара и с учетом возможной будущей выгоды. Рисовки, фальши в нем было, дескать, куда больше, чем искренности. Кроме того, эти же историки ставят под сомнение его полководческий талант, напоминая, что все победы над крестоносцами он одержал лишь тогда, когда у него было огромное численное преимущество над противником, да и оно ему не всегда помогало.

В пользу такого взгляда на личность Салах ад-Дина они приводят немало доводов, которые, заметим, звучат порой весьма убедительно.

Но, думается, истина в данном случае находится даже не где-то посередине. Она заключается в том, что обе эти точки зрения в равной степени имеют право на существование. Салах ад-Дин был именно «человеком пограничья», и в его внутреннем мире постоянно вели между собой борьбу самые различные, порой противоположные друг другу начала, из которых была соткана его личность.

Он родился в той точке планеты, где встретились и стали выяснять между собой отношения Восток и Запад, и хотел он того или нет, но частое общение с европейцами не могло пройти для него бесследно. Он жил в эпоху, когда закладывались те самые геополитические, экономические и идеологические тенденции, которые определят развитие христианского и мусульманского мира на многие столетия, если не на тысячелетие вперед — и все противоречия его времени отпечатались в итоге в его характере и поступках.

Наконец, нельзя забывать о том, что в течение жизни Салах ад-Дин сильно менялся. Салах ад-Дин в 20, 40 и 50 лет — это три разных человека.

Как уже говорилось, в юности он был отнюдь не столь религиозен, как в зрелые годы. Юноша из многоязычного Дамаска, любящий стихи, вино и женщин, совсем не похож на Салах ад-Дина зрелых лет, который, по словам Баха ад-Дина, не только никогда не пропускал ни одной из пяти обязательных для каждого мусульманина молитв, но и регулярно совершал дополнительные намазы и т. п.

Его религиозность, начавшая усиливаться в те дни, когда он оказался при дворе Нур ад-Дина, особенно укрепилась в годы жизни в Каире, где он оказался под огромным влиянием большого числа исламских богословов, обретавшихся при его дворе. Больше того — он привечал каждого приезжавшего в Каир богослова, зазывал его к себе во дворец, с удовольствием с ним беседовал на религиозные и философские темы и затем щедро одаривал за открывшиеся ему новые истины Корана. О том, какое уважение он испытывал к тем, кто посвятил свою жизнь изучению Корана, свидетельствует рассказ Баха ад-Дина, как в 1188 году в походном лагере Салах ад-Дина посетил известный суфий, поведавший до того никогда не слышанный султаном хадис и выступивший перед ним с проповедью. Когда этот богослов уехал, не попрощавшись, а потому и не получив никакого подарка, Салах ад-Дин расстроился и велел догнать гостя с просьбой вернуться. Когда суфий вновь появился в лагере, султан задержал его на несколько дней и затем отослал «заваленного подарками — красивым халатом, достойным ездовым животным, великим множеством одежды для членов его семьи, учеников и соседей. Он также дал ему денег на расходы во время путешествия» (Ч. 1. Гл. 8. С. 63).

Но исламские богословы никогда не обрели бы такого влияния на Салах ад-Дина, если бы он сам не чувствовал огромной тяги к такого рода знаниям, не находил бы в постижении и трактовке Корана одно из высших духовных наслаждений. Со временем изучение Корана и хадисов, видимо, полностью заменило ему то удовольствие, которое он получал в юности от поэзии. Это был явно не напускной, а именно искренний интерес, о чем свидетельствуют не славословия Баха ад-Дина, а приводимые им эпизоды из жизни султана, которые он просто не мог придумать:

«Салах ад-Дин очень любил слушать, как читают Коран, и он любил слушать, как его с тажвидом[43] читает имам. Этот человек должен был досконально знать все, что связано с текстом Корана, и знать эту книгу наизусть. Когда правитель проводил ночь в алькове (своего шатра), он часто просил стражника прочитать ему два-три, а то и четыре джуза. Когда он был на публичных приемах (мажлисах), он просил осведомленных о его обычае людей прочитывать от одного до двадцати, а то и более аятов. Однажды, проходя мимо маленького мальчика, который сидел рядом с отцом и очень хорошо читал Коран, он отдал ему еду, которая была приготовлена для него самого. Он также подарил ему и его отцу часть урожая с некоего поля. Сердце у него было исполнено смирения и сострадания; слезы легко наворачивались ему на глаза. Когда он слушал чтение Корана, его сердце таяло, а по щекам обычно струились слезы. Он очень любил слушать, как читают хадисы, особенно шейхов с хорошими передатчиками хадиса от самого источника, и он прекрасно знал многие из хадисов. Если при дворе появлялся кто-то из ученых, он принимал таких посетителей лично и заставлял тех своих сыновей и мамлюков, которые находились при этом, слушать, как они читают хадисы. Он приказывал всем присутствующим в знак уважения выслушивать повествования сидя. Если кто-либо из ученых и знатоков хадисов был из тех, кто нечасто переступает порог султанов и не любит появляться в подобных местах, Салах ад-Дин лично отправлялся послушать их. Когда он был в Александрии, он часто навещал хафиза ал-Исфахани, от которого услышал множество хадисов. Он сам очень любил читать хадисы, поэтому часто приглашал меня в свои покои, и там, окруженный книгами хадисов, которые собрал, он начинал читать; и всякий раз, когда доходил до хадиса, содержащего назидательный фрагмент, он становился таким растроганным, что на глаза его наворачивались слезы» (Ч. 1. Гл. 1. С. 30). Хадисы звучали для Салах ад-Дина как самые прекрасные стихи и музыка. Они были столь важны для него, что он просил их читать ему даже перед боем, когда объезжал первые ряды своей выстроившейся напротив вражеской армии.

Баха ад-Дин также сообщает, что известные богословы (в том числе он сам) специально писали для Салах ад-Дина религиозные сочинения, посвященные законам ведения джихада и другим религиозным проблемам, которые он не только постоянно изучал сам, но и заставлял заучивать своих сыновей.

Эта увлеченность исламским вероучением, считают критики Салах ад-Дина, к концу жизни сделала его религиозным фанатиком, нетерпимым к любому инакомыслию, вступавшему в малейшее противоречие с догмами ортодоксального ислама, не говоря уже о сторонниках греческой философии и материалистах. В качестве доказательства этого они напоминают о том, что именно по прямому приказу уже лежащего на смертном ложе Салах ад-Дина в 1192 году был казнен великий философ-мистик Яхья ас-Сухраварди (1156–1192), посмевший пересмотреть традиционный исламский взгляд на природу Всевышнего, но никогда не отрекавшийся от ислама. И Сухраварди, считают они, был далеко не единственным.

Что ж, казнь ас-Сухраварди и других еретиков-философов действительно, с точки зрения современного, особенно европейского читателя, является черным пятном на биографии Салах ад-Дина. Но нельзя забывать и о том, что именно в его стремлении скрупулезно следовать всем догматам ислама во многом следует искать и истоки его гуманного отношения к пленным христианам, и рыцарского поведения на войне. Вспомним хотя бы несколько правил ведения джихада:

«Будь рассудителен и хорошо обращайся с пленниками.

Мародерство не более законно, чем мерзость.

Бог запрещает убийство женщин и детей.

Мусульмане связаны соглашениями, если они законны»[44].

Безусловно, одним религиозным рвением многие вызывающие восхищение поступки Салах ад-Дина не объяснишь. Ему и в самом деле по натуре были свойственны доброта, умение сострадать и подлинное милосердие.

Разумеется, в некоторых из них можно усмотреть рисовку и работу на толпу. Это тем более вероятно, что попытки влиять на формирование общественного мнения всегда были важной частью внутренней политики всех восточных правителей. Газет и других массовых СМИ в те времена, понятное дело, не было, но их роль прекрасно исполняли специальные соглядатаи, которые, с одной стороны, собирали слухи, ходившие по улицам и рынкам, а с другой — сами распространяли их, внушая населению, что оно находится под властью набожного, доброго и справедливого повелителя. Но история с христианкой, которой Салах ад-Дин помог вернуть похищенную его лазутчиками дочь, или его доброе обращение с захваченным в плен под Акко (Акрой) старым христианским паломником, или забота о том, чтобы изгнанники из Иерусалима благополучно добрались до Европы, для рисовки Салах ад-Дину были явно не нужны. Это были искренние, идущие от сердца жесты.

Конечно, Салах ад-Дин никогда не относился к христианам и евреям как к равным. Вне сомнения, он считал их всех неверными, которым уготован ад. Но при этом он не был чужд симпатии к пришедшимся ему по душе иноверцам и, возможно, его сострадание к ним даже усиливалось от осознания, какая участь ждет их после смерти.

Человек пограничья, он умел сочетать и сострадание, и симпатию к отдельным христианам с яростной ненавистью к христианам в целом и готовностью сражаться с ними до полного изгнания с «территории ислама». И потому многие благородные жесты и проявления гуманизма никак не входили в противоречие с его беспощадностью к врагу на поле боя и неготовности ни к какому компромиссному решению конфликта с христианами. Любое такое решение было для него лишь уловкой, неким промежуточным этапом в достижении главной цели — «очищению» Ближнего Востока от христиан или признания ими власти ислама. Именно поэтому он никогда не заключал с ними мира — только перемирия, и эта тактика взята на вооружение и современными исламистами всех мастей.

Александр Владимирский в книге «Саладин: Победитель крестоносцев» с иронией комментирует рассказ Баха ад-Дина о той щедрости, с какой Салах ад-Дин одаривал служивших ему эмиров или тех же заезжих богословов. По его мнению, задача султана в том и заключалась, чтобы с помощью подарков покупать верность эмиров, а богословы были одними из тех, кто должен был распространять по миру славу о его мудрости и щедрости, и попросту нелепо этим восхищаться. Однако, похоже, щедрость Салах ад-Дина, причем не только по отношению к эмирам и богословам, и в самом деле временами переходила все мыслимые границы — что и привело к тому, что его казна почти всегда была пуста.

От романтического юноши, бывшего завсегдатая дамасских кофеен, в Салах ад-Дине в зрелые годы сохранилась любовь к хорошему застолью с неспешной беседой, с рассказами собеседников о прожитом и пережитом, с обменом увлекательными задачами на смекалку. Султан и сам любил блеснуть за столом захватывающим рассказом, доброй шуткой или задать собравшимся хитроумную задачку.

А вот чего он и в самом деле не терпел ни за столом, ни где-либо еще (и не только потому, что так предписывает ислам, но и в силу своей натуры, некой внутренней брезгливости) — это сквернословия, грязных намеков и скабрезных шуток.

В число его достоинств входили, несомненно, демократичность и простота в общении. Первая проявлялась в том, что он почти никогда не принимал никаких решений единолично; совещания с советниками и военные советы эмиров были неотъемлемой частью жизни его двора и армии. Вторая — в том, что и после своего вознесения на вершины власти он позволял общаться с собой без излишнего подобострастия и лести; был крайне неприхотлив в быту как на войне, так и в мирное время, а ветераны его армии нередко вообще позволяли себе переступать границы и вести себя с ним запанибратски, иногда и попросту нагло.

Баха ад-Дин приводит один из таких случаев:

«Однажды, вернувшись в обычный час, он сидел во главе стола за трапезой, приготовленной по его приказу, и собирался уже уйти, когда ему сообщили, что приближается час молитвы. Он вернулся на свое место, сказав: «Мы совершим молитву, а потом ляжем». Затем он вступил в разговор, хотя выглядел очень утомленным. Он уже отпустил всех, кто был не на дежурстве. Вскоре после этого в шатер вошел один старый мамлюк, которого он высоко ценил, и передал ему петицию от имени тех добровольцев, которые сражались за веру. Султан ответил: «Я устал, отдай мне ее позднее». Вместо того чтобы подчиниться, мамлюк развернул петицию, чтобы султан ознакомился с ней, поднеся ее так близко, что лицо султана почти касалось документа. Его повелитель, увидев имя, значившееся в начале петиции, заметил, что такой человек достоин того, чтобы его благосклонно выслушали. Мамлюк сказал: «Тогда пусть мой повелитель начертает на петиции свое одобрение». Султан ответил: «Здесь нет чернильного прибора». Эмир сидел у самого входа в шатер, который был довольно большим. Поэтому никто не мог войти внутрь, но мы увидели чернильный прибор внутри шатра. «Он здесь, в шатре», — ответил мамлюк, словно предлагая своему повелителю самолично взять этот прибор. Султан обернулся и, увидев искомый предмет, воскликнул: «Именем Аллаха! Он прав». Затем, опершись на левую руку, он вытянул правую, дотянулся до чернильного прибора и поставил его перед собой. Пока он ставил благоприятную резолюцию на документ, я заметил ему: «Аллах сказал Своему Святому Пророку:…поистине, человек ты нрава великого (Коран, 68:4), и я не могу удержаться от мысли, что мой покровитель обладает таким же нравом, что и Пророк». Он ответил: «Дело того не стоит; я удовлетворил ходатайство, и это — достойная награда» (Ч. 1. Гл. 7. С. 55).

А. В. Владимирский опять не находит в этом случае ничего особенного, хотя и в самом деле трудно представить другого восточного правителя, который простил бы любому из своих подданных такое обращение.

Что действительно входило в обязанности султана, так это разбирательство наиболее сложных и спорных судебных дел. Но и здесь Салах ад-Дин проявлял себя с самой неожиданной стороны: он мог вполне принять жалобу против самого себя и выступать в качестве ответчика, ища справедливое решение той или иной проблемы. Баха ад-Дин иллюстрирует это стремление Салах ад-Дина к справедливости эпизодом, в ходе которого султан доказал свою правоту, но, тем не менее, щедро одарил старика, утверждавшего, что правитель Египта взял к себе на службу его беглого раба, а после смерти последнего присвоил его имущество.

Что касается его жестокости и кровожадности, то в качестве доказательства этого приводятся факты казни пленных тамплиеров, госпитальеров и Рено де Шатийона после Хатгинского сражения, а также казни захваченных в плен рыцарей во время войны с Ричардом 1192 года.

Однако доподлинно известен лишь один случай, когда Салах ад-Дин лично выступил в роли палача — с Рено де Шатийоном, но, как убедится читатель, его было за что казнить.

Решение о казни тамплиеров и госпитальеров при всей его жестокости также не выглядит беззаконием, так как эти монахи-рыцари сами не раз проявляли зверскую жестокость по отношению к мирному мусульманскому населению. А вот казни 1192 года осуществлялись по решению совета эмиров в отместку за массовую казнь пленных защитников Акко, и, по всей видимости, сам Салах ад-Дин был против этой меры.

Тем не менее обезглавливание своих врагов, которое практиковал Салах ад-Дин наряду с другими восточными правителями, вне сомнения, не может не вызывать у читателей аналогии со страшными казнями, которые практикует ИГИЛ в Сирии.

И тут не поспоришь: обезглавливание и в самом деле узаконено Кораном и благословляется им, когда речь идет о «врагах ислама», о чем прямо говорится в его 47-й суре: «А если станут те, кто не уверовал, сражаться с вами, — по шее им удар мечом! А если победите, в плен живых берите!

Либо милость к ним, либо выкуп, пока война не сложит бремени. Вот так-то! Если б возжелал Бог, Он покарал их, но Он испытывает одних другими. Те, кто убит на пути Бога, — деяния их не напрасны!)»[45].

Существуют десятки различных толкований этих слов, но большинство из них подчеркивают, что, во-первых, обезглавливание применимо только во время войны и только к тем немусульманам, которые не признают власть ислама и бросают ей вызов.

Но вот как трактовал эту суру выдающийся богослов Новейшего времени Абдуррахман ибн Насир ас-Саади (1889–1957), считающийся одним из основоположников фундаменталистского салафитского течения в исламе: «О верующие! Когда вы встречаетесь с неверующими на поле битвы, то доблестно сражайтесь с ними и рубите им головы. Когда же они прекратят оказывать вам сопротивление, и вы предпочтете не убивать их, а пленить, то крепите оковы пленных, чтобы они не могли сбежать. Только так вы сможете обезопасить себя от их мечей и их зла. С пленными вы можете поступать по своему усмотрению: вы можете помиловать их и даровать им свободу, не требуя от них выкупа, а можете поменять их на захваченных в плен мусульман либо потребовать за них выкуп от них и их сторонников. Продолжайте поступать так, пока не завершится война или вы не заключите с противником перемирие. В разных местах следует вести различные разговоры, и в разных обстоятельствах следует придерживаться различных законов, и предписание сражаться с неверующими относится только к военному времени. А в мирное время, когда нет войны и сражений, нельзя ни убивать, ни пленить людей. Так решил Аллах. Он испытывает правоверных, позволяя неверующим сражаться с ними».

Как видим, Салах ад-Дин в исполнении этой суры придерживался именно гуманистической ее трактовки. В этом и заключается разница между ним и террористами XXI века, устраивающими кровавые шоу из обезглавливания пленников, а подчас и своих единоверцев.

Наконец, остается такой порок, как властолюбие. Оно и в самом деле было не чуждо Салах ад-Дину, но зиждилось на его убежденности в собственной миссии. Ему было совершенно ясно, что Аллах избрал его для великого дела объединения мусульман и изгнания франков из Палестины, и власть ему была нужна исключительно для реализации этой цели.

Глава седьмая

НЕ САБЛЕЙ ЕДИНОЙ

Однако то, что было столь ясно самому Салах ад-Дину, было совсем не очевидно для эмиров, правящих различными городами Сирии. Каждый из них втайне считал себя достойным занять место Нур ад-Дина, и каждый, чтобы соблюсти приличия, спешил провозгласить свою верность малолетнему наследнику покойного правителя.

Одновременно все они прекрасно понимали, что главная угроза их амбициозным планам и самой их власти над городами исходит именно от Салах ад-Дина, который для многих из них оставался «мальчиком на побегушках» при дворе Нур ад-Дина. Ненавидя друг друга, эмиры были готовы объединиться и вместе противостоять возможному вторжению из Египта, а чтобы выиграть время, решили по возможности задержать отправку в Каир известия о смерти Нур ад-Дина.

Но, как уже говорилось, братья Ширкух и Айюб, покидая Дамаск, оставили множество верных им людей, исправно сообщавших о том, что происходит как в этом городе, так и во всей Сирии. А потому Салах ад-Дин знал о случившемся уже через пару дней и поспешил отправить в Дамаск голубиной почтой следующее послание:

«От нашего заклятого врага нам пришла весть о владыке Нур ад-Дине. Если, упаси Аллах, это известие правдиво, нужно прежде всего избежать того, чтобы в сердцах установилось разделение, а в умах безрассудство, ибо только враг извлечет из этого пользу…»

Таким образом, Салах ад-Дин четко обозначил главную опасность, которая угрожала Сирии — междоусобица, братоубийственные войны, которые могут в одночасье похоронить все усилия Нур ад-Дина по объединению мусульманских земель.

Однако эмиры Дамаска поняли это письмо однозначно: Салах ад-Дин предъявил свои претензии на власть, и начали готовиться к противостоянию «неблагодарному выскочке». В числе прочего, чтобы наголову разбить Салах ад-Дина и вывести его из игры, они начали переговоры с еще живым на тот момент Амори и заключили с ним договор о взаимопомощи.

Но король Иерусалима и без эмиров Сирии видел в Салах ад-Дине самого опасного врага и прилагал все усилия для его свержения. Весной 1173 года он решил сделать ставку на затаивших ненависть к Салах ад-Дину последних приверженцев династии Фатимидов и поддержал мятеж, поднятый неким аль-Киндом — бывшим чиновником при дворе халифа. Аль-Кинд укрепился в Асуане, собрал большое войско из чернокожих нубийцев и местного населения и сумел овладеть находившимся на правом берегу Нила Косом и еще несколькими городами.

В сущности, это было восстание против власти сирийских захватчиков, большинство которых были этническими тюрками или курдами. Но уже успевшие обосноваться в Египте пришельцы так это и поняли, а потому были полны решимости отстоять свое право оставаться и дальше в богатой и благодатной стране. Поэтому, как уже упоминалось в предыдущей главе, Салах ад-Дин бросил против повстанцев большую армию во главе с Туран-шахом, сначала одержавшим победу над армией мятежников в бою, а затем и проведшим жестокую карательную операцию, закончив ее в Нубии.

Узнав о смерти Нур ад-Дина, Амори решил немедленно воспользоваться начавшейся суматохой и осадил стоявшую на берегу Иордана крепость Баниас. Но тут как раз к нему подоспели эмиры Сирии и от имени юного аль-Малика ас-Салиха предложили «дружить против Салах ад-Дина». Сняв осаду с Баниаса, Амори стал замышлять новый поход в Египет, главной целью которого на этот раз должна была стать Александрия, в которой все еще оставалось немало сторонников Фатимидов, согласившихся оказать поддержку крестоносцам.

Решающую ставку в будущей войне Амори делал на союз с сицилийцами и норманнами, чьи корабли должны были подойти к основанному великим македонцем городу со дня на день.

28 июля 1174 года тридцатитысячная армия норманнов на шестистах судах и в самом деле подошла к стенам Александрии, но король Амори об этом уже не узнал — 15 мая он скончался. Начавшаяся в Иерусалиме, как это обычно бывает после смерти монарха, неразбериха смешала все планы, и, вопреки договоренностям, обещанная норманнам помощь так и не пришла. Зато Салах ад-Дин направил к Александрии значительное войско. Три дня у стен города шли упорные бои, а 2 августа, спустя пять дней, норманны сняли осаду и ушли, бросив под стенами города множество баллист и осадных машин.

Теперь Салах ад-Дин вполне мог начать поход на Сирию, тем более что для этого был достойный повод: вступив в союз с франками, сирийские эмиры заслуживали обвинений в предательстве и в том, что сбивают «с пути истинного» юного наследника Нур ад-Дина, которому срочно требуется достойный воспитатель. Но Салах ад-Дин был уже достаточно мудр, чтобы слишком спешить с объявлением войны. Нет, он выжидал, будучи твердо уверенным в том, что скоро между эмирами начнется грызня и борьба за власть.

Этот расчет оказался верным. Уже в августе вспыхнул мятеж в Алеппо, и юный аль-Малик ас-Салих вынужден был направиться на его подавление, а затем остался в этом городе, где началась борьба за то, кто станет атабеком — регентом юного принца. По словам Баха ад-Дина, эмиры и сторонники аль-Малика ас-Салиха «были разобщены и не имели четких планов. Каждый не доверял своему соседу, а некоторые были арестованы своими товарищами. Это вселило великий страх в остальных и отвратило сердца от юного эмира» (Ч. 2. Гл. 13. С. 87).

Осенью 1174 года Салах ад-Дин понял, что час для похода в Сирию настал. Для начала он разослал сирийским эмирам письмо, в котором уже предельно четко обозначил свои притязания… нет, не на власть, а на право воспитывать сына Нур ад-Дина и править от его имени в качестве наиболее достойного со всех точек зрения кандидата на такую роль.

«Если бы ваш покойный султан обнаружил среди вас человека, столь же достойного доверия, как и я, разве не предназначил бы он ему правление Египтом, который является самым важным из его владений? Знайте, что если бы Нур ад-Дин не умер так рано, он предназначил бы именно мне воспитание своего сына и заботу о нем. Я ведь вижу, что вы ведете себя так, будто вы одни служили господину и его сыну и что вы хотите исключить меня из этого числа. Но я скоро приду. Я завершу, дабы почтить память моего господина, деяния, которые оставят вечный след, а вы все будете наказаны за свое беспутство», — говорилось в письме.

В то самое время, когда эмиры Сирии читали это письмо, Салах ад-Дин во главе семи тысяч аскаров уже был на пути к Дамаску. Правителем города был в те дни Шаме ад-Дин ибн аль-Мукадам, споривший со сбежавшим в Алеппо евнухом Амиром Гумуштикином за право быть регентом сына Нур ад-Дина. Снедаемый этой борьбой, Шаме ад-Дин решил попросту сдать Салах ад-Дину город без боя — тем более что он прекрасно знал о том, сколько у него сторонников за его стенами.

Вот так и получилось, что 27 ноября 1174 года Салах ад-Дин без единого взмаха саблей вошел в Дамаск под приветственные крики его жителей. Улицы родного города пробудили в нем давние воспоминания, и султану время от времени приходилось смахивать слезы.

Сразу после въезда в город он поспешил в старый опустевший отцовский дом и некоторое время бродил по его комнатам. Все это время восторженная толпа горожан стояла возле дома, и Салах ад-Дин велел разбрасывать в народе золотые монеты.

Из отцовского дома Салах ад-Дин направился в укрепленный замок правителя Дамаска, чтобы окончательно показать, кто теперь хозяин в городе. Затем он велел молиться в мечетях за «законного правителя Сирии» аль-Малика ас-Салиха и чеканить монеты с его именем.

Но уже в декабре 1174 года Салах ад-Дин со своими аскарами и пополнением из Дамаска появился под стенами Алеппо, направив аль-Малику послание, в котором заверял его в своей преданности, желании быть ему добрым наставником, оградить от пагубного влияния его советников и… требуя впустить его в город.

В это время ассасины (возможно, не без «личной просьбы» евнуха Гумуштикина) предприняли первую попытку покушения на жизнь Салах ад-Дина. В одну из зимних ночей небольшой отряд ассасинов со свойственной им скрытностью успешно обошел охранявшую лагерь стражу, проник внутрь и почти дошел до шатра Салах ад-Дина, пока их случайно (ох, сколько же этих счастливых случайностей было в жизни Салах ад-Дина!) не заметил один из эмиров и преградил им путь. В завязавшейся схватке эмир был тяжело ранен, но успел поднять тревогу, и к шатру султана со всех сторон поспешили воины. Ассасины сражались так, как им и положено было сражаться — с яростью обреченных. В конце концов они были перебиты, так что допросить после этой битвы было некого. Да и даже если бы удалось захватить кого-либо из ассасинов живым, тот бы все равно ничего не сказал даже под самыми страшными пытками.

Сообщения средневековых историков о том, что же произошло зимой 1174/75 года возле Алеппо, крайне противоречивы.

Согласно одним источникам, сын Нур ад-Дина собрал горожан на площади и обратился к ним с взволнованной речью.

«Посмотрите на этого лжеца и неблагодарного человека, который хочет отобрать у меня мою страну, не боясь ни людей, ни Аллаха. Я — сирота, и я рассчитываю, что вы защитите меня из благодарности и уважения к памяти моего отца, которого так любили!»

Эта речь произвела должное впечатление, и жители Алеппо стали готовиться защищать свой город не на жизнь, а на смерть. Их решимость, в свою очередь, произвела такое огромное впечатление на Салах ад-Дина, что он снял осаду — меньше всего ему нужны были обвинения в том, что он пролил кровь своих братьев-мусульман, защищавших законного наследника Нур ад-Дина.

Согласно Баха ад-Дину, в январе 1175 года Салах ад-Дин все же на несколько дней занял Алеппо (хотя, возможно, речь идет лишь о его окрестностях), но вскоре покинул город. Причиной этому стало донесение разведки о том, что правитель Мосула Сейф ад-Дин собрал огромное войско, которое направляется к Алеппо, чтобы изгнать его из страны. Салах ад-Дин отступил в сторону реки Оронт, к нагорью Хамы, не забыв взять стоявший на пути Хомс, и, заняв максимально выгодную с тактической точки зрения позицию, стал поджидать противника.

Командующий мосульской армией Изз ад-Дин тем временем вошел в Алеппо, присоединил его гарнизон к своему войску и с таким немалым пополнением устремился на встречу с Салах ад-Дином.

И снова, вспомнив наставления покойного отца, что лучшим полководцем является тот, кто сумел избежать кровопролития, Салах ад-Дин направил к Изз ад-Дину послов с предложением мира. Но брат Сейф ад-Дина был настолько уверен в своей победе, что даже не пожелал выслушать, в чем конкретно состоят предложения Салах ад-Дина.

13 апреля 1175 года два войска сошлись в яростной схватке, и армия Салах ад-Дина наголову разбила в этом бою мосульцев. Сотни из них были убиты, еще сотни и сотни взяты в плен.

Сразу после этого Салах ад-Дин снова двинулся на Алеппо и осадил город. Но насильственный захват Алеппо, как уже было сказано, не входил в его планы — он хотел войти в него так же мирно, как вошел в Дамаск. Поэтому правитель Египта начал переговоры с осажденными, в ходе которых он заключил перемирие в обмен на передачу в его владение двух прилегающих к Алеппо деревень — Аль-Маары и Кафр-Табы, а также крепости Барин.

Как нетрудно догадаться, владение этими тремя населенными пунктами с их продовольственными ресурсами позволяло при желании держать Алеппо в осаде сколь угодно долго, а при необходимости он мог отсидеться в цитадели Барина. Поэтому направив в Египет просьбу о подкреплении, Салах ад-Дин остался в Сирии — ждать.

Жан Ришар, игнорируя моральные соображения, по которым Салах ад-Дин воздерживался от штурма Алеппо, полагает, что взятию этого города правителю Египта помешал резкий рост активности юного короля Балдуина IV Иерусалимского и его регента графа Раймунда III Триполийского. Стремясь не допустить захвата Салах ад-Дином власти над Сирией, они предприняли в августе 1175 года поход, в ходе которого захватили и разрушили до основания крепость Бейт-Джин и подошли к Дамаску. Салах ад-Дину, по мнению Ришара, в этой ситуации не оставалось ничего другого, как в спешном порядке отвести войска от Алеппо, чтобы защитить свой главный оплот в Сирии[46].

Ну а затем наступили осень и зима, и под проливными дождями войну стало вести попросту невозможно.

* * *

Баха ад-Дин с иронией пишет, что если бы Аллаху угодно было даровать победу врагам Салах ад-Дина, весной 1176 года они могли бы без труда это сделать. У них было время объединиться и нанести удар в тот момент, когда султан практически остался без подкрепления и разрывался между своими новыми сирийскими владениями, опасаясь ударов франков. Но переговоры об объединении армий Мосула и Алеппо затянулись и много раз заходили в тупик, так что когда ставший де-факто правителем Алеппо Гумуштикин и правитель Мосула Сейф ад-Дин пришли к соглашению, было уже поздно: из Египта к Салах ад-Дину прибыло долгожданное подкрепление.

И все же в апреле 1176 года у этой коалиции был еще один шанс разбить египетскую армию, погнать ее из Сирии, а самого Салах ад-Дина захватить в плен. Это произошло, когда в поисках водопоя армия султана разбрелась по окрестностям, а Салах ад-Дин с небольшим отрядом оказался у Туркменского колодца.

Напади Сейф ад-Дин на него в этот момент — и все было бы кончено. Но Салах ад-Дину снова повезло — его противникам такая мысль просто не пришла в голову.

Мусульманские средневековые источники рассказывают, что когда Салах ад-Дин находился на пути к Хаме, произошло солнечное затмение, что было истолковано многими его эмирами как дурное предзнаменование. Но в ответ на их сетования Салах ад-Дин ответил, что на все воля Аллаха и простым смертным не дано правильно толковать его знамении до тех пор, пока они не исполнятся — и, отделив веру от суеверия, в конечном итоге оказался прав.

Две армии сошлись лицом к лицу у Хамы 22 апреля 1176 года. Битва была отчаянная, и в какой-то момент командовавший правым флангом армии Сейф ад-Дина молодой талантливый военачальник Музаффар ад-Дин сумел опрокинуть левый фланг противника и едва не обратил его в бегство. Заметив это, Салах ад-Дин метнулся на коне к дрогнувшим аскарам, смог остановить их и повел в атаку. Именно в эти минуты он проявил себя и как полевой командир, умеющий в течение нескольких минут словом и личным примером переломить ход боя, и как выдающийся полководец, командующий сражением в целом и способный оперативно менять диспозицию сражения.

Историки сходятся во мнении, что численный перевес в этой битве был на стороне Сейф ад-Дина, но благодаря своему полководческому таланту Салах ад-Дин в итоге обратил противника в бегство, взял множество пленных, в их числе — значительную часть командиров подразделений и визиря Мосула Фахр ад-Дина, и огромную добычу, прежде всего несколько тысяч лошадей, на которых в ту эпоху основывалась сила всех армий Востока.

Сам Сейф ад-Дин сумел добраться до Алеппо, но пробыл в городе недолго — забрав самые ценные вещи, он бежал дальше, в родной Мосул, опасаясь преследования Салах ад-Дина.

Но Салах ад-Дин проявил то самое свойственное ему великодушие к поверженному врагу, которое затем войдет в легенду: он не только не стал преследовать Сейф ад-Дина, но отпустил без всякого выкупа большинство пленников, многие из которых, пораженные благородством победителя, тут же принесли ему присягу на верность. Забегая вперед скажем, что отважный Музаффар ад-Дин также потом перешел к Салах ад-Дину, женился на одной из его сестер и от его имени правил двумя крайне важными со стратегической точки зрения городами — Эдессой и Сумейсатом.

* * *

После этой битвы Салах ад-Дин, как и ожидалось, двинулся дальше, вглубь страны, и 15 мая осадил расположенную в плодородной долине крепость Изаз — последнюю твердыню на подступах к Алеппо.

Здесь 22 мая ассасины предприняли вторую попытку покушения на его жизнь. Салах ад-Дин находился в своем шатре, когда перед ним, словно соткавшись из самой тьмы, возникла фигура одетого в черное террориста, успешно обошедшего все посты стражи. Прежде чем Салах ад-Дин успел осознать, что происходит и хоть как-то отреагировать, ассасин нанес ему удар кинжалом в голову. Но первое покушение не прошло даром: по настоянию своих приближенных Салах ад-Дин стал с тех пор соблюдать повышенные меры предосторожности и под чалмой у него на голове была кольчужная сетка, так что кинжал скользнул в сторону. Тогда ассасин молниеносным движением направил лезвие в горло Салах ад-Дина. Но его снова ждала неудача — султан был одет в просторный кафтан с высоким стоячим воротником, и стоячим этот воротник был опять-таки благодаря кольчужной сетке. К этому моменту Салах ад-Дин пришел в себя, позвал на помощь и вступил в схватку со страшным ночным гостем.

Тут-то и выяснилось, что гость был далеко не один. Когда один из вбежавших в шатер эмиров схватился одной рукой за лезвие кинжала, а ударом второй сбил с ног нападавшего, в палатке, словно из ничего, появились еще двое ассасин.

К счастью, к этому моменту уже подоспели другие эмиры и простые стражники и совместными усилиями они, наконец, зарубили этих своеобразных мусульманских ниндзя.

Салах ад-Дин после всего произошедшего с трудом поднялся на ноги и, покачиваясь, словно хлебнул уже много лет не пробованного им вина, вышел из шатра. Ему, как, впрочем, и всем, кто стал свидетелем произошедшего, было ясно, что дальше терпеть это нельзя — пришло время окончательно разобраться с ассасинами. То есть попытаться сделать то, что до него пробовали многие, но никто так и не сумел добиться успеха.

Однако сначала надо было разобраться с Алеппо.

24 июня Салах ад-Дин взял Изаз, а спустя два дня появился под стенами Алеппо. Захватить ослабленный, измотанный затянувшейся войной город не составляло особого труда, но султан Юсуф ибн-Айюб Салах ад-Дин вновь показал, что такая победа — силой оружия — ему не нужна. Он выразил готовность начать переговоры, и тогда Гумуш-тикин направил к нему в качестве посла дочь Нур ад-Дина, которой на тот момент едва исполнилось 14 лет.

Смысл этого дипломатического хода был ясен: правители Алеппо хотели показать Салах ад-Дину, что он воюет, в сущности, с детьми. Больше того — с сиротами, которых Коран (как, впрочем, и Пятикнижие Моисеево) объявляет находящимися под особым покровительством Аллаха и грозит Небесной карой тем, кто попытается ущемить их права.

Этот расчет оказался верным: сердце Салах ад-Дина при виде девушки дрогнуло. Он не осмелился обидеть сироту и не только согласился снять осаду, но и без всяких условий вернул под власть Алеппо крепость Изаз, заявив, что возвращается в Сирию.

Не только европейские, но и некоторые мусульманские историки убеждены, что именно сирийский поход Салах ад-Дина ставит под сомнение его идеализированный Баха ад-Дином образ человека чести, лишенного жажды власти и одержимого лишь идеей победы над врагами ислама.

От его заверений о преданности Нур ад-Дину и его сыну аль-Малику ас-Салиху с одновременным объявлением войны последнему, считают они, за версту несет ложью и лицемерием. Чем еще, как не жаждой власти, можно объяснить его поход на Дамаск и Алеппо?! Тем более, говорят эти историки, жизнь показала, что юный аль-Малик был отнюдь не глуп. Унаследовав благочестие и благородство своего отца, он, судя по всему, вполне мог бы стать выдающимся государственным деятелем и продолжить дело Нур ад-Дина. Так это или нет, проверить уже невозможно, и дело тут не только в ранней смерти аль-Малика, но и в том, что Салах ад-Дин силой своей сабли лишил его возможности править всей Сирией.

Ответить на эти обвинения и в самом деле нелегко. Как отмечалось в предыдущей главе, Салах ад-Дин был личностью крайне противоречивой. Благородные порывы его натуры вполне совмещались с жестокостью и беспощадным отношением к тем, кого он считал личными врагами или врагами ислама в том виде, в каком он сам понимал ислам.

Не исключено, что его апологеты правы, когда утверждают, что Салах ад-Дин искренне верил, что объединение Сирии и Египта именно под его властью приведет к «освобождению» Иерусалима и изгнанию франков с «территории ислама», и этими высшими целями оправдывал свои действия в Сирии — не испытывая при этом особых угрызений совести.

К тому времени ему было почти 40 лет; им было уже немало пройдено и пережито. Ему, как уже было сказано, часто невероятно, просто фантастически везло, и Салах ад-Дин мог вполне утвердиться в мысли, что именно на него Аллах возложил ту великую миссию, которую до него не смог выполнить ни один мусульманский правитель.

* * *

Но события необычайно жаркого и напряженного лета 1176 года на этом не закончились. Прежде чем вернуться в Египет, Салах ад-Дин решил поквитаться с ассасинами и лично с их вождем, новым Старцем Горы шейхом Рашидом ад-Дином ас-Синаном. А потому, оставив Алеппо, он бросил свою армию в центральную Сирию — в логово ассасинов, где на неприступных горных выступах стояло больше десяти выстроенных ими крепостей.

В августе он уже осадил Масиаф (Масьяф) — самую грозную и неприступную из этих твердынь, в которой, как предполагалось, скрывался сам шейх ас-Синан.

Если верить легенде, ас-Синан в это время находился далеко от Масиафа, но, узнав о его осаде, вместе с двумя верными людьми поспешил к своей резиденции и расположился на соседнем холме, чтобы наблюдать за действиями Салах ад-Дина. Каким-то образом Салах ад-Дину стало известно об этом, и он отдал приказ послать большой отряд, схватить ас-Синана и привести к нему. Однако когда ас-кары попытались приблизиться к Старцу Горы, они вдруг были парализованы какой-то мистической силой, так что словно приросли к месту и ни один из них не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

Тогда ас-Синан внезапно появился перед ними и велел передать Салах ад-Дину, что ему не нужно искать с ним встречи — он сам скоро придет к нему, чтобы переговорить с глазу на глаз. Перепуганные насмерть воины поспешили вернуться в лагерь и передать Салах ад-Дину слова Старца Горы.

В ответ правитель Сирии и Египта велел усилить охрану лагеря, рассыпать вокруг своего шатра золу и известь, чтобы можно было увидеть следы любого ступающего на них человека (так как ходили слухи, что ас-Синан обладал способностью становиться невидимым, но при этом все равно оставлял следы). Перед наступлением ночи Салах ад-Дин отдал приказ раздать всем стражникам факелы, чтобы в лагере было достаточно светло. Затем он удалился в свой шатер, и хотя дал себе слово не спать, в какой-то момент задремал. Проснулся он посреди ночи и увидел стоявшего у своего ложа незнакомца, который, вероятнее всего, и был шейхом ас-Синаном.

Салах ад-Дин хотел закричать и вскочить на ноги, но странная сила сковала его уста и все члены. Постояв возле него, таинственный посетитель исчез так же внезапно, как и появился, оставив у ложа отравленную лепешку и записку с четырьмя словами: «Ты в нашей власти».

В этот момент Салах ад-Дин пришел в себя, закричал, призывая стражу, и вбежавшие в его шатер воины стали уверять, что никого и ничего не видели. После этого напуганный Салах ад-Дин велел снять осаду с Масиафа и больше никогда не пытался угрожать ассасинам.

Но это, повторим, легенда, вдобавок рассказанная неким Абу Фиразом, который сам был верным адептом этой шиитской секты. Правда, те, кто анализирует эту легенду, не исключают, что все именно так и было, но склонны объяснять происшедшее не некими мистическими возможностями шейха Синана, а тем, что он владел групповым и индивидуальным гипнозом.

По другой, более правдоподобной версии, также рассказываемой ассасинами, шейх ас-Синан направил дяде Салах ад-Дина со стороны матери письмо, в котором просил передать племяннику, что если тот продолжит войну с ним, то будут убиты все Айюбиды до единого. Так как Салах ад-Дин уже знал повадки ассасинов, то эта угроза подействовала, и он дал приказ отступать.

И все же наиболее правдоподобной выглядит версия, согласно которой Салах ад-Дин и в самом деле встретился с глазу на глаз с шейхом ас-Синаном и заключил с ним мир. Во всяком случае, иначе трудно объяснить, почему после 1176 года на Салах ад-Дина не было совершено ни одного покушения со стороны ассасинов, а когда последним понадобилась помощь, он направил к ним свои войска.

Если такой договор и в самом деле был достигнут, то он был необычайно мудрым шагом со стороны Салах ад-Дина. Во-первых, он теперь мог не опасаться не только за свою жизнь, но и того, что ассасины заключат союз с его врагами — как мусульманами, так и франками, а во-вторых, он гарантировал пусть и временное, но прекращение распрей между суннитами и шиитами внутри страны.

* * *

В те самые дни, когда Салах ад-Дин вел кампанию против ассасинов, Балдуин IV решил воспользоваться ситуацией, совершил рейд к Баальбеку и нанес на подступах к нему поражение брату султана Туран-шаху. Но узнав о возвращении Садах ад-Дина из центральной Сирии, юный король тут же развернул армию.

В сентябре 1176 года, оставив правителем Дамаска еще одного своего брата, Шаме ад-Дина, Салах ад-Дин вернулся в Египет — чтобы убедиться, что оставленные там сановники справляются с управлением государством, привести в порядок дела, а заодно и передохнуть.

И в Алеппо, и в Мосуле, и в Иерусалиме все понимали, что эта отлучка будет недолгой: как только Салах ад-Дин накопит силы, он снова появится в этих местах, но на этот раз его целью станут ненавистные франки.

В Иерусалимском королевстве жили ожиданием новых боев. А в Каире тем временем начали чеканить монеты с полным титулом Салах ад-Дина — Аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунийа ва-д-Дин Абуль-Музаффар Юсуф ибн Айюб, и сам багдадский халиф в своих посланиях начал обращаться к Салах ад-Дину не иначе как «султан Египта и Сирии».

Глава восьмая

ПО ЗАКОНАМ ЧЕСТИ

Прежде чем продолжить повествование о Салах ад-Дине, просто необходимо сказать хотя бы несколько слов о Балдуине IV — одной из самых прекрасных и трагических фигур истории Средневековья.

Балдуину было девять лет, когда его дядя граф Раймунд III Триполийский заметил, что, играя с другими детьми, тот не реагирует на щипки и удары[47]. Подозвав племянника, Раймунд больно уколол его в руку, но мальчик даже глазом не моргнул. Так стало ясно, что маленький наследник престола болен проказой — болезнью, одно название которой наводило ужас на его современников.

Как уже было сказано, Балдуину было 13 лет, когда его отец король Амори умер, и он взошел на трон. Взошел благодаря тому же Раймунду Триполийскому, сумевшему сломить сопротивление иерусалимских баронов, не желавших видеть на троне прокаженного, а затем и ставшему регентом при юном монархе.

Однако очень скоро Раймунд опостылел Балдуину своими назойливыми советами и поучениями, и в 1177 году, придравшись к пустяку, Балдуин приказал своему воспитателю (вместе с которым уже успел совершить несколько вылазок против сарацин) покинуть столицу. Граф Раймунд поначалу отказывался верить своим ушам, но король был тверд. Повзрослев, Балдуин понял, что совершил ошибку, и перед смертью будет настаивать, чтобы именно Раймунд стал регентом его малолетнего преемника Балдуина (Бодуэна) V.

После удаления Раймунда все в Иерусалиме стали ждать скорой смерти короля, гадая, кто же станет мужем недавно овдовевшей юной сестры Балдуина Сибиллы, а заодно и наследником престола. Болезнь короля между тем развивалась. Грузный, всегда напудренный, нарумяненный и умащенный благовониями, чтобы скрыть язвы проказы и тяжелый запах заживо разлагающегося тела, Балдуин, тем не менее, проявил себя как дальновидный властитель и талантливый полководец.

Окончательно это стало ясно осенью 1177 года, когда Балдуин стал планировать заключение союза с Византией и нападение на Египет. Он уже раздавал своим рыцарям поместья в Египте, когда, укрепив все приграничные крепости, упорядочив дела и значительно пополнив свою армию, Салах ад-Дин снова появился в Сирии с тридцатитысячной армией (по другим данным, она насчитывала не больше двадцати пяти тысяч воинов; возможно, их было даже меньше).

Первой крепостью, которая должна была встать на его пути, была Газа, снова контролируемая тамплиерами, но Салах ад-Дин обогнул ее и двинулся дальше. Решив, что целью египетского султана является Ашкелон (Аскалон), Балдуин IV спешно покинул Иерусалим и направился к этому городу с несколькими сотнями рыцарей и тремя тысячами пехоты (некоторые источники утверждают, что пехотинцев у него вообще было лишь чуть больше тысячи).

Балдуин сумел добраться до Ашкелона первым и начал готовить город к обороне, но Салах ад-Дин отнюдь не собирался задерживаться под стенами этого города. Оставив возле него небольшой гарнизон и, по сути, заперев там юного короля, он с основными силами двинулся дальше. Так стало ясно, что целью похода египетского султана на самом деле является Иерусалим.

Теперь, когда Балдуин оказался в ловушке и путь к Святому граду был открыт, египетская армия продвигалась вперед не спеша, грабя и разоряя по дороге христианские города и села. Когда об этом стало известно в Иерусалиме, в городе началась паника, во всех соборах шли молитвы о защите Святого града и спасении жизней его жителей.

Армия Салах ад-Дина тем временем захватила Рамле (Рамлу), единственный город в Палестине, основанный арабами, затем соседние с ним Лод (Лидду) и прибрежный Арсуф.

Христианские историки Крестовых походов выдвигают очень красивую версию, согласно которой юный Балдуин заранее все просчитал и сознательно дал загнать себя в ловушку — чтобы объединить ради своего спасения разрозненные силы королевства. Скажем честно, верится в это с трудом. Скорее, Балдуин просто действовал так, как считал нужным в сложившихся обстоятельствах, без всяких задних мыслей.

Прокаженный король начал с того, что призвал на помощь тамплиеров из Газы. Их было немного — порядка восьмидесяти рыцарей, но, ударив в тыл стоявшим под стенами Ашкелона мусульманам, эта горстка храбрецов сняла осаду с города. Отсюда, посадив пехоту на мулов и верблюдов, вместе с пришедшей подмогой Балдуин устремился к Ибелину, где к нему присоединились еще 180–200 рыцарей.

Таким образом, под командованием Балдуина вместе с его лейб-эскадроном из пятидесяти рыцарей-смертников, так же как и он, больных проказой и не страшащихся гибели, оказалось еще около пятисот рыцарей. Данные исторических источников по поводу общей численности армии Балдуина противоречивы, так как непонятно, включают ли, к примеру, хронисты в общее число рыцарей 84 тамплиера из Газы или считают их отдельно, но в любом случае рыцарей у юного короля точно было не больше шестисот пятидесяти. Вероятно, даже меньше. Численность пехоты тоже по разным данным колеблется от двух до шести тысяч человек. Наконец, видимо, у Балдуина была и легкая кавалерия, которая потом бросилась преследовать врага, но ее численность уже нигде не указывается.

Возможно, Балдуину удалось бы собрать и большую армию, но Салах ад-Дин был начеку и разгромил несколько вышедших на помощь прокаженному королю отрядов.

Данные по поводу численности армии Салах ад-Дина тоже противоречивы, но у него было не меньше восьми тысяч всадников-мамлюков да еще тысяча собственной гвардии — «салахии», так что перевес однозначно был на его стороне.

Но вот неожиданное появление у него в тылу недалеко от Рамле у холма Монжизар (Гезер) Балдуина оказалось для Салах ад-Дина явно полной неожиданностью. Легкая кавалерия мусульман, как уже не раз бывало, оказалась неспособной долго противостоять посылаемому пехотой противника граду стрел и закованным в броню, надвигавшимся на них подобно современным танкам рыцарям — она побежала.

«Битва была жестокой, но непродолжительной, — пишет Марион Мельвиль в «Истории ордена тамплиеров». — В последний раз тысячи сарацин бросились бежать перед атакой горстки рыцарей. Сам Саладин поворотил коня и отступил до Египта, в то время как Балдуин и его соратники, нагруженные добычей, возвратились в Иерусалим»[48].

Есть еще и красивая легенда о том, что так как в Лоде, родном городе Георгия Победоносца, сарацины осквернили храм Святого Георгия, то сам Христос и Георгий Победоносец сражались на стороне рыцарей и принесли им победу.

Баха ад-Дин приводит объяснение тому, что произошло под Рамле, со слов самого Салах ад-Дина:

«Наши войска были приведены в боевой порядок, и враг шел в наступление, когда нашим людям пришло в голову изменить позиции наших флангов, чтобы сзади они были защищены хорошо известным холмом в окрестностях Рамлы. Пока наши воины перестраивались, франки атаковали и разгромили их. Поскольку рядом не было никакого укрепления, под защиту которого они могли бы отступить, мусульмане побежали в направлении Египта и, заблудившись, рассеялись по большой территории. Враги захватили великое множество пленников…» (Ч. 2. Гл. 16. С. 41).

Реальная картина происшедшего складывается при «наложении» друг на друга христианских и мусульманских источников.

Судя по всему, оказавшись всего в паре десятков километров от Иерусалима, воины Салах ад-Дина разделились на отряды по 800—1000 человек, которые разбрелись по окрестностям уже разоренных Лода и Рамле. Они начали грабить местных жителей, да так увлеклись этим, что в момент появления Балдуина с его рыцарями Салах ад-Дин (не принимавший участия в грабежах) оказался у холма Монжизар с небольшой горсткой бойцов.

Не выдержав натиска крестоносцев и поняв всю бесперспективность сопротивления, Салах ад-Дин дал приказ отступать. Но, по его собственному признанию, отступать им было, по большому счету, некуда, — все ближайшие крепости, в которых мусульмане могли найти укрытие, были слишком далеко, так что этот бег продолжался почти до Египта.

Остальная часть египетской армии, оставшись без главнокомандующего, тоже побежала, не дожидаясь стычки с врагом, и в итоге, как вновь свидетельствует сам Салах ад-Дин, распалась на небольшие отряды, заблудившиеся в пустыне Негев. Часть этих отрядов попала в плен к преследующим их воинам Балдуина (отсюда и предположение о наличии у него большого числа легких кавалеристов), а часть сумела добраться до Египта, изнывая от голода и жажды. Если опять-таки верить христианским источникам, до дома добралась лишь десятая часть египетской армии.

Среди тех, кто попал в плен в результате разгрома под Рамле, оказался и друг и советник Салах ад-Дина факих Иса, о котором мы уже упоминали выше. Общие потери христианской армии под Рамле, по материалам архива тамплиеров, составили 1100 убитыми и 750 ранеными. Потери мусульман хронисты тамплиеров оценили в 1500 пленных и 30 тысяч убитыми, но последняя цифра явно сильно завышена. Одним из героев битвы под Рамле стал Рено де Шатийон, выкупленный незадолго до того Балдуином из мусульманского плена за фантастическую сумму — 120 тысяч динаров. Именно Рено де Шатийон предстояло сыграть роковую роль в падении Иерусалима, но это произойдет лишь десять лет спустя.

Сразу после победы под Рамле Балдуин двинулся на Синайский полуостров, осадил цитадель Задр и стал угрожать находившейся на территории Египта крепости Фадр. Но, как уже говорилось, Салах ад-Дин перед походом основательно укрепил все приграничные крепости и подготовил их к длительной осаде. Поняв это, Балдуин повернул свою сильно поредевшую армию домой.

Вернувшись с триумфом в Иерусалим, король повелел немедленно начать ремонт и укрепление стен города, понимая, что главные бои еще впереди. Для Салах ад-Дина, уже привыкшего к щедрым подаркам судьбы и победам, все произошедшее стало страшным ударом. Будучи глубоко верующим мусульманином, он, разумеется, не мог допустить и мысли, что Аллах стоит в этой войне на стороне «неверных», но ему надо было хотя бы для себя найти какой-то ответ, почему Бог на этот раз от него отвернулся. Нашел ли он этот ответ, история умалчивает.

Но зато история однозначно свидетельствует о том, что это была последняя сколько-нибудь значительная победа крестоносцев в 1170-х годах. Дальше началась цепь поражений. После победы Балдуина IV, констатирует Жозеф Франсуа Мишо в своей «Истории Крестовых походов», «христиане становились все более беспечными, в то время как Саладин, напротив, стал более осторожным и, обращая в свою пользу все промахи врагов, медленно, но верно расставлял им сети»[49].

Он никогда больше не допускал тех ошибок, которые сделал под Рамле, и одновременно пришел к окончательному выводу, что захват Иерусалима станет возможным лишь после того, как под его властью окажется вся Сирия. Кроме того, он сместил со своих постов многих военачальников-курдов, которых считал ответственными за поражение под Рамле, и соответственно лишил их икта. Что касается воли Аллаха, то Салах ад-Дин очевидно решил, что Он благоволит юному королю, проявляющему столько энергии и мужества, несмотря на смертельную болезнь, а значит, и «не желает падения Иерусалима в его правление».

В сущности, последней фразой Салах ад-Дин еще раз доказал, что умеет уважать достойного противника и вести себя по отношению к нему по законам чести. Что отнюдь не означало, что по этому противнику не следует наносить все новые и новые удары.

* * *

Собирая в Египте армию для нового похода, Салах ад-Дин продолжал внимательно следить за тем, как Балдуин пытается укрепить границу Галилеи, прорванную Нур ад-Дином в 1167 году. В течение короткого времени прокаженный король возвел здесь крепость Шатле (Шатонеф), которая должна была охранять переход через Иордан в районе Брода Иакова.

Салах ад-Дин появился вновь сначала в Сирии, а затем у границ Иерусалимского королевства уже ранней весной 1179 года. Расположив свою армию в Баниасе, он одним из первых на Востоке прибег к тактике партизанской войны: небольшие диверсионные отряды под предводительством племянников султана Фарук-шаха и Таки ад-Дина (сыновей Шахин-шаха — старшего, рано скончавшегося брата Салах ад-Дина) начали совершать набеги на города и села Сидона, а также на небольшие отряды крестоносцев или отдельных конных рыцарей.

Такой способ ведения войны трудно назвать благородным. Скорее, тут напрашиваются прямо противоположные эпитеты, и это вновь ставит под сомнение образ Салах ад-Дина как «рыцаря ислама без страха и упрека». В определенном смысле эта тактика противоречила основам исламской этики ведения войны, но нет никакого сомнения, что Салах ад-Дин согласовал данный вопрос с окружавшими его богословами и получил их «добро» на подобные методы, чем успокоил свою совесть.

Вскоре Салах ад-Дин начал пожинать первые итоги развязанной им диверсионной войны: жители городов и — в меньшей степени — крестьяне из деревень стали покидать свои дома, перебираясь в более спокойные районы королевства. Но и те, что оставались, из-за разоренного хозяйства зачастую были просто не в состоянии платить налоги, и это больно ударило по казне Балдуина IV.

В ответ молодой король перевел значительную часть своей армии в расположенную на берегу Кинерета (Галилейского озера) Тверию (Тивериаду, Табари), а сам отправился в расположенный неподалеку горный Цфат (Сафед), чтобы иметь возможность пресекать или, на худой конец, давать максимально быстрый отпор вылазкам сарацин.

Таким образом, Салах ад-Дину удалось навязать противнику свои правила игры.

Для Балдуина IV это едва не закончилось трагедией. 10 апреля 1179 года, когда он с небольшой свитой проезжал через Баниасский лес, на него напал отряд Фарук-шаха. Больной юноша упал с лошади, та убежала, и Фарук-шах уже предвкушал взятие в плен короля франков, но тут на пути его воинов встал верный коннетабль Балдуина Онфруа II Торонский. Закрыв своим телом короля, он отбивался от наседавших на него сарацин, пока другие рыцари не подоспели к нему на помощь. Балдуин был спасен, но Онфруа II Торонский[50] получил в этой схватке смертельное ранение и вскоре скончался.

Не простив сарацинам этого случая, Балдуин решил дать решительное сражение Салах ад-Дину и одним ударом покончить с его армией. Для решения столь грандиозной задачи король заключил союз с Раймундом Триполийским, приведшим свою дружину из Триполи, а также с тамплиерами во главе с Одо де Сент-Аманом.

Эта битва произошла 10 июня 1179 года и вошла в историю как битва при Мадж-Аюне. Поначалу успех был явно на стороне франков. Атаковав с холмов стоявшую на берегу реки Литании армию Салах ад-Дина, рыцари и пехота легко разгромили передовые отряды противника и заставили его отступить.

Но затем, решив, что битва уже выиграна, франки потеряли бдительность. Рыцари поднялись передохнуть на возвышенность между Мадж-Аюном и Литанией, оставив пехоту внизу. Салах ад-Дин немедленно оценил сложившуюся ситуацию и дал приказ к атаке. Застигнутые врасплох крестоносцы побежали, а те, кто остался сражаться, были убиты или попали в плен. Среди них был и Одо де-Сент-Аман. По другой версии, Салах ад-Дин намеренно заманил рыцарей в ловушку, прибегнув к своей излюбленной с молодости тактике: заставил их слишком увлечься погоней и оторваться от пехоты.

Сам Балдуин IV вновь чудом избежал плена. Заметив, что король больше не в состоянии самостоятельно сесть на коня, один из телохранителей взвалил его на себя и сквозь толпу сражавшихся вынес в безопасное место.

Салах ад-Дин между тем не собирался останавливаться. Напротив, он спешил закрепить успех. 23 августа 1179 года он появился под стенами недавно отстроенной крепости Брод Иакова, или Ле-Шатле (Атерет), которую защищал гарнизон, состоявший всего из шестидесяти рыцарей-тамплиеров и 1500 пехотинцев-наемников. Еще несколько сотен жителей крепости составляли строители, кузнецы, оруженосцы и другие ремесленники.

Салах ад-Дин начал осаду с массированного обстрела замка из луков. Пока защитники крепости искали укрытие от града стрел, минёры мусульман выкопали тоннель к стене в северо-восточном углу фундамента и затем подожгли установленные в нем деревянные распорки. Как следствие тоннель осыпался, и крепостная стена просела под собственным весом. Однако первая попытка не удалась — франки смогли погасить огонь.

Когда пожар был потушен, минёры поспешили начать расширение и углубление подкопа. Балдуин, узнав об атаке, вызвал подкрепления из Иерусалима. Салах ад-Дин, немедленно получивший донесение об этом, стал еще больше торопить своих воинов подготовиться к лобовой атаке.

Гарнизон в ответ начал укреплять главные ворота крепости, но его сил было слишком мало, чтобы отразить массированную атаку вражеской армии. Вскоре после этого мусульмане снова зажгли огонь в тоннеле под замком и стена рухнула. 29 августа они вошли в крепость.

К 30 августа 1179 года сарацины разграбили замок и убили половину его защитников, включая всех рыцарей-храмовников, которым Салах ад-Дин велел отрубить головы — и в данном случае он строго следовал догмам ислама, предписывающим не щадить врагов, упорствующих в признании над собой власти «истинной веры». Сами по себе эти казни вроде бы подтверждают версию о том, что милосердие и благородство Салах ад-Дина носили напускной характер, скрывающий его истинную кровожадность. Но, повторим, есть немало примеров, свидетельствующих об обратном — очень многое зависело от того, какая из многих ипостасей Салах ад-Дина преобладала в данный момент. Кроме того, безусловно, главной целью этой акции было устрашение — чтобы добиться большей сговорчивости гарнизонов других франкских крепостей, и в этом смысле они были продиктованы жестоким расчетом.

В тот же день, 30 августа, менее чем через неделю после вызова подкреплений, Балдуин IV с армией отправился к Броду Иакова, но на месте крепости застал лишь пепелище и отдал приказ отступить в Тверию.

Спустя сутки Салах ад-Дин вернулся и велел снести до основания все укрепления Ле-Шатле.

Впрочем, как вскоре выяснилось, мусульманская армия рано торжествовала победу. Брошенные в колодцы или просто сложенные в кучи сотни трупов начали быстро разлагаться на августовской жаре, и в армии Салах ад-Дина вспыхнула эпидемия то ли чумы, то ли какого-либо другого заразного заболевания. Болезнь стала преследовать его армию по пятам, и Салах ад-Дин вынужден был задуматься о заключении перемирия.

Это предложение вполне устроило Балдуина IV — после серии поражений иерусалимское воинство нуждалось в серьезной передышке.

* * *

Однако отнюдь не только эпидемия вынудила Салах ад-Дина пойти на перемирие с франками. В не меньшей, а возможно, в куда большей степени его волновала ситуация в Сирии.

Еще в декабре 1177 года сын Нур ад-Дина аль-Малик ас-Салих вступил в сговор с франками и велел казнить своего опекуна евнуха Гумуштикина, отказавшегося передать в руки крестоносцев крайне важный для них приграничный замок Харим (Харенк).

Но юному правителю Алеппо становилось все труднее управляться с эмирами, многие из которых уже почти открыто поддерживали Салах ад-Дина. 6 июня 1180 года правитель крепости Тэл-Халид эмир Кылыч Изз ад-Дин восстал против аль-Малика ас-Салиха. Не успел молодой правитель подавить мятеж, как 29 июня из Мосула пришло известие о смерти его двоюродного брата Сейф ад-Дина, правителя Мосула, которого сменил на троне его родной брат Масуд Изз ад-Дин.

Салах ад-Дин тем временем заключил союз с правителем Рума, сельджукским султаном Кылыч Арсланом II, и вместе с ним выступил против барона Малой Армении Рубена II. Нанеся поражение последнему, 2 октября 1180 года союзники подписали на берегу Синжа (притока Евфрата) соглашение «о мире всем жителям Востока», означавшее на самом деле договор о взаимопомощи и разделе сфер влияния.

Этот договор позволял Кылыч Арслану сосредоточиться на выяснении отношений с Византией, а значит, Салах ад-Дин мог быть уверен, что византийцы будут слишком заняты, чтобы прийти на помощь Иерусалимскому королевству, даже если оно их об этом сильно попросит, а они этого захотят.

18 ноября 1181 года в Алеппо внезапно от сильных желудочных колик в возрасте девятнадцати лет скончался сын Нур ад-Дина аль-Малик ас-Салих. Некоторые историки не исключают, что он был отравлен, но имя Салах ад-Дина в качестве возможного инициатора этого отравления нигде не упоминается. Своим наследником аль-Малик ас-Салих назвал своего кузена, правителя Мосула Масуда Изз ад-Дина. Если учесть ту ненависть, которую покойный питал к Салах ад-Дину, считая того предателем отца и узурпатором, то это был вполне логичный шаг. Объединение Алеппо и Мосула под властью одного человека, как это было во времена Нур ад-Дина, усиливало возможность сопротивления тому, кто называл себя «правителем Египта и Сирии». Таким образом, у Масуда Изз ад-Дина появлялся шанс отбить Дамаск, которым в те дни правил племянник Салах ад-Дина Фарук-шах, и попытаться восстановить былое величие Зенгидов.

Воодушевленный этой перспективой, Масуд Изз ад-Дин поспешил в Алеппо и в начале декабря уже принимал присягу у эмиров города. Однако очень скоро Изз ад-Дин, видимо, не обладавший достаточной харизмой, умом и жесткостью, понял, что вместе с властью приобрел и постоянную головную боль. Те же эмиры, которые подмяли под себя покойного ас-Салиха, теперь пытались сделать то же самое и с ним, сводя его с ума своими непомерными требованиями новых поместий и денег. Но главное заключалось в том, что он панически боялся Салах ад-Дина, понимая, что тот не откажется от своих притязаний на Алеппо, и после смерти прямого наследника Нур ад-Дина предъявит претензии на город.

В феврале 1182 года Масуд Изз ад-Дин попытался укрепить свои позиции, женившись на матери аль-Малика ас-Салиха, то есть вдове Нур ад-Дина, но, судя по всему, это не помогло. Спустя две недели после свадьбы Масуд Изз ад-Дин обратился к своему брату Имад ад-Дину с предложением поменять Алеппо на пусть не такой богатый, но куда менее опасный Синджар.

Вот так и вышло, что 19 мая 1182 года Имад ад-Дин вступил в Алеппо на правах законного правителя.

* * *

Известие о кончине аль-Малика ас-Салиха застало Салах ад-Дина в Египте, а спустя еще неделю с небольшим из Дамаска пришла весть о скоропостижной смерти Фарук-шаха, и таким образом главный оплот власти Салах ад-Дина в Сирии остался без правителя. В этой ситуации, прояви Масуд Изз ад-Дин достаточно ума, мужества и воли к власти, он мог бы объединить вокруг себя эмиров Сирии и взять Дамаск — даже не обращаясь за помощью к франкам.

И хотя, как уже было сказано, Изз ад-Дин всеми вышеназванными качествами не обладал, Салах ад-Дин, просчитав возможность такого развития событий, решил направиться в Дамаск, заодно потрепав по дороге франков — чтобы не дать им возможности объединиться со своими врагами в Сирии. Сложившаяся ситуация это позволяла, так как (об этом будет сказано чуть позже) заключенное с Балдуином IV перемирие к тому времени уже было грубо нарушено христианской стороной, и Салах ад-Дин с полным правом не считал себя связанным никакими обязательствами.

На этот раз султан двинулся в Дамаск через Бейрут, используя для этого как сухопутные силы, так и военные корабли.

* * *

Здесь следует снова остановиться и заметить, что военный и организаторский гений Салах ад-Дина проявился и в том, что одним из первых арабских полководцев он оценил всю значимость военного флота и решил возродить некогда мощный, насчитывавший не менее ста боевых кораблей флот Фатимидов.

«Во-первых, — отмечает В. Васильцов, — египетский султан создал специальный административный орган — диван по делам военно-морского флота, известный под названием «диван ал-устуль» (диван флота). О том, кто возглавлял это ведомство в 1176 году (579 хиджры), ничего не известно, кроме того, что это был один из приближенных, верных султану людей и что Салах ад-Дин издал предписание правителям всех областей Сирии и Египта выполнять все, что он потребует для обеспечения флота. В 1191 году Салах ад-Дин «передал этот диван своему брату Малику Адилю Абу Бакру Мухаммаду ибн Айюбу. А инспектором и секретарем его был назначен Сафи ад-Дин Абдаллах ибн Али ибн Шукр»[51].

В распоряжение этого, как его назвали бы сегодня, министерства военно-морского флота был отдан город Файюм с его окрестностями. В задачи министерства входило снабжение флота и его строительство, а также снабжение судоверфей всем тем, что требовалось для строительства, то есть оборудованием, строительными материалами и пр.

Салах ад-Дин выделял для этого дивана значительные суммы, получая их из окрестностей Файюма, военного имущества, выручки от продажи соды, которая достигала в это время восьми тысяч динаров в год, а также закята[52], сумма которого превышала 50 тысяч динаров, платы за наем кораблей дивана и ряда других источников.

Во-вторых, Салах ад-Дин повелел для постройки кораблей использовать ресурсы не только самого Египта, но и Сирии, откуда вывозились железо, добываемое близ Бейрута, кедр и итальянская (или каменная) сосна, которые произрастали в горах Ливана. Для закупки древесины, железа, воска был заключен ряд торговых соглашений с итальянскими республиками. Также в Александрии существовал диван, известный под названием «ал-матджар ас-султани», для приобретения различных товаров, ввозимых в Египет и необходимых для армии и флота, как то: древесина, железо, шерсть, ткани…

Немало сил и времени Салах ад-Дин уделял также сооружению оборонительного пояса на побережье, который включал в себя маяки, диббаны (наблюдательные пункты), сторожевые вышки и пр., от гарнизонов которых требовалось «проявление усердия в защите побережья и портов».

В случае приближения противника охрана должна была разжигать огни на маяках и дозорных башнях, если это было ночью, а днем — подавать сигнал дымом. Также использовались звуковые сигналы: барабанный бой и звуки сигнальных рогов. Правда, чаще для оповещения о положении, численности, национальности противника использовались дымовые сигналы и огонь. К сожалению, как именно передавались эти данные, неизвестно, но благодаря этой системе оповещения через «одну ночь или один день» в Каире уже могли знать о совершенном нападении.

Помимо этого шло укрепление таких морских портов, как Александрия, Дамьетта, Тиннис: строились мощные стены, башни и выкапывались рвы, при этом Салах ад-Дин лично старался следить за ходом работ.

Наконец, особое внимание Салах ад-Дин уделял боевому духу и материальному благосостоянию моряков. Так, им было повышено денежное довольствие, при этом «динар для флота отныне составлял три четверти обыкновенного, тогда как ранее — пять восьмых. Боевой же дух воинов, подготовка их к выполнению священной обязанности джихада осуществлялись при помощи многочисленных учебных заведений, основанных в Сирии и Египте»[53].

Таким образом, к тому времени, о котором идет речь, Салах ад-Дин уже обладал великолепным флотом, и потому ему не составило труда осадить Бейрут как с суши, так и с моря[54]. Однако Балдуин IV тут же собрал свой флот и подоспел к городу прежде, чем египетская армия смогла подготовиться к решающему штурму. Так как задерживаться у Бейрута никак не входило в планы Салах ад-Дина, то он снял осаду и продолжил свой путь в Дамаск.

В июне 1182 года он уже был в Дамаске и внимательно выслушивал сообщения эмиров и резидентов своей разведки в различных городах Сирии о том, что происходит в стране. Из докладов следовало, что многие местные царьки, и в первую очередь правители Мосула, отнюдь не смирились с его намерением объединить Египет и Сирию. Они вновь стали сколачивать свою коалицию, а также опять обратились за помощью к франкам.

Сирийские эмиры выразили готовность уплатить Балдуину IV в обмен на поддержку 10 тысяч динаров и вдобавок передать ему все недавно отнятые у франков крепости на границе с Дамаском — Баниас, Торон и Хабис-Джалдак.

Для Салах ад-Дина это означало только одно: ему надо успеть прежде, чем эта коалиция будет создана и сможет эффективно противостоять его армии.

Поэтому уже в начале осени Салах ад-Дин вышел с армией из Дамаска в Алеппо. Пробыв под его стенами всего три дня, он двинулся в сторону Мосула, без особого труда взяв по дороге несколько городов, включая Эдессу, Насибин и Саруж, а 10 ноября 1182 года оказался под стенами Мосула.

К этому времени правители Мосула уже отправили послов к великому атабеку Азербайджана Мухаммеду Джахану Пехлевану с просьбой о помощи. Но Пехлеван, обладавший огромной по тем временам армией, сам был одержим идеей подмять под себя весь Средний Восток и потому обусловил помощь полным подчинением ему Мосула. Разумеется, это требование было отвергнуто, и мосульцы решили защищать себя своими силами.

И снова, оценив по достоинству укрепления города, Салах ад-Дин, следуя своей обычной тактике, решил не тратить силы и время на штурм. Спустя всего несколько дней, возможно, опасаясь подхода крестоносцев, он снял осаду Мосула и двинулся на союзные ему города, чтобы разбить созданную против него коалицию.

15 декабря 1182 года он осадил Синджар и спустя месяц с небольшим взял его штурмом. Но взял лишь для того, чтобы вновь продемонстрировать свое милосердие по отношению к поверженному врагу: правителю Синджара Шараф ад-Дину было разрешено беспрепятственно покинуть город, а остатки его армии были под эскортом препровождены в Мосул. Новым правителем Синджара Салах ад-Дин назначил Таки ад-Дина.

Война между Салах ад-Дином и отвергающей его претензии на власть коалицией эмиров продолжалась еще больше полугода. После того как коалиция была укреплена за счет присоединившегося к ней эмира Хилата Шах-Армена, в Мосуле и Алеппо появилась надежда на победу, но вскоре она рассеялась — быстро оценив соотношение сил, Шах-Армен предложил вступить в переговоры с Салах ад-Дином, а когда они завершились неудачей, отступил в свою страну.

Тем временем правитель Алеппо Зенги II Имад ад-Дин решил попытать военного счастья. Он сумел захватить и стереть с лица земли несколько мелких крепостей, жители которых выражали лояльность Салах ад-Дину. Последний в ответ взял большой город Амиду[55] и стал медленно, но верно сжимать кольцо вокруг своих противников.

Наконец, после успешного взятия крепости Тель-Ха-лид 17 мая 1183 года Салах ад-Дин решил, что пришло время снова двинуться на Алеппо.

То, что произошло дальше, напоминает фантасмагорию, и попытки объяснить эти события лишь усталостью Имад ад-Дина как от войны с более могущественным противником, так и от претензий своих эмиров, звучат, мягко говоря, не очень убедительно. Но факт остается фактом: Имад ад-Дин вступил в тайные переговоры с Салах ад-Дином о сдаче Алеппо за спиной своей армии и своего ближайшего окружения.

Вскоре они пришли к соглашению, по которому Салах ад-Дин должен был в обмен на Алеппо пожаловать Имад ад-Дину значительные земли в других областях Сирии, после чего недавние враги, как это часто бывает на Востоке, объявили себя лучшими друзьями.

Вот как повествует о последовавших затем событиях верный биограф «освободителя Иерусалима» Баха ад-Дин:

«Когда дело было решено, и новость распространилась, солдаты потребовали объяснений от Имад ад-Дина. Он подтвердил, что дело обстоит именно таким образом, и посоветовал им также вступить в переговоры. На переговоры о своей участи и участи населения Алеппо они направили к султану Изз ад-Дина Журдика ан-Нури (одного из мамлюков Нур ад-Дина) и Зейн ад-Дина. Послы имели беседу с султаном, продолжавшуюся до самой ночи, и добились таких условий для гарнизона и населения, которые султан поклялся выполнить.

Это случилось в 17-й день месяца сафар (11 июня 1183 года). Затем гарнизон вышел из города, предоставив себя в распоряжение султана, остававшегося в своем лагере на Мейдан-ал-Ахдар (Зеленой Равнине), а с ними явились и городские старейшины. Султан облачил их в почетные одежды и всех успокоил. Имад ад-Дин остался в крепости улаживать свои дела и упаковывать свои сокровища и другое имущество. Тем временем султан жил в лагере на Мейдан ал-Ахдар; и там, в 23-й день месяца сафар, от полученной ранее раны скончался его брат Таж ал-Мулук. Султан был в великом горе от этой потери и в тот день сидел в своем шатре, принимая соболезнования своих офицеров. Тогда же к нему приехал и Имад ад-Дин, пожелавший разделить горе султана и утешить его. Султан уладил с ним различные дела, поместил его в своем собственном шатре, одарил [роскошными] подарками, в том числе и несколькими прекрасными конями; он также облачил в почетные одежды великое множество вождей, явившихся в свите его гостя. В тот же день Имад ад-Дин выехал в Кара-Хисар, направляясь в Синджар. Султан был исполнен радости по поводу успеха своих планов и отправился в замок, где Хусам ад-Дин Туман устроил для него великолепный пир. Этот офицер остался, чтобы собрать различные вещи, оставленные Имад ад-Дином. Султан отправил солдат на овладение Харимом, а так как тамошний наместник чинил препятствия, желая затянуть время, гарнизон послал своих представителей к султану и заключил с ним договор, скрепленный его клятвой. Затем Садах ад-Дин направился в Харим и прибыл туда в 29-й день месяца сафар. Овладев городом, он оставался там в течение двух дней, чтобы реорганизовать управление; назначил наместником Ибрахима ибн Ширбу, а затем вернулся в Алеппо, прибыв туда в 3-й день месяца раби I. Его войску было разрешено разойтись по домам, тогда как сам он остался в Алеппо, занимаясь созданием нового правительства и решением городских дел» (Ч. 2. Гл. 23. С. 105–106).

Таким образом, 12 июня 1183 года владыка Египта и Дамаска присоединил к своим владениям Алеппо, этот ключевой город Сирии. Обратим внимание: все снова произошло без всяких потерь, почти без применения оружия, подтверждая истину о том, что лучшая война — это та, которой удалось избежать.

Теперь, после того, как под его властью оказалась практически вся Сирия, кольцо вокруг Иерусалимского королевства сомкнулось, и Салах ад-Дин мог приступить к реализации дела всей своей жизни — нанесению сокрушительного удара по крестоносцам и изгнанию их с «территории ислама». Тем более что формальный повод для объявления войны неверным у него был. Да и, скажем честно, не только формальный.

Глава девятая

БИТВА ЗА КРАК

Человека, который дал Салах ад-Дину непосредственный повод для новой войны и, по сути дела, стал виновником будущего падения христианского Иерусалима, историки характеризуют по-разному, но в целом одинаково. Одни называют его «мерзавцем номер один на Ближнем Востоке», другие — «бароном с большой дороги», третьи «беспардонным авантюристом», четвертые просто «бандитом», но суть, как понимает читатель, от этого не меняется. Все они сходятся во мнении, что Рено Шатильонский, он же Рено де Шатильон, он же, как называли его мусульмане, Рено Арнаут, или «принц Арнаутский» (1125–1187), имел весьма своеобразные представления о чести и совести, если имел их вообще. Вместе с тем он, как мы еще увидим, был истовым христианином и ярым врагом мусульман, чем и объяснялись многие из тьмы его неблаговидных поступков.

Первые упоминания о Рено де Шатийоне в европейских и мусульманских хрониках относятся к 1148–1149 годам, когда он принял участие в набеге Раймунда де Пуатье на Алеппо, геройски проявил себя в схватке с армией Нур ад-Дина и даже ненадолго попал к нему в плен. Возможно, именно эта репутация героя и мученика вместе с весьма импозантной внешностью помогла Рено сначала обольстить вдову погибшего де Пуатье, а затем, вступив с ней в брак, в 1153 году стать князем Антиохийским. О том, что это был за человек, свидетельствует хотя бы то, что в ответ на критику в его адрес со стороны патриарха Антиохийского Рено велел раздеть старика, обмазать его медом и выставить на растерзание слепням и осам.

В 1156 году Рено неожиданно напал на армянское Киликийское царство и разорил многие его города. Затем в течение многих лет он регулярно совершал разбойничьи вылазки на караваны мусульманских купцов, избрав в качестве своей любимой резиденции неприступную крепость Крак-де-Моав, или же, как она называлась мусульманами, Аль-Керак.

В 1160 году во время одного из набегов Рено де Ша-тийон попал в устроенную сарацинами засаду, был взят в плен, из которого был выкуплен лишь в 1176 году. Несмотря на то что обращались с ним в плену хорошо, барон вышел из плена, ненавидя всех — от Салах ад-Дина до своих христианских братьев, бросивших его на произвол судьбы.

В Антиохию он после своего освобождения так и не вернулся, а засел в Крак-де-Моав, возобновив набеги на мусульман. В 1177 году, придя на помощь юному Балдуину IV под Рамле, Рено де Шатийон, по общему признанию, сыграл одну из решающих ролей в разгроме Салах ад-Дина в том сражении.

Но именно Рено де Шатийон в 1180 году нарушил заключенное между Балдуином и Салах ад-Дином перемирие, чем и дал последнему повод для новой войны. Глубокий рейд Рено в Сирию в 1181 году и стал причиной похода Салах ад-Дина на Бейрут.

В 1182 году Рено пустился в следующую авантюру и напал на некогда отбитый Салах ад-Дином город Эйлат. Здесь он приступил к строительству флота с целью пограбить берега Аравии и добраться до священной для мусульман Мекки. Ему это почти удалось: вместе с пиратами Красного моря дружина Рено атаковала Ябну, порт около Медины, а затем почти вплотную подошла к Мекке, потопив по дороге судно с паломниками. Кончилось дело тем, что брат Салах ад-Дина аль-Адель разбил флотилию Рено, и тот вернулся в свой Крак несолоно хлебавши. Те же его воины, которые попали в плен, были доставлены в Мекку и публично обезглавлены. А Рено тем временем снова продолжил грабить караваны.

Терпение (или, наоборот, нетерпение использовать это как повод для войны) Салах ад-Дина было на исходе, и он потребовал от Балдуина соблюдать условия перемирия, наказать их нарушителя и вернуть награбленную тем добычу. Но в том-то и заключалось дело, что Балдуин был бессилен хоть как-то повлиять на «франкского бедуина», как называл Рено Шатильонского великий апологет Крестовых походов историк Рене Груссе.

«Принц Арнаутский» выполнить требование короля отказался, мотивировав это тем, что договоры с сарацинами не имеют силы. После чего Салах ад-Дин решил, что теперь руки у него развязаны, и никто не сможет упрекнуть его в том, что он первым нарушил перемирие.

Султан Египта и Сирии начал с того, что взял в плен 1676 человек, выживших в результате крушения у берегов Египта судна, шедшего из Апулии в Иерусалимское королевство (всего на его борту было 2500 пассажиров).

Осенью 1183 года, спустя несколько месяцев после покорения Алеппо, Салах ад-Дин начал новый поход в Галилею и Трансиорданию. Слухи о том, что мусульмане идут мстить за бесчинства Рено де Шатийона, мгновенно распространились среди местного христианского населения, и оно в ужасе бежало, бросив свои жилища и имущество. Так что неудивительно, что, войдя в опустевшие деревни, воины Салах ад-Дина стали первым делом осматривать и грабить пустые дома. 29 сентября он занял Бейт-Шеан (Бей-сан), затем захватил замки Форбеле и два замка с одним и тем же названием — Герен.

Сам Салах ад-Дин расположился со своей гвардией у родника Айн-Шалут (Тубания) и выслал на разведку «нурию» (то есть отряд, который когда-то подчинялся Нур ад-Дину). Спустя несколько часов аскары «нурии» столкнулись с большим отрядом, направлявшимся на помощь Рено де Шатийону. Высылая эту подмогу, иерусалимские бароны исходили, во-первых, из того, что хотя Рено, конечно, сукин сын, но он все-таки свой сукин сын, а его подданные и воины — христиане, которых негоже бросать в беде. Во-вторых, они понимали все стратегическое значение Крака, потеря которого означала окончательную потерю контроля над дорогой, соединяющей Святую землю с Египтом.

Когда прибывший в лагерь Салах ад-Дина боец сообщил о столкновении с отрядом франков, туда было немедленно выслано подкрепление. В результате в ходе сражении христиане потеряли сотни человек, еще более сотни было взято в плен, и при этом был убит всего один боец Салах ад-Дина.

Победа была полной, но на следующий день крестоносцы решили взять реванш. Большой отряд, состоящий из пехоты и рыцарей, сначала легко отбил атаку мусульманской конницы, а затем методично, не обращая внимания на попытки Салах ад-Дина притворно отступить и заманить их в ловушку, двинулся в сторону сарацинского лагеря и занял выгодную позицию у Айн-Шалута. Здесь франки засели в оборону, укрывшись за вырытыми рвами от мусульманской конницы. Последней теперь не оставалось ничего другого, как вслепую обстреливать противника из луков — идти в смертоносную атаку и терять людей Салах ад-Дин не хотел. Таким образом, две армии остановились, оценивая силы друг друга, и ни одна не желала первой начинать сражение. Но очень скоро в лагере крестоносцев начался голод и запахло бунтом. Бароны отказывались вести своих людей в бой, и мусульмане воспользовались этим, чтобы осуществить рейды в Назарет и Мон-Фавор и основательно их разграбить.

Наконец франки окончательно решили отступать. Салах ад-Дин бросился было за ними, но затем прислушался к эмирам, напоминавшим, что припасы его армии тоже на исходе, и отказался от преследования.

В целом он мог считать эту кампанию успешной: противник понес куда более тяжелые потери, чем «воины ислама», а кроме того, разрушение Форбеле, Герена и Бейсана делало дорогу на Крак почти свободной. Теперь Салах ад-Дин жаждал проникнуть в самое логово «барона с большой дороги». При этом он прекрасно понимал, что взять эту неприступную крепость будет нелегко.

* * *

Осознавая всю сложность поставленной перед собой задачи, Салах ад-Дин направил письмо назначенному им правителем Египта брату аль-Малику аль-Адилю с призывом выступить на подмогу и соединиться в окрестностях Крака-де-Моав. Аль-Адиль поспешил выполнить приказ брата, и 22 ноября 1183 года две части мусульманской армии — египетская и сирийская — встретились.

Но и в Иерусалиме внимательно следили за всеми перемещениями сарацин, и когда стало известно, что их объединенная армия подходит к Краку, Балдуин IV немедленно направил туда подкрепление, составлявшее едва ли не всю армию Иерусалимского королевства во главе с Раймундом Триполийским.

Салах ад-Дин начал вести осаду и готовить штурм Крака по всем правилам: вокруг стен города установили катапульты, которые постоянно забрасывали защитников и жителей крепости огромными каменными глыбами. Как раз в эти напряженные дни в Краке готовилась свадьба пасынка Рено юного Онфруа IV Торонского и девятилетней (!!!) дочери покойного короля Амори I Изабеллы. Мать Онфруа решила вступить в переговоры с Салах ад-Дином и стала умолять его не портить молодым праздник. Салах ад-Дин в ответ попросил показать ему башню, где будут проходить венчание и первая брачная ночь, и велел своим «ракетчикам» прекратить обстрел этого сектора города. В ответ, согласно легенде, Салах ад-Дину были присланы фрукты и сладости со свадебного стола.

Известие о приближении к Краку армии во главе с Раймундом Триполийским не на шутку встревожило Салах ад-Дина — он опасался, что пока он с братом осаждает Крак, крестоносцы могут прорваться в Египет, и в спешном порядке отправил туда племянника Таки ад-Дина — налаживать оборону границы. 3 декабря 1183 года Раймунд подошел к Краку, и на следующий день, не желая оказаться зажатым между бойцами Рено и пришедшими ему на подмогу рыцарями, султан дал приказ отступать.

Некоторые европейские историки расценивают это отступление Салах ад-Дина как его поражение, не учитывая всей разницы в понимании целей, правил ведения и итогов войны в исламском и христианском обществе. С точки зрения ислама победа в одной отдельно взятой битве стоит немного; главное — это окончательная победа в войне, а путь к победе может пролегать и через тактические поражения.

Причем фактор времени в войне с этой точки зрения имеет первостепенное значение: выигрывает не тот, кто как можно быстрее стремится к победе, а тот, кто умеет ждать, лавируя, отступая, но не отказываясь от поставленной цели. А отказываться Салах ад-Дин и не думал. Будучи глубоко верующим мусульманином, он пытался увидеть во всем происходящем волю Всевышнего и разгадать ее. Свою неудачу у Крака-де-Моав он, видимо, объяснял тем, что в свое время, когда он впервые осадил эту крепость и Нур ад-Дин Зенги вышел ему навстречу с подмогой, он сам снял осаду, чтобы не встречаться с тем, кто тогда считался его повелителем. Теперь, дескать, Аллах наказал его за ту двойную игру, которую он повел с Нур ад-Дином. В то же время Салах ад-Дин уверовал, что в тот день, когда Аллах предаст в его руки логово Рено де Шатийона, это будет Его знаком, что время власти франков над Святой землей подошло к концу, и вскоре в его руки будет предан и Иерусалим.

Это было также верно и с чисто стратегической точки зрения — ведь именно Крак и еще несколько менее мощных крепостей стояли на страже пути из Египта в сердце Иерусалимского королевства.

Но тут на Салах ад-Дина навалились внутренние проблемы, отвлекшие его на какое-то время от активных действий против крестоносцев.

* * *

Пришло время признать, что мы крайне мало знаем о личной жизни Салах ад-Дина. Тайны гарема султана не подлежали разглашению, и потому нам неизвестно ни точное число его жен и наложниц, ни, по большому счету, то, сколько именно у него было детей, хотя некоторые источники называют такие цифры — 16 сыновей и одна дочь.

Мусульманские историки упоминают лишь об одном его браке — с вдовой Нур ад-Дина, дочерью Унура, но этот брак носил чисто политический характер и был заключен, лишь чтобы подчеркнуть преемственность и законность власти султана над Дамаском и Алеппо. Авторы беллетристических биографий Салах ад-Дина — как западноевропейские, так и арабские — часто, чтобы увлечь читателя, пытались изобразить жизнь его гарема и воссоздать образы его обитательниц, но все это — не более чем домыслы.

По всей видимости, Салах ад-Дин женился вскоре после переезда в Египет, и четыре его старших сына — аль-Афдал, аль-Азиз, аз-Захир и аз-Зафир — родились в 1171–1173 годах. Не исключено, что для укрепления своего положения он взял в жены одну из вдов покойного халифа аль-Адида или даже просто присвоил себе весь его гарем. Но подтвердить или опровергнуть это невозможно, так как история не сохранила имени даже его первой жены.

Зато история донесла до нас имена братьев, племянников и сыновей Салах ад-Дина, которым, как мы уже видели, он не раз делегировал свои властные полномочия и поручал весьма ответственные военные миссии. Но к 1183–1185 годам, о которых идет речь, по меньшей мере двое из сыновей Салах ад-Дина — аль-Малик аз-Захир и аль-Малик аль-Азиз — по меркам того времени считались почти совершеннолетними и явно хотели вкусить всю сладость плодов власти. Характеризуя аль-Малика аз-Захира как любимого сына Салах ад-Дина, Баха ад-Дин отмечает, что ему были свойственны «высокие помыслы, ясность суждений, высокий ум, честность и добродетельный образ жизни». Однако речь в данном случае идет, скорее, о чрезмерной лести, которая была так свойственна придворным историкам, а отнюдь не о реальных добродетелях подростка.

Во всяком случае, когда сразу после снятия осады с Кра-ка-де-Моав Салах ад-Дин вернулся в Сирию и встал вопрос о том, кому передать управление Алеппо, аль-Малик аз-За-хир, бывший еще совсем мальчиком, попытался претендовать на эту роль. Султан в ответ велел сыну оставаться с ним в Дамаске, а эмиром Алеппо назначил уже не раз упоминавшегося здесь своего 39-летнего брата аль-Адиля.

Это решение Салах ад-Дина, как отмечает Баха ад-Дин, породило у юного принца недовольство отцом, а возможно, и злобу. Салах ад-Дин, безусловно, это заметил, но как раз пока сын был лишен какой-либо реальной власти, у него не было никаких оснований опасаться этой злобы. В своих же кадровых назначениях он оставался верным принципам покойного дяди Ширкуха: делиться властью надо с близкими родственниками, но из последних выбирать самого достойного.

Таким образом, оставив в Алеппо аль-Адиля, Салах адДин вместе со старшим сыном в начале февраля 1184 года вернулся в Дамаск, куда уже направлялась делегация посланников багдадского халифа и Мосула, чтобы урегулировать вопрос о претензиях Салах ад-Дина на этот город и, по существу, на весь север современного Ирака.

Салах ад-Дин принял посольство со всеми полагающимися почестями, но переговоры, тянувшиеся почти месяц, в итоге зашли в тупик: Салах ад-Дин требовал, чтобы правители окружающих Мосул городов сами решали, кого им считать своим властелином — Салах ад-Дина или султана Мосула Изад ад-Дина, но мосульцы ответили на это категорическим отказом.

В это время вновь подоспели известия о новых бесчинствах Рено де Шатийона. Явно не придав значения ни недавнему рейду Салах ад-Дина к Краку, ни проявленному тем благородству во время свадьбы его пасынка, правитель Трансиордании вновь принялся грабить караваны арабских купцов, и урезонить его со стороны Иерусалимского королевства было, увы, некому. Таким образом, у Салах ад-Дина не осталось никакого другого выхода, кроме как начать готовиться к новому походу на Крак-де-Моав.

На этот раз он решил двинуть на Крак куда более мощную армию и в мае 1184 года разослал всем эмирам Египта, Сирии и Ирака послания с призывом присоединиться к его войску. Первые отряды, готовые встать под его знамена, стали прибывать в Дамаск еще в конце мая — начале июня. Каждому прибывшему Салах ад-Дин оказывал великие почести и щедро одаривал из своей казны, зная, что только таким образом можно купить их преданность.

Подготовка военной экспедиции в итоге затянулась до июля. Тому было три причины. Во-первых, надо было дождаться подхода Таки ад-Дина, без армии, а также огромной казны, которую он должен был привезти с собой из Египта, начинать войну было немыслимо. Во-вторых, надо было провести хотя бы начальное обучение воинскому искусству новобранцев, выработать у них навыки действий в строю, умение распознавать систему приказов посредством звуков труб и барабанов и приучить беспрекословно подчиняться этим приказам. В-третьих, летом 1184 года Салах ад-Дин впервые серьезно заболел и почти десять дней провел в постели. Правда, едва почувствовав себя лучше, он тут же с удвоенной энергией приступил к подготовке армии.

Таки ад-Дин прибыл в Сирию 30 июля. Почти сразу после этого Салах ад-Дин дал приказ выступать, и уже 13 августа Крак-де-Моав оказался в плотной осаде. Вокруг крепости снова стали выстраиваться баллисты для пролома ее стен, но история повторилась. В Иерусалиме понимали всю опасность падения Крака, и хотя Балдуин IV уже был прикован к постели и не был в состоянии править, он все же отдал приказ Раймунду Триполийскому собрать как можно больше пехоты и рыцарей и выступить на подмогу Рено де Шатийону.

Когда разведчики донесли Салах ад-Дину о приближении франков, он задумался. С одной стороны, имевшиеся у него силы позволяли выйти навстречу врагу и встретить его лицом к лицу, и поначалу он, видимо, так и хотел сделать. Он велел своей армии чуть отодвинуться от осажденного Крака и занять выгодную позицию возле деревни Маайн. Крестоносцы, в свою очередь, сделали привал неподалеку от Аль-Валиха. Казалось, еще немного — и две армии сойдутся, но в тот момент, когда Раймунд Триполийский двинулся в сторону Крака… Салах ад-Дин стал отходить, отдав приказ одному из отрядов для вида начать преследовать противника и слегка потревожить его арьергард.

И снова европейские и арабские историки (причем как средневековые, так и современные) расходятся в оценке этих событий. Если первые в подавляющем большинстве расценивают второй поход Салах ад-Дина на Крак как его «полный провал» и воздают должное в этом эпизоде военным и организаторским способностям Раймунда Триполийского, то вторые называют эту экспедицию «триумфом» Салах ад-Дина.

Причем, как это часто бывает, обе точки зрения вполне имеют право на существование. Предотвратив штурм и захват Крака, Раймунд Триполийский, по мнению европейцев, на несколько лет отвел от Иерусалимского королевства угрозу падения, дал стране, переживавшей не лучшие времена, столь необходимую передышку, и это, вне сомнения, было значительным достижением. Поняв, что в ближайшее время франков ему не одолеть, Салах ад-Дин поспешил заключить с ними в 1185 году очередное перемирие.

Однако авторы такой трактовки забывают, а точнее, не хотят помнить о том, какой ценой досталась эта передышка. Между тем вся правда заключается в том, что Салах ад-Дин отнюдь не отвел свою армию той же дорогой обратно к Дамаску, что и в самом деле было бы отступлением. Нет, будучи одним из самых выдающихся стратегов — именно стратегов! — своего времени, он мгновенно осознал, что, бросив все свои силы на Западный берег Иордана, к Краку-де-Моав, крестоносцы оставили практически беззащитной Самарию. И именно туда он и повел свою армию.

Здесь он без особого труда взял Наблус, он же Шхем — город, возле которого находится гробница его библейского тезки Иосифа. Правда, возвышавшийся посреди Наблуса замок остался стоять, но Салах ад-Дин не стал тратить на него время и двинулся дальше — на Дженин, Себастию, Гран-Герен, беря и опустошая эти города один за другим. Местное христианское население либо в панике бежало, либо было захвачено в плен. Хлеб на полях собирать было некому, а если учесть, что за год до этого была почти опустошена Галилея, и собрать в этой области урожай и сделать запасы не удалось, то становится понятно, что на Иерусалимское королевство надвигался голод; оно находилось на грани истощения.

Таким образом, неудивительно, что Салах ад-Дин вступил в субботу, 15 сентября 1184 года, в Дамаск как триумфатор, под восторженные крики толпы, осыпавшей его солдат цветами и рисовыми зернами. Сам султан ехал впереди войска. По правую руку от него ехал его брат аль-Малик аль-Адиль, а по левую Нур ад-Дин ибн Кара-Аслан — сельджукский правитель, одним из первых откликнувшийся на его зов о сборе исламской коалиции.

О том, что рейд Салах ад-Дина на франков во всем мусульманском мире был однозначно воспринят как победа, свидетельствует и то, что вскоре багдадский халиф прислал самому Салах ад-Дину, его брату аль-Адилю и его кузену Мухаммаду ибн Ширкуху Насир ад-Дину почетные одежды — награду, заменявшую в исламском мире того времени ордена и медали. Но Салах ад-Дин остался верен себе и своим принципам скромности, передарив пожалованное ему одеяние Ибн Кара-Аслану, чем, естественно, снова снискал восхищение современников и добавил еще один камень в тщательно выстраиваемый им замок легенды о своем благородстве, скромности и бескорыстии. Именно таким он хотел остаться в веках, и, надо заметить, таким и остался.

Что же касается перемирия 1185 года, то оно, скорее, было продиктовано внутренними проблемами государства, для решения которых Салах ад-Дину важно было развязать себе руки и на какое-то время забыть о главном враге.

* * *

Так уж случилось, что в середине 1180-х годов Средний Восток начал быстро и верно погружаться в очередную смуту. Правитель Мосула Масуд Изз ад-Дин, воспользовавшись отсутствием Салах ад-Дина в Дамаске, решил подмять под себя окрестные города, эмиры которых поддерживали Салах ад-Дина. Последние запросили о помощи. Пришлось снова собирать армию из тех эмиров, которые могли подойти к Дамаску в самые короткие сроки, и уже 15 апреля 1185 года Салах ад-Дин направил к Мосулу первую группу своих войск во главе с энергичным Сейф ад-Дином. Сам он выступил в поход только в мае — для любой военной экспедиции, как известно, требуются деньги, а их у Салах ад-Дина после того, как он щедро одарил участников похода в Трансиорданию и Самарию, не было. Правда, как сообщает Ибн аль-Асир, один из главных противников правителя Мосула, Зейн ад-Дин, пообещал султану помощь в 50 тысяч динаров, но когда Салах ад-Дин прибыл с армией в Харран, вассал Зейн ад-Дина и правитель крепости Харран (Карры) Музаффар ад-Дин сообщил, что его повелитель не сможет выполнить своего обещания.

Салах ад-Дин был в ярости — ведь это означало, что он не сможет выплатить армии обещанное жалованье, а он еще никогда не нарушал данного слова. В гневе он лишил Музаффар ад-Дина поста наместника Харрана и Эдессы и велел бросить его в темницу. Правда, спустя пять дней он понял, что Музаффар ад-Дин в этой истории совершенно ни при чем, велел освободить его, а затем, чтобы тот простил его от всего сердца, не только вернул все посты, но и осыпал почестями и подарками.

Тем временем в Харран прибыл посланник сельджукского султана Кылыч Арслана II, привезший весть о том, что против Салах ад-Дина собирается мощная коалиция правителей Востока, обеспокоенная его намерением подмять под себя не только Мосул, но и весь Ирак. Поняв, что надо спешить, Салах ад-Дин двинулся в сторону Мосула и разбил лагерь возле местечка Донейсер, расположенного неподалеку от города Мардин, находящегося на территории современной Турции.

Если читатель посмотрит на карту, то увидит, что этот марш приблизил Салах ад-Дина не только к Мосулу, но и к государству армен-шахов, их столице Хлату и к озеру Ван, неподалеку от которого жили его предки. Только зная это, можно понять, почему Салах ад-Дина так взволновало пришедшее из Хлата сообщение о смерти Армен-шаха Сукмана II.

Сукмана II на троне этого сельджуко-армянского государства сменил его верный мамлюк Бек-Тимур, однако правитель Азербайджана Пехлеван явно «положил глаз» на земли армен-шахов. Сознавая, что в одиночку против могущественного азербайджанского атабека ему не выстоять, Бек-Тимур запросил помощи у Салах ад-Дина (передовые отряды которого уже осаждали Мосул), обещая в обмен на поддержку стать его верным вассалом.

У Салах ад-Дина от этого предложения явно закружилась голова: он снова почувствовал себя избранником Аллаха, которому Тот, прежде чем сделать его победителем крестоносцев, уготовил судьбу правителя всего Востока — Египта, Сирии, Ирака, Армении, Азербайджана (большая часть территории которого в то время располагалась на территории Ирана).

Правда, когда Пехлеван узнал о переговорах нового правителя Армянского шахства с Салах ад-Дином, он поспешил предложить Бек-Тимуру мир, скрепив договор выдачей за него замуж одной из своих дочерей. После этого Бек-Тимур принес Салах ад-Дину свои извинения и прекратил переговоры, и султан Сирии и Египта снова сосредоточился на Мосуле, разбив лагерь в деревне Кафр-Зам-мар. Здесь его снова настигла некая тяжелая болезнь, но была ли то лихорадка, дизентерия или что-то еще — нам остается только гадать. Известно лишь, что, несмотря на обычную для этих мест ужасающую летнюю жару, Салах ад-Дин страдал от озноба, его била дрожь и мучила рвота. Некоторое время он крепился, настаивал на том, что будет продолжать обретаться, как все воины, в шатре, но затем силы совершенно оставили его, и Салах ад-Дин поддался уговорам придворных и согласился переехать во дворец в Харране. К тому времени он чувствовал себя настолько плохо, что уже не мог сесть на лошадь, и его перевозили в закрытом паланкине.

Это немедленно породило слухи о смерти Салах ад-Дина, которые тут же расползлись по всем окрестным городам и весям. Встревоженный этими сообщениями брат султана аль-Адиль, сообщает Баха ад-Дин, немедленно выслал из Алеппо в Харран собственных докторов. Баха ад-Дин не называет имена этих целителей, и нам остается лишь гадать, был ли среди них раввин Моше бен Маймон, он же Рамбам — один из величайших врачей и философов своего времени, знакомый европейцам под именем Маймонида (родился между 1135–1138, умер в 1204 году).

Некоторые еврейские и ряд арабских источников утверждают, что Маймонид на протяжении многих лет был личным врачом Салах ад-Дина и его жен, а затем с годами превратился и в его близкого друга, с которым султан любил вести долгие беседы на религиозные и философские темы. Есть версия, что Маймонид сопровождал Салах ад-Дина в целом ряде сражений 1187–1191 годов.

Имеется даже легенда о том, как английский король Ричард Львиное Сердце предложил Маймониду перейти к нему на службу, но тот отказался, мотивировав это тем, что христиане, с его точки зрения, являются язычниками, в то время как мусульмане верят в Истинного Единого Бога.

Но так это или нет — сказать трудно, так как у нас почти нет достоверных исторических источников о жизни Маймонида. Зато предельно точно известно, что в 1185 году он был личным врачом аль-Фадаля — визиря Египта. Брат Салах ад-Дина аль-Адиль также проводил значительную часть времени в Египте, где в то время жил Рамбам. Так что не исключено, что Баха ад-Дин (который в 1185 году еще служил правителю Мосула и не мог быть прямым очевидцем этих событий) что-то путает, и бригада врачей (если это и в самом деле была бригада) была направлена к султану не из Алеппо, а из Каира.

Как бы то ни было, эмир Мосула Масуд Изз ад-Дин решил, что болезнь Салах ад-Дина ослабит его желание всенепременно взять город, и направил к нему очередную делегацию для ведения переговоров о мире во главе с будущим биографом султана Баха ад-Дином. В конце февраля 1186 года Салах ад-Дин пошел на поправку и выразил готовность встретиться с посланниками Изз ад-Дина.

На этот раз дело сдвинулось: стороны договорились, что Масуд Изз ад-Дин признает власть Салах ад-Дина, и его имя будет упоминаться в мечетях как повелителя города. Однако при этом де-факто все останется, по сути, так, как и было. Больше того: под власть правительства Мосула вернутся все отобранные у него в ходе предыдущих войн деньги. Салах ад-Дин и его брат аль-Малик аль-Адиль скрепили достигнутое соглашение торжественной клятвой, что и положило конец многолетней войне.

Впрочем, те историки, которые считают, что Салах ад-Дин в итоге удовлетворился чисто символической победой, все-таки ошибаются. На самом деле подписанное соглашение не только заметно обогащало его казну за счет поступающих налогов, но и позволяло увеличить армию, а вместе с ней — и шансы на победу над крестоносцами.

Главное же заключалось в том, что теперь огромное пространство от Нила до Евфрата находилось под властью одного правителя, на нем уже не было места междоусобным войнам, и силы мусульман сжались в один мощный кулак.

Иерусалимское королевство, отдаленное от всех своих бывших союзников и в первую очередь от Византии, имевшее выход во внешний мир только через Средиземное море, выглядело посреди этого пространства крохотным полуостровом, если не островком, и вдобавок те, кто входил в его правящую верхушку, непрерывно интриговали и терпеть не могли друг друга. Все это почти не оставляло Иерусалимскому королевству шансов выстоять в грядущей решающей битве.

Так что 6 апреля 1186 года Салах ад-Дин снова вступил в Алеппо как победитель, и жители города вновь приветствовали его радостными, причем отнюдь не притворными криками. Правда, радовались они, разумеется, не договору с Мосулом, значение которого вряд ли осознавали, а самому факту, что султан, с которым было связано и их относительное благоденствие, и победы над франками, жив — ведь ложные слухи о смерти Салах ад-Дина докатились и до этого города.

Пробыв в Алеппо почти полтора месяца, Салах ад-Дин вернулся в Дамаск — чтобы продолжить решать многочисленные внутренние проблемы. Весной 1186 года в глубинных провинциях его империи начались столкновения между туркменами и курдами. И те и другие составляли значительную часть его армии, и Салах ад-Дину надо было лавировать и умиротворять обе стороны, не выказывая явного предпочтения и не ущемляя интересов ни одной из них.

К этому добавились и личные потери — смерть его двоюродного брата Мухаммада Насир ад-Дина, сына дяди Ширкуха. Салах ад-Дин вообще тяжело переживал смерть родственников, но на этот раз речь шла о человеке, с которым он вырос, товарище детских игр, и можно понять, какие чувства он испытывал после его похорон.

Наконец, надо было разобраться со старшими сыновьями, все чаще и все более открыто выражавшими свое недовольство тем, что Салах ад-Дин не допускает их к рычагам власти.

Султан, видимо, считал, что сыновья, старшему из которых едва исполнилось 15 лет, все еще не готовы к роли правителей, но нашел компромиссный вариант. Он назначил одного из них — аль-Малика аз-Захира — правителем Алеппо, но придал ему в качестве советников и опекунов двух своих приближенных — Хусама ад-Дина и Ису ибн Билаша. Второй сын, аль-Малик аль-Азиз, был назначен правителем Египта, но при этом атабеком (то есть тем же опекуном) при нем становился брат Салах ад-Дина аль-Малик аль-Адиль.

Таким образом, де-факто аль-Адиль возвращался на пост правителя Египта, а сыну Салах ад-Дина отводилась роль его марионетки. Однако аль-Адиль был достаточно умен, чтобы накануне отъезда явиться к юному принцу и спросить, согласен ли тот, чтобы он был его советником.

Вот как передает этот разговор Баха ад-Дин:

«Ал-Адил сам сказал мне:

— Когда дело было улажено, я пошел выразить мое почтение ал-Малику ал-Азизу и ал-Малику аз-Захиру. Я застал их вдвоем и сел между ними, сказав ал-Малику ал-Азизу: «Мой повелитель, султан, приказал мне поступить на службу к тебе и направиться с тобой в Египет. Я знаю, что есть множество дурных людей, и некоторые из них придут к тебе и будут чернить меня, советуя тебе не доверять мне. Если ты намерен прислушиваться к ним, скажи мне об этом сейчас, чтобы я не ехал с тобой (в Египет)». Он ответил: «Я не стану слушать их; как бы я мог поступить таким образом?» Тогда я обратился к ал-Малику аз-Захиру и сказал: «Я прекрасно знаю, что твой брат может прислушаться к людям, которые затевают недоброе, и что в случае, если он причинит мне такое горе, я не смогу положиться ни на кого, кроме тебя». Он ответил: «Аллах да благословит тебя! Все будет хорошо» (Ч. 2. Гл. 33. С. 121–122).

Вскоре новый правитель Алеппо аль-Малик аз-Захир женился на дочери своего дяди аль-Малика аль-Адиля, атабека Египта, что, понятное дело, еще больше укрепило внутрисемейные связи клана Айюбидов.

Салах ад-Дин строил новую династию и, возможно, мечтал о том, что она будет существовать вечно. Но этой мечте не суждено было сбыться — впрочем, как и аналогичным мечтам основателей многих других династий.

И все же, повторим, главной его мечтой, его idea fix было «освобождение Иерусалима». Истово веря в то, что это дело его жизни угодно Аллаху, он ждал лишь знака, что пришло время для исполнения Его воли. Как уже говорилось, Салах ад-Дин уверовал, что в награду за мужество и благородство короля Балдуина IV при его жизни Иерусалимское королевство останется незыблемым. И потому последовавшую 16 марта 1185 года смерть Балдуина IV он воспринял именно как такой знак. Что же касается поводов для новой войны, то их было хоть отбавляй.

Глава десятая

СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА

1185 год, безусловно, стал переломным в борьбе между крестоносцами и мусульманами за Святую землю, хотя внешне и не был отмечен какими-либо крупными военными столкновениями.

Как уже было сказано, в марте этого года скончался Балдуин IV. Окончательно ослепший, полуразложившийся от страшной болезни 24-летний монарх продолжал почти до последней минуты думать о судьбе своей окруженной врагами страны и посылать к братьям-христианам в Европу просьбы о помощи. Еще в 1183 году он сумел настоять на провозглашении своим соправителем своего пятилетнего племянника, сына его сестры Сибиллы Балдуина V, а регентом при нем — графа Раймунда III Триполийского. Увы, граф не смог сберечь болезненного мальчика, и летом 1186 года тот скончался от какой-то болезни. При дворе Иерусалимского королевства снова начались бурные споры между различными группами интересантов о том, кто должен стать следующим королем, и в конце концов все сошлись на фигуре Гвидо (Ги) Лузиньяна. Того самого Лузиньяна, на которого в 1179 году покойный Балдуин IV возложил вину за поражение от Салах ад-Дина в Галилее и которого изгнал за это со двора, объявив его брак с сестрой недействительным. Теперь Ги был возвращен из ссылки в Ашкелоне и коронован, так как его фигура устраивала всех баронов именно в силу своего полного ничтожества[56]. С другой стороны, трудно было придумать более худший вариант, чем провозглашение королем в столь трудное время человека, бывшего полной бездарностью и как политик, и как полководец.

Салах ад-Дин, разумеется, прекрасно знал о происходящем в Иерусалимском королевстве. В число его осведомителей входило несколько придворных рыцарей. Часть из них согласились на эту роль за деньги, а часть были перебежчиками, обвиненными в тех или иных преступлениях и искавшими при его дворе убежища. Некоторые из этих рыцарей переходили в ислам, причем отнюдь не всегда из каких-то меркантильных соображений. Нередко после долгих духовных поисков (так же как сегодня некоторые европейцы) они приходили к выводу, что последний является «более истинной» религией, чем христианство.

Салах ад-Дин всячески обласкивал такого перебежчика и вел с ним долгие, подчас тянувшиеся несколько дней беседы, на деле бывшие допросами, в ходе которых он хотел получить как можно больше сведений о состоянии дел в лагере противника. Его отточенная в детстве на заучивании «Хамсы», а также стихов Корана и хадисов феноменальная память позволяла хранить и связывать между собой различные, подчас вроде бы никак не связанные друг с другом детали и воссоздавать полную картину происходящего в Иерусалиме. А это, в свою очередь, помогало ему с легкостью предугадывать каждый следующий шаг иерусалимских баронов.

Наконец, у него был еще один, вполне легальный источник сведений о противнике — граф Раймунд Триполийский — фигура уникальная и в то же время достаточно типичная для Ближнего Востока своего времени. Смуглолицый (куда более смуглый, чем сам Салах ад-Дин), высокий, с крючковатым ястребиным носом граф внешне скорее напоминал араба, чем европейца. Вдобавок он свободно владел арабским и был хорошо осведомлен о мусульманских обычаях и традициях. Раймунд часто встречался с Салах ад-Дином для улаживания различных конфликтов между ним и Иерусалимским королевством, и их отношения были, мягко говоря, неоднозначными. С одной стороны, и Салах ад-Дин, и граф Раймунд во время этих встреч яростно отстаивали интересы своих сторон. С другой — они симпатизировали друг другу, и каждый умел отдать должное достоинствам противника. В какой-то степени они даже были друзьями.

Возможно, начало этой дружбе было положено еще в 1165 году, когда Раймунд Триполийский провел восемь месяцев в плену у правителя Дамаска Нур ад-Дина, в ближайшее окружение которого как раз в это время входил молодой Салах ад-Дин.

И все же не надо обольщаться: у каждого из них был свой, специфический взгляд на эту дружбу. Раймунд Триполийский был убежден, что христиане и мусульмане в итоге смогут прийти к миру и сосуществовать на Святой земле, и был готов ради этого на целый ряд политических и религиозных уступок (но, вопреки наветам его недоброжелателей, он никогда не был изменником и не отрекался от христианства). С этой точки зрения его взгляды не сильно отличались от позиций современных европейских либералов.

Салах ад-Дин же считал, что такое сосуществование невозможно, по меньшей мере, пока христиане обладают хоть какой-то частью Святой земли, и рано или поздно крестоносцы должны быть из нее полностью изгнаны либо уничтожены. В то же время он отдавал должное уму и благородству графа и в кругу своих приближенных не раз высказывал надежду, что однажды тот осознает «свои заблуждения» и перейдет в «истинную веру».

После смерти Балдуина V Раймунд Триполийский возглавил партию, пытавшуюся посадить на трон Онфруа IV Торонского. При этом он недвусмысленно рассчитывал на помощь Салах ад-Дина в случае сопротивления сторонников Ги де Лузиньяна, но Онфруа испугался обвинений в том, что он развязал междоусобицу и привел в королевство сарацин — и присягнул Ги на верность. За ним последовали все остальные недавние противники нового короля, за исключением, понятное дело, графа Раймунда.

Граф заперся в Тверии — столице своего Галилейского княжества. Следуя совету главы ордена тамплиеров Жерара де Ридфора, Ги де Лузиньян решил не только не мириться с графом, но и унизить его. С этой целью новый король потребовал от Раймунда отчитаться за доходы королевства в период его регентства — и это при том, что значительную часть административных расходов граф покрывал из своего кармана, а после того, как у него отняли Бейрут, финансовое положение графа сильно пошатнулось!

Раймунд был в ярости и не только отказался приносить присягу Ги де Лузиньяну, но и стал укреплять свое Галилейское княжество на случай войны с Ги.

Салах ад-Дин, который, повторим, был прекрасно осведомлен об этих дрязгах, тут же затеял столь любимую им двойную игру. С одной стороны, он продлил с Ги де Лузиньяном мирный договор 1185 года, а с другой — начал переговоры с Раймундом Триполийским, вернул ему всех пленников и пообещал помощь в случае, если Ги нападет на его княжество. Более того — направил для «укрепления обороноспособности» Тверии большой отряд своих арбалетчиков. Таким образом, как видим, дипломатия для Салах ад-Дина (особенно когда речь шла о «неверных») была той же войной, только другими средствами: прежде чем выйти на поле боя, он всегда пытался найти экономические или политические ходы, способствующие максимальному ослаблению врага. Правда, это осознавали и в Иерусалимском королевстве, и по настоянию Бальяна (Балиана) де Ибелена (Ибелина), одного из немногих баронов, сохранившего во всем происходящем здравый смысл, Ги де Лузиньян и граф Триполийский начали переговоры друг с другом.

Между тем в начале 1187 года у Салах ад-Дина появился, наконец, долгожданный повод для объявления войны. И повод этот снова дал все тот же Рено де Шатийон, напавший в нарушение условий перемирия на караван, следовавший из Дамаска то ли в Каир, то ли в Мекку. Почти все источники сходятся в том, что среди тех, кто находился в этом караване, была близкая родственница Салах ад-Дина, но вот кто именно, точных сведений нет. Одни авторы утверждают, что это была одна из некогда любимых жен султана, который, охладев, решил отослать ее в почетную ссылку. Другие — что это была «любимая сестра» Салах ад-Дина. Третьи — что речь идет о его восьмидесятилетней тетке со стороны отца, последней из доживающих свой век представителей старшего поколения Айюбидов.

Разнятся и сведения о том, что именно произошло в ходе нападения. Во всяком случае, есть версии, что солдаты Рено убили часть пленников, а женщин, включая родственницу Салах ад-Дина, подвергли групповому изнасилованию. Известно также, что когда некоторые из пленников попытались напомнить Рено о перемирии, тот ответил: «Так пусть ваш Магомет придет и защитит вас!»

Повторим, достоверной картины происшедшего нет, однако понятно, что, узнав о случившемся, а также о словах, брошенных правителем Трансиордании, Салах ад-Дин неистовствовал. Известный умением сохранять самообладание в любой ситуации, он на этот раз вышел из себя и в присутствии эмиров поклялся, что не успокоится до тех пор, пока лично, собственной рукой не казнит Рено де Шатийона (что наводит на мысль, что убийства и групповые изнасилования и в самом деле имели место[57]).

Тем не менее, успокоившись, Салах ад-Дин решил соблюдать правила игры, чтобы никто не мог упрекнуть его в неблагородстве или нарушении собственного слова. Для начала он отправил послов в Крак-де-Моав, столицу Рено, потребовавших от последнего освободить пленников, вернуть награбленное и возместить причиненный ущерб. Рено, как и ожидалось, отказался.

Тогда посольство направилось в Иерусалим, предъявив те же требования королю Ги и добавив к нему условие о выдаче разбойника и убийцы в руки Салах ад-Дина. Ги де Лузиньян прекрасно понимал, что Салах ад-Дин прав — условия перемирия нарушены. Но вместе с тем он смертельно боялся могущественного и непредсказуемого хозяина Крака-де-Моав. Тем не менее он отправил в крепость посольство, требуя, чтобы Рено вернул награбленное имущество и всех пленников, включая родственницу Салах ад-Дина.

Дмитрий Харитонович в своей «Истории Крестовых походов» утверждает, что эта часть требований Салах ад-Дина была выполнена, но тогда послы султана напомнили, что остается самое главное — выдача Рено де Шатийона. Или, по меньшей мере, достойное наказание его самим королем[58].

Но это было уже невозможно: Ги де Лузиньян не только по определению не мог передать Рено на суд и расправу в руки повелителя сарацин (так как в этом случае навлек бы на себя осуждение всего христианского мира и окончательно утратил надежду на его помощь), но и не смел и помыслить о том, чтобы вызвать его на суд и подвергнуть какому-либо наказанию. Ему было совсем не нужно, чтобы помимо Раймунда Триполийского у него появился еще один опасный и, главное, куда более жестокий и беспринципный враг.

По другим источникам, на которые опирается Жан Ришар, Рено отказался вернуть добычу и пленников, заявив послам короля, что он «является таким же господином на своей земле, как и Ги на своей».

Как бы то ни было, Ги де Лузиньян в письме Салах ад-Дину признавался в своем бессилии по отношению к Рено де Шатийону и пытался воззвать к здравомыслию и миролюбию султана. Но Салах ад-Дин не желал ничего слушать: он объявил перемирие законченным и провозгласил газават[59]. Всем эмирам империи были в срочном порядке разосланы депеши с сообщением, что франки растоптали все свои обязательства, и с призывом немедленно выйти под его, Салах ад-Дина, командованием на войну, которая должна закончиться полным разгромом неверных.

В ответ из Египта, Сирии, Ирака, да и из других стран мусульманского Востока в Дамаск потянулись тысячи и тысячи воинов.

«Город стал чем-то вроде корабля, сидящего на мели посреди моря колеблемых ветром шатров: маленьких палаток из верблюжьей шерсти, в которых солдаты прятались от ветра и дождя, и обширных княжеских шатров из богато расцвеченных тканей, украшенных старательно вышитыми стихами Корана и поэтическими строками», — пишет автор «Крестовых походов глазами мусульман».

В марте 1187 года Салах ад-Дин с частью своей армии снова появился у Крака-де-Моав и начал опустошать Трансиорданию, не предпринимая при этом попыток взять саму крепость.

Следующим шагом Салах ад-Дина стало требование к Раймунду Триполийскому в знак подтверждения их союза пропустить через свои земли его войска — чтобы они в качестве возмездия за причиненный Рено ущерб и для пополнения фуража пограбили окрестности Акко, являвшейся во все времена одним из важнейших городов Нижней Галилеи.

Ошеломленный и понимающий всю бессмысленность сопротивления граф не посмел нарушить договор. Он лишь упросил султана, чтобы грабеж длился ровно один день, до вечера, и разослал местным жителям призыв укрыться в своих домах, которые Салах ад-Дин обещал не трогать — и таким образом избежать человеческих жертв.

Но без жертв, увы, не обошлось, и отнюдь не потому, что Салах ад-Дин нарушил взятые на себя обязательства.

«Операция возмездия» была назначена на 1 мая, и для ее проведения Салах ад-Дин выделил семь тысяч всадников. Все они твердо соблюдали приказ: не нападали на замки, не убивали никого из оставшихся в своих домах жителей, не отбирали у них ни денег, ни золота, довольствуясь лишь пополнением припасов. Само это поведение мусульманских воинов разительно отличалось от славящихся своей жестокостью и мародерством крестоносцев. Но так получилось, что совсем неподалеку, в замке Фев, накануне встретились магистры сразу двух рыцарских орденов — магистр тамплиеров Жерар де Ридфор и магистр госпитальеров Роже де Мулен. Узнав о планах Салах ад-Дина, но еще ничего не зная о численности его войска, магистры решили принять бой. В тот же вечер им удалось собрать по окрестным монастырям сотню рыцарей, а на рассвете они мобилизовали еще 40 рыцарей-госпитальеров в Назарете и несколько сотен местных жителей.

Оказавшись на вершине холма, рыцари увидели армию Салах ад-Дина, и им стало понятно, что ввязываться в схватку бессмысленно. Но, как выяснилось, магистр де Ридфор думал иначе.

«Опасаясь оскорбить Роже де Мулена, — пишет М. Мелвиль в «Истории ордена тамплиеров», — Жерар набросился на Жака де Майи: «Вы говорите как человек, который хотел бы удрать; вы слишком любите эту белокурую голову, которую вы так хотели бы сохранить». — «Я умру перед лицом врага как честный человек, — ответил ему брат Жак. — Это вы повернете поводья как предатель». Он говорил правду. К концу битвы спаслись только трое тамплиеров, в числе которых был Жерар де Ридфор. Он, составивший тогда треть рыцарей.

Белокурый Жак де Майи, в сверкающих доспехах и на белом коне, сражался с достойной восхищения храбростью, поражая врагов направо и налево. Он отказался сдаться, несмотря на требования противников, и пал, пронзенный арбалетными болтами.

Жерар же удирал во весь опор до Назарета, где к нему присоединился Бальян»[60].

Многие участники этого сражения, проходившего у Крессонского источника и длившегося всего несколько минут, попали в плен. Салах ад-Дин, зная о том, с какой жестокостью именно госпитальеры относились к мусульманскому населению, отдал приказ их обезглавить.

В тот же день конница Салах ад-Дина проследовала мимо Тверии, держа на пиках головы казненных. С крепостных стен за этой победоносной скачкой с ужасом наблюдал граф Триполийский.

Но еще за два дня до этих событий на большом совете в Иерусалиме было решено примириться с графом. Вскоре после битвы у Крессона в Тверии появилось посольство, возглавляемое самим патриархом Иерусалимским Ираклием.

Последний вовсе не собирался умолять Раймунда пойти на мировую с королем. Напротив, он с ходу перешел к обвинениям: заявил, что подозревает графа в тайном переходе в ислам и никак иначе не может объяснить то, что Раймунд пропустил сарацин через свои земли и не пришел на помощь к братьям по вере. Вслед за этим Ираклий пригрозил графу отлучением и объявлением его брака недействительным. Это подействовало: Раймунд Триполийский прекратил двойную игру, поспешил отослать из Тивериады Салах ад-Дину его воинов и принести Ги де Лузиньяну присягу на верность.

Возвращение своих всадников и арбалетчиков из Тверии Салах ад-Дин воспринял однозначно: граф Триполийский расторг заключенный договор, предпочтя сохранить верность своей вере и своему народу.

Что крайне показательно для духовного склада Салах ад-Дина, этот поступок не только не рассердил его, но и вызвал еще большее уважение к графу. Но, с другой стороны, если отвлечься от личных отношений, это означало, что и Салах ад-Дин свободен от всех обязательств, и его руки по отношению к Галилейскому княжеству развязаны. И, видимо, уже тогда он стал обдумывать ловушку, в которую мог бы заманить противника.

После очередного военного совета с эмирами Салах ад-Дин понял, что надо спешить. Его армия суммарно насчитывала 60 тысяч воинов, включая тысячи подошедших из разных мест совершенно необученных добровольцев. Но первый запал, последовавший сразу после призыва к газавату, пропал, и если дать бойцам расслабиться, если не поддерживать их боевой дух, то люди начнут разбегаться.

В пятницу, 26 июня 1187 года, он собрал все свое войско и произнес речь о том, что видит свой долг в исполнении воли Аллаха.

— Аллах не сделал бы меня повелителем стольких земель и не внушил бы стольким людям преданность к нему, если бы не хотел, чтобы я изгнал франков с земель ислама. Велик Аллах! — воскликнул Салах ад-Дин.

Затем перед отдельными отрядами стали выступать с проповедями имамы, напоминая воинам о том, что они идут на священную войну и каждому из них будет дарована не только слава на земле, но и в случае гибели их ждет рай с гуриями. Наконец, после массовой молитвы, во время которой на земле распростерлись десятки тысяч бойцов, был дан приказ выступать.

30 июня воины Салах ад-Дина уже купали своих коней в Кинерете — том самом Галилейском море, или Тивериадском озере, о котором столько сказано в Библии. Султан сделал все, чтобы весть о том, что он вошел в Галилею, как можно скорее дошла до собравшихся совсем неподалеку, в Акко, иерусалимских баронов, и они поспешили бы в бой. Он собирался встретить крестоносцев здесь, на берегу Кинерета, так как эта позиция обеспечивала ему несомненное тактическое преимущество.

Но враг по непонятным причинам бездействовал, и тогда, оставив у озера мощный заслон, 2 июля Салах ад-Дин лично повел несколько тысяч всадников на Тверию.

Битва была недолгой. В течение часа город пал, за исключением стоявшего посреди него замка, где забаррикадировались жена графа Раймунда Эквиста и та часть гарнизона и местных жителей, которым удалось спастись от сабель сарацин. Замок был осажден, но идти на его приступ Салах ад-Дин не спешил.

Во-первых, он не хотел брать в плен семью своего «неверного» друга, хотя знал, что даже если Эквиста и ее дети окажутся в плену, он все равно вскоре вернет их Раймунду — с выкупом или даже без такового.

Но главное заключалось в том, что этот замок и был той самой приманкой, на которую Его Величество султан Сирии и Египта, Защитник веры и Сабля Ислама намеревался поймать франков. Если он правильно разгадал их психологию, рыцари должны были броситься на помощь Тверии, горя вдобавок жаждой мести за поражение, нанесенное им в начале мая.

Кроме того, крестоносцы не могли не понимать, что на Тверии султан не остановится и двинется дальше, на Иерусалим, и останавливать его надо уже сейчас — иначе он попросту разграбит и опустошит всю Галилею.

Расчет Салах ад-Дина снова, в который раз, оказался верным.

К 1 июля у Сепфорийского источника, расположенного примерно на полпути между Акко и Тверией, собралась самая большая армия, которую когда-либо удалось созвать в Иерусалимском королевстве за последнее десятилетие. Она включала две тысячи конных рыцарей, 18 тысяч пехотинцев и несколько тысяч легких лучников. Некоторые источники утверждают, что на самом деле она была даже еще большей и суммарно насчитывала 50 тысяч человек, что было вполне сопоставимо по численности с армией Салах ад-Дина.

Единственной из знатных персон, кто не приехал к войску, был патриарх Иерусалимский Ираклий, который по чину должен был нести в бою Святой Крест — главную на тот момент христианскую реликвию. Вместо себя он прислал двух епископов, которым поручил эту почетную миссию. Отсутствие патриарха было встречено в армии скабрезными шутками — все знали, что в лучшие свои годы Ираклий не пропускал мимо себя ни одной юбки, а теперь старый сластолюбец ревновал всех и каждого к новой юной любовнице и не решался оставить ее одну в городе. Однако некоторые историки убеждены, что патриарх предчувствовал поражение и попросту спасал свою шкуру.

Вечером бароны собрались на совет в шатер короля Ги. Граф Раймунд Триполийский, хорошо знавший Салах ад-Дина, первым понял, что тот заманивает их в ловушку, и выступил против дальнейшего продвижения к Тверии.

Он предложил ждать сарацин здесь, в Сепфории (Сепфорис, Ципори), где армия не испытывает нужды в воде и может с легкостью добыть провиант и корм для лошадей. А вот по дороге в Тверию, напомнил граф, почти нет водных источников, и этот фактор с учетом стоящей на дворе небывалой даже для Палестины жары может оказаться роковым. Завершил Раймунд Триполийский свою речь напоминанием, что Тверия является его владением, там в осаде находится его семья, но если на одной чаше весов лежат потеря города и пленение его семьи, а на другой — гибель королевства, то он выбирает первое. При этом на самом деле граф, скорее всего, был совершенно спокоен за судьбу жены и детей, полностью полагаясь на благородство Салах ад-Дина.

Вот как рассказывает о том ночном совете средневековая хроника:

«К вечеру четверга 2 июля король Иерусалима, услышав послание галилеян, созвал всех военачальников, чтобы решить, какие действия предпринять далее. Все они советовали выступать на рассвете, вместе с Крестом Господним, приготовившись к битве, при полном вооружении и в боевых порядках. Выступив так, они освободят Тивериаду. Граф Триполийский, услышав это, сказал: «Тивериада — мой город, и моя жена там. Никто из вас не предан городу так неистово, слава Христу, как я. Никто из вас не жаждет снять осаду или помочь Тивериаде так, как я. Тем не менее ни мы, ни король не должны уходить от воды, еды и прочего необходимого, чтоб вести такое множество людей на смерть от голода, жажды и убийственной жары в пустыне. Вы прекрасно знаете, что под палящим зноем такое количество людей не сможет выжить и дня, если у них недостаточно воды. Более того, они не смогут достичь врага, не страдая от крайней нехватки воды, не теряя людей и животных. Поэтому остановитесь здесь, на полпути, близко к еде и воде, ибо сарацины несомненно возгордились настолько, что, взяв город, не станут сворачивать, но устремятся через широкую пустыню прямо к нам и ввяжутся в битву. Тогда наши люди, отдохнувшие, с запасами хлеба и воды, охотно покинут лагерь для битвы. И мы, и лошади будем свежи, нас будет защищать и помогать нам Крест Господень. Так мы будем с полной силой биться с язычниками, которые будут изнурены жаждой, у которых не будет места для отдыха. Так вы видите, что если и в самом деле милость Иисуса Христа с нами, враги Креста Господня будут взяты в плен или даже убиты мечом, копьем или жаждой, прежде чем смогут добраться до моря или вернуться к реке. Но если чего Господь не допустит, дело обернется не в нашу пользу, здесь у нас есть наши бастионы, куда мы можем отступить».

Как видим, это была достойная и мудрая речь.

Бароны и госпитальеры бурно поддержали Раймунда Триполийского, но магистр тамплиеров, давний и заклятый враг графа Жерар де Ридфор хранил молчание. Король Ги де Лузиньян, несмотря на всю свою ненависть к графу, решил внять мнению большинства и приказал никуда дальше не двигаться, а укреплять лагерь на случай появления противника.

Но после ужина Жерар де Ридфор явился в королевский шатер (по одной из версий — не один, а с Рено де Шатийоном). Цель его визита была однозначна: очернить графа Раймунда и убедить короля изменить свое решение, так как в противном случае на него падут обвинения в трусости. Что же касается опасности поражения, горячо добавил де Ридфор, то оно попросту невозможно, так как при войске находится Святой Крест, а следовательно, сам Христос идет с ними.

Содержание речи главы тамплиеров нам известно из «Истории» Ираклия. «Сир, — воскликнул де Ридфор, — верите ли вы этому предателю, который дал вам подобный совет?! Он вам его дал, чтобы вас опозорить. Ибо великий стыд и великие упреки падут на вас <…> если вы позволите в шести лье от себя захватить город <…>. И знайте же, чтобы хорошенько уразуметь, что тамплиеры сбросят свои белые плащи и продадут, и заложат всё, что у них есть, чтобы позор, которому нас подвергли сарацины, был отмщен. Подите же, — сказал он, — и велите крикнуть войску, чтобы все вооружались и становились каждый по своим отрядам и следовали за знаменем Святого Креста».

И вновь историки спорят о том, почему Ги де Лузиньян с такой легкостью дал себя убедить принять самоубийственный план магистра тамплиеров. Было ли это сделано под влиянием его личной неприязни к графу Триполийскому, из желания доказать, что тот не может диктовать ему решения? Или же Ги действительно слепо верил во всемогущую силу Святого Креста и безусловность победы? А может, дело заключалось в том, что он находился в полной зависимости от тамплиеров, без которых не мог удерживать власть и которые, по существу, финансировали этот поход — а значит, и не смел возражать Жерару де Ридфору?!

Вероятнее всего, сыграла свою роль совокупность этих факторов, и трагедия стала неизбежной.

* * *

Рано утром 3 июля 1187 года король вышел из шатра в белом плаще храмовника, при полном вооружении и, к удивлению баронов, приказал седлать коней и готовиться к походу на Тверию. Бароны попытались возразить, но Ги был непреклонен.

Расстояние от Сепфории до Тверии составляет всего 20 километров. Это — порядка пяти часов хода для пехотинца, а для легковооруженного всадника и того меньше. Но не следует забывать, что дорога шла по холмистой и каменистой местности, и для столь большой и тяжело нагруженной армии, особенно для рыцарей, вес полного вооружения которых составлял до 80 килограммов, это был тяжелый путь. Вдобавок ко всему он проходил по засушливой местности, в которой не было источников воды, а вокруг стояла невыносимая жара.

Среднестатистическая температура июля в районе Тверии составляет 35 градусов по Цельсию, но в 1187 году, судя по описаниям историков, она была заметно выше. И сегодня тепловые удары ежегодно уносят жизни нескольких израильтян, а солдат израильской армии устав обязывает во избежание обезвоживания организма выпивать летом не менее двух литров воды, хотят они того или нет.

Армия крестоносцев очень скоро почувствовала влияние этой ужасающей жары. Все запасы воды были быстро выпиты, и когда солнце вошло в зенит, многие стали валиться с ног или просто падать замертво на землю. Но тем не менее вся эта людская масса медленно, но верно продвигалась вперед. Авангардом армии командовал Раймунд Триполийский, в центре со Святым Крестом и епископами Акрским и Лиддским шел Ги де Лузиньян, во главе арьергарда стоял Бальян де Ибелен.

Именно Бальяну пришлось принять на себя первые удары противника: высланные Салах ад-Дином конные отряды начали осыпать его рыцарей градом стрел, а затем и предприняли несколько лобовых атак, которые, впрочем, были успешно отбиты. Теперь главным было дойти до источника возле деревни Хаттин, где можно было хоть как-то утолить жажду и набраться сил для последнего рывка к Тверии. Но эти рейды Салах ад-Дина были, безусловно, отнюдь не случайны: они еще больше замедлили продвижение армии франков, и теперь у них не было никаких шансов добраться к источнику до сумерек, хотя поначалу Ги рассчитывал сделать это еще до полудня.

К тому же Салах ад-Дин отнюдь не собирался предоставлять противнику возможность пополнить запасы воды. Он тут же велел Таки ад-Дину перекрыть путь к источнику, а затем направил еще один отряд к деревне Лубия — чтобы не дать франкам прорваться к Кинерету. Одновременно он приказал начать выкладывать сухим хворостом весь путь, по которому должны были, по его расчетам, пройти на следующий день крестоносцы. Когда один из недогадливых эмиров спросил султана, зачем это нужно, тот только усмехнулся.

Тем временем крестоносное войско было так измотано, что Ги де Лузиньян дал приказ о привале, еще не дожидаясь наступления темноты. Дела обстояли хуже некуда: единственный найденный здесь колодец был настолько мал, что не удалось толком напоить ни людей, ни коней. В этот момент обозленные до крайности рыцари заметили в окрестностях старуху-мусульманку. В их головах мгновенно возникла мысль, что это — страшная сарацинская колдунья, которая и навела порчу на местность, лишив ее воды, а теперь пытается навести чары и на все крестоносное воинство.

Несчастная старуха была схвачена и под пытками призналась, что и в самом дела колдовала, чтобы предать христиан в руки Салах ад-Дина. Тут же был разложен огромный костер, на котором и сожгли истошно кричавшую и молившую о пощаде пленницу.

Салах ад-Дин, стоявший со своей армией всего в нескольких сотнях метров от лагеря крестоносцев, этих криков не слышал, но вот огромный костер он видел прекрасно, и ему оставалось только гадать, что там происходит. Но не исключено, что Салах ад-Дин узнал о страшной участи своей единоверки и именно после этого отдал приказ запалить ранее разложенный хворост. Сухие ветки вспыхнули мгновенно, и вскоре пламя охватило траву и кустарник вокруг. Густой черный дым начал заполнять лагерь франков, и вдобавок к жажде теперь появилось и удушье.

Пока франки пытались сбить пламя, лучники Салах ад-Дина начали обстреливать лагерь, поражая людей и лошадей, а в дополнение султан велел начать «психическую атаку» — его воины стали таскать в кувшинах воду из Кинерета и на глазах умирающих от жажды христиан выливать ее на землю.

В ту ночь в обоих лагерях почти никто не сомкнул глаз. Пока горел кустарник и шла «психическая атака», Салах ад-Дин спланировал будущее сражение до мелочей, как шахматную партию, учтя все возможные ходы противника и приготовив на каждый из них достойный ответ. Так что, какие бы действия ни были предприняты франками, итогом битвы должны были стать их полное окружение, сдача на милость победителей и — мат королю Ги де Лузиньяну.

На военном совете Салах ад-Дин четко указал каждому эмиру позицию и задачи его отряда и сразу после этого велел большинству из них выдвигаться на позиции, отрезающие крестоносцам путь к отступлению. Оставшуюся часть ночи он провел в непрестанных молитвах и беседах с сидящими у костров воинов. Настроение армии пришлось ему по душе — бойцы жарили мясо, распевали песни и танцевали под бой барабанов, предвкушая будущую победу.

Перед рассветом, совершив дополнительный намаз, Салах ад-Дин вскочил в седло и еще раз объехал окрестности, чтобы убедиться в том, что каждый эмир занял правильную позицию и хорошо осознает поставленные ему задачи.

Диспозиция перед началом будущего сражения сложилась следующая.

Армия Салах ад-Дина была развернута на плодородной долине, покрытой зеленеющими полями и фруктовыми садами. Позади нее простирались пресные воды Кинерета, на противоположном берегу которого виднелись контуры Голанских высот. Часть армии во главе с Таки ад-Дином расположилась на плато между деревней Нимрин и холмом у деревни Хаттин, прозванным Рогами Хатгина из-за того, что он имел форму полумесяца. Другая часть во главе с самим Салах ад-Дином находилась у Лубии, стоя спиной к озеру. Наконец, третья часть армии под командованием эмира Гекбери расположилась внизу на равнине, неподалеку от арьергарда франков, чтобы, когда они побегут, преградить им путь.

Крестоносцы располагались на Рогах Хаттина, и на рассвете армии был отдан приказ тронуться в путь. В этот момент несколько баронов подъехали к королю с предложением резко изменить маршрут и попытаться совершить стремительный прорыв к Кинерету. По их мнению, это вполне можно было сделать в наиболее слабом месте противника — на стыке армий Салах ад-Дина и Таки ад-Дина.

Возможно, если бы это предложение было принято и маневр удался, весь ход последующих событий был иным. Но, во-первых, история не терпит сослагательного наклонения, а во-вторых, как уже говорилось, Салах ад-Дин просчитал все возможные варианты сражения, и почти наверняка у него был приготовлен ответ и на этот.

Как бы то ни было, Ги де Лузиньян отверг эту идею и велел двигаться в сторону Хаттинского источника — как изначально и ожидал Салах ад-Дин. Так как битва проходила на землях, принадлежащих Раймунду Триполийско-му, то по сложившейся традиции их властелину и было доверено командование авангардом.

Кошмар начался уже вскоре после того, как обе армии вышли на позиции и выстроились в боевой порядок. В этот момент шесть рыцарей из отряда графа Триполийского — Балдуин де Фортью, Раймунд Бак, Лаодиций де Тибериас и еще три их товарища — «охваченные дьявольским духом», перебежали к Салах ад-Дину и рассказали ему о том, что он знал и так: армия Ги де Лузиньяна деморализована, у нее почти не осталось ресурсов и одним мощным ударом он может завершить дело.

Салах ад-Дин приказал напоить перебежчиков и выделить им шатер и продолжил командовать сражением. На его начальном этапе отряды Раймунда Триполийского сумели отбить первую атаку Таки ад-Дина и даже немного продвинуться вперед, к Хаттинскому источнику, но понесли при этом огромные потери. Увы, эта чисто тактическая победа отнюдь не вдохновила армию, и вскоре началось массовое дезертирство пехоты. По одной версии, пехотинцы повернули назад и начали подниматься на Хаттинский холм, крича, что они умирают от жажды и больше не могут сражаться. По другой — они бросились бежать в сторону виднеющегося впереди Кинерета то ли в надежде прорваться к воде, то ли просто, чтобы сдаться на милость мусульман.

После этого Таки ад-Дин и Гекбери начали смыкать крылья своих армий, беря христианское воинство в плотное кольцо. В какой-то момент графу Триполийскому вместе с Вальяном де Ибеленом, Раймундом Антиохийским и Рено Сидонским с небольшим отрядом рыцарей удалось прорвать это кольцо в северном направлении, но сразу после этого оно снова сомкнулось. При этом Таки ад-Дин не стал преследовать беглецов, а граф Раймунд не предпринял попытки проникнуть в Тверию, чтобы вызволить семью, а поспешил дальше, на север.

Теперь мусульмане атаковали Рога Хаттина со всех сторон, добивая сбежавших пехотинцев, сминая лучников и арбалетчиков и заставив рыцарей занять круговую оборону вокруг шатра Ги де Лузиньяна и Святого Креста.

Сухая трава продолжала гореть, дым стелился повсюду, заставляя задыхаться от удушья и застилая глаза, стальные доспехи были раскалены от жары, на них со всех сторон летел град стрел. И, наконец, Таки ад-Дин бросил вперед свою конницу.

В сущности, с самого начала это была битва обреченных, но, видимо, окончательный перелом в ней наступил после того, как епископ Акрский получил смертельное ранение, а аскары Таки ад-Дина захватили Святой Крест, который должен был сделать христиан непобедимыми.

В эти минуты то тут, то там все еще происходили локальные схватки с небольшими отрядами или даже бьющимися в одиночку рыцарями. Сам Салах ад-Дин появлялся в самых горячих точках сражения, громко читая нараспев любимые хадисы, отдавая приказы и лично вступая в схватки с крестоносцами. Некоторые из рыцарей специально искали его на поле боя, убежденные, что убийство Салах ад-Дина мгновенно изменит всю картину сражения и дарует христианам победу. Несколько раз казалось, что жизнь Салах ад-Дина висит на волоске, но каждый раз ему удавалось ускользнуть от врагов.

Спустя семь часов после начала сражения все было кончено. Потери крестоносцев в этой битве составили 17 тысяч человек, еще тысячи попали в плен, в том числе и Ги де Лузиньян с Рено де Шатийоном.

Вот как вспоминал о событиях того дня сын Салах ад-Дина аль-Малик аль-Афдал:

«В битве при Гиттине, первой битве, в которой я участвовал, я находился рядом с моим отцом. Король франков, находившийся на холме, бросил своих людей в отчаянную атаку, которая заставила наши отряды откатиться до того места, где был мой отец. В этот момент я увидел короля. Он был жалкий, съежившийся и нервно теребил свою бороду. Он шел вперед крича: «Сатана не должен победить!» Мусульмане снова пошли на штурм холма. Когда я увидел, что франки откатились под натиском наших войск, я радостно закричал: «Мы их побили!» Но франки снова атаковали, и наши опять оказались около моего отца. Он еще раз послал их на приступ, и они заставили врага вернуться на холм. Я опять закричал. «Мы их побили!» Но отец повернулся ко мне и сказал: «Молчи! Мы разобьем их только тогда, когда упадет этот шатер наверху!» Не успел он закончить свою фразу, как шатер короля рухнул. Тогда султан спешился, простерся ниц и возблагодарил Аллаха, плача от радости».

Необходимо отметить, что полной и абсолютно достоверной картины Хаттинской битвы у нас нет.

Различные, как мусульманские, так и христианские, источники расходятся, к примеру, во мнении, когда именно была подожжена трава вокруг Рогов Хаттина — ночью или утром. Есть также версия, что поджигали дважды — один раз ночью, другой раз — днем, после начала боя. Но то, что сам поджог и возникшие из-за него огненная и дымовая завесы были, возможно, не самой благородной, но удачной выдумкой Салах ад-Дина, не отрицает никто.

Описание поведения пехоты тоже противоречиво — по одним утверждениям, пешие воины саботировали битву и дезертировали, по другим — действовали в соответствии с отданным приказом, по третьим — пытались на свой страх и риск осуществить героический прорыв.

Вызывает немало вопросов и поведение Раймунда Триполийского. Ряд историков убеждены, что ночью он вошел в сговор с Салах ад-Дином, и поэтому Таки ад-Дин дал ему и группе сражавшихся с ним рыцарей бежать. По другой версии, такого сговора не было, но граф Раймунд решил покинуть поле боя, поняв, что сражение проиграно, а Таки ад-Дин получил от дяди приказ не преследовать и тем более не убивать того, кого Салах ад-Дин продолжал считать своим другом и лучшим из франков.


Саладин

Средневековый Иерусалим. Рисунок. Венецианская агада. 1609 г. 


Саладин

Саладин захватывает Святой Крест у короля Ги де Лузиньяна в битве при Хаттине в 1187 году. Миниатюра. Великая хроника. 1240–1253 гг. 


Наконец, опять-таки есть версия, что граф Раймунд, Бальян де Ибелен и другие пытались прорвать окружение, и в какой-то момент им это удалось, но следовавшие за ними рыцари не смогли удержать и расширить образовавшийся коридор, и Таки ад-Дин снова замкнул их в кольцо.

Но все эти и другие споры никак не касаются итогов сражения: христианское воинство было разгромлено, его потери колоссальны, а множество славных рыцарей во главе с королем Ги и «принцем Арнаутским» Рено оказались в плену.

Чтобы понять всю степень деморализации армии Иерусалимского королевства, достаточно вспомнить свидетельство Баха ад-Дина о том, как после битвы один мусульманский воин вел за собой 30 связанных пленников. Каждого из них он связывал одного за другим, а все остальные просто стояли и смотрели, дожидаясь своей очереди и не пытаясь оказать никакого сопротивления.

В знак победы Салах ад-Дин велел перенести свой шатер на место, где совсем недавно стояли Святой Крест и шатер короля Иерусалимского. Еще до того как шатер был установлен, он начал своего рода парад победы. Воины и эмиры проводили мимо него вереницу пленников, а султан одаривал своих подданных деньгами, подарками, новыми пышными именами и воздавал им хвалу за подвиги. Воины, в свою очередь, громко славили султана и Аллаха, пославшего им до того еще небывалую победу над неверными.

Наконец шатер был установлен, и Салах ад-Дин, так же как и остальные воины, проведший весь день на солнцепеке, велел привести к нему самых именитых пленников — в первую очередь Ги де Лузиньяна и Рено де Шатийона. Того самого Рено де Шатийона, которого он в свое время поклялся казнить собственными руками.

И вновь источники, сходясь в главном, расходятся в деталях того, что за этим последовало. Если верить Баха ад-Дину, султан сидел на возвышении, а оба пленника стояли перед ним, явно страдая от жажды. Тогда Салах ад-Дин велел подать королю чашу розовой воды со льдом. Ги де Лузиньян сделал глубокий глоток, а затем передал эту чашу Рено. Трудно сказать, сделал ли он это лишь для того, чтобы Рено тоже мог напиться или с дальним расчетом — зная, что по мусульманскому обычаю пленник, которому дают пищу и воду, должен получить также и пощаду.

Но Салах ад-Дин не попался в эту ловушку и велел переводчику: «Скажи королю, что это он, а не я дает напиться этому человеку!»

Затем он приказал увести пленников, дать им поесть и уже после молитвы снова привести в свой шатер, где в это время находилось несколько слуг и эмиров. Султан велел усадить короля у входа, а затем обратился к Рено:

— Так это ты сказал, что пусть наш Магомет придет и защитит твоих пленников? Считай, что пророк поручил сделать мне это за него.

Как полагалось в таких случаях, он предложил Рено «выкликнуть закон», то есть принять ислам, но «принц Арнаутский» отказался: вера — это было единственное, что у него оставалось, и только служением этой вере он мог для самого себя оправдать собственные злодеяния.

После отказа Салах ад-Дин выхватил саблю и для начала отрубил Рено де Шатийону руку по самое плечо. Вслед за этим слуги добили пленника, выволокли его тело наружу и бросили у входа в шатер.

Ги де Лузиньян с ужасом ожидал, что его постигнет та же участь, но тут Салах ад-Дин усадил его рядом с собой, снова протянул чашу с шербетом и заметил:

— Королям не пристало убивать королей. Но этот человек заслуживал смерти и должен был умереть!

Имад ад-Дин аль-Исфахани рассказывает эту историю чуть по-другому. По его словам, когда в первый раз Ги и Рено ввели в шатер Салах ад-Дина, тот велел усадить короля радом с собой, а затем обратился к де Шатийону:

— Сколько раз ты клялся и нарушал свои обеты? Сколько раз подписывал договоры, которые не соблюдал?!

— Все короли поступают так. Я не делал ничего более того, что делали другие! — высокомерно ответил пленник.

Вот после этого ответа и последовали сцена с шербетом и предупреждение Салах ад-Дина, что напиток, который Ги де Лузиньян передал товарищу, ни в коем случае не может считаться полученным от Салах ад-Дина.

После этого султан вышел из шатра, намеренно оставив пленников терзаться страхом по поводу своей дальнейшей судьбы. Он продолжал принимать парад, отдавать указания войску и вернулся к себе в шатер лишь спустя несколько часов и велел снова привести Ги де Лузиньяна и Рено де Шатийона.

Не упоминая о предложении перейти в ислам, аль-Ис-фахани утверждает, что Салах ад-Дин с ходу ударил своей саблей Рено де Шатийона в область между плечом и шеей. Когда тот, истекая кровью, упал на пол, ему отрубили голову. Ну а дальше следует уже приведенный выше рассказ о том, как Салах ад-Дин успокоил трясущегося от страха Ги де Лузиньяна.

Такое же милосердие было проявлено и по отношению к другим пленникам, включая рыцарей-мирян, — им не только была дарована жизнь, но и по личному приказу Салах ад-Дина их хорошо напоили и накормили, поселили в шатрах. Отношение к ним было едва ли не дружественным.

Но вот для тамплиеров и госпитальеров, которых Салах ад-Дин считал злейшими врагами ислама, было сделано исключение. Салах ад-Дин лично подходил к каждому из них и обещал даровать жизнь, если он «поднимет палец и примет закон», то есть станет мусульманином, но ни один из 230 пленных рыцарей не проявил малодушия и не изменил своей вере. Тогда Салах ад-Дин провозгласил, что рыцари-монахи еще более ужасны, чем ассасины, и потому заслуживают самой жуткой смерти, после чего предал их в руки дервишей и улемов[61]. Те оказались неумелыми, но азартными палачами и, привязав рыцарей к столбу, подвергли их, прежде чем умертвить, поистине чудовищным пыткам.

При этом (опять-таки по до сих пор остающимся загадочными мотивам) Салах ад-Дин почему-то пощадил магистра тамплиеров Жерара де Ридфора. По одной из версий, тот откупился, передав Салах ад-Дину замок тамплиеров в Газе. По другой, «выкликнул закон», но эта версия большинству историков кажется сомнительной — как, впрочем, и легенда о том, что после казни тамплиеров и госпитальеров Салах ад-Дин выкупался в их крови. При всей неоднозначности его фигуры подобная кровожадность была ему явно не свойственна, и он сам относил такие варварские замашки на счет европейцев.

На следующий день, 5 июля, произошло еще одно важное событие: графиня Эквиста Триполийская сдала Салах ад-Дину цитадель Тверии, после чего всем защитникам города было разрешено не только покинуть его целыми и невредимыми, но и со всем имуществом.

Салах ад-Дин, как видим, в очередной раз проявил благородство и милосердие, которое должно было окупиться сторицей во время осад следующих городов Иерусалимского королевства.

Празднества в честь великой победы ислама у Рогов Хат-тина продолжались всю ночь. Всю ночь жарилось на кострах мясо, били барабаны, пелись песни и ночные холмы Галилеи оглашали крики «Аллах акбар!» («Аллах велик!») и «Ла и иллаха илла Аллах» («Нет Бога, кроме Аллаха!»).

А Салах ад-Дин уже готовился к новым боям и новым, более грандиозным победам.

* * *

Итоги битвы при Хаттине, разумеется, требовали не только военного и политического, но и теологического осмысления.

Для мусульман в данном случае все было просто: Аллах даровал им победу, ясно показав, в чем именно заключается Его воля и что время, на которое он дал франкам владеть «территорией ислама», истекло. Они были уверены, что за этой победой неминуемо должны последовать и другие, вплоть до полного изгнания ненавистных «оккупантов».

Одновременно это было расценено как победа суннитской доктрины ислама над шиитской — ведь Иерусалим был потерян в те дни, когда им правила исповедовавшая шиизм династия Фатимидов.

Но вот перед христианскими теологами, несомненно, стояла куда более тяжелая задача. Все события, предшествовавшие Хаттинской битве, представляющие собой череду ошибок и крайне неблагоприятного для крестоносного воинства стечения обстоятельств, иначе как проявлением воли Всевышнего и Его гнева на правителей и жителей Иерусалимского королевства объяснить было нельзя. С другой стороны, для христианина того времени было просто немыслимо предположить, что правда и истина на стороне мусульман; что Господь не желает того, чтобы Иерусалим с его Голгофой, горницей Тайной вечери и другими святыми местами и воздвигнутыми на них храмами и монастырями не находился бы в христианских руках.

Поэтому причину поражения объяснили тем, что король и бароны вели греховный образ жизни (странно, что при этом никто не вспомнил о патриархе Ираклии, хотя с него, по логике вещей, и следовало бы начинать); что они вышли на войну, думая не столько о защите Иерусалима и братьев-христиан, сколько ведомые гордыней и тщеславием, и в результате даже Святой Крест утратил свою силу.

Это было пусть и не очень убедительное, но все же объяснение, позволявшее сдержать уже начавшийся процесс массового обращения местного христианского населения в ислам. А заодно дававшее надежду на то, что молитвами и силой истинной веры еще можно остановить Салах ад-Дина и все исправить.

Но на самом деле — и в этом-то и заключался главный итог битвы при Хаттине — останавливать Салах ад-Дина было уже попросту некому. Большая часть мужчин-христиан отправились на войну под знаменами Ги де Лузиньяна и теперь либо находились в плену, либо кормили своим телом стервятников на Рогах Хаттина. Мусульманское же население городов королевства было готово распахнуть их ворота перед армией своих единоверцев.

Путь на Иерусалим был, таким образом, открыт. И его тоже уже практически некому было защитить. Европейские историки, не признающие величия Салах ад-Дина, потому будут писать, что он, по большому счету, по-настоящему выиграл в жизни только одно сражение — Хаттинское.

Что ж, может, оно и в самом деле так. Но зато это было главное сражение.

Глава одиннадцатая

«ОСВОБОДИТЕЛЬ ИЕРУСАЛИМА»

Уже в ночь по окончании Хаттинской битвы, еще до полного падения Тверии, Салах ад-Дин созвал эмиров на большой совет.

— Аллах даровал нам великую победу! — провозгласил он. — Аллах восстановил нашу честь, которая так долго подвергалась надругательству со стороны неверных. Но Он ждет от нас большего! Франки повержены. У них больше нет армии, а у нас нет права дать им собраться с силами. Мы должны действовать немедленно, атаковать один город за другим и еще до наступления осени освободить Иерусалим!

Речь султана была встречена одобрительными возгласами эмиров, возможно, радующихся не столько грядущему освобождению Иерусалима, сколько будущей богатой добыче, которая должна была достаться, вдобавок, без особых потерь и усилий.

Видимо, в эти самые дни, воодушевленный грандиозной победой, Салах ад-Дин и сказал Баха ад-Дину те самые слова, которые уже упоминались в предисловии: если бы он мог, то после захвата всех прибрежных городов он вышел бы в море и преследовал бы франков от одного острова к другому до тех пор, пока вся земля не оказалась бы под властью ислама или он не умер бы, стремясь к этой цели. Одной Палестины, как видим, ему в какой-то момент стало мало; ему уже кружили голову планы мирового господства ислама. И будь у Салах ад-Дина чуть больше времени, людских и материальных ресурсов, он, возможно, начал бы такой поход.

И об этом, тоже, безусловно, следует помнить современному читателю — как и о битве при Пуатье 732 года, когда лишь мужество франкской армии во главе с Карлом Мартеллом остановило продвижение мусульман в Европу.

* * *

8 июля, спустя всего три дня после падения Тверии, армия Салах ад-Дина появилась под стенами Акко. И сегодня расположенные в этом городе замки крестоносцев поражают туристов своей мощью. В другое время эта сильная крепость, главный порт Иерусалимского королевства для сообщения с Европой, с легкостью выдержала бы многомесячную осаду. Но, повторим, сейчас защищать ее было некому.

Руководивший обороной Жослен III де Куртене быстро осознал всю безвыходность ситуации и начал переговоры с Салах ад-Дином о капитуляции. Салах ад-Дин согласился в обмен на сдачу Акко без всякого сопротивления дать возможность всем живущим в нем христианам беспрепятственно покинуть город, взяв с собой любое имущество, какое они только сумеют увезти.

Более того — он дал изгнанникам конный конвой, чтобы предупредить их ограбление по дороге.

Жан Ришар утверждает, что Салах ад-Дин, сознававший все значение Акко для региональной и международной торговли, пытался уговорить его христианское население, и в первую очередь итальянских купцов, остаться в его подданстве, но это предложение было отвергнуто.

Баха ад-Дин сообщает, что, войдя в Акко, Салах ад-Дин освободил томившихся там 400 пленников-мусульман, а также «завладел всеми его сокровищами…которых было великое множество» — многие горожане были настолько богаты, что попросту не могли вывезти все принадлежавшие им ценности.

Сразу после ухода христиан хлынувшие в город отряды эмиров начали его разграбление. Согласно средневековым мусульманским хроникам, не было ни одного эмира или советника Салах ад-Дина, который не получил бы дом в Акко. Одному из приближенных к нему богословов — Исе аль-Хаккари — было пожаловано все огромное имущество тамплиеров в городе.

В то же время Салах ад-Дин смотрел на то, как его армия разоряет город, не только грабя, но и уничтожая опустевшие мастерские ремесленников, цехи по производству сахара и т. д., с явным неодобрением, но предпочел не вмешиваться.

Если говорить о последствиях сражения при Хаттине, то самыми важными из них стало то ликование, которое охватило мусульманскую часть населения Иерусалимского королевства, и начавшаяся паника среди христиан. Жители мусульманских деревень ринулись грабить, обращать в рабов и убивать своих христианских соседей, не оказывавших им никакого сопротивления. Однако нередко погромщики заставали уже опустевшие деревни: тысячи христиан, узнав о разгроме армии короля Ги, бросали свои дома и спешили в укрепленные города, надеясь найти в них защиту.

Салах ад-Дин, оценив ситуацию, разбил свою армию на несколько отрядов, которым поручил прочесать всё побережье. По возможности они должны были брать все встречающиеся на пути замки и крепости, оставляя основной части армии лишь самые крупные и неприступные из них. Сам Салах ад-Дин все это время оставался в Акко, занимаясь дележом трофеев, назначениями на ключевые посты в городской администрации и другими делами — ему было крайне важно, чтобы порт в Акко продолжал действовать, а в городе как можно скорее наладилась нормальная жизнь.

Каждый день приносил ему новые известия о победах его армии: один за другим пали оставшиеся почти без защитников такие города, как Сепфория, Назарет, Хайфа, Кейсария, Шхем. В большинстве случаев их штурм занимал всего пару часов, так как местные жители, поддавшись общей панике, бросали всё имущество и бежали на север, в сторону Тира и Бейрута, казавшихся им более надежными убежищами.

Первая заминка на этом победоносном шествии его армии произошла возле небольшой галилейской крепости Тибийн. Ее жители, движимые верой в то, что они ни в чем не провинились перед Богом и Он защитит их от сарацин, оказали неожиданно жесткое и умелое сопротивление, отбив первые несколько атак противника. 20 июля Салах ад-Дин сам с большим подкреплением появился под стенами Тибийна и стал руководить его осадой. Тем не менее крепость держалась еще целых шесть дней, прежде чем была взята штурмом и остаток ее гарнизона взят в плен.

Отсюда Салах ад-Дин двинулся дальше, на Сидон[62], и, взяв его в течение одного дня, направился к Бейруту. Несмотря на то что этот город также защищали лишь горстка рыцарей и сами жители, султану пришлось задержаться возле него на целых десять дней, подтянув к стенам баллисты и осадные машины. Но при этом он остался верным главному принципу, завещанному отцом: стремясь избежать ненужных жертв с обеих сторон, он принял предложение горожан о переговорах, и 9 августа город был сдан на тех же условиях, что и Акко.

Следующей целью мусульман автоматически становился Тир, командовать штурмом которого Салах ад-Дин поручил Таки ад-Дину. Однако здесь племяннику султана противостоял не менее опытный и талантливый противник — Реджинальд де Гранье, он же Рено Сидонский, спасшийся вместе с графом Раймундом Триполийским в битве при Хаттине.

В те дни в Тире находились десятки тысяч людей, собравшихся в него со всех прибрежных городов и весей Галилеи. Пока шла осада Тибийна и Бейрута, Рено Сидонский успел хорошо подготовить город к обороне и был уверен, что он вполне сможет выстоять несколько недель, а то и месяцев. К тому же он знал, что маркиз Конрад Монферратский уже спешит в Святую землю со своей армией, и рассчитывал продержаться до его прихода. Поэтому после нескольких дней осады Рено Сидонский вступил в переговоры с Таки ад-Дином, но вел их явно лишь для того, чтобы затянуть время.

Армия же Салах ад-Дина в это время была разбросана по всему галилейскому побережью, и на то, чтобы собрать достаточное количество воинов для решительного штурма Тира, требовалось время. Но как раз времени у Салах ад-Дина было в обрез: была пора сбора урожая, и не только многие рядовые воины, но и эмиры рвались домой, чтобы заняться хозяйством.

И вновь, взвесив все «за» и «против», Салах ад-Дин приказал племяннику отойти от Тира и взять Гебал (Библ)[63] — город, расположенный между Тиром и Триполи. Но брать его не понадобилось — эта крепость, как вскоре и Ботрун (Ботрис), была сдана без боя в качестве выкупа за своего сеньора, попавшего в плен при Хаттине.

Падение Гебала означало, что теперь между Тиром и Триполи прервалась всякая связь, и сразу после этого Салах ад-Дин вместе с подошедшим с Египта подкреплением сосредоточился на южном направлении — на линии Газа — Яффо — Ашкелон, которая все еще оставалась в руках франков.

Здесь он решил попробовать действовать тем же способом, что и в Гебале. Газа считалась вотчиной тамплиеров, и Салах ад-Дин, вызвав к себе магистра Жерара де Ридфора, предложил ему свободу в обмен на сдачу города — и магистр согласился. Затем то же предложение он сделал сеньору Ашкелона, королю Ги де Лузиньяну.

Салах ад-Дин ждал ответа от пленного из Иерусалима с особым нетерпением, так как осада Ашкелона уже шла, его жители демонстрировали чудеса героизма, явно были готовы стоять насмерть, а Салах ад-Дина, как уже было сказано, поджимало время. Но как выяснилось, были в мире вещи, которые Ги де Лузиньян ценил выше собственной свободы. Да, возможно, он был бездарным полководцем и никудышным политиком, но при этом он оставался верным своим понятиям о чести и христианском долге.

Ги попросил у Салах ад-Дина дать ему возможность встретиться с делегацией защитников города, и правитель Египта и Сирии милостиво согласился.

— Я не желаю, чтобы вы сдавали город ради меня, но если Ашкелон и в самом деле больше не в силах сопротивляться, пусть люди знают, что капитулируют по моему приказу! — сказал Ги на этой встрече.

И Ашкелон продолжил сопротивляться. Несколько раз Салах ад-Дин посылал в город Жерара де Ридфора, который уговаривал его жителей «проявить благоразумие», но битва продолжалась. В результате Салах ад-Дину пришлось стянуть к Ашкелону значительную часть своей армии, и лишь 5 сентября (по другим данным, 19 сентября) после полуторамесячной осады баллистам удалось разрушить крепостные стены, и в ходе яростной атаки город был взят. По другой версии, причиной его падения стал приказ о капитуляции, отданный королевой Сибиллой, — в обмен на обещание Салах ад-Дина выпустить ее мужа из плена.

Таким образом, спустя 53 года после захвата крестоносцами Ашкелон вернулся под власть мусульман.

Салах ад-Дин снова проявил свойственное ему милосердие к побежденным. Жители Ашкелона вместе со всем своим движимым имуществом были отправлены в Александрию, где по поручению Салах ад-Дина его придворные проследили, чтобы итальянские купцы, несмотря на все их нежелание это делать, перевезли их в Европу.

Историки с обеих сторон подчеркивают, что в армии Салах ад-Дина царила строжайшая дисциплина, и, следуя его приказу, ни в одном из захваченных мусульманами городов не было ни убийств, ни насилия над христианским населением. Более того — в ряде городов христиане, исповедовавшие православие, наряду с мусульманами встречали воинов Салах ад-Дина как освободителей — по той причине, что нередко терпели притеснения от своих единоверцев-католиков.

Однако в реальности картина, видимо, была отнюдь не столь благостной. Достаточно вспомнить рассказ Ибн аль-Асира о том, как он купил на рынке в Алеппо молодую рабыню-христианку из Яффо. Женщина, на руках у которой был годовалый ребенок, рассказала ему, что в ходе штурма Яффо были убиты шестеро ее братьев. Судьба мужа и сестер была ей неизвестна, но не исключено, что и они были убиты.

Ибн аль-Асир уверяет, что речь идет об исключении, и такой жестокой участи подверглись только жители одного города, но верится в это с трудом. Увы, весь ход истории доказывает, что ни в одной, самой дисциплинированной армии не обходится без случаев насилия и произвола, подчас леденящих кровь своей жестокостью.

И все же следует признать, что «мусульманская реконкиста», осуществлявшаяся под командованием Салах ад-Дина, была куда менее кровавой и более гуманной, чем завоевание Святой земли крестоносцами.

Падение Яффо означало, что вся береговая линия от Газы до Бейрута контролировалась военным флотом Салах ад-Дина. Внутри страны еще кое-где полыхали отдельные очаги сопротивления — к примеру, стоял замок Бофор (Бельфорт), принадлежавший уже упомянутому выше Рено Сидонскому; стояли крепости Крак-де-Шевалье и Крак-де-Моав, но все это уже не имело никакого значения. Иерусалим и его окрестности окончательно превратились в крошечный островок посреди мусульманского моря. Теперь жителям этого самого сакрального города планеты оставалось уповать только на чудо.

* * *

В начале сентября 1187 года первые отряды армии Салах ад-Дина появились у Бейт-Лехема (Вифлеема), бывшего уже тогда предместьем Иерусалима. А 4 сентября все жители Святой земли могли наблюдать солнечное затмение. Находившийся при Салах ад-Дине астролог истолковал его однозначно: это закатывается солнце пришельцев с Запада и Аллах передаст в руки мусульман город, в который пророк Мухаммед совершил свое ночное восхождение.

Согласно преданию, астролог так же точно предсказал дату падения Иерусалима, связав его с днем восхождения пророка в Небесный Иерусалимский храм, но при этом добавил, что когда Салах ад-Дин войдет в Аль-Кудс, то потеряет один глаз.

— Ради того чтобы овладеть Иерусалимом, я готов потерять один глаз![64] — согласно тому же преданию, ответил Салах ад-Дин.

Однако на самом деле — это подтверждают историки и свидетельствует весь ход дальнейших событий — Салах ад-Дин мечтал взять Иерусалим без кровопролития, также, как в 638 году это сделал халиф Омар, и изначально был готов к тому, чтобы пощадить его жителей. Как уже не раз говорилось, война была для него всегда вынужденным средством, а не самоцелью, и он всю жизнь следовал усвоенной от отца суфийской истине о том, что лучшая война — это та, которой удалось избежать.

Жителями Иерусалима затмение было истолковано точно так же — как предвестие их неизбежного поражения. Впрочем, для такого прогноза не нужно было никакого знака Свыше: среди более чем шестидесяти (по некоторым источникам, ста) тысяч жителей города значительную часть составляли крестьяне, явившиеся сюда, чтобы укрыться со своими семьями от сарацин. Число обученных воинов не превышало пять тысяч человек (по другим данным, их было вообще всего несколько сотен, но в это уже верится с трудом). Таким образом, нечего было думать о том, чтобы они смогли выстоять против огромной армии сарацин.

В то же время жители Иерусалима знали, что, когда в 1099 году крестоносцы вошли в город, они почти поголовно уничтожили всех живших в нем мусульман и евреев, и были уверены, что Салах ад-Дин спустя сто лет свершит возмездие и поступит с ними точно так же. Значит, выход оставался один: стоять насмерть и уповать на чудо; не на человеческое, а Божеское милосердие.

Тем более что шансы выстоять у них все же были — еще покойный Балдуин IV начал укреплять город, привел в порядок и усилил его стены, так что Иерусалим к обороне был готов. Вдобавок ко всему, если поначалу обороной города руководили королева Сибилла и патриарх Ираклий, то к этому времени в нем уже появился Бальян де Ибелен.

Это был опытный воин, сумевший вместе с графом Раймундом ускользнуть от Таки ад-Дина в битве при Хаттине. Еще в июле Бальян сам явился к Салах ад-Дину и попросил у него разрешения дать ему беспрепятственно проехать в Иерусалим и вывезти оттуда жену — Марию Комнину (вдову короля Амори).

Салах ад-Дин, верный своим понятиям о благородстве и чести, это разрешил, но потребовал, чтобы Бальян пробыл в Иерусалиме не более суток, после чего вернулся бы с женой в Тир. Больше того — он даже готов был предоставить ему и его семье конвой, который обеспечил бы их безопасность вплоть до самого Тира.

Однако когда Бальян оказался в Иерусалиме, на него с разных сторон посыпались просьбы возглавить оборону города, так как более опытного военачальника в столице гибнущего Иерусалимского королевства тогда не было. В сущности, в городе не было вообще никакого военачальника — все, кто мог взять бы на себя эту роль, полегли под Хаттином.

Бальян попытался было отказаться, сославшись на слово, которое он дал Салах ад-Дину, и тогда на него посыпались обвинения в предательстве своих христианских братьев и в слишком большом почтении к «язычникам». Патриарх Ираклий заявил, что властью, данной ему Богом, он освобождает Бальяна от клятвы проклятому предводителю сарацин, но вот если тот ей последует, то душа его будет вечно гореть в аду — как и полагается душе предателя. Держать подобную клятву, добавил патриарх, куда греховнее, чем нарушить ее ради святого дела.

Эти обвинения, увещевания и угрозы смутили молодого барона, но у него тоже были свои понятия о чести и верности слову. Да и к тому же он понимал, что если ему посчастливиться выжить в грядущей битве за город, то все равно придется иметь дело с Салах ад-Дином. И поздно ночью де Ибелен выехал из города и направил своего коня в сторону уже находившейся всего в паре часов езды армии сарацин.

Салах ад-Дин принял его, и после того как Бальян объяснил султану, что произошло в Иерусалиме, и попросил освободить от данного слова, в освещенном масляными лампами шатре на какое-то время повисло молчание.

Но это были одни из тех минут, в которые отчетливо проявилось величие души Салах ад-Дина.

— Что ж, — сказал он, — каждый из нас дает слово, зачастую не зная, сможет ли он его исполнить. Человек не выбирает, среди какого народа ему родиться, но у каждого человека есть долг перед своим народом, и ты прав в том, что этот долг выше всех других обязательств. Если долг повелевает тебе остаться в святом для вас городе и взять в руки оружие против меня — сделай это! Я освобождаю тебя от твоего слова. Но мое при этом остается нерушимо: твоя жена может выехать из города, и если она это сделает, мои воины проводят ее до самого Тира.

Бальян был готов к тому, что султан проявит благородство, и все же, похоже, был ошеломлен широтой этого жеста. У него не было слов, чтобы достойно ответить Салах ад-Дину, а может, он просто не пожелал их произнести. Склонив голову в благодарственном поклоне, Бальян де Ибелен молча вышел из шатра, а на следующий день уже вовсю готовил Иерусалим к обороне.

Великодушие Салах ад-Дина в этом эпизоде и в самом деле потрясает, но Амин Маалуф в книге «Крестовые походы глазами арабов» замечает, что все надо воспринимать в правильных пропорциях. Салах ад-Дин прекрасно понимал, что ни полководческий талант и опыт Бальяна, ни мужество защитников уже не в состоянии спасти Иерусалим. К тому же жившие в городе православные христиане и яковиты уже обещали его «советнику по делам христиан», православному священнику Юсуфу Батиту, в случае слишком упорного сопротивления франков открыть мусульманской армии ворота[65].

Бадьян тем временем, вернувшись в Иерусалим, создал временное правительство, собрал войско, посвятил в рыцари 60 горожан, в основном из числа юных аристократов, каждый из которых должен был командовать защитниками города на определенном участке его обороны. Кроме того, он начал чеканить свою монету в надежде собрать достаточные запасы продовольствия для длительной осады.

Два месяца передышки, которые Иерусалим получил, пока Салах ад-Дин завоевывал прибрежные города и продвигался вглубь страны, безусловно, пошли ему на пользу. Но так как битва при Хаттине произошла как раз во время сбора урожая и собрать его так и не удалось, то запасы провизии в городе были крайне ограничены. Однако Вальян поначалу явно не собирался сдаваться на милость победителям, тем более что располагал сведениями о том, что помощь из Европы уже на подходе. Он даже совершил отчаянную вылазку из города и напал на передовые отряды мусульман, в ходе которой те понесли существенные потери, и среди убитых был один эмир.

Мусульмане в ответ разграбили аббатство в Бетани и вырезали часть живших там монахов, однако если не считать этой вспышки гнева — что подчеркивают даже христианские источники, — никаких бесчинств солдаты Салах ад-Дина в окрестностях Иерусалима не чинили.

20 сентября мусульманская армия осадила Иерусалим. Салах ад-Дин, расположившийся к западу от города, почти сразу же послал гонцов к Бальяну с предложением капитулировать в обмен на сохранение жизни всех его жителей, неприкосновенность христианских храмов и предоставление христианам-католикам права беспрепятственно совершать паломничество в Иерусалим. Вдобавок к этому в обмен на сдачу города без боя Салах ад-Дин обещал выплатить его защитникам 30 тысяч динаров и разрешить христианам селиться в пяти милях от его стен (то есть, по сути дела, был готов уступить им Вифлеем). Всех же, кто пожелает вернуться в христианские земли, он обязался отправить туда за свой счет.

Это было хорошее предложение, но Бальян (возможно, под влиянием своего окружения, а может, и в самом деле из фанатичной веры в помощь Свыше или расчета на подход подкрепления из Европы) отверг его.

Более того — среди защитников Иерусалима начали раздаваться призывы совершить ночную вылазку из города, перебить как можно более мусульман и либо погибнуть, либо обратить врага в бегство. Но этой идее воспротивился патриарх Ираклий, заявив, что неудача вылазки будет означать поражение и обречет тысячи женщин и детей на попадание в плен. Многие историки отмечают, что позиция патриарха была продиктована элементарным здравым смыслом, хотя есть и хронисты, обвиняющие его в трусости и недостатке веры.

Очень скоро Салах ад-Дину довелось убедиться, что, несмотря на нехватку сил и ресурсов, Бальян действительно мастерски организовал оборону, подключив к ней и женщин, а вот он сам крайне неудачно выбрал место для штурма. Солнце светило его воинам в лицо, мужчины отстреливались со стен из луков, женщины сбрасывали с них из корзин щебень и песок, и ветер засыпал их в глаза штурмующих.

Но одним из важнейших качеств Салах ад-Дина была способность признавать собственные ошибки и быстро менять решения. Встретив у западной стены Иерусалима столь отчаянное и хорошо организованное сопротивление, он отдал приказ перенести все баллисты и 12 осадных машин, а также значительную часть лучников к восточной (хроники называют ее северной, но это, вероятно, ошибка) стене. Это был правильный ход, так как эта стена была куда хуже укреплена, чем западная, и 29 сентября под прикрытием шквального огня лучников саперам удалось пробить в ней брешь в районе ручья Кедрон. С этого момента падение города стало вопросом одного-двух дней, а то и всего нескольких часов.

Христианские историки расходятся во мнении, кто именно в этой ситуации стал инициатором переговоров с Салах ад-Дином. По одной версии, это был Бальян, осознавший, наконец, всю бессмысленность сопротивления. По другой — с таким призывом к горожанам выступил патриарх Ираклий, заявивший, что если продолжать борьбу, сарацины осквернят церкви и обесчестят всех женщин, и якобы это обращение окончательно подорвало боевой дух защитников Иерусалима.

Как бы то ни было, Бальян де Ибелен снова сел на коня и с белым флагом в руках направился в ставку Салах ад-Дина. Представ перед султаном, он заявил, что принимает сделанное тем девять дней назад предложение о сдаче города.

Но, согласно Ибн аль-Асиру, Салах ад-Дин на этот раз решил проявить неуступчивость. Он заявил, что время переговоров истекло, и после начала сражения он дал клятву взять город силой своей сабли — так, как когда-то сделали франки. И так же как это когда-то сделали франки, истребить в нем всех христиан. Единственное, что может освободить его от этой клятвы — это немедленная сдача города без всяких условий.

Зная Салах ад-Дина, нетрудно догадаться, что это была не более чем игра: он понял, что Бальян морально готов к капитуляции и не собирался упускать шанса избежать ненужных жертв. Тем не менее протягивать руку Бальяну, явившемуся в качестве просителя, по сути, признавшего поражение, он не спешил. К тому же теперь им было еще что обсудить.

Но напомним, что Бальян был лично знаком с Салах ад-Дином не один год, а потому правильно понял его слова и продолжил переговоры. Как утверждает Ибн аль-Асир, командующий обороной Иерусалима попросил султана, по меньшей мере, гарантировать жизнь всем жителям города, но Салах ад-Дин отказался что-либо обещать.

Тогда Бальян де Ибелен обратился к Салах ад-Дину с речью, которая в интерпретации Амина Маалуфа звучала следующим образом:

«О султан, да будет тебе известно, что в этом городе находится множество людей, число которых знает только Бог. Они не спешат участвовать в бою, ибо надеются, что ты сохранишь им жизнь, как ты это сделал для других; они любят жизнь и ненавидят смерть. Но если мы увидим, что смерть неизбежна, тогда, клянусь Богом, мы убьем наших жен, мы сожжем все, что имеем, мы не оставим вам в качестве добычи ни одного динара, ни одного дирхема, ни одного мужчины и ни одной женщины, которых вы бы смогли увести в рабство. В заключение мы разрушим святыню Гроба Господня, мечеть Аль-Акса и другие места, мы убьем пять тысяч мусульманских узников, находящихся у нас в плену, и потом уничтожим всех верховых и вьючных животных. И, наконец, мы выйдем и будем сражаться с вами не на жизнь, а на смерть. Никто из нас не умрет прежде, чем убьет многих из вас»[66].

Салах ад-Дин был, несомненно, тронут пылом мужественного рыцаря и едва не встал, чтобы протянуть ему руку, но сдержался, вспомнив, что такая горячность не к лицу властелину. Поэтому, повернувшись к своим советникам, большинство из которых были богословами, он спросил, может ли он отказаться от своей клятвы взять город силой, чтобы избежать разрушения исламских святынь.

В самом этом вопросе, как нетрудно увидеть, уже заключался ответ, но советники не спешили высказать свое мнение. Они поняли, что в своем великодушии султан уже готов даровать жизнь жителям Иерусалима без всяких условий, а возможно, как это уже было в других городах, и с сохранением за ними права вывезти все движимое имущество, и вот этого допустить было никак нельзя. Война опустошила казну, а ведь надо было еще как-то расплачиваться с воинами и щедро одаривать эмиров! Иерусалим считался сказочно богатым городом, и этим обстоятельством надо было воспользоваться для поправки состояния финансов султаната.

Поэтому ответ советников был следующим: да, конечно, ради сохранения исламских святынь Салах ад-Дин может освободить себя от поспешной, данной в минутном порыве клятвы, но жители Иерусалима должны получить жизнь и свободу не даром, а заплатить за них — так как они фактически уже являются пленниками.

По другой версии, Салах ад-Дин вообще дал Вальяну ответ не сразу, а велел вернуться на следующий день. Только после этого он собрал совет богословов по поводу того, как быть с его клятвой. Те (безусловно, чувствуя настроение султана) постановили, что овладев городом без боя, Салах ад-Дин… не нарушит своей клятвы, так как сам факт его взятия будет означать моральное крушение его стен и духовное истребление христианского населения. Что, кстати, вполне соответствовало истине. Но, разумеется, христианские пленники должны быть отпущены не даром, а за определенный выкуп, с одной стороны, расплатившись таким образом за свое упрямство, а с другой — оплатив мусульманам расходы на ненужную войну.

Между тем, пока Бальян де Ибелен находился в ставке Салах ад-Дина, в Иерусалиме царила паника. Священники вместе с Ираклием и мужчинами прошли крестным ходом по стенам. На площадях были поставлены чаны с водой, в которые женщины окунали дочерей, отрезая им предварительно косы и совершая таким образом обряд их пострига в монахини в надежде, что это защитит девочек от изнасилования.

Но после того как Салах ад-Дин сообщил о своей готовности вести переговоры, начался обычный торг о размере выкупа, который должны заплатить иерусалимцы. Из хроник следует, что переговоры эти велись уже без непосредственного участия Салах ад-Дина и Бальяна, и в ходе них стороны несколько раз обменивались делегациями.

Сначала представители Салах ад-Дина потребовали выкуп в 100 тысяч динаров (безантов, или золотых монет), но глава иерусалимской делегации заявил, что горожанам неоткуда взять такую сумму. Тогда решили сделать выкуп индивидуальным и сошлись на том, что он составит 10 динаров за мужчину, пять — за женщину и два — за ребенка. Для уплаты этого выкупа был назначен срок 40 дней, по истечении которого пленники бы считались рабами, а тот, кто заплатил выкуп, мог отправиться куда пожелает, со всеми своими пожитками.

Но Бальян, которому и эта сумма показалась чрезмерной, снова появился в лагере сарацин, чтобы лично встретиться с Салах ад-Дином и воззвать к его милосердию. Большинство жителей города крайне бедны, объяснил он, лишь двое из каждых ста человек способны внести подобный выкуп, а потому нельзя ли освободить семь тысяч бедняков за общую сумму в 30 тысяч динаров?

Как пишет Амин Маалуф, «к ужасу казначеев», Салах ад-Дин мгновенно на это согласился — деньги, напомним, для него никогда не играли особой роли, и он нередко, не задумываясь, швырял их налево и направо.

Чрезвычайно показательно сравнить такое поведение Салах ад-Дина с тем, как вели себя тамплиеры и госпитальеры, которые вроде бы должны были следовать христианским принципам милосердия по отношению к своим неимущим единоверцам. Но нет:

«И тогда приехали патриарх и Бальян, и послали к тамплиерам и госпитальерам, и к горожанам, и просили их Бога ради помочь бедным людям, оставшимся в Иерусалиме. Они помогли им, и тамплиеры с госпитальерами также дали, но не столько, сколько были должны <…> Ибо они совершенно не опасались, что к оным [беднякам] применят силу, поскольку их в этом заверил Саладин. Если бы они знали, что бедняков притеснят, они дали бы больше…»[67].

Говоря попросту, рыцари отказались вносить плату за бедняков, поскольку были абсолютно уверены, что тем ничего не грозит, и даже из рабства их рано или поздно освободят.

Так отчасти все и случилось.

В пятницу, 2 октября 1187 года, Салах ад-Дин торжественно вступил в Иерусалим. По мусульманскому календарю это был 27-й день месяца раджаб, то есть тот самый день, когда мусульмане празднуют ночное вознесение пророка в Иерусалим — и таким образом сбылось предсказание астролога[68].

Его армия строго следовала приказу, и никаких убийств и грабежей в городе не было. Каждую улицу патрулировал отряд из десяти гвардейцев Салах ад-Дина, возглавляемый двумя командирами. Каждого, кто был уличен в насилии или грабеже, ждала смертная казнь. Святой град не должен быть опорочен преступлениями — таков был смысл приказа Салах ад-Дина.

Это, безусловно, не мешало мусульманам толпиться на рынке или просто заглядывать во дворы, скупая у местных жителей за бесценок их имущество, так как те понимали, что всё увезти все равно не удастся, да и, дай Бог, собрать сумму, требуемую для выкупа всей семьи.

Предложения некоторых своих наиболее ретивых советников разрушить в качестве мести христианские храмы Салах ад-Дин тут же отверг, но с мечети Купол Скалы, установленной на месте, где некогда была святая святых Иерусалимского храма, был сброшен крест, а мечеть Аль-Акса, переделанная крестоносцами в собор, снова стала мечетью.

В тот первый день своего пребывания в Иерусалиме Салах ад-Дин в сопровождении огромной толпы советников, эмиров, богословов и простых воинов ходил от одной святыни к другой и возле каждой простирался ниц, самозабвенно молился и рыдал, как ребенок.

Какие чувства кроме религиозного трепета владели им в те минуты? Что вообще чувствует человек, осуществивший после десятилетий упорной борьбы заветную мечту своего детства, причем сделавший это без кровопролития, ну, или почти без кровопролития? Способен ли он вообще выразить это чувство словами?!

Но не менее важно понять и то, какие нелегкие вопросы встают перед таким баловнем судьбы в этот момент. Если главная цель достигнута, то что дальше?! Безусловно, он должен вернуть власть ислама на все земли, на которые она когда-то распространялась, но значит ли это, что все франки должны быть непременно изгнаны из Святой земли? Или все народы, исповедующие монотеизм, могут сосуществовать на ней бок о бок, признавая верховенство ислама? Должны ли христиане или евреи отказаться от своих заблуждений и перейти в веру пророка Мухаммеда? Или правы те богословы, которые утверждают, что все эти религии по-своему истинны, и в конце времен Мухаммед, Муса-Моисей и Иса-Иисус сядут судить каждый свою паству по тем законам, которые Бог установил для каждой из этих трех религий?

Все эти непростые, с одной стороны, чисто теологические, а с другой — вполне конкретные жизненные вопросы вставали в тот день перед Салах ад-Дином. Как мы увидим, он отнюдь не стремился сделать свое государство монорелигиозным или мононациональным, и в этом смысле, вне сомнения, являлся одним из самых ярких представителей гуманистического направления в исламе.

* * *

Христиане Иерусалима тем временем собирали вещи и деньги, необходимые, чтобы заплатить выкуп. У большинства требуемой суммы не было и в помине, и они собирались у городских ворот и с плачем молили о милостыне. Первым при виде этих сцен дрогнуло сердце аль-Адиля, и он попросил своего царственного брата выпустить без всякого выкупа тысячу бедняков в счет той доли добычи, которая причитается ему за участие в войне.

Узнав об этом, патриарх Ираклий попросил Салах ад-Дина освободить еще 700 жителей, а Бальян присовокупил к этой цифре 500 бедняков. Таким образом, 22 тысячи золотых монет, которые должны были поступить за этих людей в казну, были уже потеряны.

Но Салах ад-Дин уже не мог остановиться: его сердце ликовало, и ему хотелось, чтобы в эти дни его триумфа не было бы на свете ни одного человека, который бы в душе проклинал его. Для начала он отдал приказ освободить без выкупа всех стариков. Затем — вдов и сирот воинов, павших в битве при Хатгине. Причем последних было велено не только освободить, но и дать им каких-то денег на дорогу.

Выслушивая эти повеления, финансисты Салах ад-Дина были в отчаянии: все их расчеты на то, что собранных денег хватит, чтобы расплатиться с армией, и еще более или менее значительную сумму удастся доставить в Дамаск, рушились на глазах.

Они попытались убедить повелителя в обмен на освобождение без выкупа бедняков увеличить размер выкупа для богатых, но Салах ад-Дин оскорбился: неужели ему предлагают нарушить подписанное соглашение?! Неужели его советникам хочется, чтобы правоверных обвинили в нарушении договоров?! Нет, христиане должны знать, в чем заключается истинное лицо ислама: в верности слову, а также в щедрости и подлинном милосердии.

Многие его приближенные так отнюдь не считали. Они не без оснований указывали, что иерусалимские купцы и аристократы без труда и даже с лихвой могли заплатить выкуп за своих неимущих соплеменников, и при этом не очень бы сильно обеднели. Имад ад-Дин аль-Исфахани пишет, что он был крайне возмущен, узнав, что патриарх Ираклий, заплативший за себя причитающиеся со взрослого мужчины 10 динаров выкупа, выехал из города с десятками телег и верблюдов, нагруженных золотом, серебром, коврами и всевозможной ценной утварью.

На одном из верблюдов ехала любовница патриарха, за которую он поначалу «забыл» заплатить выкуп, видимо, решив немного сэкономить. По другой, еще более забавной версии, Ираклий пытался выехать из города, не заплатив выкуп даже за самого себя, и Салах ад-Дин лично остановил его у ворот, потребовал расплатиться, после чего патриарх дрожащими руками отсчитал 10 динаров и положил их на поднос перед султаном.

«Этот христианский священник везет богатства на сумму не меньше, чем 200 тысяч динаров. Мы разрешили им увозить свое добро, но не сокровища церквей и монастырей. Их нельзя отдавать, останови его!» — воззвал в этот момент Имад ад-Дин к своему повелителю. Но Салах ад-Дин остался непреклонен: договоры надо выполнять, а в подписанном ими договоре — пусть это и было ошибкой! — ни слова сказано о том, что делать с церковным имуществом, а значит, оно считается личным имуществом священников.

* * *

Официальное празднование в честь великой победы ислама Салах ад-Дин назначил на 9 октября, то есть ровно через неделю после взятия города. Десятки тысяч мусульман собрались в этот день на Храмовой горе, вокруг мечети Аль-Акса для вознесения благодарственной молитвы. Над всем городом и над каждым отрядом развевалось желтое знамя Салах ад-Дина с выведенным на нем витиеватыми буквами «законом» — «Нет Бога, кроме Аллаха», а также черное знамя багдадского халифа[69]. Трубили трубы, и раздавалась торжественная дробь барабана.

Один из немаловажных вопросов, который стоял перед Салах ад-Дином при организации этого великого праздника, заключался в том, кому доверить произнесение праздничной проповеди, которая должна была войти в историю. Многие именитые богословы оспаривали между собой эту высокую честь, но в итоге Салах ад-Дин решил доверить ее главному кади Дамаска Моха ад-Дину Ибн аль-Заки.

Поднявшись на кафедру в драгоценном черном одеянии, Ибн аль-Заки начал громким, чуть дрожащим от волнения голосом: «Слава Аллаху, даровавшему исламу эту победу и вернувшему этот город в лоно веры после векового проклятия! Слава воинству, которое он избрал для этого завоевания! И слава тебе, Салах ад-Дин Юсуф, сын Айюба, вернувшему этому народу его поруганное достоинство!»

Далее Ибн аль-Заки напомнил своим слушателям о значимости для мусульман Иерусалима, вернувшегося в объятия ислама после того, как «многобожники бесчестили его почти сотню лет»: «Здесь обитал отец твой Авраам; с этого места благословенный пророк твой Мухаммед вознесся на небеса; здесь находится кибла, к которой ты поворачивался для молитвы в начальный период ислама, обитель пророков; сюда приходили святые; здесь усыпальница апостолов… Это страна, где человечество будет собрано для Страшного суда; земля, где произойдет Воскресение из мертвых…»

Самого Салах ад-Дина Ибн аль-Заки ставит в этой проповеди едва ли не на одну ступень с самим пророком Мухаммедом: «Ты вернул мусульманам славные дни сражения при Аль-Кадисии, битвы при Аль-Ярмуке, осады Хайбара и стремительных атак Халида бен аль-Валида. Да дарует тебе Бог лучшую награду за твою службу Его благословенному пророку Мухаммеду».

Конечно, в этой речи можно усмотреть обычные для мусульманского Востока витиеватость и панегирик в адрес правителя. Но отметим, что, во-первых, в данном случае оно было абсолютно оправданно, а во-вторых, сама эта речь помогает как нельзя лучше понять, что значит Иерусалим для мусульман, а значит, и события, которые происходят на Ближнем Востоке сегодня.

Многие современные израильские историки и публицисты считают, что непримиримая позиция, занятая арабами по вопросу Иерусалима, является надуманной и исключительно политической.

Религиозная значимость Иерусалима для мусульман, убеждены они, ничтожна, так как этот город ни разу не упоминается в Коране. Соотнесение его с Аль-Кудсом, то есть «мечетью отдаленной», куда перенесся Мухаммед на крылатом существе Эль-Бораке, возникло позже и было продиктовано желанием халифа Омара создать в пределах своего халифата новую святыню в противовес Мекке.

Но именно Мекка является главным святым городом для мусульман, а вот для евреев таковым, безусловно, был и остается Иерусалим. Здесь, на горе Мория, праотец Авраам приносил в жертву Исаака (Ицхака); здесь в пророческом видении праотцу Иакову была явлена Небесная лестница; этот город царь Давид сделал первой столицей единого Еврейского царства и перенес в него Ковчег Завета; здесь стояли Первый и Второй Иерусалимский храмы и было сосредоточие духовной и государственной жизни еврейского народа.

Всё это, безусловно, правда. Но правда, как видим, и то, что Иерусалим все же имеет сакральное значение и для ислама, и абсолютное отрицание этого рядом еврейских исследователей так же безосновательно, как и попытки отрицания некоторыми мусульманскими историками и богословами связи между евреями и Иерусалимом вообще и Храмовой горой в частности. Если Иерусалим никогда не был еврейским и в нем никогда не стоял Храм, построенный царем Соломоном, а затем восстановленный евреями, вернувшимися из Вавилонского плена, то рушится весь теологический фундамент ислама.

Поэтому так или иначе обоим народам придется искать компромисс по данному вопросу, а если учесть и значение Иерусалима для христианства, то весьма любопытным представляется высказанное недавно на ряде межконфессиональных форумов предложение, что таким компромиссом могло бы стать строительство на Храмовой горе, наряду с уже стоящими там мечетями, также синагоги и церкви — чтобы каждый адепт одной из авраамических религий мог помолиться в этом святом для всех месте в соответствии со своим религиозным каноном. Увы, до такого консенсуса ни одна из сторон, но в первую очередь все же именно мусульманская, пока не дозрела.

Как бы то ни было, «освобождение Иерусалима» Салах ад-Дином, вне сомнения, стало одной из самых важных, если не самой важной и грандиозной победой ислама в его противостоянии с христианством, начиная с X века и вплоть до наших дней. Даже завоевание турками Константинополя в 1453 году порой представляется куда менее важным.

Поэтому неудивительно, что уже в те дни из всех окрестных стран к Салах ад-Дину стали поступать письма, воздающие ему должное за великий подвиг во имя ислама, а поэты писали в его честь торжественные оды (касыды).

Сам Салах ад-Дин также разослал багдадскому халифу и другим правителям мусульманского мира письма о том, что Аллах даровал ему великую победу, и Иерусалим снова находится в руках правоверных.

«Байт аль-Мукаддас [Иерусалим], который Бог возвеличил, и облагородил, и сделал неприкосновенным, так же как Он сделал Свою святыню [в Мекке] неприкосновенной и святой, — это место, где обитали пророки, которые были посланы, там живут святые и праведники, это место вознесения на мирадж [небо] главного из пророков и посланника «Владыки миров», — говорилось в написанном с полагающимся в таких случаях изыском в одном из писем, составленных от имени Салах ад-Дина.

Воистину, это было время его триумфа, и никогда прежде и никогда впредь он уже не был так счастлив, как в те октябрьские дни 1187 года.

* * *

К концу назначенного Салах ад-Дином срока выплаты выкупа его внесли лишь около восемнадцати тысяч человек. Еще несколько тысяч (не считая стариков, сирот и вдов, а также тех, кто сражался на стенах, которых Салах ад-Дин, как уже было сказано, официально освободил от уплаты выкупа) покинули город нелегально, не заплатив требуемой суммы, воспользовавшись плохой охраной. Часть из них перелезли ночью через крепостные стены, часть «внаглую» прошли через ворота, переодевшись так, что их можно было принять за мусульман. Кроме того, несколько сотен, а то и тысяч католиков укрылись в греческих и армянских семьях, которые не подлежали изгнанию.

О том, что произошло дальше, емко и хорошо рассказывается в замечательной книге Игоря Можейко «1185 год (Восток — Запад)»:

«Выкупленных горожан уводили из города тремя колоннами. Одну вели тамплиеры, вторую — иоанниты, третью — патриарх с Ибелином.

Ближе к побережью эти колонны разошлись в поисках приюта. Кое-кто укрылся в Тире, другие пошли к Триполи. Но молодой граф Триполийский не пустил в город беженцев — ему не нужны были лишние рты, зато отправил отряд рыцарей их грабить. Произошла стычка с солдатами Ибелина. Многие из беженцев добрались до Антиохии и осели там, еще больше укрылось в Киликийской Армении. Те колонны, которые двинулись по побережью к югу, надеялись остановиться в Ашкелоне. Но к тому времени, когда они туда добрались, Ашкелон уже был сдан по приказу короля мусульманам. Пришлось идти дальше, в Египет. Многие умирали от голода и жажды, погибали от набегов разбойников. Добрались до Александрии. Там зимовало около сорока венецианских и генуэзских судов. Корабельщики согласились взять тех, кто мог оплатить проезд. Более тысячи бедняков остались на берегу. Тогда наместник Салах ад-Дина вызвал к себе корабельщиков и спросил:

— Почему вы так плохо относитесь к своим единоверцам? Ведь вы такие же христиане, а оставляете своих бедняков здесь, понимая, что они попадут в рабство.

Итальянцы объяснили свой поступок тем, что у них нет пищи для бедняков и не хватит пресной воды.

Тогда эмир послал на суда хлеб и воду на всех и пригрозил, что если бедняков не возьмут, он отнимет у корабельщиков паруса. Если же они посмеют выбросить бедняков за борт, то пускай пеняют на себя: больше им в Египте не торговать.

Так кончился христианский век в Иерусалиме»[70].

Именно широкие жесты милосердия, о которых рассказали соотечественникам прибывшие в Европу беженцы из Иерусалима, и заложили основу славы Салах ад-Дина как «благородного сарацина», «рыцаря ислама», злейшего врага христианства, который одновременно заслуживает уважения и даже восхищения. Это и в самом деле так, но все же, если отставить в сторону сантименты, нетрудно увидеть, что вместе с гуманизмом «освободителем Иерусалима» руководил и просто холодный расчет.

В самом деле, ислам предписывает хорошее обращение с пленными и запрещает их убивать, а нарушить предписания ислама Салах ад-Дин не мог. Таким образом, освобождаясь от неспособных выкупить себя стариков, детей и женщин, скажем так, бальзаковского возраста, он, по существу, освобождался от лишней обузы.

При этом, по разным данным, от одиннадцати до шестнадцати тысяч жителей Иерусалима были обращены в рабов, в основном это были юноши, девушки и молодые мужчины и женщины. Доподлинно известно, что пять тысяч юношей и мужчин были отправлены строить укрепления в Египте, где большинство из них погибли от страшных условий существования и непосильной работы. Девушки были проданы на невольничьих рынках в гаремы по всему Востоку. Таким образом, тысячи семей оказались разлученными, и многие из них так никогда и не узнали, что стало с их угнанными в рабство близкими. И, говоря о великом милосердии и гуманизме Салах ад-Дина, стоит помнить и об этом тоже.

* * *

Одним из первых шагов, предпринятых Салах ад-Дином после взятия Иерусалима, стал призыв к евреям снова начать селиться в городе.

Здесь мы впервые касаемся вопроса об отношении Салах ад-Дина к евреям, который чрезвычайно важен и для понимания его личности и, одновременно, имеет немалое значение для осознания всей сложности взаимоотношений мусульман и евреев на протяжении истории, а также на нынешнем этапе арабо-израильского конфликта.

Безусловно, ошибаются те авторы, которые пытаются представить Салах ад-Дина едва ли не юдофилом и покровителем евреев. Евреи были для него такими же зимми[71], как и христиане, жившие на всей территории его султаната.

Став правителем Египта, он не только не отменил те касающиеся евреев дискриминационные законы, которые были введены при фатимидских халифах, но и даже ужесточил их. К примеру, Фатимиды запретили евреям ездить верхом на лошадях, Салах ад-Дин же распространил этот запрет и на мулов — именно поэтому такое распространение на Востоке периода Средневековья получило изображение еврея, едущего верхом на осле, а не на каком-либо другом вьючном животном.

Вместе с тем, следуя привитому отцом этическому кодексу, будучи поборником справедливости в том виде, в каком он ее понимал, Салах ад-Дин следил за тем, чтобы те права, которыми ислам все же наделял евреев, строго соблюдались. Если в суде слушалось дело о тяжбе между евреем и мусульманином, Салах ад-Дин требовал, чтобы судья судил по правде, не отдавая предпочтение единоверцу. Все это снискало к нему уважение и даже симпатию евреев Египта и Сирии.

Не исключено, что его отношение к евреям менялось со временем. Возможно, в Дамаске он с ними близко не сталкивался, но став властелином Египта, где в то время жила очень большая и чрезвычайно просвещенная еврейская община, познакомился с ними поближе и стал активно привлекать их на государственную службу. Во всяком случае, при его каирской канцелярии служили несколько евреев, он прибегал к услугам еврейских врачей и, как уже было сказано, великий еврейский философ Рамбам (Маймонид) был врачом при дворе визиря и сына Салах ад-Дина, а согласно некоторым еврейским и арабским источникам, какое-то время и его личным врачом.

Относительное благополучие еврейского населения под властью Салах ад-Дина особенно бросалось в глаза с учетом того уж совершенно жалкого положения, которое они влачили в Святой земле под властью крестоносцев. Не секрет, что первые Крестовые походы сопровождались массовым убийством евреев на всей территории Германии, Франции и других стран, по которым «святое воинство» шло в Палестину. После взятия крестоносцами Иерусалима почти всё мусульманское и еврейское население города было вырезано; лишь очень немногим удалось бежать. Еще несколько сотен евреев были взяты в плен и впоследствии выкуплены еврейскими общинами Ашкелона и Египта. Та же судьба постигла некогда многочисленные еврейские общины Рамле и Лода. В последующие годы евреям категорически было запрещено селиться в Иерусалиме, но еврейские купцы могли купить себе право на проживание в Акко и других прибрежных городах.

Посетивший в 1174 году Святую землю знаменитый еврейский путешественник XII века Беньямин Тудельский писал, что нашел евреев лишь в четырнадцати городах и весях страны, причем самая большая еврейская община численностью в 500 человек жила в Тире (который исторически и географически частью Святой земли никогда не являлся), а второй по численности была община в Акко, где жили 200 евреев. Всего, по разным источникам, в период правления крестоносцев в Палестине жило от 1300 до двух тысяч евреев[72].

Еврейские источники сообщают, что сразу после овладения Иерусалимом Салах ад-Дин разослал лидерам еврейских общин во всех городах своей страны письма, в которых призывал их поощрять заселение евреями Святой земли и прежде всего Иерусалима, «который принадлежит как нам, так и вам».

Неудивительно, что Салах ад-Дин мгновенно стал любимым героем евреев Ближнего Востока, начавших уподоблять его персидскому царю Киру, разрешившему в свое время евреям вернуться на родину из Вавилонского плена. Для евреев с этого момента не было никакого сомнения, что Салах ад-Дин осенен Святым духом («руах ха-кодеш») и Всевышний дарует ему победу, ибо его деяния Ему угодны.

Вот как восторженно писал об этом призыве Салах ад-Дина еврейский поэт Иегуда Альхаризи (1170–1235):

И овладел им дух силы и мужества,

И поднялся он и все его воинство из Египта,

И явились к Иерусалиму.

И отдал Бог город в его руки,

И велел он глашатаям в каждом городе

Провозгласить слово об Иерусалиме,

Чтобы явился сюда каждый из семени Эфраима,

Кто живет от Ассирии до Египта

И до края небес;

Чтобы собрались они здесь и укрепились в его границах;

И с тех пор живем мы здесь под сенью мира…

Безусловно, это восхваление Салах ад-Дина чрезмерно. Он никогда не считал евреев (как и христиан) равными мусульманам; никогда бы не допустил их уравнивания в правах, так как это означало бы и признание того, что иудаизм и христианство по значению равны исламу.

Вне сомнения, Юрий Колкер прав в утверждении того, что Салах ад-Дин видел в евреях в первую очередь полезных слуг, а его разрешение селиться им в Святой земле и в Иерусалиме было продиктовано экономическими интересами. Салах ад-Дину крайне важно было как можно скорее заселить опустевший после исхода христиан Иерусалим, восстановить экономику региона, и евреи могли сыграть в этом весьма позитивную роль[73]. Таким образом, в данном случае он еще раз подтвердил свое реноме мудрого государственного деятеля.

И все же было в этом шаге и нечто большее — свойственная в ту эпоху, пожалуй, только ему широта жеста, достаточная веротерпимость, желание видеть довольными всех своих подданных, и — что самое главное — признание за евреями — при всех ограничениях — права жить на своей исторической родине.

В связи с этим представляется крайне интересным, как повел бы себя Салах ад-Дин, если бы в наши дни ему было доверено вести от имени мусульманского мира переговоры об урегулировании арабо-израильского конфликта. Занял бы он в нем столь же жесткую позицию, которую занимают сегодня палестинские лидеры, и до какого предела простиралась бы его готовность к компромиссу?

Ответов на эти гипотетические вопросы, разумеется, нет. А вот факты свидетельствуют, что в ответ на призыв Салах ад-Дина в Иерусалиме очень скоро появилась небольшая еврейская община.

В 1191 году, когда Салах ад-Дин велел разрушить Ашкелон, в Иерусалим перебрались евреи из этого города. В 1209–1211 годах сюда прибыла большая группа евреев, бежавших из Англии и Франции, а затем к ним присоединились евреи Магриба. С тех пор число евреев в Святой земле только росло, закладывая тем самым основу для их будущего массового возвращения на землю предков и восстановления своей государственности.

Не случайно одна из улиц Иерусалима и сегодня носит имя Салах ад-Дина, и на ней можно встретить как евреев, так и арабов, находящих общий язык друг с другом.

* * *

Как и в других завоеванных городах, Салах ад-Дин пробыл в Иерусалиме около месяца.

Он мог бы занять под свою резиденцию любой из великолепных иерусалимских дворцов, брошенных побежденными, включая, разумеется, дворец короля или патриарха, но удовольствовался небольшой пристройкой к мечети Аль-Ханака, расположенной неподалеку от храма Гроба Господня. В пристройке были всего одна спальня и одна небольшая комната, в которой с трудом могли уместиться шесть-восемь человек, — на тот случай, если ему нужно было провести совещание со своим ближайшим окружением. Таким образом, и после величайшего триумфа Салах ад-Дин остался верен себе, своим принципам проявления скромности и умеренности во всем.

По мере того как поступали деньги от христиан, покидающих Иерусалим, Салах ад-Дин щедро раздавал их эмирам для того, чтобы они выплатили вознаграждение воинам, а также, разумеется, богословам, законникам, дервишам.

Ордену последних он отдал роскошный дворец патриарха, который был переделан в приют с прилегающей к нему молельней и назван Ханкат Салахия — «Новоселье Салах ад-Дина». Так же в честь Салах ад-Дина была названа новая большая богословская школа Медресе Салахия, созданная в бывшей обители Святой Анны. В медресе был также превращен приют Святого Иоанна — бывший оплот рыцарей-госпитальеров. Все изображения креста, все надписи латиницей, все скульптуры в бывших католических храмах и общественных зданиях были попросту уничтожены[74].

Таким образом, город буквально на глазах вновь становился таким, каким был до завоевания его крестоносцами, то есть в первую очередь мусульманским.

Вместе с тем многие христианские храмы были сохранены и переданы греческой православной церкви, адепты которой продолжали спокойно жить в городе наряду с мусульманами и начавшими прибывать евреями. Этот его жест был по достоинству оценен в православном мире — византийский император Исаак II Ангел направил Салах ад-Дину свои поздравления с взятием Иерусалима, а греческий патриарх поспешил в Святой град, чтобы засвидетельствовать свое уважение султану и, само собой, принять под свое покровительство христианские храмы города. Именно со времен Салах ад-Дина и вплоть до наших дней большинство христианских храмов и огромные участки земли в Иерусалиме находятся в ведении православного греческого Иерусалимского патриархата.

Одновременно Салах ад-Дин отдал распоряжения по ремонту и укреплению крепостных стен Иерусалима, а также всей оборонной системы города — он понимал, что христиане не смирятся с поражением и война за город и Палестину в целом еще далеко не закончена. В этом его убеждали и эмиры, почти на каждом совете повторявшие, что «франки не выпустят из рук своих городов, если им эти руки не отрубить до плеч». Опьяненные победами, они призывали своего повелителя продолжить поход и овладеть Тиром, чтобы окончательно лишить пришельцев плацдарма для высадки на Святой земле со стороны моря.

30 октября Салах ад-Дин вместе со всей своей армией покинул Иерусалим. «Мне рассказывали, — пишет Баха ад-Дин, — что когда султан уезжал из Иерусалима, он не увозил с собой ничего из тех богатств, которые ему достались, а они достигали 2200 динаров» (Ч. 2. Гл. 36. С. 137–138).

На самом деле это означало только одно: благородный Салах ад-Дин вновь предпочитал не думать о деньгах, переложив эти заботы на придворных финансистов. Впереди были новые сражения, в ходе которых его армии еще предстояло заплатить за проявленное им благородство по отношению к поверженным врагам.

Глава двенадцатая

ТОРЖЕСТВА ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Из Иерусалима Салах ад-Дин отправился в Акко, чтобы проверить, как идут дела в этом городе и удалось ли заселить его мусульманами. Но уже 8 ноября 1187 года он появился с армией под стенами Тира, который в любой момент мог стать главным плацдармом для новой экспансии европейцев на Святую землю.

И вот тут-то, по мнению мусульманских историков, Салах ад-Дину и пришлось заплатить за ошибки, допущенные в недавнем прошлом. Во-первых, за то, что за несколько месяцев до того он не проявил должной настойчивости и не овладел Тиром, а во-вторых, за то, что позволял капитулировавшим защитникам городов Палестины беспрепятственно добираться и селиться в этом городе. В результате в Тире скопились десятки тысяч людей, многие из которых превосходно владели оружием и готовы были продолжать борьбу с сарацинами.

14 июля в Тир прибыла небольшая эскадра во главе с маркграфом Конрадом Монферратским, дядей Балдуина V, принявшего на себя командование обороной города. Тогда, в июле, натолкнувшись на отчаянное и одновременно чрезвычайно грамотно организованное сопротивление, Салах ад-Дин предложил Конраду в обмен на сдачу города освободить его отца, Вильгельма Монферратского, попавшего в плен при Хатгине. Конрад ответил на это, что даже ради спасения родного отца он не станет предателем христианского дела. Встретив такой жесткий отказ, Салах ад-Дин отступил от стен Тира, так как уже был одержим идеей покорения Иерусалима.

Но за те месяцы, в которые Салах ад-Дин вел кампанию в Палестине, Конрад не терял времени даром. Он укрепил городские стены, вырыл ров, преграждавший перешеек, отделявший город от суши, и превратил находившиеся в Тире разрозненные остатки гарнизонов из разных городов в единую, хорошо организованную армию. Раздавая своим соотечественникам— итальянским купцам — различные привилегии, а также жалуя им города и поместья в Яффо и Акко, которые он обещал отвоевать, Конрад Монферратский получал от них щедрую финансовую поддержку и использовал эти деньги на усиление своей армии и укрепление обороны Тира.

Таким образом, в ноябре 1187 года Салах ад-Дин нашел Тир куда более неприступным, чем за четыре месяца до этого. Поняв, что имеющихся у него сил для взятия Тира будет недостаточно, Салах ад-Дин направил письма своему сыну аль-Малику аз-Захиру и брату аль-Малику аль-Адилю с требованием немедленно явиться к нему с подкреплением. Еще один почтовый голубь был отправлен в Египет — с призывом на помощь боевых кораблей.

Но все это требовало времени, и таким образом, осада Тира началась лишь со второй половины ноября. Окружив город плотным кольцом, мусульмане начали закидывать его камнями из десятков баллист, в надежде пробить стены или измотать этими непрерывными бомбардировками его защитников. Те в ответ осыпали сарацин градом стрел, нанося им немалые потери, что выводило Салах ад-Дина из себя.

День шел за днем, а ни одна из сторон не предпринимала решительных действий, и осада Тира, вопреки планам Салах ад-Дина, явно затягивалась. Вдобавок вступила в свои права ближневосточная зима, начались дожди, а в такие дни те, кто находится в домах и под прикрытием городских стен, чувствуют себя куда уютнее, чем обитатели походных палаток.

По преданию, в те дни Салах ад-Дин вновь привел к стенам Тира Вильгельма Монферратского и вновь предложил сдать город в обмен на его освобождение. Но тут старый граф крикнул сыну, чтобы тот продолжал защищать город, не думая о его судьбе, а Конрад направил в сторону отца лук и сказал, что лучше он сам застрелит отца, но не сдаст Тир.

Пораженный такой жестокостью, Салах ад-Дин назвал Конрада «исчадием ада» и велел отвести пленника обратно в лагерь. Но Салах ад-Дин не был бы Салах ад-Дином, если бы не оценил по достоинству мужество и преданность долгу отца и сына. Вскоре по его личному указанию Вильгельм Монферратский был отпущен без всякого выкупа — и это уже не легенда, а исторический факт.

После того как несколько попыток взять Тир штурмом обернулись огромными потерями среди мусульман, вся надежда оставалась на штурм с моря. Прибывшим из Египта флотом, состоявшим из десяти (по христианским источникам — двенадцати) галер, командовал адмирал аль-Фарис Бадран, с ходу направивший свои корабли на стоявшие на рейде порта Тира суда крестоносцев.

Начался морской бой, во время которого находившиеся на кораблях франков лучники осыпали мусульманских моряков стрелами и метали в корабли горшки с горящей нефтью, пытаясь поджечь их корабли. Но флот Салах ад-Дина искусно маневрировал, всё ближе и ближе приближаясь к судам противника и беря их на абордаж. Часть кораблей франков была уничтожена, часть рассеяна, и лишь немногие укрылись в гавани. Теперь кольцо вокруг Тира сомкнулось окончательно, и мусульмане стали праздновать победу.

Если верить мусульманским историкам, от начавшегося головокружения от успехов они потеряли бдительность, не выставили часовых и в ту же ночь на 30 декабря 1187 года жестоко за это поплатились. Дождавшись, когда на кораблях сарацин стихнут звуки праздника, несколько оставшихся у крестоносцев кораблей вышли из гавани, взяли на абордаж пять судов и начали на них настоящую резню. В результате флот Салах ад-Дина потерял пять кораблей. Большая часть их экипажей была вырезана, но несколько десятков, в том числе и капитаны двух судов, уцелели.

Согласно христианским хроникам, уничтожение половины флота сарацин отнюдь не было связано с недостаточной бдительностью последних, а стало прямым следствием полководческого таланта Конрада Монферратского.

Заметив, что противник рвется в атаку, Конрад решил использовать тактику Салах ад-Дина против него самого и отдал всем имевшимся в его распоряжении семи галерам приказ отступать. Когда охваченные азартом преследования пять из кораблей врага вошли в гавань, маркиз приказал натянуть цепь, преградившую вход остальным кораблям, и без труда уничтожил попавшую в ловушку часть флотилии мусульман, лишив их таким образом первоначального численного преимущества.

Начавшаяся на следующий день буря помешала подойти к Тиру флотилии из десяти галер с рыцарями и провиантом, посланной смертельно больным Раймундом Триполийским. Но она же выбросила на берег пять галер мусульман, а две оставшиеся вынуждены были отойти к Бейруту.

Таким образом, разгром флота Салах ад-Дина был полным, что, безусловно, не могло не сказаться на его настроении. Пребывая в крайне подавленном состоянии духа, султан собрал военный совет, на котором большинство эмиров высказались за прекращение осады. В сущности, Салах ад-Дин и сам понимал необходимость такого шага: дожди залили палатки, многие воины болели и явно не горели желанием идти в атаку под льющейся с неба сплошным потоком водой. И все же прежде чем отступить от Тира, Салах ад-Дин вступил в переговоры с Конрадом и заключил перемирие, по которому он выплачивал крупную сумму денег в качестве контрибуции, а Конрад в ответ взялся воздерживаться от нападений на мусульманские поселения.

Историки расходятся во мнении по поводу этого соглашения. Одни воздают за него должное Конраду Монферратскому, считая, что, получив деньги, он, как и многие другие его братья по вере, отнюдь не собирался выполнять договоренности. Однако другие отмечают, что такой пакт, по сути дела, развязывал Салах ад-Дину руки в Палестине, предоставляя ему возможность заняться уничтожением последних оплотов христиан внутри Иерусалимского королевства и на побережье Сирии.

И, думается, правы именно последние, так как герой этой книги сполна воспользовался предоставленным ему шансом.

* * *

Отойдя от Тира, Салах ад-Дин несколько месяцев провел в Акко. Он отослал аль-Адиля в Египет, аз-Захир вернулся в Алеппо, и, таким образом, султан оставался в Акко с очень небольшой частью своей армии. Узнав об этом, рыцари-госпитальеры все чаще стали совершать вылазки против мусульман из своих крепостей и замков. В начале весны в ходе одной из таких атак гарнизон крепости Бельвуар (Каукаб) перехватил большой обоз с продовольствием и оружием, посланный Салах ад-Дину из недавно завоеванного мусульманами замка тамплиеров Ла-Фев.

Пленных госпитальеры брать отказались, все сопровождавшие обоз люди были убиты. В ответ 2 марта 1188 года султан со всеми имевшимися у него силами стал лагерем у Бельвуара. Однако находившийся высоко в горах, среди каменных выступов, ущелий и оврагов, Бельвуар казался неприступным. Вдобавок очень скоро армия Салах ад-Дина начала нести потери: засевшие за стенами крепости и на окрестных склонах 200 арбалетчиков разили его воинов одного за другим. Поняв, что у него недостаточно сил, чтобы овладеть столь мощной крепостью с сильным гарнизоном и большими запасами воды и провианта, султан решил отступить и в начале мая 1188 года впервые почти за полтора года отлучки вернулся в Дамаск.

Но долго отдыхать здесь ему не пришлось: 10 мая поступило сообщение, что франки двинулись на Гебал, расположенный всего в 30 километрах от Бейрута. Допустить его падения Салах ад-Дин не мог, а потому немедленно выступил в поход, одновременно снова разослав к эмирам гонцов с призывом явиться к нему для продолжения джихада.

Узнав о выступлении Салах ад-Дина, направлявшийся в Гебал отряд крестоносцев повернул назад, но Салах ад-Дин как раз назад поворачивать не собирался. Да это было и невозможно: к нему уже шли армии Мосула и Алеппо под предводительством аль-Муззафара и аз-Захира, и с ними надо было что-то делать. Попытка крестоносцев взять Гебал была истолкована им как намерение завладеть всей прибрежной Сирией и создать здесь большой территориально единый анклав для последующих завоеваний, и потому следовало выбить франков из всех городов этого района, где они еще оставались.

30 мая 1188 года был осажден Крак-де-Шевалье (Хисн-аль-Акрад) — мощная крепость госпитальеров, возвышавшаяся над единственной дорогой из Антиохии к Бейруту и Средиземному морю, а аз-Захиру и аль-Музаффару отдал приказ соединить свои армии и занять позиции в районе Антиохии.

С Краком-де-Шевалье в итоге вышло то же, что с Бельвуаром: султан решил не тратить сил и времени на штурм этой крепости и в итоге снял с нее осаду. Согласно преданию, во время одной из вылазок, предпринятой осажденными госпитальерами, воинам Салах ад-Дина удалось захватить в плен кастеляна Крака-де-Шевалье. Подведя его к воротам, Салах ад-Дин потребовал, чтобы тот приказал своим людям сдаться. Кастелян прокричал на арабском языке требуемые от него слова, но затем тут же добавил на французском, чтобы защитники держались до последнего человека. По другой версии, такую выходку позволил себе Рено Сидонский во время осады Бофора.

Пока Салах ад-Дин стоял под непокорным Краком-де-Шевалье, его армия рыскала по окрестностям, грабя местных крестьян и запасаясь провизией. Сказать, что Салах ад-Дин не знал об этих грабежах, уже точно никак нельзя, так как Баха ад-Дин приводит приказ, отданный им эмирам: «Мы собираемся войти в прибрежные районы; там мало продовольствия, и поскольку противник будет встречать нас на своей территории, мы со всех сторон будем окружены врагами. Поэтому вам придется запастись провизией, которой хватило бы на один месяц» (Ч. 2. Гл. 40. С. 142).

Наконец в начале июля огромная армия Салах ад-Дина двинулась в поход, и первым важным стратегическим пунктом на ее пути стал Тартус (Антарадус, Антартус), который и сегодня является вторым по значению портом Сирии после Латакии (Лаодикии). Во времена Салах ад-Дина он, возможно, играл меньшую роль, но все равно был богатым портовым городом, окруженным крепостной стеной, за которой возвышались два замка.

По сравнению с Краком-де-Шевалье штурм Тартуса не представлял особого труда, а после двух недавних поражений Салах ад-Дину нужна была победа, чтобы его армия и он сам снова обрели веру в себя. А потому, оглядев стены Тартуса, Салах ад-Дин воскликнул: «Если на то будет воля Аллаха, этой ночью мы будем ужинать в Тартусе!»

Так все и получилось. Не прошло и пары часов, как город был взят в кольцо, и Салах ад-Дин отдал приказ о начале штурма. Даже баллисты не понадобились: мусульманские воины ворвались в город по приставным лестницам и вскоре уже орудовали на его улицах, грабя имущество горожан и захватывая в плен всех, кто не успел укрыться в двух городских замках.

Вечером Салах ад-Дин принимал поздравления с победой в своем шатре, затем начался праздничный пир, который еще продолжался, когда Салах ад-Дин отдал приказ Музаффар ад-Дину установить баллисты и начать подкоп под первый из замков. К утру эта цитадель пала; все, кто в ней находился, были взяты в плен, после чего Салах ад-Дин повелел сровнять замок с землей.

Затем настала очередь второго, куда более надежно укрепленного замка, окруженного водяным рвом. В нем засела основная часть гарнизона Тартуса — рыцари, пехотинцы и арбалетчики, причинявшие немалый урон штурмующим. На взятие этого замка, судя по всему, ушло несколько дней, так что Салах ад-Дин вынужден был задержаться в Тартусе до 11 июля, после чего двинулся на Джаблу (Джеблу) — последний относительно крупный форпост на пути к Латакии.

Кампания у Джаблы длилась всего несколько дней — население в городе было смешанным, здесь бок о бок жили христиане и мусульмане, и последние в первый же день осады, 15 июля, открыли перед армией единоверцев ворота города. Кади (глава мусульманского суда Джаблы) с почтением принял Салах ад-Дина. Христианское население заперлось в стоявшем посреди города замке, но уже после первой попытки штурма вступило в переговоры и на следующий день капитулировало в обмен на право покинуть город вместе со всем имуществом.

20 июля мусульманское войско уже стояло под стенами Латакии — большого, удивительно красивого, сказочно богатого города, по праву считавшегося морскими воротами Сирии. И здесь, как ни странно, особых усилий для победы не понадобилось. Предвкушая богатую добычу, мусульмане с криком «Аллах акбар!» бросились на стены и ворвались в город, однако упорные уличные бои продолжались вплоть до сумерек. Забитые различными товарами лавки Латакии были разграблены, и всевозможной добычи было столько, что не хватало телег и верблюдов, на которых можно было ее погрузить.

Два городских замка все еще продолжали держаться, но уже на следующий день, после того как в крепостной стене одного из них была пробита широкая брешь, их защитники выслали парламентеров с предложением обсудить условия капитуляции. Договор о капитуляции был составлен на следующий день кади Джаблы, взявшимся сопровождать султана в походе.

«По нему, — сообщает Баха ад-Дин, — им и их семьям с имуществом позволялось беспрепятственно покинуть крепость, но они должны были оставить победителям все свои запасы зерна, все средства ведения войны — оружие, лошадей, военную технику. И при этом им было дозволено оставить себе достаточное количество животных, чтобы они могли спокойно уехать. К концу дня победное знамя Ислама взвилось над стеной этого укрепления» (Ч. 2. Гл. 41. С. 145).

Следующей целью Салах ад-Дина стала крепость Сион, расположенная к юго-востоку от Латакии, окруженная с трех сторон глубокими ущельями и имевшая три линии укреплений. Если верить Баха ад-Дину, при приближении мусульманской армии рухнула сама собой одна из главных башен крепости, что, разумеется, было воспринято как предзнаменование победы. Осада крепости велась, надо заметить, без особой изобретательности: в течение нескольких часов установленные на противоположных склонах ущелий баллисты бомбардировали город камнями, пока не пробили бреши в его стенах, через которые, поднявшись по приставным лестницам, хлынула пехота.

Укрывшиеся за последней линией обороны защитники крепости запросили пощады, и снова был подписан договор о капитуляции. Снова Салах ад-Дин согласился отпустить всех жителей вместе с пожитками, но на этот раз запросил с каждого из них тот же выкуп, что и с жителей Иерусалима: по десять динаров за мужчину, пять — за женщину и два — за ребенка.

За Сионом последовали Бикас, Бурдзи (Бурзийя), Дарбезак (Дирбисак) и, наконец, Баграс (Гастон), считавшийся одним из оплотов тамплиеров и контролировавший главную дорогу между Киликией и Антиохией. Таким образом, кампания уже шла в Малой Азии, на территории современной Турции, все ближе и ближе подбираясь к Антиохии.

Во всех этих боях Салах ад-Дин, несмотря на то что ему было уже за пятьдесят, лично возглавлял атаки на наиболее ответственных участках штурма, не зная отдыха, перемещался с одного места на другое, подбадривая воинов, готовых идти за ним в буквальном смысле слова в огонь и в воду. Вера в то, что Салах ад-Дин является «любимцем» Аллаха, Его избранником, была поистине фанатичной.

Все эти битвы за города и крепости в итоге заканчивались капитуляцией гарнизонов, и по мере своего продвижения Салах ад-Дин все больше и больше ужесточал условия этой капитуляции — возможно, следуя в этом тактике, которой придерживался пророк Мухаммед при поэтапном уничтожении еврейской общины Ятриба-Медины.

Если христианским жителям Латакии, как помнит читатель, разрешили покинуть свои дома со всем движимым имуществом, а жители Сиона уже должны были внести за себя выкуп, то жители Дарбезака должны были оставить в городе всё, кроме той одежды, которая была на них. В Бур-дзи все имущество жителей было взято в качестве трофеев, а сами они были объявлены пленниками.

В сущности, после всех этих блистательных побед дорога на Антиохию была открыта, но на дворе уже снова был сентябрь, начинались дожди, а мусульманская армия устала и слишком далеко оторвалась от дома. Поэтому Салах ад-Дин снова прислушался к совету эмиров и дал приказ поворачивать коней. Впрочем, он не забыл, перед тем как начать отступать, заключить мирный договор с Антиохией, которая в обмен на отказ мусульман от продолжения войны обязалась отпустить без всякого выкупа всех находившихся в этом городе пленных мусульман.

Возвращение домой, в Дамаск, было долгим. Три дня Салах ад-Дин провел у сына аль-Малика аз-Захира в Алеппо, затем вместе с Таки ад-Дином направился в Хаму, а оттуда в город своего раннего детства Баальбек.

Всюду его принимали с необычайной пышностью, закатывали в честь него пиры, местные богословы и ученые-суфии вели с ним философские беседы и дарили свои сочинения, поэты читали в его честь стихи. Салах ад-Дин в ответ с присущей ему щедростью, растроганный теплым приемом, раздавал подарки всем, кто попадал в поле его зрения, — простым воинам, эмирам, поэтам, суфиям. Правителю Хамы, к примеру, он от доброты душевной подарил управление Джаблой и Латакией. Таким образом, накопленные им во время похода немалые богатства таяли на глазах, и в Дамаск он прибыл в своем обычном состоянии — с полупустой казной.

Но останавливаться на достигнутом он не собирался — в Трансиордании продолжал стоять Крак-де-Моав, в Верхней Галилее и Сирии несколько мощных крепостей все еще оставались в руках франков, и Салах ад-Дин был полон решимости выбить их оттуда, завершив таким образом очищение Святой земли от крестоносцев.

* * *

В конце октября 1188 года, после небольшой передышки, Салах ад-Дин снова выступил в поход — на этот раз на самую большую крепость Верхней Галилеи Цфат (Сафед).

Воины еще не пришли окончательно в себя после похода по прибрежной Сирии, ими дожди, а кроме того, по мусульманскому календарю был месяц рамадан, дни которого мусульмане проводят в посте и молитвах, разрешая себе разговеться лишь после наступления сумерек. Все эти обстоятельства и в первую очередь изнуряющий пост отнюдь не способствовали ведению войны, и потому мусульманские историки объясняют поход на Цфат исключительно религиозным рвением Салах ад-Дина, его желанием продолжать джихад во что бы то ни стало.

Снова казавшийся неприступным город был взят в кольцо; снова вокруг него начали под проливным дождем, в месиве грязи устанавливать баллисты, и снова Салах ад-Дин не ложился спать, пока баллисты не были выдвинуты на предназначенные им позиции, постоянно принимая от курьеров донесения, как продвигается работа на каждом участке, и появляясь там, где она застопоривалась.

Прошел месяц, но Цфат продолжал стоять, а его защитники отбивали один штурм за другим. Город пал лишь 6 декабря, и в знак уважения к мужеству оставшихся в живых его защитников Салах ад-Дин приказал отпустить всех их на свободу. Спустя несколько лет тамплиеры получат этот город назад, восстановят его, но уже через четверть века он снова будет осажден египетским султаном Бейбарсом. После нескольких неудачных попыток штурма Бейбарс начнет переговоры с жителями Цфата, пообещает им сохранить жизнь и свободу, но как только войдет в город, вырежет всех мужчин, а женщин и детей продаст в рабство. И это, согласитесь, лишь еще раз доказывает, что Салах ад-Дин с его благородством по отношению к побежденным был все же явлением исключительным, и по его поступкам вряд ли стоит делать какие-то общие выводы о том, что же привнес ислам в историю человеческой цивилизации в целом.

Впрочем, Салах ад-Дин был во многом исключительным явлением своей эпохи и в планетарном масштабе. Во всяком случае, на рубеже XII–XIII веков трудно найти фигуру правителя, который вел бы войны по тем же принципам чести и гуманизма, что и Салах ад-Дин.

Осада Цфата все еще шла, когда Салах ад-Дин с частью армии направился к Краку-де-Моав, ненавистному Аль-Кераку, бывшему логову Рено де Шатийона, которое он столько раз безуспешно пытался взять. С падением этой цитадели связано множество исторических загадок.

К примеру, из хроник трудно понять, сколько времени продолжалась его осада. Христианские источники утверждают, что восемь месяцев, но это означает, что Крак-де-Моав был осажден еще в апреле 1188 года, то есть почти одновременно с Краком-де-Шевалье. Верится в это с трудом — Салах ад-Дин просто не мог позволить себе осаждать обе эти крепости одновременно. Вдобавок предание гласит, что защитники Крака-де-Моав во время осады продали в рабство своих женщин и детей в обмен на продовольствие, но затем Салах ад-Дин милостиво вернул их обратно в семьи. Но ту же легенду рассказывают и о Краке-де-Шевалье! Словом, и историки, и народные предания явно путаются между двумя Краками, что, согласитесь, никак не способствует исторической ясности. Но несомненно одно: Крак-де-Моав капитулировал в конце 1188 года после заключения с Салах ад-Дином договора, который он выполнил, как всегда, до последней точки.

Таким образом, 1188 год стал для Салах ад-Дина поистине триумфальным, и, возможно, поэтому он решил продолжать поход. В начале января 1189 года он вновь осадил Бельвуар. Как и во время предыдущих осад, защитники крепости сожгли деревянный мост, после чего крепость, как казалось, становилась неприступной.

Вдобавок время для осады было выбрано крайне неудачно. Зима вступила в свои права, непрерывно лил дождь, и вокруг крепости образовалось настоящее болото, через которое нельзя было пробраться ни пехоте, ни коннице. А вот укрывшиеся за мощными стенами крестоносцы, что называется, и в ус не дули. Вскоре стало ясно, что Салах ад-Дин допустил еще одну ошибку: он расположил свой лагерь так близко к осажденным, что и он сам, и его воины оказались под огнем стрел и дротиков, и каждый день осады приносил новые потери. Казалось, еще немного, и — как это уже бывало прежде — Салах ад-Дин даст приказ отступать от непокорной цитадели.

Однако на этот раз у него были другие планы. С трудом объехав под хлещущим ливнем вокруг Бельвуара, он, наконец, нашел его ахиллесову пяту: если все стены крепости были построены на мощном базальтовом фундаменте, так что о их подрыве нельзя было и думать, то восточная стояла на глиняном грунте. Именно под восточную башню Салах ад-Дин и велел делать подкоп, обеспечив саперам максимальное огневое прикрытие лучниками. И когда 5 января 1189 года башня рухнула, защитники поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и стали сдаваться. По уже почти сложившейся традиции Салах ад-Дин отдал должное их мужеству и разрешил всем покинуть замок и направиться в Тир с тем имуществом, которое каждый мог увезти с собой.

Продолжать кампанию и дальше в сезон дождей было бессмысленно. В январе Салах ад-Дин, распустив армию, вместе с братом аль-Маликом аль-Адилем, возвращавшимся в Египет, посетил Иерусалим, помолился в его главной мечети на Храмовой горе и заодно удостоверился, что постепенно Святой град наполняется мусульманами и евреями, а работы по его укреплению продолжаются.

Затем он начал инспекторскую поездку по всем недавно завоеванным городам, а большую часть февраля и марта провел в Акко — видимо, предчувствуя его судьбу и стараясь как можно тщательнее подготовить этот город к возможному противостоянию с врагом.

В апреле 1189 года Салах ад-Дин вновь собрал армию и направился к Бофору, но начальник гарнизона этой крепости Рено Сидонский опередил Салах ад-Дина и сам со слугой-арабом появился у входа в его шатер. Салах ад-Дин с почетом принял гостя, и Рено неожиданно заговорил о том, что он понимает всю бесполезность сопротивления; что успехи Салах ад-Дина так его впечатлили, что он подумывает перейти в ислам, хотя, конечно, у него всё еще есть по этому поводу немалые сомнения…

Словом, в итоге Реджинальд де Гранье договорился до того, что готов сдать Бофор Салах ад-Дину и признать себя его вассалом, но опасается мести со стороны своих будущих единоверцев и потому просит обеспечить ему убежище в Дамаске.

Свободно владеющий арабским, обладающий изысканными манерами, Рено с того дня стал частым гостем в шатре Салах ад-Дина. Часами они вели долгие беседы по различным богословским вопросам, так как Салах ад-Дин хотел развеять сомнения своего гостя по поводу того, стоит ли ему менять веру. Когда же заходила речь о сдаче Бофора, то Рено просил дать ему три месяца, чтобы он мог собрать все свое имущество и тайно вывезти семью из Тира.

Трудно сказать, насколько Салах ад-Дин верил всем этим обещаниям, но историки сходятся во мнении, что у де Гранье и в мыслях не было принимать ислам — он просто тянул время, дожидаясь помощи из Европы, которая, как он знал, была близка.

Но и Салах ад-Дин знал это ничуть не хуже.

Глава тринадцатая

ЕВРОПА ЖАЖДЕТ РЕВАНША

Что же заставило Салах ад-Дина в 1188–1189 годах нарушить неписаные законы ведения войны на Ближнем Востоке и вести военные кампании даже зимой, в холод и слякоть? Почему и куда он так спешил? Для чего велел до основания разрушать некоторые из захваченных крепостей, хотя раньше никогда не прибегал к подобной практике?

Чтобы найти ответы на эти вопросы, необходимо вспомнить, что происходило в это же самое время в Европе. Трудно сказать, действительно ли папа Урбан III умер от потрясения, узнав о падении Иерусалима, или 67-летний понтифик просто был к тому времени давно и тяжело болен. Но то, что весть о падении Иерусалима повергла Европу в шок, сомнений не вызывает. Как мы уже отмечали, одного-двух поколений в жизни нации хватает на то, чтобы некогда завоеванные или отвоеванные земли начать считать «неотъемлемой частью», а то и «исконной территорией» этой самой нации. Таким образом, для ее представителей уже совершенно неважно, что думают по этому поводу те, для кого она действительно является исторической родиной.

Эта парадигма в равной степени справедлива как для мусульман, так и для христиан. Иерусалим считался в те дни европейцами «неотъемлемой частью христианского мира», и потому не стоит особо удивляться, что его падение было воспринято как наглая оккупация сарацинами того, что по праву принадлежит христианам-католикам. Уже 29 октября 1187 года папа Григорий VIII объявил новый, Третий крестовый поход. Вскоре после этого в Англии и Фрацции была введена «саладинова десятина» — особый десятипроцентный налог с любого дохода.

Исследователи, утверждающие, что Европа в едином порыве была готова не только платить этот налог, но и идти отвоевывать Иерусалим, безусловно, сильно преувеличивают. Но сильно преувеличивают и те историки, которые говорят, что никакого такого порыва не было вообще, народные массы восприняли призыв к походу без всякого энтузиазма, введение «Саладиновой десятины» вызвало бурное возмущение, а все участвующие в походе короли руководствовались не религиозным чувством, а исключительно корыстными интересами и политическими расчетами.

Истина, как всегда, находится где-то посередине. Было и возмущение новой податью, да и народное рвение никак нельзя сравнить с той истерией, которая овладела европейцами в дни Первого крестового похода, а у королей, безусловно, были свои корыстные интересы. Но было и немало случаев, когда для покупки снаряжения в поход многие продавали последнее и шли на новую войну с сарацинами именно во имя идеи, одержимые религиозным рвением, и этого тоже никак нельзя игнорировать. Да и королями наряду с корыстью владела жажда восстановить попранную честь католической церкви, вернув христианам Иерусалим и захваченные мусульманами святыни.

Истории Крестовых походов вообще и Третьего крестового похода в частности посвящены тысячи книг, и в них подробно рассказывается о непростых взаимоотношениях между правителями различных стран, их интересах; о том, как каждый из них готовился к походу, собирал на него деньги и т. д. Но героем этой книги является Салах ад-Дин, и потому мы опустим многие детали европейской истории. Отметим лишь, что в итоге костяк Третьего крестового похода составили три монарха.

Первый из них, 65-летний император Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса, выступил с тридцатитысячной армией 11 мая 1189 года, но по неведомым причинам отправился в Святую землю не морем, а по суше, что занимало втрое больше времени и требовало куда больших ресурсов.

Вторым стал тридцатилетний король Ричард I Английский, которому только предстояло за свою звериную жестокость прибрести прозвище Львиное Сердце.

Наконец, третьим Крест принял король Франции Филипп Август, который был на восемь лет младше Ричарда. Перед отбытием в Святую землю Ричард и Филипп встретились в Везеле 4 июля 1190 года. Две армии крестоносцев дошли до Лиона, где разделились: французский король направился в Геную, а английский — в Марсель, где его должен был ожидать флот из Англии. В пути всех трех королей ждало немало воинских подвигов, трудностей и приключений, но они, повторим, не являются темой этой книги.

Для нас намного важнее то, что Салах ад-Дин пристально следил за происходящим в сердце Европе и был в курсе всех развивающихся там событий. Его разведслужба получала и немедленно поставляла своему повелителю самые свежие новости из земель франков как минимум из трех источников.

Во-первых, это были европейские купцы, по-прежнему бойко торговавшие с Египтом и заинтересованные в добрых отношениях с местными властями. Тут все происходило почти по Пушкину: «Пристают к заставе гости; / Князь Гвидон зовет их в гости, / Их он кормит и поит / И ответ держать велит: / «Чем вы, гости, торг ведете / И куда теперь плывете?» / Корабельщики в ответ…» Ну и так далее, вплоть до подробного отчета о «Саладиновой десятине», сборе и передвижениях христианского войска и всем прочем.

Во-вторых, византийский император Исаак Ангел был в немалой степени обеспокоен продвижением крестоносного войска на Восток и намерением Фридриха пройти через его земли, а потому вел двойную игру. С одной стороны, он пытался выторговать для себя часть будущих завоеваний на Святой земле, а с другой — постоянно контактировал с Салах ад-Дином и, как мы помним, поздравил его с завоеванием Иерусалима. Исаак Ангел в те годы метался, принимал одно непоследовательное решение за другим, так как никак не мог сообразить, что же дня него выгоднее — поддержать Крестовый поход или все же «держаться» за Салах ад-Дина.


Саладин

Барбаросса во главе германских крестоносцев. Рисунок из манускрипта. XV в. Венеция, Библиотека Марциана


Саладин

Фридрих Барбаросса. Миниатюра. 1198 г. Библиотека Ватикана


В-третьих, Салах ад-Дина исправно информировали обо всем происходящем в регионе жители мелких армянских государств, как и Исаак Ангел, не на шутку напуганные появлением католического христианского воинства в регионе. Да и при дворе сельджукского султана Кылыч Арслана у него была партия своих сторонников.

Были, безусловно, и другие источники информации — армянские и еврейские купцы из различных городов Сирии и Египта, евреи, которым чудом удалось спастись и добраться до Ближнего Востока после прокатившейся по Европе волны кровавых еврейских погромов и т. д.

Словом, сомневаться в том, что Салах ад-Дин был прекрасно осведомлен о происходящем в Европе и вокруг его султаната, не приходится.

Да и сам Фридрих Барбаросса особо не скрывал своих планов, предпочитая действовать с открытым забралом, и еще в 1188 году направил к Салах ад-Дину послов со следующим письмом, которое, видимо, следует привести полностью:

«Фридрих, Божьей милостью император римлян, всегда августейший, великий победитель врагов империи, счастливый покровитель христианства, — Саладину, главе сарацин, мужу знаменитому, который по примеру фараона будет вынужден оставить преследование Божьих детей.

Мы получили с живейшим удовольствием грамоту, писанную вами, и наше величество находит ее достойной ответа. Ныне, так как вы осквернили Св. землю и так как защита города Иисуса Христа составляет нашу обязанность как главы империи, то мы извещаем вас, что если вы не оставите немедленно этой земли и не дадите нам должного удовлетворения, то мы, вспомоществуемые святостью Христа, предпримем войну со всеми ее случайностями и отправимся в поход в ноябрьские календы. Мы с трудом поверили бы, что события древней истории могут быть вам неизвестны, а если вы их знаете, то почему вы действуете так, как будто они неизвестны вам? Знаете ли вы, что обе Эфиопии, Мавритания, Скифия, земли, населенные парфянами и запечатленные кровью нашего Красса; что Аравия, Халдея и в особенности Египет, где великий Антоний — о горе! — дозволил поработить себя нечестивой любви Клеопатры; одним словом, что все эти земли зависели от нашей империи? Можете ли вы не знать, что Армения и другие бесчисленные страны подчинялись нашему господству? Короли их, кровью которых так часто обагрялся меч римлян, знали хорошо про то; и вы также с Божьей помощью поймете, что могут наши победоносные орлы, что могут полки многочисленных народов; вы испытаете на себе ярость тех тевтонов, которые ходят в оружии даже во время мира; вы познакомитесь с обитателями Рейна, с юношеством Истрии, которое не знает бегства; с баваром высокого роста; с жителями Швабии, гордыми и хитрыми; с жителями Франконии, всегда осмотрительными; с саксом, который играет мечом; с народами Турингии и Вестфалии; с быстрым брабантцем; с лотарингом, который не знает мира; с беспокойным бургундом, с обитателями Альп; с фризом, который ловко поражает дротиком; с богемцем, который с радостью принимает смерть; с болонами [поляками], более свирепыми, чем звери их лесов; с Австрией, Истрией, Иллирией, Ломбардией, Тосканой, Венецией, Пизой; в день, предназначенный для Рождества Христа, вы узнаете, что мы еще можем владеть мечом, хотя, по вашим словам, старость уже удручает нас»[75].

Ответ Салах ад-Дина, учтивый и грозный одновременно, не заставил себя долго ждать:

«Королю, искреннему другу, великому и превознесенному Фридриху, королю Германии!

Во имя милосердного Бога, милостью Бога единого, всемогущего, всевышнего, победоносного, вечного, царству которого нет конца. Мы возносим ему вечное благодарение, а милость его над всем миром: мы молим, да ниспошлет благодать свою на своих пророков и в особенности на нашего наставника и своего пророка Магомета, которого он послал для установления истинной религии, долженствующей восторжествовать над всеми прочими религиями. Между прочим, мы сообщаем королю, мужу искреннему, могущественному, великому, другу возлюбленному, королю Германии, что к нам явился некто по имени Генрих, называя себя вашим послом, и представил нам какую-то грамоту, которую объявил вашей грамотой. Мы приказали прочесть грамоту и выслушали его самого и на то, что он сказал на словах, отвечали устно. Но вот и письменный наш ответ. Вы перечисляете нам всех тех, которые в союзе с вами пойдут на нас, и называете их и говорите: «…король такой-то земли и король иных земель, граф такой и граф этакой; и такие-то архиепископы, маркграфы и рыцари». Но если бы мы также захотели исчислить всех, которые служат нам, которые подчиняются нашим повелениям, которые повинуются нашему слову и которые сражаются под нашими распоряжениями, то не было бы возможности поместить всего того в нашей грамоте. Вы приводите имена христианских народов, но народы мусульманские гораздо и гораздо многочисленнее христианских. Между нами и христианскими народами, о которых вы говорите, лежит целое море; а между бесчисленными сарацинами и между нами нет никакого моря и никакого препятствия к соединению. Мы имеем в своем распоряжении бедуинов, которых одних было бы достаточно, чтобы противопоставить нашим врагам; у нас есть туркоманы; если мы их пошлем против своих врагов, они истребят их; мы имеем сельских жителей, которые, получив приказание, мужественно сразятся с людьми, вторгшимися в наши земли для разграбления их и завоевания. Это не все. У нас есть, кроме того, наемные боевые солдаты, с помощью которых мы вступили в эту страну, завоевали ее и победили наших врагов. Эти храбрые люди, равно как и все языческие короли, не будут колебаться, если мы призовем их, и не станут медлить, если узнают нашу волю. И если, как говорит ваша грамота, вы соберетесь, если вы пойдете на нас, как то прибавляет ваш посол, то и мы пойдем вам навстречу, вспомоществуемые святостью Бога. Нам недостаточно того, что мы завоевали эту приморскую страну [Палестину и Финикию]; если будет угодно Богу, мы переплывем моря и с Божьей помощью завоюем ваши земли: ибо, придя сюда, вы будете должны привести с собой все свои силы и явиться в сопровождении всего своего народа, так что в вашем государстве не останется никого для защиты. Когда Господь в своем всемогуществе даст нам победу над вами, нам ничего не останется, как идти, опираясь на силу Божию и его волю, чтобы овладеть вашими землями. Уже два раза все христиане соединялись против нас, нападая на Вавилонию [Египет]: в первый раз они угрожали Дамиетте и во второй раз — Александрии; между тем в ту эпоху христиане еще были владетелями Палестины и Финикии. Но вы знаете, в каком положении и в каком жалком виде христиане возвратились из того и другого похода. Теперь, напротив, эта страна в нашей власти. Господь наделил нас провинциями; он отодвинул наши пределы в ширину и в длину: он отдал нам Египет с прилежащими землями, страну Дамаска, Финикию, Иерусалим, Джезиру (Палестину) с ее замками; страну Эдессы со всем принадлежащим ей и царство Индию (то есть счастливую Аравию) со всем принадлежащим ему; и все это, по милости Бога, находится в наших руках, и князья мусульманские повинуются нам. Если мы дадим приказание им, они не откажутся исполнить его; если мы попросим багдадского халифа — да сохранит его Господь — прийти к нам, он встанет с престола своей империи и поспешит нам на помощь. Святостью и могуществом Бога мы овладели Иерусалимом и его страной: в руках христиан остаются три города — Тир, Триполи и Антиохия, которые не замедлят подчиниться нашей власти. Если вы решительно хотите войны и если, с Божией помощью, мы покорим все христианские города, то мы выступим вам навстречу, как о том сказано выше в нашей грамоте. Если же, напротив, вы предпочитаете добрый мир, то отправьте начальникам тех трех городов приказание выдать нам их без всякого сопротивления, а мы возвратим вам Святой Крест; дадим свободу всем пленным христианам, находящимся в наших владениях; допустим одного вашего священника при Гробе, возвратим аббатства, существовавшие до Первого крестового похода и окажем им покровительство; дозволим приходить пилигримам в течение всей нашей жизни и будем иметь с вами мир. Итак, в случае если грамота, доставленная нам Генрихом, есть действительно грамота короля, то мы написали эту грамоту в ответ на то; и да наставит нас Бог своим советом и своей волей! Грамота сия писана в год от пришествия пророка нашего Магомета 584-й. Слава единому Богу! И да сохранит Бог пророка нашего Магомета и его род.

От победоносного царя, возвещателя истины, знамени правды, правителя мира и религии, султана сарацин и язычников, служителя двух святых домов и проч., и проч.»[76].

Таким образом, как мы видим из этих писем, Барбаросса требовал от Салах ад-Дина вернуться к статус-кво 1187 года и восстановить Иерусалимское королевство в его прежних границах. Салах ад-Дин в ответ предлагал христианам сдать три последних остающихся в их владении города в обмен на возвращение Святого Креста, освобождение всех находящихся у него в плену христиан, допущение католического священника в храм Гроба Господня и сохранение на Святой земле всех католических монастырей и аббатств (которые, надо заметить, и без того не трогали).

Столь огромная разница между позициями сторон делала какие-либо переговоры просто невозможными, и война стала неизбежной. Вот почему Салах ад-Дин так спешил с захватом городов прибрежной Сирии и последних оплотов крестоносцев в глубине Палестины. Вот почему крепости, в которых не было мусульманского населения, он разрушал до основания — необходимо было захватить и разрушить все, что могло бы послужить крестоносцам в качестве плацдарма для восстановления Иерусалимского королевства.

* * *

Здесь следует на мгновение вернуться назад, к июлю 1188 года, когда произошло казавшееся в те дни незначительным, но, как показало время, весьма важное событие.

Королева Сибилла, настаивавшая на том, что Ашкелон пал только потому, что она приказала его жителям сдать город, вскоре после этого потребовала от Салах ад-Дина сдержать слово и отпустить из плена ее мужа Ги де Лузиньяна. Наконец в июле Салах ад-Дин согласился, но при этом он взял с Гвидо клятву, что тот, во-первых, уплывет за море, а во-вторых, никогда больше не войдет в Палестину, неся на себе меч.

Гвидо такую клятву дал, но, разумеется, и не думал ее выполнять. Точнее, он придумал способ, как ее обойти. Позже он велел передать Салах ад-Дину, что пересек пролив, отделяющий Тартус от островка Руад, и таким образом уплыл за море, а когда возвращался, то его меч висел на ленчике седла, то есть он сам его не нес. С тех пор Ги де Лузиньян носил меч именно так.

На самом деле за морем чете де Лузиньян делать было просто нечего. Там, во Франции, Ги ле Лузиньян стал бы никем, в лучшем случае обычным рыцарем, ищущим покровительства крупного феодала, а здесь он был королем Иерусалимским (формально этого титула его никто не лишал). В этом качестве Ги направился в Тир, но правитель города Конрад Монферратский запретил открывать ему ворота, а горожане осыпали его со стен насмешками и оскорблениями и бросали в него навозом.

В сопровождении небольшой свиты королевская чета несолоно хлебавши направилась из Тира в Триполи. И вот тут Ги де Лузиньян, до того не блиставший никакими талантами, проявил себя поистине как умелый организатор и способный лидер. В течение всей осени и зимы он собирал по окрестностям армию, напоминая всем, что он — король и ему обязаны подчиняться. Продвигаясь от деревни к деревне, от замка к замку, он собирал оставшихся не у дел рыцарей; иногда уговорами, а иногда и силой мобилизовал крестьян; а также убедил встать под свои знамена тамплиеров и госпитальеров. Затем к нему присоединились и начавшие прибывать в Святую землю первые отряды крестоносцев — те, кто оказался как бы вне общего потока, армий Фридриха, Филиппа Августа и Ричарда, а добрался сюда первым, движимый истинным религиозным рвением. В первую очередь это были рыцари короля Сицилии Вильгельма II Доброго — первого из государей Европы, кто взялся за оружие.

Средневековые хроники, желая подчеркнуть героизм короля Ги де Лузиньяна, утверждают, что под его началом было всего 200 рыцарей. Однако исламские источники настаивают, что Ги удалось собрать не менее десяти тысяч человек.

Обе эти цифры вызывают сомнение. С одной стороны, о том, чтобы совершить то, что совершил летом 1189 года Ги де Лузиньян с двумястами рыцарями, нечего было и думать. С другой стороны, если бы у него и в самом деле была десятитысячная армия, то он бы начал штурм Акко, едва оказавшись под его стенами. Но те же источники утверждают, что Ги не решился на такой шаг, так как в его армии было вдвое меньше воинов, чем в гарнизоне Акко. Такое утверждение уже вызывает доверие, и исходя из него, можно предположить, что армия Ги насчитывала не более пяти тысяч человек.

При этом, правда, следует учитывать, что ему удалось заручиться поддержкой пизанцев, и те — в обмен на обещание выдать им торговые привилегии на Святой земле — предоставили в распоряжение Ги де Лузиньяна флот.

С этими силами летом 1189 года король Иерусалимский и появился в Нижней Галилее, в окрестностях Акко. Салах ад-Дин, как помнит читатель, был в те дни занят осадой Бофора и миссионерскими беседами с Рено Сидонским. Таким образом, на стороне Ги оказался один из главных залогов победы — эффект внезапности.

* * *

Точкой отсчета боевых действий Третьего крестового похода, видимо, следует считать 3 июля 1189 года, когда большой отряд крестоносцев перешел мост, отделяющий земли Сидона (находившиеся в руках мусульман) от земель Тира, что было грубым нарушением соглашения, заключенного между Салах ад-Дином и Конрадом Монферратским.

Так как Салах ад-Дин находился относительно неподалеку, то узнав о вторжении на «территорию ислама», он решил лично возглавить отпор. Правда, когда он прибыл к мосту, выяснилось, что все уже кончено: пограничный отряд мамлюков успешно отбил нападение. Со стороны франков потери составили несколько десятков убитых и раненых — не считая тех, кто упал в реку и утонул. Мамлюки потеряли только одного человека, и Баха ад-Дин сохранил его имя для истории: Айбек аль-Ахраш. Будучи прижатым врагами к скале, он отбивался мечом до последнего и, прежде чем погибнуть, успел убить нескольких франков.

Следующее столкновение произошло спустя всего два дня, и на этот раз его зачинщиками стали мусульмане. В тот день, 5 июня, Салах ад-Дин решил провести рекогносцировку местности и осмотреть весь участок границы между Тиром и Сидоном.

Он хотел выехать к границе один, без сопровождающих, но по настоянию эмиров за ним последовал довольно большой отряд, состоящий как из пехотинцев, так и конницы. Несколько раз Салах ад-Дин оборачивался назад и приказывал своему конвою покинуть его, угрожал даже поколотить воинов, но они прекрасно знали, что есть приказы, которые надо выполнять неукоснительно, а есть такие, невыполнение которых султан с легкой усмешкой простит. Приказ оставить его в покое и вернуться домой был как раз из числа последних.

Дальше, видимо, следовавший за Салах ад-Дином отряд разделился, и большая группа пехотинцев, заметив на противоположном берегу реки отряд франков, начала обстреливать их из луков, а затем, охваченная военным азартом, перешла через мост и вступила в рукопашную. Салах ад-Дин был в это время на другом участке границы и ничего не знал о завязавшемся бое. Между тем и численное превосходство, и военная удача были на этот раз на стороне франков: лишь несколько бойцов спаслись и, добравшись до Салах ад-Дина, рассказали, что произошло. 180 мусульман были убиты, еще пара десятков попала в плен. Франки тоже понесли потери, но всё же куда меньшие.

Прошло еще несколько дней — и пограничная разведка донесла, что христиане собирают значительные силы неподалеку от Тирского моста. Салах ад-Дин немедленно созвал большой совет эмиров, на котором было решено, что не следует позволять врагу ступить на мусульманскую территорию, а лучше нанести упреждающий удар.

13 июля Салах ад-Дин с большим отрядом выступил в поход, но когда авангард его армии подошел к границе, выяснилось, что биться не с кем: вся армия крестоносцев ушла в Тир и заперлась за стенами города. Размышляя над причинами такого демарша противника, Салах ад-Дин пришел к выводу, что, так же как во время его молодости в Египте, франки решили нанести удар не с суши, а с моря и в этом случае их целью должен был стать Акко.

Поняв это, он немедленно направился в город, чтобы проверить, как идут работы по усилению укреплений города, и поторопить с их завершением. Забегая вперед скажем, что Салах ад-Дин необычайно точно определил место будущего главного удара крестоносцев, что еще раз свидетельствует о его огромной воинской интуиции и аналитическом уме, способном проникать в планы противника. Другое дело, что далеко не всегда он на основе правильных выводов принимал правильные решения.

* * *

Тем временем локальные стычки продолжались. 22 июля Салах ад-Дину донесли, что большая группа пеших франков повадилась рубить дрова на горе Тибийн. Решив взять реванш за недавнее поражение у моста, Салах ад-Дин прибегнул к своей любимой тактике.

24 июля он велел небольшой группе бойцов, патрулировавших Тибийн, напасть на пехотинцев, затем начать притворное отступление, и когда те бросятся в атаку, привести их к месту, где он будет ждать атакующих со своей конницей. Однако, когда началась схватка, к франкам подоспела конная подмога из рыцарей, и завязалась битва, в ходе которой мусульмане то ли отказались отступать, то ли побоялись это сделать, понимая, что будут легко настигнуты кавалерией, и либо убиты, либо взяты в плен.

Бой продолжался почти до вечера, все это время Салах ад-Дин стоя в засаде, а когда увидел, что его воины никак не появляются, выслал к Тибийну большой конный отряд. Подкрепление появилось на месте уже в сумерках, и, увидев конницу, франки добили пленных и бросились бежать. В итоге христиане потеряли десятерых человек, а мусульмане шестерых мамлюков, в том числе и эмира Рамила. Спустя два дня мусульмане стали собирать убитых, чтобы похоронить их, и обнаружили среди них одного тяжело раненного, но еще живого мамлюка. Он был доставлен в лагерь, где мусульманские врачи снова доказали свой высокий профессионализм и спасли ему жизнь.

Салах ад-Дин тем временем вернулся к Бофору, чтобы окончательно разобраться с Рено Сидонским.

* * *

Когда знакомишься с историей жизни Рено Сидонского, нельзя не поразиться не только благородству Салах ад-Дина, но и его кажущейся подчас почти детской наивности. Казалось бы, он уже не раз сталкивался с тем, что данные ему иерусалимскими баронами клятвы, зароки и обещания ничего не значат; что ни одному слову франков нельзя верить, и тем не менее султан позволил Реджинальду де Гранье в течение многих месяцев водить себя за нос, как мальчишку.

Тот, напомним, вновь и вновь обещал сдать город со дня на день и даже перейти в ислам, но все откладывал выполнение этих обещаний, ссылаясь то на необходимость доставить из Тира семью, то на желание переждать невыносимую в этих местах летнюю жару и т. д. И Салах ад-Дин спокойно выслушивал эти отговорки, а Рено тем временем спокойно укреплял стены Бофора и тайно подвозил в него продовольствие. Так неужели же Салах ад-Дин и в самом деле, будучи уже в зрелом возрасте, был настолько наивен?!

Однозначного ответа на этот вопрос нет. Безусловно, ему было не занимать государственной мудрости. То, с каким умением он расставлял и подбирал кадры, свидетельствует о его немалом знании людей, способности быстро понять, кто чего на самом деле стоит. Но вместе с тем не исключено, что Салах ад-Дин и в самом деле до последних дней сохранял по-детски чистую веру в людей. Хорошие манеры Рено Сидонского, его учтивая речь, вероятно, произвели положительное впечатление на Салах ад-Дина, а заявление владельца Бофора о готовности перейти в ислам могло тронуть его сердце — ведь он так жаждал подобного шага от благородного Раймунда Триполийского! Но, с другой стороны, он не мог не понимать, что если Рено решится «выкликнуть закон», то он совершит предательство и своей веры, и своего народа, а если вспомнить судьбу туркополов[77] — к предателям Салах ад-Дин относился особенно безжалостно.

Не исключено, что разгадку его поведения следует вновь искать в его глубокой религиозности: как известно, ислам предписывает приветствовать миром даже незнакомых людей, пригласить их к трапезе и изначально относиться к каждому человеку благожелательно. В этом случае Салах ад-Дин следовал в первую очередь исполнению религиозных заповедей, и это многое объясняет.

Наконец, нельзя отвергнуть версию и о том, что Салах ад-Дин просто считал, что Рено и Бофор от него никуда не денутся, и развлекался игрой со знатным франком подобно тому, как кошка развлекается с мышью прежде, чем ее придушить. Во всяком случае, если учесть ход дальнейших событий, это тоже очень похоже на правду.

Эмиры уже давно говорили Салах ад-Дину, что Рено просто морочит ему голову, но тот все продолжал эту странную игру. Наконец летом 1189 года, когда до него дошли и вести о прибытии первых кораблей с тысячами воинов из Европы, султан понял, что игру следует заканчивать. В течение одного дня он перебросил часть своей армии прямо под стены Бофора и, увидев из своей башни палатки сарацин и гарцующих вокруг них всадников, Рено не мог не понять, что отпущенное ему время истекло. Это и в самом деле было так. Хотя бы потому, что выпрошенные им месяцы отсрочки заканчивались.

Тем не менее в надежде еще немного потянуть время он снова появился в шатре Салах ад-Дина и заявил, что… готов к сдаче крепости, что ему, в сущности, все равно, произойдет это сейчас или через несколько дней, вот только его домочадцы никак не выберутся из Тира, и было бы неплохо подождать еще немного.

Салах ад-Дин выслушал эту речь с благожелательной улыбкой, не показывая виду, что больше не верит своему собеседнику и теперь просто не желает нарушить своего слова. Рено, который то ли и впрямь поддался этой хитрости, то ли у него попросту не было иного выхода, еще через несколько дней, когда выпрошенный им срок был на исходе, снова появился в лагере султана и попросил… еще девять месяцев отсрочки, чтобы в целом она составила год.

— Мы подумаем об этом, — ответил Салах ад-Дин. — Твое предложение будет обсуждено на совете, и мы известим тебя о нашем решении.

Рено уже хотел было двинуться домой, в замок, но тут ему сообщили, что он должен остаться в качестве «почетного гостя» султана и для него уже поставлен шатер радом с шатром самого Салах ад-Дина. Как только он вышел, Салах ад-Дин приказал продолжать оказывать Рено всяческие почести, не отказывать ни в одной из его просьб и вместе с тем не спускать с него глаз. Таким образом, по сути дела, он перевел барона под домашний арест.

На следующий день срок выпрошенной Рено отсрочки истек, Салах ад-Дин больше не имел перед ним никаких обязательств и теперь говорил с франком совершенно иным тоном.

— Достаточно! — сказал он. — Ты с самого начала пытался нас обмануть! Ты водил нас за нос, а тем временем восстановил крепость и наполнил ее припасами!

Рено пытался все отрицать, а затем предложил отправить в Бофор двух представителей — своего и Салах ад-Дина, чтобы на месте убедиться, восстановлены его укрепления или нет.

Салах ад-Дин принял это предложение, но когда защитники крепости увидели посланника султана, то попросту отказались впустить его внутрь. Вернувшись, тот доложил о провале своей миссии, но отметил, что ворота замка показались ему только-только отремонтированными и значительно укрепленными.

С этого момента Рено Сидонский был взят под стражу. Его больше не допускали к Салах ад-Дину, в то же время ему было решено дать еще один шанс.

Вот как передает ход дальнейших событий Баха ад-Дин:

«Ему сообщили: «Отсрочка закончилась; ты должен безоговорочно сдать крепость». Он еще раз попробовал воспользоваться их доверчивостью и увильнуть от прямого ответа, а затем отправил своего доверенного слугу к людям в замке, приказывая сдать город. Однако те самым категорическим образом отказались выполнить этот приказ. «Мы — слуги Магистра, — заявили они, — а не твои». В замке выставили стражу, чтобы никто не мог ни войти в замок, ни выйти из него. В 18-й день второго месяца жумада христианин признал, что время отсрочки истекло, и сказал, что сам пойдет в замок и проследит, чтобы тот был сдан. Он сел на своего мула и пустился в путь в сопровождении нескольких наших офицеров. Приехав в Аш-Шакиф, велел своим людям сдать замок, но получил отказ. Затем вышел священник, который поговорил с ним на их языке, и с этого момента люди в замке стали оказывать еще более решительное сопротивление. Было решено, что начальник велел священнику вдохновлять их в упорстве. Остаток дня он провел, рассылая сообщения людям в замке, а поскольку те не обращали на них ни малейшего внимания, его доставили обратно в лагерь. В тот же вечер его отправили в замок Баниас, где должны были содержать как узника» (Ч. 2. Гл. 55. С. 168).

Европейские хроники, как уже говорилось, о священнике не упоминают и настаивают на том, что оба приказа — сдать замок на арабском и ни при каких обстоятельствах его не сдавать на французском — были отданы Рено Сидонским. Но, думается, в данном случае следует больше доверять арабским историкам.

В любом случае Рено стал пленником, но Салах ад-Дин не стал ему мстить за потерянные три месяца. Из Баниаса барона снова доставили в лагерь, где угрожали и даже, судя по всему, пытались напугать пытками. Но Рено Сидонский продолжал достойно держаться, и до пыток, похоже, дело не дошло. Салах ад-Дин велел перенести шатер пленника на плато соседнего холма, откуда он мог видеть свой замок лучше, чем прежде. Кроме того, Рено, видимо, страдал астмой, и, велев перенести его шатер, Салах ад-Дин позаботился одновременно о его здоровье — до холма не доходили обычные для этой местности утренние туманы, вызывавшие у Рено приступы удушья.

Между тем Ги де Лузиньян уже направлялся к Акко и еще один большой отряд франков высадился у Скандалио-на (Искандарии), от которого до Акко было рукой подать.

Начиналось одно из самых затяжных позиционных сражений в истории.

Глава четырнадцатая

БИТВА ЗА АККО

Итак, в апреле 1189 года Ги де Лузиньян, избравший своей резиденцией Триполи, вновь попытался заставить Конрада Монферратского признать свои права на Тир. Получив отказ, он решил самостоятельно со своей маленькой армией отвоевать Иерусалимское королевство. Вместе с королем одним из командиров этого войска стал его брат Жоффруа де Лузиньян, прибывший на Ближний Восток сразу после того, как узнал о пленении брата в битве при Хатгине.

Стремительным маршем король Ги провел свою армию мимо Тира и вскоре вступил на завоеванную врагом территорию. Оперативная разведка Салах ад-Дина сработала четко: он знал о всех продвижениях армии де Лузиньяна, в том числе, разумеется, и о его появлении у Скандалиона. В этот момент Салах ад-Дин мог без особого труда, воспользовавшись тем, что армия непрошеных гостей оказалась в ущелье, взять ее в кольцо и попросту перебить всех до единого.

Сделай он это — и, возможно, история Третьего крестового похода была бы совсем другой. Но именно в эти августовские дни 1189 года Салах ад-Дин допустил роковую ошибку — он недооценил противника и впервые за многие годы ошибся, пытаясь продумывать ходы за неприятеля. Не исключено, что этот просчет был допущен из-за того, что в глубине души султан презирал Ги, считая, что иерусалимский король не способен не только держать слова, но и воевать — разве не его он наголову разбил при Хаттине?!

Во всяком случае, когда Салах ад-Дину донесли о марше Ги де Лузиньяна, он не воспринял это известие всерьез, решив, что франки просто хотят таким образом отвлечь его от осады Бофора. Всю серьезность ситуации Салах ад-Дин понял лишь 26 августа, когда авангард де Лузиньяна уже находился в Ахзиве (Аз-Зибе), то есть в 16 километрах от Акко. Но день был уже потерян, его остаток Салах ад-Дин потратил на то, чтобы разослать письма правителям всех соседних городов с требованием немедленно присоединить свои войска к его армии в районе Кинерета и еще быстрее подослать обозы с провиантом.

27 августа армия Салах ад-Дина двинулась от Бофора к Акко по извилистым горным дорогам Галилеи. Но в этот же день армия Ги де Лузиньяна подошла к Акко и стала развертываться для его осады.

Прежде чем продолжить путь в Акко, султан отправил в Дамаск пленного Рено Сидонского, еще раз высказав ему все, что он думает о его предательстве (или о верности своим единоверцам — это с какой стороны посмотреть). Крепостные башни Акко воины Салах ад-Дина увидели лишь 29 августа, и к этому времени Ги де Лузиньян со своими людьми уже укрепили позиции и были готовы отразить как возможную вылазку городского гарнизона, так и атаку превосходившей по численности армии Салах ад-Дина. В то же время у крестоносцев явно не хватало сил, чтобы взять столь большой город в плотную блокаду, и мусульмане без особого труда переправили в Акко несколько отрядов своих воинов и обозы с продовольствием, значительно усилив гарнизон города и пополнив его запасы, то есть подготовиться к максимально длительной осаде. Сам же Салах ад-Дин перегруппировал остававшуюся под его началом армию, разделив ее на правый фланг, центр и левый фланг, и стал лагерем… в девяти километрах к юго-востоку от Акко.

Таким образом, он практически полностью блокировал крестоносное войско с суши — теперь любую помощь и подкрепление оно могло получать только с моря, что на первый взгляд кажется весьма правильным и грамотным маневром.

Но вот тут-то и возникает первый странный вопрос этой, одной из самых странных военных кампаний во всей истории. Почему, заперев франков у стен Акко, Салах ад-Дин даже не предпринял попытку как можно скорее дать им решительный бой, а позволил им продолжать получать подкрепления с моря, которые с начала сентября шли почти непрерывным потоком?

Конрад Монферратский, поняв, что не может оставаться в стороне, если мечтает стать когда-нибудь королем Иерусалима, двинулся к Акко морем. Затем к стенам города начали прибывать корабли итальянцев, немцев, шампанцев, бургундцев, бретонцев, датчан, фризов, фламандцев…

Салах ад-Дин же, почти бездействуя (отдельные стычки между отрядами — не в счет), ждал до 13 сентября, когда крестоносцам удалось сомкнуть блокаду, и связь с Акко прервалась. Лишь после этого он собрал военный совет, на котором было решено… Нет, не дать врагу генеральное сражение, а лишь разорвать кольцо блокады, восстановив таким образом сообщение с осажденными.

Историки утверждают, что Салах ад-Дин чувствовал, что у него недостаточно сил, чтобы разгромить врага, а бросать армию в сомнительную битву и терять воинов он не хотел. Но это объяснение явно натянуто. Дело было в другом, но в чем именно?!

Прорыв кольца блокады был назначен на пятницу, 14 сентября, в час дневного намаза, чтобы молитвы сотни тысяч мусульман всего Востока вознеслись в этот момент к Богу и обеспечили бы Его благосклонность мусульманскому воинству. Удар, предпринятый по франкам, был массированным и мгновенным. Сарацины буквально налетели на противника, но крестоносцы были явно готовы к такому повороту событий и, ощетинившись копьями пехоты, за которой укрылись лучники и арбалетчики, дали достойный отпор.

По приказу Салах ад-Дина, носившегося, как обычно, на коне в самой гуще битвы, мусульмане то накатывали волной, то откатывались назад, чтобы через короткое время снова пойти в бой, и эти волнообразные атаки продолжались до тех пор, пока не стало настолько темно, что сражающиеся уже не видели друг друга.

На следующее утро бой возобновился, причем теперь Салах ад-Дин велел направить основную атаку на расположенную в северной части города Королевскую башню (Ка-лат-аль-Малик), которая, как он заметил, охранялась лишь парой сотен кавалеристов. На этот раз воинам султана удалось проделать коридор, весь путь по которому тщательно охранялся. Благодаря этому в Акко снова двинулись поставщики провианта и боевое подкрепление, а женщины и дети, наоборот, стали покидать город. Сам Салах ад-Дин по этому проходу также направился в Акко и поднялся на его стены. Некоторое время он осматривал укрепления и внимательно изучал лагерь неприятеля, а затем, после полуденной молитвы, отдал приказ защитникам города совершить вылазку в стан врага.

Вылазка была успешной: бойцы гарнизона убили несколько десятков франков, еще больше ранили, не потеряв при этом ни одного человека. Воодушевленные этой победой мусульмане были готовы на следующий день дать генеральное сражение, но утром 16 сентября некоторые эмиры неожиданно воспротивились этим планам. По их мнению, следовало подождать еще один день, в течение которого усилить гарнизон Акко за счет пехоты — чтобы мусульмане атаковали находившихся под стенами города крестоносцев в основном конницей, а в это самое время в тыл им ударили бы пехотинцы.

Таким образом, казавшееся решающим, но в итоге так и не ставшее таковым сражение было начато 17 сентября, но мусульмане снова встретили достойный отпор. Салах ад-Дин к тому времени уже буквально валился с ног от усталости — с 14 сентября он почти не спал, а если ел, то урывками, когда один из верных мамлюков протягивал ему ломоть хлеба.

Атаки на лагерь крестоносцев продолжались вплоть до 21 сентября, когда те вдруг решили двинуться в контратаку. Развернувшись в боевую цепь, состоящую из стены пехоты, за которыми двигались на конях рыцари и сержанты, франки намеренно медленно двинулись в сторону шатров сарацин. Мусульмане, в свою очередь, приготовились к атаке, и когда расстояние между двумя армиями сократилось до нескольких десятков метров, раздался крик Салах ад-Дина: «Вперед, за ислам!»

Началась жестокая схватка на мечах, в которой конные схватывались с конными, пешие с пешими, пока, наконец, крестоносцы не обратились в бегство — к своему хорошо укрепленному лагерю, где они могли бы снова занять оборону. Так как снова приближалась ночь, то султан отдал команду прекратить преследование противника — как считается, в надежде назавтра окончательно его разгромить.

Бои продолжались во все последующие сентябрьские дни, но шли в буквальном смысле слова с переменным успехом. Мусульмане продолжали удерживать проход в город, так что у его гарнизона не было недостатка ни в чем необходимом (за исключением женщин, но об этом мы поговорим чуть позже).

Знаменательным в этом ряду стал день 29 сентября, когда франки, у которых стали заканчиваться съестные припасы, решили снарядить экспедицию, которая сумеет выбраться за созданное Салах ад-Дином кольцо окружения и добудет в окрестностях провиант. Судя по всему, Салах ад-Дин получил об этом донесение от находившегося в лагере крестоносцев шпиона и приказал отряду арабской конницы перехватить вылазку. Это задание было выполнено: напав на вышедший из лагеря франков отряд, мусульмане перебили большую его часть, а остальную захватили в плен и привели к султану, за что получили почетные одежды и другие награды.

Вечером того же дня произошла еще одна схватка между враждующими сторонами, и с этого времени подобные столкновения между небольшими отрядами, приносящие с собой все новые и новые потери, но не обеспечивающие ни одной из сторон какого-либо преимущества, стали рутиной. Мусульмане отступили еще дальше, расширив кольцо, в котором находилась армия Ги де Лузиньяна и его сторонников. По мнению военных историков, целью такого маневра было желание Салах ад-Дина выманить противника на открытое пространство, где у его армии было бы больше свободы для маневра, и разгромить его. Но так ли это?!

Последующие события отнюдь не подтверждают этой точки зрения.

И все это считается лишь преддверием битвы за Акко, а не самой битвой.

* * *

В большинстве учебников истории и монографий, посвященных Крестовым походам, отсчет осады Акко начинается с 4 октября 1189 года. В этот день Ги де Лузиньян, воодушевленный приходом большого подкрепления во главе с Конрадом Монферратским, решил дать большое сражение Салах ад-Дину, закрыть коридор в Акко и, окончательно блокировав город, начать готовиться к его штурму.

Вот как описывает события того дня Жозе Франсуа Мишо в своей «Истории Крестовых походов»:

«Теперь, располагая достаточными силами на суше и на море, христиане решили дать генеральный бой Саладину.

4 октября они вытянулись против лагеря султана вдоль всей Птолемаидской (следуя греко-римской традиции, автор называет Акко Птолемаидой. — П. Л.) равнины. На правом фланге находился король Гюи, впереди которого четыре рыцаря несли обтянутое тафтой Евангелие; он командовал французским ополчением и госпитальерами. В центре ландграф Тюрингский возглавил немецкие, пизанские и английские отряды. Левый фланг, упиравшийся в море и состоявший из венецианцев и ломбардцев, имел начальником Конрада Тирского. Резервный корпус составляли тамплиеры; охрана лагеря была поручена брату короля, Жоффруа Лусиньяну, и Жаку Авенскому.

В целом христианская армия представлялась столь организованной и компактной, что один из рыцарей не удержался от возгласа: «Здесь и без Бога победа наша».

Битву начали кавалеристы и стрелки короля. Внезапным и дружным ударом они смяли левый фланг армии Саладина и обратили врагов в бегство. Начавшаяся паника позволила христианам с ходу взять ставку Саладина, и сам он, покинутый гвардией, едва не погиб в общей свалке. Но крестоносцев погубила их обычная алчность. Овладев вражеским лагерем, они предались неудержимому грабежу, что сразу же нарушило общий порядок. Сарацины, заметив, что их больше не преследуют, соединились под знаменем своего вождя и бросились в атаку.

Не ждавшие подобного оборота христиане, нагруженные добычей, которую не хотелось упускать, обнаружили полную растерянность. Попытки отдельных вождей восстановить боевой порядок не имели успеха, и вскоре христианская армия рассеялась, неся большие потери. Одни тамплиеры пытались бороться, но и они были разбиты, а их гроссмейстер (Жерар де Ридфор. — П. Л.), захваченный мусульманами, по приказу Саладина был казнен…»[78].

Салах ад-Дин понимал всю важность этого сражения и потому тщательно подготовил к нему армию, разъяснив каждому командиру задачи на его участке фронта. К этому времени у Акко собралась большая часть того войска, которым он располагал: подошли эмиры из Мосула, Алеппо, Синджара, внутренних областей Палестины, отряды курдов из глубинных областей халифата и часть египетской армии.

Сам Салах ад-Дин устроил свою ставку в центре. Перед боем он лично обошел все ряды армии, с левого по правый фланг, воодушевляя их словами, что они ведут войну во имя Аллаха и угодная Аллаху религия непременно одержит победу. А в том, какая именно религия угодна Аллаху, Салах ад-Дин никогда не сомневался.

Войска начали сближение на рассвете, и левый фланг франков схлестнулся с правым флангом мусульман примерно в девять утра. Обе стороны дрались отчаянно, и в какой-то момент левый фланг мусульманского войска дрогнул и начал отступать. Заметив это, Салах ад-Дин, все это время, как обычно, находившийся на передовой, направил на противоположный, правый фланг подкрепление, которое заставило крестоносцев попятиться назад. Но командовавший этим сражением Ги де Лузиньян тоже заметил маневр Салах ад-Дина. В этот момент до Ги дошло, что, отослав сотни бойцов с «правого центра», Салах ад-Дин ослабил этот участок фронта, и король Иерусалимский немедленно направил туда пехоту и рыцарей — эти «танковые войска» Средневековья. И находившиеся на правом фланге центра бойцы эмира Диярбекира не выдержали напора. Вместо того чтобы организованно отступить, они обратились в беспорядочное бегство. Начавшаяся паника быстро распространилась и на другие отряды, и этот прорыв через центр отрезал от остальной армии правый фланг мусульман.

Теперь крестоносцы не только преследовали убегавших, но и пытались прорваться к ставке Салах ад-Дина. В какой-то момент они добрались до его шатра и убили находившегося там личного водоноса султана и еще двух слуг. Но самого Салах ад-Дина в шатре не было, да и не могло быть — в сопровождении отряда особо преданных ему мамлюков он, как обычно, переезжал от одной части армии к другой, подбадривая воинов, обещая им дорогие подарки и вновь выкрикивая свой боевой клич: «Вперед! За ислам!»

В тот момент, когда правый фланг центра обратился в бегство, Салах ад-Дин как раз находился на левом, который продолжал успешно держаться и даже постепенно теснил противника.

Наконец увлекшиеся преследованием крестоносцы осознали, что битва не закончена, и повернули назад. По дороге им встретилась толпа бежавших из мусульманского лагеря торговцев, конюхов, погонщиков мулов и прочих «тыловиков», часть которых они безжалостно убили. В этот момент и начались те грабежи, о которых пишет Жозе Франсуа Мишо.

Салах ад-Дин тем временем в сопровождении все того же отряда мамлюков, из которых в живых осталось лишь пять бойцов, начал останавливать бежавших с поля боя. Собрав и построив часть из них в боевой порядок, он бросил этот отряд на увлеченно собиравших добычу христиан. Теперь уже те, не ожидая такой атаки, обратились в паническое бегство, и начавшаяся паника передалась всему центру и правому флангу крестоносцев, так что левый фланг мусульман теперь начал их преследовать.

Это позволило переломить ситуацию и на правом фланге армии Салах ад-Дина. Охваченные азартом мусульмане гнали крестоносцев вплоть до валов, ограждавших их лагерь — и здесь столкнулись с хорошо организованной магистром Жераром де Ридфором обороной. Завязалась сеча, в ходе которой Жерар де Ридфор, по версии самих тамплиеров, геройски погиб. Если же верить мусульманским источникам, он бьи взят в плен и казнен Салах ад-Дином как клятвопреступник — за нарушение клятвы не поднимать оружия против мусульман, которую дал и Ги де Лузиньян.

Однако главное состояло в том, что охрана христианского лагеря выдержала удар сарацин и даже отбросила их назад.

К вечеру, когда битва закончилась, поле вокруг Акко представляло собой страшное зрелище: повсюду валялись тела убитых; земля была в буквальном смысле слова пропитана кровью. Потери с обеих сторон составили тысячи человек; с обеих сторон были убиты целый ряд видных командиров и славящихся своей отвагой воинов. Многие мусульманские историки утверждают, что франки потеряли в этой битве семь тысяч человек, но, судя по всему, их потери были все же значительно меньше.

И все же в мусульманском стане царило ликование: исход сражения трактовался как «победа истинной религии». В то же время выяснилась крайне неприятная для мусульман новость: пока часть армии бежала, а другая была занята сражением, десятки оставшихся в тылу слуг занялись кражей денег, одежды, одеял, оружия и другого имущества, которое находилось в шатрах воинов. То есть, попросту говоря, мародерством. Сами они потом в свое оправдание утверждали, что ошибочно посчитали сражение проигранным и не хотели, чтобы ценные вещи достались врагу.

Салах ад-Дин велел нагнать воров и сложить краденое перед его шатром, а затем предложил каждому обворованному опознать свои вещи и, поклявшись, что они принадлежат ему, забрать их обратно.

В течение нескольких последующих дней мусульмане хоронили тела своих убитых, а тела христиан собирали на подводы и затем сбрасывали в море — понимая, что если оставить трупы непогребенными, то в лагере может вспыхнуть эпидемия. Однако трупов было так много, что похоронные бригады не справлялись, и смрад от разлагающихся тел заполнил лагерь. Опасаясь за здоровье своих бойцов, а также не желая терпеть миазмы, Салах ад-Дин велел перебазировать лагерь и обозы к Эль-Каррубе, что и было сделано 12 октября.

А еще спустя день Салах ад-Дин собрал в своем шатре всех эмиров и советников и начал совет с речи, которую, видимо, считал в каком-то смысле программной.

«Во имя Аллаха! Хвала Аллаху! Да снизойдет благословение Аллаха на Его Посланника!

Враги Аллаха и нашего народа вторглись к нам и попирали своими ногами землю Ислама; однако уже теперь мы видим предвестие нашего торжества над ними, если такова будет воля Аллаха. Врагов осталось совсем немного; теперь настало время уничтожить их полностью. Аллах свидетель, что в этом состоит наш долг. Вам известно, что единственное подкрепление, на которое мы можем рассчитывать, это войско, которое ведет к нам ал-Малик ал-Адил. Враг жив; если мы оставим его в покое и он останется здесь до той поры, когда море станет пригодно для судоходства, он получит мощное подкрепление. Я придерживаюсь мнения, и оно кажется мне наиболее правильным, что нам следует немедленно атаковать врага, но пусть каждый из вас выскажется по этому поводу» (Ч. 2. Гл. 60. С. 184).

Итак, если верить этой речи, Салах ад-Дин был полон решимости продолжить сражение и дальше, до полного разгрома врага, однако эмиры стали настаивать на том, что армии надо дать отдых. Да и к тому же неплохо было бы собрать дезертиров и дождаться аль-Адиля с его египетским войском — чтобы уже действовать наверняка, однозначно имея численное преимущество над противником.

И Салах ад-Дин принял все эти доводы. Возможно, его сговорчивость объяснялась тем, что он сам смертельно устал и вдобавок в последнее время неважно себя чувствовал и хотел хоть немного отлежаться. Может, все дело было в том недостатке решительности, в котором его постоянно упрекали оппоненты: в неумении настоять на своем, слишком большой «демократичности» и нежелании идти против мнения большинства. А может, и в чем-то другом…

Но в любом случае еще одна возможность разгромить крестоносцев, прежде чем к ним подойдут главные силы из Европы, была упущена.

Прошло всего несколько дней — и Салах ад-Дин получил из Алеппо от своего сына аль-Малика аз-Захира письмо, в котором тот сообщал, что, по заслуживающим полного доверия донесениям разведчиков, немецкий император Фридрих Барбаросса намерен, пройдя через Константинополь, вторгнуться в мусульманские земли. Осуществление этих его планов грозило открытием еще одного фронта, помимо Акко, и это не могло не встревожить Салах ад-Дина.

Если сведения о том, что армия Барбароссы насчитывает порядка ста тысяч воинов, были верны, то Салах ад-Дину в одиночку было с ней просто не справиться. Выход был только один — попытаться объединить все силы мусульманского мира так же, как это удалось сделать христианам. И Салах ад-Дин начинает направлять письма правителям различных мусульманских государств с призывом забыть о всех внутренних противоречиях и объединиться под его знаменем для ведения священной войны.

Одно из таких писем, адресованное самому халифу, было поручено доставить в Багдад Баха ад-Дину, а по пути тот должен был посетить Синджар, Джезиру, Мосул и Эрбиль и передать их правителям, что султан крайне нуждается в помощи и ждет их вместе со всеми войсками у стен Акко.

В Багдаде Баха ад-Дину оказали самый теплый прием и пообещали в самое ближайшее время прислать подкрепление. Похожие посулы пришли из Кордовского халифата, но на деле все они так и остались пустыми обещаниями. Багдадский халиф ограничился тем, что в апреле 1190 года прислал небольшой отряд во главе со своим личным посланником. Правда, в отряд входили несколько воинов, искусных в изготовлении горючей смеси и метании наполненных ею горшков. Кроме того, посланник халифа передал Салах ад-Дину, что тот может взять для продолжения войны заем в 20 тысяч динаров под его личную гарантию, но все это было значительно меньше, чем ожидал Салах ад-Дин. От взятия займа он вообще отказался, так как понимал, что в итоге возвращать долг придется, и придется именно ему, и не хотел увеличивать налоговое бремя своих подданных.

Таким образом, мусульманский мир вновь оказался не способен к объединению, и по большому счету на призыв Салах ад-Дина откликнулись лишь правители четырех вышеназванных городов, бывших вассалами Салах ад-Дина. Иконийский султан Кылыч Арслан по-прежнему числил себя среди его заклятых врагов и не только не собирался противостоять Фридриху Барбароссе, но и, напротив, пообещал ему свою помощь.

В целом сообщения о новом Крестовом походе породили панику в мусульманских странах. Многие были убеждены, что франки не только отвоюют Иерусалим, но и жестоко отомстят Салах ад-Дину за недавние поражения, а потому отнюдь не спешили поддержать его призыв.

Тем временем октябрь подошел к концу, зима с ее дождями снова вступала в свои права, территория обоих лагерей превратилась в сплошное грязное месиво, и всем было ясно, что о сколь-нибудь крупных сражениях до весны придется забыть. Салах ад-Дин распустил большую часть армии на зимние квартиры, а сам с оставшимися несколькими тысячами бойцов остался стоять под Акко.

Попутно он продолжал контролировать продолжающуюся осаду Бофора, а заодно время от времени направлял во все концы письма с напоминанием, что к весне ждет помощи. В письмах брату в Египет он также отдал указание привести за зиму флот в состояние полной боевой готовности, чтобы блокировать франков не только с суши, но и с моря.

* * *

Повторим, это была одна из самых странных войн в истории.

Игорь Можейко совершенно верно уподобляет сложившуюся у Акко диспозицию ореху, ядрышко которого составлял осажденный Акко, скорлупу — лагерь крестоносцев, а внешнюю кожуру — лагерь Салах ад-Дина. Но с одной поправкой: между ядрышком и кожурой сохранялась постоянная связь, благодаря чему защитники крепости не страдали ни от голода, ни от жажды. Более того — время от времени одни бойцы гарнизона покидали город, а на смену им заступали свежие силы.

Лагерь Салах ад-Дина, окружавший крестоносцев с суши, представлял собой не только бесчисленное множество палаток и полевых кухонь, но и тысячи лавок, в которых продавались самые различные товары — от оружия до сладостей, и в дни затишья вокруг них шла бойкая торговля.

У крестоносцев, получавших регулярную помощь с моря, тоже, разумеется, были свои коммивояжеры, пытавшиеся заработать на войне, но численность их была меньше, а ассортимент товаров куда скромнее. Зато вместе с собой они привезли множество женщин, так что в их стане было немало притонов, в которых воины могли удовлетворить сексуальный голод.

Главной проблемой их лагеря, бывшего на самом деле довольно большим для той эпохи городом, была, судя по всему, гигиена. В отличие от мусульман, рывших примерно в километре от палаток выгребные ямы, а также совершавших перед каждой молитвой ритуальное омовение рук и часто купавшихся в походных банях или в море, христиане справляли малую и большую нужду прямо на территории лагеря и не мылись неделями, а подчас и месяцами. В результате от них и их жилищ исходил ужасающий запах, еще раз подтверждавший убеждение мусульман, что они имеют дело с варварами. Но главным следствием этого состояния крестоносного лагеря было то, что в нем постоянно вспыхивали различные инфекционные заболевания, уносившие не меньше жизней, чем спорадические атаки противника.

Вместе с тем два этих противостоящих города-лагеря не только воевали, но и интенсивно общались друг с другом, причем это общение началось едва ли не в первые же дни после осады Акко. Если в ближайшие часы не предвиделось крупного сражения, христиане отправлялись в лагерь противника за покупками, бродили между лавками, осматривая товары, торговались, и никто их при этом не трогал. Мусульмане, в свою очередь, посещали притоны в лагере противника, где тоже чувствовали себя в безопасности.

По вечерам знатные рыцари отправлялись в гости к эмирам и, сидя вокруг щедро накрытого дастархана, вели разговоры «за жизнь», слушали выступления певцов, завороженно следили за «танцем живота», исполняемого юными рабынями, а иногда развлекались, устраивая бои между самыми юными из своих воинов, порой почти мальчиков.

Обе стороны, безусловно, усматривали в таких поединках символическое значение, пытаясь предугадать по ним исход будущих сражений. Но, одновременно, в ходе этих поединков ветераны учили молодежь не проявлять излишней жестокости к противнику. Широко известен рассказ Баха ад-Дина, как во время одного из таких поединков мусульманский подросток одержал победу над своим сверстником-христианином и уже собирался добить его, но был вовремя остановлен рыцарями.

— Ты победил, — сказали они ему, — и теперь он — твой пленник. Мы хотим выкупить его за два динара.

Сразу после этого победителю были вручены две золотые монеты, чем он, разумеется, был очень доволен.

Буквально на следующий день после таких «дружеских посиделок» мог начаться жестокий бой, в котором вчерашние сотрапезники могли сойтись в схватке не на жизнь, а на смерть. Но тот же Баха ад-Дин утверждает, что бывали случаи, когда двое знакомых — христианин и мусульманин — могли на какое-то время выйти из боя, пообщаться где-нибудь в сторонке, а потом снова вернуться к своим товарищам, чтобы продолжить сечу.

Значение таких куртуазных, как их называют некоторые историки, отношений между враждующими сторонами было огромно — именно так продолжался уже давно начавшийся процесс культурного обмена, значительно обогащавший европейцев. Впрочем, большинство культурных, научных и технических достижений Востока было воспринято Европой не столько в ходе Крестовых походов, сколько в результате торговых связей между двумя цивилизациями, значительный толчок которым был дан опять-таки Салах ад-Дином. Вместе с тем нет никаких сомнений, что такие контакты с врагом способствовали развитию толерантности западного общества, привнесению в общественное сознание мысли, что с тем, кто придерживается иной веры, иного образа жизни и мировоззрения, можно не только воевать, но и общаться. И когда мы восхищаемся веротерпимостью Салах ад-Дина, все же не стоит забывать, что среди христиан были Раймонд Триполийский, Онфруа Торонский, да и другие, проявлявшие сходные устремления.

* * *

Боевые действия между двумя армиями возобновились в конце марта 1190 года, сразу после того, как дожди прекратились и грязь начала подсыхать.

К этому времени к Акко уже подошел с подкреплением аль-Адиль из Египта, и в один из дней Салах ад-Дин решил немного развеяться и, оставив армию на брата, с небольшой свитой отправился на охоту.

В этот день Ги де Лузиньян, возможно, знавший от своих разведчиков об отлучке Салах ад-Дина, решился на первую за многие месяцы массированную атаку. Однако аль-Адиль вовремя заметил движение в стане противника, и мусульмане встретили его во всеоружии. Крестоносцы, рассчитывавшие на легкую победу, оказались не готовы к такому отпору и потеряли в завязавшейся схватке несколько десятков человек убитыми и ранеными, в то время как у мусульман был убит всего один человек. Еще один мусульманский воин, турок Кара Сонкор, увлекшись погоней за отступавшим противником, был взят в плен. Один из франков схватил его за волосы, а второй замахнулся саблей, чтобы отрубить ему голову, но вместо этого… полоснул по руке своего товарища. Воспользовавшись начавшейся после этого суматохой, Кара Сонкор бежал и благополучно добрался до своих.

Салах ад-Дин, узнав о начавшейся атаке франков, немедленно прервал охоту и поспешил в лагерь, но когда он подъехал, битва уже закончилась и мусульмане праздновали победу.

22 апреля 1190 года, в преддверии нового этапа битвы за Акко, произошло еще одно важное событие: гарнизон Бофора понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и решил, наконец, капитулировать. По сложившейся традиции после нескольких встреч было достигнуто соглашение об условиях сдачи замка: его владелец Рено Сидонский получал свободу, а всем, кто находился в крепости, дозволялось свободно покинуть ее, но при этом они должны были оставить собранные ими припасы и ценное имущество.

А спустя три дня из Акко пришло донесение, что крестоносцы засыпают вырытый перед крепостными стенами ров, явно собираясь штурмовать город. Опасаясь, что крепость может не выдержать штурма, Салах ад-Дин во главе конных отрядов неожиданно обрушился на противника. Начавшийся бой длился до темноты, и, таким образом, планы врага оказались сорваны.

В начале мая султан передислоцировал свой лагерь поближе к защитным рвам крестоносцев. К этому времени к Акко уже начали подтягиваться отряды из различных городов Сирии, и мусульманская армия увеличивалась буквально день ото дня.

«И всякий раз, — свидетельствовал Баха ад-Дин, — когда новое подкрепление прибывало к месту дислокации, он обязательно проводил смотр войску и сначала подводил его поближе к врагу, а уже потом отсылал назад, в лагерь, и кормил людей; кроме того, поскольку все эти воины были ему незнакомы, он осыпал их подарками, чтобы завоевать их любовь. И люди после этого уходили, очарованные знаками его милости, и разбивали шатры в отведенном для них месте» (Ч. 2. Гл. 66. С. 193).

* * *

Тем временем франки продолжали готовиться к штурму и для этой цели в начале мая построили три огромные осадные башни на колесах, высота которых превышала высоту стен Акко, составлявшую около 12 метров. На каждой башне можно было разместить свыше пятисот воинов, на их крышах были установлены баллисты. Чтобы защитить их от поджога, башни обшили шкурами, пропитанными уксусом.

Защитники Акко с ужасом смотрели на эти гигантские сооружения, понимая, что ничего не могут им противопоставить и в ближайшие дни враг ворвется в город.

Казалось, тут-то и должны были пригодиться присланные багдадским халифом умельцы, но, как ни странно, миссию уничтожения башен взял на себя некий молодой человек из Дамаска. Попросив выдать ему для этой цели сырую нефть и другие необходимые материалы, он направился с ними по «коридору» в Акко. Там он сварил горючую смесь, разлив ее в сосуды из меди. Ингредиенты смеси так и остались неизвестны, но, вероятно, по своему составу она была еще ближе к современному напалму, чем таинственный «греческий огонь», поскольку как только первый из этих сосудов попал в башню, та мгновенно вспыхнула, как сухая сосна. Вскоре такая же участь постигла и две другие башни, превратившиеся, несмотря на все предпринятые строителями меры предосторожности, в гигантские костры, от которых в ужасе разбегались во все стороны крестоносцы, а мусульмане приветствовали этот пожар восторженными криками и прославлением Аллаха.

В тот же день, 5 мая, Салах ад-Дин построил свою армию перед лагерем крестоносцев, приглашая их к битве, но те лишь наблюдали за маневрами противника с защитных валов, не желая предпринимать никаких активных действий.

А армия султана продолжала пополняться.

В тот самый день, когда были сожжены осадные башни, из Алеппо, к радости Салах ад-Дина, прибыл со своим отрядом его сын аль-Малик аз-Захир.

30 мая с тысячами воинов под стены Акко явился эмир Синджара Имад ад-Дин Зенги, в честь прибытия которого султан велел устроить грандиозный пир, устлав пол шатра шелком, а самого Имад ад-Дина усадил рядом с собой на высокой подушке и преподнес ему щедрые дары. Затем появились со своими отрядами повелители Мосула, Джезиры и других городов.

С этой армией Салах ад-Дин уже мог без труда одолеть франков, но прорывать оборону их лагеря и нести огромные потери ему не хотелось, и потому он лишь периодически выстраивал свое войско, вновь и вновь предлагая крестоносцам выйти и помериться силами, но те демонстративно игнорировали этот вызов.

* * *

В эти же дни произошли события, воспринятые многими как еще одно доказательство того, что Салах ад-Дин является любимцем и избранником Всевышнего.

В Иконийском султанате произошел переворот. Пришедший к власти сын Кылыч Арслана II Кутб ад-Дин симпатизировал султану и отнюдь не собирался выполнять обещания отца беспрепятственно пропустить армию Фридриха Барбароссы через свои земли. Огромной немецкой армии пришлось пробиваться через султанат с боями и брать Конью (Иконий).

Но самое драматическое для немецких крестоносцев событие произошло 10 июня 1190 года — Барбаросса погиб при переправе своей армии через неглубокую, но бурную речушку Салеф. Погиб в тот самый момент, когда до Святой земли ему, казалось, было уже рукой подать.

«Существуют две версии гибели седобородого императора, — пишет Д. Э. Харитонович. — Первая, более романтическая, гласит: как истинный рыцарь Фридрих не должен был в походе снимать доспехи и сходить с коня, кроме как на привале. Потому и Салеф он форсировал верхом. Конь перестал чувствовать ногами дно, забился и сбросил всадника, который камнем пошел ко дну, увлекаемый тяжестью своего воинского облачения. По другой версии, император благополучно переправился через эту реку, остановился отдохнуть и решил искупаться. Фридрих был прекрасным пловцом, но то ли не смог справиться с быстрым течением, то ли у него начались судороги, а может быть, и сердечный приступ из-за резкого перепада температур между раскаленным воздухом и ледяной водой. Барбароссу извлекли из воды уже мертвым.

Случившееся вызвало шок среди крестоносцев. Как рассказывает, все же сильно преувеличивая, анонимный хронист-очевидец, «так все были охвачены сильным горем, что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество». Значительная часть немецкого войска вернулась домой. Некоторые под предводительством сына Барбароссы герцога Фридриха Швабского двинулись далее, в Святую землю»[79].

Таким образом, гибель Фридриха Барбароссы словно лишила весь затеянный им поход энергетического запала. Движущиеся к Палестине остатки его армии уже не представляли той угрозы, которую она несла в себе первоначально, и избавляли Салах ад-Дина от его главного кошмара — возможности открытия «второго фронта» в Палестине.

Известие о происшедшем у реки Салеф было доставлено Салах ад-Дину в письме армянского католикоса, в котором тот подробно описал обстоятельства гибели Барбароссы. Сам факт отправки этого письма еще раз подтверждает, что армянское духовенство и армянское население Малой Азии крайне враждебно относились к пришельцам с Запада, видели в Салах ад-Дине союзника и оперативно информировали его обо всем происходящем в регионе.

Хотя опасность, связанная с германцами, значительно уменьшилась, окончательно она не миновала, и Салах ад-Дин вынужден был отослать часть своей армии на охрану северных границ. В июле 1190 года часть войска покойного Фридриха была разгромлена армией его сына аз-Захира, о чем, разумеется, также было немедленно доложено султану. Аз-Захир и дальше продолжал перехватывать небольшие отряды германской армии, которая несла все новые потери как в результате таких налетов, так и от голода и болезней.

* * *

Гибель германского императора почти совпала по времени с подходом египетского флота, доставившего большое количество провианта и призванного прорвать блокаду Акко с моря.

Крестоносцы в ответ выслали свои боевые корабли, и у берега завязалось грандиозное сражение. Чтобы не дать противнику сосредоточить все силы на море и помешать его кораблям войти в гавань, защитники Акко предприняли вылазку за городские стены, а Салах ад-Дин отдал приказ начать наступление на лагерь франков. Таким образом, 12 июня вокруг стен Акко произошло, по сути дела, не одно, а сразу три сражения, и во всех трех преимущество было на стороне мусульман. В итоге флот Салах ад-Дина вошел в гавань и доставил такое огромное количество продовольствия и других запасов, которое просто невозможно было бы подвезти по сухопутному коридору. Вдобавок часть гарнизона города была эвакуирована, и на место ушедших заступили свежие силы.

Следующее важное событие в этой затянувшейся войне произошло 25 июля. Узнав, что часть мусульманской армии отошла из лагеря, крестоносцы предприняли мощную атаку на правый фланг сарацин, которым командовал брат султана аль-Адиль. Когда Салах ад-Дин понял, что происходит, и вскочил на коня, призывая армию к оружию, атакующие почти пробились до шатра аль-Адиля.

Франков, как всегда, погубила жажда наживы: добравшись до шатров, они прекратили битву и занялись грабежами, собирая все, что попадется под руку, и прежде всего съестные припасы. Последнее обстоятельство наводит на мысль, что причиной грабежей, да и самой вылазки была все же не столько жадность, сколько начавшийся в христианском лагере голод. Возможно, именно поэтому среди участников вылазки были замечены четыре женщины, две из которых попали в плен, а две были убиты (возможно, став перед этим жертвами группового изнасилования).

В момент грабежей на них и налетел со своим отрядом Салах ад-Дин, и в лагере началась настоящая резня. Франки бросились врассыпную, и мусульмане, воспользовавшись этим, ворвались на их территорию, и теперь уже они выступали в роли грабителей. Правда, в первую очередь мусульман интересовали одежда, мебель, кухонная утварь и, само собой, женщины. Нескольких из них они захватили в плен.

Если верить Баха ад-Дину, потери мусульман в этом бою были ничтожны, в то время как среди христиан счет убитыми шел на тысячи.

«В самом деле, этот день для неверных был полон горечи, — писал Баха ад-Дин. — Разные источники приводят разные сведения касательно числа погибших неверных: кто-то называет цифру восемь тысяч, другие — семь. Сам я видел пять рядов тел, тянувшихся от лагеря аль-Адиля до самого лагеря неприятеля. Я встретил образованного человека, одного из наших воинов, который ходил по этим рядам, подсчитывая мертвых, и спросил, сколько он насчитал. Он ответил: «Пока что четыре тысячи шестьдесят». К этому времени он закончил подсчет трупов в двух рядах и занимался подсчетом их в третьем ряду, но в тех рядах, которые ему еще предстояло пройти, мертвые тела лежали еще плотнее. Эта среда стала днем самой блистательной победы, которую только мог одержать Ислам» (Ч. 2. Гл. 74. С. 212).

К концу этого дня в лагерь Салах ад-Дина прибыл гонец от Ги де Лузиньяна, предложивший прислать к ним посольство для ведения переговоров если не о мире, то хотя бы о перемирии.

У стен Акко наступило затишье, которое, увы, длилось недолго.

* * *

Переговоры были прерваны уже через несколько дней, когда к Акко с несколькими кораблями, на которых находились тысячи воинов, огромным запасом продовольствия, оружия и всего прочего подошел граф Шампани Анри де Труа, он же Генрих II Шампанский.

Его приезд позволил возобновить морскую блокаду Акко и вдохнул новые силы в осаждающих. Теперь в лагере крестоносцев стали планировать внезапное ночное сражение, о чем лазутчики тут же донесли Салах ад-Дину. В ответ султан прибегнул к излюбленной тактике: дал указание своей армии отойти как можно дальше от лагеря противника, чтобы выманить его на открытую местность, оставив на прежних позициях лишь тысячу воинов.

Однако, по всей видимости, именно Генрих Шампанский убедил командование кампании отказаться от этих планов и сосредоточиться на взятии Акко, на постройке новых баллист. Уже в начале августа баллисты были установлены и начали непрерывную бомбардировку города огромными камнями. Правитель Акко Каракуш Баха ад-Дин и командующий его обороной эмир Хусам ад-Дин поняли, что если такие обстрелы продолжатся, они сломят дух осажденных, и решили предпринять вылазку для уничтожения этих орудий.

Успех этой операции обеспечила ее внезапность: осажденные распахнули сразу несколько ворот и стремительным наскоком ворвались на позиции франков. От неожиданности те побежали, бросив баллисты на произвол судьбы, и пока шел бой, мусульмане успели их сжечь дотла, после чего вернулись в город, ведя за собой пленных. Баха ад-Дин пишет, что среди пленников был какой-то видный христианский военачальник, так как, не найдя его среди убитых, франки стали выяснять его судьбу, но при этом упорно отказывались назвать его имя. Опасаясь, что только ради освобождения этого пленника христиане пойдут на приступ, осажденные казнили пленника и сбросили его труп со стены. Увидев тело этого воина, христиане посыпали голову землей и опустились на колени для молитвы, что свидетельствовало о том, насколько значимой была для них эта потеря.

С того дня десанты за стены города стали регулярными, и каждый раз мусульмане убивали и уводили всех, кто подворачивался им под руку. Однако и франки не сидели сложа руки: граф Шампанский выделил 1500 золотых монет (колоссальную по тем временам сумму) на строительство новой гигантской баллисты, обладающей куда большей дальностью метания камней и потому расположенной довольно далеко от крепостных стен — в месте, до которого до сих пор участники вылазок добираться не рисковали. Тем не менее в ночь на 17 сентября большая группа воинов смогла подобраться к этой баллисте и поджечь ее, и дальше огонь перекинулся на стоявшую неподалеку другую баллисту, меньшего размера. Гибель баллист, на которые они так рассчитывали, казалось, парализовала волю франков, даже не пытавшихся захватить горстку пришедших из Акко храбрецов, и все они благополучно вернулись в город.

Кроме того, осажденные успешно сжигали баллисты, выпуская по ним стрелы из больших арбалетов, наконечники которых были раскалены или обернуты паклей, пропитанной горючей смесью.

* * *

И все же, несмотря на эти успехи, дела внутри Акко шли все хуже и хуже. Крестоносцам, наконец, удалось перекрыть узкий коридор, по которому осажденные могли связываться с армией Салах ад-Дина; с моря крепость была также полностью блокирована, и в городе начинался голод.

Для того чтобы доставить туда какую-то весточку и, уж тем более, продовольствие, приходилось идти на всевозможные уловки, одна из которых была использована в начале сентября 1190 года.

Группа мусульман снарядила в Бейруте большой корабль, погрузив на него 400 мешков с зерном, несколько сотен баранов, сыры, лук и другую провизию и решила прорваться в Акко. Чтобы сбить франков с толку, эти люди пошли на немалые жертвы: они установили на корабле кресты, погрузили на верхнюю палубу несколько свиней, считающихся у евреев и мусульман нечистыми и запрещенными в пищу животными, а также сбрили бороды и надели европейские одежды, после чего направились к осажденному Акко.

Уловка сработала: франки приняли их за своих. Правда, уже на самом подходе к Акко к мусульманским морякам подошли патрульные лодки и спросили, куда они направляются.

— В Акко! — честно ответили моряки.

— Но там же сарацины! — недоуменно заметили патрульные.

— Как, вы хотите сказать, что до сих пор не захватили город? — последовал вопрос.

— Нет, — ответили им. — Все еще нет…

— Хорошо, тогда мы доставим продовольствие в наш лагерь, а вы предупредите о том, что Акко еще не пал, идущий за нами корабль, — предложили мусульмане.

Так как сзади в это время действительно шел корабль с провиантом и новой партией воинов из Европы, то патруль направился к нему, а моряки из Бейрута, воспользовавшись попутным ветром, беспрепятственно вошли в гавань и передали груз осажденным.

Рассказывая о том, как непросто было сообщаться с оказавшимся в полной блокаде городом, Баха ад-Дин отдает дань памяти отважному юноше по имени Иса, который по ночам регулярно добирался до Акко вплавь, бесстрашно проплывая под самым носом франков и подныривая под их суда. В один из таких рейсов в сентябре 1190 года он нес на себе связку писем для защитников города и три кошеля с тысячью золотых монет каждый. Однако голубь, который должен был, как обычно, сообщить о его прибытии, на этот раз не вернулся, и в мусульманском лагере поняли, что отважный пловец погиб. Спустя несколько дней защитники города обнаружили выброшенное к стенам тело юноши и, осмотрев его, нашли завернутые в промасленный шелк письма и деньги. Таким образом, даже мертвым Иса исполнил свой долг и доставил доверенную ему почту.

* * *

Чтобы не утомлять читателя другими подробностями этой долгой позиционной войны, автор решил просто составить краткую сводку того, как развивались события под Акко до конца 1190 года.

10 сентября 1190 года Салах ад-Дин получил донесение о том, что те части германской армии, которые не разбежались и смогли добраться до Триполи, направляются к Акко. Это было еще одно подкрепление, которое, с учетом приближающейся зимы, могло существенно изменить расстановку сил. Салах ад-Дин, сообщает Баха ад-Дин, «выслушал эту новость с великим спокойствием, не изменив позы, в которой сидел, и не желая отвлекаться от дела, которым занимался. Ему необходимо было охранять и защищать город Акру; следить за действиями осаждающих; снаряжать небольшие отряды, чтобы совершать неожиданные набеги на противника, не давать ему ни минуты покоя ни днем ни ночью. Он всегда полагался на Аллаха, лишь у Него ища поддержки…» (Ч. 2. Гл. 81. С. 226).

17 сентября правитель Акко Каракуш Баха ад-Дин известил Салах ад-Дина, что в городе не осталось и дневного запаса продовольствия и его гарнизон голодает. Но в тот же день к Акко подошли из Египта три судна, уже давно вызванные Салах ад-Дином. С боем, за которым султан с тревогой наблюдал, стоя на берегу моря, они смогли прорваться в город — во многом благодаря вовремя подувшему попутному ветру, который, конечно же, был истолкован как знак особого благоволения Аллаха к осажденным и всем мусульманам в целом.

24 сентября крестоносцы осадили Мушиную башню, защищавшую вход в гавань, с тем чтобы прервать всякую возможность доставлять в город провиант с моря. Согласно их плану корабли, на вершинах мачт которых были устроены специальные башенки, должны были забросать башню вязанками горящего хвороста. Еще несколько лодок с горючими материалами должны были усилить начавшийся пожар, после чего крестоносцы намеревались ворваться и уничтожить ее защитников. Стоявшие в гавани мусульманские корабли также должны были быть сожжены. В итоге мусульманам удалось предотвратить поджог, зато загорелось одно судно христиан. Еще одно перевернулось, когда мусульмане взяли его на абордаж, и на корабле началась паника.

4 октября к Салах ад-Дину прибыли войска из Алеппо, Шейзира и Баальбека под предводительством его сына аль-Малика аз-Захира. Несмотря на плохое самочувствие (у него началась лихорадка), Салах ад-Дин выехал навстречу новоприбывшим, чтобы поприветствовать их. В тот же день франки, подтянув к городу всю имевшуюся у них осадную технику, включая гигантский таран, пошли на приступ. Защитники крепости дождались, пока противник начнет переходить через ров и окажется в крайне невыгодном положении, после чего обрушили на него град стрел и камней из баллист. Когда франки стали отступать, мусульмане совершили очередную вылазку и подожгли таран и другие осадные приспособления. Часть из них они потом затащили в город.

7 октября, после многих потерь и приключений, потеряв в буре три судна, германское подкрепление во главе с Фридрихом Швабским причалило в Акко. С его прибытием блокада Акко усилилась, и у осаждающих появилась новая осадная техника.

16 октября мусульмане на нескольких галерах атаковали и затем сожгли корабль, приготовленный германцами к новому штурму Мушиной башни. Во второй половине октября франки захватили корабль, который вез в Акко новую смену гарнизона, деньги и провиант. Правда, спустя несколько дней бурей на мусульманский берег выбросило два корабля, полных зерна и овец. Груз был переправлен в лагерь Салах ад-Дина, а все находившиеся на корабле мужчины, женщины и дети взяты в плен.

20 октября лазутчики донесли, что франки готовятся к генеральному сражению. Салах ад-Дин вновь решил перебазировать лагерь подальше, чтобы создать простор для маневра. Несмотря на то что он был ослаблен болезнью, султан лично направился выбирать место для лагеря. В те дни уже начались дожди и, судя по всему, от простуды и, возможно, от западно-нильской лихорадки в лагере мусульман страдали многие командиры и рядовые воины.

29 октября от лихорадки скончался один из видных военачальников армии Салах ад-Дина, эмир Эрбиля Юсуф Зейн ад-Дин. Новым правителем города Салах ад-Дин назначил его брата Музаффар ад-Дина, одновременно забрав у последнего Харран, Эдессу и Самосату.

1 ноября из армии Салах ад-Дина, по сути дела, дезертировал со своим отрядом Синджар-шах Муаз ад-Дин, эмир Джезиры. Он давно уже жаловался султану, что не выдерживает тягот войны, и просил разрешения отправиться домой, однако Салах ад-Дин считал, что у него каждый боец на счету, и не позволил ему этого. Наконец Синджар-шах появился у шатра Салах ад-Дина и стал настаивать, чтобы тот его принял. Салах ад-Дина била лихорадка, он не желал никого видеть, но Синджар-шах буквально прорвался в шатер и повторил свою просьбу.

«Сейчас время собирать, а не распускать войска», — холодно ответил Салах ад-Дин, но Синджар-шах словно не услышал этого ответа, а припал к руке султана в знак прощания и вышел из шатра. Сразу после этого он велел своим воинам свернуть шатры и покинул лагерь. Уже возле Тверии дезертира настиг гонец с письмом, в котором султан сообщал, что лишает его своего покровительства и защиты. На деле это означало, что Синджар-шах больше не является законным правителем своего города, и Салах ад-Дин направит к нему войска при первой же возможности.

Терзаясь мыслями, что ему дальше делать, эмир встретил направлявшегося в лагерь Салах ад-Дина Таки ад-Дина. Узнав, что произошло, Таки ад-Дин настоял на том, чтобы Синджар-шах вернулся, пригрозив, что в противном случае вернет его силой, одновременно пообещав, что добьется для него дядиного прощения.

3 ноября прибывший в лагерь Таки ад-Дин принял командование над позициями, которыми раньше командовал покойный Зейн ад-Дин. В тот же день он сдержал свое слово и вместе с другим своим дядей, аль-Адилем, испросил у султана прощение для Синджар-шаха.

Но, как вскоре выяснилось, не только Синджар-шах Муаз ад-Дин помышлял о том, чтобы покинуть лагерь. Армия устала. Воинам совсем не нравилось жить в лагере под проливными дождями. Они требовали выплатить им причитающиеся за службу деньги и отпустить на зиму по домам.

Еще одним военачальником, решившимся открыто заявить, что он хочет покинуть лагерь, стал дядя Синджар-шаха Имад ад-Дин Зенги. Между ставками Имад ад-Дина и Салах ад-Дина постоянно сновали гонцы с письмами: Имад ад-Дин просил выплатить ему хоть какие-то деньги за месяцы службы и отпустить, а Салах ад-Дин каждый раз отказывал под различными предлогами. Правда же заключалась в том, что к тому времени он уже начал переговоры с франками о перемирии и хотел дождаться их исхода: в случае успеха переговоров он мог с чистой совестью отпустить всех эмиров домой, оставшись лишь со своими отрядами и отрядами под командованием ближайших родственников. Но и у Имад ад-Дина была своя правда: он был уже далеко не молод, отвратительно себя чувствовал, а холода и дожди окончательно подкашивали его здоровье.

Наконец, Имад ад-Дин направил султану собственноручное письмо с вопросом о возможности своего отбытия. В сущности, это был почти ультиматум. Салах ад-Дин велел писцам написать витиеватый двусмысленный ответ, но на обратной стороне листа приписал собственной рукой: «Хотел бы я знать, что ты выиграешь, утратив мою поддержку». Имад ад-Дин все понял и остался в лагере.

11 ноября франки решили предпринять вылазку за пределы не только своего лагеря, но и лагеря Салах ад-Дина — чтобы собрать в окрестностях продовольствие. Это был вынужденный шаг: у них кончались съестные припасы, а помощь из Тира и Антиохии все не приходила — год выдался засушливым, и у жителей городов, оставшихся в руках крестоносцев, было совсем туго с продуктами.

Большой отряд франков во главе с Жоффруа де Лузи-ньяном направился на юг, в сторону современной Хайфы. Салах ад-Дин отдал приказ до поры до времени не трогать этот отряд, но наблюдать за его перемещениями и следовать за ним по пятам — чтобы дать франкам возможность как можно дальше оторваться от своего лагеря. При этом, преодолевая все еще мучившую его болезнь, он сел на коня и лично возглавил эту «охоту».

12 ноября Салах ад-Дин совершил первое нападение на противника, сделавшего привал. Передовой отряд сопровождавшей его армии осыпал отдыхавших франков градом стрел, нанеся им существенные потери. На следующий день он отдал армии приказ окружить отряд Жоффруа де Лузиньяна (за исключением стороны реки Кишон, у которой они стали лагерем). Однако крестоносцы образовали плотное каре из пехоты, за которым стояли конница и повозка со знаменем, и оказали ожесточенное и, самое главное, искусное сопротивление. В какой-то момент они даже перешли в наступление, а затем переправились через реку и разрушили мост, лишив мусульман возможности их преследовать. Таким образом, поход франков за продовольствием провалился. Но многого стоило одно то, что крестоносцы не дали осуществиться плану Салах ад-Дина по их уничтожению и, пусть и понеся потери, вернулись в лагерь.

14 ноября крестоносцы во главе с Генрихом Шампанским и Конрадом Монферратским решили предпринять контратаку, но Салах ад-Дин был готов к ней, и в итоге обе армии, понеся немалые потери, вернулись на свои позиции. Салах ад-Дин по-прежнему был болен и несколько дней отлеживался в своем шатре. Все это время никто не убирал тела погибших, и долина вокруг Акко наполнилась смрадом. Когда Салах ад-Дину пожаловались на это, он процитировал известный стих: «Убей меня и короля, / Убей короля со мной» — имея в виду, что и сам предпочел бы погибнуть и гнить в земле, если бы знал, что вместе с ним убиты и гниют враги ислама. Этот его ответ мгновенно стал известен всей армии.

15 ноября эмиры стали постепенно покидать занятые ими позиции. На дворе снова стояла зима. Ни одна из сторон не могла в таких условиях нормально воевать, и держать армию не было смысла. Первыми в этот день покинули лагерь уже упоминавшиеся Синджар-шах Муаз ад-Дин и Имад ад-Дин. За ними потянулись другие эмиры. С Салах ад-Дином остались только его гвардия да отряды племянника Таки ад-Дина и сына аз-Захира.

22 ноября Салах ад-Дин отдал приказ своему брату аль-Адилю организовать засаду на франков и сам разработал план операции. Аль-Адиль, выполняя приказ, укрылся за холмом к северу от Акко, а затем к лагерю крестоносцев был выслан конный отряд, обстрелявший его стрелами. Из лагеря в ответ на этот обстрел вылетел отряд рыцарей и бросился в погоню за сарацинами. Те, в свою очередь, начали отступать, заманивая неприятеля к холму, где их ждал отряд аль-Адиля.

В результате все рыцари попали в плен и вот дальше начались… «обычные странности». Поблагодарив участников засады за успешную операцию и наградив их, Салах ад-Дин велел привести к себе всех пленников, одарил их дорогими теплыми одеждами, в которых те явно нуждались, а затем устроил в честь них пир, оказывая своим подневольным гостям всяческие почести. На следующий день пленники написали письма в свой лагерь с сообщением о своем пленении и просьбой выслать им все их вещи, после чего они отправились на предоставленных Салах ад-Дином лошадях в Дамаск — дожидаться, пока их выкупят.

31 декабря, воспользовавшись тем, что на море то и дело бушевали штормы и франки отказались от морской блокады Акко, Салах ад-Дин решил рискнуть и отдал приказ направить к Акко стоявшие в Хайфской гавани семь кораблей, груженных зерном и другим продовольствием, которого гарнизону хватило бы на целый год. Но шесть кораблей утонули со всем грузом и экипажами, и лишь один из них выбросило на берег у стен Акко. Изголодавшийся гарнизон бросился почти в полном составе на его разгрузку, а франки воспользовались этим, чтобы начать штурм города. Они уже поднимались на его стены по приставной лестнице, когда защитники опомнились и, вернувшись на стены, заставили противника отступить.

Но гибель кораблей была воспринята всем мусульманским войском как недобрый знак, предвещающий неминуемое падение Акко.

Так закончился тот, полный событий 1190 год — один из самых напряженных в жизни Салах ад-Дина, впервые почувствовавшего приближение старости и неотвратимую смерть.

Глава пятнадцатая

ПАДЕНИЕ АККО

К началу 1191 года от затянувшейся осады устали все.

Устала, как уже было сказано, армия Салах ад-Дина, и эмиры с радостью разъехались по домам, как только получили такое разрешение (а не получи они его, в армии, возможно, началось бы массовое дезертирство).

Устал гарнизон осажденного города, уже не раз и не два готовый начать переговоры об условиях капитуляции и удерживаемый от этого шага лишь увещеваниями и приказами Салах ад-Дина.

Устали и крестоносцы, в лагере которых правили бал голод и болезни и которые все меньше верили не только в возможность взять Акко, но и в то, что им удастся уйти живыми из-под его стен.

Еще одним проявлением этого отчаяния и усталости стало то, что в начале января большая группа христианских воинов перебежала в стан Салах ад-Дина и выразила готовность присягнуть ему на верность. В качестве доказательства честности своих намерений они попросили дать им корабль для того, чтобы напасть на своих единоверцев, захватить богатую добычу и поделить ее поровну с султаном.

Салах ад-Дин дал им небольшое судно, на котором они и совершили несколько налетов на торговые суда, везшие золотые слитки и серебряные изделия, многие из которых представляли настоящие произведения искусства. Баха ад-Дин пишет, что среди них были и дивный серебряный столик, и искусно сделанная в том же стиле шкатулка из серебра.

11 января перебежчики доставили Салах ад-Дину его долю добычи, но он заявил, что ему ничего не нужно — для него куда важнее было то, что франков стали бить сами франки. (Этот же отряд перебежчиков-пиратов в апреле 1191 года высадился на Кипре в день Пасхи, сначала принял участие в богослужении в церкви, а затем захватил всю ее паству в плен, разграбил дома местных жителей и с огромной добычей вернулся в Латакию.)

Между тем в лагере франков свирепствовали эпидемии, не щадившие ни рядовых воинов, ни знатных рыцарей. В некоторых хрониках утверждается, что это была чума, однако на самом деле «чумой» тогда называли почти любое смертоносное заболевание. Так что на самом деле это могла быть какая угодно болезнь, вплоть до гриппа, приводившего к смертельным осложнениям.

20 января 1191 года скончался сын Фридриха Барбароссы Фридрих Швабский, вскоре после этого умер архиепископ Кентерберийский, бывший одним из духовных вождей похода. Тяжело болел и какое-то время находился между жизнью и смертью граф Генрих Шампанский.

Салах ад-Дин решил воспользоваться этим ослаблением франков и совершил несколько рейдов на море, в результате чего было захвачено несколько кораблей с их экипажами. На одном из судов было найдено богатое, расшитое жемчугом мужское платье, бывшее, как решили мусульмане, парадной одеждой самого германского короля.

13 февраля, воспользовавшись непогодой и бездействием противника, Салах ад-Дин сумел, наконец, осуществить свое давнее намерение и частично заменить измотанный за последние месяцы гарнизон свежими силами. Новым начальником гарнизона был назначен Али аль-Маштуб Сейф ад-Дин— старый, опытный военачальник, который после смерти Ширкуха пытался на совете эмиров претендовать на пост визиря Египта, но затем признал власть Салах ад-Дина. Следуя приказанию султана, каждый воин, направлявшийся в Акко по новому коридору, должен был взять с собой запасы на целый год.

* * *

Активные боевые действия между сторонами, видимо, возобновились лишь ранней весной 1191 года.

Правитель Хомса Ширкух Асад ад-Дин, внук дяди и учителя султана Ширкуха Асад ад-Дина, совершил рейд к стенам расположенного неподалеку Триполи и угнал выведенных на пастбища 400 лошадей и сотню коров и быков, что было существенной потерей для ведущего полуголодное существование города.

29 марта защитники Акко совершили первую со времени обновления гарнизона вылазку за ее стены. Она оказалась удачной: франкам был нанесен существенный урон, и к тому же в ходе вылазки было захвачено в плен больше десяти женщин — мусульмане в буквальном смысле слова угоняли их, как скот.

В ответ 1 апреля крестоносцы напали на авангард лагеря Салах ад-Дина. Завязалось нешуточное сражение, в котором военное счастье опять было на стороне мусульман: они потеряли всего одного человека, в то время как потери крестоносцев были куда большими.

Через четыре дня Салах ад-Дин решил устроить ответную засаду, прибегнув к своей излюбленной, можно сказать, набившей оскомину тактике. Во главе большого отряда вместе с Таки ад-Дином и несколькими младшими сыновьями (которым он, видимо, решил дать попробовать вкус боя) Салах ад-Дин укрылся за холмом, а вперед выслал конницу, чтобы та выманила противника на равнину. Но нужно было уж слишком не уважать франков, чтобы думать, что они вновь наступят на те же грабли — те решили не покидать лагеря.

Но в тот день, 5 апреля, произошло два других, весьма показательных события.

Началось все с того, что в ставку султана доставили 45 пленников, захваченных под Бейрутом. Среди них был глубокий старик с беззубым ртом, с трудом передвигавший ноги. Салах ад-Дин спросил пленника через переводчика, что привело его сюда, так далеко от его дома. Старый христианин ответил, что на склоне лет он покинул родину, чтобы осуществить свою заветную мечту — помолиться в храме Гроба Господня.

Было бы, наверное, очень красиво, если бы Салах ад-Дин, растрогавшись, сделал поистине царский жест — велел бы проводить этого старца до Иерусалима и дать ему преклонить колена в этом храме. Но воздавая дань благородству Салах ад-Дина, не стоит его и переоценивать. Он и в самом деле был тронут силой религиозного чувства этого человека и потому приказал… выдать ему лошадь, чтобы тот смог добраться до лагеря крестоносцев.

Сразу же после этого младшие сыновья султана попросили разрешить им лично отсечь головы другим пленникам, но Салах ад-Дин запретил им это. На недоумение Баха ад-Дина, через которого они передали эту просьбу, Салах ад-Дин ответил: «Нельзя, чтобы они с младых ногтей привыкали проливать кровь и смеяться при этом, ибо они пока еще не познали разницу между мусульманином и неверным».

Эти строки писались в 2015 году — когда организация «Исламское государство» едва ли не ежедневно казнила своих пленников путем обезглавливания, нередко привлекая к этой казни подростков, подчас еще детей. Было бы неплохо, если бы боевикам ИГ при этих казнях кто-нибудь напомнил слова Салах ад-Дина — ведь он является их кумиром, а одной из программных целей ИГ провозглашается восстановление его халифата. Салах ад-Дин, безусловно, выступает в вышеописанной сцене как гуманист, но обратите внимание, как он мотивирует свой отказ — нежеланием приучать своих сыновей к излишней жестокости, но не к жестокости вообще; его позиция, отражающая его мировоззрение и мироощущение, как всегда, «погранична».

Из самой же этой сцены следует, что отсечение голов «неверным» в его время было обычной практикой. Салах ад-Дин, как уже рассказывалось, не раз прибегал к этому виду казни, но при этом, правда, неизвестно ни одного случая, когда он казнил бы совершенно невинного человека.

Отсечение головы «неверным» на самом деле во все времена считалось в исламе едва ли не доблестью, и начало это было положено еще основателем этой религии пророком Мухаммедом, когда он отсек головы шестистам евреям (по другим данным, было 900 жертв), отказавшимся признать его «истинным и последним пророком».

Так что вопрос о том, были ли милосердие и благородство Салах ад-Дина прямым следствием того, что он являлся истовым, «настоящим» мусульманином, или, наоборот, свойственные ему от природы сострадание и милосердие проявлялись вопреки догмам исповедуемой им религии, остается открытым.

Не дает однозначного ответа на него и произошедшая в те дни под Акко знаменитая «история о младенце», которую Баха ад-Дин приводит в своей книге дважды в качестве доказательства особого мягкосердечия Салах ад-Дина:

«В войске мусульман было несколько лазутчиков, в задачу которых входило похищение людей из лагеря противника. Во время одной из ночных вылазок они захватили трехмесячного младенца и принесли его в шатер султана, так как существовало правило, по которому они обязаны были доставлять все взятое у врага к повелителю, и тот своей властью отдавал это в их руки.

Мать ребенка, обнаружив его исчезновение, всю ночь провела в рыданиях и стенаниях, повсюду ища помощи. Когда франкские командиры узнали о случившемся, они сказали этой женщине: «Султан очень сострадателен; мы позволим тебе покинуть лагерь и отправиться к нему, чтобы попросить вернуть твоего ребенка; он обязательно отдаст его тебе». После этого она вышла из неприятельского лагеря, направилась к (мусульманскому) авангарду и рассказала свою историю. Мусульмане доставили ее к султану, который в это время сидел в седле, сопровождаемый свитой, в число которой входил и я. Женщина распростерлась на земле перед султаном и стала плакать и стонать. Узнав о причине ее горя, султан был растроган до слез и велел принести ребенка. Когда ему сообщили, что ребенка продали на базаре, он приказал возместить покупателю его стоимость и забрать дитя. Он оставался на месте до тех пор, пока ребенка не принесли и не отдали несчастной матери, которая, заливаясь слезами, прижала его к своей груди. Это было столь трогательное зрелище, что все присутствовавшие расчувствовались до слез. По приказу султана женщину и ее дитя посадили на кобылу и доставили во вражеский лагерь. Вот еще один пример нежности, которая была характерна для султана в отношении ко всему роду человеческому. Великий Аллах, сотворивший его милостивым, даруй ему щедрую долю Твоего милосердия и Твоего величия и любви к людям! Даже его враги свидетельствовали о его доброте и мягкосердечии, о чем говорят нижеследующие поэтические строки:

За доброту его и враг восславил,

Со справедливостью он всеми правил»

(Ч. 2. Гл. 99. С. 260).

* * *

С середины весны события вновь стали развиваться по уже знакомому сценарию. Как только обсохли дороги и возобновилось нормальное судоходство, к Салах ад-Дину по суше, а к крестоносцам по морю стало подтягиваться подкрепление. Как следствие, обе армии значительно усилились и теперь жили в предвкушении новых схваток.

20 апреля 1191 года в стан крестоносцев, наконец, прибыл французский король Филипп II Август (1165–1233). Его армия разместилась на шести кораблях, груженных вдобавок лошадьми и провизией. Вслед за Филиппом Августом со своими воинами прибыл Филипп I Эльзасский, граф Фландрии, слывший бесстрашным и умным воином. Понятно, что появление двух Филиппов вызвало ликование в стане крестоносцев, почувствовавших, что теперь у них вполне достаточно сил для решительного штурма Акко.

Кроме того, франки со дня на день ждали прибытия флота во главе с королем Ричардом I Английским, не без оснований считая, что после этого падение Акко станет неизбежным. Но Ричард задержался на Кипре, а вот пять его транспортных судов, шедших к Акко с продовольствием, машинами и другими грузами, были перехвачены флотом Салах ад-Дина в районе Бейрута. Все находившиеся на них мужчины и женщины, разумеется, были взяты в плен.

Решив не дожидаться Ричарда, франки к 30 мая закончили установку семи баллист и возобновили каменные обстрелы города. Салах ад-Дин понял, что если он хочет помешать штурму, то ему следует снова приблизить свой лагерь к лагерю врага и заставить его думать о защите тыла. Он вновь лично провел рекогносцировку местности, с высоты одного из холмов осмотрел все оборонительные сооружения противника и отдал приказ поменять диспозицию.

Это было тем более кстати, что 4 июня франки и в самом деле пошли на штурм. Салах ад-Дин вновь направил отряд конницы к траншеям крестоносцев с обычным трюком на выманивание, но те, отбив атаку, одновременно продолжили штурм. Тогда Салах ад-Дин лично повел армию на позиции противника, навязав ему рукопашный бой и угрожая прорваться в его лагерь. Это сработало: франки прекратили штурм и переключились на оборону. Но приближалось время полуденной молитвы, и Салах ад-Дин приказал отступить, чтобы дать войску возможность совершить намаз.

Христиане мгновенно воспользовались этим обстоятельством и усилили натиск на стены. Узнав об этом, султан вновь бросил войска на их редут, но сам при этом остался в небольшом шатре, разбитом позади армии — возраст все больше и больше давал о себе знать, и он уже не мог весь день проводить в бою.

С наступлением темноты схватка прекратилась, но обе армии продолжали находиться в полной боевой готовности напротив друг друга, и утром все началось по новой. Мусульмане вновь и вновь накатывали на обращенные к ним укрепления франков, стремясь отвлечь их внимание от города. Салах ад-Дин сначала расхаживал между рядами своих бойцов, подбадривая их, а затем вновь вернулся в шатер, велев каждый час присылать ему донесения о том, что происходит не только на передовой, но и в тылу врага.

В последующие дни штурм не только продолжился, но и стал еще активнее. Защитники Акко выбивались из сил, отбивая одну атаку за другой, а крестоносцы обстреливали их из баллист и бросали в ров трупы людей и лошадей, чтобы в буквальном смысле слова пройдя по трупам, добраться до стен и ворот города. С помощью баллист им удалось почти разрушить Проклятую башню, защищавшую северо-восточную часть стены Акко.

Положение осажденного гарнизона становилось все более отчаянным. Но и франки были измотаны необходимостью сражаться на два фронта и выслали гонца, спросившего, с кем он может переговорить.

— Скажите ему, что если они хотят о чем-то попросить, пусть пришлют к нам кого-то из своих предводителей. Нам же не о чем их просить, у нас нет к ним никаких дел, — ответил Салах ад-Дин, дав понять, что готов вести переговоры только с позиции победителя.

А 8 июня 1191 года к Акко прибыл король Ричард I Английский.

* * *

Прибытие короля Ричарда было встречено в стане крестоносцев ликованием. Вместе с ним подошли 25 кораблей, полных воинов, оружия и, само собой, продовольствия, что резко меняло стратегический баланс сил в пользу христианского воинства.

Сам Ричард, несмотря на то, что по рангу был менее важной персоной, чем король Франции, был мгновенно провозглашен главнокомандующим всем Крестовым походом. Торжества в честь прибывших англичан продолжались всю ночь, и всю ночь огромный лагерь у стен Акко был освещен гигантскими факелами, и до мусульманских шатров доносились раздающиеся в нем восторженные крики, музыка и пение.

С этого момента противостояние мусульманского и христианского воинства в значительной степени превращалось в противостояние двух его лидеров — Салах ад-Дина и Ричарда Английского.

Между ними была существенная разница в возрасте: Салах ад-Дину на тот момент было 53 года, и его, видимо, уже начала подтачивать изнутри смертельная болезнь; Ричарду же было 34. Поэтому, хотя оба отличались безудержной храбростью, сойдись они в поединке, победа почти наверняка была на стороне более молодого, да и более искусного в таких схватках Ричарда. Но такого поединка, как бы этого ни хотелось некоторым авторам средневековых миниатюр, никогда не было. Да и Салах ад-Дин, как уже говорилось, никогда не участвовал в боях один на один.

Их схватка носила другой характер — это была битва интеллектов, самого взгляда на войну, на методы ее ведения и определения целей. А также, безусловно, в немалой степени битвой между двумя цивилизациями, мусульманской и христианской, между Востоком и Западом. И, как увидит читатель, по поводу того, кто именно одержал в этой битве победу, единого мнения не существует.


Саладин

Поединок между крестоносцем и мусульманином (считается, что между Ричардом Львиное Сердце и Саладином). Миниатюра. Англия. Около 1340 г.


Саладин

Оружие и снаряжение армии султана Салах ад-Дина: 1, 3—мечи; 2 — сабля с ножнами; 4–6— копья; 7 — шестопер; 8 — клевец; 9 — колчан; 10–12 — щиты; 13 — лук; 14 — булава


Вместе с тем они были и во многом схожи. Как и Салах ад-Дин, Ричард был неоднозначной, отчасти тоже «пограничной» фигурой. Талантливый поэт в нем вполне уживался с жестоким, не знающим жалости воином; благородный рыцарь — с чванливым и беспринципным аристократом, талантливый тактик — с весьма посредственным стратегом.

Ричард прибыл на Восток, одержимый жаждой стать лидером всего католического мира, тем самым королем, который вернет христианам Святой град, и, одновременно, будучи немало наслышанным о Салах ад-Дине, жаждал с ним личной встречи. И в этом стремлении выполнить почти мессианскую миссию он тоже был очень похож на Салах ад-Дина.

Салах ад-Дин, узнав о прибытии короля Ричарда, внешне сохранил полное хладнокровие, заявив, как обычно, что в любом случае свершится то, что угодно Аллаху. Вместе с тем нет никаких сомнений в том, что он был серьезно обеспокоен резким усилением противника и обдумывал, что может этому противопоставить.

Обе стороны в те дни искали в любом событии знамение, некий знак Свыше, который позволил бы понять, в чью пользу будут развиваться события дальше. Поэтому, когда привезенный королем Филиппом Августом редкой величины и красоты сокол вспорхнул с его руки и перелетел в мусульманский лагерь, в окружении Салах ад-Дина увидели в этом предзнаменование грядущей победы и наотрез отказались возвращать птицу хозяевам даже за тысячу динаров.

А вот когда 11 июня воины Ричарда потопили шедший из Бейрута и пытавшийся прорвать морскую блокаду Акко мусульманский корабль, это было однозначно воспринято как предвестие будущего падения города. Хотя исход боя, о котором идет речь, был предрешен изначально: корабль, на котором находилось 650 воинов, был окружен сорока галерами англичан. Капитан судна Якуб, не желая, чтобы все находившиеся на судне оружие, припасы и боевые машины достались врагу, а экипаж попал в плен, велел пробить его днище и отправился на дно вместе со всеми, кто там находился.

И вновь, когда Салах ад-Дину доложили о гибели судна, он воспринял это известие с поразительным внешним хладнокровием, но кто знает, что скрывалось за этой маской?!


Саладин

Щит короля Ричарда Львиное Сердце. Реконструкция


Саладин

Рыцарское вооружение и снаряжение армии короля Ричарда Львиное Сердце:

1–2 — копья; 3–6— рыцарские шлемы; 7 — секира; 8 — боевой топор; 9 — боевой бич; 10–13 — щиты; 14–15 — мечи; 16 — оплечья; 17— шипастая палица; 18 — шлем; 19 — пластинчатый доспех; 20 — фальшон; 21 — шестопер


Правда, в тот же день произошло и другое событие, вдохнувшее в мусульман надежду: им после множества попыток удалось сжечь новую осадную башню франков, состоявшую, если верить Баха ад-Дину, из четырех этажей — каменного, железного, свинцового и деревянного. Христианам удалось подвести эту башню на расстояние чуть более двух метров, и они едва не прорвались внутрь города.

Салах ад-Дин с этого времени решил прибегнуть к тактике согласованных атак: как только крестоносцы бросались на стены Акко, в городе начинали бить в барабаны, извещая о начавшемся штурме, и султан немедленно отправлял в атаку часть своего войска на вражеский лагерь. Предпринятый в первый раз 14 июня такой контрштурм оказался удачным. Мусульманский отряд прорвался через оборонительные сооружения в лагерь врага, и до того, как франки осознали, что происходит и повернули назад, в лагерь, мусульмане успели порушить и разграбить несколько шатров. А заодно и убить тех, кто подвернулся им под руку.

18 июня Салах ад-Дин решил повторить этот маневр, но на этот раз крестоносцы оказались начеку, вернулись в лагерь сразу после того, как мусульмане преодолели траншеи, и завязавшаяся битва уже оказалась в их пользу. Больше того — они перешли в контратаку, и отчаянный бой продолжился уже возле мусульманского лагеря. В какой-то момент стало ясно, что силы сражающихся равны, и бой прекратился.

Воспользовавшись возникшей передышкой, франки выслали из лагеря парламентера, которого принял сын Салах ад-Дина аль-Малик аль-Афдал. Парламентер заявил, что привез султану предложение короля Ричарда о личной встрече. Понимая всю важность этой вести, аль-Афдал направился вместе с гостем к отцу. Но султан неожиданно оказал парламентеру холодный прием, дав понять, что пока для такой встречи время не пришло, а если Ричард хочет вести переговоры, то они вполне могут идти через посредников. Согласно Баха ад-Дину, дословно ответ султана был следующим: «Королям не принято встречаться без достижения предварительных договоренностей. Ибо после того как они побеседуют и явят друг другу знаки взаимного доверия, естественного в подобных обстоятельствах, им будет зазорно воевать друг с другом. Поэтому совершенно необходимо сначала провести предварительные переговоры. И чтобы в качестве посредника между нами выступил надежный толмач, который объяснял бы каждому из нас слова другого. Как только будут проведены предварительные переговоры, встреча состоится, если такова будет воля Аллаха» (Ч. 2. Гл. 105. С. 267).

Таким образом, Салах ад-Дин в очередной раз подчеркнул, насколько важны ему личные отношения, в том числе и с врагом. Возникновение таких отношений невольно накладывало бы на него некие ограничения в действиях против Ричарда, а вот этого он как раз в данный момент и не хотел.

Между тем положение осажденного в Акко гарнизона становилось все хуже. Из присланных ими писем следовало, что их силы на исходе, франки атакуют днем и ночью; они уже смогли проломить в нескольких местах стены, и вокруг проломов защитники города наспех соорудили баррикады из камней. Часть крепостных стен Акко была разрушена баллистами до такой степени, что они стали не выше среднего человеческого роста.

Теперь схватки между всеми участниками этого сражения происходили и в самом деле ежедневно, что прежде всего объяснялось необычайным воинским пылом Ричарда.

23 июня крестоносцы предприняли атаку на северную часть лагеря сарацин, примыкающего к морю. Салах ад-Дин, узнав об этом, немедленно вскочил в седло и повел за собой значительную часть армии. Начавшееся сражение длилось до темноты и не принесло решающего преимущества ни одной из сторон.

На следующий день последовала новая атака франков, и снова бой завершился вничью. Во время этого боя один из мусульман был захвачен в плен, казнен, и его тело было предано огню. Мусульмане тут же в ответ казнили и сожгли одного из своих пленников, показав, что будут действовать по принципу «око за око».

В тот же день произошло еще одно знаменательное событие: двое слуг сестры Ричарда Иоанны, вдовы Вильгельма Сицилийского, будучи тайными мусульманами, перебежали в лагерь своих единоверцев и сообщили Салах ад-Дину, что Ричард внезапно тяжело заболел и, возможно, находится при смерти. Это означало, что, по меньшей мере, на время болезни короля враг может ослабить натиск на город и осажденные получат небольшую передышку.

25 июня в лагерь Салах ад-Дина, наконец, начало прибывать давно ожидаемое подкрепление. Появился отряд из Синджара, за ним — большие отряды из Мосула и Египта. Таким образом, силы двух армий почти сравнялись, и крестоносцы стали утрачивать то численное превосходство, которое приобрели благодаря подходу армии Ричарда. Но вопрос заключался в том, как помочь измотанному, находящемуся буквально на последнем издыхании гарнизону Акко, и вот на него ответа у Салах ад-Дина пока не было. Теперь он и в самом деле предпочитал начать переговоры с Ричардом, но хотел вести их с позиции силы, блефуя и ни в коем случае не показывая, что у него не осталось иного выхода, кроме сдачи города.

Мусульмане тем временем повадились совершать по ночам разбойничьи вылазки в лагерь франков и захватывать пленников. Проникая в кромешной тьме в шатры, они приставляли к горлу спящего кинжал и, показывая знаками, что достаточно одного звука — и ему перережут горло, уводили пленника к себе в лагерь.

В конце июня в ставку Салах ад-Дина снова прибыл тот же парламентер, что и в первый раз, и вновь сообщил, что его король желает встретиться лично с Салах ад-Дином. На этот раз с гонцом говорил брат султана аль-Малик аль-Адиль, и в ходе беседы была достигнута договоренность о том, что Салах ад-Дин и Ричард встретятся на равнине между двумя лагерями — каждый в окружении отряда личной гвардии и каждый со своим переводчиком.

Посланник Ричарда был вполне доволен этим результатом, пообещав, что в самое ближайшее время вернется, чтобы согласовать точное место и время встречи. Однако час проходил за часом, день за днем, а парламентер все медлил с возвращением. Дело было не только в болезни Ричарда (он уже начал выздоравливать, но еще не совсем оправился), но и в том, что само известие о предполагаемой встрече Ричарда с Салах ад-Дином было воспринято многими лидерами крестоносцев в штыки. С их точки зрения, судьба Акко была решена, падение города было делом нескольких дней и говорить с «неверными» о чем-либо уже не имело смысла.

Тем не менее Ричард решил показать, что как главнокомандующий он не потерпит неповиновения, и спустя несколько дней направил к Салах ад-Дину посла со следующим письмом:

«Не верьте слухам, распространяющимся относительно причин отсрочки встречи с моей стороны: лишь я один отвечаю за свои действия, я — хозяин собственных поступков, и никто не может меня принудить. Однако в течение последних нескольких дней я не мог заниматься никакими делами по причине моей болезни; только из-за нее мне пришлось отложить нашу встречу. Согласно обычаю оказавшиеся рядом друг с другом короли обмениваются подарками и дарами. У меня есть дар, достойный того, чтобы его поднесли султану, и я прошу разрешения прислать его» (Ч. 2. Гл. 108. С. 271).

Аль-Адиль ответил на это, что его брат готов принять дар от английского короля при условии, что тот примет от него равноценный подарок, а затем поинтересовался, что именно Ричард собирается прислать в дар Салах ад-Дину.

— Нашим даром могли бы стать великолепные соколы, но сейчас, из-за нехватки пищи, они слабы и неважно выглядят. Вот если бы вы прислали нам несколько кур, которых можно было бы им скормить, то после этого таких птиц было бы не стыдно поднести султану, — ответил посол.

— Так я не понял, кому нужны куры — соколам или чтобы сварить бульон для вашего больного короля?! — не без сарказма ответил аль-Адиль.

— А какой, по-вашему, дар возвеселил бы сердце Салах ад-Дина? — спросил посол, делая вид, что не замечает издевки своего собеседника.

— Не мы пришли к вам, а вы пришли к нам, так что если у вас есть что сказать, то говорите, а если вы хотите сделать дар, то делайте! — ответил Салах ад-Дин.

Прошло еще несколько дней, прежде чем все тот же франкский дипломат снова появился в лагере Салах ад-Дина, и на этот раз с подарком — мусульманином из Египта, попавшим в плен к крестоносцам. Султан оказал почет и освобожденному пленнику, и посланнику, одарив последнего дорогими одеждами.

С тех пор этот дипломат стал часто появляться в лагере, но вопрос о личной встрече Салах ад-Дина и Ричарда больше не поднимался; переговоры велись ни о чем. Вскоре Салах ад-Дин понял, что гость попросту использует эти встречи, чтобы выведать, какие настроения царят в среде сарацин, а заодно и осмотреть саму ставку, чтобы прикинуть, какими силами располагает враг. Но и аль-Адиль извлекал из этих бесед немало полезных сведений, так что «переговоры» было решено продолжить.

Дни мусульманского гарнизона Акко к этому времени и самом деле были уже сочтены.

* * *

2 июля за стенами Акко забили в барабаны, извещая о начавшемся штурме города. Салах ад-Дин в ответ предпринял атаку на позиции врага, снова весь день метался между своими частями, призывая их идти в бой «за ислам», но выставленный Ричардом на валах заслон отбил все их атаки. Салах ад-Дин был настолько захвачен командованием атакой, что в течение всего дня не только не притронулся к еде, но и забыл выпить предписанное ему врачом лекарство.

Наутро он вновь приказал бить в барабаны, оповещая армию о том, что ей снова придется пойти в бой, и в это время ему доставили новое письмо из Акко.

«Мы доведены до такой крайности, что у нас нет иного выхода, как сдать город, — говорилось в нем. — Если завтра, в 8-й день, вы ничего не сделаете для нашего спасения, мы предложим капитуляцию и не будем выдвигать никаких условий, кроме сохранения нам жизни».

Это письмо окончательно выбило Салах ад-Дина из равновесия. На этот раз ему уже не удалось сохранить обычного хладнокровия. Точнее, многие в его окружении заметили, как после прочтения послания кровь отлила от его лица, он побледнел, и ему явно сделалось дурно. Терзающая его тело болезнь, по всей видимости, напомнила о себе в эти мгновения с новой силой, а когда он снова пришел в себя, то стал усиленно молиться, умоляя Аллаха о помощи.

Что ж, он и в самом деле сделал все что мог для сохранения Акко в руках мусульман. Возможно, если бы ему удалось значительно увеличить армию, то ситуацию можно было бы переломить, но Салах ад-Дин понимал, что подкрепления взять больше неоткуда.

Тем не менее на следующий день он снова послал армию в атаку в надежде прорваться в лагерь христиан. И снова оставленная на валах у рвов защита продемонстрировала подлинный героизм. Один из христиан в одиночку удерживал целый участок рва, бросая огромные камни на головы подступающих мусульман. Он продолжал стоять даже после того, как в него вонзились десятки стрел — пока в него не была брошена бутыль с горящей нефтью и он сам не обратился в живой факел. Баха ад-Дин сообщает также, что среди защитников рва была некая «женщина, закутанная в зеленую накидку», которая вела по мусульманам необычайно меткий огонь из лука. В конце концов «снайпершу» удалось сразить, и когда Салах ад-Дину принесли лук, из которого она стреляла, «он был изрядно поражен».

3 июля в результате подкопа рухнула внешняя северная стена Акко и франки кинулись в образовавшийся пролом. В завязавшейся здесь рукопашной схватке крестоносцы потеряли 150 человек убитыми и пленными, в том числе и шесть рыцарей. Какой-то рыцарь крикнул: «Не убивайте меня — и я заставлю франков отступить!», но один из стоявших с ним курдов заколол его, а затем такая же участь постигла и пятерых его товарищей.

На следующий день франки прокричали, что только в обмен на освобождение шести рыцарей они готовы гарантировать жизнь всем защитникам города, но им ответили, что уже слишком поздно. Тем не менее в этот же день командующий обороной Акко Сейф ад-Дин аль-Маштуб, не известив Салах ад-Дина, выехал за стены города с белым флагом и попросил встречи с королем Ричардом.

В беседе с королем Сейф ад-Дин напомнил, что даже в тех случаях, когда мусульмане брали города штурмом, они всегда принимали условия побежденных и в ответ на капитуляцию давали им возможность покинуть город со своим имуществом, и спросил, готов ли Ричард принять капитуляцию Акко на тех же условиях.

— И те, кого вы захватывали, и вы сами — всего лишь мои рабы. Сдайтесь, а потом я решу, как с вами поступить, — якобы ответил на это Ричард.

— Что ж, если таков твой ответ, то мы будем стоять насмерть, и прежде чем каждый из нас умрет, он сразит не меньше пятидесяти ваших воинов, — ответил Сейф ад-Дин и, не кланяясь, вышел из королевского шатра.

Когда в Акко узнали об этом диалоге, в городе началась паника. Все были убеждены, что теперь, ворвавшись в крепость, франки вырежут всех до единого. Это невольно способствовало дезертирству — в ночь на 4 июля группа бойцов гарнизона захватила небольшое судно крестоносцев и добралась до позиций мусульманской армии. Двое предводителей дезертиров понимали, что гнев Салах ад-Дина будет ужасен, и попытались скрыться. Однако один из них вскоре был схвачен и отправлен в зеред-хана — своего рода камеру предварительного заключения, куда помещались преступники перед решением своей участи. Затем, вероятнее всего, он был казнен.

Но хуже всего было то, что случаи неповиновения появились и в армии Салах ад-Дина. Когда 4 июля он отдал приказ взять передовой редут франков и затем забросать землей выкопанный ими перед лагерем ров, пошедшие было в атаку отряды неожиданно повернули назад, обвинив султана в том, что он послал их на верную гибель.

Правда, несколько отрядов курдских эмиров во главе с Кайзамом а-Нажми все же попытались выполнить поставленную им задачу. Они дошли до самых траншей, где Кай-зам воткнул в землю древко своего знамени, вокруг которого и завязалась рукопашная. Но прорваться через редут эта горстка храбрецов не смогла. В тот же день, кстати, прибыли три посланника от Ричарда, попросившие у султана для короля фруктов и льда[80]. Они также сообщили, что на следующий день к Салах ад-Дину для переговоров о заключении мира прибудет сам глава ордена госпитальеров. Салах ад-Дин, крайне озабоченный судьбой Акко, тем не менее радушно принял этих гостей и даже позволил им прогуляться и сделать покупки на раскинувшемся неподалеку от его ставки рынке.

На 5 июля Салах ад-Дин попытался назначить генеральное сражение. Он переслал в Акко письмо с подробным описанием своего плана, согласно которому его армия начнет утром массированную атаку на валы противника с целью прорыва в его лагерь, где и развернется решающая битва. Одновременно гарнизон города должен выйти за его стены и тоже начать бой, чтобы таким образом окружить со всех сторон франков и соединиться в лагере. Однако вечером 4 июля очередной дезертир из Акко перебежал к франкам и рассказал им о намерениях Салах ад-Дина.

В ответ христиане усилили охрану ворот города, сделав внезапную вылазку его защитников невозможной, и таким образом вся затея Салах ад-Дина сорвалась. На следующий день франки начали выстраиваться в боевой порядок напротив мусульманского лагеря, и Салах ад-Дин решил, что они, наконец, собираются дать ему сражение на равнине, и тоже отдал своей армии приказ строиться. Но вместо этого небольшой конный отряд выехал чуть вперед, и глашатай прокричал, что они просят вызвать правителя Сидона аль-Адиля аз-Зейдани для ведения переговоров. С одобрения Салах ад-Дина аз-Зейдани выехал, но через некоторое время стало ясно, что условия Ричарда совершенно неприемлемы.

7 июля один из защитников Акко сумел добраться вплавь до Салах ад-Дина и привез ему письмо от имени своих товарищей.

«Мы поклялись умереть вместе, — говорилось в этом письме. — Мы будем сражаться, пока не умрем, и не сдадим город до тех пор, пока живы. Вы, со своей стороны, должны сделать все, чтобы связать силы врага и не дать ему атаковать нас. Поскольку мы исполнены решимости, то не унизьте себя перед врагом и не покажите себя трусами. Мы приняли свое решение».

Но все это уже были не более чем слова.

В следующие дни к армии Салах ад-Дина подошло еще несколько отрядов. Самым большим из них был отряд туркменов, нанятых одним из эмиров на специально выделенные на это султаном деньги. В эти же дни шли интенсивные переговоры о сдаче города.

Салах ад-Дин предложил сдать Акко и передать христианам все, что в нем было, в обмен на беспрепятственный выпуск населения. Крестоносцы в ответ заявили, что не заключат мир и не примут капитуляции, если им не будут возвращены все приморские города, а всем пленникам-христианам не будет дарована свобода. Тогда к своим прежним условиям, если верить хроникам, Салах ад-Дин прибавил предложение вернуть христианам их главную реликвию — Святой Крест, но и оно было отвергнуто.

Вскоре стало понятно, почему: все эти дни параллельно с Салах ад-Дином крестоносцы вели сепаратные переговоры с гарнизоном Акко, в роли посредника на которых выступил маркиз Конрад Монферратский. Прибывший в ночь на 12 июля из города очередной пловец принес известие, что командование гарнизона, «видя перед собой призрак смерти», заключило мирное соглашение с врагом, согласно которому все имущество города, военные машины, припасы и корабли должны были достаться франкам. Кроме того, они дали за Салах ад-Дина обещание, что тот вернет христианам Святой Крест, выпустит на свободу тысячу знатных и полторы тысячи незнатных пленных христиан и вдобавок выплатит 200 тысяч динаров выкупа командованию франкской армии и четыре тысячи динаров маркизу за его посреднические услуги. Как только все эти условия будут выполнены, мусульмане со своими женами и детьми смогут покинуть город, а до того будут считаться пленниками.

Салах ад-Дина после получения этого письма раздирали противоречивые чувства. Как правитель государства и главнокомандующий он понимал, что осажденные перешли все границы, заключая договор с врагом за его спиной и к тому же давая от его имени подобные обещания. Следуя жестокой логике войны, он мог бы после этого бросить гарнизон Акко на произвол судьбы: дескать, вы заключили договор без меня и меня он не касается — выполняйте его как знаете. Но поступи он именно так, он не был бы тем Салах ад-Дином, которого мы знаем.

Нет, к гневу у него примешивалось чувство вины за то, что жители Акко оказались в таком ужасном положении, а также чувство ответственности за их судьбы, ведь они были его подданными и — может быть, самое главное — единоверцами. Бросить тысячи мусульман на произвол судьбы, оставить их в руках неверных Салах ад-Дин не мог по определению.

Но сумма 200 тысяч динаров была огромной. Долгая осада Акко не только вымотала его армию, но и опустошила казну, и взять такие деньги Салах ад-Дину было просто неоткуда. Для этого надо было не просто скрести по сусекам, но и повышать налоги на жителей Сирии и Египта, а этого он не хотел. Словом, деньги были камнем преткновения, и надо было думать, откуда их взять.

Вечером султан собрал военный совет, на котором зачитал письмо из Акко и спросил эмиров, как ему следует поступить. В сущности, выходов было два — объявить договор недействительным и пойти на прорыв либо признать его. И в ту же ночь он отправил пловца обратно с письмом, в котором выражал свое неодобрение условиям, однако из подтекста следовало, что он их принимает.

Но дело заключалось еще и в том, что договор с осажденными был заключен не только за спиной Салах ад-Дина, но и за спиной Ричарда. 11 июля, когда Ричарду доложили об этом, он пришел в бешенство и приказал начать штурм.

Всем было ясно, что на этот раз речь и в самом деле идет о последнем штурме. На берегу моря была построена специальная трибуна, с которой священники и дамы могли следить за происходящим. Среди стоявших на трибуне дам, махавших пришитыми к рукавам платьев платками с геральдическими цветами их рыцарей, находилась и супруга Ричарда королева Беренгария со своими фрейлинами.

В пятницу 12 июля 1191 года до лагеря мусульман донеслись восторженные крики из Акко. Еще через какое-то время над стенами города взмыли кресты и штандарты командиров крестоносной армии, а затем знамена Салах ад-Дина были сброшены с башен и с минарета пятничной мечети.

После более чем двадцати месяцев осады Акко пал.

* * *

Весь день 12 июля Салах ад-Дин пребывал в крайне мрачном расположении духа и молча сидел в своем шатре, не притрагиваясь к еде и питью. Впрочем, траурное настроение было не только у него, но и у всей армии.

Вечером султан, наконец, вышел из шатра и велел сворачивать лагерь и перевозить вещи к Шфараму — больше находиться рядом с Акко смысла не было, и следовало подумать о том, что делать дальше. Но свернуть столь огромный, размером с город, лагерь в одночасье было, разумеется, невозможно. На это требовалось как минимум несколько дней, а то и неделя. Все это время Салах ад-Дин продолжал стоять у стен Акко, и 13 июля из него вышли три парламентера, чтобы обсудить дальнейшие взаимоотношения сторон. Салах ад-Дин принял их с полагающимися почестями, оставил на ночь, а утром парламентеры направились в Дамаск, чтобы уточнить список пленных, которые должны были быть освобождены в рамках достигнутого соглашения.

Одновременно Салах ад-Дин направил в Акко своего представителя, который должен был оговорить детали договора, и в первую очередь вопрос о сроках его выполнения. В эти же дни, когда все еще продолжалась ликвидация лагеря, крестоносцы попытались напасть на охранявшие отход отряды мусульман — возможно, в надежде пограбить увозимое теми имущество. Однако Салах ад-Дин лично возглавил подкрепление, пришедшее на помощь этим отрядам, и обратил врага в бегство. Под напором его конницы христиане были вынуждены отступить, оставив на поле боя около пятидесяти убитых.

Тем временем за стенами Акко происходили поистине драматические события. В сущности, они начались сразу после взятия города, когда Ричард велел скинуть флаг герцога Леопольда Австрийского с занятого тем здания, так как этот дом приглянулся ему для своей ставки. Дальше между всеми командующими крестоносной армией начались споры по поводу дележа добычи и будущего Иерусалимского королевства. Отношения между Ричардом Английским и Филиппом Августом Французским напряглись до предела, и дело дошло до того, что Филипп Август, ссылаясь на болезнь, засобирался на родину. Ричард, вначале противившийся этому из опасения, что, вернувшись, французский монарх попытается захватить его владения, дал свое согласие при условии клятвы Филиппа на святых реликвиях, что «тот не нападет на его (Ричарда. — Д. X.) земли и не будет ему вредить, пока тот (опять же Ричард. —Д.Х.) находится в паломничестве, и что, как только он (снова Ричард. — Д. X.) вернется, король Франции не причинит ему вреда и не начнет войну без предупреждения как минимум за сорок дней»[81].

29 июля 1191 года Филипп дал такую клятву и в августе отбыл в Европу, предварительно заехав в Тир, где передал Конраду Монферратскому своих пленных, среди которых был и правитель Акко Каракуш Баха ад-Дин. Вместе с тем в Акко остался герцог Бургундский вместе с находившимися под его командованием 650 французскими рыцарями и 1300 оруженосцами.

Незадолго до отъезда Филиппа, 27–28 июля, было достигнуто соглашение по вопросу о том, кто будет править Иерусалимским королевством. Ги де Лузиньян (которого поддерживал Ричард) объявлялся пожизненным королем, а Конрад Монферратский (на которого делал ставку Филипп Август) его наследником и получал в свое правление Тир, Сидон и Бейрут.

Яффа, которой владел Ги перед восшествием на престол, после его смерти переходила к его брату Жоффруа. Чтобы избежать любых последующих претензий, было решено, что если Конрад и его жена Изабелла умрут бездетными, королевство перейдет к Ричарду.

Узнав об отбытии Филиппа Августа, Салах ад-Дин направил в Тир гонца с множеством благовоний и дорогих одежд в качестве своего прощального дара — вновь продемонстрировав умение уважать врага и делать красивые жесты в его адрес.

Но вот по поводу дальнейших событий существует множество версий и трактовок, и прежде чем мы расскажем о том, как случившееся виделось с позиций Салах ад-Дина и его окружения, предоставим слово современным историкам.


Саладин

Осада Акры. Миниатюра. 1189–1191 гг. 


Саладин

Филипп Август и Ричард Львиное Сердце получают ключи от Акры. Миниатюра. XIV в. Париж, Национальная библиотека Франции


«Ясно, что это соглашение (о порядке правления Иерусалимским королевством. — П. Л.) было временным, — пишет Жан Ришар, — но зато позволяло избегнуть раскола между двумя партиями и урегулировать ситуацию перед отъездом Филиппа Августа. Благодаря этому стало возможно продолжать Крестовый поход, который многие месяцы сохранял вид куртуазных отношений между врагами, но затем мгновенно превратился в безжалостную священную войну: дело в том, что недовольный медлительностью, с которой Саладин выполнял условия капитуляции Акры (хотя пленников и Святой Крест привезли в мусульманский лагерь), английский король потерял терпение и 20 августа 1191 г. приказал перебить 2700 пленных, взятых в Акре, пощадив только тех, кто был в состоянии заплатить выкуп и находился в его части добычи; раздел добычи вызвал разногласия, поскольку «французы», более многочисленные, пришли в возмущение, получив только половину захваченного. Этот непростительное деяние прервало все отношения между христианским и мусульманским лагерями; в кампании 1191–1192 гг. Саладин отомстил, приказав казнить всех пленных франков»[82].

А вот как трактует происшедшее Д. Э. Харитонович:

«Саладин не торопился выполнять обещанное и делал это, по мнению большинства историков, совершенно сознательно, хотя вроде бы, по словам арабских летописцев, какие-то деньги на выкуп он собирал, но весьма медленно. Защитник Веры хорошо знал бешеный нрав Ричарда. Разъяренный задержками английский король приказал 20 августа казнить безоружных мусульманских заложников (разные источники называют разное число — от двух до трех тысяч).

Арабский историк Баха ад-Дин описывает это так: «Они привели мусульманских пленников, которых Аллах приговорил к страданиям в этот день. Их было три тысячи, они были связаны. Франки бросились на них как один и безжалостно убили мечами и копьями… Глубокая скорбь охватила мусульман, и начиная с этого дня они всех захваченных врагов уничтожали, если речь не шла о каком-либо именитом человеке (видимо, потому, что с него можно было взять большой выкуп) или о силаче, способном работать. Было названо много причин, объясняющих это убийство; одной из них было то, что их убили, дабы отомстить за ранее убитых пленников. Другой причиной было то, что король Англии решил захватить Аскалон и не хотел оставлять у себя за спиной этих людей. Одному Аллаху известна правда!»

Баха ад-Дину вторит другой прославленный летописец и биограф Саладина Имад ад-Дин аль-Исфахани: «Мы видели, как они умирали обнаженными на берегу. Нет сомнения, что Аллах их принял, одел в шелковые одежды и направил в обитель вечного счастья».

У Ричарда были и защитники. Нет ничего удивительного в том, что это деяние Ричарда оправдывает Амбруаз Паре (1510–1590): «Чтобы сбить спесь, чтобы унизить их закон и чтобы отомстить за христианство, он приказал вывести за город 2700 человек, которых приговорили к смерти. Так были отмщены те, кто пал под их ударами и стрелами их арбалетов».

Гораздо более странное впечатление производит апология данного действия современным отечественным историком А. В. Грановским, чье умозаключение цитирует Д. Э. Харитонович:

«Этот поступок Ричарда многие современные историки считают варварским, лишенным смысла, совершенным под влиянием приступа ярости.

А как в этой ситуации можно было поступить иначе? Оставить пленных под охраной в Акре? — У Ричарда не было лишнего продовольствия и людей для охраны.

Отпустить без выкупа? — Помимо того что они немедленно присоединились бы к Салах ад-Дину, гуманность этого поступка не была бы оценена. Султан увидел бы в нем проявление слабости, что помешало бы последующим переговорам. Продать в рабство, как рекомендовал один мусульманский хронист? — В отличие от Салах ад-Дина у Ричарда не было рынка рабов.

Можно предположить, что помимо объективных причин со стороны Ричарда казнь была предостережением Салах ад-Дину в отношении будущего и сознательным нарушением данного Конрадом обещания сохранить пленным жизнь».

Знаешь, любезный читатель, мне эта защитительная речь нашего современника и соотечественника не нравится. Это, скорее, обвинительный акт против английского короля. Одно дело зверство, совершенное в состоянии бешенства, когда человек не контролирует себя (современные историки вообще говорят о повышенной эмоциональности людей Средневековья). Совсем другое — хладнокровное убийство из рациональных соображений, да еще и из желания сделать неприятность номинальному королю Иерусалимскому Конраду Монферратскому (Ричард, как мы помним, поддерживал его соперника) и выставить его обманщиком»[83].

Цитировать можно еще долго, но суть от этого не поменяется: почти все историки, в том числе и хорошо знакомые с исламскими источниками, но не являющиеся мусульманами, схожи в своих оценках резни, устроенной Ричардом, получившим за это злодеяние прозвище Львиное Сердце.

Все они (включая и тех, кто ищет какие-то оправдания этому поступку) осуждают поистине звериную жестокость английского монарха, но при этом возлагают долю вины за случившееся на Салах ад-Дина: дескать, он намеренно затянул выплату выкупа, хотя знал, что именно этим все кончится. Есть и еще одна версия: таким образом Салах ад-Дин, дескать, покарал жителей Акко за заключенный без его согласия договор.

Даже обычно такой проницательный и чуткий И. В. Можейко видит в поведении Салах ад-Дина некий зловещий тайный расчет.

«Салах ад-Дин доказывал другим мусульманским государям, что крестоносцы — беспощадные звери, не знающие чести. Избиение пленных это доказало, — пишет Можейко. — Оно испугало тех эмиров, которые за два года уверились в том, что крестоносцы не опасны. По призыву багдадского халифа государи мусульманского мира начали присылать Салах ад-Дину подкрепления и деньги.

Вторым следствием избиения была гибель большинства христианских пленников, захваченных мусульманами. Произошли погромы среди христиан в мусульманских городах и деревнях»[84].

И все же в данном случае автор этой книги склонен куда больше доверять мусульманским авторам, излагающим совершенно иную версию этих событий.

Во-первых, потому, что такой дьявольский расчет на то, что Ричард, не дождавшись денег, казнит пленников, никак не совмещается с основными чертами личности Салах ад-Дина. Как человек, умеющий сострадать чужому горю; как правитель, всегда ценивший жизни своих подданных и солдат, Салах ад-Дин попросту не мог предать защитников Акко на смерть. Как истово верующий мусульманин он не мог этого сделать, ибо знал, что Аллах никогда не простит ему этого на Своем суде.

Во-вторых, как уже было сказано, у него и в самом деле не было изначально даже десятой части требуемой суммы, и ее следовало как-то изыскать. Да и собрать всех 2500 требуемых христианами пленников, разбросанных от Евфрата до Нила, тоже было не так-то просто.

Поэтому в течение нескольких недель между мусульманами и крестоносцами шли напряженные переговоры — как о порядке выполнения условий договора о капитуляции Акко, так и о достижении долгосрочного перемирия. Салах ад-Дин честно известил Ричарда, что требуемой суммы у него нет, и предложил разбить ее выплату на три ежемесячных платежа, то есть увеличить отведенный ему срок до трех месяцев, и Ричард вроде бы это предложение принял.

Что интересно, поначалу Салах ад-Дин обратился с просьбой стать посредниками на этих переговорах… к тамплиерам. «Поступок поразительный, — пишет Марион Мельвиль, — ибо прошло лишь четыре года после уничтожения монастыря при Хатгине. Но отношения тамплиеров с исламом покоились на сочетании жестокости и симпатии, что даже их современники никогда не могли понять до конца. Однако Роберт де Сабле и его совет должны были почувствовать, что для ордена Храма было бы неуместно вмешиваться в эти переговоры. Они ответили Саладину: «У вас слово и пощада — довольствуйтесь этим!» Если верить Ибн Алатиру, они даже предупредили Саладина не доверяться…»[85].

К моменту, когда надо было делать первый платеж, Салах ад-Дин сумел собрать 100 тысяч динаров и приготовил для передачи Святой Крест. Единственная заминка вышла со сбором необходимого числа пленников для обмена, но и эту проблему султан собирался решить.

Но когда в назначенный день франки прибыли за получением того, что им причиталось, Салах ад-Дин заявил, что взамен первой выплаты он хочет получить треть пленников-мусульман. Либо, добавил он, христиане должны оставить заложников — в качестве гарантии, что после того, как он с ними окончательно рассчитается, они выполнят свои обязательства и освободят жителей Акко.

В ответ посланцы Ричарда заявили, что не сделают ни того ни другого. Они требуют выдать им деньги, часть пленников и Святой Крест, а взамен готовы принести торжественную клятву, что все данные ему обещания будут выполнены.

Но, как уже наверняка догадался читатель, на примере Бальяна, Ги де Лузиньяна и Жоффруа де Рид фора Салах ад-Дин хорошо знал, чего на самом деле стоит рыцарское слово. У него были основания не доверять подобным клятвам и требовать гарантий, а потому он ответил отказом.

При этом Салах ад-Дин все же рассчитывал, что Ричард будет выполнять условия договора, по которым, напомним, в случае неуплаты выкупа мусульмане должны были просто остаться на положении пленников.

Но когда Ричарду сообщили о требованиях Салах ад-Дина, у него, как утверждают некие историки, начался один из весьма характерных для него приступов бешеной ярости, во время которых он переставал владеть собой и был способен на любые, самые безумные поступки. Он немедленно собрал совет и, несмотря на возражения многих баронов, провел на нем решение казнить (за исключением самых богатых и родовитых) всех находившихся в его руках пленных, захваченных в Акко.

На следующий день свыше 2700 жителей Акко связали и вывели на равнину перед городом — на место, которое было достаточно удалено от авангарда стоявшей относительно неподалеку мусульманской армии и в то же время хорошо просматривалось из лагеря мусульман. Здесь же он велел заранее поставить свой шатер — чтобы лично наблюдать и руководить предстоящей бойней.

Наконец пленники были собраны, армия выстроилась напротив них, и Ричард отдал приказ перебить и обезглавить всех мечами. Однако эта задача оказалась его воинам не по силам. Причем вовсе не потому, что они отказывались быть карателями: просто мечи застревали в телах, и пленники нередко валили вместе с собой палачей на землю. Тогда Ричард отдал приказ рыцарям и сержантам сесть на коней и, опустив копья, пойти на толпу.

Когда до мусульман дошло, что происходит перед стенами Акко, они немедленно доложили об этом Салах ад-Дину, и тот немедленно выслал на место резни несколько отрядов. Но когда они подоспели, все пленники были уже мертвы. Между армией Салах ад-Дина и франками начался многочасовой бой, обернувшийся для обеих сторон немалыми потерями.

Но обратим внимание: Салах ад-Дин не тронул ни одного из приготовленных к выдаче христианских пленников, а просто отослал их обратно. Резня в Акко избавила его от необходимости передать собранные деньги Ричарду, и теперь он мог пустить их на свою армию.

Мнение эмиров после случившегося было однозначным: пленных больше не брать; любой христианин, который попадет живым в их руки, отныне должен быть обезглавлен в качестве мести за казнь жителей Акко.

* * *

Внимательного читателя, разумеется, заинтриговал вопрос: что стало со Святым Животворящим Крестом, который, по условиям договора о капитуляции Акко, они должны были выдать крестоносцам, но после кровавой выходки Ричарда так, разумеется, и не выдали?

Скажем сразу: никаких доказательств того, что в руках крестоносцев и в самом деле оказалась часть (именно часть, а не весь крест!) того самого креста, на котором был распят Иисус Христос, нет. Но христианский мир верил, что это именно тот самый крест, и этого уже было достаточно.

Как уже рассказывалось на страницах этой книги, Ги де Лузиньян и Жоффруа де Ридфор взяли с собой эту святую реликвию в поход летом 1187 года; манипулировали ею, чтобы убедить в необходимости идти на Тверию, и в итоге потеряли ее в битве при Хатгине.

Согласно одной из легенд, часть Святого Креста во время этой битвы была зарыта в землю неким тамплиером, который божился, что может указать это место. Однако все попытки разыскать Крест по следам этой легенды закончились безуспешно.

Большинство историков доверяют исламским и христианским источникам, утверждающим, что Святой Крест был захвачен во время Хаттинского сражения воинами племянника Салах ад-Дина Таки ад-Дина. Более того, Баха ад-Дин утверждает, что лично видел эту реликвию, и когда парламентарии от Ричарда прибыли в мусульманский лагерь для начала первого раунда переговоров, они потребовали показать им Святой Крест — чтобы удостовериться, что он и в самом деле находится в руках мусульман.

«Крест был им показан, — сообщает Баха ад-Дин, — и когда они его увидели, то проявили глубочайшее благолепие, простершись перед ним на земле так, что их лица уткнулись в пыль, и раболепно кланяясь ему» (Ч. 2. Гл. 115. С. 285).

После злодеяния Ричарда крест был отправлен в некую мусульманскую сокровищницу, вероятнее всего, в Каир, и на все предложения как со стороны Рима, так и со стороны Византии его выкупить последовал отказ.

А. В. Владимирский делает из этого вывод, что Святого Креста у мусульман вообще не было. Но какой смысл им было обещать христианам его вернуть, причем неоднократно? И зачем Баха ад-Дину надо было придумывать весьма правдоподобную сцену поклонения кресту христианской делегации?..

* * *

И все же главный вопрос, от которого никуда не уйти, состоит в том, почему Салах ад-Дин вообще дал крестоносцам высадиться у Акко и затем попросту не уничтожил их. Ведь как минимум до осени 1190 года у него такая возможность была, причем неоднократно. Что ему стоило в буквальном смысле слова раздавить того же Ги де Лузиньяна с его горсткой бойцов в октябре 1189 года?

Да и потом у него не раз было ощутимое численное преимущество над противником. Казалось, запри он крестоносцев в их лагере, как крысу в бочке, возведи вокруг этого лагеря те же баллисты, которые не раз возводил вокруг осаждаемых им городов; начни забрасывать христиан камнями или, того хуже, горшками с «напалмом Средневековья», и участь собравшейся вокруг Акко крестоносной армии была бы решена.

Но нет — Салах ад-Дин явно избегал каких-либо решительных шагов, чтобы снять осаду Акко. Более того — он разрешал противнику бывать в лагере мусульман, делать покупки в разбитых вокруг него лавках и, как уже рассказывалось, позволял своим эмирам пировать с врагами.

Большинство историков вообще не задаются этим вопросом или всерьез утверждают, что все дело в мощи и мужестве того христианского воинства, которое собралось под Акко.

Но правильный ответ, видимо, заключается в том, что… именно так все было Салах ад-Дином задумано изначально.

Целью Третьего крестового похода, как известно, было объявлено возвращение в руки христиан Иерусалима. Но для скорейшего достижения этой цели нужно было высаживаться не под Акко, а в районе Яффо.

Ги де Лузиньян осадил именно Акко исключительно потому, что географически она была ближе к Тиру и Триполи, откуда он в случае чего мог ожидать помощи. Но совершив эту стратегическую ошибку, он невольно притянул к Акко все силы Крестового похода.

Допустим, Салах ад-Дин и в самом деле разбил бы Ги де Лузиньяна и первые подошедшие к нему отряды из Европы осенью — зимой 1189 года. К чему бы это привело? Крестоносцы продолжали бы вновь и вновь прибывать из-за моря и наверняка выбрали бы другой, куда более удобный плацдарм для похода — вероятнее всего, тот же Яффо. В последнем случае они бы уже через неделю могли стоять под стенами Иерусалима, и дальнейший ход событий стал бы непредсказуем. А так вся эта немалая армия буквально увязла возле Акко на долгие 22 месяца. Когда же им, наконец, удалось взять Акко, и их силы, и боевой пыл были уже не те. Таким образом, Крестовый поход по существу захлебнулся у Акко.

Не исключено, что Салах ад-Дин и в самом деле не желал сдачи города и уж точно не желал гибели его гарнизона, так что после прибытия Филиппа Августа и Ричарда события приняли тот поворот, которого он не ожидал. Но в любом случае со стратегической точки зрения он переиграл крестоносцев.

На протяжении всего времени осады Акко Сирия, Египет и Палестина в целом продолжали жить мирной жизнью, война шла «где-то там», на крохотном клочке земли у моря, и это уже само по себе было немало для того беспокойного времени. Кроме того — и Салах ад-Дин не раз повторял это перед своими приближенными: что бы ни происходило, мусульмане находятся у себя дома, а для пришельцев из Европы это всего лишь военная экспедиция, которая рано или поздно должна закончиться. И рано или поздно должно было сказаться то, что они слишком далеко оторвались от родины.

Поэтому, в каком бы мрачном настроении ни был Салах ад-Дин после сдачи Акко и массового убийства его жителей, у него оставалось немало поводов для оптимизма, и сдача Акко отнюдь не воспринималась им как глобальная катастрофа и поражение.

Аналогичной версии этих событий придерживался и И. В. Можейко, о проницательности которого мы уже упоминали.

«Усилия враждующих сторон в течение последовавших двух лет были прикованы к Акке. Именно там решалась судьба Крестового похода. По крайней мере, так всем казалось. Но на самом деле обладание Акко ничего не решало, и в конечном счете такая схема войны была на руку Салах ад-Дину, потому что Крестовый поход, упершись в стены Акко, лишился размаха. Пока силы крестоносцев были прикованы к одной крепости, Иерусалим и другие города, завоеванные Салах ад-Дином, находились в безопасности. Вероятно, будь у крестоносцев единое командование и разумный стратегический план, они, пользуясь перевесом в силах, могли бы добиться куда большего. На деле же получилась мясорубка, в которой были постепенно перемолоты лучшие рыцарские войска Европы»[86], — констатирует Можейко.

Ричард, похоже, и сам понимал, что, получив Акко, он отнюдь не выиграл войну. Может, его вспышка ярости отчасти объяснялась и этим.

Но он все еще надеялся победить Салах ад-Дина. Однако для этого надо было продвигаться дальше, на юг, не обращая внимания на жару и другие трудности. И Ричард дал приказ своей армии выступать.

Крестовый поход, по сути дела, завершился. Теперь это была уже личная война Ричарда Львиное Сердце против Юсуфа ибн Айюба Салах ад-Дина.

Глава шестнадцатая

ВРАГ МОЙ, ДРУГ МОЙ

Итак, 22 августа 1191 года, наспех укрепив стены Акко, Ричард двинулся от нее вдоль побережья с частью своей армии, а другую часть посадил на корабли, которые также шли вдоль берега моря вровень с сухопутными силами, чтобы быть готовыми в любой момент прийти к ним на подмогу. Некоторые исследователи утверждают, что у Ричарда не было никакого конкретного плана; он, дескать, двигался, поскольку понимал, что если будет стоять и бездействовать, то окончательно потеряет армию. Но это, безусловно, не так. Каким бы неважнецким стратегом ни был Ричард, он понимал, что ключом к Иерусалиму является Яффо, и именно его захват обозначил как первую важную цель похода. По дороге ему предстояло пройти через Хайфу, Капернаум (Кфар-Нахум), Марлу, Эль-Малаху, Кейсарию и — уже совсем на подходе к Яффо — Арсуф.

Помня уроки Хаттина, стремясь предотвратить нехватку воды и тепловые удары, Ричард велел армии продвигаться только в утренние часы, до наступления пика жары и делая частые остановки около источников воды. Флот крестоносцев старался сохранять тесный контакт с сухопутными силами и обеспечивал их поставками воды и пищи, а также при необходимости принимал на борт раненых и больных.

Крестоносцы шли колоннами, по сто рыцарей в каждой, с пехотой и арбалетчиками во внешнем оцеплении, и каждая из этих колонн в любой момент готова была ощетиниться копьями и дать бой противнику.

Салах ад-Дин решил, как обычно, не спешить, а идти параллельно Ричарду, на расстоянии всего в четырех-пяти километрах от его армии, дожидаясь подкреплений и подходящего момента, чтобы дать бой, и, по возможности, изматывая франков налетами конницы и обстрелами из луков.

Приказ совершить первый налет он отдал 25 августа, когда франки сделали привал у речки Кишон, близ Хайфы. Завязался жаркий бой, в ходе которого сын султана аль-Малик аль-Афдал прислал вестового, чтобы сообщить, что ему удалось взять в кольцо большой вражеский отряд, и если ему пришлют подкрепление, то отряд можно будет перебить или взять в плен. Воодушевленный этим известием Салах ад-Дин вскочил на коня и сам во главе нескольких сотен всадников поспешил на помощь сыну. Но по дороге они встретили командовавшего этим боем аль-Малика аль-Адиля, и тот рассказал, что франки прорвали окружение и соединились со своими основными силами. Кроме того, следовало учитывать, что на расстоянии в несколько десятков метров, с которых мусульманские лучники обстреливали противника, их стрелы были не в состоянии пробить их кольчуги и надетые под ними куртки из войлока, так что христиане почти не несли потерь от этих обстрелов, а вот их арбалеты поражали мусульманских всадников насмерть. Салах ад-Дин согласился с братом, что если продолжать схватку, то его армия лишь понесет ненужные потери, истратит зря стрелы и к тому же вымотает себя и лошадей, оказавшись неготовой к решающей битве.

Оставалось продолжать движение, внимательно следя с помощью регулярно высылаемых разведчиков за передвижением крестоносцев и всем, что происходит в их стане на привалах. Во время привалов Салах ад-Дин по своему обыкновению находился в таком же неприхотливом шатре, как и все остальные воины, и до глубокой ночи принимал просителей — как эмиров, так и простых воинов. Просителей было множество, и почти все они жаловались, что в ходе блокады и отступления от Акко потеряли коней или какое-либо другое ценное имущество, и, в зависимости от стоимости потери, Салах ад-Дин выплачивал им компенсации в размере от 100 до 150 динаров. Благо, как уже было сказано, деньги у него теперь были.

Время от времени он сам выезжал на разведку, пытаясь выбрать место для будущего сражения, но так и не находя ничего подходящего.

27 августа авангард Салах ад-Дина взял двух первых пленных, и султан, все еще пребывавший в ярости после резни в Акко, не колеблясь отдал приказ немедленно их обезглавить. Такая же участь постигла и двух следующих пленных, а спустя несколько часов к нему привели еще одного пленного, одежда которого выдавала в нем знатного рыцаря. Салах ад-Дин велел вызвать переводчика и стал допрашивать пленника о том, какова численность армии Ричарда, сколько людей и лошадей они потеряли во время предыдущего налета и насколько велики их запасы провианта, — у самого Салах ад-Дина они были на исходе. Наконец, получив ответы на эти вопросы, он велел обезглавить пленника, но запретил рубить на куски его тело — что, очевидно, было проделано с четырьмя другими несчастными.

Поняв по тону султана, что тот решил его участь, рыцарь спросил переводчика, что именно сказал султан, а услышав ответ, переменился в лице и заявил, что мог бы дать за свою жизнь одного из захваченных в Акко мусульман.

— Но это должен быть эмир, — заметил в ответ Салах ад-Дин.

— Нет, эмира вместо себя я освободить не могу, — покачал головой пленник.

— Но вы не можете рассчитывать на жизнь после того, что сделали в Акко! — холодно сказал Салах ад-Дин.

— Это было ужасное зверство! — согласился рыцарь. — Но это решение было принято единолично королем Ричардом, и он же приказал осуществить его. Я, как и многие мои братья-христиане, был против этого, и мы осуждаем то, что произошло.

Эти ответы, произносимые со страхом и достоинством одновременно, а также молодость и красота пленника пробудили милосердие Салах ад-Дина. Он велел заковать его в цепи и отвести в шатер, а сам, помолившись, выехал на очередной осмотр местности.

Но, по всей видимости, во время рекогносцировки аль-Адиль убедил брата, что после убийства мусульман Акко любое милосердие по отношению к франкам является преступлением по отношению к памяти павших, и, вернувшись, Салах ад-Дин велел казнить и этого рыцаря. В последующие два дня были казнены еще 19 пленных, в том числе и одна женщина.

Тем временем 31 августа армия Ричарда вступила в Кейсарию. В течение нескольких часов Салах ад-Дин совещался с аль-Адилем, как действовать дальше, а на следующий день дал приказ идти в атаку.

Но до непосредственной схватки дело не дошло. Две армии стояли одна против другой, осыпая друг друга стрелами, но как уже отмечалось, они не причиняли крестоносцам особого вреда. Впереди Ричард выставил ощетинившуюся копьями пехоту, за которой стояли лучники и арбалетчики, а также рыцари, готовые по приказу вступить в бой. Кроме того, Ричард разделил свою пехоту на две части, и пока одна держала строй, другая отдыхала на берегу моря, чтобы в свой час заступить на смену.

Выманить рыцарей в открытое поле не удалось, и франки, соблюдая все необходимые меры предосторожности, двинулись вдоль берега дальше. Салах ад-Дин решил на следующий день повторить попытку, сам возглавил наступление, и на этот раз дело дошло до рукопашной и конных поединков. Но вновь никакого преимущества мусульманам добиться не удалось, и после полудня, когда началась все еще продолжающаяся в сентябре в этих местах невыносимая жара, султан дал приказ отступать.

Две армии снова разошлись и снова продолжили свой путь, чтобы 5 сентября опять встретиться в лесу под Арсуфом.

* * *

До 7 сентября, когда грянула битва при Арсуфе, произошло несколько важных событий.

3 сентября схлестнулись два отряда, высланных на разведку, — франков и мусульман. В ходе боя к крестоносцам подошло подкрепление, и мусульмане начали отступать, уводя с собой трех захваченных в плен «языков».

Представ перед Салах ад-Дином, пленники рассказали, что несколько дней назад к Ричарду явились два бедуина, утверждавшие, что мусульманская армия очень мала и он без труда ее одолеет. Когда Ричард после недавних схваток понял, что его обманули, он велел казнить этих бедуинов.

На следующий день парламентер от франков подъехал к авангарду мусульманской армии и передал, что Ричард хочет избежать ненужного кровопролития и начать переговоры о возможном мире. В качестве наиболее желательного партнера для таких переговоров король назвал аль-Малика аль-Адиля. С разрешения брата аль-Адиль отправился во вражеский стан и к вечеру привез послание от Ричарда, которое в изложении Баха ад-Дина звучало следующим образом: «Война между нами продолжается длительное время, обе стороны потеряли в ней много отважных воинов. Сами мы пришли лишь для того, чтобы помочь франкам в прибрежных районах; заключите с ними мир, и пусть обе армии вернутся в свои страны» (Ч. 2. Гл. 119. С. 301).

Но Салах ад-Дин как раз в то время меньше всего был настроен на то, чтобы заключать мир. Тем не менее он велел аль-Адилю продолжить переговоры и затягивать их как можно дольше — до тех пор, пока к нему не подойдут отряды туркменских наемников.

Но Ричард, видимо, разгадал эту уловку. Когда аль-Адиль попросил его назвать условия, на которых английский король готов заключить договор, тот, по сути дела, повторил давнее требование Фридриха Барбароссы. «Вы должны вернуть все наши территории и уйти в свои земли!» — сказал Ричард.

Аль-Адиль в ответ вспылил, произошла короткая словесная перепалка, после которой брат султана вернулся в свой лагерь.

Сражение стало неизбежным.

* * *

Историки расходятся во мнениях о численности армий Ричарда и Салах ад-Дина в битве при Арсуфе. Во всяком случае, тем источникам, которые утверждают, что в сражении с обеих сторон участвовали сотни тысяч человек, доверять не стоит — речь идет о явном преувеличении.

По реалистичным оценкам, общая численность крестоносной армии составляла порядка 20 тысяч человек, численность мусульман — 25–30 тысяч. Некоторые историки увеличивают эти цифры вдвое: порядка 40 тысяч у Ричарда и 50 тысяч у Салах ад-Дина. Но, как бы то ни было, все сходятся во мнении, что у сарацин в этой битве было численное преимущество над франками, и султан пытался его использовать.

7 сентября крестоносцы все той же колонной в полной боевой готовности двинулись к Арсуфу по равнине, зажатой между морем и лесистыми холмами.

В авангарде шли тамплиеры, арьегард составляли госпитальеры. Обозы и объединенная армия англичан, французов, датчан, венгров и других участников похода находились в центре. Со стороны моря их охраняли корабли, так что отсюда ничего не угрожало, и потому повозки с провизией, военными машинами и всем прочим двигались вдоль берега. Рядом с конными рыцарями по краю колонны шли пехотинцы и арбалетчики, а также ехала легкая конница из туркополов.

Салах ад-Дин отдал приказ начать атаку около девяти часов утра, когда, как ему показалось, франки оказались в самом уязвимом для себя месте. Более двух тысяч мусульманских лучников одновременно выпустили град стрел и дротиков в сторону противника, но от этого обстрела пострадали в основном лошади, а не люди, так что некоторым рыцарям пришлось спешиться. Затем под бой барабанов и звуки труб Салах ад-Дин лично повел половину своей армии в атаку, оставив другую половину на месте, чтобы она могла прикрыть первую в случае отступления.

Основной удар он направил на центр и арьегард франков, рассчитывая за счет численного преимущества разделить их армию на части и разобраться затем с каждой по отдельности.

Но Ричард разгадал этот замысел. Оценив все недостатки своей диспозиции, он велел армии продвигаться вперед, на более удобную позицию, одновременно любой ценой удерживать строй и не дать вклиниться в него сарацинам.

«Султан переезжал от правого фланга к левому, вдохновляя воинов сражаться за веру, — пишет Баха ад-Дин. — Я несколько раз видел его, сопровождаемого всего двумя юношами, каждый из которых вел в поводу коня; я встречал и его брата, который обходился такой же малой свитой, и оба они видели, как вражеские стрелы ложатся слева и справа от них. Благодаря действиям мусульман продвижение врага все больше замедлялось, и мусульмане тешили себя надеждой на легкую победу, когда первые ряды вражеской пехоты достигли леса и садов Арсуфа» (Ч. 2. Гл. 121. С. 306).

Отразив натиск, пехота расступилась, и эскадроны рыцарей бросились в атаку, которая повергла мусульман в ужас, и они обратились в бегство. Вскоре паника охватила и оставленное Салах ад-Дином заграждение, и его воины тоже побежали. Крестоносцы дважды останавливались, опасаясь, что речь идет о ложном маневре, но вскоре снова бросались в атаку, безжалостно разя каждого, кто попадался им на пути. Салах ад-Дину не оставалось ничего другого, как отойти к Арсуфскому лесу и там созывать свои войска — он понимал, что на бой в лесу Ричард не решится, потому что там негде развернуть конницу.

Но поражение мусульман было однозначным. По версии большинства источников, они потеряли в этой битве около семи тысяч человек (по другим данным, не более четырех тысяч, по третьим вообще всего 700), в то время как потери христиан были вдесятеро меньше. Сарацинам удалось захватить в плен лишь четырех коней и одного рыцаря, который был тут же казнен. Судя по всему, речь идет о Жаке д’Авене, под которым в разгар битвы пал конь, и он был мгновенно окружен толпой мусульманских воинов. Обезглавленное тело д’Авена было найдено его товарищами 8 сентября. Но он был единственным знатным воином, погибшим в этом сражении, в то время как мусульмане потеряли в нем 32 эмира, среди которых был предводитель курдов Шахсан, а также еще два видных военачальника.

«Я был рядом с ним (Салах ад-Дином. — П. Л.), — пишет Баха ад-Дин, — пытаясь утешить его, но он не желал меня слушать — до такой степени он был занят событиями, разыгравшимися в тот день; впрочем, когда мы предложили ему поесть, он немного поел. Он и далее оставался в этом месте, ожидая, когда приведут коней, уведенных довольно далеко на водопой, и пока мы ждали, он велел принести к нему раненых, чтобы утешить их и проследить, чтобы их раны были перевязаны. Он отдавал собственных коней тем, кто лишился своих» (Ч. 2. Гл. 121. С. 306).

Последнюю попытку переломить ход сражения Салах ад-Дин предпринял уже ближе к вечеру, когда франки стали разбивать палатки. Но Ричард вскочил на коня и с криком: «Господь и Гроб Господень, помоги нам!» — повел несколько десятков рыцарей в атаку и вновь заставил мусульман вернуться в Арсуфский лес.

«Разумеется, Арсуфское сражение (именно сражение, а не бой на марше, вопреки мнению Р. Смейла, опровергнутому Д. Джиллингемом) не стало решающим — тактический успех, не более, — пишет российский историк М. В. Нечитайлов, оценивая значение этого события. — Как указывают М. Лайонс и Д. Джексон, Саладин, проявив непростительное легкомыслие, не выделил своим войскам достаточно места, чтобы те могли избежать сокрушительной атаки франкской конницы. И вместо того чтобы расступиться, рассеяться или отступить в порядке, имитируя бегство и заманивая врагов в удобное для контрудара место, мусульманам пришлось (по крайней мере при первой атаке франков) развернуться и бежать. Армия Саладина была разбита, но избежала уничтожения (это было неизбежно, поскольку Ричард не хотел уходить слишком далеко от моря и рисковать своими людьми) и 9 сентября вернулась к тактике изматывания крестоносцев стычками и наскоками. Однако масштаб подобных действий был уже не тот, а новых попыток генерального штурма мусульмане и вовсе не предпринимали. Более того, не сумев остановить продвижение крестоносцев к Яффе (она была занята франками 10 сентября), ближайшему к Иерусалиму порту, они были вынуждены отступить и начать разрушение удерживаемых султаном городов и замков, которые не надеялись удержать в своих руках — в первую очередь Аскалона. Уже события под Акрой показали, что мусульмане бессильны против «окопавшихся» в обороне франков. Теперь Саладин осознал, что привычные приемы не работают и на марше против латинян, с их новым, отважным, но осмотрительным и осторожным полководцем.

Стратегические и политические последствия победы при Арсуфе, однако, были значительно серьезнее ее тактических результатов. Ричард, не пробыв и трех месяцев в Святой земле, уже доказал на практике свои незаурядные военные таланты: мастер осадного дела, тактики, стратегии и логистики; выдающийся военачальник и тактик; наконец, отважная и харизматичная личность, внушающая своим сторонникам храбрость, верность и уважение. Теперь он достиг своей стратегической цели — Яффы, а в ближайшей перспективе — отвоевания побережья и подступов к Иерусалиму. Армия Саладина на какое-то время была полностью деморализована и потерпела поражение, обернувшееся звонкой пощечиной «герою джихада». Как выяснилось, он не только не был способен удержать крепость или захватить ее, но и не в состоянии победить противника даже в чистом поле. Султан был вынужден перейти от наступления к обороне, втягиваясь в очередной продолжительный и разорительный конфликт, где франки могли проигрывать, ему же это было непозволительно. Спровоцированное неудачей под Арсуфом брожение в уставшей воевать и лишенной привычных трофеев и добычи армии вылилось в неповиновение и закончилось новым унизительным поражением под Яффой в следующем году. Потеря престижа Саладина оборачивалась ростом престижа Ричарда как величайшего воина христианского мира»[87].

* * *

Салах ад-Дин был, вне сомнения, впечатлен храбростью и полководческим талантом Ричарда, и живи они в наши дни, можно было бы написать, что египетский султан зауважал короля Англии как профессионал профессионала.

Но, как уже было сказано, основную ставку в своем противостоянии Ричарду он делал не на победу в битвах, а на то, что европейцы не смогут бесконечно долго сражаться в отрыве от своих баз и рано или поздно начнут задумываться о возвращении домой. Главным своим союзником он избрал время, а основным видом противостояния франкам — тактику выжженной земли. Так что и в Арсуфе, и в Яффо, в который христиане вошли 10 сентября, их встретили не крепости, а их развалины — правда, разрушить эти города до конца мусульмане не успели.

Такая же участь была уготована Ашкелону, Рамле, Лоду и всем крепостям, через которые Ричард мог направиться к Иерусалиму. А вот Иерусалим, согласно планам Салах ад-Дина, напротив, следовало всячески укрепить и подготовить к длительной обороне.

Во второй половине сентября Салах ад-Дин прибыл в Ашкелон и объявил его жителям, что как бы это ни было горько для него самого, но Аллах повелел ему разрушить их город.

Это известие вызвало шок у местного населения, которому предстояло в считаные дни собрать или продать свои пожитки и двинуться в поисках нового места жительства. Многие отказывались понимать, зачем разрушать один из красивейших городов региона, расположенный на берегу моря и окруженный со всех сторон садами и виноградниками. Вдобавок ко всему город был хорошо укреплен, толщина его добротно сложенных стен достигала в некоторых местах пяти метров, и казалось, он мог выдержать любой штурм. Но Салах ад-Дин был непреклонен: он не хотел тратить время и силы на будущую оборону Ашкелона.

Среди воинов и жителей города начался набор рабочих, которых затем разделили на бригады и каждой из них отвели определенный участок стены или башню, которую она должна была разрушить. Салах ад-Дин самолично набирал рабочих и следил за ходом работ, подгоняя бригады. Он торопился, опасаясь, что если Ричард узнает о начавшемся разрушении Ашкелона, то поспешит к городу, чтобы помешать этому.

Тем временем из городских домов доносились рыдания — многие так и не смогли даже за бесценок распродать нажитое и вместе с семьями покидали обжитое место налегке, иногда всего с одним ослом или мулом, а впереди им предстоял долгий путь в Сирию или Египет.

Работы по разрушению Ашкелона продолжались, по всей видимости, до конца октября. Так как крепостные стены и многие строения были сложены необычайно прочно, то их приходилось сначала поджигать, чтобы размягчить кладку, связывающую между собой камни. Одним из последних строений, подлежащих разрушению, стала легендарная Башня госпитальеров, охранявшая городскую гавань и представлявшая собой небольшой замок. Салах ад-Дин хотел своими глазами увидеть, как это мощное сооружение превратится в груду обломков, после чего в ночь на 23 сентября покинул окрестности Ашкелона и, сделав значительный крюк, направился к Лоду и Рамле.

Разместив армию, он поехал осматривать оба этих города и, придя к выводу, что возвышающийся над Рамле замок и знаменитая церковь Лода являются слишком хорошо укрепленными зданиями, велел их разрушить. Как и в Ашкелоне, населению обоих городов было велено оставить свои дома, но перед этим им были бесплатно розданы вся имевшаяся в государственных амбарах пшеница, а также корм для скота.

Пока шло разрушение Лода и Рамле, Салах ад-Дин впервые за многие месяцы направился в Иерусалим, где пробыл с 26 по 29 сентября, оценивая состояние городских стен, запасов оружия и продовольствия и прикидывая, насколько следует эти запасы увеличить.

Баха ад-Дин сообщает, что в тот же день группа выехавших на поиски провизии христиан столкнулась с одним из передовых эскадронов Салах ад-Дина. Отряд рыцарей бросился на помощь единоверцам, и один из рыцарей попал в плен. На допросе он рассказал, что поспешившим на подмогу отрядом командовал сам Ричард Львиное Сердце, и в бою один из мусульман едва не нанес королю смертельный удар копьем. Верный палладии принял этот удар на себя и погиб, но и Ричард при этом получил ранение. «По крайней мере, так нам было сказано, но правда известна одному лишь Аллаху», — добавляет Баха ад-Дин.

* * *

1191 год по праву можно назвать одним из самых бурных в истории. Бурлила Европа, бурлил и Восток, охваченный смутами, дворцовыми переворотами и войнами. К Салах ад-Дину то и дело прибывали послы от различных правителей, от Антиохии до Азербайджана, с просьбами о помощи, но дело заключалось в том, что он сам крайне нуждался в помощи в борьбе с Ричардом.

На протяжении всего сентября в районе Яффо происходили стычки между отрядами франков и мусульман, не приносившие победы ни той ни другой стороне, но сопровождаемые растущими день ото дня потерями. Историки не раз задавались вопросом о том, почему, взяв Яффо, Ричард не поспешил с походом на Иерусалим. Ведь пока Салах ад-Дин был занят разрушением Ашкелона, он мог стремительным маршем пройти через те же Л од и Рамле, в течение максимум трех дней выйти к Иерусалиму и в ходе решительного штурма взять город. Но нет — вместо этого Ричард увяз в Яффо, занялся отстройкой его крепостных стен и почти не продвинулся в сторону Иерусалима, до которого оставалось-то менее 40 километров!

Однозначного ответа на этот вопрос нет, разумеется, ни у кого, хотя объяснений существует множество. Возможно, дело заключалось в том, что как раз в эти дни Ричард заболел или действительно был ранен во время уже упомянутого боя близ Яффо. Во всяком случае, 15 октября Салах ад-Дину был доставлен 21 пленный, захваченный во время стычки под Акко, и на допросах они рассказали, что король в последнее время болел.

Кроме того, Ричарда не могли не тревожить поступившие из Европы вести о том, что Филипп Август, едва вернувшись во Францию, тут же нарушил данную им клятву и стал посягать на его владения. Это означало, что ему стоит поторопиться с возвращением домой.

Не исключено, что он хотел действовать наверняка и ждал еще хоть какого-то подкрепления из Европы.

Исторический же факт заключается в том, что одновременно со стычками между двумя армиями Ричард вел переговоры с аль-Маликом аль-Адилем. Салах ад-Дин, разумеется, был посвящен во все детали этих переговоров. Не рассчитывая особенно на их успех, он велел брату тянуть время, будучи уверен, что оно работает на него. Так оно и было — чем больше Ричард тратил времени на дипломатию, тем меньше у него становилось шансов на взятие Иерусалима.

Но самое пикантное заключалось в том, что Салах ад-Дин затеял в эти самые дни хитроумную дипломатическую игру: одновременно с переговорами с Ричардом он вел за его спиной переговоры с маркграфом Конрадом Мон-ферратским. Причем инициатором этих переговоров выступил Конрад, приславший к Салах ад-Дину в начале октября посла.

Конрад, начавший все более неуютно чувствовать себя в Тире, выразил готовность пойти на открытый конфликт с Ричардом и