Book: «Мёртвая рука». Неизвестная история холодной войны и её опасное наследие



«Мёртвая рука». Неизвестная история холодной войны и её опасное наследие

Дэвид Хоффман


«Мёртвая рука». Неизвестная история холодной войны и её опасное наследие

Пролог

I. Тайна одной эпидемии

«Наука подвела нас к точке, в которой мы можем ждать победы над болезнями и даже приближения к пониманию сути самой жизни. Мы расщепили атом и высвободили такую мощь, которой обладают, вероятно, только солнце и звёзды. Мы использовали эту энергию для того, чтобы убивать; теперь же мы готовимся использовать знание о болезнях, чтобы превратить их в оружие».

Теодор Розбери, «Мир или мор: что такое биологическая война и как её предотвратить» (1949).

«Мёртвая рука». Неизвестная история холодной войны и её опасное наследие

— У вас умирают пациенты? — спросил Яков Клипницер у Маргариты Ильенко, позвонив ей в среду 4 апреля 1979 года. Ильенко была главврачом свердловской больницы № 24. Из этого медицинского учреждения на сто коек пациентов часто направляли в более крупную больницу № 20, которую возглавлял Клипницер.

Он столкнулся с двумя необычными случаями смерти от чего-то, похожего на тяжёлую форму пневмонии. «Эти двое — ваши», — сказал он Ильенко. «Нет», — ответила она, о летальных случаях ей не известно. На следующий день Клипницер позвонил снова: «У вас кто-нибудь умирает?» У него были новые умершие предположительно от пневмонии. «Да кто же сейчас умирает от пневмонии?» — не поверила Ильенко.

Однако вскоре люди начали умирать и в больнице № 24. Их привозили на «скорой помощи» и личных автомобилях. Они страдали от высокой температуры, головной боли, кашля, рвоты, озноба и боли в груди. Они ковыляли по коридорам и лежали на каталках. Заведующая приёмным отделением больницы № 20 Роза Газиева заступила на дежурство в ночь с 5 на 6 апреля. «Те, кто после оказания первой помощи почувствовал себя лучше, пытались даже дойти до дома… Но их потом находили на улице — люди просто теряли сознание», — вспоминает она. Газиева пыталась сделать одной из больных искусственное дыхание, но она умерла: «За ночь — четыре трупа. Еле дождалась утра. Перепугалась страшно».

Утром 6 апреля Ильенко примчалась в больницу, бросила сумку в кабинете, надела белый халат и отправилась в отделение. Один пациент поднял голову — и умер. «Мёртвые, живые — всё вперемешку. Какой-то кошмар. Что-то пошло не так, совсем не так», — вспоминала она.

Смерть быстро настигала свои жертвы. Ильенко сообщила в районный отдел здравоохранения, что у неё чрезвычайная ситуация. Её уведомили, что всех пациентов будут принимать в инфекционном корпусе больницы № 40. «Инфекция!» — это известие распространилось мгновенно, а с ним пришёл и страх. Некоторые сотрудники отказались приходить на работу, а те, кто был уже в больнице, не хотели идти домой, чтобы не подвергать родных риску. Затем в больницу № 20 явились дезинфекторы в защитных костюмах. Они всё поливали хлоркой — это стандартное средство дезинфекции. «Выглядело это всё ужасно, — вспоминает Ильенко. — Когда люди их увидели, началась паника».[1]

Свердловск с населением 1,2 млн человек был десятым по величине городом СССР и одним из главных центров советского военно-промышленного комплекса. Оружейная, сталелитейная и обрабатывающая промышленность и, возможно, лучшие факультеты машиностроения достались Свердловску в наследство от сталинской попытки модернизировать экономику во время Второй мировой войны и после неё. С 1976 года регионом руководил Борис Ельцин, молодой амбициозный первый секретарь обкома КПСС.

Больницы № 20 и № 24 находились в южной части Свердловска. Среди деревянных домиков то тут, то там стояли серые пятиэтажки, магазины и школы. В Чкаловском районе, где располагалась больница Маргариты Ильенко, был и керамический завод — похожее на огромную пещеру здание с высокими окнами, где сотни людей работали посменно.

Примерно на расстоянии километра к северо-западу от больницы стоял военный городок № 32: база, где размещались две танковые дивизии, а по большей части — жильё. По соседству с ней находился секретный военный институт микробиологии. Военный городок № 19 (Свердловск-19), где были расположены лаборатория, исследовательский и опытный центр смертельно опасных патогенов, в том числе сибирской язвы, подчинялся 15-му Главному управлению Минобороны. В понедельник 2 апреля 1979 года ветер с утра до раннего вечера дул от Свердловска-19 в сторону керамического завода.[2]

В Свердловске-19 работали круглосуточно, в три смены. Там экспериментировали с бактериями сибирской язвы и производили дозу за дозой это биологическое оружие. Бактерии выращивали в сосудах с питательной средой, затем извлекали из жидкости и высушивали, превращая в порошок, пригодный для распыления в виде аэрозоля. Сотрудники городка регулярно проходили вакцинацию: их работа была связана с большим риском.

Сибирская язва — инфекционное заболевание с частым смертельным исходом, которое возникает, когда споры Bacillus anthmcis попадают в организм через кожу, дыхательные пути или пищевод. Бактерии размножаются и выделяют токсины, которые могут быстро вызвать смерть, если больной не получит медицинской помощи. «Сибирской язвой» это заболевание называют из-за того, что когда бактерия попадает в организм через порез, в месте проникновения на коже образуется язва с чёрным содержимым. Естественным путём бацилла чаще всего распространяется через контакт с заражёнными животными, обычно травоядными — коровами, козами и овцами, — которые поглощают споры бактерий из почвы. Для людей опасна лёгочная форма болезни: попадание спор в лёгкие может привести к смерти, если вовремя не заняться лечением. Один грамм субстанции сибирской язвы содержит около триллиона спор. Эти споры, не имеющие цвета и запаха, чрезвычайно устойчивы и могут сохранять свои свойства в течение пятидесяти лет, а то и дольше. Именно поэтому сибирская язва оказалась весьма эффективным средством биологической войны. По некоторым оценкам, если рассеять 51 кг спор сибирской язвы по ветру на линии около двух километров над городом с 500 тысячами жителей, то 125 тысяч будет заражено, 95 тысяч из них — умрёт.[3]


***


До сих пор неизвестно, что именно произошло в военном городке № 19. Есть версия, что сотрудники лаборатории сняли отработанный фильтр вентиляционной системы и вовремя не заменили его. В результате споры сибирской язвы попали в атмосферу.[4]

В деревнях к югу от военного городка гибли овцы и крупный рогатый скот. Сибирская язва в прошлом встречалась в сельской местности, хоть и не была там широко распространена. Примерно в это же время начали болеть и люди. Первые записи о поступивших больных датированы 4 апреля — тогда Клипницер позвонил Ильенко. «Вот что нам показалось странным: умирали в основном мужчины, женщин среди больных было немного — и ни одного ребёнка», — говорила она.[5] Ильенко начала записывать имена, возраст, адреса и возможные причины смерти, но она не понимала, что происходит и почему.

Десятого апреля, когда ситуация обострилась, в больницу № 40 пригласили Фаину Абрамову, патологоанатома на пенсии, преподавателя Свердловского медицинского института. Её попросили провести вскрытие 37-летнего пациента, умершего в выходные. Он проходил службу в военном городке, вернулся домой в соседнюю деревню и вдруг, безо всякой причины, заболел. Абрамова, преданный своему делу профессионал, была озадачена. У пациента не было классических симптомов гриппа и пневмонии. Но вскрытие обнаружило поражение лимфатических узлов и лёгких. Абрамова также заметила, что погибший перенёс множественные мелкие кровоизлияния в мозг: об этом говорил характерный тёмно-красный цвет мозговых оболочек, именуемый «красным чепцом» или «шапочкой кардинала».[6] «Мы стали думать о том, какие ещё болезни вызывают подобные патологии, — вспоминает она. — Мы заглянули в справочники. Похоже, это была сибирская язва».

Тем вечером Абрамова была на вечеринке вместе со своим протеже, патологоанатомом Львом Гринбергом. Гринберг, темноволосый молодой человек, носил бороду и очки с толстыми стёклами. Пока они танцевали, Абрамова шепнула Гринбергу, что утром проводила вскрытие и поставила диагноз: сибирская язва. Новость поразила его. «Я спросил: откуда в нашем богом забытом Свердловске сибирская язва?» — вспоминал он позднее.

На следующий день Гринберг увидел всё собственными глазами. Его направили в больницу Ильенко. «Я увидел ужасную картину, — рассказывает он. — Три женщины, у них были одинаковые симптомы — острые геморрагические поражения лёгких и лимфатических узлов, кровотечение в ткани лимфатических узлов». Абрамова забрала образцы и материалы вскрытия.

О вспышке заболевания узнали в Москве. Поздно вечером и апреля Владимир Никифоров, начальник отделения инфекционных заболеваний Центрального института усовершенствования врачей при больнице имени Боткина, прибыл в Свердловск. В город также приехал Петр Бургасов, замминистра здравоохранения СССР, который в 1950-х работал в военном городке № 19. В два часа дня 12 апреля Никифоров собрал докторов, имевших отношение к делу, и попросил их представить свои наблюдения и результаты вскрытия. Абрамова выступила последней. Она сказала: это сибирская язва.

Никифоров — выдающийся учёный, изучавший сибирскую язву на протяжении всей своей карьеры, — заявил, что согласен с ней. Но откуда она взялась? Бургасов заявил, что источником было заражённое мясо из деревни, находящейся в пятнадцати километрах от города. Никто больше не решался говорить откровенно. Никто не знал наверняка, и неопределённость была пугающей.

Жителям Чкаловского района сообщили: нужно внимательно следить, чтобы им не попалось заражённое мясо. Началась массовая вакцинация; согласно записям Ильенко, в следующие несколько дней прививки получили 42065 человек. Были распространены большие листовки, датированные 18 апреля и призывавшие людей не покупать мясо у частных торговцев, следить за симптомами сибирской язвы (головная боль, лихорадка, озноб и кашель, затем боли в животе и высокая температура) и не забивать животных без разрешения.[7] Местные пожарные бригады отмывали здания и деревья, милиция отстреливала бродячих собак, а немощёные улицы спешно покрывали асфальтом.

Двадцатого апреля Ильенко записала: «358 человек заболело. 45 — умерло. 214 — в больнице № 40». От неё не требовали сдать записи, и она хранила их дома. Сорок пять умерших в больнице — это далеко не все жертвы; в целом от сибирской язвы погибло более шестидесяти человек.

Ветер постоянно дул в одном направлении, и он пронёс споры к югу от Свердловска-19, на керамический завод, где работало 2180 человек. Главный инженер Владлен Краев был на работе, когда началась вспышка болезни. Краев вспоминал, что на заводе был установлен большой вентилятор: он засасывал наружный воздух, закачивал его в печи и позволял проветривать помещение. В течение нескольких недель умерло восемнадцать человек. В целом кризис продолжался семь недель — дольше, чем можно было ожидать, учитывая, что инкубационный период сибирской язвы составлял, согласно учебникам того времени, от двух до семи дней.[8]

Гринберг вспоминал, что Никифоров принял необычное решение: приказал вскрывать все трупы, несмотря на то, что постановление правительства запрещало вскрывать тела жертв сибирской язвы, чтобы бактерии не могли распространяться. Гринберг и Абрамова работали допоздна, и со временем они начали вести собственные записи на карточках. Иногда они оставляли себе копии официальных отчётов. «Никто не проверял», — вспоминала Абрамова. Однажды к ним пришёл начальник регионального отдела здравоохранения и настоятельно порекомендовал «не особенно об этом распространяться и не обсуждать по телефону».

Они провели сорок два вскрытия и обнаружили, что сибирская язва поражала лёгкие и лимфатические узлы. Гринберг говорил, что, по его подозрениям, болезнь передавалась через дыхательные пути, но твёрдой уверенности у него не было: «Возможно, это было так, однако мы не знали наверняка, да и не так уж много мы об этом говорили. Честно сказать, мы очень устали, это была тяжёлая работа, и у нас — у меня, к примеру, — было чувство, что мы работаем в военных условиях. Нас кормили, приносили нам еду в центр в больнице № 40. Там было огромное количество хлорки. Каждый день проводили дезинфекцию. После рабочей смены мы каждый день ехали домой на трамвае, и люди отшатывались — так от нас несло хлоркой. Помню, к концу второй недели мы стали задумываться о том, чтобы оставить себе этот материал, сохранить его для изучения». И хотя это было запрещено, Гринберг убедил своего друга-фотографа тайно отснять результаты вскрытий на цветную гэдээровскую плёнку. Абрамова также сохранила образцы тканей.

В мае, когда напряжённость пошла на убыль, Никифоров собрал всех, кто работал в больнице, и объявил: источником сибирской язвы было заражённое мясо. Но втайне от других он попросил Абрамову продолжать расследование. Никифоров вёл двойную игру. Он был чиновником и должен был демонстрировать свою лояльность. Тем не менее он попросил патологоанатомов спрятать и сохранить свои материалы. Позднее он умер от сердечного приступа. «Мы уверены, что он знал правду», — говорил Гринберг.[9]

Но советские граждане и остальной мир её не знали.



II. Ночной дозор ядерной войны

Пересменка началась в семь часов вечера 26 сентября 1983 года. Подполковник Станислав Петров прибыл в Серпухов-15 — сверхсекретный командный пункт раннего оповещения о ракетном нападении, расположенный к югу от Москвы. Командный пункт получал сигналы от спутников. Петров переоделся в мягкую униформу космических войск СССР. В течение следующего часа он вместе с дюжиной других специалистов задавал вопросы уходящей смене. Затем его люди выстроились в две шеренги и доложили Петрову о готовности к дежурству. Началась двенадцатичасовая смена.[10]

Петров расположился в удобном вращающемся кресле с подлокотниками. С места, где он сидел, был виден зал командного пункта. Прямо перед ним стояли мониторы и телефоны для связи со штабом. Всю дальнюю стену операционного зала, позади специалистов, сидящих за пультами, занимала большая карта. В центре был Северный полюс. Верхнюю часть карты занимали США и Канада (они были изображены так, как их можно увидеть из космоса, только в зеркальном отражении), нижнюю — Советский Союз. Такой путь предстояло бы пройти ядерным ракетам, если бы их запустили. На карте были обозначены американские базы ракет «Минитмен». Петров знал, что на этих базах размещена примерно тысяча межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками, способных за тридцать пять минут пересечь Арктику и достичь территории СССР. Поэтому около дюжины сотрудников следили за пультами с одной-единственной целью: обнаружить с помощью спутников запуск ракеты и дать советским лидерам десять-двенадцать минут на принятие решения.

44-летний Петров уже двадцать шесть лет служил в Вооружённых силах и теперь занимал должность замначальника отдела боевых алгоритмов. Он был скорее инженером, чем солдатом. Ему нравился процесс составления логических формул на разных языках программирования, в основе которых лежал английский. Большую часть времени он проводил не в кресле командира, а за столом в соседнем здании, где анализировал сбои программного обеспечения и занимался его доводкой. Но дважды в месяц он заступал на дежурство, чтобы быть в курсе происходящего.

Когда Петров впервые оказался на командном пункте (это произошло за одиннадцать лет до описываемого дня) в только что построенном здании, оборудование ещё не было распаковано, помещения пустовали. Теперь станция выросла в электронный пульсирующий нервный центр. На орбите над Землей находились семь спутников, следивших за пусковыми площадками американских ракет, обычно по шесть часов каждый. Спутники — цилиндры 1,8 м в длину и 1,5 м в обхвате — отправляли потоки данных на командный пункт.[11] Мозгом системы был М-10 — лучший суперкомпьютер в Советском Союзе, который анализировал данные, выискивая признаки ракетной атаки.

Спутниковая система была известна как «Око», но конкретные аппараты Петров знал по номерам — от 1 до 9. Той ночью спутник № 5 достиг высшей точки орбиты — 32 км над поверхностью планеты. Он сканировал Землю до самого горизонта, используя инфракрасные датчики. Спутник мог засечь вспышку двигателя ракеты на чёрном фоне — тонкий трюк, для которого необходимо было развернуть спутник в нужном положении, зафиксировать его и нацелить на дальнюю точку, где Земля уходила в космическую тьму. Спутник № 5 был самым высокочувствительным из этих аппаратов, но его задачу осложняло время суток. В смену Петрова районы базирования ракет, на которые был нацелен спутник, переходили из зоны дневного света в зону сумерек, и на закате часто возникала туманная, мутная область, сбивавшая с толку спутники и компьютеры. Операторы знали об этом и поэтому очень внимательно следили за экраном.

Обычно каждый спутник «видел» 15–20 подозрительных объектов, и компьютеры в Серпухове-15 анализировали поведение каждого из них, сравнивая данные с известными признаками вспышек от запуска ракет. Если объект не был похож на ракету, программа принималась за новую цель. Компьютер поочерёдно проверял поступающие из космоса потоки данных. Спутники, кроме прочего, были оснащены телескопами, в которые можно было наблюдать поверхность Земли. Эти резервные данные позволяли наземным операторам визуально обнаружить ракетное нападение. Но изображения были тусклыми: специалистам приходилось по два часа сидеть в тёмной комнате, чтобы привыкнуть к картинке с телескопа.

Той ночью спутник № 5 поставлял больше данных, чем обычно: вместо 15–20 целей он заметил более 30. Петров понял, что это обусловлено повышением чувствительности спутника. Военные внимательно наблюдали за тем, как аппарат достиг апогея орбиты, откуда он должен был следить за американскими ракетными базами. В десять вечера Петров сделал перерыв, чтобы выпить чаю.

Петров и его сотрудники видели множество тестовых запусков с базы ВВС «Ванденберг» в Калифорнии и с мыса Канаверал во Флориде, а также советские тестовые запуски с космодрома в Плесецке. С помощью спутника они могли засечь ракету очень быстро — уже спустя несколько мгновений после того, как она взлетала в небо. Иногда они становились свидетелями неудачного запуска.

В те годы, когда Петров работал в центре раннего оповещения, всё делалось в спешке. Спутниковую систему ввели в эксплуатацию в конце 1982 года, хотя она ещё не была полностью готова. Петрову и его сотрудникам сказали: это важный для страны проект, не волнуйтесь о возможных недоработках. Их исправят потом, а пока вам надо приспосабливаться. Ищите другой способ сделать своё дело. Петров знал, почему наверху так торопятся. Ракетные базы Соединённых Штатов и Советского Союза всегда находились в состоянии повышенной боевой готовности. На две сверхдержавы в целом приходилось около 18400 ядерных боеголовок в шахтах, на субмаринах в океанских глубинах, на бомбардировщиках. Кроме того, в Европе на линии фронта холодной войны было размещено множество более мелких — тактических — ядерных зарядов. В случае ядерного нападения решение об ответном ударе нужно было принять за считанные минуты, и обе сверхдержавы прилагали колоссальные усилия, чтобы узнать об атаке как можно раньше и выиграть драгоценное время. Если бы страна использовала только наземные радары, не фиксирующие ничего за линией горизонта, то приближающиеся ракеты нельзя было бы засечь до последних 7-10 минут их полёта. Используя спутники раннего оповещения, запуск можно было обнаружить гораздо быстрее. Американцы уже вывели на орбиту спутники для слежения за советскими ракетными базами, и Советский Союз торопился ответить тем же. Советское руководство спешило построить Серпухов-15 и запустить собственные спутники.

Правивших Советами старцев во главе с генсеком ЦК КПСС Юрием Андроповым (у этого больного, снедаемого паранойей бывшего председателя КГБ осенью 1983 года отказала почка) постоянно преследовал страх. Они боялись, что внезапная атака уничтожит их до того, как они покинут Кремль. Если Советы могут быть обезглавлены, то угроза ответного ракетного удара станет попросту неубедительной. Вот почему задача Петрова была столь важна. Спутники, антенны, компьютеры, телескопы, карта и центр операций — это был ночной дозор ядерной войны.

Петров слышал разглагольствования в верхах, но не верил, что дело дойдёт до прямого столкновения сверхдержав: его последствия были бы слишком разрушительными. Петров считал советских лидеров напыщенными эгоистами. Втайне он относился к партийным боссам пренебрежительно и не принимал всерьёз их речи о враждебности Америки. Однако на шумиху последних месяцев трудно было не обращать внимания. В марте президент Рональд Рейган назвал Советский Союз «империей зла». А всего за несколько недель до того, как Петров заступил на смену, советские ВВС сбили корейский самолёт на Дальнем Востоке. Тогда погибло 269 человек.

Петров считал себя профессионалом и гордился тем, что может добиться положительного результата даже в трудной ситуации. Он понимал колоссальную важность своей задачи — в системе раннего оповещения не было места ложным тревогам — и тренировал свою группу, чтобы устранить малейшую возможность ошибки. Но пока они с трудом добивались от системы раннего оповещения правильной работы, с аппаратной частью по-прежнему были проблемы. Система, от которой зависела судьба мира, была подвержена сбоям. Из первых тринадцати спутников, запущенных в период испытаний системы в 1972-79 годы, только семь проработали дольше ста дней.[12] Их нужно было запускать постоянно: на орбите должно было находиться такое количество аппаратов, которое позволяло бы следить за всеми американскими базами. Нередко передача данных на Землю просто прекращалась.

В 00:15 Петров вздрогнул. Висевшая над залом тонкая панель обычно «молчала», и никто не обращал на неё внимания. Сейчас на панели горели красные буквы: «ЗАПУСК».

Завыли сирены. На карте включилась подсветка одной из американских баз. Взгляды всех сотрудников были прикованы к этой точке. Экраны показывали, что запущена ракета, а главная панель сообщала: высокая надёжность данных. Такого ещё не случалось. Операторы в зале вскочили со своих мест, повернулись и посмотрели наверх, на сидящего за стеклом Петрова. Он был дежурным. Он тоже встал, чтобы они могли видеть его, и начал отдавать приказы. Петров не вполне понимал, что происходит. Он приказал всем сесть и начать проверять данные. Надо было убедиться, что это реальная угроза, а не сбой системы. Полная проверка заняла бы десять минут, но в случае ракетного нападения столько ждать было нельзя. Был ли спутник надёжно зафиксирован? Был ли исправен компьютер?

Пока военные искали ответы, Петров изучал мониторы с картинкой, которую давал телескоп. Если ракета и вправду запущена, они бы рано или поздно увидели её. Куда она нацелена? По какой траектории летит? Но признаков запуска не было. Специалисты, сидевшие в тёмной комнате и следившие за телескопом, тоже ничего не видели. Компьютерным специалистам нужно было проверить информацию, которую изрыгал принтер. Петров также вглядывался в данные на своём мониторе. Может быть, речь идёт о техническом сбое?

А если нет? Петров перебирал варианты. Если ракета всего одна, был ли это случайный, несанкционированный запуск? Он решил, что едва ли. Петров был осведомлён о всех системах блокировки: один человек не смог бы запустить ракету. Даже то, что два офицера сговорились это сделать, казалось невозможным. А если одна ракета всё же запущена, что это значит? Так ядерную войну не начинают. Многие годы Петрова учили, что ядерная война начнётся с массированного ракетного удара. Он повторил про себя: так ядерную войну не начинают.

В одной руке Петров держал микрофон, подключённый к системе внутренней связи командного пункта, в другой — телефон для связи с начальством, контролировавшим всю систему раннего оповещения, в том числе радары. Петрову нужно было быстро прийти к какому-то выводу. Его командиры, естественно, хотели знать, что происходит. Петров не закончил собственную проверку, но ждать он уже не мог. Он сдавленно произнёс в трубку: «Докладываю: ложная тревога».

Петров не знал наверняка. Он руководствовался только своим чутьём.

«Принято», — ответил офицер. Петров с облегчением вздохнул: офицер не спросил почему.

Телефонная трубка всё ещё была у него в руке, а дежурный офицер ещё ждал на линии, когда две минуты спустя Петров опять подскочил в кресле. Панель мигала: запущена ещё одна ракета. Затем третья, четвёртая и пятая. Система испытывала перегрузку. Дополнительные сигналы вызвали вывод нового предупреждения. На панели зажглись красные буквы: «РАКЕТНОЕ НАПАДЕНИЕ». Высшее военное командование также получило этот сигнал. Петров был напуган. Он чувствовал, как страх парализует его. Думать надо было очень быстро.

Петров знал, что решения в случае ракетного нападения принимает генеральный штаб. Теоретически именно генштаб должен был руководить ответным ударом, если бы сигнал тревоги подтвердился. Советские ракеты были бы подготовлены к запуску, координаты целей — введены, люки ракетных шахт — открыты. У советских лидеров остались бы считанные минуты, на то, чтобы принять решение.

Сирена выла. Красный сигнал мигал.

Петров сделал выбор. Он знал, что система в прошлом давала сбои; в телескоп ракет не было видно; спутники находились в правильном положении. С радарных станций тоже не было сигналов, подтверждающих приближение ракет. Хотя, возможно, радарам было рано что-то фиксировать.

Петров повторил дежурному офицеру: ложная тревога.

Сообщение пошло по инстанциям.

Введение

Это история о людях — президентах, учёных, инженерах, дипломатах, солдатах, шпионах, политиках и так далее, — пытавшихся затормозить разогнавшийся локомотив гонки вооружений. Ими руководили родившееся из личного опыта проектирования оружия и управления омерзение перед равновесием, достигнутым посредством устрашения, или ужас перед лицом последствий возможной войны; или же они хотели избавиться от бремени оружия, тяготившего их народы.

В центре этой драмы находились две фигуры — оба романтики, оба революционеры, видевшие растущую угрозу и бросившие вызов существующему порядку. Михаил Горбачёв, последний руководитель Советского Союза, питал отвращение к насилию и боролся за открытость и «новое мышление», надеясь спасти свою измученную страну. Рональд Рейган, сороковой президент Соединённых Штатов, был мастером вести переговоры и идеалистом. Его вера в триумф капитализма и американский гений была непоколебимой. Он мечтал вывести ядерное оружие из употребления раз и навсегда.

Рейган и Горбачёв не были одиноки. Угрозу пытались обуздать и многие другие люди — целеустремлённые, совестливые, обладавшие хорошим воображением. Цель этой книги — рассказать о том, как подошла к концу гонка вооружений времён холодной войны, и о том, какое опасное наследие она оставила, причём показать эту историю с обеих сторон. В прошлом исторические истины слишком часто оказывались в тумане триумфализма американцев, отражавшего одну точку зрения, или же скрывались за пеленой секретности и дезинформации со стороны Москвы. Она маскировала то, что реально происходило в СССР, и то, почему это происходило. Располагая новыми свидетельствами, теперь можно лучше понять дискуссии, разворачивавшиеся за закрытыми дверями Кремля во время бурного правления Горбачёва. Он искусно маневрировал и улещивал своих противников — глубоко окопавшиеся, мощные силы военно-промышленного комплекса. Он приступил к радикальной смене направления, в котором двигалась страна. Горбачёв решил отказаться от многочисленных ракет, вывести Советский Союз из глобальной конфронтации, сократить военные расходы и убрать войска из Европы. Он похоронил масштабные планы советских «звёздных войн», представленные ему инженерами. Новые данные, особенно дневники и документы того времени, позволяют яснее увидеть, как Горбачёв и Рейган относились друг к другу, как их взгляды отражались на их действиях, как они боролись со своими внутренними конфликтами, с идеологией и колоссальным недоверием, чтобы вывести мир из этого многолетнего противостояния.

Хотя основной угрозой в ту эпоху было ядерное оружие, в колбах и ферментерах вызревало ещё одно ужасное оружие массового поражения. С 1975 по 1991 год Советский Союз тайно работал над биологическим оружием. Советские учёные ставили генетические эксперименты, пытаясь создать возбудителей неизлечимых болезней. Директора советских заводов были готовы начать производить тоннами микроорганизмы, способные убить миллионы людей. В книге рассказывается об этой подпольной деятельности, в которой России ещё предстоит дать отчёт.

Повествование о холодной войне чаще всего останавливается на моменте разрушения Берлинской стены в ноябре 1989 года, или же на декабре 1991 года, когда в Кремле был спущен советский флаг. Эта книга — попытка заглянуть глубже.


***


Книга начинается с описания военного психоза 1983 года — периода конфронтации и взаимных угроз. Но, чтобы понять его по-настоящему, нам нужно сначала рассмотреть, как сгущались тучи в предшествующие десятилетия. Это было великое психологическое противостояние, дуэль посредством сдерживания. В битвах холодной войны между США и СССР атомную бомбу так и не использовали. Однако стороны добивались равновесия путём устрашения, размещая тысячи ядерных боеголовок на ракетах, подводных лодках и стратегических бомбардировщиках. С течением времени угроза росла: стороны изобретали всё новые и новые вооружения, придавая им огромную разрушительную силу, обеспечивая скоростную доставку к месту применения, сверхточность и неуязвимость.



По словам Бернарда Броди, одного из первых ядерных стратегов, атомная бомба явилась «абсолютным оружием», навсегда изменившим облик войны.[13] Появление бомбы многократно увеличивало шансы на то, что первыми в войне погибнут обычные люди. В исследовании группы гарвардских профессоров 1983 года говорится: «Впервые в истории ядерное оружие предоставляет возможность уничтожить страну, не побеждая в бою и не уничтожая её вооружённые силы». Ядерная война шла бы быстрее любой другой войны в истории. Она закончилась бы через несколько часов. Она могла бы начаться ещё до того, как руководители государств получили возможность пересмотреть свои решения или изменить своё мнение. И она могла бы привести к гибели миллионов людей ещё до того, как выяснилось бы, что её причина — ложная тревога.[14]

На начальном этапе холодной войны Соединённые Штаты угрожали Советскому Союзу одним разрушительным ударом, нацеленным на города и промышленные центры. Первые американские ядерные бомбы весили тонны, а несли их неповоротливые стратегические бомбардировщики, которым требовалось несколько часов, чтобы достичь цели. Полвека спустя ракета, снабжённая боеголовкой, могла пересечь океан за тридцать минут. Контр-адмирал Дж. П. Нанос, директор программы стратегических систем ВМС США, говорил в 1997 году: если нарисовать круг с радиусом, равным длине субмарины «Трайдент» — 170 м, — то боеголовки ракеты «Трайдент II» (D5) можно точно нацелить в этот круг с расстояния четыре тысячи морских миль.[15] Однако эти достижения по части мощи и точности внушали глубокий ужас тем, кому однажды, возможно, пришлось бы нажать кнопку и запустить эти ракеты.

В США план ядерной войны был впервые разработан в 1960 году, в конце срока президента Дуайта Эйзенхауэра. Масштаб «Единого комплексного оперативного плана» приводил в трепет. Имея достаточную фору, США и их союзники могли бы запустить всё своё стратегическое ядерное оружие — около 3500 бомб — в направлении СССР, Китая и их сателлитов. Эйзенхауэр направил своего советника по науке Джорджа Кистяковски в штаб-квартиру стратегического командования ВВС на авиабазе Оффут в штат Небраска 3–5 ноября 1960 года, чтобы тот изучил только что подготовленный план. Кистяковски доложил, что исполнение плана «приведёт к избыточному и нежелательному массовому уничтожению». Эйзенхауэр признался своему военно-морскому адъютанту, капитану Э. П. Оранду, что предварительные оценки — число предполагаемых целей и «зарезервированных» на каждую из них бомб — «пугают меня до смерти».[16]

Президент Джон Ф. Кеннеди был не менее расстроен. После инструктажа по плану войны, прошедшего 14 сентября 1961 года, он заметил госсекретарю Дину Раску: «И мы ещё называем себя родом человеческим».[17]

Кеннеди и его министра обороны Роберта Макнамару тревожила идея «массированного возмездия», доставшаяся им от эпохи Эйзенхауэра. Они чувствовали, что угроза одного колоссального ядерного удара не вписывалась в ту сложную и многоплановую конкуренцию, которая складывалась между США и СССР (напряжённость росла сначала по поводу Берлина, затем в связи с Кубой). Весной-летом 1962 года план войны был пересмотрен. Новый план давал президенту больше выбора и гибкости в организации ядерного нападения, в том числе возможность оставить часть ракетных сил в резерве, избегать ударов по густонаселённым центрам и вывести из-под удара отдельные страны. Он был введён в действие незадолго до Карибского кризиса (октябрь 1962 года), и его главной идеей — известной как «стратегия контрсилы» — было нацелить оружие не на города и промышленность, а на советские вооружения. Если представить себе двоих людей, наводящих друг на друга пистолеты с взведёнными курками, то суть «контрсилы» заключалась в том, чтобы выстрелом выбить пистолет из рук врага.[18] Целиться в ракеты казалось более гуманным, чем в города; однако стратегия контрсилы также вызывала ряд тревожных вопросов. Не вырастет ли при этом искушение использовать ядерное оружие — ведь контрсила предполагала возможность ограниченного ядерного удара? Кроме того, можно ли было нанести удар первым, чтобы гарантировать успех? Этот страх — мысль о разоружающем первом ударе, грянувшем как гром среди ясного неба, — преследовал мир ещё многие десятилетия.

Хотя Кеннеди хотел пощадить города, Макнамара со временем понял, что невозможно взять на прицел всё советское оружие, не запустив очередной дорогостоящий раунд гонки вооружений; это была бы бесконечная эскалация. В итоге Макнамара сменил стратегию на то, что он назвал «гарантированным уничтожением»: требовалось накопить достаточно оружия, чтобы уничтожить 20–25 % советского населения и 50 % промышленной базы СССР. Макнамара ограничился тысячей ракет «Минитмен». «Главная причина того, что нужно остановиться на 1000 ракет “Минитмен”, 41 субмарине “Поларис” и примерно 500 стратегических бомбардировщиках, — это то, что большее количество вооружений не оправдает свою цену», — заключили его аналитики. Макнамара надеялся, что СССР тоже перестанет строить новые вооружения.[19] Один из критиков идеи Макнамары предложил добавить к «гарантированному уничтожению» слово «взаимное»; так родилась идея «взаимного гарантированного уничтожения» (MAD). Для многих американцев именно эта концепция равной уязвимости и взаимного сдерживания стала символом холодной войны.[20]


***


Исторический опыт, география и культура США и СССР, попавших в ловушку глобальной конфронтации, радикально различались. Сверхдержавы часто неверно судили о намерениях и действиях друг друга, усугубляя угрозу. Как заметили гарвардские профессора в 1983 году, Соединённые Штаты «не могут прогнозировать действия СССР, потому что у них слишком мало информации о том, что происходит в Советском Союзе; Советы же не могут прогнозировать действия США, потому что информации у них слишком много».

Старый, но показательный пример — так называемое отставание по ракетам. 26 августа 1957 года Советский Союз объявил о первом запуске сверхдальней межконтинентальной баллистической ракеты, а 4 октября успешно запустил на орбиту первый в мире искусственный спутник Земли. Следующие четыре года Никита Хрущёв запутывал Запад утверждениями о том, что Советский Союз выпускает ракеты «как колбасу», и что суперракеты поступают в серийное и массовое производство. Во время президентской кампании 1960 года Джон Кеннеди поднял вопрос о «отставании по ракетам», но обнаружил, что его не существует.[21] Блеф Хрущёва скрывал слабость советских вооружений.

Катастрофу еле-еле удалось предотвратить во время Карибского кризиса: в октябре 1962 года Хрущёв пошёл на огромный риск, разместив на Кубе ядерное оружие и ракеты.

Противостояние закончилось, когда оба — и Хрущёв, и Кеннеди — согласились на ограничения. Но этот урок тревожил советских лидеров, боявшихся американского превосходства, ещё долгое время после того, как Хрущёв вывел с Кубы вооружения, и после его отставки в 1964 году. С середины 1960-х советские власти стали резко наращивать производство ракет, ежегодно выпуская их сотнями.

Советский Союз разглядывал мир под совершенно другим углом и рассматривал ядерное оружие как обычный инструмент сдерживания. СССР ответил бы на нападение сокрушительным ударом. Судя по всему, в первые десятилетия холодной войны СССР не принимал идею ограничения вооружений, поддержанную США. Считалось, что использование одной атомной бомбы вызовет эскалацию конфликта, так что Советский Союз готовился к полномасштабной войне.[22] В СССР не слишком доверяли американской идее, что взаимная уязвимость обеспечит стабильность. Советские власти боялись, что обе державы будут постоянно состязаться, пытаясь обогнать друг друга, и бросили на это состязание все силы. Когда в начале 1970-х Советский Союз наконец достиг приблизительного паритета с США, мышление стало меняться. Вместо того, чтобы угрожать превентивным ударом, советские власти взяли на вооружение доктрину ответного удара — подготовки к гарантированному возмездию. В это время они также начали первые переговоры с США о контроле над стратегическими вооружениями, и началась разрядка.[23]

За наращиванием вооружений в СССР стояла мощная скрытая сила — военно-промышленный комплекс. Леонид Брежнев руководил группой недееспособных стареющих лизоблюдов, опираясь на консенсус, но к середине 1970-х его здоровье стало настолько слабым, что он практически отошёл от руководства. Вакуум заполнили промышленники. Они имели огромное влияние на то, какое вооружение будет производиться, — по некоторым данным, даже большее, чем военные. Яркий пример — кульминация напряжённого внутреннего конфликта о судьбе следующего поколения межконтинентальных баллистических ракет. В июле 1969 года обеспокоенный Брежнев собрал в пансионате под Ялтой верхушку военного руководства и проектировщиков ракет. Конкуренция привела к тому, что друг против друга выступили два легендарных конструктора — Михаил Янгель и Владимир Челомей. Янгель предложил ракету РС-16 с четырьмя боеголовками, подходящую для новых укреплённых шахт; это решение давало лучшую гарантию ответного удара в случае нападения, но стоило дорого. Челомей вначале предлагал модернизировать свою ракету РС-10, предназначенную для использования в уже существующих, недостаточно укреплённых шахтах. Это решение обеспечивало военных большим количеством дешёвых боеголовок — идеальный вариант для превентивного удара. К моменту ялтинской встречи Челомей, однако, сменил тактику и предложил новую ракету РС-18 с шестью боеголовками, которая также требовала строительства новых укреплённых шахт. Главой согласительной комиссии был назначен президент Академии наук Мстислав Келдыш, пользовавшийся доверием Брежнева. На ялтинском совещании он посетовал, что, бросившись строить ракеты, страна даже не определилась со стратегической доктриной: нужно готовиться к превентивному удару или же сохранять силы для возмездия? Но Келдышу не удалось разрешить спор. В итоге были утверждены все три варианта — одно из тех чрезвычайно дорогостоящих решений, которые в конце концов привели СССР к банкротству.[24]

В 1970-е Соединённые Штаты начали размещать ракеты «Минитмен-3», способные нести три боеголовки вместо одной. Новое устройство называлось MIRV (разделяющаяся головная часть индивидуального наведения) и позволяло задать каждой боеголовке собственную цель, что привело к очередному резкому наращиванию арсеналов. Советский Союз воспроизвёл и даже превзошёл эту технологию, начав в середине 1970-х размещение нового поколения ракет наземного базирования.

Одна из них, РС-20, могла нести боевой заряд в семь-восемь раз мощнее, чем американские ракеты. И в какой-то момент даже появились планы размещать на каждой гигантской ракете РС-20 тридцать восемь боеголовок.

Росли не только арсеналы. Увеличивалась и сложность американского плана ведения войны. 27 января 1969 года, через неделю после вступления в должность, президент Ричард Никсон приехал в Пентагон на совещание по поводу «Единого комплексного оперативного плана». «Оно не вызвало у него энтузиазма», — вспоминал Генри Киссинджер, тогдашний советник Никсона по национальной безопасности, а позже — госсекретарь. Никсону сообщили, что в случае ядерной войны у него будет три задачи: «Альфа» — удары по наиболее важным военным целям; «Браво» — удары по второстепенным военным целям; «Чарли» — удары по промышленным объектам и городам. Если бы президент приказал атаковать группам «Альфа» и «Браво», города избежали бы удара. Если бы ударили все три группы, началась бы тотальная война. Но в случае реальной угрозы перед Никсоном бы встал куда более сложный — умопомрачительно сложный — выбор. На основе трёх основных задач были выстроены пять вариантов нападения и около 90 более мелких вариантов.[25] 11 мая 1969 года Никсон побывал на воздушном командном пункте управления в чрезвычайной ситуации — это был набитый коммуникационным оборудованием «Боинг-707» — и принял участие в тактических упражнениях по отработке действий в случае ядерной войны. Глава его администрации Гарри Р. Халдеман записал в дневнике: «Довольно-таки страшно. Они провели все разведывательные и операционные брифинги — с обрывами связи и т. д., чтобы всё выглядело реалистично». Халдеман добавил, что Никсон «задавал множество вопросов о нашем ядерном потенциале и о том, сколько людей он способен убить. Он определённо волнуется, что решения о гибели целых миллионов можно принимать так беспечно».[26]

Те же страхи преследовали и советских лидеров. В 1972 году генеральный штаб представил политическому руководству анализ возможной ядерной войны в случае, если первый удар нанесут США. Военные сообщили: мощь советских вооружённых сил снизится в тысячу раз, 80 миллионов граждан погибнет, 85 % промышленности будет уничтожено. По словам присутствовавшего на совещании генерала Адриана Данилевича, Брежнев и премьер-министр Алексей Косыгин были явно напуганы услышанным. Затем были запланированы три запуска межконтинентальных баллистических ракет с боеголовками-пустышками. В ходе этих упражнений Брежневу предоставили кнопку, которую он должен был нажать в нужный момент. Министр обороны Гречко стоял рядом с Брежневым, а Данилевич — рядом с Гречко. «Когда пришло время нажать кнопку, — вспоминал Данилевич, — Брежнев был явно потрясён и бледен, его руки дрожали, и он несколько раз просил у Гречко подтверждения, что это не приведёт ни к каким реальным последствиям». Брежнев повернулся к Гречко и спросил: «Вы уверены, что это только учения?»[27]


***


В 1969 году Никсон, осознавая непомерную силу ядерного оружия, решил, что Соединённые Штаты должны отказаться от биологического оружия. В 1972 году более семидесяти стран, включая СССР и США, подписали конвенцию о бактериологическом и токсинном оружии {конвенция о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического (биологического) и токсинного оружия и об их ликвидации. — Здесь и далее в тексте — примечания переводчика и редакторов. Примечания автора даны в конце книги} — документ на четырёх страницах, запрещающий разработку и производство биологического оружия и средств его доставки. Договор вступил в силу в 1975 году. Однако Советский Союз вскоре нарушил условия договора. Брежнев утвердил секретный план тайного расширения советской программы бактериологического оружия под прикрытием гражданских предприятий. Советская программа росла и расширялась, став ещё одной неприглядной стороной гонки вооружений.


***


Конвенция о бактериологическом оружии была принята на пике разрядки — политики Никсона, направленной на то, чтобы опутать СССР сетью новых международных соглашений и договорённостей, делающих холодную войну более предсказуемой и не столь страшной. Центральным пунктом разрядки было подписание Никсоном и Брежневым договора ОСВ-1 в Москве 26 мая 1972 года. Самой важной частью этого соглашения было ограничение количества баллистических ракет, действительно закрывшее перспективу дорогостоящей гонки вооружений в сфере противоракетной обороны.[28] Но что касается наступательных вооружений, межконтинентальных ракет, разрушительная сила и размеры которых росли, то договор ОСВ-1 был, по сути, временной мерой. Он заморозил число пусковых установок — наземных и на подводных лодках — с обеих сторон, но не определил точно, на каком уровне нужно заморозить число ракет или боеголовок. Основным аргументом при подписании OCB-1 и вообще в ходе разрядки было то, что важно достичь не столько равного числа ракет и пусковых установок, сколько общего стратегического баланса, а с этой точки зрения позиции сторон были примерно равны. То есть если бы Соединённые Штаты остановили процесс создания новых ракет, то и Советы, вероятно, последовали бы за ними. Киссинджер говорил: «И один из вопросов, который мы должны задать себе как стране, это — что такое, во имя господа, стратегическое превосходство? В чём его значение — политическое, военное, — при таких масштабах? Что нам с этим делать?»[29]

Политика разрядки забуксовала в конце 1970-х, отчасти из-за страхов Запада, что Советский Союз стремится к стратегическому превосходству. Небольшая группа консервативных специалистов по оборонной политике и стратегов-«ястребов» в США забила тревогу. Альберт Уолстеттер из Чикагского университета опубликовал серию статей, в которых ставил вопрос: возможно ли, что разведывательные службы США недооценили советские военные расходы и скорость модернизации вооружений? Бывший министр обороны Пол Нитце, в течение целого поколения считавшийся одним из «мудрецов» в правительстве США и руководивший переговорами по ограничению вооружений ОСВ-1, в январе 1976 года опубликовал в журнале «Foreign Affairs» статью. Он предупреждал: Советский Союз не удовлетворён паритетом в сфере ядерных вооружений, он «будет и дальше стремиться к ядерному превосходству — не просто количественному, но такому, которое позволит теоретически добиться победы в войне».[30]

Это мнение — что Советский Союз стремится к превосходству над Соединёнными Штатами, готовится вступить в ядерную войну и выиграть её — невозможно было доказать, но на фоне глубокой неуверенности, последствий Вьетнамской войны и Уотергейтского скандала оно стало утверждаться в США. В 1976 году ЦРУ организовало удивительное соревнование, чтобы проникнуть в советские замыслы. Были созданы две отдельные группы для оценки имеющихся данных; в первую входили аналитики ЦРУ («Команда А»), во вторую — сторонние специалисты («Команда Б»). Обе группы получили одинаковые исходные материалы. «Командой Б» руководил гарвардский профессор истории Ричард Пайпс, давний и яростный критик коммунизма. В «Команду Б» вошли критики политики разрядки, ранее предупреждавшие, что СССР стремится к военному превосходству. Работа завершилась в ноябре. В отчёте «Команды Б» недвусмысленно говорилось: Москва вступила на опасный путь и жаждет превосходства, а ЦРУ недооценило эту угрозу. Советские руководители «не мыслят категориями ядерной стабильности, взаимного гарантированного уничтожения или стратегической достаточности, а думают над тем, как эффективно вести ядерную войну».[31]

Доклад «Команды А» не был настолько тревожным. По мнению этой группы экспертов, Советский Союз, может, и хотел бы иметь превосходство и возможность вести ядерную войну, но эта цель не была практической и реалистичной. Итоговый годовой доклад разведки строго следовал позиции «Команды А» — что Советский Союз «не может быть уверен в дальнейших действиях США и в том, насколько его собственный стратегический потенциал в будущем будет соотноситься со стратегическим потенциалом США». Один из высокопоставленных чиновников госдепартамента был ещё более осторожен. Советские лидеры, заявил он, «не ставят в качестве практической задачи достижение в обозримом будущем таких позиций, которые можно было бы охарактеризовать как обеспечивающие победу или выживание в войне».[32]

Как выяснилось в последующие годы, многие оценки «Команды Б» были преувеличенными. Её заключение преувеличивало и точность советского оружия, и темпы модернизации вооружений. Но в то время эти выводы выглядели зловеще и стали ещё одним гвоздём, заколоченным в гроб разрядки. В июле 1977 года Пайпс опубликовал в журнале «Commentary» статью «Почему Советский Союз думает, что может вступить в ядерную войну и выиграть её». Вскоре после окончания работы «Команды Б» Нитце, Пайпс и другие участвовали в создании организации «Комитет по существующей опасности» («Committee on Present Danger»), которая должна была подать публике сигнал тревоги о наращивании вооружений в СССР. В правление организации вошёл бывший губернатор Калифорнии Рональд Рейган, имевший президентские амбиции и пользовавшийся поддержкой консервативных экономистов, общественных деятелей и военных. В 1977-79 годах «Комитет» протестовал против проходивших тогда переговоров ОСВ-2: организация распространяла карты, где были отмечены американские города, которые могли быть уничтожены одной-единственной советской ракетой РС-20.[33]

Советское руководство во главе с больным Брежневым в этот период совершило грубую ошибку, начав размещать в Европе РСД-10 «Пионер» — новое поколение ракет средней дальности. В СССР будто бы не понимали, что этот шаг вызовет негативную реакцию Соединённых Штатов и их союзников. НАТО ответило предложением о переговорах и планами разместить в Европе в качестве противовеса ракеты «Першинг-2» и крылатые ракеты наземного базирования. Начиналась новая гонка вооружений. Ещё одним просчётом Москвы стало вторжение в Афганистан в декабре 1979 года. Тогда президент Джимми Картер, подписавший договор ОСВ-2 вместе с Брежневым, отозвал этот договор из сената. Разрядка закончилась.


***


Летом 1980 года Картер стоял перед перспективой конкуренции с Рейганом на президентских выборах; надвигалась и новая напряжённость в отношениях с Москвой. Картер утвердил две секретные директивы, касающиеся ядерной войны. Директива № 58, подписанная 30 июня, предполагала создание программы стоимостью в миллиарды долларов по защите президента и других высших должностных лиц от ядерного нападения. Директива № 59, подписанная 25 июля, ввела в действие пересмотренный и расширенный перечень целей, которые президент мог выбрать для нанесения удара в случае начала ядерной войны. В центре нового плана было уничтожение советского политического руководства, а также удар по военным целям и объектам ВПК; план предусматривал возможность и ограниченных ядерных ударов, и затяжного конфликта. Картер приказал провести модернизацию сетей связи и спутников, чтобы, когда начнётся обмен ядерными ударами, президент мог выбирать цели в реальном времени. По словам высокопоставленного офицера Пентагона, директива № 59 была подготовлена в том числе и для того, чтобы довести до советских руководителей: Америка поместила их лично в перекрестие прицела.[34]

К 1982 году объединённый стратегический арсенал двух сверхдержав обладал разрушительной силой миллиона Хиросим. Но даже располагая столь колоссальным арсеналом, руководители СССР боялись, что ракетная атака обезглавит страну и они не успеют ответить. Они разработали планы системы, гарантирующей удар возмездия. По первоначальному плану эта система, известная как «Мёртвая рука» {В российской терминологии — система «Периметр». Название «Мёртвая рука» прижилось в США и вообще на Западе. — Прим. пер.}, должна была работать полностью автоматически: компьютер сам принял бы решение о запуске. Но затем советское руководство утвердило модифицированный вариант системы: решение о запуске всех ракет наземного базирования должна была принимать небольшая команда дежурных офицеров, оставшихся в круглом бетонном бункере глубоко под землёй. Система прошла полное тестирование в ноябре 1984 года и была введена в действие несколько месяцев спустя. На пике недоверия между сверхдержавами одна из них построила машину Судного дня.


***


Эта книга основана на личных интервью, мемуарах, дневниках, публикациях СМИ и архивных материалах. Бесценным источником оказалась коллекция внутренних документов Оборонного отдела ЦК КПСС. Документы отдела, впервые опубликованные в этой книге, проливают новый свет на решения и образ мысли главных деятелей советского государства в эпоху Горбачёва. Они показывают, как Горбачёв противостоял генералам и могущественным представителям ВПК, а также как Советскому Союзу удавалось скрывать свою бактериологическую военную программу. Бумаги эти собрал Виталий Катаев, по образованию — конструктор воздушных аппаратов и ракет. В 1974 году Катаева перевели из ракетного комплекса в Днепропетровске в аппарат ЦК, где принимались главные решения. Там он проработал почти два десятка лет. Катаев вёл дневник и сохранял кипы оригинальных документов. Катаев хорошо знал и сами ракеты, и их разработчиков, и руководителей страны. Как и многие другие участники этой истории, он на собственном опыте узнал, что гонка вооружений превратилась в состязание излишеств.

После распада Советского Союза в 1991 году практически мгновенно возникли новые неожиданные угрозы. Старые поезда везли ядерные боеголовки из Восточной Европы и Средней Азии назад в Россию; тонны высокообогащённого урана и плутония лежали на складах безо всякой охраны; микробиологи и конструкторы ядерных бомб находились в отчаянном положении. В этой книге рассказывается, как отдельные люди пытались воспользоваться моментом и остановить опасность. Они не всегда добивались успеха. Оружие, способное уничтожить цивилизацию, это наследие холодной войны, всё ещё с нами. «Мёртвая рука» нашего времени, этот смертоносный арсенал, по-прежнему угрожает миру, хотя его создатели давно ушли в небытие.

Часть первая

Глава 1. На грани войны

Тридцать первого июля 1979 года Рональд Рейган прошёл через пару толстых дверей, способных выдержать взрыв мощностью двадцать пять тонн тротила, и попал в центр объединённого командования воздушнокосмической обороны Северной Америки (NORAD). Здесь, внутри горы Шайенн, штат Колорадо, скрывались залы и туннели общей площадью 18000 м2. Они были окружены гранитной стеной толщиной более 600 м, способной защитить от прямого попадания атомной бомбы. Пятнадцать помещений внутри комплекса были построены из стальных пластин и стояли на 1319 гигантских пружинах, каждая весом почти полтонны, которые должны были смягчить удар. Этот комплекс, построенный в начале 1960-х, был нервным центром системы спутников и радаров, следящих за возможным ядерным нападением.[35]

Рейган, который добивался выдвижения от республиканцев в 1976 году, но проиграл Джеральду Форду, готовился снова состязаться за президентский пост. Он прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы пройти инструктаж о ядерном оружии. Рейгана сопровождали Мартин Андерсон, политический советник его кампании, а также Дуглас Морроу, сценарист и продюсер, знавший Рейгана с голливудских времён (это он предложил будущему президенту осмотреть комплекс).[36] Андерсон вспоминал, что когда они стояли у северных ворот, ведущих в туннель длиной в полкилометра, комплекс не произвёл на них особого впечатления. Но оказавшись в глубине горы и приглядевшись к огромным взрывостойким дверям, они прониклись колоссальным масштабом этого сооружения.

Сотрудники провели для гостей брифинг о том, как соотносится ядерный потенциал Соединённых Штатов и Советского Союза, и показали командный центр — комнату с огромной электронной картой Северной Америки. Андерсон поинтересовался у генерала ВВС Джеймса Хилла, командующего комплексом: что произойдёт, если советская ракета РС-20 ударит в нескольких сотнях метров от командного центра? Советский Союз уже разместил эти ракеты, а обновлённая модель РС-20 проходила лётные испытания. «Она размажет нас», — отозвался Хилл. В этот момент, вспоминал Андерсон, по лицу Рейгана пробежала тень недоверия. Дискуссия продолжалась, и гости спросили, что случится, если СССР выпустит хотя бы одну ядерную ракету, нацеленную на американский город. Хилл ответил: «Мы получим сигнал сразу после запуска, но к тому времени, когда мы сможем предупредить руководителей города, у них останется десять-пятнадцать минут. Это всё, что мы сможем сделать. Мы не можем остановить ракету».

Во время полёта назад в Лос-Анджелес Рейган был глубоко озабочен. «Он не мог поверить, что у Соединённых Штатов нет защиты против советских ракет», — вспоминал Андерсон. Рейган медленно покачал головой и сказал: «Мы потратили столько денег, у нас есть всё это оборудование, и мы ничего не можем сделать, чтобы остановить летящую на нас ядерную ракету». Он задумался над дилеммой, с которой президент США мог столкнуться в случае ядерного нападения. «У него будет только два варианта, — произнёс Рейган, — нажать кнопку или не делать ничего. Оба не годятся. У нас должен быть какой-то способ защиты».[37]


***


Рейган был ярым антикоммунистом и придерживался жёсткой консервативной позиции по оборонным вопросам. Летом 1979 года в обращении, записанном для ряда американских радиостанций, он высказался против нового договора ОСВ-2, утверждая, что тот выгоден Советскому Союзу.[38] Но его советники чувствовали, что если на пороге новой президентской кампании Рейган будет открыто говорить о ядерном оружии и войне, он может испугать избирателей. Об этом риске говорилось в меморандуме, который Андерсон подготовил в начале августа, спустя несколько недель после поездки в центр NORAD. К этому моменту в кампании Рейгана участвовали несколько приглашённых экспертов по обороне и внешней политике. Единственным постоянным советником был Андерсон — консервативный экономист из Гуверовского института {Гуверовский институт изучения войны, революции и мира — исследовательский центр Стэнфордского университета, основанный Гербертом Гувером в 1919 году. — Прим. пер.}, взявший тогда отпуск.

В десятистраничном меморандуме № 3 «Внешняя политика и национальная безопасность» он попытался описать способ говорить о ядерной стратегии так, чтобы не перепугать избирателей.

Андерсон понимал, что жёсткие взгляды Рейгана на оборону с точки зрения политики считались минусом. Люди считали, что он — не очень опытный политик, который способен устроить второй Вьетнам. Но, добавил Андерсон, сейчас ситуация значительно изменилась. Причина заключалась в том, что растущая военная мощь СССР всё чаще воспринималась как «прямая и реально существующая угроза национальной безопасности США». Андерсон предупреждал: Рейгану не стоит касаться этой темы. Нужно было найти способ опереться на текущие настроения, но при этом не запугивать избирателей «слишком агрессивной позицией — это нецелесообразно».

В разделе «Национальная оборона» Андерсон набросал три варианта ведения кампании. Первый — выступать за тот курс, которым уже шли Соединённые Штаты, полагаясь на договор ОСВ-2, и «попытаться примирить нас с Советским Союзом, снискав его расположение». Андерсон отмёл этот вариант как «опасное безрассудство». Второй вариант — доказывать, что Соединённые Штаты должны наращивать вооружения параллельно с Советским Союзом, что резко увеличило бы оборонные расходы. Но и у этого подхода были серьёзные недостатки, отмечал Андерсон: он мог вызвать у избирателей неприязнь. «Существенное увеличение потенциала наступательных ракетных вооружений США будет слишком сильным и эмоциональным политическим вопросом, особенно для кампании Рейгана», — предупреждал Андерсон. Он предложил Рейгану третий вариант: создание «защитного ракетного комплекса». Андерсон понимал, что системы противоракетной обороны были вне закона с момента подписания договора об ограничении баллистических ракет 1972 года; но, по его словам, «возможно, пришло время пересмотреть эту концепцию». Андерсон утверждал, что противоракетная оборона будет «гораздо более привлекательным вариантом для американского народа», чем ядерное возмездие и ответный удар.[39]

Но, невзирая на рекомендации, изложенные в меморандуме № 3, в ходе кампании, развернувшейся в следующие пятнадцать месяцев, Рейган ничего не говорил о противоракетной обороне. Тема была слишком деликатной. Заявление на эту тему стало частью политической платформы республиканцев, но не было включено ни в стандартную агитационную речь Рейгана, ни в основные выступления по вопросам внешней политики.

При этом Рейган придерживался радикального мнения насчёт ядерного оружия: он мечтал его ликвидировать. Доктрина «взаимного гарантированного уничтожения» вызывала у него отвращение.[40] Рейгану также чрезвычайно не нравилась идея, что ему как президенту в случае кризиса придётся принять решение о применении ядерного оружия. Он боялся, что ядерные взрывы приведут к концу света, и подчёркивал свою веру в библейский рассказ о дне Страшного суда. «Клянусь, я верю, что Армагеддон уже близок», — записал он в дневнике в 1981 году в день, когда Израиль разбомбил[41] {7 июня 1981 года израильские истребители нанесли удар по иракскому реактору «Осирак». Комплекс был сильно повреждён. Погибло одиннадцать человек. — Прим. пер.} иракский ядерный реактор.

В ящике стола Рейгана хранился набор карточек 13 на 8 см. На одной из них была цитата из речи президента Эйзенхауэра за мирный атом, произнесённой в ООН в 1953 году. Эйзенхауэр поручился, что Соединённые Штаты «посвятят все свои помыслы отысканию путей, по которым чудодейственная сила человеческой изобретательности была бы направлена не к смерти, а к сохранению жизни».[42]

Рейганом руководили и другие убеждения. В фильме 1940 года «Убийство в воздухе» он сыграл роль агента секретной службы Басса Бэнкрофта, который останавливает шпиона, пытавшегося завладеть «лучом смерти», способным сбивать самолёты.[43] Это, конечно, была фантазия, но Рейган глубоко верил в американские технологии и их способность решать насущные проблемы — ещё с тех времен, когда он продавал продукцию «General Electric» со слоганом: «Прогресс — вот наш главный продукт». Кроме того, Рейган, восприняв идеи своего друга Лоренса Бейленсона, юриста и основателя Гильдии киноактёров, не доверял договорам с Советским Союзом. В книге утверждалось, что государства соблюдают договоры только в той мере, в какой это соответствует их интересам.[44] При этом опыт работы в Гильдии убеждал Рейгана, что он хороший переговорщик; он был уверен, что если у него получится воззвать к гуманизму советских руководителей, он сможет их переубедить.

Все эти идеи уживались в голове Рейгана. У него была поразительная способность придерживаться множества различных позиций одновременно, при необходимости подчёркивая или скрывая их. Стереотипное представление о Рейгане как о жёстком идеологе не объясняет все эти зигзаги, эту столь важную для его личности готовность легко переключаться. В 1980 году он вёл борьбу за президентский пост, опираясь на аргумент, что стране нужен прорыв в военной сфере, включая модернизацию ракет, бомбардировщиков и подводных лодок, переносивших ядерные ракеты. Но он никак не упоминал о собственной идее, что ядерное оружие необходимо ликвидировать. Великий переговорщик не стал делиться своей мечтой о мире без атомной бомбы. Когда Рейган в частных беседах говорил о запрете ядерного оружия, его советники не понимали, что с этим делать. «Никто в нашем избирательном штабе не выдвигал серьёзных возражений против его идеи о сокращении запасов ядерных вооружений, — вспоминал Андерсон, — но, с другой стороны (и это непросто признать бывшему участнику кампании), никто не верил даже в малейшую возможность такого поворота событий. И когда Рейган начинал говорить о своей мечте, что когда-нибудь мы будем жить в мире, где вообще нет ядерных ракет, — ну, мы просто улыбались».

По тактическим соображениям Рейган в 1980 году сосредоточился на двух темах, рассуждать на которые можно было без особого политического риска: возражения против договора ОСВ-2; предупреждение, что Советский Союз стремится к военному превосходству.[45] Он озвучил беспокойство Нитце, Уолстеттера, Пайпса и других экспертов о том, что Советы открывают «окно уязвимости» для Соединённых Штатов. В обращении к участникам конференции ветеранов зарубежных войн 18 августа 1980 года в Чикаго Рейган процитировал замечание Нитце (и согласился с ним), что кремлёвские руководители «не хотят войны; они хотят заполучить весь мир». И прибавил:

«По этим причинам они перенесли значительную часть своих военных расходов на стратегические ядерные программы. Таким образом, баланс смещается не в нашу пользу, и так будет и дальше, если мы будем следовать курсом нынешней администрации. Советы хотят мира и победы. Мы должны понимать это и понимать, что это значит для нас. Они стремятся к такому превосходству в военной мощи, которое в случае конфронтации поставит нас перед неприемлемым выбором: покориться или вступить в конфликт».[46]

Явная ностальгия Рейгана по 1950-м, эпохе американского лидерства, его бархатный голос, слегка откинутая назад голова, улыбающееся морщинистое лицо, старомодные костюмы — всё это говорило избирателям о его целеустремлённости и неисправимом оптимизме. Это было очень кстати в тот момент, когда американцев одолевали сомнения и тревога. 4 ноября 1979 года, за девять дней до того, как Рейган формально выдвинул свою кандидатуру на пост президента, иранские студенты захватили посольство США в Тегеране и взяли американцев в заложники. В декабре Советский Союз вторгся в Афганистан. Избиратели почувствовали усталость — от Вьетнамской войны, Уотергейта, инфляции и дефицита энергоносителей. От президента Картера они слышали о том, как важны самопожертвование и дисциплина; Рейган, напротив, предложил им видение будущего без границ, надежду на то, что времена изобилия могут вернуться.[47]

С оптимизмом Рейган смотрел и на соперничество с Советским Союзом. Он верил, что коммунизм и социализм уступят американской мечте. Если другие рассматривали Советский Союз как досадный, но неизбежный фактор и несокрушимый бастион, то Рейган предвидел безжалостную борьбу за изменение статус-кво. «Великие успехи капитализма дали нам мощное оружие в нашей битве против коммунизма — деньги, — вспоминал позднее Рейган. — Русские никогда не выиграли бы гонку вооружений; мы бы в любом случае опережали их по расходам».[48] В своей речи перед избирателями в 1980 году он объявил, что хочет «показать на примере величие нашей системы и силу американских идеалов»:

«Правда заключается в том, что нам ничего так не хотелось бы, как увидеть русский народ, живущий свободно и с достоинством, вместо того, чтобы быть запертым на задворках истории, как сейчас. Величайшая ошибка марксистско-ленинской философии заключается в том, что она считает себя «волной будущего». Всё в этой философии примитивно: принуждение вместо свободной инициативы; насилие вместо закона; милитаризм вместо торговли; строительство империи вместо самоопределения; роскошь для избранных за счёт множества других. Ничего подобного мы не видели со времён феодализма».

Описание Рейганом советской системы как отсталой и репрессивной было точным. Но его аргументы содержали и скрытое противоречие. Как Советский Союз мог представлять настолько серьёзную угрозу, если он был столь примитивным и гнил изнутри? Как мог поддерживать глобальную гонку вооружений, если советские люди проводили жизнь в очередях? Многие в то время предлагали такой ответ: у советских военных было право первыми распоряжаться ресурсами страны, и поэтому оборонный сектор мог жировать, в то время как остальная часть страны бедствовала. Это было правдой; сверхмилитаризация советского государства съедала изрядную долю ресурсов. Но правдой было и то, что во многих случаях гниль проникла и в военную машину. Для Советского Союза уже подходило время расплаты. И даже если Рейган не видел всех деталей, он, похоже, очень хорошо представлял общую картину: система была шаткой и уязвимой.

Советские лидеры не доверяли Картеру. Их реакция на приход к власти Рейгана оказалась просто параноидальной. На первой пресс-конференции, которую Рейган дал в качестве президента, его спросили, согласен ли он, что Кремль всё ещё «склонен к доминированию в мире, которое может привести к продолжению холодной войны», или же что «разрядка всё же возможна при других обстоятельствах». Рейган ответил, что разрядка — это «улица с односторонним движением, которую Советский Союз использовал в своих целях». Он добавил: советские лидеры «публично заявляли, что единственная мораль, которую они признают — это та, которая будет способствовать их делу, то есть они оставляют за собой право на любое преступление, на любую ложь, на обман; мы руководствуемся другими стандартами. Я думаю, что нужно помнить это, если вы имеете с ними дело, даже во время разрядки».

Анатолий Добрынин, бывший посол СССР в Вашингтоне, вспоминал, что советские руководители больше всего желали сохранить стратегический паритет, который, как они считали, удалось достичь в конце 1970-х. «При всей революционной риторике, — заметил Добрынин, — они ненавидели перемены». Они хотели добиться своего рода военной разрядки, даже если бы вопрос о политическом сотрудничестве не стоял, — но эра разрядки уже закончилась. Рейган в неё не верил. «Оглядываясь назад, я понимаю, что в тот момент мне было сложно представить что-то худшее, чем Картер, — говорил Добрынин. — Но вскоре стало ясно, что в плане идеологии и пропаганды Рейган оказался куда хуже».[49]

Тем не менее в первый год пребывания Рейгана на посту президента Советский Союз не был в числе его приоритетов; этот год был посвящён тому, чтобы заставить конгресс одобрить снижение налогов, сокращение бюджетных расходов и перевооружение в сфере обороны. Рейган был уверен, что прежде чем уделять серьёзное внимание взаимодействию с СССР, Соединённые Штаты должны были сначала приступить к демонстративному наращиванию вооружений. Рейган возобновил работу над бомбардировщиком B-1, остановленную Картером, потребовал ускорить введение нового режима базирования для новой ракеты наземного базирования MX, а также создание новой баллистической ракеты «Трайдент II» (D-5), запускаемой с субмарин и обладавшей большей точностью и дальностью. Кроме того, Рейган одобрил секретный план агрессивных морских и воздушных учений США, в сценарии которых в качестве цели был обозначен Советский Союз. Директор ЦРУ Уильям Кейси начал активнее проводить тайные операции по всему миру с целью блокировать деятельность Советов. А вот с развитием дипломатических отношений сверхдержав Рейган не спешил: он не встречался и не разговаривал с советскими руководителями.

Пережив 30 марта 1981 года попытку покушения (в Рейгана выстрелил Джон Хинкли-младший около отеля «Хилтон» в Вашингтоне), президент задумался о том, что он в состоянии сделать для прекращения гонки вооружений. «Возможно, то, что я оказался так близко к смерти, внушило мне мысль — я должен сделать всё возможное за те годы, которые отвёл мне Господь, для устранения угрозы ядерной войны; возможно, это было причиной, в силу которой я был пощажён», — вспоминал он позднее. В первую же неделю после выхода из больницы он взял свой жёлтый блокнот и написал — прямо от руки — письмо Брежневу. Будучи ещё в пижаме и халате, Рейган отдал его своим советникам 13 апреля, госдепартаменту письмо не понравилось, и там его переписали, превратив в сухое, холодное послание. Рейгану не понравился переработанный вариант, и в итоге Брежнев получил два письма: одно — формальное, другое — собственноручно написанное Рейганом.[50] Джеймс Бейкер, который тогда был главой администрации Рейгана, вспоминал, что в этом письме был «весь Рейган: проповедь, в которой заявлялось, что Советы неправы во всём — в экономике, в политике, в международных отношениях, — и что Соединённые Штаты всё делают правильно. Как будто президент думал, что Брежнев, может, просто не знает об этом, а если узнает, то возьмётся за ум».[51] Брежнев, по замечанию Добрынина, ответил «в стандартной полемической форме, подчёркивая разногласия», даже не пытаясь внести что-то личное. Сам Рейган вспоминал, что ответ Брежнева был «ледяным».[52]


***


Во время экономического саммита в Оттаве 19 июля 1981 года французский президент Франсуа Миттеран передал Рейгану сногсшибательную новость. Французы завербовали агента в Москве — ему дали кодовое имя Farewell («Прощание»), — и он открыл им целый кладезь информации. Полковник Владимир Ветров был инженером, и его задача заключалась в оценке данных, собранных подразделением научно-технической разведки КГБ — Управлением «Т». Оно отвечало за поиск и похищение на Западе новейших технологических разработок. Спецподразделение КГБ, известное как «Линия х» занималось собственно похищениями. Ветров, выразивший желание помочь Западу, смог тайно сфотографировать около четырёх тысяч документов КГБ, связанных с этой программой {Ветров впоследствии был арестован и приговорён к смертной казни за шпионаж. Приговор приведён в исполнение 23 февраля 1985 года. — Прим. пер.}. После разговора Миттерана с Рейганом материалы были переправлены вице-президенту Джорджу Бушу-старшему, а затем, в августе, попали в ЦРУ.

Досье «вызвало настоящую бурю», вспоминал Томас Рид, бывший офицер Пентагона, который позднее работал в Совете по национальной безопасности при Рейгане: «Документы… раскрывали масштабы советского проникновения в лаборатории, правительственные органы и на заводы США, и других западных стран».[53]

Ветров раскрыл имена более двухсот сотрудников «Линии х», прикомандированных к десяти резидентурам КГБ. «Прочитав эти материалы, я понял, что мои худшие кошмары стали явью, — сказал чиновник Белого дома Гас Вайс. — С 1970 года “Линия х” завладела тысячами документов и образцов продукции — в таком количестве, что, похоже, советский военный и гражданский сектор во многом основывали свои исследования на западных разработках, особенно американских. Наша наука укрепляла их национальную оборону».[54]

Но вместо того, чтобы вывести на чистую воду и выслать представителей «Линии х», {Некоторых всё же выслали на родину. — Прим. пер.} Рейган утвердил секретный план использования досье агента Farewell для экономической войны с Советским Союзом. План состоял в том, чтобы «скармливать» Советам технологии, которые через определённое время будут самоуничтожаться. Вайс поделился этой идеей с Кейси, а тот — с Рейганом. ЦРУ стало сотрудничать с американской промышленностью, чтобы модифицировать продукты, которые планировалось передать КГБ — в соответствии с советским «списком покупок». «Испорченные компьютерные чипы попали в советскую военную технику, дефектные турбины были установлены на газопроводах, а полные ошибок чертежи позволили нарушить работу химических предприятий и тракторного завода, — рассказывал Вайс. — Пентагон передал недостоверную информацию, касающуюся самолётов-невидимок, космических аппаратов и тактических самолётов».

В самом верху списка пожеланий советского руководства значилось нефтяное и газовое оборудование. Советскому Союзу требовались сложные системы управления, чтобы автоматизировать работу клапанов, компрессоров и хранилищ для крупного нового трубопровода в Европу. Технологию нельзя было купить в Соединённых Штатах, так что КГБ заказал её кражу у канадской фирмы. Однако ЦРУ по наводке Ветрова модифицировало канадское программное обеспечение, чтобы через некоторое время оно пошло вразнос, сбросив настройки скорости клапанов и насосов, создав слишком сильное давление на швы и стыки трубопровода. В конце концов система взорвалась. «Результатом стали самый масштабный взрыв неядерного происхождения и самая крупная огненная вспышка, какую когда-либо видели из космоса», — вспоминал Рид. Взрыв в тот день, по его словам, вызвал немалое беспокойство американских чиновников, но затем на заседании Совета по национальной безопасности Гас Вайс зашёл в зал и попросил коллег «не беспокоиться». Взрыв стал одним из первых плодов конфронтации эпохи Рейгана {Речь идёт о взрыве на газопроводе Уренгой-Сургут-Челябинск летом 1982 года. — Прим. пер.}.

Советские руководители занервничали. В 1981 году они поняли, что Соединённые Штаты подключились к одной из самых секретных военных линий связи, соединяющей военно-морские базы с командованием на Дальнем Востоке. Американские подводные лодки поместили подслушивающее устройство в Охотском море (операция «Ivy Bells»). Возможно, советские власти получили сигнал тревоги, когда разведывательная субмарина «Сивулф» случайно опустилась прямо на кабель. Кроме того, в 1980 году Рональд Пелтон, работавший в Агентстве национальной безопасности, начал продавать СССР информацию о «Ivy Bells».[55] Узнав о прослушке, Советы отправили корабль в Охотское море, обнаружили сверхсекретное устройство и подняли его со дна. Ошибиться было невозможно: на одной из деталей значилось: «Собственность правительства США».[56]

В мае 1981 года Брежнев, выступая с речью на крупной конференции КГБ в Москве, осудил политику Рейгана. Драматическое выступление прозвучало из уст председателя КГБ Юрия Андропова, объявившего, что новая администрация США активно готовится к ядерной войне. Он сказал, что теперь существует возможность нанесения Соединёнными Штатами первого удара и что важнейшим приоритетом советских шпионов должен быть сбор информации о ядерной угрозе со стороны США и НАТО. Андропов объявил, что КГБ и ГРУ (советская военная разведка) запускают новую программу сбора разведывательных данных по всему миру под кодовым названием РЯН (ракетно-ядерное нападение). ГРУ было ответственно за мониторинг западных приготовлений к первому удару, тогда как задачей КГБ было оповестить Советы о том, что Соединённые Штаты и их союзники приняли такое решение. Первые инструкции резиденты КГБ получили в ноябре 1981 года.[57]


***


Будучи президентом, Рейган не носил ни кошелька, ни денег, ни водительских прав, «ни ключей в карманах — только секретные коды, способные привести к уничтожению большей части мира», писал он в своих мемуарах. Он носил в кармане пиджака маленькую карточку с пластиковым покрытием; на ней «были перечислены коды, которые я должен был отправить в Пентагон для подтверждения, что это действительно президент Соединённых Штатов приказывает бросить в бой ядерное оружие». В чрезвычайной ситуации Рейган должен был выбрать варианты реакции на ядерное нападение. «Но всё произошло бы так быстро, что я задумывался, останется ли в кризисной ситуации время для планирования и размышлений, — говорил он. — Русские иногда держали неподалёку от нашего восточного побережья субмарины с ядерными ракетами, способными превратить Белый дом в кучу радиоактивных обломков за шесть или восемь минут. Шесть минут на то, чтобы решить, как ответить на сигнал на экране радара и нужно ли начинать Армагеддон! Как мог кто-либо разумно рассуждать в такой момент?»


***


В начале 1982 года Рейгану довелось ближе познакомиться с этими неприятными вариантами. Ричард Аллен, его советник по национальной безопасности, ушёл в отставку, и Рейган обратился к своему близкому другу Уильяму Кларку, который при нём был исполнительным секретарем Калифорнии, а позднее — судьёй Верховного суда штата. Рейган и Кларк любили ездить верхом по калифорнийским холмам. В Белом доме Кларк производил сильное впечатление — он носил тёмные костюмы и дорогие, ручной работы чёрные ковбойские сапоги. Кларк работал заместителем госсекретаря в 1981 году, однако в целом имел мало опыта в сфере национальной безопасности. Зато он пользовался доверием Рейгана и разделял его консерватизм, как и твёрдые антикоммунистические взгляды.

Став советником по национальной безопасности, Кларк привёл с собой в Белый дом Томаса Рида. Тот когда-то разрабатывал ядерное оружие в Ливерморской национальной лаборатории им. Лоуренса в Калифорнии. Он был сотрудником администрации Рейгана в Сакраменто, когда тот в первый раз стал губернатором, и руководил кампанией Рейгана по избранию на второй срок в 1970 году. У Рида был и опыт работы в Вашингтоне: в 1973 году он был директором по связи и системам оперативного управления в Пентагоне, где занимался модернизацией коммуникаций в ядерной сфере. Позднее, при президенте Джеральде Форде, он был главнокомандующим ВВС. Он отлично понимал механизмы глобальных военных коммуникаций, связывающих NORAD и другие военные базы с оперативным центром в Пентагоне.

Попав в Белый дом, Рид забил тревогу. Сеть коммуникаций президента представляла собой настоящую мешанину: телефоны, радиостанции, убежища, строившиеся ещё во времена Эйзенхауэра… Когда Рид изучил систему эвакуации президента в случае ядерной атаки, он встревожился ещё больше: ракеты могли долететь до Белого дома ещё до того, как президент доберётся до вертолёта. Директивы Картера, подписанные в 1980 году, требовали обновить систему президентского оперативного управления и создать координационный совет. Рид стал его председателем, но обнаружил, что директива Картера увязла в трясине бюрократии, а Министерство обороны воздерживалось от каких-либо активных действий.[58] Рид говорил: «Система, в том состоянии в каком я её нашёл, была бы обезглавлена в считанные минуты после нападения».

Этот страх перед потерей лидеров был лишь одним из многих признаков напряжённости, нараставшей между Москвой и Вашингтоном. При столь быстром развитии вооружений один молниеносный удар мог стереть с лица земли одну из сторон за несколько минут. Американцев беспокоили советские подводные лодки с ядерными ракетами, базировавшиеся неподалёку от восточного побережья США или в Арктике. Советский Союз же тревожили американские ракеты в Европе, способные достичь Кремля. В начале лета 1982 года Пентагон распространил 125-страничный план в области обороны, рассчитанный на пять лет. План призывал армию США быть готовой к продолжительной ядерной войне и к тому, чтобы обезглавить советское руководство. Документ подчёркивал, что американские вооружённые силы должны быть способны «обезвредить все военные и политические структуры Советского Союза (и его союзников)».[59]

Советские власти особенно беспокоили ракеты средней дальности «Першинг-2», которые Североатлантический альянс готовился разместить в Западной Германии в 1983 году. В Кремле боялись, что эти ракеты способны достичь Москвы, хотя Соединённые Штаты утверждали, что так далеко «Першинги» не летают.

В феврале 1982 года Рид узнал, что в ближайшие недели планируются учения высшего командования в сфере ядерных вооружений. Их целью было проверить способность Национального военного командного центра — оперативного центра в Пентагоне, куда должны были прийти первые сообщения о ядерном нападении из центра в горе Шайенн, — поддерживать работу президента и министра обороны во время кризиса. Рид решил использовать учения как повод вовлечь в работу Рейгана и ускорить реконструкцию допотопной системы. 27 февраля Рид, Кларк и ещё несколько сотрудников Белого дома объяснили Рейгану основы: как он будет получать информацию в случае кризиса, как будет обеспечена его личная защита и как он будет отправлять свои сообщения вооружённым силам. «Мы описали, как могут начаться ядерные военные действия, — вспоминал Рид, — и рассказали, каким временем и силами он будет располагать».

Официально учения «Ivy League» («Лига плюща») начались в понедельник, 1 марта 1982 года, в оперативном центре Белого дома.[60] Бывший госсекретарь Уильям Роджерс играл роль президента. Дублёра ввели для того, чтобы реальный президент мог со стороны увидеть свою возможную реакцию на реальный кризис. Учения начались с брифинга. Рид вспоминал:

«Сотрудник разведки рассказал о боевом составе и дислокации советских войск, а затем системы оповещения начали сообщать об имитационных запусках ракет и прогнозировать последствия взрывов. Через несколько минут экран, установленный в этом тесном подвальном помещении, стал показывать красные точки на карте США. Первые ракеты уничтожили Вашингтон, и предполагалось, что брифинг проходит на воздушном командном посту где-то над Центральными равнинами. Прежде чем президент успел глотнуть кофе, карта покрылась красными точками. Все главные города и военные объекты США были уничтожены. И тогда, остолбенело и недоверчиво разглядывая всё это, он узнал, что советские ВВС приведены в боевую готовность и начинается второй этап ракетного нападения. В следующие полчаса новые красные точки стёрли с лица земли выживших и покрыли последние островки в этом красном море».

Во главе стола сидел Роджерс. Рейган — рядом с ним. Роджерс просмотрел план, задавая вопросы о том, какой должна быть ответная реакция американцев, какие варианты возможны и сколько у него есть времени. Рейган сидел, вцепившись в чашку, изумлённый внезапностью разгрома.[61] «Меньше чем за час президент увидел, как Соединённые Штаты Америки исчезают, — вспоминал Рид. — У меня нет сомнений, что в тот мартовский понедельник Рональд Рейган действительно понял, каким может стать ядерное нападение Советского Союза на США».

В тот вечер Рейган, его советники и несколько высших чинов Пентагона снова собрались в оперативном центре. На этот раз дублёра у президента не было. Рейгану предоставили полную информацию о комплексном оперативном плане — секретном плане ядерной войны. Инструктаж касался тех шагов, которые Рейгану пришлось бы сделать. По словам Рида, Рейган мало знал о них, хотя и проходил инструктаж после выборов 1980 года. «Инструктаж был не менее страшным, чем предыдущая презентация, — говорил Рид. — Рейгану стало ясно: одного его кивка хватит, чтобы испарились вся слава имперской России, все надежды и мечты украинских крестьян, все поселения первопроходцев в Казахстане, чтобы были испепелены десятки миллионов женщин и детей, не причинивших абсолютно никакого вреда американским гражданам».

На третьем совещании, куда были приглашены только Кларк и Рид, президент отрепетировал выбор тех или иных вариантов, изложенных в военном плане, и ввод идентификационного кода с карточки, которую он носил в кармане. Затем учения закончились. Но, как говорил Рид, «я не сомневаюсь, что в понимании Рейгана ничего не кончилось». Учения «стали для него чем-то реальным. Они побудили его сосредоточиться на поиске защиты от этих красных точек».


***


В начале 1982 года Рейган приступил к осуществлению радикального плана, позволяющего ударить по Советскому Союзу изнутри. Во время холодной войны, в годы сдерживания ещё ни одна американская администрация не пыталась использовать внутреннюю напряжённость в СССР в надежде свергнуть режим или спровоцировать его кардинальные перемены.[62] 5 февраля Рейган — впервые за время своего президентства — потребовал провести анализ хода холодной войны и задач национальной безопасности США. Рид, курировавший работу разных ведомств в ходе этого исследования, говорил, что Рейган решил выйти за рамки прежних допущений. Термины вроде «разрядки», «сдерживания» и «взаимного гарантированного уничтожения» были отброшены, заметил он, и «холодная война уже не должна была рассматриваться как некое постоянное условие сосуществования, которое следует просто принять как неизбежность, как восход или закат солнца».[63] Для того времени это была весьма дерзкая идея. Джон Льюис Гэддис, профессор Йельского университета и историк холодной войны, вспоминал, что когда Рейган иступил в должность президента, существование Советского Союза казалось незыблемым. «Тогда было не до конца ясно, что приближалось банкротство советской экономики, что Афганистан станет для Москвы чем-то вроде Вьетнама, что возникновение польского профсоюза “Солидарность” предвещало конец коммунизма в Восточной Европе — или что всего через десятилетие СССР просто исчезнет», — заметил он.[64]

По результатам анализа был подготовлен сверхсекретный приказ — директива по национальной безопасности № 32 (проект составил Рид). Документ, названный «Стратегия национальной безопасности США», говорил о сдерживании — прежней политике холодной войны. Но Рейган пошёл дальше и поставил новую смелую цель: заставить Советский Союз «принять на себя удар собственных экономических проблем и стимулировать долгосрочные тенденции либерализации и национального строительства в Советском Союзе и союзных ему странах». После брифинга, посвящённого советской экономике, Рейган записал в дневнике: «Их дела плохи, и если мы сможем отрезать их от кредитных линий, им останется просить пощады — или голодать».[65]

О чрезвычайной деликатности вопросов, поднятых директивой Рейгана, можно судить хотя бы по тому, как Кларк работал с бумагами. 4 мая 1982 года Рейган забрал проект директивы домой, чтобы поработать над ним. 5 мая в 9.30 утра он подписал документ в присутствии Рида и Кларка. Однако тема была столь взрывоопасной, что Кларк до 20 мая не посылал директиву в единую систему документооборота Белого дома. Он, очевидно, боялся вмешательства других членов кабинета.[66]

В начале своего президентского срока Рейган исповедовал конфронтационный подход к Советскому Союзу — от первых слов о лжи и обмане до программы перевооружения и секретных операций ЦРУ в Афганистане и Центральной Америке. Новая директива это стремление возвела в ранг официальной политики.

Девятого мая Рейган обратился к теме контроля над ядерным оружием в речи, произнесённой перед студентами своей альма-матер — колледжа города Юрика в штате Иллинойс — и приуроченной к полувековому юбилею собственного выпуска. Один выразительный пассаж касался ужасов ядерной войны; Рейган поклялся «добиться того, чтобы этот кошмар не сбылся». Это выступление он использовал и для того, чтобы сделать первое с момента вступления на президентский пост предложение об установлении контроля над межконтинентальными ядерными вооружениями — в том числе и над баллистическими ракетами. Он призвал и Соединённые Штаты, и Советский Союз сократить количество боеголовок на баллистических ракетах до «одинакового уровня, хотя бы на треть ниже нынешней величины» и уточнил, что «не более половины из этих боеголовок должны базироваться на земле». Эти предложения казались справедливыми, но на самом деле они таковыми не были. Советские боеголовки в значительной мере были размещены на ракетах наземного базирования, тогда как американские — главным образом на море или в воздухе. Рейган не знал таких подробностей; почти год спустя он признался: он и не думал, что советские стратегические вооружения представляют в основном ракеты наземного базирования. Речь, произнесённая в Юрике, показывала его пассивный стиль менеджмента: он был сосредоточен скорее на выступлениях, чем на деталях управления.[67]

Брежнев ответил Рейгану, что предложение, высказанное в Юрике, «не может не вызвать опасений и даже сомнений в серьёзности намерений американской стороны».

Прочитав письмо Брежнева, Рейган пометил на полях: «Он, должно быть, издевается». Напротив претензии Брежнева о том, что предложения Рейгана носят односторонний характер и приведут к большему сокращению советских, а не американских вооружений, Рейган написал: «Потому что у них их больше всего». Внизу письма Рейган добавил: «Это просто смех какой-то».[68]


***


Вслед за антиядерными протестами в Западной Европе движение за замораживание ядерных вооружений в 1982 году получило поддержку и в Соединённых Штатах. Церкви, университеты и муниципальные советы в США собирали выступления против гонки ядерных вооружений. 12 июня в марше протеста в Нью-Йорке участвовали три четверти миллиона человек. Джонатан Шелл опубликовал бестселлер «Судьба земли», в котором заявил, что ядерное оружие угрожает существованию человеческой расы, и призвал к его ликвидации. Американские католические епископы составили пасторское послание о войне и мире, в котором выразили свой страх перед гонкой ядерных вооружений. В начале июня Рейган поехал в Европу и был обеспокоен тем, что его представляют «стреляющим с бедра ковбоем, готовым выхватить шестизарядный ядерный револьвер и начать Судный день». Позднее Рейган вспоминал — он «хотел продемонстрировать, что не собирается заигрывать с концом света». Но он также использовал эту поездку, чтобы развивать конфронтацию с Москвой. За несколько дней до отъезда он записал в дневнике, что уже был сыт по горло рекомендациями не давить на Советы, чтобы не расстраивать союзников. «Я твёрдо сказал: к чёрту всё это. Пришло время сказать им, что это наш шанс вернуть Советы в реальный мир, а для них — занять ясную позицию, закрыть кредиты и т. д.»[69]

Рейган совершил один из самых лихих своих выпадов 7 июня, когда в течение пятидесяти минут беседовал с папой римским Иоанном Павлом II в библиотеке Ватикана. Оба в прошлом году пережили покушения. Беседа шла в основном о Польше, родной стране папы, где правящая группа, пользующаяся поддержкой СССР, ввела военное положение и объявила движение «Солидарность» вне закона. Журналист Карл Бернштейн сообщал в 1992 году, что Рейган с папой римским договорились о поддержке «Солидарности» в подполье и о контрабандном ввозе тонн оборудования, в том числе факсов, печатных станков, передатчиков, телефонов, коротковолновых радиоприёмников, видеокамер, копировальных аппаратов, телетайпов, компьютеров. Целью было дестабилизировать правление генерала Ярузельского — очевидный и прямой вызов Кремлю.[70] Официальный биограф папы Джордж Вайгель вспоминал: и Рейган, и Иоанн Павел II «верили, что коммунизм — это зло, а не просто неверное экономическое устройство. Они оба были уверены в способности свободных народов дать отпор коммунистическому вызову. И оба были убеждены, что в схватке с коммунизмом была возможна победа, а не только приспособление». Как вспоминает Вайгель, папа позднее сказал, что Ватикан дистанцировался от секретной кампании США в Польше, но подтверждает тесное сотрудничество в разведывательной сфере. Пока Рейган задавал общую политику, папа, как цитирует его Вайгель, «занимал позицию пастыря, епископа Рима, несущего ответственность за Благую весть, определённо содержащую принципы морального и социального порядка и прав человека… Позиция Святого престола, даже в отношении моей родины, определялась моральными принципами».[71]

На следующий день после встречи с папой Рейган полетел в Лондон, чтобы открыто объявить о своей политике в выступлении в британском парламенте. Выступая в Королевской галерее Палаты лордов, он призвал к «крестовому походу за свободу». Его речь была полна оптимизма насчёт краха тоталитаризма и триумфа индивидуальной воли над коллективизмом, и в ней он снова рассказал о своём отвращении к ядерной войне. В то время эти заявления не вызвали оваций. Британия всё ещё воевала за Фолклендские острова, и эта тема доминировала в заголовках газет; так что речь не получила того внимания, какое заслуживала, хотя и была одним из важнейших выступлений Рейгана.

Самой смелой частью обращения было утверждение Рейгана, что дни коммунизма сочтены:

«Может быть, это непросто увидеть, но я думаю, что мы живём в поворотный момент истории… По иронии, Карл Маркс оказался прав. Сегодня мы стали свидетелями великого революционного кризиса — кризиса, который прямо соотносит требования экономического порядка с требованиями порядка политического. Но кризис происходит не на свободном, немарксистском Западе, но на родине марксизма-ленинизма, в Советском Союзе. СССР идёт против течения истории, отказывая в свободе и человеческом достоинстве своим гражданам. Он глубоко увяз в экономических трудностях. Темпы роста советского валового национального продукта устойчиво снижаются с 1950-х, и сейчас он составляет меньше половины прежнего ВНП. Масштабы этого провала поразительны: страна, пятая часть населения которой занята в сельском хозяйстве, не способна прокормить себя… Сверхцентрализованная, почти не имеющая стимулов к развитию советская система год за годом тратит ресурсы на создание оружия… Марш свободы и демократии оставит марксизм-ленинизм на пепелище истории — как и другие тирании, которые душат свободу и затыкают рот людям».

Два дня спустя во время короткого визита в Берлин Рейган приехал к КПП «Чарли» — унылой щели в Берлинской стене. Он вышел из лимузина и оглядел серую, испещрённую выбоинами четырёхметровую стену, и восточногерманских пограничников. Про стену он сказал: «Она столь же уродлива, как и породившая её идея».[72]


***


Двадцать пятого июня Рейган пригласил Джорджа Шульца, председателя совета директоров компании «Bechtel» {Крупнейшая инженерная и строительная компания Соединённых Штатов. Поддерживала тесные связи с администрациями Никсона, Рейгана, Буша и других президентов. До работы в «Bechtel» Шульц был министром труда в администрации Никсона, занимал другие государственные посты. — Прим. пер.} на должность госсекретаря; тот сменил Эла Хэйга. Шульц тогда был в Европе. Позже он вспоминал, как обдумывал положение дел в мире, улетая домой после первой встречи с Рейганом: «Отношения между сверхдержавами были не просто плохи, их практически не существовало».[73]


***


В то же время Рид, работавший в Совете по национальной безопасности, всё больше беспокоился из-за отсутствия серьёзного плана президентского оперативного управления в случае ядерной тревоги. Никому не хотелось об этом распространяться, но хотя Соединённые Штаты тратили миллиарды на модернизацию стратегических вооружений, средства командования этими силами были, по словам одного чиновника, «самым слабым звеном».[74] Более того, Рейган не хотел никуда улетать на вертолёте, если Америка столкнётся с угрозой ядерной войны. «Я хочу быть здесь, в кабинете», — сообщил он Риду. «Сесть в вертолёт — это дело Джорджа», — добавил президент, имея в виду вице-президента Буша.

Девятнадцатого июня 1982 года Рид добился одобрения Рейганом нового проекта; в результате появился план, который в случае нападения должен был обеспечить выживание не президента, а президентства как института.[75] 14 сентября Рейган подписал сверхсекретную директиву, озаглавленную «Сохранение национального лидерства».[76] Президент, вместо того чтобы бежать в случае опасности к вертолёту, должен оставаться в Овальном кабинете и быть готовым принимать решение, отдать приказ об ударе возмездия или переговорах. А его потенциальные преемники должны были исчезнуть и вынырнуть где-нибудь вдали от Белого дома, в безопасности. Проект назывался «Преемственность правительства» и превратился в масштабную секретную правительственную программу. Рид говорил, что по плану назначенному преемнику должны были предоставить «самый большой в мире лэптоп», с помощью которого он бы продолжал управлять страной, если бы президент погиб. «То есть вы говорите: гм, начинается что-то непредсказуемое — исчезни. Парень не спускается в подвал, он испаряется вместе с коммуникационной установкой, оставаясь на связи со всеми остальными ведомствами, и может заместить президента». Как сформулировал Рид, «нашим вкладом была идея сохранить президентство, а не президента».

После Второй мировой войны за пределами столицы были построены большие подземные комплексы. Один из них — Маунт-Уэзер в горах Блю-Ридж в Виргинии, в 110 км от Вашингтона, другой — у горы Рейвен-Рок, в 10 км к северу от резиденции президента в Кемп-Дэвиде, на границе Пенсильвании и Мэриленда. Оба комплекса могли служить в качестве военного командного поста в случае войны. Но составители плана, работавшие у Рейгана, сообразили, что президент может и не добраться вовремя до этих бункеров. Они придумали план: отправить из Вашингтона три группы в три разных безопасных места в пределах США. По словам автора идеи Джеймса Манна, каждая из этих групп должна была быть готова объявить имя нового американского лидера и принять командование страной. Если бы Советский Союз нанёс ядерный удар по одной из них, то другая команда была бы готова приступить к управлению. «Это был не абстрактный план со страниц учебника, мы отрабатывали его на практике, конкретно, тщательно и во всех деталях», — говорил Манн. Каждый раз, когда одна из этих команд выезжала из Вашингтона — обычно на несколько дней учений, — с ней отправлялся один из членов рейгановского кабинета, который бы мог выступать в роли президента-преемника. Вся эта программа — предполагалось, что реализовать её надо быстро, в условиях чрезвычайного стресса и вероятного хаоса грядущей ядерной войны, — находилась за рамками конституционного права и других законов. Она вводила процедуру передачи власти, которой, как отмечал Манн, не было ни в конституции, ни в федеральном законодательстве. Секретное агентство — Национальное управление программ — тратило сотни миллионов долларов в год, чтобы поддерживать программу преемственности правительства.[77]


***


Одиннадцатого ноября 1982 года Рейгана разбудили в 3:30: умер Брежнев. Два дня спустя он нанёс визит в советское посольство, чтобы отдать последнюю дань покойному, и записал в книге соболезнований: «Я выражаю свои соболезнования семье президента Брежнева и народу Советского Союза. Пусть оба наших народа живут вместе в мире на этой планете. Рональд Рейган». В Москве преемником Брежнева стал Юрий Андропов,[78] и его первые заявления свидетельствовали о мрачных настроениях советского руководства. «Мы хорошо знаем, — сказал Андропов, — что мир у империалистов не выпросишь. Его можно отстоять, только опираясь на несокрушимую мощь советских вооружённых сил». {Из речи на внеочередном Пленуме ЦК КПСС 12 ноября 1982 года в связи с кончиной Брежнева, где генсеком был избран Андропов. — Прим. пер.}.

Когда Рейган в 1980 году предупреждал об «окне уязвимости», самой страшной угрозой были советские ракеты наземного базирования, особенно модели нового поколения — PC-16, PC-18, РС-20. К 1982 году советские ракетные войска располагали уже примерно 1400 пусковыми установками и более чем 5000 боеголовок. В ракетных войсках США было 1047 пусковых установок и около 2150 боеголовок.[79] Американцы боялись, что если СССР нанесёт первый удар, то даже не все советские ракеты могли бы уничтожить практически все американские, ещё находящиеся в шахтах. Рейган, как прежде Форд и Картер, пытался ответить на советское наращивание вооружений разработкой супероружия нового поколения — MX, или «экспериментальной ракеты». Почти стотонная MX должна была быть втрое точнее ракеты «Минитмен-3» и нести десять боеголовок, каждая со своей системой наведения. Если бы первоначальный план о размещении двухсот ракет MX был выполнен, то на советские шахты в случае нападения могли бы обрушиться две тысячи боеголовок. Это ослабило бы беспокойство американцев насчёт «окна уязвимости».

Но разработка MX столкнулась с политическим противодействием; особенное сопротивление вызвали предложенные сложные схемы размещения ракет, чтобы первый удар советских войск не мог их уничтожить. Рейган отбросил идею Картера о размещении MX по обширному «скаковому кругу». Администрация Рейгана обсуждала три варианта решения и в 1982 году выдвинула план «компактного базирования», предложив разместить сто ракет MX в хорошо защищённых шахтах на полосе 22 км в длину и 2,4 мили в ширину на юго-западе штата Вайоминг. Идея была в том, что приближающиеся советские ракеты совершат «братоубийство»: они взорвутся так близко друг от друга, что общий эффект удара будет минимизирован и основная масса MX останется в неприкосновенности. Пытаясь добиться политической поддержки своего плана, Рейган выступил по национальному ТВ с речью в защиту ракеты MX, дав ей новое название — Peacekeeper («Миротворец»).

Он признал: люди стали больше бояться, что гонка вооружений выходит из-под контроля. «Американцы напуганы, и, надо сказать, страх неизвестности совершенно понятен», — сказал он. Но, несмотря на это выступление, палата представителей конгресса проголосовала против финансирования работы над MX; на следующий день председатель объединённого комитета начальников штабов, генерал армии Джон Весси-младший сообщил на слушаниях в сенате, что трое из пяти начальников штабов высказались против «компактного базирования». У проекта MX были большие проблемы, и возникший политический тупик беспокоил военное руководство США.[80] MX была его ответом на необходимость сохранить наземное звено стратегической триады «земля-море-воздух», которая была основой политики сдерживания. Тем летом адмирал Джеймс Уоткинс, начальник штаба ВМС, заключил, что США грозит опасный ступор, который он назвал «стратегической долиной смерти».[81] По словам капитана ВМС в отставке Роберта Симса, бывшего тогда пресс-секретарём Совета по национальной безопасности, начальники штабов пришли к выводу, что «это, вероятно, последняя ракета, которую этот состав конгресса будет обсуждать. Они были разочарованы. Они не только не были уверены, что получат MX, но и знали, что после MX они точно ничего не получат. Тогда они сказали: надо думать, что можно сделать помимо MX».[82]

В этой ситуации политического тупика Рейган пытался заглянуть за горизонт. А то, что случилось дальше, было смесью старых грёз и свежего прагматизма, вдохновлённой верой Рейгана в американские технологии, а отчасти — и научной фантастикой. В последние месяцы 1982 года и в начале 1983 года Рейган обдумывал великую мечту: построить масштабный, глобального охвата щит, который прикроет американцев от баллистических ракет и сделает ядерное оружие «бессильным и отжившим свой век». Противоракетная оборона так и не была создана. Она была лишь призрачной идеей. Однако эта концепция приводила в замешательство Советский Союз в течение ещё многих лет. И чтобы понять Рейгана, важно понять происхождение его мечты.

В детстве Рейган жадно поглощал художественную литературу, в том числе фантастику Эдгара Райса Берроуза — например, «Принцессу Марса», историю о городах с блестящими куполами и неприступными стенами. В подростковом возрасте он испытывал отвращение к войне. В двадцать лет во время обучения в колледже Юрики в 1931 году, он написал драматический скетч о боевых действиях под названием «Убит в бою» — действие разворачивается в окопах Первой мировой войны.[83] Рейган был потрясён мощью ядерных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Выступая перед группой леваков в 1945 году, он устроил художественное чтение зловещей антиядерной поэмы «Установите часы на U-235» Нормана Корвина, где упоминались «небеса, кипящие яростью».[84]

К этим идеям Рейгана прибавилась философия антикоммунизма, окончательно сложившаяся в 1950-х и 1960-х. В одной примечательной речи он набросал стратегию давления на советскую экономическую систему с целью добиться её коллапса. Это было в начале 1960-х, когда у власти были Хрущёв и Кеннеди. Рейган кипел от злости на Кеннеди и «либеральных руководителей обеих партий», которые следовали политике умиротворения Советского Союза:

«Идея примерно такая. Со временем люди в Кремле поймут, что догматичный коммунизм — это ошибка. Русский народ не захочет складывать все яйца в одну корзину и решит, что упаднический капитализм благодаря некоторым своим возможностям даёт более богатый приплод, тогда как их система пока не дала им даже корзины. Вот парадокс: мы, разлагающиеся капиталисты, в то же самое время открываем, что можем обойтись без некоторых свобод и отдать правление интеллектуальной элите, которая, очевидно, знает, что для нас лучше. И вот в один чудесный будущий день Иван смотрит на Джо, Джо смотрит на Ивана, мы делаем фонари из всех этих старых ракет и оказывается, что холодная война просто раз — и кончилась… Наша сегодняшняя внешняя политика основана на страхе перед бомбой и на чистом допущении, что может быть когда-нибудь коммунизм смягчится, и они поймут, что наш подход лучше».

Он хотел постоянного соревнования с Советским Союзом, а не его умиротворения или компромисса с ним:

«Если мы и вправду уверены, что наш путь — лучший, разве не вероятно, что русские осознают этот факт и изменят свою позицию, если мы позволим их экономике сойти с рельс, чтобы контраст стал очевиден? Как бы бесчеловечно это ни звучало, но не стоит ли нам перебросить всё бремя кормления сателлитов на их хозяев, испытывающих трудности с тем, чтобы прокормить самих себя?»[85]

Рейган часто вырывал отдельные статьи из крайне правого журнала «Human Events» и других изданий, рассовывая их по карманам, чтобы использовать во время выступлений. Как любили отмечать журналисты, часто он неверно излагал факты. Но, если не считать его неаккуратности в обращении с деталями, то во всём этом был свой метод. Рейган заимствовал совершенно разные идеи, как радикальные, так и центристские, и склеивал их вместе.

Таким было, например, его видение противоракетной обороны. Посещение комплекса NORAD в 1979 году пробудило у него давний интерес к этой идее. Ещё один повод к этому подал Дэниел Грэм, генерал-майор в отставке, «ястреб» и бывший глава разведывательного управления Министерства обороны США, а также член «Комитета по существующей опасности». Грэм создал аналитическую группу «Верхняя граница», руководить которой стал Карл Бендетсен, бывший замминистра обороны и бывший директор лесопромышленной компании «Champion International Corporation». Состоятельные Друзья Рейгана поддержали проект и выделили деньги на исследования. 8 января 1982 года Рейган в течение восемнадцати минут встречался в Белом доме с Бендетсеном и двумя другими членами группы. Бендетсен вручил президенту меморандум, утверждающий, что Советский Союз уже опередил Соединённые Штаты по силе наступательных вооружений и призывающий Рейгана в ударном темпе проанализировать состояние стратегических оборонительных сил.[86]

Ещё один повод дал Эдвард Теллер, физик-теоретик, основавший Ливерморскую лабораторию и сыгравший важную роль в создании водородной бомбы. В ноябре 1967 года Рейган, в то время губернатор Калифорнии, посетил двухчасовой брифинг в Ливерморской лаборатории на тему противоракетной обороны. Теллер — венгр, покинувший родину из-за преследований фашистского режима в 1930-х, — давно мечтал об оружии, которое может сбивать летящие баллистические ракеты. К моменту, когда Рейган посетил Ливерморскую лабораторию, администрация президента Джонсона объявила о планах создания весьма ограниченной в возможностях системы противоракетной обороны «Сентинел». Позднее Никсон преобразовал её в более крупную систему двухслойной обороны «Сейфгард» для защиты 150 ракет «Минитмен» в Северной Дакоте. «Сейфгард» была закрыта в 1976 году, став практически бесполезной против советских ракет с разделяющейся головной частью. Потенциальное число атакующих боеголовок стало так велико, что «Сейфгард» не могла с ним справиться.

Теллер, тем не менее, продолжал вынашивать мечту об оружии, сбивающем ракеты. Он утверждал, что вот-вот появится ядерное оружие «третьего поколения». Первым были атомные бомбы, вторым — водородные, а третьим поколением, предполагал он, будут рентгеновские лазеры с ядерной накачкой, работающие в космосе и способные уничтожать баллистические ракеты.

Четырнадцатого октября 1982 года Рейган принял Теллера в Овальном кабинете. Встреча продолжалась около получаса. Теллер, которому тогда было 74 года, пожал Рейгану руку. «Господин президент, — сказал он. — Третье поколение, третье поколение». Рейган выглядел смущённым — казалось, Теллер завёл разговор о своих родственниках.[87] Но затем Теллер объяснил свою концепцию рентгеновского лазера, который он назвал «Экскалибур». Эффективная противоракетная оборона, заявил Теллер, поставит концепцию «взаимного гарантированного уничтожения» с ног на голову и позволит заменить её «гарантированным выживанием». Рейган спросил, действительно ли можно создать работоспособную противоракетную систему. «У нас есть достаточно свидетельств, что это так», — ответил Теллер. В мемуарах Теллер вспоминал: после встречи у него было ощущение, что всё прошло не очень успешно; сотрудник Совета по национальной безопасности «внёс так много вопросов и предостережений, что встреча уже не вызывала у меня прежнего энтузиазма».[88] Однако Рейган слушал внимательно. «Он продвигает волнующую идею, — записал Рейган в дневнике тем вечером, — что ядерное оружие можно использовать вместе с лазерами не для целей разрушения, а для того, чтобы перехватывать и уничтожать вражеские ракеты высоко над землёй». Рейган, возможно, не вполне осознал, что Теллер говорил о ядерных взрывах в открытом космосе.[89]


***


Безвыходная ситуация с ракетами MX тяготила начальников штабов, собравшихся в зале заседаний кабинета Белого дома для встречи с Рейганом. Дело было в 11 утра 22 декабря 1982 года. Ближе к концу встречи, по словам Андерсона, Рейган спросил военачальников: «Что если мы попробуем отказаться от опоры на наступательные вооружения и будем уделять больше внимания обороне, чтобы сдержать ядерную атаку?» После того, как начальники штабов вернулись в Пентагон, один из них, по словам Андерсона, позвонил Кларку, советнику по национальной безопасности, и спросил: «Мы что, только что получили приказ непредвзято исследовать тему противоракетной обороны?»

По словам Андерсона, Кларк ответил: «Да».[90]

Вскоре после этого, 3 января 1983 года, президент объявил о создании двухпартийной комиссии для пересмотра всей программы стратегических вооружений и выработки рекомендаций об альтернативных моделях базирования для наземных ракет. Это была попытка выбраться из патовой политической ситуации.[91]

В эти же недели адмирал Джеймс Уоткинс, главнокомандующий ВМС, решил ускорить свой собственный поиск ответов. По данным историка Дональда Баукома, у Уоткинса не было конкретных предложений по пересмотру структуры стратегических сил США, и он не был готов предложить замену ядерному сдерживанию наступательными средствами.[92] Но Уоткинсу и другим начальникам штабов сообщили, что их вскоре опять ждёт встреча с Рейганом. Они тоже пытались найти выход из политического тупика.

Двадцатого января 1983 года Уоткинс ужинал с группой советников; среди них был и Теллер, описавший свои надежды на создание рентгеновского лазера с ядерной накачкой. Уоткинс обнаружил, что Теллер чрезвычайно взволнован этой идеей; он предсказывал, что технологию можно разработать в ближайшие двадцать лет. Уоткинс не поддерживал идею ядерных взрывов в космосе, но распорядился, чтобы его сотрудники помогли ему составить пятиминутную презентацию, в которой будет изложена концепция стратегической обороны, позволяющая разрешить спор об MX. 5 февраля Уоткинс представил её другим начальникам штабов в офисе Весси, и он был удивлён: те, утомлённые блокадой в конгрессе, поддержали этот вариант. Они договорились, что Весси как председатель представит концепцию президенту.

Встреча с Рейганом состоялась в холодный снежный день 11 февраля. Дорожные условия были столь плохи, что начальникам штабов пришлось ехать в Белый дом на полноприводных машинах. Пятеро военных сели с одной стороны стола, а Рейган и его сотрудники — министр обороны Каспар Вайнбергер и заместитель советника по национальной безопасности Белого дома Роберт Макфарлейн — с другой. Макфарлейн, сын конгрессмена-демократа, был офицером флота, работал в Белом доме в годы президентства Никсона и Форда и был весьма чувствителен к переплетению военных дел и национальной политики. Макфарлейн вспоминал: в те месяцы его постоянно посещали мысли о том, что всё зашло в тупик. Движение за замораживание ядерных вооружений стало популярным, MX столкнулась с проблемами в конгрессе, а пока дела в Соединённых Штатах застопорились. Советский Союз продолжал производить ракеты наземного базирования. Макфарлейн начал думать, что справиться с этой безвыходной ситуацией им поможет не политическое, а технологическое решение — вроде противоракетной обороны. В январе они с Уоткинсом договорились поужинать вместе.[93]

Вайнбергер не разделял энтузиазма начальников штабов насчёт противоракетной обороны. Представляя их на совещании, он сказал Рейгану: «Я не согласен с начальниками, но вам стоит их выслушать».

Затем Весси, председатель, выступил с рассказом о проблемах, которые голосование в конгрессе создало для триады «земля-море-воздух». Но в конце он предложил ещё раз, заново рассмотреть вопрос о стратегических средствах ПВО. «Мы уводим битву от наших берегов и неба, — говорилось в докладной записке, с которой выступал Весси. — Таким образом, мы воздерживаемся от обеих опасных крайностей: а) угрозы превентивного удара, б) идеи пассивного принятия советского первого удара. Мы нашли промежуточный вариант». Этот вариант был «более моральным и потому гораздо более приятным для американского народа…» Затем выступал Уоткинс; он решительно поддержал Весси.

Макфарлейн вмешался, чтобы довести эту мысль до конца: «Господин президент, это очень, очень важно. В течение 37 лет мы полагались на сдерживание наступательными средствами, основанное на угрозе ядерного контрудара, потому что альтернативы не было. Но сейчас мы слышим — впервые в истории, — что, возможно, есть другой путь, который позволит вам остановить нападение, обороняясь от него и со временем всё меньше полагаясь на ядерное оружие».

«И вы все так думаете?» — спросил Рейган. Он опросил всех начальников штабов одного за другим, и те ответили утвердительно. Командующие предлагали не ускоренную программу создания противоракетной обороны, а собирались непредвзято рассмотреть этот вариант, учитывая препятствия, с которыми все они столкнулись в конгрессе. Но Уоткинс задал риторический вопрос, суммировавший всё, о чём думал тогда Рейган: «Не лучше бы было разработать систему, которая могла бы защитить наш народ, а не мстить за его гибель?» «Точно, — сказал Рейган, ухватившись за этот лозунг. — Не забудьте эти слова».

Тем вечером Рейган оставил восторженный отзыв о совещании в своём дневнике. Он записал, что в ходе дискуссии родилась «суперидея»: «До сих пор единственной политикой в области ядерных вооружений по всему миру было создание средств устрашения. А что если мы скажем миру, что хотим защитить наш народ, а не мстить за его гибель; что мы собираемся приступить к программе исследований по созданию оборонительного оружия, которое сделает ядерные вооружения бессмысленными? Я бы призвал научное сообщество включиться в осуществление подобной затеи».[94]


***


На следующий день, в субботу 12 февраля 1983 года, столица страны была похоронена под одним из самых сильных снегопадов столетия. Рейганы пригласили Шульца и его жену Оби на неформальный ужин в Белом доме. Рейган был разговорчив и расслаблен; он предложил Шульцу задуматься о его «реальных ощущениях, его убеждениях и желаниях». Рейган рассказал Шульцу о своём отвращении к идее взаимного гарантированного уничтожения. Пятничная встреча с начальникам штабов никак не выходила у него из головы. «Насколько лучше, насколько безопаснее и гуманнее было бы, если бы мы смогли защитить себя от ядерного оружия, — рассказывал после Шульц. — Возможно, есть способ это сделать, и если так, нам надо попытаться его найти». Но Шульц не уловил: Рейган собирался что-то сделать, и быстро.

Президент с нетерпением ждал и возможности проверить свои навыки переговорщика. Переговоры об ограничении вооружений с Москвой зашли в тупик. В дневнике Рейган писал: «Понял, что сам хотел бы взяться за переговоры с Советами…» По словам Шульца, у Рейгана «не было опыта продолжительного общения с важными руководителями коммунистических стран, и я чувствовал, что он наслаждался бы такой возможностью». Пытаясь добиться прогресса в этих переговорах, Шульц предложил пригласить Добрынина в Белый дом в следующий вторник. Несмотря на возражения советников, Рейган согласился.

Когда Добрынин в пять часов вечера приехал в госдеп на рутинную, заранее запланированную встречу с Шульцем, его ждал сюрприз: встреча с президентом США. Они незаметно выехали из подземного гаража госдепа и направились к восточному входу Белого дома, обычно не использовавшемуся для приёма официальных гостей, а затем — в жилые комнаты Рейгана. Они проговорили около двух часов, подкрепляясь кофе. «В какие-то моменты мы сидели практически лицом к лицу», — записал Рейган.[95] Они обсудили многие темы. Рейган настаивал, что СССР жаждет покорить мир; Добрынин возражал: «Мы не объявляем всемирный крестовый поход против капитализма».

Рейган попытался добиться разрешения на выезд группы пятидесятников, попросивших убежища в американском посольстве в СССР почти пятью годами ранее. {Гонения на пятидесятников имели место и в 1970-х, но при Андропове они усилились. — Прим. пер.}.

Рейган пообещал не смущать Кремль и «не ликовать», если просьба будет выполнена. Добрынин передал её начальству. «Для советского руководства просьба Рейгана выглядела чрезвычайно странной, даже подозрительной, — вспоминал Добрынин. — После почти трёх лет на президентском посту, на первой встрече с советским послом, президент реально поднял лишь один конкретный вопрос — о пятидесятниках, — как будто это была главная проблема в наших отношениях». Джек Мэтлок-младший, в то время специалист по СССР в Совете по национальной безопасности, позднее рассуждал, что вопрос о судьбе пятидесятников был для Рейгана «чем-то вроде контрольного». «Рональд Рейган чрезвычайно интересовался судьбой людей, попавших в беду, — говорил Мэтлок. — Он хотел сделать всё, что было в его силах, чтобы помочь. Суровые оценки, которые он давал советским лидерам, были основаны не столько на идеологии, о которой он так много говорил, сколько на его представлениях о том, как советские власти обращались с собственным народом».[96]


***


В начале 1983 года один человек нередко заезжал в обеденный час в подземный гараж на Коннот-стрит в Лондоне. В этом доме находилась конспиративная квартира британской разведки. Он надевал на машину чехол, чтобы скрыть дипломатические номера, и поднимался наверх. Его звали Олег Гордиевский, и он был вторым человеком в официальной иерархии КГБ в Лондоне; кроме того, он был двойным агентом, давно работавшим на англичан. Их взаимоотношения начались в 1970-х, когда КГБ направил Гордиевского в Данию. Гордиевский — эмоциональный, решительный и реалистично оценивавший просчёты Советов человек — разочаровался в коммунизм и влюбился в Запад. «Мои чувства были чрезвычайно сильными, — вспоминал он, — потому что я жил и работал на границе между тоталитарным миром и Западом, видел обе стороны и постоянно приходил в гнев от контраста между ними… Тоталитарный мир был ослеплён предрассудками, отравлен ненавистью, опутан ложью. Он был уродлив, а притворялся прекрасным; он был поражен глупостью и лишён перспектив, однако претендовал на то, чтобы вести за собой других, быть первопроходцем на пути всего человечества в будущее. Я бы с радостью сделал всё, чтобы навредить этому монстру».

Когда Гордиевского перевели в Москву (1978-82), он приостановил сотрудничество с британцами, но возобновил его в 1982 году, когда попал в Лондон. Кураторами Гордиевского были мужчина по имени Джек и женщина по имени Джоан. Вначале они планировали встречаться раз в месяц, но Гордиевский так много хотел им рассказать, что они начали встречаться раз в неделю. Сначала они каждый раз устраивали для него большой обед, но затем, когда времени стало мало, Гордиевский предложил ограничиться бутербродами и пивом. У него было кодовое имя «Феликс».[97]

Гордиевский рассказал позднее, что кураторы расспрашивали его о советской политике. Он сообщил, что к началу 1983 года советские лидеры начали испытывать «острую тревогу» в связи с действиями Рейгана. Британцы обычно не проявляли никаких эмоций в ответ на его рассказы, вспоминал Гордиевский. Они сидели и писали в своих блокнотах. Они задавали простые вопросы. Но однажды они встревожились: Гордиевский рассказал нечто потрясающее. Первое главное управление КГБ в Москве направило лондонской резидентуре инструкции: искать признаки подготовки Запада к ядерной войне. Это была система РЯН, глобальный разведывательный проект, инициированный Андроповым в 1981 году. В 1983 году этот проект стал набирать обороты.

Британцы «были под впечатлением господствующей американской теории о балансе ядерных вооружений и о том, что такой баланс гарантирует мир», — вспоминал Гордиевский. Их ошарашило известие о том, что Политбюро, Центральный комитет, Министерство обороны волновались насчёт «внезапной ядерной атаки вне контекста этого конфликта. Это шло вразрез со всеми американскими теориями, да и с британскими тоже».

Видя эти сомнения, Гордиевский пообещал: «Я пойду на риск. Я положу документы в карман и приду с ними на встречу, а вы снимете копии». Вскоре он принёс меморандум на тринадцати страницах. Гордиевский вспоминал позднее, что куратор Джек «был изумлён и едва мог поверить» тому, что говорилось в этой бумаге, — «столь вопиюще глупыми и оторванными от реальности были требования Центра».

Семнадцатого февраля резидент КГБ в Лондоне Аркадий Гук получил документ с пометкой «совершенно секретно». Гук был хвастлив, работал неэффективно и много пил. О важности документа говорило то, что он был направлен на имя резидента, должен был храниться в особой папке и имел пометку «сугубо лично». Документ носил зловещее название: «Постоянное оперативное задание по раскрытию подготовки НАТО к ядерному ракетному удару по СССР».

«В февральской директиве для Гука были заметны элементы нечаянной чёрной комедии, проливавшие свет на ужасающие дыры в понимании западного общества вообще и Британии в частности», — вспоминал Гордиевский. К примеру, Гуку было сказано, что «важным признаком» подготовки Британии к ядерной войне, вероятно, будет «увеличение закупок крови и рост уплачиваемой за неё цены» в центрах переливания крови. Ему приказали немедленно докладывать о любых изменениях цены на кровь. КГБ не мог взять в толк, что доноры в Великобритании сдавали кровь бесплатно. Также у руководителей КГБ было «причудливое и конспирологическое представление о роли церковных и капиталистических элементов: КГБ был уверен, что они доминировали в британском обществе». Гук получил приказ отслеживать признаки того, что церковь и банкиров предупредили о готовящейся ядерной войне.

Февральские инструкции предполагали неимоверный объём работы — требования занимали несколько страниц. Как предполагалось, лондонская резидентура должна была следить за числом автомобилей и освещённых окон в правительственных и военных учреждениях и докладывать обо всех изменениях. Нужно было обнаружить маршруты, пункты назначения и методы эвакуации членов правительства и их семей, запланировать слежку за подготовкой к их отъезду.[98]


***


Пока Советский Союз искал признаки подготовки к войне, Рейган решил говорить начистоту о своих взглядах на советскую систему — как во время речи в британском парламенте. Его беспокоил успех движения за замораживание ядерных вооружений. В начале марта 1983 года он записал в дневнике: «Я собираюсь рассказать людям о наших доводах, только в этот раз мы рассекретим некоторые доклады и сможем поведать народу о пугающих фактах: мы опасно отстаём от Советов». В мемуарах он отмечал, что Нэнси Рейган пыталась убедить его «снизить градус риторики». По его словам, он отказался.[99]

Восьмого марта Рейган вылетел в Орландо, штат Флорида, чтобы произнести речь перед группой протестантских священников. В обращении Рейган охарактеризовал Советский Союз как «средоточие зла в современном мире» и призвал священников не выступать за замораживание ядерных вооружений. «Так что в вашей дискуссии о замораживании ядерного оружия, — сказал он, — я настоятельно призываю вас избежать искушения гордыней. Блаженно и беспечно встать над этим конфликтом, возлагая вину на обе стороны, игнорировать исторические факты и агрессивные выпады “империи зла”, называть гонку вооружений просто гигантским недоразумением — значит устраниться от борьбы между праведным и неправедным, между добром и злом».

Слова «империя зла» стали олицетворением взглядов Рейгана на Советский Союз. Позднее он вспоминал, что добивался этого намеренно. «Я составлял речь об “империи зла” и другие подобные ей с умыслом; я хотел напомнить Советам: мы в курсе того, что они задумали».[100]

Рейган, полный энтузиазма после февральского разговора с начальниками штабов о противоракетной обороне, решил объявить о своей идее публично. Комиссия, которую он назначил для рассмотрения ситуации с MX, должна была представить доклад в апреле. Но Рейган надавил на своих сотрудников, чтобы подготовить объявление о противоракетной обороне быстрее — ещё до того, как работа комиссии закончится. 23 марта президент должен был выступить с речью об оборонном бюджете на национальном телевидении. Хотя у Макфарлейна были сомнения, стоит ли браться за дело так быстро, он набросал фрагмент речи, который должен был дать старт исследованиям в области стратегической обороны. Первый черновик Макфарлейн напечатал 19 марта. Это означало кардинальные перемены — несколько десятилетий американцы опирались только на наступательные вооружения. И до последней минуты президент не советовался ни с конгрессом, ни с союзниками, ни даже с членами кабинета. Не консультировался он и с комиссией по стратегическим вооружениям, которая всё ещё напряжённо работала. Макфарлейн говорил, что это было идеей Рейгана — держать всё в секрете, чтобы застать возможных оппонентов врасплох.[101]

Материализация плана Рейгана происходила в основном в обход официальных каналов принятия политических решений. Всего за несколько недель до того Рейган подписал новую директиву об общей стратегии в отношении Советского Союза после смерти Брежнева. Этот девятистраничный документ, фундаментальный для американского курса, касался всех важнейших военных, политических и экономических вопросов, — но не содержал ни слова о противоракетной обороне.[102] Кроме того, к этому моменту Рейган представил конгрессу четыре законопроекта, касающихся оборонного бюджета, и ни в одном противоракетная оборона не была обозначена в качестве приоритета.[103] Начальники штабов были удивлены: они и не представляли, что Рейган собирался действовать так быстро.[104] Шульц услышал о предложении лишь за два дня до выступления Рейгана на телевидении, и у него были серьёзные сомнения.[105] Вайнбергер был против этой инициативы и узнал о ней в последний момент, во время поездки по Европе. Некоторые советники Рейгана узнали о ней только в день выступления. Как свидетельствует дневник Рейгана, после возражений Шульца 21 марта он переписал раздел о стратегической обороне, а на следующий день и речь в целом, «главным образом пытаясь превратить канцеляризмы в человеческую речь».[106] Рейган говорил, что работал над речью до крайнего срока 23 марта. Теллер и некоторые другие были приглашены на выступление в качестве гостей; они сидели на складных стульях в Восточной комнате Белого дома, а Рейган говорил из Овального кабинета.

В своей речи Рейган опять говорил об «окне уязвимости». У Советов, сказал он, «есть достаточно точного и мощного ядерного оружия, чтобы уничтожить практически все наши ракеты, находящиеся на земле». Он сказал, что сдерживание работает — пока. Он пообещал и дальше вести переговоры с Москвой. Но затем сказал, что хочет предложить и другой вариант.

Рейган объявил — словами, которые сам от руки дописал в текст и которые вторили тому, что говорил Уоткинс на встрече: «Не было бы лучше спасать жизни, а не мстить?» Рейган сказал, что в последние месяцы он, его советники и начальники штабов «выделили необходимость избежать такого будущего, в котором наша безопасность основывается только на наступательном ударе возмездия». Рейган добавил: «В ходе этих дискуссий я больше и больше убеждался — человеческий дух способен быть выше того, чтобы строить отношения с другими нациями… опираясь на угрозу…[107] Позвольте поделиться с вами таким видением будущего, которое несёт надежду: приступить к программе, позволяющей противопоставить советской ракетной угрозе оборонительные меры. Давайте обратимся к сильным сторонам наших технологий, которые породили нашу мощную промышленную базу и дали нам то качество жизни, которым мы наслаждаемся сегодня».

Затем Рейган спросил: «Что если бы свободные люди могли жить под надёжной защитой, зная, что их безопасность основана не на угрозе немедленного возмездия со стороны США, сдерживающей советские атаки, а на том, что мы в состоянии перехватить и уничтожить баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей земли или границ наших союзников?» Он призвал «научное сообщество в нашей стране — тех, кто дал нам ядерное оружие, — обратить свои великие таланты на благо человечества и мира во всём мире, дать нам средства, позволяющие сделать это ядерное оружие бессильным и отжившим своё».

Затем президент объявил, что в качестве «важного первого шага» он просит предпринять «тщательный анализ, который задаст рамки исследовательской программы, позволяющей приступить к достижению нашей конечной цели — отвести угрозу, исходящую от стратегического ядерного оружия». Он закончил словами: «Дорогие американцы! Сегодня мы приступаем к работе над инициативой, которая обещает изменить ход истории человечества. Нам не избежать риска, результаты появятся не сразу. Но я верю, мы сделаем это. Мы переступаем порог в будущее, и я обращаюсь к вам за поддержкой и молитвой. Спасибо. Спокойной ночи. И да благословит вас Господь».

Рейган выступал всего двадцать девять минут, и ничего из того, что он говорил о противоракетной обороне, пока не существовало. Никто из правительства официально не предлагал ничего подобного, сама возможность создать нечто столь грандиозное была под вопросом. Но он всё-таки выступил. «Я не давал никаких оптимистических прогнозов — сказал только, что это может занять двадцать лет, а то и больше, но что мы должны это сделать, — записал Рейган в дневнике после обращения. — Я чувствовал себя хорошо».

Глава 2. Военные игры

Через четыре дня после трансляции обращения Рейгана Андропов обвинил Соединённые Штаты в подготовке удара по Советскому Союзу и подчеркнул, что Рейган «строит новые планы, как вести ядерную войну, в надежде победить в ней». Но больше всего Андропова пугала не туманная концепция Рейгана, а грядущее размещение в Европе ракет «Першинг-2», которые, как думали в Кремле, могут долететь до Москвы за шесть минут. Советским властям казалось, что всё оборачивается против них.

С конца 1970-х, ещё при Брежневе, Советский Союз стал размещать ракеты РСД-10 «Пионер» (SS-20). 243 таких ракеты были нацелены на Западную Европу, 108 — на Азию. Максимальная дальность полёта «Пионера» составляла 5000 км — более чем достаточно, чтобы ударить по Парижу или Лондону. Но это оружие, в отличие от межконтинентальных баллистических ракет, относилось к классу ракет средней дальности. Российский историк Дмитрий Волкогонов утверждает, что на ракету «Пионер» было потрачено «астрономическое количество денег». Но, замечал он, «недальновидные советские стратеги вручили американцам нож, способный перерезать Советскому Союзу глотку».[108] НАТО в ответ на размещение «Пионеров» решило в 1979 году в качестве противовеса разместить в Европе — там, где территория СССР была уже в пределах досягаемости, — 108 ракет «Першинг-2» с одной боеголовкой и 464 крылатых ракеты, параллельно добиваясь переговоров. В 1981 году Рейган предложил отказаться от всего класса ракет средней дальности, но Советы выступили против и переговоры зашли в тупик.[109]

В 1983 году Андропов был поглощён надвигающейся угрозой размещения ракет «Першинг-2»; ожидалось, что это произойдёт в декабре в Западной Германии. «Першинга-2» боялись из-за её точности и скорости: ракета могла преодолевать за час более 9600 км и имела высокоточную систему наведения. А крылатые ракеты наземного базирования могли лететь ниже радиолокационного горизонта. Именно это оружие, боялись руководители СССР, может обезглавить советскую власть. «Першинги-2» причиняли им такое беспокойство, что от разработчиков московской системы противоракетной обороны потребовали внести изменения, чтобы система могла обнаруживать и перехватывать эти ракеты.[110]

Заседание Политбюро состоялось 31 мая, на следующий день после того, как Рейган и лидеры западных демократий собрались в Уильямсбурге, штат Виргиния. И хотя в частных беседах они продолжали спорить о ракетах, они всё же подписали совместное заявление, призывающее Советский Союз «внести конструктивный вклад» в переговоры о контроле над вооружениями.

Заявление спровоцировало всплеск раздражения в Политбюро. Согласно протоколу заседания, престарелые советские руководители бились над тем, как остановить размещение «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования. На встрече не прозвучало ни слова о выступлении Рейгана против ракет или о его грандиозной мечте. Казалось, что члены Политбюро не уверены в себе и новых идей у них нет. Министр обороны Устинов настаивал: «Мы должны продолжать делать всё то, что делаем сейчас в сфере обороны. Все заказанные ракеты должны быть поставлены, а все самолёты — размещены на отведённых местах».[111]

Страх Андропова перед «Першингами» был заметен и в его инструкциях агентам КГБ о том, как следить за признаками готовящейся ядерной атаки. В одном из приложений к февральскому документу, который Гордиевский «слил» британцам, описывалось, как заблаговременное извещение об атаке даст Кремлю драгоценные минуты для подготовки удара возмездия: «Например, если зафиксировать запуск стратегических ракет с континентальной территории США и учесть время, необходимое на определение направления их полёта, на реагирование остаётся около двадцати минут. Это время значительно уменьшится после размещения ракет “Першинг-2” в ФРГ, откуда время полёта до удалённых целей в Советском Союзе, по расчётам, составляет четыре-шесть минут… Таким образом, совершенно очевидно, что проблему обнаружения угрозы РЯН необходимо решить безотлагательно».[112]

Гордиевский говорил, что Москва постоянно требовала от агентов в Лондоне вести пропаганду против ракет «Першинг-2»: «Мы довольно много обсуждали это на утренних совещаниях с военным атташе. Он говорил: “Они долетают из Британии до Москвы за восемь минут! И они могут попасть в подземные бункеры”. А ещё приходили телеграммы. Разработайте кампанию! Разработайте кампанию! Используйте все свои контакты, чтобы разработать пропагандистскую кампанию против “Першингов” и крылатых ракет! Они были очень обеспокоены». Кремлёвские руководители, по словам Гордиевского, «знали, что умрут первыми, и умирать не хотели».[113]

Поиск данных о возможности нападения затронул и Восточную Германию. КГБ отвёл важную роль в этой операции внешней разведке ГДР под руководством Маркуса Вольфа. К началу 1980-х, как писал Вольф в своих мемуарах, «из-за программы перевооружения США и появления агрессивной администрации Рейгана наши советские партнёры стали одержимы угрозой ядерной ракетной атаки…» Его разведывательной службе «было приказано раскрывать любые западные планы подобного внезапного нападения, и мы организовали для этого специальную группу и оперативный центр, а также чрезвычайные командные посты. Сотрудники должны были пройти военную подготовку и участвовать в учебных тревогах. Как и большинство людей из разведки, я находил военные игры тратой времени, но эти приказы не подлежали обсуждению, как и другие указания сверху». В 1983 году Восточная Германия завершила продолжавшийся пять лет проект 17/5001 — строительство подземного бункера неподалёку от деревни Пренден в окрестностях Берлина, где предполагалось разместить руководство в случае ядерной войны. Бункер представлял собой герметичный мини-город, который мог бы укрывать четыреста человек в течение двух недель после ядерной атаки.[114]

Андропов находился у власти пятнадцать месяцев, и половину этого времени он провёл в больнице. Во время отпуска в феврале 1983 года здоровье Андропова резко ухудшилось. «У него всю жизнь были проблемы с почками, а теперь они, похоже, совсем отказали», — писал Волкогонов.[115] Об этом же вспоминал Евгений Чазов. Врачи Андропова решили подключить его к аппарату искусственной почки. В одной из московских больниц было открыто специальное отделение, где он должен был проходить процедуру дважды в неделю.[116] Затем Андропову стало трудно ходить. Летом коллеги Андропова установили в мавзолее Ленина лифт, чтобы не подвергать его нагрузке — подъёму по лестнице высотой 3,5 м.

На заседании Политбюро 31 мая Андропов призвал усилить пропаганду. «Нам нужно более ярко и широко продемонстрировать милитаризм администрации Рейгана и стран Западной Европы, её поддерживающих», — заявил он. Андропов предположил, что такая пропаганда «мобилизует советский народ» на экономическом фронте. Но в то же время у этого была оборотная сторона. «Конечно, — сказал он, мы не должны пугать наш народ войной».

Предыдущей осенью, когда стал расти параноидальный страх Андропова перед возможной ядерной ракетной атакой из Западной Европы, появились новые зловещие угрозы на тихоокеанском направлении. Соединённые Штаты начали проводить масштабные, реалистичные и провокационные учения неподалёку от советского Дальнего Востока. В конце сентября 1982 года два американских авианосца, «Энтерпрайз» и «Мидуэй», плавали на расстоянии менее 500 км от главной базы советского Тихоокеанского флота в Петропавловске-Камчатском. Это была единственная советская база на Дальнем Востоке с прямым выходом к океану: там базировались подводные лодки класса «Дельта» {Принятое в НАТО собирательное обозначение стратегических атомных подводных лодок «Мурена» (проект 667Б), «Мурена-М» (667БД), «Кальмар» (667БДР) и «Дельфин» (667БДРМ). — Прим. пер.}, вооружённые баллистическими ракетами.

Проскользнув мимо Камчатки, американские корабли поплыли на юг вдоль Курильских островов — в том числе четырёх островов, удерживаемых Советским Союзом с окончания Второй мировой войны, хотя Япония также заявляла на них права, — и вошли в Японское море 3 октября. Во время учений «Энтерпрайз», согласно записям командира Р. Дж. Келли, находился под пристальным наблюдением советских сил с воздуха, с надводных кораблей и подводных лодок.[117] Позднее той же осенью «Энтерпрайз», находясь в Индийском океане, оказался поблизости от советского авианосца «Киев». Командир решил использовать корабль, чтобы «попрактиковаться в ударе на большую дальность по надводным силам». «Энтерпрайз» отправил несколько самолётов в ложную атаку против советского корабля. Офицер морской разведки сказал, что самолёты пролетели «семьсот морских миль {Около 1300 км. — Прим. пер.} в направлении “Киева”, обнаружили цель, установили визуальный контакт с “Киевом” и вернулись».[118]

В этих военных учениях «Энтерпрайз», суперавианосец 342 м в длину, работающий на ядерном топливе {Первый авианосец с ядерной двигательной установкой, самый длинный боевой корабль в мире. — Прим. пер.}, был центром боевой группы «Фокстрот», состоящей из дюжины кораблей, которые сопровождали бомбардировщики и самолёты-заправщики, а также подводные лодки.

Они тайно собирали электронные данные, наблюдая, какой ответ дают советские силы, путём мониторинга их коммуникаций и радаров. Учения соответствовали «наступательной стратегии» главнокомандующего ВМС Джона Лемана, требующей противостоять советским силам в водах у их побережья. По словам Лемана, его «наступательная стратегия» означала, что всегда необходимо «поддерживать у Советов озабоченность, создавая угрозы на периферии». Леман намеревался построить флот из шестисот кораблей, в том числе пятнадцать тактических групп на основе авианосцев, и ВМС больше многих других выиграл от программы перевооружения Рейгана.[119]

Секретным указом Рейган также одобрил психологические операции против Советского Союза. Их целью было показать, что Соединённые Штаты могут разместить боевые группы с авианосцами вблизи уязвимых советских военных и промышленных объектов, не попав в поле зрения противника и не столкнувшись с сопротивлением на раннем этапе. Американские силы стали надвигаться на советские бастионы, чтобы увидеть, как те реагируют. Как выразился один офицер разведки, они хотели «прогуляться прямо под носом у Ивана».[120]

В первые недели после речи Рейгана о стратегической обороне Соединённые Штаты стали увеличивать давление на Советы. В апреле и мае 1983 года Тихоокеанский флот США провёл крупнейшие со времён Второй мировой учения на севере Тихого океана, у полуострова Камчатка. Сорок кораблей, в том числе три боевых группы с авианосцами в составе, участвовали в масштабных маневрах под кодовым названием FLEETEX 83-1. «Энтерпрайз» отплыл из Японии 26 марта, и четыре дня спустя к нему присоединился «Мидуэй». Они двинулись на север через Японское море и через Сангарский пролив, встретившись с «Корал Си» 9 апреля. Примерно две недели все три авианосца совершали обход северо-западной части Тихого океана против часовой стрелки. Учения включали 24-часовые воздушные операции на базе «Энтерпрайза» — попытка вынудить советские силы отреагировать, включив радары и подняв самолёты навстречу нарушителям. Учения недвусмысленно были нацелены на то, чтобы оценить работу противовоздушной и противолодочной обороны и понять, как группа из трёх авианосцев сможет поддерживать другие силы в случае полномасштабного конфликта. Главком ВМС Уоткинс позднее заявил конгрессу, что такие учения были специально разработаны для того, чтобы показать Советам: США невозможно запугать. «Мы полагаем, что агрессивная защита, если хотите, характеризующаяся наступательным движением, ранним развёртыванием сил, агрессивными действиями наших кораблей, это главный способ сдерживания, каким мы располагаем, — заявил он сенатскому комитету по вооружённым силам в 1984 году. — Советы действительно это понимают. Мы можем привлечь их внимание… Мы можем изменить ситуацию. Камчатка — сложный полуостров. К нему не подведены железнодорожные пути. Русским нужно доставлять туда запасы по воздуху. Это очень важная для них точка, они там не прикрыты, и они это знают».[121]

Четвёртого апреля американцы «прошлись под носом у Ивана». По данным журналиста Сеймура Херша, «Мидуэй» отделился от других авианосцев и ускользнул, выключив всё электронное оборудование, сигналы которого могли бы отследить советские корабли. «Мидуэй» прошёл на юг к Курилам, и Советы не засекли его. Затем группа по меньшей мере из шести военных самолётов с «Мидуэя» и «Энтерпрайза» нарушила советскую границу, пролетев над островом Зелёный Курильского архипелага, протянувшегося между Камчаткой и Японией. Херш характеризовал это как «вопиющую, но почти неизбежную ошибку, спровоцированную агрессивным характером учений и требованиями старших офицеров о проведении секретных маневров и неожиданных действий». Флот затем сообщил госдепартаменту, что этот пролёт над островом был случайным. Тем не менее, более масштабные и агрессивные маневры определённо были частью целенаправленной стратегии Лемана. Советский Союз выразил протест, передав формальное заявление в американское посольство в Москве 6 апреля.[122]


***


Во время операции Геннадий Осипович, опытный советский лётчик, находился на авиабазе «Сокол» на Сахалине. Осипович, невозмутимый человек с проседью в густых чёрных волосах, был замкомандира полка. Тринадцать лет он летал на перехватчике Су-15; этот быстрый, но прожорливый истребитель был разработан в 1960-х, чтобы сбивать вражеские бомбардировщики. Истребители-перехватчики могли летать вдвое быстрее звука, но не могли оставаться в воздухе долго: у них были небольшие дополнительные топливные баки. Кроме того, пилоты в полёте должны были строго следовать подробным указаниям с земли. Задачей было быстро подняться в воздух и остановить нарушителей воздушного пространства. Места для индивидуальных решений и инициативы оставалось немного.[123]

Весной 1983 года советские пилоты были измучены постоянной игрой на нервах, которую вели американцы. Им приходилось постоянно реагировать на шпионские самолёты, сновавшие у советских границ. Осипович совершил больше тысячи вылетов. Но полёт F-14 над островом Зелёный в апреле застал лётчиков врасплох. По словам Осиповича, американские самолёты четверть часа летали в тумане над островом. Факт нарушения границы гарантировал советским лётчикам неприятности: была создана следственная комиссия, чтобы выяснить, почему произошёл провал. «После этого инцидента — вспоминал Осипович, — в наш полк вылетела комиссия, которая устроила нам головомойку». Когда комиссия отбыла, командир полка сказал пилотам, что если над Курилами когда-то случатся воздушные бои, у них не будет топлива, чтобы вернуться назад, и им придётся катапультироваться где-нибудь над землёй, чтобы спастись. Стресс был ужасным. «Несколько недель мы были наготове и ждали», — говорил Осипович. В следующие несколько месяцев напряжение лишь немного ослабло. Осипович был так вымотан, что его настоятельно попросили взять отпуск.


***


В конце апреля, после учений с участием группы из трёх авианосцев, «Энтерпрайз» направился в залив Сан-Франциско. Авианосец не был в порту уже тридцать дней — самый долгий выход в море за этот год. Изучая советскую реакцию на учения, офицеры флота были озадачены. Хотя воздушное наблюдение было весьма активным, наземного наблюдения «практически не было», заметил в отчёте Келли. Другой командир вспоминал, что, несмотря на уникальный характер этих учений — единственный случай за несколько десятилетий, когда были задействованы сразу три авианосца, — «советская реакция была умеренной». Советский Союз отправлял на разведку стандартные самолёты Ty-16 и Ту-95 через день. Как сказал командир, «главным противником была погода»: туман, низкая температура, сильный ветер и плохая видимость.

Однако после учений Советский Союз узнал гораздо больше о том, чем занимались американцы. В течение года «Энтерпрайз» отправил 57000 сообщений, а получил больше 243000. Основой системы командования на флоте были шифрованные электронные коммуникации. Но некоторые важные сообщения, существовавшие на бумаге, похитил 44-летний старший радист Джерри Уитворт — долговязый бородатый моряк, служивший на флоте больше двадцати лет. Уитворт шпионил на Советский Союз с 1976 года и входил в сеть под руководством другого ветерана флота Джона Уокера. Уитворт встречался с Уокером от двух до четырёх раз в год, отдавая ему от двадцати пяти до пятидесяти катушек непроявленной плёнки, отснятой маленькой камерой «Minox». На плёнку попадала сверхсекретная информация, в том числе криптографические ключи, позволявшие расшифровать электронные переговоры на флоте по всему миру. Таким образом, Советский Союз годами читал переписку американских ВМС.[124]

В этом рейсе Уитворт, никем не замеченный, выкрал бумажные копии сообщений об учениях. Он также записал свои наблюдения на магнитофон. «Мы много раз играли с русскими, пока были в И.о., — надиктовал он однажды ночью (под “И. о.” имелся в виду Индийский океан). — Там был русский авианосец, “Киев”… Он был там, и мы много раз играли с ним. А теперь мы в зоне Японии и Кореи, и русские каждый день наблюдают за нами. Каждый день. Повсюду мелькают сообщения. Они вмешиваются и в наши воздушные операции. Это жутко злит пилотов. А мне как-то смешно, по правде сказать…»[125] Когда «Энтерпрайз» вернулся на базу в Аламиде, Калифорния, 28 апреля 1983 года, у Уитворта была собрана практически полная схема учений, в том числе сообщения относительно пролёта самолётов F-14 над островом Зелёный. Уитворт решил покончить со шпионской деятельностью, но у него была ещё одна порция документов, которую надо было передать Уокеру. Он сфотографировал около трети сообщений, взятых с корабля, но сознательно не сфокусировал объектив, чтобы плёнка оказалась бесполезной. Возможно, он пытался подстраховаться и гарантировать себе получение большей суммы в будущем. Однако он всё же хотел передать Уокеру что-нибудь ценное, так что взял с собой и реальные документы о вторжении F-14 в советское воздушное пространство. Они встретились 3 июня 1983 года, и Уитворт отдал Уокеру большой конверт с плёнками и документами. Уитворт кратко рассказал о материалах, а Уокер царапал пометки на обороте конверта: «Все сообщения… секретны, и одно совершенно секретно». Уокер отправил плёнку и документы в КГБ, завернув их в полиэтиленовый пакет для мусора и оставив в тайнике 12 июня 1983 года.

В этот тревожный момент Кремль получил подлинную, из первых рук характеристику американских военных маневров. Виталий Юрченко, высокопоставленный сотрудник КГБ, перебежавший в США в 1985 году, рассказал американским чиновникам, что шпионская сеть Уокера была «важнейшей в истории КГБ» и позволила Советскому Союзу прочитать более миллиона зашифрованных сообщений. Как впоследствии показала проведённая ВМС оценка ущерба, Уитворт предоставил советским властям оперативную переписку «Энтерпрайза» за целый год, в том числе совершенно секретную, и боевой приказ по ведению учений FLEETEX 83-1.[126] Он также передал планы «первичных, вторичных и чрезвычайных коммуникаций», которые должен был использовать президент для связи с вооружёнными силами. Оценка показала, что информация, переданная СССР сетью Уокера, «предоставила бы Советам возможность принимать практически в реальном времени тактические решения: им стали известны истинные преимущества наших сил, наши планы боя, подробности логистической поддержки и тактическая доктрина, которой руководствовались наши силы».[127]

Через четыре дня после того, как Уокер передал КГБ мешок с секретами, Андропов сообщил ЦК, что произошло «беспрецедентное обострение борьбы» между Востоком и Западом. Московская штаб-квартира КГБ стала рассылать резидентам в США и европейских столицах панические телеграммы, подчёркивающие высокую важность сбора данных для РЯН и утверждающие, что администрация Рейгана по-прежнему готовится к ядерной войне.[128]

Весной и летом 1983 года на Рейгана неприятности сыпались одна за другой. 18 апреля мощный взрыв разрушил посольство США в Бейруте; погибло 17 граждан США, в том числе старший аналитик ЦРУ по Ближнему Востоку, и ещё сорок человек. В субботу, 23 апреля, гробы прибыли на родину, и это был болезненный для Рейгана момент. «Мне сдавило горло, и я не мог говорить», — вспоминал он. Шульц добивался большей активности в переговорах с Москвой, тогда как Кларк сопротивлялся этому. В какой-то момент Кларк предложил Рейгану, что он сам займётся советским вопросом. Шульц пригрозил отставкой. Рейган был явно потрясён, вспоминал Шульц, и попросил его остаться.

В начале июля Рейган решил написать личное письмо Андропову — возможно, ему хотелось ещё раз проверить, способен ли он взывать к чувствам советских лидеров. Рейган набросал письмо от руки:

«Позвольте мне заверить вас, что прав-во и народ Соединённых Штатов преданы делу мира и устранению ядерной угрозы. Не стоит и говорить, что мы стремимся строить отношения со всеми нациями на основе “взаимной выгоды и равенства”. Наш опыт с тех пор, как мы были союзниками во Второй м.в., подтверждает это.

Мистер генсек, разве у нас нет способов добиться этих целей на совещаниях, которые сейчас проходят в Женеве? Если мы сможем договориться о взаимном, поддающемся контролю сокращении количества ядерных вооружений, которыми мы располагаем, то разве это не станет первым шагом к ликвидации всего этого оружия? Каким бы это было благом для народов, которые мы с вами представляем! Мы с вами способны добиться этого в переговорах о контроле над вооружениями».

В конце Рейган нацарапал: «переговоры о сокращении, которые могут привести к полной ликвидации всех таких вооружений». Если бы он отправил это письмо, то это был бы необычайный документ: впервые в истории глава государства выступил бы со столь решительным предложением — полностью ликвидировать ядерное оружие. Но письмо так и не покинуло стены Белого дома. На следующее утро Рейган отдал черновик Кларку, а тот проконсультировался со штатными экспертами администрации. 9 июля Кларк предложил Рейгану вычеркнуть из текста отсылки к ядерному оружию, чтобы у СССР не было искушения поднять ставки в зашедших в тупик Женевских переговорах о контроле над вооружениями. Рейган согласился и 11 июля отправил Андропову шаблонное письмо.[129] Тем летом Андропов и Рейган обменялись ещё двумя письмами, однако это ни к чему не привело. Андропов сообщил группе посетивших СССР американских сенаторов, что Советский Союз готов к запрету на противоспутниковое оружие, если Соединённые Штаты сделают то же самое; администрация Рейгана отмахнулась от этого предложения. Рейган отправился на своё ранчо в горах Санта-Инес (площадью 278 гектаров). После 12 августа он до конца месяца не притрагивался к дневнику: в эти две недели он был поглощён строительством деревянного забора. Эту работу он закончил 30 августа 1983 года.[130]

Страх Кремля перед ядерным ракетным ударом становился всё сильнее. 4 августа на совещании Политбюро в Москве Андропов настаивал, что необходимо создать «максимум препятствий» для размещения американских ракет в Европе. «Мы не можем терять время», — сказал он.[131] Двенадцатого августа в лондонскую резидентуру прибыли новые инструкции из Москвы с пометкой «совершенно секретно» и за подписью председателя КГБ Владимира Крючкова. Требовалось выяснить, не помогают ли спецслужбы Запада каким-то образом подготовиться к ядерному нападению.

Список из шестнадцати пунктов был по большей части зеркальным отражением советских чрезвычайных планов войны с Западом. Агенты КГБ в Бонне, Брюсселе, Копенгагене, Лондоне, Осло, Париже, Риме и Лиссабоне получили приказ следить за такими проявлениями, как «резкая активизация всех форм разведывательной деятельности», особенно в отношение готовности сил Варшавского договора; возможное выдвижение агентов для активации ячеек, работающих на Востоке под прикрытием и созданных для «действий в условиях военного времени»; более тесная координация между ЦРУ и западными спецслужбами; «увеличение числа операций по дезинформации» против СССР и его союзников; «тайное проникновение диверсионных групп с ядерным, бактериологическим или химическим оружием в страны Варшавского договора: расширение сети школ по подготовке диверсантов, расширение сети эмигрантов и включение их в диверсионные группы». Инструкции чётко отражают полицейский настрой сотрудников КГБ. Они искали признаки того, что сами стали бы делать в случае войны, — например, введения военной или почтовой цензуры или запрета на использование телефонов и телеграфа.[132]

Вернувшись в Лондон после долгого перерыва 18 августа 1983 года, Гордиевский продолжил встречаться со своими британскими кураторами. По его словам, он немедленно передал британцам новые инструкции КГБ насчёт ракетного удара.[133]

Гордиевский участвовал в совещаниях по программе РЯН в штаб-квартире КГБ, но посчитал всё это глупым. «Моя реакция была очень простой, — говорил он. — Я сказал, что это очередные причуды». Он обнаружил, что его коллеги по КГБ также скептически восприняли требования Москвы. «Они не слишком беспокоились насчёт возможной ядерной войны, — вспоминал он, — но никто не хотел потерять доверие Центра и испортить себе репутацию, противореча оценкам Первого главного управления. В результате проведения РЯН возник порочный круг: агенты чувствовали необходимость передавать тревожную информацию, даже если сами в неё не верили». Гордиевский и другие делали вырезки из газет и преподносили их как разведданные. Но когда Гордиевский принёс британцам телеграммы из Москвы, те отнеслись к ним очень серьёзно. Их встревожила паранойя советского руководства. Они скопировали документы и отправили их в ЦРУ.

Теперь всё шло к грубому просчёту одной или обеих сверхдержав — Андропов настойчиво поднимал тему ядерного нападения в телеграммах о разведывательной операции РЯН. В марте Рейган повысил накал своей риторики, произнеся речь об «империи зла», и объявил о своей фантастической «Стратегической оборонной инициативе» (СОИ). Документы с «Энтерпрайза» о пролёте самолётов F-14 над островом Зелёный и о провокационных морских операциях у советского побережья теперь были в советских руках. Близилось размещение грозных ракет «Першинг-2» в Германии. Пилоты перехватчиков на Сахалине один раз уже позволили себя обмануть и получили предупреждение: это не должно случиться снова.

И вот в этот циклон подозрения и страха влетела большая, сбившаяся с пути птица.

Глава 3. Военный психоз

Рейс 007 компании «Korean Air Lines» вылетел из Анкориджа 31 августа, в 4 утра по местному времени. Экипаж был хорошо знаком с маршрутом, пролегавшим через Тихий океан: прежде чем пролететь над Японией и направиться в Сеул, самолёт должен был пройти вблизи воздушного пространства Советского Союза. Командиром «Боинга-747» был капитан Чон Бен Ин, 45-летний ветеран корейских ВВС, налетавший 6619 часов на больших лайнерах; за предыдущие десять лет он совершил 83 полёта через северный Тихий океан. Второй пилот, Сон Тон-Хвин, которому было сорок семь, пересекал океан 52 раза. А 32-летний штурман Ким Ы Тон летал через океан 44 раза. Помимо лётного экипажа, на борту находились двадцать бортпроводников, шесть сотрудников «Korean Air Lines», возвращавшихся в Сеул, и 240 пассажиров, в том числе 62 американца.[134] Одним из них был конгрессмен Ларри Макдональд, правый радикал из Джорджии, председатель «Общества Джона Берча» {Радикальная общественная организация, выступающая против коммунистической идеологии, против наднациональных организаций и соглашений о свободной торговле, за ограничение иммиграции, полномочий правительства и «личную свободу». Основана в 1958 году. Названа по имени американского священника и разведчика, убитого коммунистами в Китае в 1945 году. — Прим. пер.}.

По плану полёта, самолёт должен быть двигаться маршрутом R20 — самым северным из пяти маршрутов, отведённых для пассажирских рейсов через океан. Эти небесные магистрали были более 90 км в ширину и около 300 м в высоту. Маршрут R20 пролегал ближе всего к Советскому Союзу. Вылет из Анкориджа задержали из-за встречного ветра, чтобы самолёт мог прибыть в международный аэропорт Сеула ровно в 6 утра 1 сентября.

Но вскоре после взлёта произошла ошибка. Автопилот был установлен неправильно, и экипаж этого не заметил. Вместо того, чтобы выбрать инерциальную систему навигации, которая бы вывела самолёт на правильный маршрут, автопилот установили на постоянный магнитный курс. Возможно, это произошло из-за того, что пилоты забыли передвинуть тумблер управления системой навигации на ещё одну позицию вправо.

Самолёт начал отклоняться к северу от R20. Примерно через 50 минут после начала полёта, находясь на высоте 9500 м, экипаж KAL 007 сообщил о прохождении радиомаяка «Вефиль». Однако, сами того не зная, они уже были в 22,2 км севернее маяка и за пределами своего маршрута.

Согласно записям переговоров с авиадиспетчерами, Чон и его экипаж, пересекая океан, не заметили ничего странного. В следующей контрольной точке после «Вефиля» они доложили, что всё в порядке, хотя отклонение от маршрута составляло 111 км, а в следующем пункте маршрута — уже 185 км. Через пять часов после взлёта команда сообщила о прохождении очередной контрольной точки, тогда как на деле самолёт был уже на 296 км севернее, направляясь к Камчатке. В какой-то момент пилоты обменялись сообщениями с другим пассажирским самолётом; его экипаж сообщил о совершенно другой картине ветров, что должно было подсказать команде рейса 007 — самолёт сбился с курса {Пилот другого рейса, 015, сообщил о сильном попутном ветре, тогда как у рейса 007 ветер был встречный. — Прим. пер.}. Но этого не случилось. Пилоты совершенно не тревожились:

— Скукотища…

— Я слышал, у нас в аэропорту теперь есть обменный пункт.

— Что меняют?

— Доллары на корейские деньги.

— Господин капитан, вы не хотите есть? — спросила стюардесса.

— Что?

— Поесть; может, пора обедать?

— Давайте поедим позже.

Той ночью в небе неподалёку от границы Советского Союза кружил ещё один борт — четырёхмоторный реактивный самолёт RC-135, который американские ВВС использовали для разведки. RC-135, переоборудованный «Боинг-707», в Советском Союзе знали как шпионский самолёт. Пилот Осипович вспоминал, что ему много раз доводилось преследовать его. Самолёты RC-135 следили за испытаниями советских баллистических ракет; это была разведывательная операция под названием «Cobra Ball». Самолёт был набит камерами. В фюзеляже снизу были специальные иллюминаторы, позволявшие фотографировать боеголовку советской ракеты, приближающуюся к цели. Нижняя поверхность крыла со стороны камер была выкрашена в чёрный цвет, чтобы избежать отблесков. RC-135 базировались на острове Шемия — отдалённом скалистом образовании в Алеутском архипелаге.

Во время испытаний целью советских ракет часто была Камчатка. Наблюдение за ракетами в момент, когда они достигали полигона, помогало Соединённым Штатам следить за исполнение договоров о контроле над вооружениями. На фотографиях можно было увидеть, сколько боеголовок отделилось от ракеты, и их финальную траекторию. Самолёты RC-135 летали по кругу или описывали восьмёрку, а их объективы были нацелены на советское побережье в ожидании испытаний.

Ночью 31 августа американцы предполагали возможность очередных испытаний, и RC-135 патрулировал небо. Размах крыльев RC-135 составлял 39,6 м, «Боинга-747» — 59,7 м.

У обоих самолётов было по четыре двигателя, размещённых под крыльями. В передней части фюзеляжа «Боинга-747» был «горб» — там находилась верхняя пассажирская палуба. Около часа ночи RC-135 кружил в небе, а более крупный «Боинг-747» летел на 120 км южнее.

В этот момент и произошла фатальная ошибка. Советские военные отслеживали полёт RC-135 на радаре. Ракетных испытаний той ночью не было, и RC-135 направился назад, к своей базе на Шемии; но на радаре не было видно, как самолёт развернулся. На пути назад RC-135 пересёк траекторию полёта «Боинга-747». Радар «потерял» RC-135, но поймал сигнал «Боинга-747», который теперь направлялся к Камчатке. Самолёту был присвоен номер слежения 6065, а его след на радаре был помечен как «81» — один неопознанный летательный аппарат.[135] Его траектория не совпадала с курсом рейса «Korean Air Lines», и советские операторы на земле подумали, что это может быть RC-135. Радар показывал движение самолёта на подлёте к Камчатке, но с перерывами. В какой-то момент цель была потеряна, а когда самолёт снова появился на радаре, он был уже над островом.


***


Авиалайнер достиг Камчатки, но советские силы ПВО отреагировали не сразу. Операторы спросонья не спешили, командиров надо было разбудить, а радар работал с перебоями. Записи переговоров операторов наземного наблюдения показывают, что они заметили самолёт как раз тогда, когда он пролетал над базой ВВС в Елизово. В воздух поднялись четыре перехватчика. Истребители метались в воздухе около двадцати минут, но так и не смогли засечь лайнер — он летел к северу от них — и были вынуждены вернуться на базу. Самолёт летел над Охотским морем к Сахалину, находящемуся примерно в 1130 км южнее. Радары потеряли цель в 1:28 утра.

Лайнер появился на сахалинских радарах в 2:36 и снова получил номер слежения 6065, но в этот раз с пометкой «91» — один военный самолёт.

Дежурный офицер командного пункта отряда истребителей Су-15 той ночью попытался дозвониться через оператора на радарную станцию «Буревестник», расположенную на острове Итуруп Курильского архипелага. С «Буревестника» пришло сообщение: цель приближается к Сахалину.[136]

— Доброе утро, — сказал офицер оператору дальней связи. Он сообщил своё секретное кодовое слово, «Облако-535», и попросил телефонистку срочно установить связь с «Буревестником».

— Да, дело первостепенной важности, срочно, — настаивая он, когда она переспросила у него кодовое слово.

— Хорошо, подождите.

Она попросила его назвать свой телефонный номер, затем своё имя. Он назвал, но телефонистка не разобрала. Он повторил.

Он в нетерпении щёлкнул по телефонной трубке.

Прошло четыре минуты.

— Нет ответа, — сообщила она.

— Нет ответа?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю почему.

— «Буревестник» не отвечает?

— По номеру «Буревестника» никто не отвечает.

— Не может быть!

— Что это? — спросила телефонистка. — Что это за организация?

— Это военная организация, — сказал дежурный офицер. — И мне она нужна прямо сейчас, я должен позвонить во что бы то ни стало. Это вопрос государственной важности. Я не шучу.

— Минутку.

Авиалайнер летел к Сахалину со скоростью 13 км в минуту. Через пять минут после начала разговора дежурный офицер командного поста спросил:

— Ну что?

— Набираю, ответа нет.


***


Когда лайнер подлетал к Сахалину, Осипович спал на базе «Сокол». Он был на дежурстве — взял ночную смену, чтобы освободить себе следующий день. Это был первый день школьных занятий, и ему предстояло выступить перед классом своей дочери на уроке мира. Он поел, подремал перед телевизором, а потом проснулся, чтобы проверить караул.

Когда он одевался, зазвонил телефон. Ему было приказано выдвинуться к своему Су-15 и подготовиться к взлёту. Погода была плохой: на Сахалин надвигался атмосферный фронт. В 2:42 Осипович взлетел. Он взял курс на океан и поднялся на высоту 7900 м. Его позывным был: «805». Вскоре в воздух поднялся ещё один Су-15, а затем и Миг-23 с авиабазы Смирных, также находившейся на Сахалине. Осипович не представлял, что происходит, — может, очередное тренировочное задание в условиях, приближенных к боевым?

Советский радар снова засёк авиалайнер, и ему опять был присвоен номер слежения 6065. Из разговоров между операторами следует: они подумали, что это мог быть RC-135, хотя у некоторых были сомнения. Но ни в этих разговорах, ни во время радиосвязи с лётчиками никто ни разу не упомянул «Боинг-747». Они направляли Осиповича к цели, сообщив ему: «Цель стратегическая. При нарушении границы — уничтожить. Навести системы вооружения».

Осипович видел цель как небольшую точку, два-три сантиметра в длину. Он изучал RC-135 и знал, как выглядят советские гражданские самолёты, но, как он позднее вспоминал, никогда не изучал форму иностранных самолётов вроде «Боинга-747».

Оператор наземного поста предположил:

— Если там четыре инверсионных следа, это RC-135.

У «Боинга-747» тоже было четыре двигателя.

— 805, вы можете определить тип самолёта? — спросил оператор у Осиповича.

— Не совсем, — ответил тот.

На земле царило замешательство. Никто не хотел нести ответственность за ещё одно вторжение вроде того, что cлучилось 4 апреля. Дежурный офицер базы «Сокол» докладывал начальству, и его спросили, насколько серьёзен инцидент.

— Да, похоже, серьёзен, как четвёртого числа, а то и похуже, — ответил он.

В 3:09 был отдан приказ сбить самолёт, затем он был отозван. Дежурный на «Соколе» задумался: стали бы американцы направлять шпионский самолёт в советское воздушное пространство? Они обычно кружили за пределами территориальных вод.

— Выглядит как-то сомнительно, — сказал он. — Не верю, чтобы враг был так глуп. Может, это кто-то из наших?

Он позвонил на другой командный пункт в Макарове, в восточной части острова, чтобы выяснить, что им известно о самолёте.

— Он ещё нас не разбомбил, — был ответ.

Приблизившись к «Боингу-747» и находясь в 24 км за ним, Осипович увидел, как загорелись головки наведения ракет. «Ёлки-палки!» — сказал он, отключил наведение и подлетел ближе.

В 3:14 командующий Дальневосточным военным округом принял отчёт. Ему доложили, что Осипович готов открыть огонь, но «он не может определить цель визуально, потому что ещё темно».

— Сначала выясните, что это за объект. Может, это какой-то гражданский самолёт или ещё бог знает что, — сказал командующий.

— Пилот видит только тень, — ответил оператор радара.

— Он не может определить тип?

— Нет, там темным-темно.

Осипович теперь был в 11,9 км позади авиалайнера, летевшего над Сахалином. «Цель с мигалкой идёт», — доложил он. Вскоре после 3:12 Осипович попытался выйти на связь с лайнером с помощью советской системы электронной идентификации «свой-чужой», но ответа не было: лайнер был гражданским самолётом и не имел на борту совместимого военного передатчика.

Советские операторы шесть раз спрашивали Осиповича, горят ли огни навигации на лайнере, — предполагая, что если они не включены, то самолёт может выполнять шпионское задание. В 3:18 Осипович доложил: «АНО горит, мигалка горит» (АНО — авиационные навигационные огни).

Оператор базы «Сокол» попросил Осиповича помигать своими огнями в знак предупреждения, и он это сделал. Затем, в 3:20, ему приказали дать предупредительную очередь из авиапушки. Он выстрелил. Ответа не было. Затем авиалайнер неожиданно снизил скорость.

Советские военные не знали, что в 3:20 авиадиспетчеры в Токио дали капитану Чону разрешение подняться с 10000 до 10700 м, и поэтому самолёт снизил скорость. Записи переговоров в кабине экипажа показали, что Чон и его команда так и не узнали, что происходит. Следователи потом заключили: военные сочли изменение высоты попыткой уйти от перехвата; это только укрепило подозрения, что перед ними самолёт-разведчик RC-135.

«805, открыть огонь по цели», — потребовали с земли. Но в тот момент это было невозможно, потому что Осипович уже почти догнал лайнер. «Раньше надо было думать! Куда мне стрелять? Я впереди цели!» Сообщение, что он был «впереди», то есть сбоку от лайнера, дало некоторым аналитикам основание предположить, что Осипович должен был увидеть «горб» «Боинга-747». Однако следователи сообщили, что, судя по показаниям радаров, Осипович постоянно находился справа и сзади от «Боинга». Пилот вспоминал также, что его собственный самолёт в тот момент начал «проваливаться»; почему, он не сказал.[137]

Во время следующего сеанса радиосвязи Осипович сообщил: «Я уже отстаю». Он добавил, что авиалайнер был на высоте 10000 м, слева от него. Он не обозначил собственную высоту — выше или ниже «Боинга». Если он летел ниже, то «горб» было сложнее увидеть.

В 3:24 радио Осиповича затрещало: «805, приблизиться к цели и уничтожить!» Лайнер уже покидал побережье Сахалина. Осипович вспоминал потом, что в этот момент он, наконец, смог разглядеть самолёт — и вдруг понял, что тот крупнее RC-135.

«Вскоре я мог разглядеть его своими глазами, — вспоминал он. — Это был большой самолёт, и я подумал, что это военный грузовой самолёт, потому что на нём был мигающий сигнал. Пассажирские маршруты тут не проходили, и случаев, когда пассажирский самолёт сбился бы с курса, тоже не было… Я видел, что это большой самолёт. Это не был истребитель, это был либо разведчик, либо грузовой самолёт».[138]

Он выстрелил. В 3:25 две ракеты Р-98 класса «воздух-воздух» рванулись вперёд: одна была с оптической тепловой головкой самонаведения, нацеленной на источники инфракрасного излучения вроде выхлопа двигателя, другая, с радиолокационной головкой, была наведена по данным радара. Обе несли по двадцать килограммов фугасного боеприпаса и были способны выпустить по цели 1400 стальных осколков. Первой вылетела ракета с тепловой головкой; она достигла лайнера за тридцать секунд. Осипович увидел взрыв.

— Цель уничтожена, — доложил он.

Он резко свернул вправо. У него кончалось топливо, и он приземлился на острове.


***


Взрыв образовал пробоину шириной в полтора метра, и давление в кабине упало. «Что случилось?» — спросил один из членов экипажа в момент взрыва. Ракета рассекла кабели системы управления, и лайнер дёрнулся вперёд, вжав людей в сидения. Двигатели ещё работали, но закрылки, которые помогают притормозить самолёт на посадочной полосе, выдвинулись, шасси были выпущены, пассажиров попросили потушить сигареты и приготовиться к аварийному снижению. «Наденьте кислородную маску», — сообщили пассажирам по внутренней связи. Первый пилот, которого было едва слышно из-за маски, сообщил по радио в Токио: «Быстрая декомпрессия, снижаюсь до десяти тысяч».

На высоте 10320 м самолёт выровнялся было, но затем полетел в море со скоростью 1,5 км в минуту. Все люди на борту погибли.


***


Рейгана, находившегося на своём ранчо, разбудил среди ночи звонок Кларка о пропавшем самолёте. Нэнси Рейган вспоминала: первой реакцией её мужа было «О Боже, они что, обезумели?» и «О чём они думали, чёрт возьми?»[139]

Соединённые Штаты и Советский Союз принялись кидаться друг на друга. Это была дикая схватка потрясённых, обалдевших от шока боксёров, полная ярости и промахов с обеих сторон.

Сверхсекретный американо-японский пост прослушивания отследил часть переговоров Осиповича с оператором наземного наблюдения. Некоторые из них отправили в Вашингтон, расшифровали и перевели. Первая же присланная запись демонстрировала, как Осиповича ведут к цели с командного пункта; она содержала и его слова «цель уничтожена». Страницы расшифровки, казалось, кричали: СССР виновен в бессмысленном убийстве! Но запись была лишь фрагментом сырых разведданных, она имела мало отношения к реальной картине дела. В ней не было отражено ни замешательство операторов радара, ни присутствие RC-135. Всё это время советские военные не предприняли ни одной попытки тщательно идентифицировать цель — так их взволновал страх перед ещё одним выпадом американцев, вроде того, что произошёл в апреле. Об этом хаосе невозможно было судить по распечаткам переговоров. Катастрофа проливала свет на слабости советской военной системы, она была примером того, как ошибочные выводы и несовершенное оборудование могут привести к ужасным последствиям, но Рейган и его люди прочли в распечатках совсем иное.

По данным Сеймура Херша, небольшая группа аналитиков военно-воздушной разведки в Вашингтоне в считанные часы сообразила, что Советы сбили лайнер ненамеренно. Она подготовила секретную презентацию с цветными слайдами, показывающими, что операция «Cobra Ball» могла вызвать путаницу. Однако в суматохе презентация не привлекла особого внимания. Она попала в Белый дом только спустя двадцать три часа, но и тогда не возымела никакого действия — обстановка была крайне эмоциональной. Как выразился Херш, презентация «совершила вынужденную посадку».[140]


***


Шульц оставил себе распечатки радиопереговоров Осиповича, чтобы высказаться. Он хотел предать их гласности. В мемуарах Шульц вспоминал, что после ожесточённых дебатов он убедил ЦРУ разрешить ему использовать запись, хоть источником её и была сверхсекретная разведывательная группа в Японии. По неизвестным причинам Шульц не стал ждать более подробной информации или новых расшифровок. И он явно не видел презентации аналитиков ВВС.

Первого сентября в 10:45 Шульц выступил перед журналистами в госдепартаменте. С холодной яростью в голосе он объявил: «Соединённые Штаты испытывают отвращение в связи с этим нападением. Потери, похоже, весьма велики. Мы не видим никаких оправдании для этого ужасающего акта». Шульц утверждал, что советские военные следили за авиалайнером два с половиной часа, хотя на самом деле у них были проблемы и они потеряли его след. Он заявил, что пилот находился в положении «визуального контакта с целью, когда можно невооружённым взглядом осмотреть самолёт и понять, на что вы смотрите». Этой пресс-конференцией Шульц начал масштабную идеологическую операцию против Советского Союза, обвинив СССР в умышленном убийстве пассажиров авиалайнера.


***


Рейган прервал отпуск и вернулся в Вашингтон. В воскресенье он пригласил руководство конгресса на драматическую встречу за закрытыми дверьми в Белом доме. На ней Рейган воспроизвёл восьмиминутную запись, фрагмент перехваченных переговоров, в течение которого Осипович говорил, что «цель уничтожена». Сенатор Стром Термонд, республиканец из Южной Каролины, сказал, что Рейган должен отомстить, выслав из Соединённых Штатов 269 агентов КГБ.

В ходе брифинга правительство впервые публично признало присутствие RC-135 в районе трагедии. Лидер большинства в палате представителей, демократ из Техаса Джим Райт, рассказал журналистам после встречи, что он слышал на плёнке упоминание о самолёте-разведчике. Чиновники Белого дома поспешили заявить, что Райт ошибается; но, отрицая это, они признали, что в день, когда был сбит самолёт, в воздухе был и RC-135. На следующий день эта новость появилась на первых полосах «Washington Post» и «New York Times». Утром в понедельник 5 сентября Шульц потребовал у разведчиков исчерпывающую информацию о шпионском самолёте; в восемь часов утра он её получил. В тот же день госдеп разослал во все американские посольства четырёхстраничную справку, утверждавшую, что самолёт не мог быть сбит вместо RC-135. «Советы отслеживали корейский самолёт и американский самолёт отдельно, и знали, что там два самолёта, так что мы не верим в ошибку», — говорилось в документе. Это было неправдой, как и многое сказанное об этом инциденте.[141]


***


Рейган вспоминал, что хотел провести тот день у бассейна Белого дома, но вместо этого сидел в мокрых плавках на полотенце в своём кабинете, переписывая в линованном блокноте свою речь. Запись переговоров Осиповича стала мощным орудием пропаганды. Рейган говорил, что переработал речь, чтобы «поделиться своим откровенным мнением об этом акте варварства». Во время обращения тем вечером Рейган проиграл часть записи. «У 747-го уникальный силуэт, не похожий ни на какой другой самолёт в мире, — сказал Рейган. — Пилот никак не мог принять его за что-то иное, чем гражданский лайнер». Рейган признал, что той ночью в воздухе был и RC-135, но отрицал возможность путаницы, заявив, что этот самолёт был на земле «уже час к моменту, когда произошло нападение…»

Рейган добавил: «Здесь не может быть ошибки — это нападение не просто на нас или на Республику Корея. Советский Союз выступил против всего мира и против моральных заповедей, которыми повсюду руководствуются люди. Это был акт варварства, обычный для общества, которое умышленно игнорирует личные права и ценность человеческой жизни и постоянно стремится к экспансии и доминированию над другими нациями».


***


Хотя Рейган и Шульц потрясали кулаками, американские спецслужбы уже два дня назад пришли к выводу, что эта история была, по-видимому, случайностью. Дуглас Макичин, заместитель директора оперативного центра ЦРУ, был тогда в отпуске в Бостоне, но поспешил назад, в штаб-квартиру. Он и другие аналитики провели много часов над большими картами, отражая на них все известные факты о сбившемся с пути авиалайнере, в том числе перехваченные радиопереговоры. За несколько часов, вспоминал Макичин, они сделали вывод, что Советский Союз допустил ошибку (к такому же заключению пришла и разведка ВВС).[142] В действительности советские военные не до конца понимали, что это за самолёт, и, вероятно, приняли его за RC-135.[143]

Замдиректора ЦРУ Роберт Гейтс позднее сообщил, что этот вывод упоминался в ежедневной сводке для президента, которую разведка предоставила 2 сентября. Но некоторых чиновников, заметил он, «просто понесло».[144]


***


Андропов узнал о сбитом лайнере рано утром 1 сентября; он ещё находился у себя дома, на окраине Москвы. Ему сказали, что над Сахалином упал американский военный самолёт. Андропов знал правила: при обнаружении в советском воздушном пространстве иностранного самолёта ему следовало подать визуальный или радиосигнал, приказывающий немедленно совершить посадку. Если самолёт игнорировал сигнал, то ближайший пограничный командный пункт мог отдать приказ об его уничтожении. Такое уже случалось, и, по словам историка Дмитрия Волкогонова, обычной практикой в таких случаях было отрицать, что самолёт сбит: «Он упал сам».[145]

Позже в тот же день, перед заседанием Политбюро в Кремле, министр обороны Устинов подошёл к Андропову и сказал: «Сбит самолёт. Выяснилось, что это не американский, а южнокорейский самолёт, притом гражданский. Мы выясним больше и доложим со всеми подробностями». По словам Волкогонова, у Андропова явно были и другие источники информации. Он ответил: «Хорошо. Но мне сказали, что над Камчаткой был самолёт-разведчик. Сегодня после совещания я вылетаю в Крым. Мне нужно отдохнуть и пройти процедуры. Что касается самолёта, вы с ним разберитесь».

Добрынин вспоминал о встрече с Андроповым в тот день. Андропов, выглядевший измождённым и обеспокоенным, приказал Добрынину поспешить в Вашингтон и заняться разрешением кризиса. Он сказал: «Наши военные совершили грубую ошибку, сбив этот самолёт, и нам, похоже, понадобится много времени, чтобы разобраться с этими неприятностями». Андропов назвал генералов «остолопами», не понимающими последствий того, что сотворили.

Как говорил Добрынин, Андропов «был искренне уверен», что вторжение самолёта в советское воздушное пространство было частью разведывательной операции по проверке работы советских радарных станций. Но и это, как сказал Андропов никак не оправдывало то, что самолёт сбили вместо того, чтобы вынудить его сесть.[146]

После трёхчасового заседания Политбюро Андропов отправился в отпуск в Симферополь. Он жил на одной из роскошных госдач. Андропова сопровождали не только сотрудники аппарата, но и целая медицинская бригада. В этот момент руководство заседаниями Политбюро принял Константин Черненко, давний помощник Брежнева, не отличавшийся особенно крепким здоровьем. Андропов так и не вернулся за стол заседаний.

Добрынин утверждал, что Андропов «вообще-то был готов публично признать ошибку», но его отговорил Устинов. Поэтому советское руководство решило лгать и заметать следы. Первый информационный бюллетень ТАСС 1 сентября даже не упоминал о том, что самолёт был сбит:

«В ночь с 31-го августа на 1-е сентября с.г. самолёт неустановленной принадлежности со стороны Тихого океана вошёл в воздушное пространство над полуостровом Камчатка, затем вторично нарушил воздушное пространство СССР над о. Сахалин. При этом самолёт летел без аэронавигационных огней, на запросы не отвечал и в связь с радиодиспетчерской службой не вступал.

Поднятые навстречу самолёту-нарушителю истребители ПВО пытались оказать помощь в выводе его на ближайший аэродродром. Однако самолёт-нарушитель на подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей не реагировал и продолжал полёт в сторону Японского моря».[147]

Политбюро снова собралось 2 сентября под председательством Черненко. Встревоженные советские правители пытались занять круговую оборону: они спорили, стоит ли вообще признавать, что самолёт был сбит. По словам Громыко, он выступал за то, чтобы признать факт стрельбы, настаивая при этом, «что мы действовали законно». Затем министр обороны Дмитрий Устинов произнёс:

«Могу заверить Политбюро, что наши лётчики действовали в полном соответствии с требованиями военного долга и что всё, сказанное в представленном меморандуме, честно и правдиво. Наши действия были абсолютно правильными, поскольку южнокорейский самолёт американского производства углубился на нашу территорию до 500 километров. Отличить этот самолёт по контурам от разведывательного самолёта чрезвычайно трудно. У советских военных лётчиков есть запрет стрелять по пассажирским самолётам. Но в данном случае их действия были вполне оправданными, потому что самолёту в соответствии с международными правилами неоднократно давались указания пойти на посадку на наш аэродром».

Михаил Горбачёв сказал: «Самолёт долго находился над нашей территорией. Если он сбился с курса, американцы могли поставить нас в известность, но они этого не сделали».

Устинов заявил, что на корейском самолёте не было аэронавигационных огней. По его словам, после предупредительных выстрелов советский пилот «сообщил на землю, что самолёт боевой и его надо поразить».

— Отрицать то, что наш самолёт стрелял, нельзя, — заметил Громыко.

— А что говорил южнокорейский лётчик? — спросил Виктор Гришин, тогда первый секретарь московского горкома КПСС.

— Мы ничего не слышали, — ответил Устинов.

Председатель КГБ Виктор Чебриков описал подводные поиски: глубина моря достигала 100 м; в зоне крушения были и советские корабли, и японские рыболовецкие суда. «Это значит, они могут поднять чёрный ящик с самолёта, и мы тоже», — сказал Громыко. Другие беспокоились, что так наружу выйдет доказательство, что самолёт сбили преднамеренно. Горбачёв спросил, зафиксировали ли американцы сам боевой выстрел с советского перехватчика.

— Нет, не зафиксировали, — ответил Чебриков. — Но я хочу ещё раз обратить внимание на то, что наши действия были совершенно законными.

— Если мы действовали правильно и законно, то нам нужно прямо заявить, что мы сбили этот самолёт, — сказал Николай Тихонов, человек Брежнева и председатель Совета министров.

— Мы должны сказать, что были выстрелы. Это необходимо сказать прямо, чтобы избежать обвинений в обмане со стороны нашего противника, — сказал Громыко.

— Прежде всего, я хотел бы подчеркнуть, что нам следует открыто заявить, что самолёт был сбит, — сказал Гришин. Но он хотел выдавать информацию по капле: сначала объявить о расследовании и только затем признать, «что в самолёт стреляли».

— Прежде всего я хочу сказать, что я убеждён, что наши действия были законными, — сказал Горбачёв. — Учитывая, что самолёт находился над советской территорией около двух часов, сложно предположить, что это не было заранее спланированной акцией. Мы должны чётко показать в наших заявлениях, что это было грубейшим нарушением международных конвенций. Мы не должны молча ждать, нам следует занять наступательную позицию. Мы подтвердим существующую версию, но должны развить её и сообщить, что ведём серьёзное расследование возникшей ситуации.[148]

На самом деле «существующая версия» была ложью. Горбачёв, как писал Волкогонов, «был озабочен лишь тем, чтобы найти для советского руководства способ выпутаться из недостойной истории и переложить вину на другую сторону». Дискуссия в Политбюро демонстрирует «поразительное отсутствие всякого сострадания (даже выражения сострадания) к 269 жертвам катастрофы, — считает Волкогонов. — Трагическая история с южнокорейским “Боингом” стала символом убожества правления Андропова».[149]

Москва не признавала факт стрельбы до 6 сентября, а официальные объяснения были отложены ещё на три дня. Умышленное запутывание вопроса лишь усугубило подозрения на Западе. Молчание и неправда со стороны Советского Союза выглядели действиями настоящей «империи зла». Советские власти заявили, что самолёт выполнял задание ЦРУ и целенаправленно вошёл в суверенное воздушное пространство Советского Союза, чтобы ввести военных в заблуждение. Затем, когда Вашингтон раскрыл информацию об RC-135, советская пропагандистская машина просто взбеленилась. 5 сентября газета «Правда» сообщила, что заявления Рейгана «пропитаны безумной ненавистью и злым умыслом по отношению к советскому государству и социализму…»[150] 9 сентября маршал Николай Огарков на пресс-конференции, которая продолжалась около двух часов, заявил, что войска ПВО идентифицировали самолёт-нарушитель как RC-135. Он настаивал, что самолёт выполнял разведывательную миссию.

«То, как разрешался этот инцидент, проливает свет на ментальность советского руководства, — писал потом Волкогонов. — Сам Андропов хранил молчание по этому вопросу больше месяца… “Чёрный ящик” самолёта был найден и поднят на поверхность. Было решено ничего не сообщать об этом ни мировой прессе, ни Сеулу, и советские суда находились в этой зоне ещё две недели, чтобы создать впечатление, что бесплодные поиски продолжаются».


***


Речи Рейгана были полны негодования, но он не стал углублять конфронтацию. Он отклонил требование Термонда о высылке агентов КГБ.[151] Шульц добился согласия Рейгана на запланированную заранее встречу в Мадриде с главой МИД Андреем Громыко. Рейган не хотел срывать переговоры о контроле над ядерными вооружениями из-за сбитого самолёта. «Инцидент с KAL, — вспоминал Рейган в мемуарах, — как ничто иное доказал, насколько близко мир подошёл к войне и насколько нам нужен контроль над ядерными вооружениями. Если, как некоторые предполагают, советские пилоты просто по ошибке приняли авиалайнер за военный самолёт, то много ли воображения надо, чтобы представить себе, как советский военный, чей палец приближается к кнопке запуска ядерных ракет, совершает ещё более трагическую ошибку?»

В Мадриде Шульц поднял вопрос об авиалайнере на первой личной встрече с Громыко. «Атмосфера была напряжённой, — вспоминал он. — Он совершенно не хотел идти на разговор». Более представительное совещание, последовавшее за этой встречей, превратилось в «жёсткую конфронтацию», вспоминал Шульц. «В какой-то момент Громыко встал и собрал свои бумаги, как будто собираясь уходить. Я думаю, он почти ожидал, что я попрошу его снова сесть. Но я наоборот встал, чтобы проводить его. Тогда он сел, и я тоже». По словам Громыко, это был самый напряжённый разговор с госсекретарем на его памяти; а он имел дело с четырнадцатью госсекретарями. Шульц говорил, что «встреча оказалась столь оскорбительной и бессмысленной, что мы просто решили её прекратить».

Если Соединённые Штаты пытались сбить с толку советских чиновников и поставить под сомнение их ложь, то советские руководители рассматривали этот эпизод как провокацию, намеренную попытку подставить их.

Двадцать седьмого сентября заместитель директора ЦРУ Гейтс представил Шульцу аналитический доклад разведки, в котором говорилось, что отношения между Соединёнными Штатами и Советским Союзом ещё никогда после смерти Сталина не были столь мрачными. Гейтс сообщил, что советские лидеры боятся администрации Рейгана, как никакой другой до него.[152]

Двадцать восьмого сентября Андропов опубликовал один из самых суровых и осуждающих текстов в адрес Соединённых Штатов. Обращение было напечатано в «Правде» и «Известиях», а затем зачитано в вечерних новостях. Администрация Рейгана, писал Андропов, выбрала «милитаристский курс, представляющий серьёзную угрозу для мира… Если у кого и были иллюзии о возможности эволюции политики американской администрации, то последние события их разрушили раз и навсегда». По словам Добрынина, «раз и навсегда» было подчёркнуто. «Советское руководство пришло к коллективному мнению, что никакие соглашения с Рейганом невозможны», — говорил Добрынин.


***


Несколько дней спустя в Крыму Андропов вышел прогуляться. Он был легко одет, устал и присел передохнуть на гранитной скамейке в тени. Он сильно переохладился, и вскоре его охватила неконтролируемая дрожь. Волкогонов цитирует Чазова, лечившего Андропова несколько лет: тот говорил, что, обследовав Андропова тем утром, он обнаружил серьёзное воспаление, требующее операции. «Операция прошла успешно, но силы организма были настолько подорваны, что послеоперационная рана не заживала. Состояние больного неуклонно ухудшалось, он был всё слабее и снова отказался от попыток прогуляться, но рана всё равно не затягивалась… Андропов начал понимать, что из этого состояния ему уже не выйти».[153] Чазов писал в своих мемуарах: «30 сентября 1983 года начался последний отсчёт для здоровья Андропова».[154]


***


Четвёртого сентября на рабочем столе Олега Гордиевского одна за другой появились три срочных шифровки из Москвы. В первой утверждалось, что Соединённые Штаты используют сбитый самолёт, чтобы подстегнуть антисоветскую истерию. Во второй и третьей говорилось, что авиалайнер выполнял разведывательную миссию. Затем эта история была расцвечена сомнительными деталями: будто бы капитан экипажа хвастался своими шпионскими подвигами и показывал друзьям разведывательное оборудование на своём самолёте. Ни в одной из шифровок не признавалось, что лайнер был сбит советским перехватчиком. Ещё две телеграммы, пришедшие через несколько дней, требовали от агентов КГБ распространять слухи, что американцы и японцы якобы поддерживали постоянную связь с самолётом. В какой-то момент, утверждали телеграммы пилот сообщил по радио: «Мы пролетаем Камчатку».[155] Гордиевский вспоминал: «Эта ложь была столь явным абсурдом что многие из моих коллег в резидентуре просто ужасались тому ущербу, который она нанесла международной репутации Советского Союза».[156]


***


Гук, шеф КГБ в Лондоне, во время инцидента с лайнером находился в Москве; позднее он рассказал Гордиевскому, что восемь из одиннадцати радарных станций ПВО на Камчатке и Сахалине функционировали с перебоями.[157] Добрынин слышал нечто подобное в Москве от Устинова.[158]

Телеграммы, пришедшие из Москвы, были переданы британцам. Джеффри Хоу, тогда министр иностранных дел, вспоминал: «у меня довольно быстро выстроилось очень яркое впечатление: советское руководство действительно во многом верило собственной пропаганде. Они по-настоящему боялись, что Запад планирует их свергнуть — и может, только лишь может, пойти на всё, что угодно, чтобы этого добиться».[159] Премьер-министр Маргарет Тэтчер, которая тоже знала об этих сообщениях, приехала в Вашингтон и встретилась с Рейганом 29 сентября. Она заметила его беспокойство, что «русские, похоже, параноидально настроены насчёт своей безопасности». Он задавался вопросом: «Они действительно чувствуют угрозу со стороны Запада или просто пытаются удержать преимущество в нападении?»[160]

«Мы вошли в опасную стадию, — вспоминала Тэтчер несколько лет спустя. — И Рональд Рейган, и я понимали это». Её реакцией стало обращение к специалистам. «Что нам на Западе нужно было сделать, так это узнать как можно больше о людях и о системе, которые нам противостояли, — писала она в своих мемуарах, — и затем вступать в контакт с теми, кто живёт при этой системе, настолько активно, насколько это возможно при сохранении нашей безопасности». Вскоре после нападения на самолёт Тэтчер решила организовать семинар с экспертами по Советскому Союзу в своём загородном доме Чекерс. Форин-офис прислал ей перечень возможных участников. «Я это вижу НЕ так», — написала она на документе, потребовав пригласить «людей, которые действительно изучали Россию — русский дух, — и у которых был какой-то опыт жизни там».[161]

На встречу пригласили восемь учёных, в том числе профессора Арчи Брауна из оксфордского колледжа Св. Антония. Браун представил доклад о советской политической системе и структуре власти. Он определил Горбачёва, самого молодого члена Политбюро, в качестве вероятного будущего генерального секретаря. Браун сказал, что это «самый образованный из членов Политбюро и, видимо, отличающийся самыми широкими взглядами среди них» и что это «самый обнадёживающий вариант как для советских граждан, так и для всего мира».[162]

Тэтчер внимательно слушала.


***


Осенью волна страха перед ядерной войной поднялась и в Советском Союзе, и в Соединённых Штатах. По словам Элизабет Тиг, аналитика «Радио Свобода» по вопросам советской внутренней политики, до 1983 года советские СМИ воздерживались от личных выпадов в адрес западных лидеров. Но после того, как был сбит корейский самолёт, характеристики, которые Рейгану давала советская пресса, стали необычно резкими. «Рейгана описывали как опасного и беспринципного, как лжеца, лицемера, даже преступника, — вспоминала Тиг, — как человека, который “сколотил состояние” на спекуляциях недвижимостью во время работы губернатором Калифорнии, обманул налоговую службу, сотрудничал с мафией и менял свои политические предпочтения в зависимости от личной выгоды… Короче, его изображали как человека, которому нельзя доверять и с которым нельзя иметь дело».[163]

Советские СМИ снова и снова повторяли, что сейчас угроза ядерной войны выше, чем когда-либо со времён Второй мировой. Это могло быть результатом весеннего требования Андропова начать более жёсткую пропаганду, чтобы противостоять грядущему размещению ракет «Першинг-2» и сплотить советских людей. Документальный фильм, показанный по советскому телевидению, изображал Соединённые Штаты как милитаристскую державу, помешанную на достижении мирового господства. Записи американских ядерных взрывов и изображения американских ракет в этом сорокапятиминутном фильме контрастировали с изображениями жертв войны, советских военных мемориалов и декларациями о мирных намерениях Москвы. Внутренний циркуляр, обращённый к членам Коммунистической партии, предупреждал о том, что в следующие несколько лет вероятно резкое ухудшение отношений с Соединёнными Штатами.[164] Светлана Савранская, которая тогда училась в Московском университете, вспоминала, что угроза войны казалась очень реальной, особенно для пожилых людей. Раз в неделю на занятиях по гражданской обороне учащихся отправляли в бомбоубежища. Им рассказывали, что ракеты, летящие из Европы, дадут им лишь одиннадцать минут на поиск укрытия. «Я помню, как пришла домой, посмотрела на карту и спросила: а за какое время долетят до нас ракеты из США?»[165]

В День Колумба Рейган в своей резиденции Кемп-Дэвид смотрел запись планирующегося к выходу в эфир телефильма «На следующий день» о вымышленном ядерном нападении на типичный американский город — Лоуренс в штате Канзас. Этот фильм, в котором снимался Джейсон Робардс, был намечен к показу по национальному ТВ в ноябре. Он изображал буколическую, счастливую жизнь на Среднем Западе, в городе, где расположен университет Канзаса: мальчики играют в футбол в лучах вечернего солнца, семья фермеров готовится к свадьбе, на заднем дворе играют в «подковки». Та самая Америка, которая всегда была для Рейгана идеалом. Затем на заднем плане слышны новости о кризисе в Европе, который превращается в полномасштабную ядерную тревогу. «Мы сейчас говорим не о Хиросиме, — говорит один из персонажей. — Хиросима — это семечки». Кризис быстро выходит из-под контроля, и советские войска наносят ядерные удары тактическим оружием по европейским городам. А потом все взгляды в Лоуренсе прикованы к небу: американские ракеты «Минитмен», нацеленные на Советский Союз, вылетают с близлежащих военных баз. Бомбардировщики B-52 поднимаются в воздух. Через тридцать минут советские ракеты наносят удар по Лоуренсу: взрыв, жар и радиоактивные осадки. Во второй половине фильма Робардс, играющий врача-хирурга, пробирается по опустошённой местности. Он бледен, волосы выпадают из-за радиации. Он видит вокруг болезнь и беззаконие. Когда Робардс призывает беременную женщину, пережившую взрыв, не терять надежду, она парирует: «Надежду на что? Мы знали, что почём, мы знали всё о бомбах и о радиации, мы сорок лет знали, что это может произойти, и всем было наплевать! И вы мне говорите о надежде?!»

Фильм высвечивал многие тогдашние страхи, связанные с ядерной войной. Он также привлёк внимание к представлениям о ядерной зиме — что после ядерных взрывов климат изменится, и летом будет идти снег.

Рейган записал в своём дневнике:

«День Колумба. Утром в Кемп-Д. я поставил кассету с фильмом, который АВС выпускает в эфир 20 ноября. Он называется “На следующий день”. В нём Лоуренс (Канзас) уничтожают во время ядерной войны с Россией. Сделан мощно, потянет на все семь миллионов долларов. Он весьма эффектный и оставил меня в очень подавленном состоянии. Пока они не продали ни одной из 25 рекламных вставок, и я понимаю почему. Моя собственная реакция — сделать всё возможное, чтобы получить инструмент сдерживания и убедиться, что ядерной войны никогда не будет».[166]

Автор официальной биографии Рейгана Эдмунд Моррис говорил, что после просмотра фильма Рейган был «ошеломлён», и это был единственный случай, когда в записях Рейгана обнаружилось упоминание о «серьёзной депрессии». Четыре дня спустя, по словам Морриса, Рейган «всё ещё боролся с депрессией, которую “На следующий день” вызвал у него».[167]

Через день, 11 октября, Джек Мэтлок-младший, ведущий специалист по СССР в Совете по национальной безопасности, встретился с советским журналистом, которого он знал по предыдущим поездкам в Москву. 53-летний Сергей Вишневский был маститым обозревателем «Правды». Мэтлок предполагал, что Вишневский пришёл с каким-то посланием: у него были хорошие связи в партии, а возможно, и в КГБ. «Его профессия — пропаганда, а его специализация — США», — пометил Мэтлок в меморандуме, составленном после беседы. Они встретились в кафе напротив старого здания администрации президента.

Вишневский говорил прямо и был так сосредоточен на своих аргументах, что даже не останавливался, чтобы возразить Мэтлоку. Вот каково было его послание: «Состояние отношений СССР и США ухудшилось, дойдя до опасной точки. Многие представители советской общественности спрашивают: неужели война неизбежна?» Вишневский сказал Мэтлоку — его беспокоит, что заявление Андропова 28 сентября «было практически беспрецедентным и отражает разочарование руководства…» Хотя отчасти смысл выступления Андропова был в том, чтобы подготовить советских людей к затягиванию поясов, по словам Вишневского, «руководители убеждены, что администрация Рейгана собирается совершенно беспощадно свалить их систему, а потому у них нет иного выбора, кроме как уйти в глухую оборону и сопротивляться».[168]

Вишневский сказал, что советская экономика «в совершенном раздрае, и ей становится только хуже» и что руководству страны необходимо снять напряжённость, чтобы сосредоточиться на экономике. Более того, сказал он, советское руководство считало Рейгана всё более успешным президентом: американская экономика укреплялась, и было весьма вероятно, что Рейган выставит свою кандидатуру на следующих президентских выборах в 1984 году. Советский Союз теперь осознал, что не сможет остановить размещение ракет «Першинг-2» — до этого оставалось два месяца. И советские власти не знали, как со всем этим быть. Их собственная свирепость приковывала их к месту. Реакция Рейгана на инцидент с корейским авиалайнером привела к тому, что советские руководители «увязли в грязи».


***


В октябре для Рейгана провели новый инструктаж по сверхсекретному «Единому комплексному оперативному плану», предусматривавшему процедуры на случай ядерной войны. Это был план уже шестого поколения, известный как SIOP-6; он вступил в действие 1 октября 1983 года. Новый план отражал желание военных дать президенту возможность вести продолжительную ядерную войну.[169] Рейган записал в дневнике: «Весьма отрезвляющий опыт с кап. У. и ген. Весси в оперативном центре — брифинг по всему нашему плану на случай ядерного нападения».[170]

Потом в своих мемуарах Рейган вспоминал: «Последовательность событий, описанная на брифинге, во многих отношениях напоминала увиденное в фильме АВС. И всё-таки в Пентагоне ещё есть люди, которые заявляют, что ядерную войну “можно выиграть”. Я думал, что они — сумасшедшие. Но всё ещё хуже: похоже, что и в Советском Союзе были генералы, подумывавшие о победе в ядерной войне».[171]

В середине октября Шульц сообщил Рейгану, что все последние предложения в области контроля над вооружениями ни к чему не привели. «Если будет всё жарче и жарче, а вопрос о контроле вооружений так и не будет разрешён, — сказал Рейган Шульцу, — возможно, мне стоит увидеться с Андроповым и предложить ему ликвидировать всё ядерное оружие». Шульц напомнил ему, что вряд ли Андропов откажется от ядерных вооружений: «Без ядерного оружия Советы уже не будут сверхдержавой».

И тут совершенно неожиданно для Рейгана наступил момент неопределённости, один из самых хаотических за время его президентства. Кларк ушёл с поста советника по национальной безопасности и стал министром внутренних дел. Рейган назначил на эту должность заместителя Кларка, Роберта Макфарлейна, который провёл большую часть предыдущих нескольких месяцев в переговорах по поводу ливанского кризиса. По всей Западной Европе прокатились антиядерные демонстрации: два миллиона людей вышли на улицы, протестуя против плана размещения ракет «Першинг-2».

Двадцать третьего октября в шесть часов утра жёлтый грузовик «Mercedes» въехал на парковку лагеря морской пехоты США в международном аэропорту Бейрута в Ливане. Машина, гружённая более чем 5 тоннами тротила, взорвалась; 241 военнослужащий погиб, около ста были ранены. Это были самые серьёзные военные потери за весь президентский срок Рейгана.[172] Когда Макфарлейн разбудил его среди ночи этой новостью, лицо Рейгана стало мертвенно-бледным. Макфарлейн вспоминал, что тот «выглядел как человек, 72-летний человек, получивший сильный удар в грудь. Из него как будто вышел весь воздух». «Как так случилось? — спросил он недоверчиво. — Насколько всё ужасно? Кто это сделал?» Затем 25 октября, Рейган приказал оккупировать Гренаду, маленький карибский остров, под тем предлогом, что безопасность находившихся там американских студентов была поставлена под угрозу из-за переворота.[173] 27 октября Рейган провёл в Кемп-Леджене в Северной Каролине панихиду по морским пехотинцам, погибшим в Бейруте. Он был, как вспоминал Макфарлейн, «совершенно убит горем».

В это время Рейган получил секретный аналитический документ из ЦРУ. Он содержал сообщения Гордиевского о РЯН — разведывательной операции КГБ, нацеленной на поиск сигналов о ядерном нападении. По воспоминаниям Макфарлейна, документ оказался у Рейгана в октябре, во время кризиса в Ливане и Гренаде, хотя точная дата неизвестна.[174] Тэтчер также была в курсе информации, полученной от Гордиевского, и могла рассказать об этом Рейгану во время своего визита несколькими педелями ранее.

Макфарлейн поначалу был не уверен, действительно ли Советский Союз настроен столь параноидально, как это следовало из материалов Гордиевского. «У меня возникли вопросы о том, реальна ли эта паранойя, или же это пропагандистская схема, которую скармливают Западной Европе, чтобы вбить клин между нами и нашими союзниками», — отмечал Макфарлейн. Присутствие в Политбюро министра иностранных дел Громыко обнадёживало: работая с Соединёнными Штатами четыре десятка лет, Громыко должен был знать, что США не начнут ядерную войну. Но, по словам Макфарлейна, его беспокойство выросло, когда он получил разведывательные данные из Праги и Будапешта, говорящие о том, что люди «действительно встревожены». Макфарлейн вспоминал, что, прочитав материалы, он подумал: а это ведь вполне может быть по-настоящему.[175]

Двадцать восьмого октября Мэтлок отправил Макфарлеину короткую тревожную записку. Американский посол в Москве Артур Хартман доложил о встрече с Громыко. «Основным пафосом слов Громыко, — писал Мэтлок, — было то, что советские лидеры убеждены: администрация Рейгана не признаёт их легитимность, а следовательно, не готова всерьёз вести переговоры с СССР и в действительности упорно пытается развалить советскую систему». Хотя, как заметил Мэтлок, эти высказывания могли быть «во многом обусловлены эгоизмом… Я уверен, что именно такие аргументы возникают в дебатах советского руководства по поводу дальнейшего курса страны».[176]


***


В ноябре 1983 года советские власти, снедаемые страхом перед ядерным нападением, приказали построить новый бункер в Уральских горах, глубоко под землёй. Там планировалось устроить сверхсекретный командный центр ракетных войск стратегического назначения. После окончания строительства военные командиры смогли бы управлять ядерной войной из-под этого укреплённого холма. Дважды в день гору потрясали взрывы; строители всё глубже вгрызались в гранит. Туннели уже уходили на километры вглубь породы, но проект был далёк от завершения. Тёмные подземные проходы заполняла вода. В глубокие пещеры было доставлено для испытаний первое электронное оборудование. Бункер получил кодовое наименование «Грот». Узнав о создании «Грота» и подземных бункеров под Москвой, аналитики американских спецслужб были озадачены. Они недоумевали: о чём думают в СССР? Неужели они считают, что смогут выжить и вести ядерную войну дальше?


***


К моменту запланированных в Европе на 2-11 ноября учений НАТО советская паранойя достигла пика. Учения, названные «Able Archer» («Умелый лучник»), были нацелены на то, чтобы отработать сценарии полномасштабного ядерного конфликта в Европе. Советский Союз давно опасался, что такие тактические упражнения могут быть использованы как прикрытие для реального нападения; советские планы войны предусматривали возможность подобного обмана. Согласно Гордиевскому особенную тревогу в Москве вызывали две особенности «Able Archer». Во-первых, процедуры и форматы связи, связанные с переключением от обычной к ядерной войне, заметно отличались от тех, что использовались на предыдущих учениях. Во-вторых, в этот раз воображаемые силы НАТО должны были пройти через все стадии, от обычной боеготовности до всеобщей тревоги. КГБ мог ошибочно воспринять это как реальную боевую тревогу.[177]

Согласно первоначальному сценарию, в учениях должны были участвовать высокопоставленные чиновники, в том числе министр обороны и председатель объединённого комитета начальников штабов; небольшие роли были даже у Рейгана и Буша. Если бы советские власти узнали об этом, их беспокойство могло бы только вырасти. Макфарлейн вспоминал: как только он узнал о том, какую озабоченность учения вызывают у Советского Союза, он попросил президента устраниться от участия, и Рейган согласился. «Особенно убеждать его не пришлось», — вспоминал Макфарлейн. Рейган был встревожен.[178]

Пятого ноября резидентура КГБ в Лондоне получила из Москвы подробный перечень возможных проявлений подготовки к внезапному ядерному нападению. К этому времени в московской штаб-квартире КГБ было создано «стратегическое отделение» для оценки разведданных, собранных РЯН.[179] Телеграмма предупреждала, что если решение о внезапном ядерном ударе будет принято, то до его выполнения останется семь-десять дней; поэтому необходимо пристально следить за британскими чиновниками и их рабочими местами, выискивая признаки угрозы.[180]

В ночь с 8 на 9 ноября агенты советской разведки в Западной Европе получили срочные шифровки из Москвы, где ошибочно сообщалось о тревоге на американских военных базах. В телеграммах были указаны две возможные причины тревоги; первая — забота о безопасности после теракта в Бейруте. Это было бы нормально и понятно. Но второй причиной, рассказывал Гордиевский, могла быть подготовка к нанесению первого ядерного удара. Советским агентам было приказано срочно сообщить о причинах «тревоги» и других признаках военных приготовлений.

Гейтс вспоминал, что во время учений «Able Archer» было замечено увеличение активности вооружённых сил СССР и других стран Варшавского договора. На время учений из эфира исчезли советские военные прогнозы погоды. Подразделения советской 4-й воздушной армии были приведены в состояние повышенной готовности, а все боевые операции в воздухе 4-10 ноября были приостановлены. К концу учений, 11 ноября, напряжённость немного спала.


***


Таким образом, сверхдержавы всё же не стремились вступить на минное поле; но зато Рейган пересёк собственную пропасть. Впервые проявив столь нетипичную для него готовность к самоанализу, он признал, что советские лидеры могли испытывать истинный страх перед нападением. 18 ноября он записал в дневнике: «Мне кажется, Советы столь оборонительно настроены, развили такую паранойю перед возможным нападением, что, даже не проявляя какой бы то ни было мягкости к ним, мы всё же должны сказать, что ни у кого нет намерений сделать нечто подобное. Что у них есть такого, что нужно другим? Джордж собирается на АВС сразу после фильма о ядерном взрыве вечером в субботу. Он покажет, почему мы должны продолжать делать то, что делаем».

Канал АВС выпустил в эфир фильм «На следующий день» 20 ноября, и его посмотрели сто миллионов человек; тогда эта программа стала второй в истории по числу зрителей. Первые ракеты «Першинг-2» были размещены в Германии три дня спустя, 23 ноября. А затем Советский Союз вышел из переговоров по контролю над вооружениями в Женеве.

Рейган потом писал в мемуарах: «Те три года преподали мне в чём-то удивительный урок насчёт русских: многие на вершине советской иерархии по-настоящему боялись Америки и американцев. Возможно, это не должно было меня удивлять, но удивило. И вообще-то поначалу мне трудно было самому принять собственные выводы». По его словам, ему казалось, «всем должно быть очевидно»: американцы — нравственные люди, которые с момента рождения нации «всегда использовали мощь в интересах добра». После Второй мировой войны, замечал он, Соединённые Штаты заново отстраивали экономику бывших врагов:

«В мои первые годы в Вашингтоне, я думаю, многие в нашей администрации принимали как должное, что русские, как и мы, считали немыслимым, что Соединённые Штаты нанесут первый удар. Но чем больше я общался с советскими лидерами и главами других государств, знакомых с ними, тем больше я понимал, что многие советские чиновники боялись нас не просто как противника, но как потенциального агрессора, который может бросить на них всё своё ядерное оружие и нанести первый удар; из-за этого и, возможно, из-за чувства незащищённости и паранойи, своими корнями восходящего ещё к вторжениям Наполеона и Гитлера, они и нацелили на нас колоссальный арсенал ядерных вооружений».

В декабре Рейган стал заново обдумывать свою мечту о ликвидации ядерного оружия. «Таково его инстинктивное желание, такова его вера, — сказал Шульц своим помощникам в госдепартаменте. — Президент заметил, что никто не обращает на него внимания, хотя он говорит об этой идее и на публике, и в частных беседах».[181] Шульц пообещал Рейгану исследовать такую возможность. 17 декабря Рейган сказал Шульцу, что хочет выступить с речью и заявить о своём желании избавиться от ядерных вооружений. 19 декабря Рейган набросал черновик письма Андропову. В письме были такие слова: «Мы не стремимся угрожать безопасности Советского Союза и его народа».[182]

Когда Рейган выступил с речью 16 января 1984 года, многие журналисты предположили, что это первый залп его избирательной кампании. Благодаря успеху с ракетами «Першинг-2» Рейган почувствовал прилив сил и решил выдвинуть свою кандидатуру на второй срок. Но это было не единственным мотивом. Рейган прочёл секретные материалы Гордиевского о советских страхах, лично отрепетировал план ядерной войны и прошёл через реальный кризис отношений с СССР из-за сбитого корейского самолёта. Желание ликвидировать ядерное оружие горело в нём ещё сильнее, чем прежде. «Что-то случилось с этим человеком», — так сказал о Рейгане чиновник Белого дома.[183]

В речи, которую транслировали и в Европе, Рейган не упомянул ни об «империи зла», ни о том, что коммунизм отправится на свалку истории. Он не говорил об изменении советской системы изнутри. Вместо этого он объявил: «Мы не угрожаем Советскому Союзу». Он подчеркнул стремление к «диалогу», «конструктивному сотрудничеству» и «мирному соревнованию», а также объявил: «Моя мечта — увидеть тот день, когда ядерное оружие будет изгнано с лица земли». Затем Рейган произнёс слова, которые написал сам:

«Представьте вместе со мной на минутку, что Иван и Аня очутились, скажем, в зале ожидания или укрылись от дождя и бури вместе с Джимом и Салли. И нет никаких языковых барьеров, мешающих им познакомиться.

Станут ли они обсуждать разницу между своими правительствами? Или окажется, что они сравнивают школьные отметки своих детей и то, чем они сами зарабатывают на жизнь? Прежде чем они расстанутся, они, вероятно, поговорят об устремлениях друг друга и хобби, о том, чего они хотели бы для своих детей, о том, как свести концы с концами.

Помимо всего прочего, так они доказали бы нам, что люди не ведут войн. Люди хотят воспитывать своих детей в мире без страха и без войны. Они хотят не просто жить, но жить достойно. Они хотят заниматься каким-то ремеслом, бизнесом или профессией, которая приносит им удовлетворение и чувство собственной значимости. Их общие интересы не имеют границ.

Если советское правительство хочет мира, пусть будет мир. Вместе мы можем укрепить мир, уменьшить количество вооружений, зная при этом, что мы помогли воплотить мечты и надежды тех, кого мы представляем, и — в сущности — людей по всему свету. Давайте начнём сейчас».

Рейган был готов к следующему акту великой драмы.


***


Спустя два дня Гордиевский получил из Москвы ещё одну шифровку, касающуюся операции РЯН. Москва всё ещё искала сигналы. КГБ верил, что признаки возможного первого ядерного удара можно обнаружить, если наблюдать за банками, почтовыми отделениями и скотобойнями. Он потребовал от агентов отслеживать случаи «массового забоя скота и помещения мяса на склады длительного хранения».


***


Второго января 1984 года Фриц Эрмарт стал офицером национальной разведки по Советскому Союзу. Его позиция была ключевой: он пытался систематизировать разведданные, полученные из массы разных источников, чтобы давать советы политикам. Эрмарт ранее занимался Советским Союзом, служа в ЦРУ и Совете по национальной безопасности Белого дома. Практически сразу после назначения заместитель директора по разведке Гейтс дал ему срочное задание: подготовить специальный доклад национальной разведки о напряжённости в отношениях с Советским Союзом. «Вопрос был страшно важен, — вспоминал Гейтс. Возможно ли, что предыдущей осенью Соединённые Штаты вплотную подошли к ядерному кризису, даже не зная этого? Настолько ли советское руководство оторвалось от реальности, что оно и вправду верило в возможность превентивного удара? Не было ли так, что едва не случился кошмарный просчёт?»

Восемнадцатого мая 1984 года Эрмарт закончил свой доклад. Он заключил, что военный психоз не побудил Советский Союз больше бояться ядерного нападения. Эрмарт писал, что «мы многое знаем о планах войны Советов и стран Варшавского договора. У нас были многие ситуационные справочники их военных».[184] Таким образом, говорил он, Соединённым Штатам нетрудно сопоставить то, что делали советские власти, с реальными планами войны. «Это позволило нам с уверенностью судить, замышляли ли они реальное военное противостояние или, как выражался один остряк, просто гремят своими горшками и кастрюлями». Он заключил, что они просто гремят своими горшками и кастрюлями.

Доклад Эрмарта гласил: «Мы имеем все основания полагать, что действия советских лидеров и их восприятие ситуации не основаны на неподдельном страхе перед неизбежным конфликтом с США».[185] Эрмарт писал, что поведению СССР есть множество других объяснений, одно из них — пропагандистская кампания. Возможно, Кремль пытался найти способ потревожить публику в связи с размещением ракет «Першинг-2» и стимулировать антиядерное движение в Западной Европе. Эрмарт обратил внимание на боевую готовность Советов во время учений «Able Archer»; но особенно не размышлял об этом. Его заключение было таким: «Хотя советская реакция была в чём-то более резкой, чем обычно, Москва ввела режим повышенной боевой готовности лишь в отдельных подразделениях ВВС, тем самым ясно показав, что на самом деле не предполагала возможность нападения НАТО в этот момент».[186]

Эрмарт знал о материалах Гордиевского и о РЯН. Но о нескольких важных вещах он не знал. Когда он готовил доклад, он не представлял себе масштаб вызывающих морских учений США на Тихом океане весной 1983 года. Ему о них не рассказали.[187] «Я пытался выяснить об этом больше, но не преуспел, — говорил он. — Кажется, некие сотрудники нижнего звена в офисе военной разведки просто сказали: “Поймите, у нас тут происходят кое-какие дела, о которых мы не можем говорить”». В числе прочего, Эрмарт, по его словам, не знал о том, как F-14 пролетели над островом Зелёный.[188]

Оглядываясь назад, Гейтс заключил, что ЦРУ пропустило важный поворотный момент. «Прокручивая в памяти обстановку тех дней, анализируя события, а теперь просматривая и документы, я не думаю, что Советы забили ложную тревогу, — писал он в мемуарах. — Может, они и не верили в то, что атака со стороны НАТО неизбежна уже в ноябре 1983 года, но, тем не менее, посчитали эту ситуацию очень опасной. И американские разведслужбы не смогли оценить степень их обеспокоенности».[189] Проведённый в 1990 году анализ действий ЦРУ в период военного психоза, хоть он и остаётся засекреченным, заканчивается аналогичным выводом.[190]

Угроза войны была реальной.

Глава 4. Бактериологический кошмар

После Второй мировой войны Соединённые Штаты создали программу наступательного биологического оружия, но в 1969 году президент Никсон отказался от неё. Три года спустя была подписана конвенция о биологическом и токсинном оружии, запрещавшая создание и производство средств бактериологической войны. Советский Союз присоединился к ней и стал одним из трёх государств-депозитариев этого соглашения. Но затем советские руководители пошли на дерзкий шаг: они втайне нарушили обязательства и открыли обширную программу разработок в области наступательного биологического оружия, опираясь на мощный комплекс лабораторий и институтов, закамуфлированных под гражданские учреждения.

Для учёта патогенов и для обозначения направлений программы были введены коды. Бактерии обозначались литерой «Л». Чума получила кодовое наименование «Л1», туляремия — «Л2», бруцеллез — «Л3», сибирская язва — «Л4». Вирусы обозначались «Н». Оспа — «H1», лихорадка Эбола — «H2», лихорадка Марбург — «Н3» и т. д. Частью программы был проект «Фактор» — сокращение от «фактора вирулентности» или «патогенного фактора». Вирулентность — это характеристика патогенности микроорганизма для заражаемых им организмов. {Степень вирулентности измеряется количеством единиц инфекционного агента (бактериальных клеток или вирусных частиц), необходимым для заражения организма. Вирулентность бактерий определяется их способностью фиксироваться на клетках инфицируемого организма (адгезией), разрушать мембраны этих клеток (инвазивностью), выделять бактериальные яды (токсичностью) и способностью к подавлению иммунного ответа «атакуемого» организма. Повышение вирулентности бактерий сопряжено с мутагенезом. Таким образом, целью «Фактора» было получение мутантных штаммов бактерий. — Прим. ред.}.

Повышение вирулентности бактерий и вирусов делают их опаснее. Помимо «Фактора» были и другие проекты, в том числе «Костёр» — поиск нового поколения микробов, устойчивых к антибиотикам, и «Флейта» — попытка создать изменяющие сознание человека компоненты, то есть оружие, которое должно было свести с ума целые армии.[191] Поиск решений в области генной инженерии имел обозначение «Фермент», химического оружия — «Фолиант». Параллельно советские учёные работали над микробами, губящими растения и истребляющими скот. Этот проект назывался «Экология».[192]

В 1984 году Сергей Попов оказался среди учёных, работавших над проектом «Фактор». Попову было тогда тридцать четыре. Это был высокий добродушный человек с тонковатым, но приятным голосом. Попов был сотрудником научного института в Кольцове — небольшом городе в тридцати с лишним километрах на юго-восток от Новосибирска. Он говорил о себе как о дисциплинированном человеке, не сильно настроенном против властей, смутно надеявшемся на светлое социалистическое будущее, но видевшим его недостатки. Он и его жена Таисия были преданы делу науки; они приехали в Кольцово в 1976 году в надежде получить больше возможностей для исследований. А институт рос быстро. Строились десятки новых зданий, завозилось современное оборудование. Институт назывался Всесоюзный НИИ молекулярной биологии, позднее он стал известен как «Вектор». {Нынешнее его название таково: Федеральное бюджетное учреждение науки «Государственный научный центр вирусологии и биотехнологии “Вектор”» Федеральной службы по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия человека. — Прим. ред.}. (В микробиологии вектор — это средство передачи фрагментов ДНК от одной клетки другой.)[193]

Попов вырос неподалёку, в Новосибирске, и там же учился в университете. К югу от города находился Академгородок. Новосибирский государственный университет и десятки престижных исследовательских институтов в области физики, математики, геологии, химии и общественных наук. Академгородок с его широкими бульварами, вдоль которых выстроились сосны, берёзы, ели и кедры, и высокой концентрацией учёных славился более свободным мышлением по сравнению с удушающей идеологизированной атмосферой в Москве. Попов, сын железнодорожного инженера, в юности увлёкся математикой. Родители, разглядев способности сына, отправили его в математическую школу. Будучи подростком, он заинтересовался химией, а когда ему было шестнадцать, решил разработать собственное ракетное топливо. Это ему удалось, но субстанция взорвалась, попав ему в лицо и глаза; кусочек стекла застрял у Попова в глазу, а сам он с головы до ног был покрыт кислотными ожогами. Со временем шрамы затянулись.

В 1984 году Попов был заведующим химической лабораторией в «Векторе». Перед ним стояла новая задача — проникновение в секреты вируса оспы. За четыре года до того Всемирная организация здравоохранения торжественно объявила, что оспа побеждена. Но мир не знал, что оспа стала объектом экспериментов для сотрудников «Вектора».

Вирус, убивший больше людей, чем все войны XX века, должен был превратиться в орудие новой войны.


***


Приступая к работе в Кольцове, Попов мечтал только о науке. Его с женой заманил туда обещаниями Лев Сандахчиев — невысокий, напористый армянин, заядлый курильщик, который был замдиректора «Вектора» по научной работе, а в 1979 году стал директором института {Сандахчиев Лев Степанович (1937–2006) — организатор НПО «Вектор» на базе ВНИИ молекулярной биологии Главмикробиопрома при Совете министров СССР и руководитель центра с 1982 по 2005 год. Доктор биологических наук, профессор, академик РАН. — Прим. ред.}.

Многие знали Сандахчиева как ловкого дельца, боровшегося за успех своей молодой организации. Он предлагал зарплаты в полтора раза выше, чем в других местах. У него было множество вакансий, и это означало, что сотрудники могут рассчитывать на карьерный рост. Он убедил власти выделить ему иностранную валюту на покупку реагентов и оборудования. Наконец, он мог предложить хорошее жилье.

Попов хорошо знал это место и, часто проезжая мимо на велосипеде, восхищался ведущейся там стройкой, в том числе жилого девятиэтажного дома. Там намечалось что-то масштабное. Сандахчиев сказал им, что они будут заниматься прикладной наукой, совершать научные открытия и приносить пользу. Сергей и Таисия связывали с новой работой большие надежды. «Это было очень притягательно, и в то время мы ничего не знали о биологическом оружии, — рассказывал Попов. — Никто и слова не сказал об этом. Не то чтобы нас приглашали заниматься разработкой какого-то биологического оружия. Нет-нет. Так что мы были совершенно наивны и не понимали, что происходит. Нас пригласили в новый институт, вот и всё».

Сандахчиев торопился. Он хотел раздвинуть границы генной инженерии применительно к военной сфере. В бурно растущем учреждении возникли специальные отделы: разработка и создание питательной среды; выращивание клеток для культивирования вирусов; выращивание вирусов; изоляция ДНК и манипуляции с ней; изоляция необходимых ферментов; опыты на животных и т. д. «Вектор» добился некоторых успехов и в гражданских исследованиях, но по сути это была большая лаборатория, где разрабатывались новые методы использования вирусов для массового уничтожения людей.

Защитив в 1976 году кандидатскую диссертацию в Новосибирском госуниверситете, Попов стал младшим научным сотрудником в химической лаборатории «Вектора». Знание химии было необходимым для того, чтобы распутать секреты генов. В первые годы, вспоминал он, учёных обучали базовым навыкам в области микробиологии. Они практиковались в выращивании вирусов на бактериофагах — безвредных для человека вирусах бактерий. В 1978 году Попов стал руководить химической лабораторией и начал понимать, каковы были истинные цели Сандахчиева. Он получил допуск к совершенно секретной информации: «В этот момент моё участие в программе разработок биологического оружия стало уже необратимым».

«Поначалу всё выглядело невинно, — вспоминал он. — Мне сказали: вы как заведующий лабораторией должны понимать, что помимо научных исследований, нам нужно вести работу и по некоторым военным проектам, чтобы защитить страну». Попову было запрещено выезжать за границу без специального разрешения. Он должен был подписать соглашение о том, что будет хранить секреты: «Я связал себя обязательствами. Я подписал документы, потому что выбора не было. Все вели себя вежливо, никто ни на чём не настаивал; но не многие в моём положении отказывались от сотрудничества. Отказ был бы чем-то вроде самоубийства; он означал, что КГБ будет держать вас на крючке до конца жизни, и вы никогда не получите нормальную работу. Я восхищаюсь теми людьми, кто имел смелость сказать “нет”. Они были более зрелыми, чем я».

Попов говорил, что даже когда он глубже погрузился в исследовательскую работу, у него всё ещё оставались сомнения в том, что микробы когда-либо будут использоваться на войне. «Я никогда не верил, что это оружие вообще будет применено. Я всегда был уверен, что применяться оно не будет, ведь это так абсурдно, сплошной абсурд и саморазрушение». Он говорил, что было бы «смехотворно» использовать микробы на поле боя при столь непредсказуемом исходе. Он добавлял: «Единственное, что оправдывало моё участие в этом абсурде, — это то, что на меня давили… У нас в ходу была поговорка, что если тебя уволят, то ты найдёшь работу в одном месте — на Западно-Сибирской шляпной фабрике».

Так обозначали унизительную, тупиковую ситуацию. Кольцово, напротив, манило открывающимися возможностями.

Сотрудники КГБ активно работали в институте, просматривая документы, приглядывая за руководством и следя за тем, чтобы в организацию не проникли шпионы. Каждый сотрудник проходил скрупулёзную проверку. Связи с внешним миром были под запретом, а контакты с иностранцами — редки. «В отношении тех, кто приезжал из-за границы, возникали большие-большие подозрения, — вспоминал Попов. — КГБ инструктировал нас, как вести себя с гостем, КГБ выделял специального человека, чтобы следить за каждым его шагом; все, кто вступал в контакт с гостем, попадали под подозрение КГБ, так что даже простой разговор с иностранцем мог принести массу проблем». В институте циркулировали научные статьи из иностранных журналов, но западная литература официально была запрещена. Однажды учёного секретаря института обвинили в чтении литературы по йоге, вспоминал Попов: «И ещё его увидели стоящим на голове. Голова внизу, ноги вверх — это было совершенно неприемлемо для человека в его положении. Хотя он занимался этим в свободное время у себя дома, его аномальное поведение вызвало подозрения: раз он способен на нечто подобное, ему нельзя доверять. Он был уволен».

Истинную цель работ в Кольцове скрывала «легенда»: «Так называемая открытая легенда, адресованная всем, заключалась в том, что цель института — ускорить развитие промышленной микробиологии, что мы хотели выяснить, как модифицировать микробов, как использовать их для создания разного рода биологических агентов. Это была законная цель, прикрывавшая программу биологического оружия, ведь всё это выглядело мирной программой. За одним исключением — эти модифицированные микробы должны были убивать».

Несмотря на секретность, Попов обнаружил пробел в легенде. Нормальный институт такой величины должен был публиковать десятки, а то и сотни научных статей. Но, по словам Попова, возможности публикации учёных были резко ограничены. В статье не должно было ничего говориться об их реальной работе, и она должна была соответствовать прикрытию. «История в статье должна была быть невразумительной, заведомо ложной или просто не имеющей отношения к делу», — говорил он. Недостаток серьёзных публикаций у организации, где работали тысячи исследователей, был бы подозрителен. Если они не совершают научных открытий, то чем они занимаются? Но высокопоставленные чиновники заявили Попову, что у Соединённых Штатов тоже есть секретная программа биологического оружия, и он поверил. О конвенции 1972 года практически не говорили. «Знаете, общее представление заключалось в том, что мы изрядно отстали (в основном так и было), — рассказывал впоследствии Попов. — Мы думали о себе как о стране, которой нужно развивать собственный потенциал в плане биологического оружия. Мы боялись его не иметь, и никто, в сущности, не сомневался, что у американцев лучшее биологическое оружие. И вспомните об умонастроениях, господствовавших в то время в СССР. Кто-то когда-то сомневался, что американцы нас обманывают? Никто — просто потому, что мы всегда так поступали и считали, что остальным глупо вести себя иначе».


***


Вирусы — это невидимые в микроскоп частицы. Их открыл русский микробиолог Дмитрий Ивановский в 1892 году, а шесть лет спустя — Мартинус Бейеринк, голландский микробиолог и ботаник. Ивановский пытался понять, почему фарфоровый фильтр, не пропускавший бактерии, не может уловить возбудителя мозаичной болезни листьев табака. Он понял, что болезнетворная частица настолько мала, что проходит сквозь фильтр. Вирус трудно назвать формой жизни: он состоит только из белковой оболочки и нескольких генов. Но он может стать разрушителем, невероятно заразным. Именно вирусами были вызваны эпидемии оспы и гриппа. Функционируют они так: инфицируют клетку-хозяина, а потом побуждают её размножать вирус. В отличие от бактерии, вирусы нельзя подавить антибиотиками.

Мечтой Сандахчиева было получение вирусов, каких прежде не видел мир: таких, которые смогут атаковать целые армии или страны. Но этой всё ещё отсталой отрасли советской науки нужно было вначале преодолеть серьёзные препятствия. Одним из них на раннем этапе была наработка генетического материала — синтез ДНК. В то время на Западе уже были известны методы создания простых генов, но Советский Союз в этом отношении сильно отставал.

Первые шесть месяцев 1980 года Попов выполнял удивительное задание Сандахчиева: он отправился в Англию, в знаменитую лабораторию молекулярной биологии Кембриджского университета — место многих громких открытий в микробиологии, — чтобы освоить технологию синтеза ДНК. Поездка за рубеж для участника советской программы по разработке биологического оружия была весьма необычным делом, и её должен был одобрить ЦК партии. Попов уехал один, без семьи, изображая гражданского исследователя, который приехал на полгода ради интенсивной учёбы, и вернулся в Кольцово с кембриджскими ноу-хау. Он почувствовал вкус жизни на Западе, который запомнил навсегда.[194]

Когда он вернулся в Кольцово, начался трудоёмкий и долгий процесс синтеза ДНК. Нужно было один за другим собрать гены из нуклеотидов — фундаментальных блоков нуклеиновых кислот. Что касается небольших генов, это было вполне осуществимо. К примеру, соматостатин, гормон, регулирующий рост, — это крошечный белок, всего четырнадцать аминокислот к длину. Учёные смогли синтезировать его, создав цепочку ДНК длиной 42 нуклеотида. Но более сложные гены требовали сотен или даже тысяч нуклеотидов. Попов вспоминал, что в его лаборатории зачастую трудились более пятидесяти учёных с кандидатской или докторской степенью, занимавшихся этой тяжёлой работой: «Лаборатории были заполнены колбами, бутылями с растворителями и реагентами. Люди стояли перед множеством вытяжных шкафов, занимаясь нудной, многоэтапной процедурой химического синтеза».

А неутомимый Сандахчиев всё давил и давил на Попова, желая получить как можно больше генетического материала для создания вирусов. «Поначалу это казалось сумасшедшей идеей, — говорил Попов, — но Сандахчиев был мастером по части смелых проектов и умел ставить высокие цели. Мы всё ещё с трудом создавали фрагменты ДНК из 15–20 элементов, а он уже мечтал о тысячах. Мы поняли: чтобы реально ускорить дело, нужно проводить синтез автоматически. Сандахчиев выдвинул идею: построить большой арсенал или фабрику, где роботы будут автоматически собирать ДНК разных вирусов. Один вирус в месяц — таков был бы идеальный уровень производительности. И тогда можно было бы собирать биологическое оружие, порцию за порцией».

Кампания Всемирной организации здравоохранения по борьбе с оспой длилась больше десяти лет. Теперь Сандахчиев предлагал ежемесячно создавать по новому вирусу. «Идее дали зелёный свет, — вспоминал Попов. — Что, если бы Советский Союз смог одного за другим выпускать возбудителей разных болезней? Возбудителей невероятной эффективности, от которых нет возможности защититься? В этом и заключалась его блестящая идея». Попова попросили выяснить, как создать «синтезатор», сборочную линию, и что для этого нужно. Сандахчиев был заинтересован в воспроизведении SV-40, вируса, вызывающего у обезьян рак, поскольку в тот момент это был единственный вирусный геном, последовательность которого была полностью известна учёным. В нём было больше пяти тысяч нуклеотидов. Попов сказал, что на это потребуется два-три года. Сандахчиев был разочарован: он хотел ежемесячно получать новый вирус. «Мне это казалось глупостью, — вспоминал Попов. — Но Сандахчиев чётко понимал правила игры с советским военным лобби. Он ошеломлял генералов безумными, безумными, безумными идеями и всегда опережал других».

В начале 1980-х Попов и другие сотрудники «Вектора» совместно с одним из московских институтов создали генноинженерную технологию производства искусственного интерферона — антивирусного вещества, вырабатываемого человеческим организмом.[195] За работу над интерфероном Попова представили к высокой государственной награде. Интерферон был ценным приобретением для фармакологической промышленности и частью легенды «Вектора». В то же время в «Векторе» начали изучать оспу, надеясь продлить ей жизнь в качестве биологического оружия.

Вирус оспы называется Variola, а самая грозная и распространённая его разновидность — Variola major. Вирус унёс сотни миллионов жизней: в прошлом смертность от Variola major составляла в среднем 30 %.[196] Больные оспой испытывали ужасные страдания. Джонатан Такер, специалист по оспе, описывал их так: «После двухнедельного инкубационного периода оспа начинала изнурять организм лихорадкой, головной болью, болями в спине и тошнотой; затем лицо, туловище, конечности, рот и горло усеивали отвратительные, полные гноя язвы. Пациенты, подхватившие эту инфекцию, агонизировали: им казалось, что их кожу пожирает огонь, и хотя их мучила жажда, раны во рту и в горле превращали глотание в чрезвычайно болезненный процесс». Выжившие выздоравливали за две-три недели. Но болезнь легко передавалась и распространялась воздушно-капельным путём; вирус оставался заразным, попадая на одежду и постельное бельё. Ещё в 1960-х оспой ежегодно болело 10–15 миллионов человек в 43 странах; по некоторым оценкам, два миллиона из них умирало.[197]

Долгая кампания по борьбе с оспой закончилась 8 мая 1980 года — тогда Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) объявила о победе. ВОЗ рекомендовала всему миру отказаться от вакцинаций. «Победа над оспой, — писал Такер — первой и пока единственной инфекционной болезнью, уничтоженной благодаря усилиям человека, — стала одним из величайших достижений медицины XX века».

Теперь Попов уговаривал Сандахчиева не воссоздавать SV-40 и не производить искусственные вирусы, а принять в качестве объекта инженерии оспу. Почему бы и нет? Вирус оспы было нетрудно выращивать, легко распылять, он был возбудителем заболевания с высоким уровнем смертности и оставался стабильным во время хранения.

Тогда Попов ещё не работал непосредственно с опасным вирусом. Он использовал в качестве модели родственные вирусы, например, возбудителей вакцинальной болезни и эктромелии — оспы мышей. Модели играли роль дублёра реальной оспы. Попов вспоминал, что Москва начала давить на институт, требуя результатов. Он работал уже почти десять лет, и Сандахчиева критиковали за отсутствие прорывов. «ЦК давил на нас, требуя ускориться, — вспоминал Попов. — Были даны громкие обещания, в программу было много вложено, но результата не было. Вот когда “Фактор” оказался в центре моих исследований».

Начав манипуляции с вирусами, Попов столкнулся с серьёзной проблемой. Было трудно заставить вирус увеличить объём производимого токсина. Возбудитель мог производить лишь небольшое количество токсина, а когда Попов пытался сделать его более продуктивным, возникал неожиданный побочный эффект: вирус становился менее ядовитым. «Если мы превращали их в хороших производителей, — говорил он, — то зачастую получали слабых убийц». Попов искал решение годами.

Со временем его работа пошла в ином направлении. Сотрудничая с другими учёными, он нашёл способ задействовать биологический спусковой механизм, позволяющий обмануть иммунную систему. Обычно организм человека атакует болезнь, когда обнаруживает её. По мысли Попова, если белки вируса сумеют уподобиться белкам человеческого тела, иммунная система будет запущена не только против возбудителя болезни — она начнёт атаковать сам организм. Это делало генетически модифицированный вирус умелым убийцей, которому не требовалось много токсина. «Идея была в том, чтобы подорвать естественную регуляцию человеческого тела и направить её против себя самой, — объяснимые Попов. — И всё это требовало биологического переключателя, или сигнала, которому тело должно было следовать».

По словам Попова, в ходе исследований рассматривалось несколько вероятных целей, но было принято решение обратить иммунную систему против нервной. Таким образом, если бы на этой основе было создано оружие, оно поражало бы жертв двумя волнами. Первой была бы оспа. Но затем — возможно, уже после выздоровления — организм должен был нанести удар по собственной нервной системе, и парализованную жертву настигла бы смерть. Вторая волна должна была стать неожиданностью, и не было бы вакцины, способной остановить процесс.

В 1985 году Попов получил «конструкт» своей идеи: фрагмент ДНК, который следовало внедрить в геном. Это было только начало, но оно стало настолько значительным шагом вперёд, что Сандахчиев уже мог отказаться от прежнего проекта по производству большого количества искусственной ДНК. Они могли создавать смертоносных возбудителей, используя небольшие кусочки генетического материала. И стало ясно, что на горизонте — новое поколение биологических объектов, которых можно использовать для создания оружия.

Учёные вроде Попова в Кольцове преодолевали научные барьеры, но создание оружия было задачей военных; они занимались этим в собственных лабораториях. «Вектор» был исследовательской организацией, заказчиком выступало 15-е Главное управление Министерства обороны. Его представители время от времени наведывались в «Вектор», чтобы оценить ход работы. Наконец-то у учёных было о чём рассказать военным.


***


Ещё один учёный, уединённо работавший неподалёку от Москвы, вёл собственную войну. «Вектор» пытался модифицировать вирусы, а Игорь Домарадский — перестроить генетическую структуру бактерий, чтобы превратить их в воинов, не знающих преград. {Домарадский Игорь Валерианович (1925–2009) — академик РАМН, доктор медицинских наук, доктор биологических наук, заслуженный деятель науки РСФСР. Крупнейший отечественный специалист по чуме и туляремии. — Прим. ред.}.

Домарадский слегка прихрамывал; в детстве он переболел полиомиелитом, а во взрослые годы — туберкулёзом и малярией. У него была репутация раздражительного, несдержанного человека, а позднее он и сам называл себя «неудобным», смутьяном. Он был нетерпелив и жаждал наград за научные достижения, хотя бы и на службе у фабрики смерти.[198]

В 1984 году ему было пятьдесят девять. В течение рабочей недели он жил один в Протвине, небольшом городе в 100 км южнее Москвы. Каждый день он проезжал на машине через берёзовый лес, чтобы приступить к работе в секретной лаборатории. Место, где она находилась, называлось Оболенском — по фамилии князей, когда-то владевших этими землями. {Наукоград Оболенск был назван в честь одноимённого древнерусского рода, располагавшегося в тех местах. — Прим. пер.}.

Ему нравились эти поездки. Зимой он часто сталкивался с выходившими на дорогу лосями. Он помнил, как строили Оболенск — прямо посреди леса. Сначала там были только временные бараки. К началу 1980-х в лесу выросло современное «Здание № 1». Оно выглядело как обычная советская восьмиэтажная «коробка». Но внутри здания было отведено 30200 м2 для исследования опасных патогенов и манипуляций с ними. Третий этаж был предназначен для работы с особо опасными возбудителями. Огромные герметично закрывающиеся двери с воздушными шлюзами предотвращали утечки.[199] Оболенск находился в мрачной болотистой местности, и Домарадский почитал за счастье возможность жить в собственной квартире в Протвине, в 16 км к югу, на берегах реки Оки.

Лаборатория в Оболенске была известна как почтовый ящик В-8724; в Советском Союзе были десятки таких закрытых городов и лабораторий, выполнявших военные заказы.[200] На неделе Домарадский работал в лаборатории и жил в Протвине, а на выходные возвращался в Москву, к семье, и иногда задерживался там на понедельник. Его жена Светлана Скворцова была талантливой актрисой и преподавателем, она преуспевала в столице с её богатой культурной жизнью. Домарадский работал в изоляции.

Это вынужденное одиночество подталкивало его к размышлениям о том, чем он занимался. Он начал собирать и складывать в своей квартире документы и записи о работе; он, вопреки запретам, делал фотокопии, чтобы спецслужбы, следившие за ним, не смогли лишить его доказательств его достижений.

По утрам Домарадский включал приёмник, чтобы послушать «Радио Свобода», ВВС и «Немецкую волну»: их было легче поймать в сельской местности, чем в крупных городах. «Никто меня не трогал, и я наслаждался свободой — возможностью слушать иностранное радио, быть в курсе массы новостей об СССР и окружающем мире, недоступных в Москве». Затем он ставил записи любимой музыки. Иногда по утрам или по вечерам после работы он выходил покататься на лыжах в парке и в лесу. Тогда дефицит продуктов был обычным делом, но Домарадский получил разрешение покупать их в небольшом элитном магазине «Рябинка», предназначенном для руководителей соседнего физического института. В то время как советские граждане стояли в очередях, в этом магазине можно было найти такие редкие товары, как растворимый кофе и икра; продукты доставляли на дом и там же принимали следующий заказ. Он жил безбедно, но его научная работа была тяжёлой, а её цели — он точно знал это — ужасными.

Туляремию вызывает весьма заразная бактерия Francisella tularensis, которая встречается у животных, особенно грызунов, кроликов и зайцев. В начале 1980-х этот микроб и стал предметом исследований Домарадского. Он пытался в то же время работать над несколькими другими патогенными организмами, но начальство хотело увидеть результаты непременно от работы с туляремией. Он искал способ превратить её в возбудителя болезни, способного инфицировать людей, и при этом быть устойчивым и к антибиотикам, и к вакцинам. Он искал супермикроба, которого было бы невозможно остановить.

Советские военные в основном интересовались инфекционными патогенами вроде оспы или чумы, которые могли вызвать эпидемию. Требовалось зажечь искру, а дальше болезнь распространялась бы сама, как лесной пожар. Туляремия не может непосредственно передаваться от человека к человеку. Но военные не теряли интереса к ней, поскольку чтобы заболеть ею, достаточно вдохнуть или проглотить всего десяток бактерий.[201] Кроме того, туляремия стабильна, её легко распылять, а при низких температурах бактерии способны жить во внешней среде неделями.

В отличие от вирусов, состоящих из нескольких генов белка и иногда мембраны, бактерии имеют прочную клеточную оболочку. Она исключительно важна для выживания клетки. В 1930-40-х были разработаны антибиотики, способные атаковать бактерии; первым из них был пенициллин. {Пенициллин был выделен Александром Флемингом в 1928 году. Его использование началось только в 1941 году. — Прим. ред.}.

Эти лекарства могли замедлить движение бактерий, а то и убить их несколькими способами: смягчить клеточную оболочку, подавить рост клеток или остановить их деление. Антибиотики помогли побороть болезни, угрожавшие человеку столетиями; заболевания вроде острой ревматической лихорадки, сифилиса и бактериальной пневмонии стало сравнительно легко вылечить. Эти чудеса медицины обещали стереть из памяти человечества некоторые болезни. В 1940-х было создано уже несколько десятков антибиотиков, но затем произошёл неожиданный поворот: у бактерий стала развиваться устойчивость к ним. В течение всего нескольких лет многие из этих чудесных лекарств стали менее действенными. Оставшиеся бактерии в результате естественного отбора преодолели уязвимость к антибиотикам; выжили те, которые были генетически устойчивы к лекарству. Со временем остались только резистентные бактерии, и лекарства потеряли свою эффективность.[202]

Целью исследований Домарадского было создание нового микроба, устойчивого ко многим антибиотикам. Это оружие позволяло бы выкашивать целые армии. По словам Канатжана Алибекова {Автор называет его Кен Алибек. Алибеков эмигрировал в США в 1992 году, стал заниматься бизнесом в области биотехнологий. — Прим. пер.}, в конце 1980-х ставшего замдиректора советской программы по разработке биологического оружия, Домарадский как-то предложил разработать штамм туляремии, способный выстоять против всего спектра антибиотиков, бороться с вакцинами и при этом не терять вирулентности. «Советскую армию не удовлетворяло оружие, устойчивое к одному типу антибиотиков, — вспоминал Алибеков. — Стратеги считали стоящим только такое генетически модифицированное оружие, которое сопротивлялось бы всем возможным видам лечения».[203] Предложение было дерзким, и выполнить это поручение было трудно.

У Домарадского было мало материала — в Советском Союзе почти не знали о микробе туляремии: «У нас не было данных о его биохимии и генетике». Домарадский убедил московское начальство привлечь к участию в проекте лучших исследователей страны.

Борьба Домарадского, по его словам, осложнялась постоянным давлением со стороны руководства, которое хотело получать результаты согласно жёсткому графику пятилетних планов. Программа по разработке биологического оружия находилась в ведении Военно-промышленной комиссии {Комиссия Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам. — Прим. пер.} — могущественного ведомства, которое устанавливало сроки, приводившие Домарадского в бешенство.

К 1984 году он занимался туляремией почти восемь лет. Каждый месяц начальники из Москвы прибывали в институт в служебных автомобилях, подъезжая к Оболенску с включёнными сиренами и проблесковыми маячками. Нетерпеливые гости хотели знать, как движется проект, и требовали ответов от Домарадского. А его исследования шли медленно и требовали усердия. «Этот микроб не воспринимает чужеродную генетическую информацию, а у него самого нет нужных генов для устойчивости к антибиотикам», — сказал он о туляремии. И хотя Домарадский сообщал об успехах в борьбе за устойчивость к антибиотикам, учёные даже не приблизились ко второй цели — созданию микроба, который может сопротивляться вакцинам.

Однажды начальство предложило Домарадскому изменить наружность микроба, присоединив к бактерии туляремии другой микроорганизм — стафилококк. «Речь шла о том, чтобы прилепить прямо на поверхность клетки возбудителя туляремии заплатку из стафилококка, что не могло сработать в принципе», — вспоминал он. Такая тварь просто не смогла бы размножаться. «Это всё равно что приклеить кошке вороньи крылья и ждать, что она родит летающих котят», — ворчал Домарадский.

В 1978 году Домарадский был назначен замдиректора ВНИИ прикладной микробиологии по научной работе. {П/я В-8724. — Прим. ред.}. Через четыре года институт в Оболенске получил нового директора. Им стал генерал-майор Николай Ураков, прежде работавший в военной лаборатории в Кирове. Ураков — высокого роста человек с военной выправкой, зачёсывавший волосы назад, — любил выражения вроде «владеть ситуацией» и «жечь калёным железом».

Домарадский дорожил своей независимостью, он с любопытством вникал в самые разные темы; но Ураков хотел форсировать работу над туляремией и не позволял ему заниматься другими патогенными организмами. Он сделал жизнь Домарадского почти невыносимой; иногда он собирал совещания по туляремии в субботу, и учёный не мог поехать к семье в Москву. «Будучи солдатом до мозга костей, Ураков уважал только силу и не терпел никаких возражений, — сетовал Домарадский и мемуарах много лет спустя. — Однако для меня и моих коллег самым тяжким аспектом режима Уракова было полное небрежение фундаментальной наукой. Всякий, кто занимался генетикой бактерий, знает, как сложно создать новый штамм, а уж тем более — новый вид! Чтобы заставить Уракова это понять, мы докладывали ему о нашей работе во всех подробностях: как мы получали разные вариации, какие методы использовали». Но, по словам Домарадского, директор не желал ничего слушать. «Мне не нужны все эти ваши штаммы! Мне нужен только один штамм! — гремел Ураков. — Мы не в бирюльки играем, а делаем оружие!»

Работая в лаборатории, Домарадский столкнулся с огромным препятствием: если бактерия приобретала новые качества, она могла лишиться прежних свойств. Так случилось с туляремией. «Приобретая устойчивость к нескольким антибиотикам, штамм терял свою вирулентность, что для военных было неприемлемо», — говорил он. Если вирулентность падала или подопытному животному удавалось прожить на день дольше, военные считали это неудачей. «Искомый штамм биологического оружия должен был быть абсолютно вирулентным и распространяться в форме аэрозоля. Должно было хватить одной клетки микроба, чтобы обезьяна получила смертельную инфекцию, — говорил Домарадский. — Более того, инфекция должна была быть неизлечимой».

Домарадский нашёл новый подход к проблеме. Он предложил взять два штамма, потерявших вирулентность в результате генной инженерии, но получивших устойчивость к разным антибиотикам, и, соединив их, получить супермикроба. Штаммы могли компенсировать недостатки друг друга. Домарадский называл это бинарным подходом и возлагал на него большие надежды. Можно было получить «быстро развивающуюся, чрезвычайно вирулентную и практически неизлечимую болезнь, дающую те же результаты, как если бы мы создали суперштамм с высокой вирулентностью и другими свойствами». По его оценке, такая пара могла бы иметь устойчивость сразу к шести — восьми антибиотикам: «в таком случае противодействовать удару биологического оружия было бы почти невозможно, особенно в крупном масштабе».

Упрямый Ураков отклонил этот план.


***


Домарадский испытал на себе все трудности первых десятилетий жизни в СССР. Он родился в Москве в 1925 году, но вырос в Саратове, куда его отца сослали после ареста и заключения во время сталинского «Большого террора». Его дед тоже был арестован. Домарадский никогда не забывал о том, как преследовали его родных, о зверствах и жестокости системы и о голоде тех лет. В конце 1942 года семья Домарадского бежала в Казахстан, там было безопаснее. В 1943 году в возрасте семнадцати лет Домарадского призвали на военную службу, но затем освободили от неё из-за хромоты, вызванной полиомиелитом. Он решил изучать медицину и после войны вернулся в Саратов. В 1950 году он окончил университет и стал научным сотрудником Всесоюзного противочумного института в Саратове, который также был известен под названием «Микроб».

В России издавна боялись чумы — «чёрной смерти». Эпидемии проносились по южным районам страны и в XIX веке, и в начале XX века. В конце концов Советский Союз создал сеть специализированных институтов по всей стране, чтобы предотвращать вспышки чумы. «Микроб» стал нервным центром этой сети; его сотрудники вели изыскания в степях и пустынях. Переносчиками чумы были грызуны — сурки, песчанки и другие. Иногда среди животных вспыхивали эпизоотии — эпидемии, способные перекинуться и на человека. Возбудитель, Yersinia pestis, передаётся людям блохами от заболевших грызунов. Ведя работу в поле, сотрудникам противочумных институтов приходилось быть и микробиологами, и эпидемиологами, и зоологами, и паразитологами, а иногда и врачами широкого профиля.

Биохимию микроба чумы в Советском Союзе не изучали. В своей диссертации Домарадский решил исследовать белковый обмен организма; он успешно защитил её в 1956 году. Спустя год, когда ему был тридцать один, его назначили директором противочумного института в Иркутске. В 1964 году его перевели в противочумный институт в Ростове-на-Дону. Это было смутное время, и задачи института менялись: теперь он должен был заниматься не столько рутинной работой, сколько изобретением новых способов защиты от биологического оружия. Это был, вероятно, первый шаг Домарадского к бактериологическому оружию. Поиск защиты от удара биологическим оружием называли тогда «проблемой № 5».[204]

В 1950-е и 1960-е СССР и США создавали арсеналы биологического оружия на основе известных, существующих патогенов. Домарадский рассматривал свою работу как вклад в гражданскую оборону, как благоразумные меры по защите населения при нападении — точно так же, как подземные бункеры защитили бы людей от последствий ядерного взрыва. Переехав в Ростов, Домарадский получил богатые возможности в области исследования чумы; это было время возрождения микробиологии в СССР.

На Западе генетика быстро развивалась после того, как в 1953 году Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик и Морис Уилкинс открыли структуру ДНК. В следующие десятилетия учёные нашли способы манипулировать цепочками ДНК в лаборатории. Но в Советском Союзе эти методы были известны немногим учёным, читавшим тайно провезённые журналы и доклады.

Эта область исследований была парализована на время жизни целого поколения учёных, начиная с 1930-х. Произошло это под влиянием Трофима Лысенко — агронома, который утверждал, что приобретённые признаки растений и животных можно изменить, меняя их среду обитания, а затем эти признаки будут передаваться из поколения в поколение. Лысенко отрицал фундаментальные основы генетики. Он стал членом Академии наук, а его критики, в том числе великий ботаник и генетик Николай Вавилов, — подверглись репрессиям и были отправлены в лагеря. К 1950-м годам генетики в Советском Союзе просто не существовало. Ниспровержение Лысенко произошло только в 1965 году, спустя год после отставки Никиты Хрущёва с поста руководителя страны.[205]

Мало кого из учёных не коснулась политика Лысенко. Домарадский, например, вспоминал, что ему пришлось вставить в свою диссертацию какой-то «мусор», чтобы соответствовать линии Лысенко. Но в начале 1960-х влияние Лысенко стало ослабевать, и Домарадский смог серьёзно заняться генетикой чумы. В ростовских лабораториях он и его подчинённые серьёзно продвинулись в понимании природы плазмид — цепочек внехромосомной ДНК бактерий, кодирующих вирулентность, устойчивость к антибиотикам и другие признаки. Плазмиды используются в генной инженерии, потому что могут размножаться, не причиняя вреда организму, в котором находятся, и могут быть перенесены в другие бактерии (даже в бактерии другого вида). Одной из своих побед Домарадский считал разработку устойчивого к антибиотикам штамма чумы, который можно было использовать в вакцинах. Он говорил себе, что исследования ведутся ради защиты гражданского населения; ростовский институт никогда непосредственно не занимался разработкой оружия. «У этой работы была оборотная сторона, — признавался позднее Домарадский, — хотя тогда я этого не понимал». Она заключалась в том, что открытие Домарадского столь же легко было применить к бактерии Yersinia pestis и получить новый штамм чумы.


***


Многие столетия люди пытались использовать токсины и токсичные агенты в военных целях. Сами термины «токсин» и «токсичный» происходят от древнегреческого toxicon phamakon — яда, которым смазывали наконечники стрел. Первым способом ведения биологической войны было простое использование в качестве оружия нечистот, падали, вещей больных людей и т. д. С помощью всего этого с античных времен отравляли колодцы, резервуары и другие источники воды.[206]

Во время Первой мировой войны успехи науки привели к распространению химического оружия. Эпоху ужаса открыло применение немцами хлора под Ипром 22 апреля 1915 года. В следующие три года на поле боя было использовано 113000 тонн химических реагентов; было убито больше 91000 человек, пострадало 1,2 млн.[207] 17 июня 1925 года 128 стран подписали международное соглашение — Женевский протокол о запрещении применения на войне удушающих, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств. Соединённые Штаты, хотя и поддерживали этот договор, в то время не стали его ратифицировать. А многие страны подписали, но заявили, что оставляют за собой право наносить химическим оружием удар возмездия, то есть использовать его как средство сдерживания.[208]

Женевский протокол, в сущности, был соглашением о неприменении химического оружия первым. Он не запрещал фундаментальные исследования, производство химического и биологического оружия и владение им, и в нём не было положений о проведении инспекций.

Химическое оружие состоит из инертных субстанций, таких как мышьяк, тогда как биологическое — из живых организмов, таких как бактерии и вирусы. Отдельная категория — токсины, которые не относят к живым организмам; в отличие от бактерий и вирусов, они не могут воспроизводиться.

После подписания Женевского протокола гонка изобретений в области биологического оружия не закончилась. Особенно ужасающей была японская программа. Узнав о соглашении, японский учёный, генерал-лейтенант Сиро Исии объехал мир и заключил, что Японии следует обзавестись оружием, от которого отказывались. Японская программа по разработке биологического оружия включала четыре подразделения, работавших в Китае с 1936 по 1945 год. Самое крупное из них («Отряд 731») находилось в Пинфане, предместье Харбина, в оккупированной Маньчжурии. Япония выращивала смертоносные бактерии и проводила масштабные испытания живых патогенов — в том числе сибирской язвы, — ставшими начинкой для бомб, — на открытом воздухе. Япония испытывала патогенные микроорганизмы и на военнопленных. Точное число жертв этих испытаний неизвестно, но измерялось оно тысячами. В 1940 году в ходе других испытаний японские самолёты сбросили керамические бомбы с инфицированными чумой блохами и зерном (чтобы привлечь крыс) на одиннадцать китайских городов. Действенность японского оружия точно определить нельзя, но число пострадавших было велико.[209]

В войнах начала XX века — Русско-японской, Первой мировой, Гражданской войне 1918-21 годов — гораздо больше русских солдат погибло от инфекционных заболеваний, передававшихся естественным путём, чем от ран, полученных на поле боя. Самой страшной из этих болезней был тиф. Эпидемии времён Гражданской войны произвели глубокое впечатление на командующих — болезнь оказалась опаснее пуль. Красная Армия искала способы уберечься от болезней, а также экспериментировала с биологическим оружием.[210] Британский шпион в своём донесении, отправленном в Лондон, описывал испытания примитивной авиационной бомбы на открытом воздухе, проведённые в октябре 1926 года на острове Кулалы в Каспийском море. Ампулы с бациллами столбняка были помещены в стальной цилиндр с лопатками, обеспечивающими вращение во время падения. В нужный момент бомба взрывалась, разбрасывая микроорганизмы; испытания показали, что они могли разлетаться на пятьсот метров.[211]

В 1928 году Совет народных комиссаров РСФСР распорядился о создании полномасштабной программы подготовки к биологической войне. Декрет предписывал учёным превратить тиф в оружие. Главная лаборатория биологического оружия находилась в Ленинграде. В 600 км к северу, в лагере на одном из Соловецких островов в Белом море, в 1930-е годы были проведены дополнительные испытания возбудителя тифа, лихорадки Ку, сапа и ложного сапа.

В начале Второй мировой войны, после нападения Германии, все советские учреждения, разрабатывавшие бактериологическое оружие, были эвакуированы в Киров. Там программу воссоздали на базе местной больницы.

К концу войны Советский Союз заполучил и превратил в оружие группу возбудителей чумы, сибирской язвы и холеры, которые называли «золотым треугольником». Советские войска в 1945 году захватили в Маньчжурии штаб-квартиру японской программы по разработке биологического оружия. Отступавшие японцы уничтожили здания, но русским достались пленные и документация. В 1949 году советские власти отдали под суд больше десятка японских военнопленных, допрошенных об экспериментах с бактериологическим оружием. Москва получила подробное описание японской программы, в том числе планы «гораздо более крупных и сложных» заводов биологического оружия, чем были в СССР прежде. Сталин приказал построить по японским чертежам военное исследовательское учреждение в Свердловске. Ещё одна военная лаборатория открылась в 1953 году в Загорске, к северу от Москвы; она занималась исследованием вирусов. А удалённая база в Аральском море, где проводились испытания бактериологического оружия в 1937-38 годах, была вновь задействована в начале 1950-х.[212]

В 1950-е и 1960-е годы американские спецслужбы пытались узнать как можно больше о советском биологическом оружии, но безуспешно. В связи с этим разведчиков очень интересовал один остров в Аральском море. Впервые на него указал как на возможную площадку испытаний биологического оружия Вальтер Хирш — пленный немецкий специалист по химическому оружию; он упомянул это место в отчёте, написанном в 1951 году для правительства США.[213] Американская разведка изучила всю информацию об Аральском море, какую могла найти, но ничего не выяснила. В докладе ЦРУ 1954 года говорилось:

«У Советов есть технические знания, кадры и производственные мощности, необходимые для программы исследований и разработки средств биологической войны, и мы уверены, что такая программа почти наверняка находится в работе. Однозначных свидетельств по этому вопросу, впрочем, чрезвычайно мало и вероятно, так и будет, поскольку подобную программу легко скрыть. В наших оценках мы вынуждены исходить главным образом из представления о том, чего Советский Союз может добиться в этой области, а не о том, чего он уже добился».[214]

В 1957 году аэрофотографии острова в Аральском море, полученные с самолёта-разведчика U2, показали, что там находится больше 150 зданий, составляющих два поселения на расстоянии примерно четырёх километров друг от друга. Тем не менее аналитики решили, что по этим фотографиям невозможно делать выводы. Ещё одна фотосъёмка U2 быта произведена в 1959 году. Никаких новых подсказок на фото не было видно, и аналитики сомневались. По их словам, здания казались слишком примитивными для испытаний биологического оружия. В 1965 году существование советской программы всё ещё оставалось загадкой. Анализ ЦРУ, проведённый тогда, содержал вывод: «Несмотря на существенные затраты времени и ресурсов, поиски разведданных о деятельности СССР в области бактериологической войны ни к чему не привели. Однозначного подтверждения существования наступательной советской программы БО нет». Аналитики ЦРУ были озадачены: они ничего не нашли. Они озаглавили свой доклад «Загадка советского БО».[215]


***


Соединённые Штаты приступили к исследованиям в области биологического оружия в начале Второй мировой войны, вслед за Великобританией, боявшейся, что державы «Оси» используют такое оружие. В октябре 1941 года американский военный министр Генри Стимсон обратился в Национальную академию наук за советом. В феврале 1942 года он получил ответ: биологическая война вполне вероятна.[216] В мае под руководством Джорджа Мерка, главы фармацевтической компании «Merck amp; Company», было организовано небольшое гражданское ведомство — служба военного резерва, которая должна была начать разработку программы биологического оружия. В декабре ведомство перешло под контроль армейской военно-химической службы, где была подготовлена крупномасштабная программа исследований и прикладных разработок. В апреле 1943 года началась работа исследовательского учреждения на базе «Форт-Детрик», штат Мэриленд, в семидесяти километрах от Вашингтона — там располагалась небольшая учебная площадка национальной гвардии.

В декабре 1943 года Управление стратегических служб {На основе этого управления было создано ЦРУ. — Прим. пер.} получило «не позволяющую прийти к окончательным выводам» информацию, что Германия может использовать биологическое оружие — возможно, разместит в ракетах возбудителей сибирской язвы или ботулизма.[217] Американская программа была расширена и теснее интегрирована с работой военного министерства. Озабоченность тем, что немцы могут применить биологическое оружие, побудила британского премьер-министра Уинстона Черчилля запросить у США 500000 боеприпасов, снаряжённых сибирской язвой. В 1944 году армия переоборудовала завод в Виго, штат Индиана, для производства взвеси спор сибирской язвы. Завод в Виго был оборудован двенадцатью биореакторами по 76000 литров и был способен производить каждый час начинку для 240 двухкилограммовых бомб с сибирской язвой. Завод прошёл испытания на безопасность, но война закончилась прежде, чем началось производство.[218] Немцы так и не превратили биологические агенты в оружие; как выяснилось, японская программа была гораздо активнее. Во время воины американская программа биологического оружия выполнялась на том же уровне секретности, что и «Манхэттенский проект»; Мерк рассказал о ней в подробностях только в январе 1946 года. Но один момент открылся лишь гораздо позже: Соединённые Штаты предоставили иммунитет от преследований руководителям печально известного японского «Отряда-731» в обмен на подробное знакомство с их исследованиями.[219]

Во время Корейской войны Советский Союз и Китай развернули масштабную пропаганду против США, обвиняя их в использовании биологического оружия в Корее. Документы, рассекреченные в последние годы, показывают что хотя Соединённые Штаты и пытались ускорить работу и получить биологическое оружие ещё во время войны, это им не удалось.[220] После Корейской воины из-за начавшегося соревнования с Советским Союзом программа была расширена. В 1954 году начала работать фабрика в Пайн-Блаффе, штат Арканзас; на ней в крупных масштабах выращивали, концентрировали, хранили микроорганизмы и создавали оружие на их основе. В 1955 году начались эксперименты на людях с привлечением военных и гражданских добровольцев. Биологические бомбы взрывали внутри сферической металлической камеры объёмом один миллион литров на базе «Форт-Детрик» в Мэриленде; её называли «шар 8».[221] На полигоне «Дагвей» в Юте была построена площадка для испытаний на открытом воздухе. В мае 1962 года была создана военная организация, координирующая программы химических и биологических вооружений, — испытательный центр «Дезерет» в Форт-Дугласе, Солт-Лейк-Сити. Этот центр служил штаб-квартирой рабочих испытаний биологического оружия. С 1949 по 1969 год Соединённые Штаты провели не менее 239 экспериментов на открытом воздухе. Среди прочего, американские города использовались в качестве лаборатории для тестирования аэрозолей и методов распыления, причём население об этом не извещали; испытания проводились, к примеру, в туннелях на пенсильванской магистральной дороге.[222] При этом для имитации действия биологического оружия использовались безвредные микробы. В конце 1950-х в ходе американской программы, известной под названием St. Jo, разрабатывались бомбы с сибирской язвой и методы их доставки для возможного использования против советских городов в военное время. В Миннеаполисе, Сент-Луисе и Виннипеге (Канада), где климат, городская и промышленная среда, а также топография примерно соответствовали показателям ряда советских городов, было проведено 173 испытания, в ходе которых распыляли не содержащий инфекций аэрозоль. В ходе такого нападения планировалось применять кассетные бомбы с 536 поражающими элементами, каждый из которых содержал 35 миллилитров спор сибирской язвы и небольшой заряд взрывчатки.[223] Гораздо более смелые испытания проводились на живых существах (обезьянах), находившихся на судах и островах в Тихом океане в 1965 и 1968 годах. Испытания 1968 года показали,[224] что один резервуар, переносимый по воздуху, позволяет распространить вирулентный возбудитель на территории почти 2500 км2. Британские испытания с имитационными веществами с 1963 по 1969 год также показали, что если распылить аэрозоль с бактериями с судна или самолёта по линии длиной в 160 км, то значительная концентрация этого аэрозоля за несколько часов продвинулась бы больше чем на 80 км вглубь территории.[225] Эксперименты подтвердили, что бактерии в аэрозольной форме сохраняют жизнеспособность на открытом воздухе в течение нескольких часов, способны заразить 80 % населения в зоне до 65 км и половину населения — в зоне от 65 до 130 км вглубь территории.

Учёных всё больше тревожила возможность использования химического и биологического оружия в военных целях. 14 февраля 1967 года около пяти тысяч учёных, в том числе 17 лауреатов Нобелевской премии и 129 членов Национальной академии наук США, обратились к президенту Линдону Джонсону с просьбой «подтвердить и категорически заявить о намерении Соединённых Штатов воздерживаться от инициатив использования химического и биологического оружия». Среди организаторов этого обращения был Мэттью Мезельсон, профессор молекулярной биологии Гарвардского университета. Учёные призывали Белый дом подготовить заявление о том, что Соединённые Штаты не будут первыми использовать биологическое оружие; но военные возражали, и Джонсон не стал подписывать такой документ.[226]

Затем произошёл несчастный случай. Он был связан с испытаниями химического оружия, но имел куда более глубокие последствия. В 5:30 вечера в среду 13 марта 1968 года военный самолёт пролетел над испытательным полигоном «Дагвей» и распылил 1200 л VX — смертоносного газа нервно-паралитического действия. Затем самолёт резко набрал высоту, но клапан не закрылся. VX продолжал выливаться из самолёта, ветер подхватил его и унёс не меньше, чем на 70 км. В течение трёх дней в долинах Скалл и Раш заболело или погибло несколько тысяч овец.[227] Инцидент выплыл на свет несколько лет спустя, когда о нём рассказали в телевизионной передаче.[228] Член палаты представителей Ричард Маккарти, демократ из Баффало, штат Нью-Йорк, увидевший передачу и разгневанный секретностью, окружавшей химическое и биологическое оружие, бросился критиковать армию. «Похоже, правила были такими: рассказывайте как можно меньше, а если попадётесь на ошибке, то сочините какое-нибудь объяснение», — говорил Маккарти. И хотя результаты некоторых исследований, полученные в ходе американской программы, были опубликованы, у неё была и секретная часть, в том числе полевые испытания в Тихом океане.

Никсон только что вступил в должность президента. Его новый министр обороны Мелвин Лэйрд, восемь сроков представлявший в конгрессе Висконсин и хорошо понимавший умонастроения конгрессменов, написал советнику по национальной безопасности Генри Киссинджеру: «Ясно, что администрация окажется под шквальным огнём» конгресса. Лэйрд потребовал полностью пересмотреть американскую политику в отношении бактериологической войны.[229]

В то время Никсон столкнулся с массовыми протестами американцев из-за войны во Вьетнаме. Там Соединённые Штаты использовали гербициды вроде «эджент орандж», чтобы уничтожать лесную растительность и посевы риса, а также слезоточивый газ, чтобы выкурить вьетконговцев из пещер, и это вызвало международное осуждение. Кроме того, тем летом ООН опубликовала пугающий доклад, написанный четырнадцатью учёными и подчёркивавший эффект биологического оружия: в случае его применения оно могло до неузнаваемости изменить человеческое общество и среду его обитания. Учёные писали, что в случае применения биологического оружия будет заражена обширная территория. Применение 10 тонн опасного вещества могло поразить территорию в 100000 км2 — чуть больше штата Индиана. Идея применения биологического оружия «вызывает ужас», говорили учёные. «После такого нападения следует ожидать массовых заболеваний, особенно среди гражданского населения — не только из-за отсутствия возможности своевременно предупредить его об угрозе, но и потому, что эффективных мер защиты или лечения просто не существует, или же их невозможно обеспечить в адекватных масштабах».[230] По оценкам Всемирной организации здравоохранения, предоставившей группе экспертов ООН научные данные, если один бомбардировщик распылит 50 кг высушенных спор сибирской язвы над городом, будет поражена территория свыше 20 км2, «десятки, сотни тысяч людей погибнут».[231]

Двадцать пятого ноября 1969 года Никсон объявил, что Соединённые Штаты в одностороннем порядке прекращают все программы наступательных биологических вооружений и обязуются ликвидировать их запасы, хотя программа оборонительных вооружений в этой области будет сохранена. Он также пообещал, что Соединённые Штаты не станут первыми использовать химическое оружие, но, тем не менее, будут сохранять его арсенал. Он поклялся, наконец, отправить Женевский протокол 1925 года на ратификацию в сенат и поддержал предложение англичан начать подготовку нового Договора об ограничении биологического оружия. Впервые за время холодной войны целый класс наступательных средств предлагалось снять с вооружения в одностороннем порядке.[232]

Почему Никсон пошёл на это? Похоже, отчасти его действиями руководило желание показаться более эффективным руководителем, чем его предшественники, особенно Кеннеди и Джонсон. Никсон подчёркивал в разговоре с Киссинджером, что решение «было бы невозможно без доверия Никсону. Эйзенхауэр это даже не предлагал».[233] Согласно дневнику главы его администрации Гарри Р. Халдемана, Никсон позвонил ему ночью перед этим выступлением. Он настаивал, чтобы Халдеман созвал на следующий день служебное совещание, где Киссинджер мог бы подчеркнуть: президент Джонсон не сумел бы добиться всего того, что сделал Никсон — в том числе решения по биологическому оружию, — потому что Джонсон «не пользовался доверием ни народа, ни мировых лидеров».[234]

Никсон также принял позицию, что ядерное оружие — это мощнейший инструмент сдерживания, избавляющий от нужды в биологическом оружии. Когда Киссинджер проводил брифинг для членов конгресса, в числе тезисов к его речи был такой: «Нам не нужно для сдерживания БО, если у нас есть ядерное». После пресс-конференции Киссинджера Никсон спросил его в телефонном разговоре, «смог ли он донести пункт о сдерживании, и К. сказал, что смог». Спичрайтер Белого дома Уильям Сафир, готовивший выступление Никсона об отказе от биологического оружия, спросил президента, не стоит ли сохранить некоторое его количество в качестве инструмента сдерживания. «Мы же не будем применять чёртовых микробов, так какой толк от биологического оружия как средства сдерживания? — ответил Никсон. — Если кто-то выпустит на нас микробов, бабахнем по ним ядерной бомбой».[235]

Учёные тоже призывали Никсона отказаться от биологического оружия. Мезельсон, знавший Киссинджера со времён учёбы в Гарварде, в сентябре 1964 года представил ему меморандум, где говорилось, что США должны ратифицировать Женевский протокол, запрещающий применение химического и биологического оружия во время военных действий.

Мезельсон писал: «Очень небольшого количества болезнетворных микробов хватит, чтобы поразить большую территорию; лёгкий самолёт может доставить достаточно оружия, чтобы уничтожить население на территории в несколько тысяч квадратных миль». Против бактериологического оружия могут «оказаться неэффективными» медицинские средства защиты, писал он, да и «надёжные системы раннего оповещения ещё не изобрели». Для сдерживания такого нападения, добавил он, у Соединённых Штатов уже есть ядерное оружие. Таким образом, «у нас нет необходимости полагаться на смертоносное бактериологическое оружие, и мы ничего не потеряем, отказавшись от возможности использовать его первыми».

Мезельсон добавил: «Наша главная задача — удержать другие страны от приобретения такого оружия».[236] Параллельно учёные, входившие в экспертную группу президентского совета по науке, в августе подготовили доклад, призывающий Никсона свернуть исследования в области наступательного биологического оружия и ликвидировать его запасы.[237]

Никсон объявил о своём решении в Рузвельтовской комнате Белого дома, вначале предупредив руководителей конгресса. В тезисах для прессы и конгрессменов Киссинджер записал: «Возможность контроля и эффективность агентов БО находится под вопросом».[238] Никсон учёл этот аргумент в своём заявлении: «Биологическое оружие имеет масштабные, непредсказуемые и потенциально неконтролируемые последствия. Оно может вызвать глобальные эпидемии и подорвать здоровье будущих поколений».[239] На деле американские и британские испытания показали, что биологическое оружие может быть вполне контролируемым стратегическим инструментом. В первом заявлении Никсон не упомянул о родственной категории веществ — токсинах, — но 14 февраля 1970 года отказался и от них.


***


Через несколько месяцев после этого заявления Лэйрд отправил в Белый дом результаты инвентаризации биологического оружия США. Согласно списку Лэйрда, США кроме прочего располагали 367 кг высушенных бактерий туляремии и 151 кг возбудителя, временно выводящего противника из строя (венесуэльского вируса лошадиного энцефаломиелита), в сухом виде, а также 18893 л в жидком виде. Также у США имелось 19298 л лихорадки Ку в жидком виде. В списке говорилось что в США имеется 97554 боеприпасов, заполненных токсинами, биологическими агентами или имитирующими их веществами.[240] В Соединённых Штатах также хранилось 71978 кг ржавчины пшеницы и 846 кг пирикуляриоза риса — и то, и другое могло использоваться как средство уничтожения посевов. Ракет с биологическим оружием на вооружении не было, но были разработаны кассетные боеголовки для ракеты малой дальности класса «земля-земля» «Сарджент». Было подготовлено восемь самолётов для распыления биологического оружия.[241] Генерал Эрл Уилер, председатель объединённого комитета начальников штабов, сообщил Никсону на заседании Совета по национальной безопасности, что производство в Пайн-Блаффе может быть запущено в течение тридцати дней.[242] К 1973 году этот арсенал был уничтожен; тем не менее два года спустя на слушаниях в конгрессе прозвучали упрёки, что ЦРУ вопреки закону сохранило некоторые образцы токсинов — в крайне малом количестве.

В своём первом заявлении Никсон выразил надежду, что другие страны последуют примеру США. Советский Союз этого делать не стал.[243]

Глава 5. Фабрика сибирской язвы

Центром испытаний оспы и другого биологического оружия в Советском Союзе стал пустынный песчаный остров Возрождения, расположенный в Аральском море, — когда-то четвёртом по величине внутреннем море в мире. В начале 1970-х это море стало высыхать: советские чиновники приказали отвести стоки впадавших в него рек для орошения полей. Уровень моря начал снижаться, качество воды ухудшилось, а количество пестицидов в ней выросло; птицы, рыба и мелкие млекопитающие оказались на грани вымирания.

В середине июля 1971 года советское гражданское исследовательское судно «Лев Берг», названное в честь знаменитого русского биолога и географа, отправилось из Аральска — тогда города с населением 50000 человек на северном берегу моря. В те летние дни «Лев Берг» получил задание оценить экологический ущерб. Судно отплыло 15 июля и сделало широким круг вдоль побережья. Ветер всё время дул в южном направлении. 31 июля «Лев Берг» находился к югу от острова Возрождения, а 11 августа вернулся в порт приписки. 24-летняя женщина, которая работала на палубе, вытаскивая сети и складывая образцы, вернулась домой и тяжело заболела. В течение «скольких недель она болела оспой и заразила ещё девятерых в Аральске. Умерло трое, в том числе двое детей младше года.[244]

Нет прямых доказательств того, что причиной этой вспышки были испытания вируса оспы. Но высокопоставленный советский чиновник Петр Бургасов спустя много лет говорил, что такие испытания проводились. К моменту этого происшествия Бургасов был замминистра здравоохранения.[245] Он вспоминал:

«На острове Возрождения в Аральском море испытывалась сильнейшая рецептура оспы. Вдруг мне докладывают, что в Аральске есть непонятные случаи смерти. Выяснилось вот что: исследовательский корабль Аральского мореходства подошёл к острову на расстояние 15 километров (было запрещено подходить ближе чем на 40), лаборантка дважды в день выходила на палубу и брала пробы планктона. Возбудитель оспы — а на острове тогда было подорвано всего 400 граммов — “достал” её, она заразилась, а вернувшись домой в Аральск, заразила ещё несколько человек в том числе детей. Все умерли. Догадавшись, в чём дело, я позвонил начальнику генштаба и попросил запретить остановку поездов Алма-Ата-Москва в Аральске. Так была предотвращена эпидемия по всей стране. Я позвонил Андропову, тогда главе КГБ, и доложил о том, что на острове Возрождения получена исключительная рецептура оспы. Он приказал больше об этом не говорить ни слова.

Вот что такое настоящее бакоружие! Минимальный радиус действия — 15 километров. Можно себе представить, что случилось бы, окажись на месте одной лаборантки 100–200 человек».[246]

Советские власти утаили вспышку оспы и не стали докладывать о ней во Всемирную организацию здравоохранения.


***


В том же 1971 году возобновилась дипломатическая работа по укреплению международного контроля над бактериологическим оружием. Женевский протокол 1925 года касался как химического, так и биологического оружия. На конференции по разоружению в Женеве британцы предложили рассматривать бактериологическое и химическое оружие отдельно и в первую очередь разобраться с биологическим. Они полагали, что будет легче сначала запретить бактериологическое оружие, а затем перейти к химическому.[247] Решение Никсона закрыть программу биологического оружия стало новым импульсом к переговорам.

Советский Союз давно настаивал на немедленном и одновременном запрете как биологического, так и химического оружия. Но в марте 1971 года он неожиданно согласился на то, чтобы разделить эти два вопроса. Советский Союз н Соединённые Штаты одобрили новый договор о запрете биологического оружия; он был направлен в ООН в августе, и Генеральная ассамблея единогласно одобрила его в декабре. Конвенция о запрете биологического и токсинного оружия была подписана в Лондоне, Вашингтоне и Москве 10 апреля 1972 года. Это соглашение, занимавшее всего четыре страницы, запрещало разработку и производство биологического оружия и средств его доставки. Статья 1 гласила:

«Каждое государство — участник настоящей Конвенции обязуется никогда, ни при каких обстоятельствах не разрабатывать, не производить, не накапливать, не приобретать каким-либо иным образом и не сохранять:

1) микробиологические или другие биологические агенты или токсины, каково бы ни было их происхождение или метод производства, таких видов и в таких количествах, которые не предназначены для профилактических, защитных или других мирных целей;

2) оружие, оборудование или средства доставки, предназначенные для использования таких агентов или токсинов во враждебных целях или в вооружённых конфликтах».

Но новая конвенция о биологическом оружии была слабым инструментом регулирования, как и Женевский протокол за полвека до неё. Она не предусматривала полевых инспекций, потому что Советский Союз не согласился на это. Она не запрещала исследования в целях обороны. В то время западные дипломаты рассуждали, что лучше иметь подписанную конвенцию даже без инструментов контроля, чем вообще не иметь никакого соглашения. Конвенция обязала участников контролировать самих себя. Санкций за обман не предусматривалось, и не было организации, способной следить за соблюдением соглашения.

Никсон не особенно верил в силу этой конвенции. Он даже сомневался, стоит ли приходить на церемонию подписания. А в день подписания он сказал Киссинджеру, что эта «глупая штука про биологическое оружие ничего не значит». На следующий день в разговоре с министром финансов Джоном Конналли он назвал её «этой дурацкой конвенцией о биологическом оружии».[248]

Конвенция о биологическом оружии, вступившая в действие 26 марта 1975 года, стала первым после Второй мировой войны договором о разоружении, где предполагалось покончить с целым классом оружия. Но надежда оказалась тщетной.


***


Зимой 1972 года, когда Игорь Домарадский поправлял здоровье в подмосковном пансионате, за ним неожиданно приехала служебная машина. Домарадского отвезли сначала в Минздрав, а затем — в Кремль. Высокопоставленные чиновники сообщили ему, что его переводят из Ростова в Москву для работы в организации, занимающейся микробиологией. О том, что именно придётся делать, говорили весьма туманно. Тем летом он защитил докторскую диссертаций по биологии. «Если бы я знал, что мне предстоит, я бы этого делать не захотел, — говорил он после, — и наверняка отказался бы».[249] Его назначили сотрудником Главмикробиопрома — так сокращённо называлась головная организация советской микробиологической отрасли. Эта организация была создана для содействия сельскому хозяйству и медицине — например, для создания искусственных подсластителей и белков. Домарадскому отвели там небольшой кабинет. Он не очень понимал, зачем всё это.

На Западе генетика и молекулярная биология развивались всё быстрее. Эксперименты по вырезанию, вставке и размножению фрагментов ДНК, которые провели в Калифорнии в 1973 году Херб Бойер и Стенли Коэн, вывели молекулярную биологию на новый уровень.[250] Это была заря генной инженерии, и именно в этот момент Домарадского перевели в Москву.

Советские руководители приняли судьбоносное решение. До сих пор советская программа бактериологического оружия была сугубо военной. СССР подписал конвенцию о биологическом оружии. Но под покровом секретности советские власти решили нарушить её и заняться поисками наступательного биологического оружия, опираясь на успехи генной инженерии. Прежде для создания оружия использовались болезнетворные организмы, существующие в природе; теперь советских учёных обязали преобразить саму природу, создав новые опасные биологические объекты. Домарадский оказался в самом центре этой программы.

Работа над бактериологическим оружием сильно отличалась от ядерной гонки. О ядерном оружии сверхдержавы вели переговоры, и по существовавшим тогда правилам обладание им было легальным. Государства прилагали большие усилия, чтобы контролировать соревнование с помощью публичных переговоров. Но когда советское руководство в начале 1970-х решило расширить программу биологического оружия, оно перешло на тёмную сторону гонки вооружений. Эта программа противоречила условиям договора, подписанного лидерами СССР. Они нарушили обязательства, поскольку в этой сфере не было ни регулирования, ни контроля, ни способов добиться исполнения обязательств. Пропагандистские заявления о стремлении к миру оказались ложью. Практически все участники советской программы говорили: они полагали, что Соединённые Штаты тоже обманывают. Но американская программа действительно была остановлена.

В то время Брежнев находился под влиянием Юрия Овчинникова, ведущего специалиста по молекулярной биологии и вице-президента Академии наук. Он вместе с нескольким коллегами убедил Брежнева использовать для создания наступательных вооружений новую технологию сплайсинга генов. {Вырезание и соединение отдельных нуклеотидных последовательностей. — Прим. ред.}.

По словам Канатжана Алибекова (впоследствии замдиректора советской программы по разработке биологического оружия {Замначальника управления «Микробиопрома» (п/я А-1036), первый замначальника Главного управления «Биопрепарат» (1988–1992). — Прим. ред.}), Овчинников «понимал значимость того, о чём прочёл в западных научных журналах, и знал, что в Советском Союзе нет лабораторий и слишком мало учёных, чтобы достичь такого уровня».

Когда дошло до необходимости убедить военных в ценности этого начинания, Овчинников, по словам Алибекова, был весьма красноречив:

«Даже самый скептически настроенный военачальник согласился бы, что отстать от Запада хоть в чём-нибудь опасно, а то и оскорбительно. Овчинников нашёл влиятельного союзника — Леонида Брежнева. Бывший инженер-металлург, руководивший Советским Союзом восемнадцать лет, до своей смерти в 1982 году, относился к авторитетным академикам с уважением, которое граничило с благоговейным трепетом. Вскоре Овчинников в частном порядке читал лекции по генетике Брежневу и его советникам. И в конце концов сообщение дошло до адресата».[251]

Сообщение было таким: пора догонять США. В ходе выполнения этой программы, вспоминал Домарадский, несколько видных советских учёных искали на Западе книги по молекулярной биологии и генетике. Среди них был известный вирусолог Виктор Жданов, который в 1958 году предложил провести всемирную кампанию по борьбе с оспой. Жданов завоевал большое уважение у западных учёных, и ему позволяли часто ездить за границу. Домарадский описывал Жданова как утончённого, светского человека. Но Жданов также был в курсе страшных секретов — планов создания нового поколения биологического оружия.

В микробиологии непросто провести грань между исследованиями, дающими надежду на улучшение жизни человека (получение более эффективных вакцин, лекарств и сельскохозяйственных продуктов), и исследованиями, позволяющими использовать в своих целях человеческую уязвимость к токсинам и инфекционным заболеваниям. На раннем этапе исследований одна и та же лаборатория может быть задействована как для одной, так и для другой цели. Нобелевский лауреат Джошуа Ледерберг писал, что в области биологического оружия «основополагающая наука неизменно имеет двойное назначение». Это и позволяло советскому руководству держать программу в секрете.[252]

В 1973 году, вскоре после подписания конвенции, но до её вступления в силу, Брежнев учредил новую организацию — «Биопрепарат». Он имел прикрытие: выпускал лекарства и вакцины. Но в действительности это был механизм двойного назначения: «Биопрепарат» занимался возрождённой и теперь куда более дерзкой программой наступательного биологического оружия. Прикрываясь гражданскими разработками, «Биопрепарат» исследовал самые опасные патогены, известные науке. Брежнев приказал создать секретный внутренний совет для руководства этой организацией. Уважаемого вирусолога Жданова он сделал главой совета, а Домарадский стал его заместителем.

Игорь Домарадский также отвечал за работу спецотдела, планировавшего разработку биологического оружия. Он поддерживал постоянный контакт с военными лабораториями, министерствами, Академией наук и спецслужбами. Это был нервный центр программы по разработке бактериологического оружия. Новая программа наступательных вооружений получила кодовое наименование «Фермент». В её работе участвовали десятки тысяч человек, а годовое финансирование составляло сотни миллионов долларов.[253]

В 1974 году советское правительство издало ещё одно постановление, на этот раз публичное, требовавшее ускорить работу в области микробиологии. «Смысл этого постановления был ясен, — рассказывал Домарадский. — Надо дать понять народу и всему миру, что мы наконец проснулись и решили преодолеть нашу отсталость в этой области».[254] Но целью документа опять-таки было сокрытие истины. Строящиеся в Кольцове и Оболенске лаборатории «Биопрепарата» были в действительности предназначены для работы над оружием. По оценке Алибекова, это была самая грандиозная программа со времён создания водородной бомбы.[255]

На новом месте Домарадскому пришлось работать за завесой секретности. Все документы, касающиеся «Фермента», перевозили на спецмашинах с вооружённой охраной. Заседания совета проходили в звуконепроницаемом зале, и перед каждой встречей спецслужбы проверяли его на наличие «жучков». Подписку на научную литературу Домарадский должен был заранее согласовывать со спецслужбами. Ему было запрещено выезжать за границы стран советского блока, а зачастую и в другие соцстраны: «Я знал слишком много». Ограничения на выезд для тех, кто работал с совершенно секретными материалами, были частой практикой, но всё же они вызвали у него замешательство: «Мне надо было выдумывать причины для отклонения настойчивых и весьма соблазнительных приглашений от иностранных коллег». Он отвечал, что сломал ногу или что у него возникли «семейные проблемы». Однажды он чуть было не отправился на международную конференцию по микробиологии в Мюнхен. Сотрудник КГБ, сопровождавший делегацию, в последний момент остановил Домарадского на улице со словами, что ехать нельзя, и потребовал отдать билет и командировочные документы.

Домарадский и его сотрудники получили десять авторских свидетельств за внедрение генетического материала в бактерии чумы, но эти документы, по общим правилам, были секретными. Домарадскому сообщили только номер и дату регистрации. Чтобы увидеть собственное свидетельство, он должен был попасть в специальное защищённое помещение, откуда нельзя было выносить документы.

Домарадский испытывал внутренний конфликт. Он хотел заниматься исследованиями, но понимал, что вносит вклад в создание оружия, хотя и не занимался самими бомбами — только микробами. «Наука в проекте “Фермент” была по-настоящему увлекательной, — говорил он. — Притягательность этих изысканий была для меня важнее того, что сделают с их результатами… В то время компромиссы с совестью казались небольшой ценой». Домарадский говорил, что репрессии в отношении его семьи научили его быть гибким: «Чтобы выжить, я должен был с детства скрывать своё истинное отношение к советскому режиму; я довольно рано научился приспосабливаться».

Более того, Домарадский испытывал «большую гордость» из-за того, что оказался в самом сердце программы. У него были: телефон для секретной связи, машина и хорошая зарплата. «Мы считали, что занимаемся делом настоящих патриотов, — утверждал он, — двигаем вперёд исследования по молекулярной биологии, иммунологии и генетике в Советском Союзе, где эти науки прежде чахли». Он знал о договоре, запрещающем биологическое оружие, но предполагал, что американцы тоже жульничают.

Находясь в самом сердце разработок в области биологического оружия, Домарадский изучал документы, разговаривал с военными и посещал лаборатории. Позднее Домарадский составил план расширения работы «Биопрепарата» над генномодифицированным бактериологическим оружием по пяти направлениям, включая устойчивость к антибиотикам. План одобрили в 1975 году, и это стало поворотным моментом. Начались опыты по переносу генов смертоносных возбудителей в клетки бактерий или ДНК вирусов, что придало бы им силы. Домарадский хотел внедрить изменённый генетический материал в бактерии чумы. Эти программы назывались «Костёр» и «Фактор». Параллельно открыли программу использования генетически модифицированных вирусов и бактерий для уничтожения посевов и скота. Она называлась «Экология». В молодости Домарадский восхищался героическими работниками противочумных институтов, защищавшими людей от этой напасти. Теперь эти институты потихоньку втягивались в разработку средств уничтожения людей. По словам Домарадского, «проблема № 5» в области гражданской обороны стала прикрытием для работы над оружием. Институты получили приказ: собирать патогены, найденные в степях, и изучать, чтобы их можно было выращивать в колбах «Биопрепарата».


***


Конвенция о биологическом оружии вступила в силу 26 марта 1975 года. В июне Алексей Рощин, советский представитель в комитете по разоружению в Женеве, заявил: «В настоящее время Советский Союз не обладает какими-либо бактериологическими (биологическими) агентами, токсинами, оружием, оборудованием или средствами доставки, указанными в статье 1 Конвенции».[256]

Никто не знает, был ли Рощин в курсе того, как обстояли дела, но Домарадский, конечно, знал правду. «Я знал, что был частью системы, выходившей из-под контроля, но был не в состоянии выбрать другой жизненный путь, — размышлял он после. — Я, как и мои коллеги, столкнулся с ужасным выбором: оставаться в порочной и пассивной системе, занимаясь делом (в лучшем случае) сомнительным с моральной точки зрения, или пожертвовать научной карьерой».


***


Вскоре после ратификации договора о биологическом оружии разведывательные спутники США отметили строительство в СССР необычных новых фабрик. Военный корреспондент газеты «Boston Globe» Уильям Бичер сообщал, что спутники обнаружили шесть потенциальных объектов по производству биологического оружия. Они «отличались чрезвычайно длинными дымовыми трубами и имели рефрижераторные бункеры, что обычно связывают с производством бактериологического оружия», — писал Бичер.[257]

Затем, в апреле 1979 года, разразилась эпидемия сибирской язвы в Свердловске. Информация об этом начала просачиваться на Запад. Разведка давно подозревала, что в Советском Союзе существует секретная программа разработки биологического оружия, и теперь, возможно, получила подтверждение.

Первые свидетельства ЦРУ получило от советских эмигрантов. Авторы совершенно секретного доклада ЦРУ от 15 октября 1979 года цитировали неназванный источник: трое его близких друзей сообщили в мае «об инциденте в институте биологического оружия (БО) в Свердловске, который привёл к гибели сорока-шестидесяти человек. Другие источники также что-то слышали об этом инциденте». Формулировки доклада были расплывчатыми. Но отмечалось, что «в Свердловске предположительно существует предприятие БО» и что «два сообщения о происшествии наводят на мысль, что это была болезнь, также поражающая скот, а один источник указал в качестве возможной причины возбудителя сибирской язвы».[258]


***


В декабре советские войска вторглись в Афганистан. Выполнение договора ОСВ-2 оказалось под угрозой. И если бы выяснилось, что СССР нарушил конвенцию о биологическом оружии пятилетней давности, был бы сделан ещё один серьёзный шаг назад в плане ратификации договора о ядерных вооружениях.

Неожиданно Вашингтон получил новые разведданные о ситуации в Свердловске. В секретном докладе ЦРУ от 28 января 1980 года говорилось: «Последние данные подтверждают, что происшествие на предприятии БО привело к жертвам среди гражданского населения на юге Свердловска в апреле 1979 года». В докладе сообщалось, что утечку мог вызвать взрыв на фабрике и что «патогенные бактерии предположительно попали в воздух и распространились над промышленными и жилыми южными районами Свердловска». Отмечалось также, что «объявление об эпидемии сибирской язвы в контексте работы органов здравоохранения, вероятно, было составлено, чтобы предотвратить возможную панику среди миллионного населения Свердловска. Что касается масштаба эпидемии и организма, вызвавшего её, то это пока ещё из области догадок».

В январе-феврале 1980 года хирург, работавший в свердловской больнице, подробнее рассказал об эпидемии спецслужбам США. Разведывательное управление Министерства обороны использовало его слова в своём совершенно секретном докладе 3 марта. Хотя некоторые детали оставались неясными, теперь картина прояснилась. Врач рассказал, что инцидент произошёл на военном предприятии, где производили «распыляемое биологическое оружие». По его словам, в апреле 1979 он слышал «громкий взрыв, который объясняли аварией реактивного самолёта» (как оказалось, это сообщение было ошибкой), и отметил, что в течение четырёх дней в больницу № 20 стали прибывать пострадавшие. Кроме того, он подробно рассказал о симптомах, обнаруженных у больных, о гибели работников керамического завода, о решении перевести пациентов в больницу № 40 и объявлении, что вспышку болезни вызвало заражённое мясо. По его словам, «присутствовавшие врачи не приняли такое объяснение, поскольку гибель людей была вызвана лёгочной формой сибирской язвы, а не кишечной или кожной, которые были бы вероятны в случае, если бы кто-то съел или держал в руках заражённую говядину». Разведчики решили, что эта информация — «косвенное доказательство работы над биологическим оружием» на предприятии.

Посол США в Москве Томас Уотсон поднял вопрос об эпидемии в Свердловске в неофициальном запросе в советский МИД 17 марта 1980 года.[259] Министерство не дало ответа. 18 марта пресс-секретарь госдепартамента, отвечая в Вашингтоне на вопросы журналистов, зачитал официальное заявление. В нём говорилось о наличии «тревожных признаков» того, что Свердловск в 1979 году мог поразить «смертоносный биологический агент», и это вызывало вопрос «о том, соответствовало ли имеющееся количество этого материала» условиям договора о биологическом оружии. Заявление госдепартамента удивило Советы: его не ожидали.[260] В четверг, 20 марта, СССР дал ответ: к трагедии привело распространение заражённого мяса.[261] Вопрос был очень щекотливым: на той же неделе в Женеве заканчивалась обзорная конференция по итогам первых пяти лет действия конвенции о биологическом оружии, в которой участвовали дипломаты из 53 стран. Они уже были близки к тому, чтобы утвердить итоговую декларацию. Чарльз Флауэри, представитель США на переговорах, сообщил советскому коллеге Виктору Исраэляну о переданном в Москву запросе, выражавшем обеспокоенность в связи с событиями в Свердловске.

Советский Союз решил всё скрывать. 21 марта Исраэлян, действуя согласно полученным из Москвы инструкциям, представил конференции официальное заявление. Он заверил участников, что беспокоиться не о чем. Вопросы, поднятые Соединёнными Штатами, заявил он, не имеют под собой «каких бы то ни было оснований»: «В марте-апреле 1979 года в районе Свердловска действительно имела место обычная вспышка сибирской язвы среди животных, возникшая по естественным причинам; имели место случаи, когда люди заболели кишечной формой этой инфекции в результате употребления мяса скота, забитого и проданного в нарушение правил, установленных санитарной инспекцией».[262]

В тот же день после его заявления конференция одобрила итоговую декларацию. Участники отметили, что конвенция о биологическом оружии работает, и никто не подал жалоб на её нарушение. В тексте декларации не было даже слова «нарушение». Все страны, подписавшие договор, подтвердили свою «твёрдую решимость ради блага всего человечества» избегать использования биологического оружия.[263]

Спустя неделю американцы отправили в Москву секретное сообщение, в котором говорилось: «Полученные нами данные говорят о длительной вспышке лёгочной формы сибирской язвы в Свердловске, повлекшей большое число смертей. Судя по нашему опыту, вспышка сибирской язвы, обусловленная употреблением заражённого мяса, должна была иметь относительно короткую продолжительность и привести к небольшому числу смертей».[264]

ЦРУ обратилось к экспертам, в том числе Мэттью Мезельсону, специалисту по молекулярной биологии из Гарварда, который когда-то призывал Никсона объявить биологическое оружие вне закона. Мезельсона вызвал Джулиан Хоптман, который долгое время занимался изучением биологического оружия для ЦРУ. В течение недели Мезельсон жил дома у Хоптмана, а также, получив допуск к секретным сведениям, работал в его кабинете в ЦРУ. Они изучали необработанные донесения разведки, но однозначных доказательств в них не было. Хоптман нашёл упомянутого в докладе ЦРУ хирурга из Свердловска, эмигрировавшего в Израиль, и поговорил с ним. Но другие источники, побывавшие в Свердловске, об эпидемии ничего не слышали. Выяснилось, что сообщение о взрыве было ложным, а многие вопросы, особенно касающиеся диагноза заболевших, оставались без ответов. В заметках, сделанных тогда, Мезельсон писал: «Главный технический вопрос для меня на данный момент — это диагноз лёгочной формы сибирской язвы». Вдохнули ли жертвы бактерии сибирской язвы, что могло указывать на распыление биологического оружия в форме аэрозоля, или же они проникли в организм через пищевод, что можно было бы объяснить распространением испорченного мяса? Или это было вообще другое респираторное заболевание?

С этим была связана ещё одна загадка: почему новые и новые случаи заболевания возникали в течение семи недель? Справочники, которыми пользовался Мезельсон, утверждали, что инкубационный период сибирской язвы составляет несколько дней. Если произошёл разовый выброс спор, то число новых больных вскоре должно было пойти на спад. Но время шло, а больные продолжали поступать в медучреждения. Работая в кабинете Хоптмана, Мезельсон заключил, что нужно узнать гораздо, гораздо больше, прежде чем делать выводы. Где работали жертвы, когда они подверглись действию бактерий? Где они жили? В каком направлении дул ветер? Что, если бы они смогли отметить всех жертв на карте, а затем нарисовать эллипс вокруг военного городка № 19 — многие ли из них оказались бы в пределах этого эллипса? И что происходило в Свердловске-19? Отреагировали ли местные власти, назначали ли медикаментозное лечение, и если да, то оказалось ли оно эффективным? Почему было так много жертв, хотя лекарства были доступны? Мезельсон чувствовал, что нужно действовать с осторожностью. Он также выяснил, что Дональд Эллис, физик из Северо-Западного университета, в то время был в Свердловске вместе с семьёй по программе академического обмена. Он нашёл Эллиса — тот ничего не слышал об эпидемии. Это укрепило Мезельсона в мысли, что в этом случае нужна осмотрительность.[265]

Существование биологического оружия ставило колоссальные проблемы перед разведчиками, военными и учёными. Шахты межконтинентальных баллистических ракет можно сфотографировать со спутников, из космоса, и сосчитать их. Но микробы — совсем другое дело. Спутник мог засечь строительство непривычного вида объектов, но увидеть колбы в лабораториях было невозможно. Вот почему было так важно выяснить, что происходило в Свердловске. Во время эпидемии в Свердловске масштабы советской программы разработки бактериологического оружия проявились на миг, но настоящих подтверждений всё ещё не было.

После случая в Свердловске советские чиновники отправили крупную партию бактерий сибирской язвы в отдалённое хранилище в городе Зима, неподалёку от Иркутска. Они хотели опять запустить производство, но требовалось новое место: они понимали, что Свердловск-19 будет вызывать подозрения так как он был военным учреждением. Теперь советские власти намеревались более тщательно скрыть это производство И наилучшим прикрытием был «Биопрепарат» — якобы гражданское фармацевтическое предприятие. В 1981 году Брежнев утвердил переезд свердловской фабрики в Степногорск на севере Казахстана. Это было предприятие «Биопрепарата», и руководить им должен был Алибеков.[266]


***


Канатжан Алибеков был по национальности казахом. Окончив военный факультет Томского медицинского института, он получил назначение на завод биопестицидов в Омутнинске, на западе России; это был учебный полигон для тех, кто работал над биологическим оружием.[267] С самого начала, как он вспоминал, «не проводилось никаких ориентационных лекций или семинаров, но если у нас и были какие-то сомнения насчёт реальной цели нашего предприятия, то они быстро развеялись». Сотрудники должны были подписать обязательство о неразглашении, а затем их одного за другим вызвали для встречи с инструкторами в КГБ.

— Вы в курсе того, что это необычная работа, — сказал офицер Алибекову, едва тот сел на стул перед ним. Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Да.

— Я должен предупредить вас, что существует международный договор относительно биологического оружия, подписанный Советским Союзом, — произнёс офицер. — Согласно этому договору, производить биологическое оружие запрещается всем. Но Соединённые Штаты также его подписали, a мы уверены, что американцы пошли на обман.

«Я сказал ему, что тоже в этом уверен, — вспоминал Алибеков. — Нас учили этому в школе, а потом вдалбливали нам, молодым офицерам, что капиталистический мир объединяет только одно: желание уничтожить Советский Союз. И мне было нетрудно поверить, что Соединённые Штаты использовали бы против нас любое мыслимое оружие и что наше выживание зависит от того, сможем ли мы их догнать».

Офицер кивнул.

— Можете идти, — сказал он. — Удачи.

Много лет спустя Алибеков вспоминал те пять минут: это был первый и единственный случай за всё время его карьеры, когда госслужащий задал ему вопрос этического плана.[268]


***


Алибекова отправили в Степногорск в 1983 году. Новый завод бактериологического оружия был прикреплён к гражданской организации — научно-производственному объединению «Прогресс», которое производило пестициды и удобрения и обеспечивало прикрытие. Спустя несколько недель после назначения Алибекова вызвали в Москву на совещание. Головная структура «Биопрепарата» переехала в дом № 4 по Самокатной улице — это было элегантное здание с высокими сводчатыми окнами, в котором когда-то жил водочный магнат Пётр Смирнов. Алибекову показали секретный указ, который Брежнев подписал в 1982 году. «Офицер разведки достал указ из красной папки, перевязанной шнурком, с серьёзным видом положил его на стол и стоял сзади, пока я читал, — вспоминал он. — Но я уже знал суть приказа: мы должны были преобразовать нашу сонную фабрику в северном Казахстане в линию по производству боеприпасов, которая заменит Свердловск».

В оружие следовало превратить «боевой штамм» сибирской язвы 836: «Проработав технику его выращивания, концентрации и подготовки, я должен был разработать инфраструктуру его производства в больших масштабах; этой цели нашим военным учёным не удавалось достичь многие годы. Значит нужно было собрать батареи биореакторов, машины для высушивания и помола, центрифуги, а также оборудование для наполнения сотен бомб».[269]

«Моей задачей в Степногорске было, по сути, создать самый эффективный в мире сборочный конвейер оружия на основе сибирской язвы», — вспоминал Алибеков. Формально он был замдиректора «Прогресса», гражданского предприятия. Фактически у него была ещё и секретная должность «военного командира» завода:

«Я должен был брать завод под контроль во время того, что в армии называли особыми “периодами” напряжённости между сверхдержавами. Получив закодированное сообщение из Москвы, я должен был превратить “Прогресс” в завод по производству боеприпасов. Штаммы болезнетворных бактерий следовало извлечь из хранилищ и загрузить в реакторы. Главным возбудителем, используемым в Степногорске, была сибирская язва, но мы работали также с сапом, были готовы создать оружие на основе туляремии и чумы».

Патогены следовало залить в кассеты и распылительные приборы и погрузить в фургоны для доставки на железнодорожную станцию или аэродром. «Я должен был обеспечивать производство до тех пор, пока не получу приказ из Москвы об остановке либо пока наш завод не будет уничтожен», — писал Алибеков.

По его словам, он принимал всерьёз возможность военного противостояния с Соединёнными Штатами. Избрание Рейгана и наращивание вооружений весьма тревожили: «Наши солдаты умирали в Афганистане от рук боевиков, поддерживаемых США, и Вашингтон вот-вот должен был разместить в Западной Европе новое поколение крылатых ракет, способных достичь нашей территории в считанные минуты. Донесения разведки утверждали, что американцы в случае ядерной войны допускали гибель минимум шестидесяти миллионов советских граждан».

«Нам не нужен был инструктаж со стороны воинственно настроенных разведчиков, чтобы поверить в эту угрозу, — добавлял он. — Наши газеты все пережевывали данную Рейганом характеристику нашей страны как “империи зла”, и гневная риторика наших руководителей подрывала чувство безопасности, возникшее у большинства из нас во время разрядки 1970-х. И хотя между собой мы вовсю шутили о дряхлых старцах в Кремле, было нетрудно поверить, что Запад обязательно воспользуется нашей слабостью, чтобы уничтожить нас».


***


На равнине в 15 км от Степногорска, старого города, построенного на месте уранового рудника, стояло предприятие «Прогресса», защищённое высокими стенами и забором под высоким напряжением. Окружающая его земля была очищена от растительности; отчасти это была мера предосторожности против утечки. Кроме того, пустырь служил зоной безопасности на случай нападения. Повсюду были датчики движения. Внутри, вдоль сетки узких улиц, были выстроены десятки зданий. Новые объекты выросли прямо посреди пустыни. В здании № 221 находилось основное производство, в здании № 231 проводили сушку и помол биологических агентов. Здание № 600 было исследовательским центром, там находился крупнейший в СССР закрытый испытательный полигон.[270] Внутри были установлены две гигантских камеры из нержавеющей стали. В одной проверяли скорость разложения аэрозольных смесей, которыми начиняли бактериологические бомбы, и их способность к рассеиванию, во второй проводили испытания на животных.

«Биологическое оружие — это не ракетные установки, — объяснял Алибеков в мемуарах. — Нельзя просто их зарядить и выстрелить. Любая, даже самая опасная патогенная культура бесполезна в качестве наступательного оружия, пока она в пробирке; нужно придать ей стабильность и сделать её предсказуемой. В каком-то смысле настоящее оружие — это техника производства, и его разработать сложнее, чем выделить возбудителя».

Алибеков и его сотрудники начинали с высушенных в ходе сублимации спор сибирской язвы, размещённых в ампулах с запорной пробкой. Ампулы хранились на металлических поддонах в охлаждаемом хранилище, каждая лежала на мягкой ткани, пропитанной дезинфицирующим средством, и была снабжена биркой с названием штамма. В одиночку заходить в хранилище не позволялось никому. Когда ампулу доставали со стеллажа, сверялись со списком и везли её на металлической тележке в лабораторию, должны были присутствовать минимум два человека, лаборант и научный сотрудник. В лаборатории учёный добавлял в пробирку питательную среду, а затем извлекал смесь и переносил её в более крупные сосуды, которые оставляли в подогреваемых боксах на день-два. Затем жидкую культуру откачивали в большие колбы и закачивали туда пузырьки газа, чтобы превратить вещество в пену. В кислородной среде бактерии росли быстрее. На этом этапе, как говорил Алибеков, жидкость была полупрозрачной и слегка коричневой, как кока-кола. «Каждое новое поколение бактерий переносится во всё более крупные сосуды, пока мы не получим достаточно сибирской язвы, чтобы закачать её вакуумным насосом в биореакторы, стоявшие в отдельной комнате», — вспоминал он. Инкубация шла в огромных реакторах ещё день или два и бактерии продолжали размножаться, пока их не помешали в центрифуги для получения концентрата. В конце в смесь добавляли стабилизирующие вещества и делили её на порции, чтобы подготовить боеприпасы. На территории предприятия были вырыты бункеры, где хранили и начиняли бомбы, и построены железнодорожные пути, позволяющие их вывозить. Степногорск мог производить триста тонн сибирской язвы в год.[271]

Глава 6. «Мёртвая рука»

В последние недели жизни гостей у Андропова было немного. Одним из них был Михаил Горбачёв — самый молодой член Политбюро и протеже Андропова. В последний раз они увиделись в декабре 1983 года. «Когда я вошёл в палату, он сидел в кресле и попытался как-то улыбнуться, — вспоминал Горбачёв. — Мы поздоровались, обнялись. Происшедшая с последней встречи перемена была разительной. Передо мной был совершенно другой человек. Осунувшееся, отёчное лицо серовато-воскового цвета. Глаза поблекли, он почти не поднимал их, да и сидел, видимо, с большим трудом. Мне стоило огромных усилий не прятать глаза и хоть как-то скрыть испытанное потрясение».[272]

Спустя несколько дней после этой встречи Андропов подготовил заметки, с которыми он должен был выступить на пленуме Центрального комитета. Текст был напечатан, как обычно, но Андропов был слишком болен, чтобы прибыть на пленум. Он написал ещё шесть абзацев от руки.

24 декабря он вызвал одного из своих главных помощников, Аркадия Вольского, и передал ему записку. В последнем абзаце говорилось: «По причинам, которые вам известны, я буду неспособен председательствовать на заседаниях Политбюро и Секретариата ЦК в ближайшем будущем. Поэтому прошу членов Центрального комитета рассмотреть вопрос о том, чтобы поручить руководство Политбюро и Секретариатом Михаилу Сергеевичу Горбачёву». Вольский был ошеломлён. Он посоветовался с двумя другими помощниками. До тех пор вторым человеком в партии считался Константин Черненко. Андропов предлагал пропустить Черненко и сразу перейти к Горбачёву, передать ему страну. Помощники из предосторожности сделали фотокопию записки Андропова, а затем передали её в аппарат ЦК, где её должны были отпечатать и вместе с другими документами раздать перед заседанием.

Два дня спустя, на пленуме, Вольский открыл красную кожаную папку и обнаружил, что последний абзац, написанный Андроповым, из текста исчез. Он было запротестовал, но ему приказали молчать. «Динозавры», находившиеся у руля СССР — Черненко, министр обороны Дмитрий Устинов и председатель Совета министров Николай Тихонов, — заблокировали попытку Андропова назначить Горбачёва своим преемником. «Старая гвардия» продолжала цепляться за власть.[273]

Девятого февраля 1984 года Андропов умер. Его преемником стал Черненко. 13 февраля премьер-министр Маргарет Тэтчер прилетела в Москву на похороны; был сильный мороз. В день похорон у неё состоялась короткая личная встреча с Черненко. Он быстро зачитал текст, время от времени запинаясь. Тэтчер вспоминала, что ей настоятельно рекомендовали надеть сапоги на меху: людям, пришедшим на похороны Андропова, пришлось долго стоять на холоде. Сапоги стоили дорого, говорила она. «Но когда я увиделась с господином Черненко, мне пришло на ум, что скоро они могут опять пригодиться».[274]

Семидесятидвухлетний Черненко, партработник, бывший глава аппарата Брежнева, всегда был не более чем тень своего шефа. Он страдал эмфиземой лёгких в поздней стадии. Во время речи по случаю вступления в должность, зачитанной с трибуны ленинского мавзолея, Черненко стал заикаться, ему не хватало дыхания, чтобы произнести фразу до конца. Он не мог отсалютовать военному параду на Красной площади. В один момент на похоронах Андропова Громыко повернулся к Черненко и шепотом — но микрофоны это уловили — проинструктировал его: «Не снимайте шляпу».[275] Две недели спустя, в телеобращении, Черненко запнулся, потерял дыхание, сделал паузу на полминуты, а продолжив, пропустил целую страницу текста. Черненко был переходной фигурой, и его коллеги это чувствовали. «Кого же приобрели мы на посту генерального секретаря? — спрашивал Горбачёв. — Не просто физически слабого, а тяжелобольного человека, фактически инвалида. Это не являлось секретом ни для кого, было видно невооружённым глазом. Его немощь, затруднённое дыхание, одышку (он страдал эмфиземой лёгких) невозможно было скрыть».[276]

Анатолий Черняев, тогда замглавы Международного отдела ЦК, вспоминал, что когда Черненко должен был встретиться с королём Испании, помощники записали основные тезисы его речи короткими предложениями на маленьких карточках, чтобы казалось, будто он не читает, а говорит. «Это, впрочем, вначале, — писал Черняев. — Позже… Черненко и по бумажке-то прочесть не мог, а читал запинаясь, не понимая, о чём речь».[277]

Что, если бы больному Черненко пришлось принимать решение о ядерном нападении? Первый внезапный удар противника, способный уничтожить Кремль в мгновение, стал бы катастрофой для советских лидеров. Специальный подземный поезд мог бы увезти их из Кремля в военные бункеры; но что если бы смерть примчалась внезапно, что если бы ракеты, находящиеся в нескольких минутах полёта, обезглавили страну? Кто прикажет нанести удар возмездия? Кто передаст этот приказ? Как связаться с удалёнными командными пунктами и подводными лодками? Если удар будет быстрым и мощным, они и не смогут ударить в ответ; а значит, они уязвимы. Советские страхи были реальны, и действия США усугубляли их. В директиве № 59 о продолжительной ядерной войне, подписанной президентом Картером в 1980 году, советское руководство было обозначено как цель. Размещение ракет «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования в конце 1983 года повышало возможность нанесения удара по СССР в считанные минуты.

В начале 1984 года, когда Черненко только пришёл к власти, 47-летнего Валерия Ярынича, полковника элитных ракетных войск стратегического назначения, перевели на новую позицию — заместителя начальника отдела в Главном управлении ракетного вооружения. Ярынич отлично разбирался в каналах связи и методах коммуникаций: около двадцати лет он занимался системами кабельной, спутниковой и радиосвязи между ракетами, войсками, их командующими и политическим руководством в Москве. Он был человеком серьёзным и целеустремлённым. Если случался обрыв жизненно важной связи с ракетными войсками, именно Ярыничу доверяли его исправить. Его привлекли к участию в стратегическом, совершенно секретном новом проекте, касающемся управления и связи в случае ядерной войны.


***


В начале разработки Советами ядерного оружия связь была примитивной. Чтобы передать сообщение войскам, требовалось немало времени. Ярынич понимал неуклюжесть этих процедур. Он родился в 1937 году в Кронштадте в семье морского офицера и окончил Ленинградское военное училище связи в 1959 году, через два года после запуска спутника. В декабре того года были учреждены ракетные войска стратегического назначения, а огромные, тяжёлые межконтинентальные ракеты P-7 на жидком топливе были поставлены на боевое дежурство. Хрущёв тогда хвастался, что Советский Союз выпускает ракеты, как колбасу. Ярынич служил в первой советской дивизии, имевшей на вооружении межконтинентальные баллистические ракеты, дислоцированной в Юрье, к северу от Кирова.

Когда он прибыл туда, ракетная база только строилась. В конце 1960 года Ярынича перевели в штаб-квартиру ракетных войск в Кирове, где формировались пять новых дивизий.

В то время советский генштаб передавал приказы командирам ракетных комплексов по радио и кабельной связи, используя кодовые слова и систему под названием «Монолит». В случае тревоги командир вскрывал специальный пакет, подготовленный заранее и хранившийся в сейфе на командном пункте. Ярынич вспоминал, что во время учебной тревоги, в решающий момент дежурный офицер зачастую не успевал достаточно быстро вскрыть пакет ножницами — так сильно дрожали руки. Драгоценные минуты уходили впустую. Проблема с ножницами оказалась столь серьёзной, что экспертов попросили выработать новый метод. «Пакет снабдили застёжкой, которую оператор мог дёрнуть, чтобы открыть его», — вспоминал Ярынич. Вся система была неуклюжей. Но у «Монолита» был и более серьёзный недостаток: приказ нельзя было отозвать и отменить.[278]

В конце октября 1962 года, во время Карибского кризиса, Ярынича отправили офицером связи в ракетную дивизию под Нижним Тагилом, в 1380 км от Москвы. На пике конфронтации боевые расчёты получили через систему «Монолит» недвусмысленный сигнал — кодовое слово «бронтозавр». Оно означало: переключить систему командования из режима мирного времени в режим боевой тревоги. Телеграф отпечатал сообщение, и Ярынич взял бумажную ленту у молодой женщины-оператора. «О боже, — произнёс он. — БРОНТОЗАВР!»

«Мы ещё никогда его не получали, — вспоминал Ярынич. — Это был сигнал вскрыть пакеты». В пакетах были новые позывные и частоты для радиосвязи в случае ядерной воины. «На мой взгляд, это была неверная идея; менять частоты и позывные в момент, когда вот-вот разразится война, значило обеспечить полную неразбериху, — говорил Ярынич. — Но такова была процедура. Так что мы должны были немедленно после получения приказа довести эту новую информацию до всех».

Ярынич мгновенно понял, что это не учебная тревога. Он вручил ленту дежурному полковнику. «Понимаешь?» спросил Ярынич. Тот дрожал. Эту команду они ни разу не получали, даже во время учений. Ракеты в Нижнем Тагиле ещё не были заправлены топливом, но всё равно переключение в режим боевой тревоги было встречено с благоговейным ужасом. «Было странно тихо, — вспоминал Ярынич. — Я не забуду смесь нервозности, изумления и страдания на лицах всех операторов без исключения — офицеров, военнослужащих женщин-телефонисток». В конце концов Карибский кризис окончился, а с ним и тревога в Нижнем Тагиле. Но проблема оперативного управления ядерным оружием становилась всё острее; советское руководство бросило ресурсы на создание нового поколения ракет, требовавших и новых методов управления. Бумажные пакеты устарели.


***


Первая попытка автоматизировать систему оперативного управления была сделана в 1967 году. Система называлась «Сигнал» и могла передавать тринадцать установленных заранее команд из штаб-квартиры в ракетные части — например, приказать им повысить уровень готовности. В новой системе можно было отменить приказ. Хотя «Сигнал» был громадным шагом вперёд по сравнению с бумажными пакетами, эта система не могла управлять самим оружием: с её помощью приказы попадали в войска, а те, в свою очередь, должны были оперировать ракетными комплексами. Процесс требовал много времени. Командование всё острее чувствовало необходимость ускорить и упростить его; в середине 1970-х была разработана вторая версия автоматизированной системы — «Сигнал-М». Теперь она позволяла отправлять приказы напрямую с самого верха на самый нижний уровень. «Сигнал-М» внедрили как раз тогда, когда Советский Союз поставил на боевое дежурство новое поколение ракет, в том числе гигантские РС-20. Впервые в советской системе оперативного управления появилась кнопка дистанционного управления: нажав её, можно было произвести запуск.[279]

В 1970-е годы генеральный штаб курировал ракеты, размещённые в море и на бомбардировщиках, а ракетные войска стратегического назначения — ракеты наземного базирования. В то время у советских руководителей в Кремле не было «ядерного чемоданчика», который можно было носить с собой повсюду. Устройства запуска оставались в ведении военных. Политическое руководство делило контроль с генералами.

Работая над системой «Сигнал-М», Ярынич часто и тщательно обдумывал психологические аспекты оперативного управления ядерным оружием. Как будут вести себя люди, которым предстоит нажать на кнопку? Каким образом всего за несколько минут они примут решение о нанесении удара, влекущего колоссальные разрушения? Ярынич вспоминал ещё один эпизод, который произошёл в середине 1970-х, когда он работал над оперативным управлением ядерными вооружениями. В системе аварийного оповещения произошёл сбой. С самого верха на командные пункты всех ракетных дивизий было по ошибке передано сообщение: повысить уровень боевой готовности. Большинство дежурных офицеров не подчинились приказу. «Люди не поверили в это, — говорил Ярынич. — Мы же не вели войну». Вместо того чтобы созвать солдат из казарм на боевые посты, они принялись звонить своему начальству, чтобы выяснить, было ли сообщение подлинным. Только один дежурный офицер, подполковник, объявил тревогу в своём подразделении. Этот инцидент продемонстрировал, насколько ракетные войска сопротивляются нажатию каких-либо кнопок. Дежурные офицеры знали, говорил Ярынич, что «нельзя действовать слепо».

Чтобы дать советскому руководству ещё несколько драгоценных минут на решение о запуске, военные приложили огромные усилия и построили сверхскоростную систему связи, способную передавать сообщения из штаб-квартиры прямо на ракеты. В 1985 году «Сигнал-М» была модернизирована и заменена компьютерной системой «Сигнал-A», позволявшей главному штабу ракетных войск наводить ракеты в удалённых шахтах на новые цели. В пусковой установке хранились семь планов полёта, которые можно было выбирать дистанционно. Для загрузки нового плана требовалось десять-пятнадцать секунд.[280] В результате советские власти выигрывали в скорости и могли устранить неопределённость — человеческий фактор — на нижнем уровне. Система позволяла обойти любых военнослужащих, которые от недостатка дисциплины или просто из-за любопытства могли поддаться искушению и сначала спросить, что происходит. На конструкторов всё время давили, требуя сделать систему запуска как можно более оперативной. «Конструкторы сказали, что нам это необходимо — сейчас это пять минут, потом будет три, а вскоре и двадцать секунд», — вспоминал Ярынич.

Помимо скорости, конструкторам нужна была безотказность, железная надёжность. Они хорошо знали о проблемах советской промышленности и о возможности дефектов. Ярынич говорил, что защите от сбоев и обмана уделялось столько же внимания, сколько повышению скорости; по всей цепочке внедрили жёсткие процедуры и постоянную проверку на отклонения.

В 1985 году советские конструкторы завершили работу над «ядерным чемоданчиком», также известным как «Чегет». Их было изготовлено три штуки: для генерального секретаря ЦК партии, министра обороны и для начальника генштаба. Однако «Чегет» был чисто информационным устройством; его нельзя было использовать для запуска, в нём не было кнопок. Офицер, переносивший «Чегет», должен был подключиться к большой коммуникационной сети «Казбек», разработанной специально для руководства страны. Затем генеральный секретарь мог дать военным — также подключённым к «Казбеку» — разрешение на запуск. Это разрешение затем превращалось в приказ генштаба. Команда должна была быть удостоверена, и в случае успешной проверки ракеты получали команду на запуск.

Со временем, работая над созданием и укреплением этих систем связи, Ярынич пришёл к выводу, что идея о молниеносном применении ядерного оружия — это тупик. Ни та, ни другая сторона не получит преимущества, просто ускоряя процесс принятия решений. Но в 1984 году он выполнял свою работу и был поглощён погоней за скоростью.

В случае ядерного взрыва каналы связи — особенно между штабом и ракетными базами — были бы уязвимы. Советские военные конструкторы хотели устранить эту неопределённость. Предыдущий опыт показывал, что традиционные каналы связи по кабелю, радио и через спутник, построенные СССР для передачи данных, могут в случае удара просто сгореть дотла. Боялись они и того, что электромагнитный импульс, сопутствующий ядерному удару, уничтожит всё стандартное оборудование связи. Поэтому нужны были другие способы управления ракетами в военное время.


***


Одним из ответов был неуязвимый подземный командный пункт в Уральских горах под названием «Грот», вырубленный в гранитной скале. Конструкторы долго искали и наконец нашли место, где радиосигналы могут проникать через толщу скал. Гранит был идеальным вариантом. «Грот» располагался в горе Косьвинский камень, к северу от Свердловска.[281] Горный бункер должен был укрыть командование от ядерного удара. Но был разработан и параллельный план, позволявший отдавать приказы на запуск из другого безопасного места — высоко над землей.

Ракетная техника всегда была сильным местом Советского Союза, так что было естественно обратиться к ней для решения проблемы связи в военное время. Конструкторы придумали напоминающие роботов командные ракеты, которые можно было бы установить в хорошо укреплённых шахтах и быстро запустить в самом начале ядерной войны. Вместо боеголовок в носовой части командной ракеты находилась электроника. Поднявшись в воздух и оказавшись вдали от военных действий на земле, ракета должна была отправить всем оставшимся межконтинентальным баллистическим ядерным ракетам, находящимся в шахтах, сигнал: «Запуск». Даже при сбое всех остальных систем приказ об ударе возмездия был бы выполнен. Был один минус: выполнение задачи могло занять у командной ракеты до получаса, и к этому моменту все межконтинентальные баллистические ракеты могли быть уже уничтожены. Тем не менее было принято решение создать такую систему. В условиях предельной секретности советские военные и гражданские конструкторы добились одобрения и начали работу в 1974 году. Конструкторское бюро «Южное» — одна из ведущих организаций-проектировщиков ракет, находившаяся в Днепропетровске на Украине, — получило заказ на разработку командной ракеты.[282] Электронику разрабатывало Особое конструкторское бюро Ленинградского политехнического института, элитарного инженерно-вычислительного вуза. Генерал-полковник Варфоломей Коробушин, первый заместитель начальника главного штаба ракетных войск, отвечал за проект со стороны военных. Новая система бункеров и ракет была одним из самых поразительных и пугающих изобретений холодной войны. Оно называлось «Периметр».[283]

Когда в январе 1984 года Ярынича перевели на новую работу, это оказался именно «Периметр». Близился последний год испытаний системы.


***


Судьба Земли зависела от человеческих решений, которые следовало принять за несколько минут. У советских лидеров, опасавшихся нападения, было три варианта. Первый — напасть первыми. Но такое нападение практически не имело шансов на успех: было просто невозможно уничтожить превентивным ударом все американские ракетные силы на земле и на море. Второй вариант — начинать запуск, как только будет получено предупреждение, что вражеские ракеты в воздухе. Такое предупреждение должно было поступить со спутников дальнего обнаружения инфракрасного излучения, а затем, десять-пятнадцать минут спустя, с наземных радаров. Запуск на основе раннего оповещения был чрезвычайно рискованным. Что если оповещение — ложное? Что если радар спутал с ракетой стаю гусей или спутник дальнего обнаружения «увидел» случайный отблеск среди облаков? Обе сверхдержавы регулярно сталкивались с такими ошибками, и никому не хотелось запускать ядерные ракеты из-за гусей. Тем не менее во время жёсткой конфронтации начала 1980-х возможность запуска после оповещения не списывали со счетов. Третий вариант — нанести удар возмездия только в случае подтверждения факта нападения. Советское руководство считало такой сценарий реальным, особенно после того, как в 1970-е был достигнут примерный паритет по ракетам с Соединёнными Штатами Америки. Но запуск в условиях нападения был связан с другим риском: что если выживших, способных нанести удар возмездия, не окажется? Ни теоретики, ни государственные деятели не могли с точностью предсказать, как люди будут действовать и принимать решение о ракетно-ядерном нападении во время такого величайшего испытания. Было практически невозможно понять, запустит ли руководитель страны ракеты после оповещения, рискуя нанести удар слишком поспешно, или же будет дожидаться самого нападения, рискуя собой.

На фоне этих немыслимых вариантов выбора возник ещё один вопрос. Что если немощный Черненко не сможет решить, наносить удар первым или ждать удара врага? Что если он погибнет, прежде чем примет решение? Советские разработчики придумали остроумный и пугающий ответ: они построили «машину Судного дня», гарантирующую возмездие — запуск всех ядерных ракет, — даже если рука Черненко ослабнет.

По сути, конструкторы создали переключатель, систему управления, дающую Черненко возможность не принимать решение о возмездии. Если бы он нажал эту кнопку, система передала бы принятие решения кому-то ещё. Так больной Генеральный секретарь избежал бы ошибки — запуска всех ракет после ложной тревоги. А если бы враг действительно запустил ракеты и уничтожил Кремль, генсек мог быть уверен, что удар возмездия будет нанесён. Согласно Ярыничу, логика была в том, чтобы снять громадное бремя принятия внезапного решения — запустить ракеты или погибнуть — с плеч советского руководителя, особенно столь немощного, как Брежнев или Черненко. Если удар возмездия был необходим, то решение немного откладывалось, его могли принять выжившие, Это бремя перекладывалось на плечи нескольких дежурных офицеров, которые, возможно, были всё ещё живы в своём бетонном бункере. Им и предстояло принять главное решение: уничтожить ли то, что осталось от планеты.

Это была не просто концепция, а чётко функционирующая программа, на создание которой потребовалось около десяти лет. Это была система «Периметр». А в недрах этой разработки была скрыта ещё более пугающая концепция, которую также рассматривало советское руководство: автоматизированная, управляемая компьютером система возмездия, известная как «Мёртвая рука». Она должна была функционировать, даже если все руководители страны и вся система командования были бы уничтожены. Компьютеры должны были запомнить данные раннего оповещения и информацию о ядерном нападении, переждать нападение и затем отдать приказ об ударе возмездия без какого-либо участия человека. Эта система передала бы судьбу человечества в руки компьютеров. Концепция эта остаётся весьма схематичной. Катаев, сотрудник аппарата ЦК, описывал её как «суперпроект», но говорил, что в конце концов от идеи отказались. Советские конструкторы и руководители не смогли зайти так далеко. Ярынич подтвердил, что в начале 1980-х рассматривалась возможность создать полностью автоматическую систему, работающую без человеческого участия, но военные отклонили идею запуска ракет без какого-либо контроля человека. «Это было полным безумием», — говорил Ярынич.[284]

Однако система «Периметр» была построена. В первые моменты ядерного кризиса приказ об её активации мог прийти из генерального штаба или, может быть, с подземного командного пункта в «Гроте». Как планировалось её включать, неизвестно. В мирное время в специализированных бункерах сидели дежурные офицеры невысокого ранга. В случае кризиса их могли дополнить или заменить опытными высокопоставленными военными; но в случае внезапного нападения там, вероятно, находились бы обычные дежурные офицеры. Бункеры прозвали «шариками»; они были укреплены железобетоном и закопаны так глубоко, что могли пережить ядерную атаку под поверхностью земли.[285]

У офицеров в «шариках» был список из трёх условий, которые нужно было проверить, пока бежали последние минуты. Условие 1: проверить, что система «Периметр» активирована. Активация означала, что военное командование или Кремль дали предварительное разрешение на запуск. Условие 2: проверить, утрачена ли связь с военным командованием и политическим руководством. Если линии вышли из строя, если рука, отдающая приказ, мертва, значит, руководство уничтожено. Условие 3: выяснить, зафиксировала ли ядерные взрывы сеть специальных датчиков, измеряющих яркость, радиоактивность, сейсмические удары и аномально высокое атмосферное давление.

Если все три условия имели место — система активирована, руководство погибло, ядерные бомбы взрываются, — то офицеры в «шарике» должны были отдать приказ: запустить командные ракеты «Периметра». А те, как предполагалось, после получаса нахождения в воздухе отправят сигнал всем остающимся советским ракетам с ядерными боеголовками, нацелив их на Соединённые Штаты.[286]

Офицеры, засевшие в «шарике», были последними людьми в этой цепочке принятия решений — ведь цепочка теперь была сверхбыстрой и по большей части автоматизированной. «Таким образом, никому не надо было нажимать кнопки», говорил Коробушин. Многое зависело от образа мышления офицеров в «шарике». Ярынич часто задумывался, станут ли люди в бункере в такой момент следовать приказам или же проигнорируют их. Могли ли люди в бункере в последний раз проявить здравомыслие, обдумать возможность сказать «нет» массовому уничтожению? Ярынич думал, что могли. «Там сидит молодой подполковник, связь разрушена, он слышит “бум”, “бум”, всё трясётся — он может и не решиться на запуск. Если он не начнёт процедуру запуска, то никакого возмездия не будет. Но в чём смысл, если половины планеты уже не существует? Уничтожить вторую половину Земли? Это бессмысленно. Так что даже в этот момент наш подполковник может сказать: “Нет, я не буду запускать их”. Никто не осудит его за это и не пошлёт на расстрел. Если бы я был на его месте, я бы не стал запускать ракеты». Но Ярынич добавлял: никто не способен предсказать, как дежурный офицер будет вести себя в столь необычайный момент — находясь на краю бездны.

Хотя возможен и более зловещий взгляд на «Периметр»: дежурные офицеры были ещё одним винтиком в автоматической, жёстко регламентированной машине. Если дежурных офицеров муштровали, вновь и вновь требуя следовать приказу, и если высшее руководство выдало разрешение, а все три условия в списке были соблюдены, разве не было бы для них естественным действовать так, как их учили? В «шарике» не было контакта с внешним миром, никаких переговоров или пересмотра решений, никаких сомнений и никакой возможности отозвать командные ракеты, если они уже запущены.

Если бы американцы знали о «Периметре» — если они понимали, что обезглавливание Кремля почти наверняка запустит автоматический удар возмездия, — это заставило бы их задуматься. Эта система могла стать инструментом сдерживания. Но специфическая, мрачная атмосфера гонки вооружений побудила Советский Союз рассматривать проект «Периметр» как совершенно секретный и скрывать это изобретение советских конструкторов. Командные ракеты «Периметра» были ловко замаскированы, чтобы выглядеть похожими на обычные ракеты и чтобы спутники не могли их распознать. «Мы скрывали это, — говорил Ярынич. — Нам следовало с самого начала объявить: вот оно, мы проводим испытания. Но мы скрывали это. А если вы не знаете об этом, это очень плохо. Ведь это значит, вы можете пойти на судьбоносный шаг — и что тогда?» Эта перспектива много лет тревожила его.

Тринадцатого ноября 1984 года советские военные провели масштабные испытания «Периметра». Конструкторское бюро в Ленинграде играло роль командного пункта генерального штаба. На низкочастотный передатчик в Москве был отправлен сигнал; затем он был передан на командную ракету на испытательном полигоне Капустин Яр на берегу Волги, на юге России. Ракета взлетела в сторону озера Балхаш в Казахстане. В течение всего полёта ракета отдавала команду «пуск», и передатчики по всей стране принимали его. В ходе испытания Ярынич следил за поступавшими отчётами; в одних местах сигнал был сильнее, в других — слабее.

Сигнал с командной ракеты в числе прочих получила и межконтинентальная баллистическая ракета, расположенная на полигоне Тюратам, также в Казахстане. Она была готова к запуску, и если бы началась ядерная война, то она взлетела бы из шахты немедленно после получения сигнала. Но во время испытаний советские чиновники задержали запуск, подозревая, что американские спутники следят за каждым их шагом. Немного позднее большая ракета была запущена и полетела на Камчатку, где поразила цель.[287]

Испытания были признаны успешными, и система была поставлена на боевое дежурство в новом, 1985 году.

Глава 7. Снова утро в Америке

Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год открылся смелыми декларациями Рональда Рейгана о возрождении Америки: страна «возвращается», полная «энергии и оптимизма», сказал он в докладе конгрессу 25 января. Он призвал американский народ «прогнать прочь паникёров и скептиков» и прибавил: «Циники ошибались — Америка никогда не была больным обществом». Опросы показали, что рейтинг Рейгана высок. Несмотря на неудачу переговоров о ядерных вооружениях с Советским Союзом, катастрофу в Ливане и рекордный бюджетный дефицит, страна была настроена бодро. Оптимизм Рейгана стал тонизирующим средством после угнетающих лет Вьетнама, Уотергейта, иранской истории с заложниками и энергетических кризисов 1970-х. Глубокая рецессия вытравила из экономики гиперинфляцию. Начинался рост. Набирала силу американская революция в области высоких технологий. 29 января Рейган публично объявил, что будет переизбираться. Его кампания была построена на воодушевляющих телевизионных роликах, один из которых назывался «Снова утро в Америке». Он открывался видами фермерского дома, за которыми следовали сцены со свадебной вечеринки и кадры, на которых пожилой человек поднимает американский флаг под полными обожания взглядами молодых. Флаг заполнял экран под звуки бравурной музыки, а диктор говорил: «Снова утро в Америке… Под руководством президента Рейгана наша страна стала сильнее, лучше и ещё больше гордится собой. Так кому же захочется вернуться туда, где мы были лишь четыре коротких года назад?»

Пережив несколько месяцев напряжённости предыдущей осенью, в начале 1984 года Рейган снова и снова записывал в своём дневнике, что осознал: советские лидеры, возможно, испытывают настоящий страх перед США, и он жаждал убедить их, что бояться нечего. Он признавал, что его «собственное отношение к Советам менялось».[288] Первого февраля в Белом доме побывал Пика Шпиляк, президент Югославии {Председатель Президиума СФРЮ с 15 мая 1983 года по 15 мая 1984 года. — Прим. пер.}, и Рейган задал ему много вопросов о Советском Союзе.

«Он уверен, что, несмотря на экспансионистскую философию, они чувствуют незащищённость и по-настоящему боятся нас, — записал Рейган в дневнике. — Он также уверен, что если бы мы добились от них хотя бы чуть большей открытости, их лучшие граждане стали бы смелее предлагать изменения в системе. Я планирую этого добиваться».


***


На похоронах Андропова в Москве Черненко подал сигнал к примирению — во время беседы с вице-президентом Бушем он сказал: «Мы не прирождённые враги». Рейгану ещё только предстояло увидеться с руководителем СССР лицом к лицу, и он задумывался, не стоит ли ему встретиться с Черненко. «У меня есть интуитивное чувство: хотелось бы поговорить с ним о наших проблемах как мужчина с мужчиной и понять, смогу ли я его убедить, что Советы получат материальную выгоду от вступления в семью наций, и т. д.», — записал он 22 февраля.

Когда Сюзанн Мэсси, автор нескольких книг о русской культуре и истории, приехала на встречу с Рейганом 1 марта, после своей поездки в Москву, Рейган выразил восхищение её проницательностью и отметил: «Она укрепила моё чувство, что пришло время мне лично встретиться с Черненко».[289]

На следующий день Рейган провёл встречу с высокопоставленными американскими чиновниками, чтобы запланировать следующие шаги. На этом секретном собрании, не вошедшем в официальный график Рейгана, присутствовали все ведущие члены его кабинета и советники по делам СССР. В начале совещания Рейган объявил, что хочет организовать саммит, чтобы показать Черненко: он не из тех, кто «пожирает собственное потомство». Но дискуссия свернула на другую тему, и никаких решений собравшиеся не приняли.[290] «Я убеждён, что пришло время встретиться с Черненко, например в июле», — записал Рейган тем вечером.[291] 5 марта он встретился с канцлером ФРГ Гельмутом Колем. Рейган вспоминал: «Он подтвердил моё убеждение, что Советами, по крайней мере отчасти, движут чувство незащищённости и подозрения, что мы и наши союзники хотим причинить им зло. Они всё ещё сохраняют противотанковые ловушки и колючую проволоку, показывающие, как близко немцы подобрались к Москве. Он думает, что мне стоит встретиться с Черненко».

Рейган заключил, что ему нужен «более практический» подход к Советскому Союзу. Он написал письмо Черненко на семи страницах. «Я пытался использовать старую актёрскую технику вчувствования: представить мир глазами другого человека и помочь аудитории увидеть его моими глазами, — писал он. — Я сказал, что мне представляется — некоторые люди в Советском Союзе действительно боятся нашей страны».[292] Письмо заканчивалось написанным от руки постскриптумом, где упоминались «советские потери в войнах прошлого». Он добавлял: «Конечно же, эти неописуемые потери, должно быть, влияют на ваше мышление сегодня. Я хотел бы, чтобы вы знали: ни я, ни американский народ не имеем никаких агрессивных намерений по отношению к советскому народу».

Черненко не ответил Рейгану взаимностью и отклонил идею саммита. Весной 1984 года Рейган и Черненко обменялись полудюжиной писем, но безрезультатно. 23 марта, после очередного стратегического совещания по поводу Советского Союза, Рейган заключил: «Я думаю, они ещё какое-то время будут холодны и высокомерны».


***


В Москве, в штаб-квартире КГБ его председатель Владимир Крючков открыл одно из заседаний словами о том, что РЯН — наблюдение за подготовкой к ядерному нападению — всё ещё важнейший приоритет разведывательной работы за рубежом. Крючков объявил, что риск ядерной войны достиг «опасных пропорций», что Пентагон увлечён «фантастической идеей мирового господства» и что Белый дом занимается «психологической подготовкой населения к ядерной войне». Текст речи Крючкова оказался на столе Гордиевского в Лондоне. Там говорилось, что добыть копию секретных военных планов Соединённых Штатов и НАТО — задача первостепенной важности.[293] Ещё одним важнейшим приоритетом для Гордиевского и лондонской резидентуры был мониторинг полевых испытаний крылатых ракет, размещённых на базе ВВС Великобритании в Гринэм-Коммоне. Но, согласно Гордиевскому, у лондонских агентов не было источников, способных дать такую информацию; вместо этого они просто отправляли в Москву заметки из британской прессы.[294]

В начале 1984 года Рейган подписал приказ о начале исследовательских работ в рамках Стратегической оборонной инициативы.[295] Однако советских руководителей в Кремле по-прежнему тревожила угроза, исходящая от «Першингов-2» и крылатых ракет наземного базирования. «Першинги» были быстрее, но крылатых ракет было больше. НАТО планировало разместить 108 ракет «Першинг-2» в Западной Германии и 464 крылатых ракеты в Бельгии, Британии, Западной Германии, Италии и Нидерландах. Это были модифицированные ракеты «Томагавк» морского базирования, около 6 метров в длину, каждая — с одной ядерной боеголовкой. Они могли лететь со скоростью 880 км в час и поразить цель на расстоянии 2200 км. Крылатые ракеты наземного базирования были чудом техники. Они могли лететь на большой высоте над вражеской территорией и маневрировать на расстоянии до 15 метров над землёй; их направляла к цели сложная, чувствительная к изгибам поверхности и способная обходить радары, система наведения. У Советского Союза не было ничего подобного.[296] {В 1983 и 1984 годах соответственно СССР принял на вооружение ракеты РК-55 «Рельеф» и C-10 «Гранат», обладавшие сходными характеристиками. — Прим. ред.}.

Анатолий Черняев, заместитель заведующего Международным отделом ЦК, 4 июня побывал на лекции замначальника генерального штаба маршала Сергея Ахромеева. «Потрясают, — писал Черняев, — ракеты, которые за сотни, тысячи километров сами находят цель, авианосцы, подводные лодки, танки, способные на всё, крылатые ракеты, которые как в мультфильме, идут по каньону и за 2,5 тысячи километров могут поразить цель диаметром в 10 метров. {Речь шла о показанных на занятии американских фильмах. — Прим. ред.}. Фантастическое достижение современной науки. И, конечно, немыслимые расходы».[297]


***


Двадцать восьмого июня Герберт Мейер, вице-председатель Национального совета по разведке, экспертного центра в составе ЦРУ, отправил Кейси докладную записку, озаглавленную «Что нам делать с русскими?» Мейер упомянул о военном психозе предыдущего года и о параличе, постигшем Москву. Он также обратил внимание на серьёзные внутренние затруднения советской системы:

«Десятилетия чрезмерного упора на выпуск военной продукции разрушили гражданскую промышленную и технологическую базу. Точнее, СССР не удались инновации, от которых всё больше зависит современная экономика: робототехника, микроэлектроника, компьютерные коммуникации и системы обработки информации. Но даже если бы советские власти и смогли разработать такие системы, они бы не смогли внедрить их, не утратив политический контроль, от которого зависит само существование коммунистической партии. Ведь сейчас, после того как западные интеллектуалы четыре десятка лет опасались, что технологии неизбежно приведут к появлению тоталитарных обществ по всему миру, оказывается, что технология — персональные компьютеры и т. п. — вывела коммуникации и обработку информации из-под контроля любой централизованной власти. Советский Союз, не желающий и не способный разработать и внедрить подобные новинки — что мы на Западе делаем со столь здоровым энтузиазмом, — теперь мало что способен производить, кроме оружия».[298]

Рейган попытался разыграть гамбит и связаться с Черненко в апреле. Брент Скоукрофт, бывший советник по национальной безопасности президента Форда, поехал в Москву по личным делам и взял с собой письмо Рейгана к Черненко.[299] Однако увидеться с Черненко ему так и не удалось, письмо не было доставлено. «Он уверен, что советская холодность как минимум отчасти объясняется нежеланием помогать мне с переизбранием», — заметил Рейган, поговорив со Скоукрофтом после его возвращения.[300] Скоукрофт заявил журналистам: «Если говорить о политической или психологической атмосфере между двумя державами, то сейчас она плоха как никогда на моей памяти».[301]

Когда 8 мая Советский Союз объявил, что будет бойкотировать грядущие Олимпийские игры в Лос-Анджелесе. Рейган заключил, что Черненко не полностью контролирует ситуацию, а внешней политикой управляет Громыко, настоящий лев среди представителей «старой гвардии».[302] В июне Советский Союз предложил начать переговоры о космическом оружии, но когда Рейган попросил распространить дискуссию и на баллистические ракеты, Черненко отказался. «Они совершенно саботируют дело», — записал Рейган в дневнике. Его, конечно, беспокоила предвыборная кампания, но президент заглядывал и дальше. Раз Америка «возвращалась», то, в его собственном понимании, было время вступить в контакт с СССР. У Рейгана всё ещё не было партнёра в Советском Союзе, его первый срок почти закончился; а паралич советской элиты меж тем зашёл ещё дальше, чем Рейган мог себе представить.[303]

Одиннадцатого августа 1984 года Рейган готовился к субботнему радиовыступлению на «Ранчо дель Сиело» в Калифорнии. Во время подготовки он острил, и подразумевалось, что это разговор неофициальный, не для публикации. Когда в тот день его попросили проверить микрофон, президент сказал: «Мои дорогие американцы, я рад сообщить вам, что подписал документ навсегда объявляющий Россию вне закона. Мы начнём бомбардировку через пять минут». Это замечание быстро просочилось в прессу и попало к заголовки газет по всему миру, укрепив карикатурный образ Рейгана-авантюриста. ТАСС осудило эту фразу как «беспрецедентно враждебную по отношению к СССР и опасную для дела мира». Президент был огорчён. «Проверяя уровень звука, даже не думая, что кто-то ещё, кроме нескольких людей в комнате, это услышит, я шутливо, экспромтом сказал что-то о Советах, — признавался он в дневнике. — Связь же была включена, каналы записали это и, конечно, опубликовали — отсюда и международный инцидент».

Тринадцатого августа, через два дня после оплошности на радио, Шульц за обедом в Лос-Анджелесе в порядке эксперимента предложил, чтобы Рейган пригласил Громыко в Белый дом, когда откроется заседание Генеральной ассамблеи ООН в сентябре. Президент быстро согласился. «Это правильное дело, — сказал Рейган. — Постарайтесь утрясти этот вопрос».[304] Встреча была назначена; это была первая с момента избрания президентом встреча Рейгана с членом Политбюро. Рейган записал в дневник: «У меня есть чувство, что мы ни к чему не придём с сокращением вооружений, пока они с подозрением относятся к нашим мотивам, а мы — к их. Я уверен, нам нужна встреча, чтобы понять, сможем ли мы их убедить, что не вынашиваем никаких коварных замыслов, но что думаем, будто их вынашивают они. Если мы сможем хоть раз внести ясность, может быть, сокращение вооружений не покажется им таким уж невозможным».

Большую часть субботы 22 сентября Рейган потратил на работу над речью, которую должен был произнести в следующий понедельник в ООН. Это было щекотливое дело, признавался он: «Не хочу звучать так, будто стал мягче относиться к России, но не хочу и портить встречу с Громыко ещё до её начала». В речи Рейган не высказал ни слова критики в адрес Советского Союза; «империи зла» будто больше не было. Стоя на трибуне, он наблюдал за Громыко и представителями СССР: те сидели в первом ряду, прямо под микрофонной стойкой. «Я несколько раз пытался встретиться с ними взглядом во время отдельных пунктов, их затрагивающих, — вспоминал он. — Но они смотрели сквозь меня, выражение их лиц не менялось».

Двадцать восьмого сентября Рейган наконец смог поговорить с Громыко с глазу на глаз в Овальном кабинете. Они прочли друг другу нотации. В какой-то момент, вспоминал Громыко, Рейган залез в ящик стола и достал диаграммы о ядерном оружии. Во время перерыва на обед Рейган попросил Громыко задержаться в Овальном кабинете. Они остались вдвоём, без переводчиков, и говорили по-английски. Громыко сказал, что мир восседает на огромной горе ядерного оружия, которую следует уменьшить. «Моя мечта, — отозвался Рейган, — это мир без ядерного оружия».[305]

Рейган провёл своего гостя по длинной колоннаде из Западного крыла в главное здание Белого дома, на торжественный приём. Громыко был изумлён тем, сколько в Белом доме английских напольных часов, и задумался, не коллекционирует ли их Рейган. Небольшой оркестр играл камерную музыку. Рейган представил Громыко свою жену Нэнси. В конце приёма Громыко отвёл Нэнси в сторону и спросил:

— Верит ли ваш муж в мир?

— Конечно.

— Тогда каждый вечер перед сном шепчите ему на ухо: «Мир».

— Так я и буду поступать. Я прошепчу его и вам, — сказала она. А затем, улыбнувшись, привстала на цыпочки, наклонилась к нему и прошептала: «Мир».[306]


***


В конце визита из советского посольства позвонили Дону Обердорферу, дипломатическому корреспонденту «Washington Post», и попросили у него фотографию Рейгана, разговаривающего с Громыко, появившуюся в утренней газете. На ней было видно, как руки Рейгана лежат на плечах Громыко. Фото поспешно передали Громыко перед его отъездом. Громыко впервые побывал в Вашингтоне за сорок пять лет до того; но сентябрьский визит стал его последней поездкой в Белый дом хоть тогда никто этого себе не представлял. Рейган наконец встретился с членом Политбюро, но ему ещё предстояло найти человека, с которым можно вести дела.[307]

Хотя Рейган хотел диалога с советскими лидерами, он параллельно давал одобрение действиям, напрямую бросающим вызов Советскому Союзу. Он согласился на просьбу директора ЦРУ Кейси расширить масштабы войн против советского влияния в странах третьего мира. В 1984 году случился важный поворотный момент, касающийся секретной американской поддержки моджахедов, воевавших с советской армией в Афганистане. Канал помощи со стороны США и Саудовской Аравии, пролегавший через Пакистан, вдруг заработал на полную мощность; по некоторым данным, общий объём помощи в считанные недели вырос в три раза, до сотен миллионов долларов.[308] Параллельно Рейган стремился обеспечить финансирование «контрас» — партизан, противостоявших сандинистскому правительству Никарагуа. Рейган назвал «контрас» «моральным эквивалентом наших отцов-основателей», а сандинистской хунте Никарагуа во главе с Даниелем Ортегой отвёл роль линии фронта в войне с коммунизмом. Но конгресс прекратил помощь «контрас», и в 1984 году деньги стали подходить к концу. Рейган проинструктировал Макфарлейна, своего советника по национальной безопасности: надо держать «контрас» “на плаву.

Летом Макфарлейн заверил президента, что Саудовская Аравия гарантирует перевод 1 млн долларов в месяц на секретный банковский счет для «контрас». Движущей силой войн в Афганистане и Центральной Америке был Кейси. «К концу 1984 года секретная война Кейси против Советского Союза и его представителей в странах третьего мира развернулась вовсю», — вспоминал Гейтс, который тогда был заместителем Кейси.


***


Летом 1984 года операция РЯН, похоже, приказала долго жить. Гордиевский говорил, что беспокойство Москвы по поводу ядерной войны «явно шло на спад».[309] Черненко, судя по всему, не разделял тревоги Андропова в связи с возможным ядерным нападением. Хотя в тот год переговоры о контроле над вооружениями не велись, советские чиновники всё чаще протестовали против «милитаризации космоса».[310] Шульц говорил, что Добрынин поднимал вопрос о космосе на каждой встрече. Эти замечания касались Стратегической оборонной инициативы Рейгана, хотя программа едва начиналась. По некоторым данным, тем летом над программой работало два десятка человек, которых разместили в дряхлом офисном здании в Вашингтоне.[311]

Тем летом Рейгану улыбнулась удача. В 1970-х армия начала работу над ракетами-перехватчиками. В ходе этой программы военные экспериментировали с ракетой, оснащённой инфракрасным устройством самонаведения и компьютером. Первые три испытания оказались неудачными. Во время четвёртого, последнего испытания, 10 июня 1984 года, ракету-перехватчик запустили с острова Мек на атолле Кваджалейн, и, поднявшись на 150 км, она захватила цель — ракету «Минитмен» с пустой боеголовкой. Отчасти это случилось благодаря тому, что носовую часть ракеты специально нагрели, а саму ракету повернули боком, чтобы было проще засечь. {Советские источники утверждали, что на «Минитмене» установили радиомаяк. — Прим. пер.}.

«Минитмен» был уничтожен. Пентагон объявил испытания фантастически успешными. «Теперь мы знаем, что можем засечь их и сбить их», — заявил пресс-секретарь. Обитатели Кремля пришли в замешательство.[312]


***


Один из роликов кампании Рейгана намекал на страх избирателей перед гонкой вооружений. Это была тридцатисекундная рекламная вставка, сценарий которой написала та же команда что и «Снова утро в Америке». Но у этого ролика был более мрачный подтекст. Его задачей было констатировать опасность, но при этом и предположить, что выход существует. В рекламе показан гризли. «В лесу есть медведь, — произносит серьёзно диктор. — Некоторые его сразу замечают. Другие не видят вовсе. Некоторые говорят, что медведь ручной. Другие — что он опасен. Но поскольку никто ничего не знает наверняка, разве не разумно быть столь же сильным, как и сам медведь, — если там, конечно, есть медведь?»[313]

Шестого ноября 1984 года Рейган победил на выборах с самым большим в истории США отрывом при голосовании коллегии выборщиков. Он завоевал 59 % голосов, выиграл в 49 штатах и получил 525 голосов выборщиков по сравнению с 10 у Уолтера Мондейла.

В промежутке между летними каникулами и выборами Шульц и Рейган немало говорили о задачах второго срока, Шульц не был уверен, уловил ли Рейган то, что он хотел сказать, но продолжал читать ему лекции. Он говорил Рейгану, что Советский Союз попал в ловушку неразрешимой борьбы за лидерство между двумя поколениями руководителей, завяз в состоянии экономической стагнации, и что советские власти испытывают к Соединённым Штатам «крайнее недоверие, порой граничащее с паранойей». Как разрешится вопрос о передаче руководства было неясно, говорил Шульц. Но одним из самых перспективных кандидатов казался представитель молодого поколения, человек с широкими взглядами — Михаил Горбачёв.[314]

Часть вторая

Глава 8. «Так дальше жить нельзя»

Через месяц и одну неделю после переизбрания Рейгана Михаил Горбачёв и его жена Раиса выехали из Лондона и, прокатившись по холмистым английским сельхозугодьям, прибыли в Чекерс — официальную загородную резиденцию премьер-министра. Маргарет Тэтчер и её муж Деннис встретили Горбачёвых прямо перед обедом; это было в воскресенье, 16 декабря 1984 года. Взять с собой жену за границу было весьма необычным поступком для советского чиновника — Горбачёву пришлось просить разрешения у Черненко. Тэтчер заметила на Раисе хорошо сшитый костюм в западном стиле, серый в белую полоску («такой я могла бы носить и сама»). У входа их снимали фотографы; Горбачёв встал слева с краю, рядом с женой Раисой, но Тэтчер демонстративно поменяла всех местами, чтобы встать рядом с Горбачёвым. Затем она обменялась с ним рукопожатием.[315]

Больше года Тэтчер искала намёки на то, из кого же будет состоять следующее поколение советских руководителей. Ей было интересно, даст ли суровое прежнее поколение дорогу молодому. Её вера в силу личности была огромной. Тэтчер была уверена, что даже находясь под гнётом диктатуры, подававшей индивидуальную инициативу, можно что-то изменить, как это сделали диссиденты Александр Солженицын, Андрей Сахаров и другие. Тэтчер думала о том, способен ли один человек, находясь на самом верху, изменить советскую систему.

В мемуарах она вспоминала, что была полна решимости «отыскать самого подходящего человека в подрастающем поколении советских лидеров и затем вырастить, и поддержать его». Тогдашний министр иностранных дел Джеффри Хоу говорил, что Тэтчер начала «целенаправленную кампанию по проникновению внутрь системы».[316] Тэтчер помнила, что профессор Арчи Браун сказал ей на встрече в Чекерс: Горбачёв — самый открытый и многообещающий человек в советском руководстве. Она пригласила Брауна вновь приехать на Даунинг-стрит, 10, незадолго до визита Горбачёва — 14 декабря, — чтобы тот проинструктировал её ещё раз.[317]

«Я заметила его, — отзывалась Тэтчер о Горбачёве, — потому что искала кого-то вроде него».


***


В недели, предшествовавшие приезду Горбачёва, Олегу Гордиевскому пришлось напряжённо трудиться. Столько новых требований сыпалось из штаб-квартиры в Москве! Гордиевский понял, что начальство КГБ видит в Горбачёве восходящую звезду и хочет продемонстрировать, что оно на его стороне. «КГБ ставил на него, потому что он был новым человеком, человеком будущего, честным человеком, который станет бороться с коррупцией и всеми прочими негативными чертами советского общества», — вспоминал Гордиевский. Москва буквально бомбардировала лондонскую резидентуру запросами о материалах, которые могли пригодиться во время визита: о контроле над вооружениями, о НАТО, об экономике Запада, об отношениях Британии с Соединёнными Штатами, Китаем и Восточной Европой. Хотя Гордиевский не встречался с Горбачёвым, он отметил возросшую потребность в информации. «Он хотел блистать, знать всё о Великобритании, произвести впечатление, а затем вернуться в Москву и показать всем, что после Черненко он — лучший кандидат», — писал Гордиевский.[318]

Гордиевский не только составлял доклады, но и сливал информацию своим британским кураторам. Их тоже чрезвычайно интересовал Горбачёв. Гордиевский своевременно предупредил британцев о том, что Горбачёв может попросить и что может сказать. В то же время Гордиевский отправлял в Москву материалы, полученные от британцев. Он оказался каналом связи двух сторон в этот критический момент истории; он почти идеально подходил для миссии, за которую взялась Тэтчер. Правда, англичане знали, чем занимается их агент, а советская разведка — нет.


***


Дни визита Горбачёва были, по словам Гордиевского, «безумными»:

«На нас давили, требуя предсказать, какой оборот примут встречи на следующий день, а это, конечно, невозможно было выяснить по обычным каналам. Тогда я пошёл к британцам и срочно попросил о помощи: могут ли они подсказать мне, какие темы может поднять госпожа Тэтчер? Они дали несколько вариантов, из которых я умудрился соорудить как будто полезный меморандум; но встреча на следующий день оказалась куда более плодотворной. Когда я попросил о подсказке насчёт Джеффри Хоу, они показали мне конспект, который министр иностранных дел планировал использовать в беседе с Горбачёвым. Мой английский тогда был ещё слаб, а нервозность и нехватка времени усугубляли моё невежество; пришлось сосредоточиться, чтобы не забыть ни одного пункта… Вернувшись в резидентуру, полный возбуждения в связи со своей маленькой диверсией, я сел за машинку… и написал черновик, который, как предполагалось, был основан на моих обычных источниках и на том, что я вычитал в газетах».

Когда другой человек из КГБ переписал этот текст, превратив в нечто куда более мутное, он сник. Но затем Гордиевский обратился к начальнику, Леониду Никитенко, который npочёл первую версию и отправил её напрямую Горбачёву, не изменяя ни слова.


***


Горбачёв начал разговор с Тэтчер на фуршете в Большом зале. Он дослужился до секретаря по сельскому хозяйству и интересовался фермами, увиденными по дороге из Лондона. На обеденном столике стояли блюда из тихоокеанской камбалы, ростбиф и апельсины, но они едва притронулись к еде. Горбачёв и Тэтчер немедленно начали дискуссию. Горбачёв утверждал, что Советский Союз реформирует свою экономику. Настроенная скептически Тэтчер прочла ему лекцию о свободном предпринимательстве и частной инициативе. Горбачёв сообщил ей, что советская система лучше капитализма, а советские люди живут «в радости». Тэтчер язвительно поинтересовалась: почему тогда столь многим из них отказывают в выезде? Горбачёв ответил, что эти люди работают в сфере национальной безопасности. Тэтчер не поверила.

Когда они поднялись и покинули обеденный зал, Раиса отправилась вместе с Деннисом осмотреть библиотеку Чекерс; там она взяла экземпляр «Левиафана» Гоббса. Малкольм Рифкинд, который сопровождал её в библиотеку, вспоминал, что она рассказывала о своих любимых современных британских романистах, в числе которых были Грэм Грин, Сомерсет Моэм и Ч.П. Сноу.[319]

Горбачёв и Тэтчер отправились в главную гостиную и приступили к делу. Тэтчер вспоминала, что сами его речи ей не показались чем-то примечательным. Но её внимание привлёк открытый стиль общения Горбачёва. «По характеру он был так далёк от советских аппаратчиков с их деревянным чревовещанием, как только это было возможно, — говорила она. — Он смеялся, улыбался, размахивал руками, чтобы подчеркнуть свою мысль, повышал и понижал голос, внимательно следил за ходом разговора и был склонен к острым дебатам». Они говорили несколько часов. Горбачёв не пользовался заранее подготовленными материалами, заглядывая только в маленький блокнот; там были записи от руки зелёными чернилами. «К концу дня, — добавляла она, — я стала понимать, что этот стиль куда ярче демонстрировал его сущность, чем марксистская риторика. Я поняла, что он мне нравится».

Горбачёв хорошо подготовился. Он процитировал известный афоризм лорда Палмерстона о том, что у Британии нет постоянных врагов или союзников, есть лишь постоянные интересы. «Это было замечательно прежде всего благодаря тому, как точно это было сказано — причём сказано этим “не-специалистом” по внешней политике», — говорил Хоу, присутствовавший на той встрече. Он также вспоминал другое высказывание Горбачёва: «Мы вполне способны определить наши общие интересы».[320] Тэтчер привлекла внимание Горбачёва к теме гонки вооружений. Через три недели, после года блуждания в тупике, должен был открыться новый раунд переговоров в Женеве — первый с тех пор, как Советский Союз вышел из переговоров из-за военного психоза 1983 года.

В этот момент Горбачёв извлёк из кармана пиджака и развернул диаграмму размером с газетный лист. На странице было 165 квадратиков, в которых помещались пять тысяч маленьких точек — кроме центрального квадрата, где точка была только одна. Точка в центре обозначала разрушительную силу трёх миллионов тонн бомб, сброшенных союзниками за шесть лет Второй мировой войны, другие точки — силу ядерных арсеналов США и Советского Союза, оценённую в пятнадцать миллиардов тонн.

Диаграмму Горбачёва — несколько бизнесменов, настроенных против ядерного оружия, опубликовали её как рекламу в газете «New York Times» — можно было списать со счетов как агитпроп, как уловку.[321] Но важны были не квадратики и точки на странице, а очевидный энтузиазм человека, который пытался с их помощью что-то доказать. Горбачёв был хорошо информированным, решительным спорщиком.

К этому моменту Горбачёв уже активно участвовал во внутренних дискуссиях на самом высоком уровне по военным и внешнеполитическим вопросам вроде войны в Афганистане, размещения ракет «Пионер», сбитого корейского лайнера и переговоров о стратегических вооружениях. Но за пределами Советского Союза о его взглядах мало что было известно. И он никогда прежде не говорил так открыто о разоружении и внешней политике, как в этот раз в Великобритании. В течение визита он привлекал внимание к опасностям ядерной войны и подчёркивал то, что советские власти напуганы гонкой вооружений в космосе. Он пообещал «радикальное сокращение» ядерных вооружений и подал сигнал, что СССР серьёзно относится к возобновлению переговоров в Женеве. Он уверенно отражал критические выпады по поводу прав человека и войны в Афганистане. По сути, он не говорил об изменении советской политики, и на встрече с Тэтчер он пошёл на всё, чтобы обозначить Черненко как главный источник власти в стране.[322] Но его стиль говорил о многом. Похоже, он был готов к более гибкому подходу, и это радикально контрастировало с жёстким курсом прошлых лет.

Горбачёв чувствовал, что разговор с Тэтчер — это поворотный момент и лично для него.[323] Он в подробностях помнил диаграмму, которую показал в Чекерс, и вспоминал, что он сказал Тэтчер: оружия в одном квадратике этой диаграммы «достаточно, чтобы подорвать основы жизни на Земле. И выходит, что это можно сделать ещё 999 раз — а дальше? Что, миллион раз подорвать? То есть вообще абсурд какой-то. Мы во власти абсурда находились».

«Это уже накопилось… и у меня внутри, — мысль о том, что надо что-то делать, — говорил он об угрозе ядерной войны. — Если одним словом сказать или одним предложением: нужно что-то делать». Но Горбачёв признавал, что тогда ему трудно было представить, что же делать. Даже разворачивая перед Тэтчер лист со всеми этими квадратиками и точками, он не представлял, как сократить ядерные арсеналы.

Диаграмма Горбачёва не произвела на Тэтчер особенного впечатления, но она запомнила, что он презентовал её «с оттенком театральности». Горбачёв также предупредил об опасности «ядерной зимы», которая последует за войной с применением атомных бомб,[324] но, как говорила Тэтчер, она была «не слишком растрогана всем этим». Она ответила прочувствованной лекцией о преимуществах ядерного сдерживания: оружие, как утверждала она, сохранило мир. Это было одним из главных её убеждений. Тэтчер, как вспоминал Горбачёв, была «красноречивой».

Тэтчер понимала также, что Горбачёв может передать ей некое послание для Рейгана. Она внимательно слушала то, что он говорил о СОИ. Сама Тэтчер не слишком верила в мечту Рейгана о ликвидации всего ядерного оружия, но помалкивала. Что «зацепило» её во время беседы в Чекерс, так это настойчивость в голосе Горбачёва. Советский Союз, заключила она, «хотел остановить это любой ценой». Она сказала Горбачёву, что Великобритания ни при каких условиях не разойдётся во мнениях с Соединёнными Штатами. Горбачёв должен был уехать в 4:30 дня, но остался до 5:50. Когда его машина отъезжала, Тэтчер, как она потом вспоминала, «надеялась, что разговаривала со следующим советским лидером».


***


Официально Горбачёв прибыл в Лондон как глава делегации Верховного Совета, но и принимали его, и сам он выступал с большим размахом. Он очаровал своих хозяев и приковал к себе внимание британцев. Телевидение никогда не относилось мягко к советским руководителям, но Горбачёв буквально купался во внимании СМИ. «Взошла красная звезда», — отозвалась газета «Daily Mail» о Раисе. Горбачёвы задержались в огромном читальном зале Британского музея, чтобы осмотреть место, где Карл Маркс сочинял «Капитал», прогулялись по Вестминстерскому аббатству, где увидели могилы средневековых королей и мемориалы национальным поэтам, и с интересом разглядывали витражи и архитектуру.

В понедельник Тэтчер давала интервью ВВС. Отвечая на первый же вопрос, она заявила:

— Мне нравится мистер Горбачёв. Мы можем иметь с ним дело.[325]


***


Визит Горбачёва прервало известие о внезапной смерти министра обороны Дмитрия Устинова. Горбачёв вылетел на родину. Без Устинова мог возникнуть новый вакуум власти. Черненко был так болен, что даже не смог прийти на похороны Устинова, и в Кремле Горбачёва ждала ещё большая неопределённость. «Руководство страны было в плачевной ситуации», — вспоминал он.

Тэтчер побывала в резиденции Рейгана Кемп-Дэвиде 22 декабря 1984 года. Готовясь к её визиту, президент положил в карман семь карточек с основными тезисами разговора. На второй карточке значилось: «Как понимаю, Горбачёв произвёл впечатление» и ещё: «Каковы ваши впечатления?»[326] Тэтчер рассказала об обеде в Чекерс: права человека, экономика, контроль над вооружениями. По словам Тэтчер, Горбачёв был более обаятельным, открытым к дискуссии и дебатам, чем его предшественники. Она подробно описала критику Горбачёва в адрес Стратегической оборонной инициативы. В ответ Рейган принялся в подробностях описывать свою мечту как технологический проект и моральный императив, не забыв упомянуть о цели — ликвидации всего ядерного оружия. Впервые Тэтчер слышала, как Рейган говорит об этом прямо, и позднее она признавалась, что это её «ужаснуло». Но она внимательно слушала.

Она также передала Рейгану слова Горбачёва: «Попросите своего друга… не торопиться с космическим оружием».[327]

Чтобы понять восхождение Михаила Горбачёва, которому в следующие несколько лет предстояло вместе с Рейганом изменить весь мир, нам следует вначале вернуться на полстолетия назад — к потрясениям, будоражившим его народ и его страну: сталинский террор и невообразимые потери во Второй мировой войне, страдания, оттепели, победы и стагнация послевоенных лет. Всё это напрямую затрагивало и самого Горбачёва. В его юности можно обнаружить первые намёки на то, что потом он станет катализатором грандиозных перемен. Горбачёв — дитя советской системы. Он вовсе не был радикалом. Но одна линия прослеживается чётко: Горбачёв видел, как реальность расходится с иллюзией, придуманной партией и её руководством. В то время как он поднимался по партийной лестнице, у него росло понимание огромной пропасти между лозунгами и жизнью людей. Раиса тоже чётко видела глубину этой пропасти и поддерживала в своём муже решимость изменить положение.

Сомнения Горбачёва росли постепенно, и многие годы он скрывал их. После неудачи он всегда пытался исправить систему, но он никогда не думал, что её нужно разрушить до основания. К тому моменту, когда он стал руководителем страны, он окончательно увидел, насколько отвратительна реальность, но имел весьма слабое представление о том, как её можно изменить. Главное, что он умел — это маневрировать. Он попытался спасти систему, дав волю открытости и политическому плюрализму, надеясь, что эти силы вылечат недуги страны. Это не получилось.

Те успехи, которых Горбачёв добился в деле окончания холодной войны — он затормозил разогнавшийся, по его словам, локомотив гонки ядерных вооружений, не стал препятствовать революциям в Европе, положил конец конфронтации с США в странах третьего мира, — не были его целью с самого начала. Все эти события проистекали из его желания добиться радикальных перемен у себя на родине, которое, в свою очередь, объяснялось его жизненным опытом (он был сыном крестьянина, в юности стал свидетелем ужасной войны, учился в университете во время оттепели, служил партийным чиновником в годы стагнации), и, что важнее всего, из его собственных размышлений о том, что именно пошло не так.

Горбачёв не ставил перед собой цель спасти мир — он хотел спасти собственную страну. Её в итоге он не сохранил, зато, возможно, спас мир.


***


Михаил Сергеевич Горбачёв родился 2 марта 1931 года в селе Привольное, в плодородном Ставропольском крае на юге России. {Тогда — Северо-Кавказский край. — Прим. пер.}.

Его родители, Сергей и Мария, были крестьянами; жизнь на селе практически не менялась столетиями. Из детства Горбачёв запомнил «саманные хаты, земляной пол, никаких кроватей». Люди спали около печи — там было теплее.[328] В детстве Горбачёв часто жил с дедом и бабкой со стороны матери и был их любимцем. Дома они держали не только труды Маркса, Энгельса и Ленина, но и православную икону. Дед Пантелей запомнился Горбачёву как человек терпимый и весьма уважаемый в деревне. В то время Горбачёв был единственным сыном в семье, его брат родился уже после войны, когда Михаилу было семнадцать. Похоже, у него было счастливое детство. «Для меня была вольница полная, — вспоминал он о бабушке и дедушке. — Чувствовал я себя у них главным».

Вскоре страна погрузилась в пучину страданий. В 1933 году, когда Горбачёву было всего два года, Ставрополье поразил голод. Сталин начал коллективизацию сельского хозяйства. Это был жестокий процесс: крестьян принуждали работать в колхозах, а тех, кто жил лучше других, называли «кулаками» и репрессировали.

От трети до половины жителей Привольного умерли от голода. «Умирали целыми семьями, и долго ещё, до самой войны, сиротливо стояли в селе полуразрушенные, оставшиеся без хозяев хаты», — вспоминал Горбачёв. Сталинские чистки 1930-х унесли миллионы крестьянских жизней.

Репрессии коснулись и семьи Горбачёва. Его дед с отцовской стороны, Андрей, сопротивлялся коллективизации и пытался выжить самостоятельно. Весной 1934 года Андрея арестовали и обвинили в невыполнении плана по урожаю, который правительство устанавливало для крестьян-единоличников. «Но семян не было, и план выполнять оказалось нечем», — рассказал Горбачёв об этих абсурдных обвинениях. Андрея объявили саботажником и отправили в лагеря на два года, но выпустили его раньше, в 1935 году. После возвращения он стал председателем колхоза.

Через два года был арестован и дед Пантелей. Обвинения были столь же абсурдны: он якобы состоял в контрреволюционной организации и саботировал работу колхоза. Арест стал «первым потрясением для меня… Его увезли ночью», — вспоминал Горбачёв. С дедом плохо обращались, но зимой 1938 года его неожиданно отпустили, и он вернулся в Привольное. Сидя за грубым деревенским столом, он рассказал семье о том, как его пытали и избивали. По словам Пантелея, Сталин не знал о злодеяниях секретной полиции; дед не винил режим в своих бедах. Пантелей больше никогда не говорил об этом. Горбачёву тогда было только семь, но позже он говорил, что эти события произвели на него глубокое впечатление. Он хранил тайну о мытарствах деда и смог заговорить о ней открыто только полвека спустя.

К концу 1930-х оба деда были дома, и село, казалось, было на подъёме. Семьи устраивали в лесу воскресные пикники. В одно из воскресений, 22 июня 1941 года, пришли страшные новости. Германия напала на Советский Союз.

Отец Михаила Горбачёва вскоре отправился на фронт. Он купил своему десятилетнему сыну мороженое и балалайку на память. Женщины, дети и старики плакали, когда солдаты уходили. Следующей зимой сильный снегопад надолго отрезал Привольное от остального мира. Радио не было, а газеты привозили редко. Горбачёв вспоминал, что он «перешагнул через детство сразу во взрослую жизнь». Летом 1942 года село на четыре с половиной месяца оккупировали немцы. Война опустошила село: у крестьян не было ни семян, ни машин, ни скота. Зимой-весной 1944 года на село обрушился голод. Семья была спасена, когда мать Горбачёва, которой тогда было тридцать три, отправилась в город и обменяла последнее имущество его отца — две пары сапог и костюм — на трёхпудовый мешок кукурузы.

Летом 1944 года семья получила письмо с фронта. В нём были семейные фотографии и сообщение о том, что Сергей Горбачёв погиб в бою в Карпатах. «Три дня плач стоял в семье», — вспоминал Горбачёв. Затем пришло ещё одно письмо — от самого отца: он оказался жив. Оба письма были датированы 27 августа 1944 года. Сергей действительно был жив. Потом он рассказал сыну, что попал в засаду, и солдаты из его взвода нашли его вещмешок. Он пропал и числился погибшим; тогда армия и отправила семье первое письмо. Только через несколько дней выяснилось, что он жив, но серьёзно ранен. По словам Сергея, такая путаница была типичной в хаосе фронтовых лет. «Я это запомнил на всю жизнь», — писал потом Горбачёв.

В начале весны 1943 года Горбачёв вместе с другими детьми бродил по окрестностям, и они добрались до дальней лесополосы где-то между Привольным и соседним селом:

«Там мы наткнулись на останки красноармейцев, принявших здесь последний свой бой летом 1942 года. Описать это невозможно: истлевшие и изглоданные тела, черепа в стальных проржавевших касках, из прогнивших гимнастёрок — выбеленные кости рук, сжимающие винтовки. Тут же ручной пулемёт, гранаты, кучи стреляных гильз. Так лежали они, непогребённые в грязной жиже окопов и воронок, взирая на нас чёрными зияющими дырами глазниц… Мы окаменели. Вернулись домой потрясённые».

Когда война закончилась, Горбачёву было четырнадцать лет.

«Наше поколение — поколение детей войны, — говорил он. — Она опалила нас, наложила свой отпечаток и на наши характеры, на всё наше мировосприятие».

После войны Горбачёв каждое лето работал в поле «по двадцать часов в сутки до полного изнеможения». В школе он учился хорошо, посещал драмкружок и спортивную секцию. У него были отличные отметки по русской литературе, тригонометрии, истории Советского Союза, советской Конституции, астрономии. Он окончил школу в 1950 году с серебряной медалью.[329] А за все долгие летние дни, проведённые в поле, он получил награду — Орден Трудового Красного знамени. Такой орден был редкостью у школьников. Это наверняка помогло Горбачёву поступить на юридический факультет самого престижного в стране вуза — МГУ.[330]

Горбачёв приехал в столицу в сентябре 1950 года, когда ему было девятнадцать. Первые несколько месяцев крестьянский парень чувствовал себя не в своей тарелке в оживлённом мегаполисе. Студенты-первокурсники жили в общежитии, по 22 человека в комнате; чай в столовой стоил несколько копеек, а хлеб на столах был бесплатным.

Горбачёв вступил в компартию в 1952 году. Тогда быть коммунистом одновременно означало быть сталинистом. Первые два года в университете совпали с кампанией по борьбе с космополитизмом, нацеленной против еврейских учёных и писателей. Она и открыла глаза Горбачёву. Он вспоминал, что однажды на его друга-еврея набросилась кричащая толпа; сначала его дразнили, а затем вышвырнули из трамвая: «Я был потрясён».

Горбачёв, по его словам, был увлечён советской идеологией, как и многие, принадлежавшие к его поколению. «Коммунистическая идеология тогда была очень привлекательна для молодёжи, — вспоминал он. — Солдаты возвращались с фронта, и многие из них были молоды, их переполняла гордость победы». Молодое поколение надеялось, что война, голод и «Большой терpop» ушли в прошлое; они верили, что строят новое общество — общество социальной справедливости и народовластия.[331]

Сталин был частью этой веры. Сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)» подавался студентам как «эталон научной мысли», — вспоминал Горбачёв.[332] Студенты «принимали многие излагаемые тезисы за должное, будучи искренне убеждёнными в их истинности». Горбачёв был комсомольским лидером. Ещё в школе он написал экзаменационное сочинение, название которого было позаимствовано из песни: «Сталин — наша слава боевая».

Но Горбачёв, помимо этого, был упрям и дважды вызвал переполох, мягко критикуя университетское руководство. Однажды он написал анонимную записку лектору, который дословно и монотонно зачитывал студентам труды Сталина. Это было неуважением к студентам, считал Горбачёв, ведь они уже прочли книгу. Записка спровоцировала расследование, и в итоге Горбачёв признался, что написал её, но никаких последствий это не вызвало.

Когда Сталин умер, Горбачёв вышел на улицу вместе с оплакивающими его толпами. Он «глубоко и искренне переживал» смерть Сталина. Но спустя несколько лет он увидел Сталина в другом свете. 25 февраля 1956 года на XX съезде Хрущёв произнёс свой знаменитый закрытый доклад, осуждающий культ личности Сталина, насилие и репрессии. Только после этой речи, вспоминал Горбачёв, «я начал понимать внутреннюю связь между тем, что случилось в нашей стране, и тем, что случилось с моей семьёй». Дед Пантелей говорил: Сталин не знал о том, что его пытали. Но возможно, именно Сталин нёс ответственность за страдания его семьи: «Документ, содержащий разоблачения Хрущёва, какое-то время циркулировал внутри партии, а затем его отозвали. Но мне удалось заполучить его. Я был потрясён, сбит с толку и растерян. Там не было анализа, только факты, убийственные факты. Многие из нас просто не могли поверить, что такое может быть правдой. Мне было проще. Моя семья сама была в числе жертв репрессий 1930-х».[333] Позже Горбачёв часто называл речь Хрущёва «храброй». Этот шаг не был полным разрывом с прошлым, но всё-таки это был разрыв. Он снова чувствовал, как рушатся его иллюзии. Горбачёв видел в этом повод надеяться на лучшее, но он также понимал, что многие люди, особенно представители старшего поколения, были настроены скептически. Самому Горбачёву тоже не всё было ясно. Как всё, во что верили, могло оказаться неправдой?

Во время учёбы в университете Горбачёв познакомился со студенткой философского факультета Раисой Титаренко и женился на ней. Москва стала более открыта новым идеям. Они часто приходили из литературы. В 1954 году был опубликован роман «Оттепель» Ильи Оренбурга; это название стало нарицательным для целой эпохи. В университете Горбачёв познакомился с молодым студентом из Чехии Зденеком Млынаржем, и тот стал его лучшим другом студенческих лет; в своей комнате в общежитии они до поздней ночи вели дебаты. Университетский опыт открывал Горбачёву глаза на мир. Но в то же время, по его словам, «для меня и других в моём поколении вопрос об изменении системы… не возникал».


***


Окончив университет летом 1955 года, Горбачёв вернулся в Ставрополь, где обнаружил новые признаки расхождения официальной риторики с действительностью. Многие тоже видели это, но ничего не предпринимали; Горбачёва отличала способность изумляться этому. В университетские годы он возвращался в Ставрополь на лето и работал в местной прокуратуре, но был шокирован наглым поведением аппаратчиков.[334] В письме Раисе того времени он назвал их «отвратительными». Он также писал: «Особенно — быт районной верхушки. Условности, субординация, предопределённость всякого исхода, чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника — ничего выдающегося, кроме живота».

Горбачёв решил продолжать свою карьеру в комсомоле в качестве заместителя завотделом агитации и пропаганды. Это была ступень типичной карьеры конформиста. Горбачёв отдался работе; он оттачивал ораторские навыки и часто ездил по региону, призывая молодёжь поверить в партию и вступить в неё.[335] Во время этой работы он лицом к лицу сталкивался с повседневным унынием, особенно заметным в застойных сельских уголках. В ходе одной поездки он попал на самую удалённую скотоводческую ферму в регионе. Пробравшись сквозь густую грязь, Горбачёв оказался в деревне с почерневшими заборами и старыми домами у реки Горькая балка. Он был потрясён бедностью и запустением: «Я стоял на пригорке и думал: что же это такое, разве можно так жить?» Взгляды Горбачёва формировались и под влиянием его волевой жены Раисы, которая в те годы писала диссертацию о быте крестьянства. Возможно, она повидала даже больше таких заброшенных деревень, чем он. Раиса, обутая в высокие сапоги, ездила на мотоциклах и в телегах, собирая материалы для своего исследования.[336]


***


Горбачёв делал карьеру: сначала в городской партийной организации Ставрополя, а затем на посту руководителя партии в этом регионе. В эти годы — в 1960-е и 1970-е — он продолжал чувствовать несоответствие между тем, как люди живут, и пустыми лозунгами и заявлениями. Тяжёлая рука государства душила личную инициативу. Воровство, подхалимство, некомпетентность и неудовлетворённость были заметны повсюду. Центральное планирование было назойливым, но удручающе неэффективным. Как-то он побывал в одном из ставропольских колхозов. Там собрали «великолепныи урожай зерна и кормовых». Горбачёв остался доволен, но спросил у председателя: «Откуда трубы?» Тот улыбнулся. Он проложил трубы для орошения самовольно, и Горбачёв понял, что успехи колхоза не имеют никакого отношения к социализму.[337]

Важно помнить, что даже казавшиеся дерзкими перемены в советской централизованной экономике на деле были чрезвычайно скромными — например, хозрасчёт. Бросить системе вызов было просто невозможно; даже мелкие эксперименты, направленные на развитие личной инициативы, подавлялись. В таком мире жил и работал Горбачёв. Московские бюрократы, занимавшиеся планированием, спускали по вертикали приказы сделать то или это. Но на фермах и в городах эти приказы часто не имели смысла. Требования Центра игнорировали, статистику подделывали, бюджеты проедали без какого-либо результата. С 1970 по 1978 год Горбачёв был первым секретарём обкома КПСС — высшим региональным партийным руководителем — в Ставрополье, регионе, протянувшемся между Чёрным и Каспийским морями, где находятся самые плодородные в России земли. Горбачёв был, по сути, губернатором, но имел куда больше власти, чем американские губернаторы. Региональные партийные начальники были важнейшим властным блоком в советской системе, от них зависело, как будут выполнены решения Москвы. Горбачёв стал членом элиты советского общества. Он имел право на привилегии — хороший дом, еду, транспорт — и был полноправным членом Центрального комитета. В годы Брежнева первый секретарь партии был «князем в своих владениях», — писал Роберт Кайзер в газете «Washington Post».[338] Но Горбачёв был скорее популистом. По некоторым данным, он часто шёл на работу пешком, прислушиваясь к тому, что говорят люди на улицах. Он регулярно бывал в театре. Он подталкивал местную прессу к тому, чтобы меньше руководствоваться партийной идеологией.[339] Горбачёв был инноватором — настолько прагматичным, насколько позволяли консервативные нравы того времени.[340] В 1978 году Горбачёв написал длинную докладную записку о проблемах сельского хозяйства, призвав дать больше независимости предприятиям и объединениям в решении ключевых производственных и денежных вопросов. Но нет свидетельств тому, что эти идеи действительно где-то укоренились, да и Горбачёв точно не был радикалом. Он вместе с другими партийными начальниками расточал похвалы выпущенным в 1978 году военным мемуарам Брежнева «Малая земля» (на самом деле их написал другой автор {По данным историка Роя Медведева, это был коллектив журналистов и провинциальных писателей. — Прим. пер.}), которые были неприкрытым самовосхвалением. Слова государства и партии утратили смысл, но и Горбачёв, и остальные партийцы были обязаны повторять их.

Будучи региональным руководителем партии, Горбачёв осознавал, что у советской системы есть куда более серьёзные проблемы, чем неэффективность, воровство и дурное планирование. Куда более серьёзным дефектом было неприятие новых идей. Горбачёв негодовал, что «связан по рукам и ногам указаниями из центра».[341] Он заключил, что «в действительности страной управляла иерархия вассалов и феодальных князей». Размышляя об этом много лет спустя, он говорил уже начистоту: «Это была кастовая система, основанная на взаимных гарантиях».

Внешний мир также предоставлял Горбачёву свежие свидетельства контраста между действительностью и партийным видением ситуации. В 1967 году Млынарж, друг Горбачёва, приехал к нему в Ставрополь и предупредил, что Чехословакия «стоит на пороге больших потрясений». В течение следующего года Млынарж стал крупной фигурой в либеральном движении Чехословакии, которым руководил Александр Дубчек; плодами этого движения стали «Пражская весна» и попытки создать «социализм с человеческим лицом». 20–21 августа 1968 года советские войска и войска стран Варшавского договора раздавили этот рывок к демократии. Горбачёв признавал, что будучи партийным чиновником, он поддержал вторжение 1968 года. Но через год, во время визита в Прагу, он увидел совсем другую реальность. Он не встречался тогда с Млынаржем, но осознал, что люди искренне верят в либерализацию и ненавидят советское руководство в Москве. Хотя КГБ утверждал, что дело во внешнем вмешательстве, Горбачёв увидел, что импульс шёл изнутри. Когда он побывал на фабрике в Брно, рабочие отказались даже разговаривать с ним. «Это было потрясением для меня, — говорил Горбачёв. — Этот визит перевернул все мои представления». В Братиславе он увидел стены, сверху донизу покрытые антисоветскими лозунгами. «С того момента я стал больше и больше размышлять о том, что происходит в нашей стране, и я приходил к неутешительному выводу: что-то не так…» Но он держал эти мысли при себе, делясь ими только с Раисой.[342]

В 1970-х Горбачёв несколько раз съездил на Запад, в том числе в Италию, Францию, Бельгию и ФРГ. То, что он увидел в этих относительно преуспевающих демократиях, разительно отличалось от того, что рассказывали советские пропагандистские книги, фильмы и радиопередачи: «Люди там живут в лучших условиях, более обеспечены. Почему мы живём хуже других развитых стран? Этот вопрос неотступно стоял передо мной».


***


Кисловодск из-за своих минеральных источников был одним из любимых мест отдыха советской элиты. Председатель КГБ Юрий Андропов, страдавший болезнью почек, часто ездил туда на служебную дачу. В августе 1978 года он и Горбачёв проводили отпуск на водах. Андропов обратил внимание на Горбачёва, в котором видел потенциального будущего руководителя страны. Они поднимались в горы и проводили там много часов, сидя у костра и готовя шашлык под усыпанным звёздами небом. Андропов, человек с широкими интересами, часто беседовал с Горбачёвым о государственных делах; они вместе слушали записи Высоцкого и Визбора, перебиравших гитарные струны и певших о повседневных человеческих проблемах. Наверное, удивительная это была сцена: два партийных руководителя наслаждаются музыкой бардов, чьи произведения в основном распространялись неофициально. Андропов, глава советской тайной полиции с 1967 года, стал одним из учителей и наставников Горбачёва.

Горбачёва избрали секретарём ЦК и назначили руководить сельским хозяйством.[343] Он, полный энтузиазма, отправился на встречу с Брежневым, чтобы обсудить агропромышленную политику. Но 49-летний Горбачёв нашёл руководителя страны (тогда ему был 71) сидящим совершенно безжизненно в своём кабинете. «Он не только не поддерживал разговор, но, казалось, не реагировал вообще ни на мои слова, ни на меня», — вспоминал Горбачёв.

Будучи членом советской правящей элиты, Горбачёв вскоре обнаружил, что в последние годы правления Брежнева такие сцены были частыми. Некоторые заседания Политбюро продолжались всего 15–20 минут, чтобы председательствующий не устал: «Это было грустное зрелище». В стране начались серьёзные экономические проблемы: нефтяной бум конца 1970-х подошёл к концу, к тому же СССР увяз в афганской войне, начатой брежневской кликой. Надежды 1970-х на разрядку испарились, а напряжённость между Советским Союзом и США росла. Продукты питания становились предметом дефицита. Когда Горбачёв стал секретарём, случилось четыре неурожайных года подряд, и Советскому Союзу приходилось покупать много зерна за границей.[344]

С ноября 1978 года, когда Горбачёв приехал в Москву и вплоть до начала 1980-х в стране кипела борьба за власть между «старой гвардией», оплотом партийной и военной власти, и реформаторами — в основном учёными со свежими идеями, не имевшими политической поддержки. Когда Брежнев умер, Андропов продвинул группу сравнительно молодых чиновников, в том числе Михаила Горбачёва и Николая Рыжкова, директора завода из Свердловска. Горбачёв, теперь отвечавший за экономическую политику всей страны, стал обращаться за идеями к учёным-реформаторам. Теперь их, по крайней мере, было кому прикрыть: Горбачёв прислушивался к ним.[345]

Андропов — верный своему чекистскому прошлому — пытался улучшить положение в стране полицейскими методами; например, он приказал арестовывать людей, замеченных на улицах в рабочее время, как лентяев и прогульщиков. Горбачёв сказал ему, что это сомнительная практика, что люди смеются над ней, но Андропов не слушал. Он отмахнулся от Горбачёва: «Поживёшь с моё — поймёшь».

Их сближало понимание бедственного положения страны. Горбачёв позднее вспоминал, что Андропов собирался искоренить болезни брежневской эпохи, в том числе протекционизм, коррумпированность, моральную распущенность, бюрократизм, бесхозяйственность и расхлябанность. Но, как отмечал историк Роберт Инглиш, в «косной, милитаризованной системе партийного государства» было чрезвычайно сложно что-то изменить, особенно «учитывая силу сторонников консервативного курса».[346] В итоге у Андропова просто закончилось время. Горбачёв потом писал, что Андропов и не мог бы реализовать крутые меры: после КГБ он был не способен выступить против остальных. «Он принадлежал к числу людей, которые не могли вырваться за пределы старых идей и ценностей», — говорил Горбачёв.

Горбачёву выпало стать движущей силой перемен, и его время было уже не за горами. Поворотный момент наступил в мае 1983 года, когда Горбачёв на семь дней отправился во главе парламентской делегации в Канаду. Советский посол Александр Яковлев увидел в этом возможность показать Горбачёву, как устроена жизнь на Западе, и поведать о собственных глубоких сомнениях насчёт пути, по которому шёл СССР. В Альберте Горбачёв был восхищен дискуссией с состоятельным фермером, которому принадлежало 2000 гектаров земли. Горбачёв быстро разговорился с ним и выяснил, что стадо этого фермера давало в год 4700 килограммов молока на корову. Советские коровы давали в среднем по 2258 кг.[347]

У фермера было два дома, автомобили и алюминиевые зернохранилища: он рассказал Горбачёву, что упорно трудится весь год, не тратя времени на отпуск. Канада представлялась Горбачёву процветающей альтернативой терпящему крах советскому сельскому хозяйству.

О важнейшем событии поездки, впрочем, публика не узнала: оно произошло вечером 19 мая на ферме канадского министра сельского хозяйства Юджина Уилана в Онтарио. Уилан пригласил Горбачёва на ужин, но сам задержался. Его жена Элизабет поприветствовала советских гостей, долго ехавших по ухабистой грязной дороге. В ожидании Уилана Горбачёв и Яковлев решили прогуляться вдвоём по фруктовому саду. В начале 1970-х Яковлев руководил в ЦК пропагандой, а после того как он написал для газеты статью с радикальными идеями, он был отправлен в дипломатическую «ссылку» в Канаду. Он был реформатором, и крах политики разрядки и стагнация СССР в поздние брежневские годы подогревали его энтузиазм. Яковлев, которому тогда было пятьдесят девять, был возмущён чрезмерной милитаризацией советского общества. Он был уверен, что рынок может принести пользу социализму. И главное, вспоминал он позднее, его «религией» стала свобода. На прогулке в саду всё это выплеснулось:

«У нас было много времени, поэтому мы совершили долгую прогулку по ферме министра; нас обоих как будто что-то переполняло, и, как это бывает, мы просто отпустили вожжи. Я почему-то по какой-то причине отбросил всю осторожность и начал рассказывать ему о том, что считал полной глупостью в области внешней политики — о размещении в Европе ракет РСД-10, о многом другом. И он поступил так же. Мы были совершенно откровенны. Он прямо говорил о внутренних проблемах России. Он говорил, что в этих условиях, в условиях диктатуры и отсутствия свободы, страна просто погибнет. И в тот момент, во время нашей трёхчасовой беседы, наши головы будто столкнулись, и мы излили друг другу душу».[348]

Через две недели Яковлева попросили вернуться в Москву и возглавить престижный «Институт мировой экономики и международных отношений РАН», где он стал одним из пионеров нового мышления. {В настоящее время — «Национальный исследовательский институт мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН». — Прим. ред.}.


***


Когда страну возглавил Черненко, Кремль поразил тяжёлый паралич. Созывать заседания Политбюро стало затруднительно: за пятнадцать или двадцать минут до начала звонил телефон, и Горбачёву сообщали, что Черненко настолько болен, что не приедет; не мог бы Горбачёв председательствовать? Времени на подготовку было мало, и Горбачёв чувствовал себя неловко перед другими — пожилыми — членами Политбюро. К концу 1984 года Черненко «вышел из строя окончательно», — вспоминал Горбачёв. У страны фактически не было руководителя, подозрения и распри в элите усугублялись. Консерваторы перешли в наступление на либеральные аналитические центры, угрожая некоторым из них чистками, чтобы заставить замолчать.[349]

Мрачные чувства, которые испытывал Горбачёв, усилились после декабрьской беседы с Эдуардом Шеварднадзе, которая заставила обоих пересмотреть свои взгляды. Шеварднадзе был первым секретарем партии Грузинской ССР. Шеварднадзе, как и Горбачёв, чётко осознавал проблемы страны. Они встретились в пустынном, заброшенном парке у мыса Пицунда на Чёрном море. Гуляя по дорожкам, они говорили, не оставляя ничего за скобками. «Всё прогнило, — сказал Шеварднадзе — Это нужно изменить».[350]

Зима выдалась ужасной. Лигачёв вспоминал, что из-за сильных снегопадов и морозов промышленность в стране была на грани развала. Пятьдесят четыре крупных электростанции могли прекратить работать, потому что 22000 вагонов с углём встали, а их груз замёрз.[351]

В начале декабря 1984 года Горбачёв готовился выступить с критической речью на партконференции по идеологии. Советская элита была подавлена, и Горбачёв хотел выдвинуть столь необходимые новые идеи. На доработку речи он потратил несколько месяцев; ему помогал Яковлев. Делегаты уже прибыли в Москву. В 16 часов Горбачёву позвонил больной Черненко. Услышав о неких новых идеях Горбачёва, он стал настаивать, чтобы конференцию отложили, например, потому что она, мол, ещё не подготовлена. Горбачёв был возмущён: делегаты уже приехали! «Ну ладно, — руководитель страны пошёл на попятную. — Проводите, но не делайте из конференции большого шума». Однако на самом деле речь Горбачёва 10 декабря намекала на кардинальные перемены: он говорил о перестройке.

Двадцать четвёртого февраля 1985 года Черненко появился на телевидении во время голосования. Камеры показали, как он берёт бюллетень, голосует, принимает цветы у какого-то поклонника, пожимает руки. Он поднял руку ко лбу и произнёс: «Хорошо». Конец трансляции. Анатолий Черняев, заместитель заведующего Международным отделом ЦК, смотрел на это с отвращением. «Он полумёртв. Это мумия», — записал Черняев в дневнике. Через два дня Черненко снова показали по телевизору. В этот раз он выглядел ещё бледнее и держался за кресло, когда чиновник избиркома подавал ему документ. Дышал он с присвистом. «Это было ужасное зрелище», — записал Черняев.[352] Единственным чиновником, присутствовавшим на обеих трансляциях, был 70-летний Виктор Гришин, первый секретарь московского горкома и представитель «старой гвардии» в составе Политбюро. Он специально стоял поближе к Черненко, похоже, обозначая свои претензии на власть. Но эти действия быстро возымели обратный эффект. Вид больного Черненко стал напоминанием, что пришло время перемен — если, конечно, кому-то ещё требовалось такое напоминание.

Вечером в воскресенье 10 марта Горбачёву позвонил кремлёвский врач Евгений Чазов: в 7:20 Черненко умер от сердечной недостаточности и осложнений, вызванных эмфиземой. Горбачёв, которого уже один раз обошли в процессе передачи власти после Андропова, не стал терять время. Заседание Политбюро в Кремле назначили на 11 часов вечера. Три члена с правом голоса, в том числе двое давних сторонников Брежнева, были за границей и не успели вернуться.

Примерно за двадцать минут до заседания Горбачёв встретился с министром иностранных дел из «старой гвардии» Громыко в Ореховой комнате: там члены Политбюро с правом решающего голоса часто собирались перед формальными обсуждениями. Громыко играл ключевую роль в принятии решения по кандидатуре следующего генерального секретаря. Ранее Громыко передал Горбачёву, что поддержит его в борьбе за руководство страной в обмен на то, что ему позволят уйти с поста министра иностранных дел и получить синекуру — пост председателя Верховного Совета. Предложение было передано через сына Громыко, Анатолия, и горбачёвского советника-реформатора, Яковлева.[353]

Встретившись в Ореховой комнате, Горбачёв и Громыко подтвердили ранее достигнутое взаимопонимание.

— Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный, — сказал Горбачёв.

— Я думаю, всё ясно, — ответил Громыко.

Когда все они собрались, Горбачёв проинформировал Политбюро о смерти Черненко. Обычно человек, которому поручали возглавить похоронную комиссию, становился следующим генеральным секретарём. Встал вопрос о похоронной комиссии. В комнате на миг возникло замешательство: сделает ли Гришин попытку?

Он отказался возглавить комиссию.

— А почему медлим с председателем? — спросил Гришин, теперь уже у членов Политбюро. — Всё ясно. Давайте Михаила Сергеевича.

«Старая гвардия» осталась не у дел. Горбачёв стал главой комиссии, а на следующий день должен был стать новым генеральным секретарем. Почему именно Гришин не вступил в борьбу, неизвестно; возможно, он понял, что шансов у нет и что Громыко поддержит Горбачёва.

Горбачёв был лучом света в тёмном царстве. Пятерым из десяти членов Политбюро, голосовавшим в тот вечер, было больше семидесяти, троим — больше шестидесяти и только двоим больше пятидесяти. Горбачёву было 54 года, на пять лет меньше чем младшему из остальных руководителей. А средний возраст членов Политбюро составлял 67 лет.[354] Всю ночь они в спешке планировали передачу власти, в том числе заседание Политбюро и затем пленум ЦК 11 марта, который должен был подтвердить этот выбор.

Горбачёв вернулся домой в четыре часа утра. Тогда он жил на большой даче в Подмосковье. Раиса ждала его. Опасаясь прослушивания КГБ, они вышли в сад, как выходили почти каждый день до того. Они гуляли по дорожкам долго, до зари. Весна ещё не наступила, вокруг лежал снег. Раиса вспоминала, что воздух казался тяжёлым. Они говорили о случившемся и о его последствиях. Горбачёв говорил ей, что все эти годы в Москве он испытывал разочарование, не будучи способен добиться того, что хотел, всё время натыкаясь на стену. Чтобы действительно что-то сделать, он должен был принять этот пост.

— Так дальше жить нельзя, — заявил он.


***


На заседании на следующий день Громыко обеспечил Горбачёву прочную поддержку; он говорил не так, как было принято в подобных случаях, — не по бумажке. «Скажу прямо, — начал Громыко. — Горбачёв — это абсолютно правильный выбор». Он обладает «неукротимой творческой энергией, прилагая огромные усилия к тому, чтобы сделать как можно больше и сделать это лучше». Горбачёв ставит «интересы партии, интересы общества, интересы народа» выше собственных. Горбачёв привнесёт опыт работы в регионах и в центре, и он руководил политбюро, когда Черненко был болен. Всё это требовало знаний и выдержки. «Мы не совершим ошибки, выбрав его», — сказал Громыко.[355]

Георгий Шахназаров, работавший с Андроповым и позднее ставший советником Горбачёва, считал, что восхождение Горбачёва не было предопределено. У него не было безупречной биографии, при которой выбор его кандидатуры был бы естественным, и Политбюро могло бы выбрать кого-то другого, к примеру, Гришина, — чтобы барахтаться дальше. Но Шахназарову казалось, что был один фактор, который нельзя было игнорировать: «Людям отчаянно надоело участвовать в позорном фарсе… Лицезреть вождей с трясущимися головами и выцветшими глазами. Думать, что этим жалким полупаралитикам доверены судьбы страны и половины мира».[356]

Глава 9. «Год шпиона»

Одиннадцатого марта 1985 года в четыре часа утра Рейгана разбудили новостью о том, что умер Черненко. Он спросил Нэнси: «Как я могу добиться чего-то от русских, если они так часто умирают?» Первые шестьдесят лет советской истории страной руководили: Ленин, Сталин, Хрущёв и Брежнев. Теперь у СССР был третий руководитель за три года. Вероятно, тогда ещё никто всерьёз не думал, что Горбачёв станет революционером. Но, как бы то ни было, Рейган не заметил первых сигналов. Его подвели твёрдый антикоммунизм и представления о советской системе; мешала и нехватка надёжных разведданных. Для Соединённых Штатов Кремль оставался вещью в себе. Рейган и многие в его окружении даже представить себе не могли руководителя СССР, проводящего радикальные реформы сверху. Шульц, как и Тэтчер, возлагал на Горбачёва надежды, но окружение Рейгана раздирали разногласия, и там не могли прийти к консенсусу о том, можно ли с этим человеком иметь дело.

Один из сторонников жёсткого курса, Роберт Гейгс, который был тогда заместителем директора ЦРУ по разведке, полагал, что Горбачёв — это головорез в хорошо сшитом костюме. Он подозревал, что за этим фасадом кроются неприятности, и не хотел попасть впросак. В феврале 1985 года, за несколько недель до того, как Горбачёв пришёл к власти, Гейтс написал одному из ведущих экспертов ЦРУ по СССР записку. «Мне не слишком нравится то, как мы пишем о Горбачёве, — заметил Гейтс. — Мы упускаем из виду, насколько жёстким и ловким человеком надо быть, чтобы попасть на его нынешнее место. Это вам не какой-нибудь Гэри Харт {Бывший сенатор, демократ, намеревавшийся баллотироваться в президенты, но снявший свою кандидатуру. — Прим. пер.} и уж тем более не Ли Якокка. {Бывший президент «Ford Motor» и председатель правления «Chrysler», один из самых известных и талантливых американских менеджеров. — Прим. пер.}. Мы должны дать политикам более чёткое представление о том, с каким человеком им, может быть, придётся столкнуться». По словам Гейтса, он считал Горбачёва наследником Андропова, бывшего председателя КГБ, и Суслова, ортодоксального руководителя, отвечавшего за идеологию. Поэтому-то, писал Гейтс, Горбачёв «едва ли был воплощением всего самого милого и светлого. Эти двое были в числе самых крепких орешков в последние годы. Они бы не взяли хлюпика под своё крыло».[357]

Рейган счёл эти соображения весьма убедительными. Предположение Гейтса было основано на том, что многие годы советскую систему рассматривали как монолит — мол, все её руководители одинаковы и система не способна к изменениям. Рейган встретился с Артуром Хартманом, послом США в Москве. «Он подтвердил мои подозрения, что Горбачёв будет не менее жёстким, чем другие их лидеры, — вспоминал Рейган. — Не будь он закоренелым идеологом, Политбюро бы никогда его не выбрало».[358]

Но Рейган был способен придерживаться разных взглядов одновременно. Он всё ещё мечтал о ликвидации ядерного оружия, несмотря на то, что подозрительно относился к новому руководителю СССР. В одном из первых писем к Горбачёву он назвал ликвидацию ядерных вооружений «нашей общей целью».[359] Рейган также прислушивался к Шульцу, который призывал его опираться на «тихую» дипломатию в отношениях с новым советским руководителем. Как вспоминал Рейган, это означало «необходимость сближаться с Советами, но делать это тет-а-тет — не на бумаге».[360]

Рейган занимал пост президента уже пять лет, но среди тех, кто работал с ним, постоянно возникали конфликты. Много страстей вызвала история в Восточной Германии. 24 марта советский часовой запаниковал и убил американского майора Артура Николсона-младшего, который оказался в закрытой зоне. {Николсон был офицером военной разведки США и, будучи членом военной миссии связи, инспектировал советские танковые войска. Часовой застрелил американца, когда тот фотографировал парк военной техники, том числе новые танки Т-80. — Прим. пер.}. Как и в случае с корейским авиалайнером, неуклюжая советская реакция на инцидент всё только усугубила. Выстрел «следовало назвать убийством», записал в дневнике Рейган.[361]

Двадцать седьмого апреля на завтраке в Белом доме ведущие члены рейгановского кабинета спорили о том, можно ли позволить министру торговли посетить Москву с экономической миссией. Кейси и Вайнбергер были против. Шульц хотел взаимодействия с Москвой, и он думал, что Рейган тоже этого хочет. «Странная была сцена, — вспоминал Шульц. — Вот президент, который рвётся сотрудничать с Советами. А министр обороны и директор разведки устремлены в противоположном направлении».[362] Шульц, уставший от этих споров, сказал Рейгану, что летом хочет уйти в отставку. Рейган уговорил его этого не делать, сказав, что нуждается в Шульце для работы с Советским Союзом.[363] Рейган решил одобрить торговую миссию, но отправил резкое личное письмо Горбачёву.[364]

Примерно 45 % аналитических ресурсов ЦРУ было брошено на СССР.[365] Но при всём внимании, которое уделялось оружию и исследовательским программам, управление не очень понимало, что за человек теперь оказался в Кремле. «Наши знания о Кремле были слабыми, — позднее вспоминал Шульц, — и ЦРУ, как я обнаружил, обычно ошибалось по этой части».[366] Гейтс признавался, что ЦРУ едва ли располагало конфиденциальной информацией. «Мы были бесстыдно жадны до подробностей», которые могли сообщить британцы и канадцы, встречавшиеся с Горбачёвым, и другие, кто его знал, вспоминал Гейтс. Эти источники описывали Горбачёва как более открытого, чем прежние советские руководители, но становившегося «несгибаемым», когда возникали разногласия. Горбачёв был «инновационным, энергичным коммунистом, а не революционером», заключил Гейтс. Первая аналитическая записка о Горбачёве, составленная ЦРУ, называлась «Горбачёв: новая метла». Документ отправили Рейгану 27 июня. По мнению аналитиков ЦРУ, Горбачёв делал ставку на кампанию по борьбе с коррупцией и неэффективностью, но «не на радикальные реформы». В докладе говорилось: Горбачёв уже продемонстрировал, что он — «самый решительный и активный советский лидер со времён Хрущёва».[367] Однако Кейси, отправляя Рейгану доклад, приложил к нему куда более скептическую пояснительную записку. Он утверждал, что Горбачёв и люди из его окружения — «не реформаторы и не сторонники либерализации ни во внутренней, ни во внешней политике».[368]

Ошибиться сильнее было невозможно.


***


Настроения обитателей Кремля менялись. Горбачёв потребовал переписать программу партии. «Чтобы было не пропагандистское оформление уже вложенного в уста Брежнева и Черненко о совершенствовании всего и вся, — написал Горбачёв на документе, — а предложены действительно радикальные преобразования».[369] И это было только начало. Анатолий Черняев, заместитель заведующего международным отделом ЦК, получивший эту записку, был изумлён: «Неужели на самом деле так?! Настолько хорошо, что не верится даже».

Двенадцатого марта, на следующий день после того, как Горбачёв стал генеральным секретарем, он получил важный меморандум от Александра Яковлева — реформатора, говорившего с Горбачёвым о переоценке ценностей в канадском саду. Меморандум назывался просто: «О Рейгане».[370] Текст Яковлева и по интонации, и по сути резко отличался от советской риторики прошлых лет. Анализ личности и политики Рейгана, проведённый Яковлевым, при всём своём несовершенстве был прагматичным, а не идеологизированным. Яковлев описывал Рейгана как человека, который стремится перехватить инициативу в международных делах и войти в историю в качестве президента-миротворца. Он писал, что Рейган выполнил свои обещания по модернизации американской армии и «по сути, дал военному бизнесу всё что обещал». Это отражало более ранние превратные представления Яковлева и Горбачёва о влиянии военной промышленности на политику США. Но Яковлев не стал изображать Рейгана безрассудным ковбоем. Он писал, что Рейган стремится укрепить свои позиции, сталкиваясь с различными силами. Рейган пригласил Горбачёва на саммит, и, как говорил Яковлев Горбачёву, «…с точки зрения Рейгана, его предложение обдуманно, точно рассчитано и не содержит никакого политического риска». Саммиты сверхдержав не проводились уже шесть лет. Яковлев советовал Горбачёву поехать на саммит, но без спешки. Нужно показать Рейгану, писал он, что мир не обязательно крутится всякий раз, как тот нажимает кнопку.

Вот когда Рейгану пригодилось бы свежее и более глубокое понимание того, как мыслит Горбачёв и каким жизненным опытом он обладает. Если бы он увидел записки Горбачёва о радикальной экономической реформе, если бы прочитал меморандум Яковлева, он, возможно, понял бы, что в окружении Горбачёва были люди, мыслящие по-новому. Соединённые Штаты располагали поразительно точными спутниками для сбора технической информации о советских ракетах, но им недоставало данных о новом руководителе страны, которые можно было получить только из первых рук. Рейгану было бы полезно узнать, что Горбачёв прожил жизнь, полную сомнений насчёт разрыва между обществом и партийно-государственной системой. Рейган был бы восхищён замечательными словами, сказанными Горбачёвым своей жене: «Так дальне жить нельзя». Рейган был бы изумлён, узнав о нежелании Горбачёва применять силу и о его убеждённости в том, что разгром новой «Пражской весны» не должен повториться.[371] Но Рейган ничего этого не знал. Соединённым Штатам так и не удалось завербовать шпиона, который предоставлял бы им информацию о высшем политическом руководстве СССР.[372] И как раз тогда, когда США пригодились бы надёжные агентурные данные о новом хозяине Кремля, на ЦРУ обрушились катастрофы.


***


Шестнадцатого апреля 1985 года усатый человек в очках с толстыми линзами сидел в баре вашингтонского отеля «Мэйфлауэр» и ждал встречи с советским дипломатом. Это был Олдрич Эймс, 44-летний сотрудник контрразведки ЦРУ, который должен был выявлять советских шпионов, работающих в США, и присматривать за ними. Эймс часто встречался с советскими чиновниками в ресторанах в центре города, вёл с ними беседы о контроле над вооружениями и отношениях СССР и США. Это было частью его работы — охоты на шпионов. ЦРУ разрешало Эймсу поддерживать такие контакты при условии, что он будет о них докладывать.

В этот раз Эймс ждал Сергея Чувакина, специалиста по контролю над вооружениями, но тот так и не появился. Эймс прошагал два квартала к пышно декорированному советскому посольству на 16-й улице и вошёл в здание. ФБР вело постоянное наблюдение за посольством, о чём Эймс знал. Но он, возможно, предполагал, что это не вызовет подозрений, так как было известно, что он встречается с советскими чиновниками по работе. Оказавшись внутри, Эймс зашёл в приёмную и спросил Чувакина. Одновременно он протянул дежурному конверт.

Конверт был адресован резиденту КГБ Станиславу Андросову, самому высокопоставленному сотруднику КГБ в посольстве. Напрямую Эймс этого не сказал, но жестами показал дежурному, что хочет передать конверт шефу КГБ. Вскоре Появился Чувакин. Он извинился, что не смог прийти в отель, и Эймс покинул здание.[373]

Эймс был охотником за шпионами, но в конверте было его предложение самому стать советским шпионом. В записке он рассказал о двух-трёх случаях, когда советские граждане обращались в ЦРУ и предлагали свои услуги. Они были двойными агентами. Он решил, что выдав их, продемонстрирует: ему есть что предложить, и он сможет стать для КГБ своим человеком в ЦРУ. Он приложил страницу из телефонного справочника ЦРУ, где значился главным офицером контрразведки по СССР и Восточной Европе. Для КГБ это могло бы стать золотой жилой: человек на такой должности должен был знать имена всех агентов ЦРУ в Советском Союзе. Эймс попросил 50000 долларов и больше ничего не сказал.[374]

Несколько недель спустя Чувакин позвонил Эймсу и назначил встречу. 15 мая Эймс вошёл в советское посольство и спросил Чувакина, но вместо этого его отвели в звукоизолированное помещение. Там офицер КГБ отдал ему записку, где говорилось, что они согласны заплатить 50000.


***


На следующий день, 16 мая, шифровальщик зашёл в кабинет Олега Гордиевского в Лондоне и вручил ему телеграмму из Центра.

Гордиевский многое сделал, чтобы помочь Западу: он раскрыл паранойю Андропова по поводу ядерной войны, выразившуюся в операции РЯН, и вымостил путь для успешного визита Горбачёва в Великобританию. В апреле Гордиевский пошёл на повышение, став шефом резидентуры КГБ в Лондоне, и на этой позиции он мог бы сделать для Запада ещё больше. Но сообщение из Москвы, вспоминал он потом, было для него как «удар молнии». Телеграмма содержала требование немедленно вернуться в Москву, чтобы «подтвердить назначение резидентом» и встретиться с начальством КГБ. Странно — ведь он уже сделал это несколько месяцев назад.[375] Напуганный Гордиевский обратился к британским кураторам и рассказал обо всём. Те отреагировали спокойно, посоветовав ему ехать.

На всякий случай Гордиевский отрепетировал план побега, разработанный британцами. Семью он оставил в Лондоне.

Семнадцатого мая Эймс встретился в вашингтонском ресторане с Чувакиным, который вручил ему 50000 долларов наличными, стодолларовыми купюрами.

Гордиевский прибыл в Москву 19 мая и встревожился ещё больше. На паспортном контроле пограничник тщательно и долго просматривал его документы, кому-то позвонил и изучил какие-то бумаги, прежде чем пропустить его. Когда он добрался до своей квартиры, оказалось, что она заперта на третий замок, ключ от которого он давно потерял. Квартиру обыскивали.


***


Поздно вечером в воскресенье 20 мая Джон Уокер остановил свой фургон в лесистой местности в округе Монтгомери, штат Мэриленд, выбросил на обочину пустую банку из-под газировки «7-Up» и поехал дальше. В другой точке он оставил коричневый бумажный пакет. Уокер около десяти лет возглавлял советскую шпионскую сеть на флоте. Среди партнёров Уокера был Джерри Уитворт, служивший на корабле «Энтерпрайз» и укравший засекреченные записи переговоров о маневрах в Тихом океане в 1983 году. Уокер не знал, что ФБР, проведя расследование, вплотную подобралось к нему. Когда он уехал, агент ФБР подобрал банку «7-Up»: это был условный знак русским, что Уокер что-то им оставил и хочет получить взамен деньги. Затем американцы нашли коричневый бумажный пакет: на дне оказалась упаковка толщиной в дюйм, обёрнутая белым полиэтиленовым мешком для мусора, уголки которого были аккуратно подвёрнуты и заклеены. Внутри находились 129 секретных документов, украденных с авианосца «Нимиц», а также письмо, адресованное «Дорогому другу»; это был зашифрованный отчёт о деятельности других членов шпионской сети, в том числе Уитворта.

Уокер ожидал платы и был озадачен: связной её не оставил. Советский агент, имевший при себе деньги, находился поблизости и искал жестянку от «7-Up»; не найдя её, он ушёл с деньгами. Поздним вечером Уокер вернулся в лес и, вероятно, увидел, что пакет исчез. Получили ли его русские? Где деньги? Было поздно, так что он поехал в ближайший городок Роквилл и поселился в гостинице «Рамада-Инн». В 3:30 утра его разбудил администратор, сказавший, что кто-то врезался в его фургон на парковке, и попросивший спуститься в холл и взять с собой страховку. Это была засада. У лифта Уокера арестовали.


***


Двадцать восьмого мая Гордиевский был в Москве. Борясь с усталостью, он принял таблетки, которые дали ему в Лондоне. Его вызвали из штаб-квартиры на встречу с контрразведчиками из КГБ; те хотели поговорить о возможном вмешательстве врага в работу КГБ в Лондоне. Гордиевского отвезли на дачу в нескольких километрах от Москвы, где его ждали агенты, Они пообедали, и официант принёс всем коньяка. Гордиевский выпил и потерял сознание: ему подсыпали наркотик. Очнувшись, он понял, что произошло: его допрашивали в состоянии беспамятства. Он был «подавлен больше, чем когда-либо прежде. Я всё думал: “они знают”, “мне конец”. Как они это выяснили, я не представлял. Но не было ни малейшего сомнения: они знали, что я британский агент».

Было неясно, что и откуда знал КГБ. Гордиевский не понимал, как его предали. В мемуарах он вспоминал, что во время допроса под воздействием наркотика не дал никаких оснований заподозрить его в предательстве и упорно отрицал, что работает на британцев. Гордиевский не знал, были ли у них доказательства, но какой-то информацией те, кто вёл допрос, явно владели. «Гончие КГБ взяли мой след», — решил Гордиевский.

Одним из самых ценных источников ЦРУ в советском ВПК был Адольф Толкачев, тихий, сутулый человек пятидесяти с лишним лет. Он был старшим научным сотрудником российской военной программы аэрокосмических исследований в одном из московских институтов {НИИ радиостроения. — Прим. пер.} и участвовал в разработке радаров, систем противовоздушной обороны и новых истребителей. ЦРУ присвоило ему кодовое имя GTVANQUISH. Толкачев тайно почитал Америку хотя никогда не выезжал из России. В течение семи лет Толкачев предоставил ЦРУ огромное количество сведений о военных исследованиях и разработках, в том числе планы следующего поколения советских истребителей. Эта информация помогла США сэкономить миллиарды и позволила построить самолёты, способные победить в противостоянии с СССР.

В апреле 1984 года Толкачев, встретившись со своим куратором в Москве, передал ему схемы советской радарной системы, 96 кадров плёнки с фотографиями секретных документов и 39 страниц заметок от руки. Иногда он фотографировал документы в туалете своего института. В октябре 1984 года Толкачев передал куратору две миниатюрных камеры, где было девяносто кадров с документами, и двадцать две страницы письменных заметок.[376] Для встреч с американцами Толкачев выработал специальную систему: он подавал сигнал, открывая одну из форточек в своей квартире с 12:15 до 12:30 ночи. Квартира находилась на девятом этаже высотки, где жили представители советской конструкторской элиты.[377] Это здание находилось на той же улице, что и американское посольство, так что офицеры ЦРУ могли проверить, открыто ли окно, просто прогуливаясь мимо.

Пятого июня 1985 года форточка была открыта. Но когда офицер ЦРУ подошёл ближе, он почувствовал тревогу: наблюдение было пристальным; для агентов в Москве это часто представляло проблему: за ними постоянно следили. Следующее свидание было намечено на 13 июня. Окно снова было открыто. Сотрудник резидентуры ЦРУ не заметил наблюдения — только женщину, которая громко говорила в трубку в телефонной кабинке. По информации ветерана ЦРУ Милтона Вердена, у агента с собой были два полиэтиленовых пакета для покупок.

В одном лежали 125000 рублей мелкими купюрами (эквивалент 150000 долларов), а также пять новых миниатюрных камер с плёнкой, спрятанных в брелоке для ключей. Во втором были книги, а в них были спрятаны сообщения о секретах, которые ЦРУ желало заполучить, и инструкции по связи с агентами.[378]

Ровно в 9:40 вечера, когда должна была начаться встреча, на офицера ЦРУ налетело больше десятка сотрудников КГБ в военном камуфляже, прятавшихся в стоявших неподалёку автобусах. Агента Пола Стомбауха-младшего («Скипа») отвезли на Лубянку, где располагались громадная тюрьма и штаб-квартира КГБ. Там, прямо перед ним, открыли и опустошили пакеты, которые он собирался отдать Толкачеву; всё это записывалось на видеокамеру. В записке, лежавшей в пакете, Толкачева благодарили за «очень важную письменную информацию», которую он предоставил ранее, но добавляли, что из-за плохого освещения некоторые фотографии оказались испорченными. В записке также говорилось о том, что ЦРУ может сделать для Толкачева новый пропуск — подделать его, как «мы это сделали в 1980 году». Это был провал.

Толкачев уже был арестован. Впоследствии его казнили.


***


В тот же день, когда агенты КГБ схватили Стомбауха, советский отдел ЦРУ постиг ещё один сокрушительный удар. Эймс приехал в небольшой ресторан «Чэдвикс» в Джорджтауне. Эймс упаковал в своём служебном кабинете в Лэнгли два-три килограмма засекреченных сообщений и беспрепятственно вынес их из штаб-квартиры. Он принёс документы в ресторан в полиэтиленовом пакете. Там Эймса встретил Чувакин из советского посольства. В пакете находилась крупнейшая партия секретных документов, какую КГБ когда-либо получал за одну встречу. Эймс выдал больше десятка источников высшего звена, делившихся с ЦРУ и ФБР информацией о советских делах. Среди них были Гордиевский и Толкачев. Если прежде КГБ их только подозревал, то теперь у Советов появились доказательства.

Спустя два дня Гордиевский, всё ещё полный страха и неуверенности, отправился в санаторий КГБ в Подмосковье. Ему велели ждать там, пока КГБ решит его судьбу. Семья Гордиевского направлялась на летние каникулы в Азербайджан. Гордиевский решил бежать. Он вернулся в свою московскую квартиру и достал с полки английский роман: кусочек целлофана, спрятанный за переплётом книги, содержал инструкции на случай побега.

Гордиевскому следовало подать британцам сигнал, что у него есть сообщение, а затем, проходя мимо, столкнуться с британским агентом. Гордиевский в панике подал сигнал. Затем он пошёл на полную туристов Красную площадь. Он зашёл в туалет неподалёку от мавзолея Ленина, плотно закрыл дверь и составил записку для англичан:

«Нахожусь под серьёзным подозрением. Попал в большие неприятности. Нужен вывоз как можно скорее. Остерегайтесь радиоактивной пыли и автомобильных аварий».

Последняя фраза относилась к распространённым в КГБ методам слежки и устранения людей. Но Гордиевский не смог отдать записку — он не встретил агента.

На следующей встрече он должен был искать кого-то, выглядевшего как британец и жующего что-нибудь: это был бы сигнал, что агент заметил Гордиевского. После двадцати четырёх минут ожидания на условленном месте на углу улицы Гордиевский заметил человека британской наружности с тёмно-зелёным пакетом из «Harrods»; тот ел шоколадку «Марс»: «Я заглянул ему в глаза, мысленно крича: “Да, это я! Мне срочно нужна помощь!”»

Затем Гордиевский сел в ленинградский поезд, а из Ленинграда на автобусе добрался почти до границы с Финляндией. Тэтчер одобрила дерзкий план, позволяющий вытащить его из Советского Союза. Гордиевский утверждал впоследствии, что британские агенты подобрали его в лесу недалеко от границы и вывезли в багажнике. Когда они проезжали через пограничный пункт, Гордиевский сжался от страха, но советские пограничники не стали открывать багажник. Как он вспоминал, когда они прибыли в Финляндию и крышка багажника наконец поднялась, «я увидел голубое небо, белые облака и сосны… Я перехитрил весь могущественный КГБ! Я сбежал! Я был в безопасности! Я был свободен!»[379]

Но какое-то время британцы держали новости об этой победе в тайне.


***


Первого августа в Риме 49-летний Виталий Юрченко, офицер КГБ, недавно назначенный замначальника отдела, курировавшего деятельность советских разведчиков в США и Канаде, вышел прогуляться и не вернулся. Он позвонил в американское посольство, сказал, что хочет перебежать в Соединённые Штаты, и через несколько дней был доставлен на базу ВВС «Эндрюс» в Мэриленде, неподалёку от Вашингтона. Юрченко проработал в контрразведке КГБ пять лет.

Для встречи Юрченко в аэропорту ЦРУ отправило несколько человек, в том числе ведущего специалиста по советской контрразведке Эймса. Однако Эймс прибыл на базу «Эндрюс» с опозданием и вёл себя странно. Увидев Юрченко в толпе сотрудников ФБР и ЦРУ, Эймс подошёл прямо к нему и поздоровался: «Полковник Юрченко, я приветствую вас в Соединённых Штатах от имени президента Соединённых Штатов». Берден считает, что Эймс поступил так из опасения, что Юрченко уже известно о его работе на КГБ. Затем перебежчика повезли для допроса в дом в Оуктоне, на севере Виргинии, и Эймс сел в машину вместе с ним.[380]

Эти беседы были, как мы понимаем сегодня, одной из самых диковинных историй холодной войны. Эймс буквально только что передал КГБ самую большую кучу секретов за всю историю ЦРУ. Но тем не менее он сидел напротив одного иа важнейших перебежчиков, предложившего выдать США секреты КГБ, и опрашивал его. Подробности, выложенные Юрченко, Эймс затем передал обратно в КГБ; ЦРУ не имело представления об этом.

Юрченко сообщил две ошеломительных новости. Первая заключалась в том, что бывший стажёр ЦРУ продавал секреты русским. Юрченко сказал, что знал этого человека как «Роберта», а также что «Роберт» должен был отправиться в Москву, но не поехал. ЦРУ как громом поразило. Это описание подходило только к обиженному стажёру Эдварду Ли Говарду, которого уволили в 1983 году.[381] Затем разорвалась другая бомба. КГБ, как вспомнил Юрченко, собрал богатый урожай секретов благодаря пришедшему в советское посольство в 1980 году работнику Агентства национальной безопасности, отвечавшего за глобальную электронную прослушку. Этого информатора Юрченко знал как «мистера Лонга». Он передал Советскому Союзу информацию об операции ЦРУ по прослушиванию подводных коммуникаций в Охотском море. Это была операция «Ivy Bells», которую СССР пресёк в 1981 году. (Аналогичная операция, проведённая в Баренцевом море, осталась незамеченной.) ФБР объявило охоту на «мистера Лонга» и четыре месяца спустя арестовало Рональда Пелтона, специалиста АНБ по связи, который продал СССР секретные данные за 35000 долларов.

Директор ЦРУ Кейси был в большом восторге от перебежчика Юрченко. «Кейси был как ребёнок, которому досталась новая игрушка, — вспоминал Гейтс. — Он не только требовал практически ежедневных докладов о происходящем на допросах, он также постоянно бахвалился этим великим подвигом ЦРУ. Он встречался с Юрченко, обедал с ним и никак не мог наиграться».[382]


***


Первого октября 1985 года Роберт Хансен, аналитик ФБР по советской разведке, опустил письмо в почтовый ящик в округе Принс-Джордж в окрестностях Вашингтона. Хансен был сотрудником нью-йоркского отделения ФБР, но в тот день работал в столице. На письме стоял домашний адрес оперативника КГБ Виктора Дегтяря, который жил в Александрии, штат Виргиния. Тот получил письмо 4 октября. Внутри был другой конверт, на котором Хансен сделал пометку: «Не вскрывать. Отдайте этот конверт в запечатанном виде Виктору Черкашину». Дегтярь передал письмо Черкашину, второму по значимости сотруднику КГБ в Вашингтоне, который тогда уже курировал Эймса.

Открыв конверт, Черкашин прочитал:

«Уважаемый г-н Черкашин!

Скоро я отправлю коробку с документами г-ну Дегтярю. Они определённо относятся к самым важным и засекреченным проектам разведки США. Всё это оригиналы, чтобы проще было проверить их подлинность. Пожалуйста, имейте в виду в целях нашего долгосрочного сотрудничества, что число людей с таким набором допусков ограничено. В совокупности эти документы укажут на меня. Я рассчитываю, что офицер с вашим опытом отнесётся к ним соответственно. Уверен, этого достаточно, чтобы оправдать выплату мне 100000 долларов. Я должен предупредить вас об угрозе моей безопасности, о которой вы можете не знать. Ваша служба недавно потерпела несколько неудач. Я предупреждаю, что г-н Борис Юшин (линия пр, Вашингтон), г-н Сергей Моторин (линия пр, Вашингтон) и г-н Валерий Мартынов (линия x, Вашингтон) завербованы нашими специальными службами».[383] {По данным Гордиевского, «линия пр» в КГБ занималась политической разведкой. — Прим. пер.}.

Далее Хансен описал секретную методику сбора разведданных, используемую США. Он сообщил русским, что будет на связи. Подпись свою он не поставил. 15 октября Дегтярь получил от Хансена посылку с множеством секретных документов. На следующее утро офицеры ФБР увидели, как Дегтярь заносит в советское посольство большой чёрный холщовый мешок, с которым его раньше не видели. Примерно через десять дней Дегтярь получил ещё одно письмо от агента, которого КГБ называл «Б»; конверт был отправлен из Нью-Йорка. В письме предлагалось воспользоваться тайником под мостиком в Ноттоуэй-Парк в северной Виргинии, неподалёку от места, где Хансен жил прежде. В субботу 2 ноября сотрудники КГБ оставили под мостом 50000 долларов.[384]


***


ЦРУ перевезло Юрченко в новое, более просторное убежище в лесу у озера около Фредериксберга. Но Юрченко разочаровывался всё сильнее. В прессу просочились слухи о его побеге, хотя он просил ЦРУ хранить это в тайне. А его надежды на воссоединение с русской женщиной, которую он знал за много лет до того, оказались разбиты.[385] Когда в августе Юрченко стал перебежчиком, он думал, что у него рак желудка, но анализы, проведённые в США, показали, что это не так. 2 ноября, будучи в ресторане «Аu Pied de Cochon» в Джорджтауне, Юрченко просто ушёл от своего неопытного куратора из ЦРУ. Когда агент понял, что произошло, ЦРУ и ФБР бросились искать Юрченко по всему Джорджтауну. Они не нашли его. В понедельник 3 ноября он появился в советском посольстве и провёл там странную пресс-конференцию, заявив, что в Риме его похитили, накачали наркотиками и насильно увезли в США. «Подозрительно всё это», — записал Рейган в дневнике 4 ноября.

Юрченко сел на самолёт в Москву 6 ноября. Его побег и возвращение долгое время были одной из загадок холодной воины. Не мог ли КГБ намеренно подсадить его американцам? Но с какой целью? Или он просто был разочарован тем как к нему относятся в ЦРУ? Правда неизвестна до сих пор.

На борту самолёта, который вёз Юрченко домой, был и агент КГБ Валерий Мартынов, работавший в советском посольстве офицер «Линии X», которая занималась промышленным шпионажем. К этому моменту и Эймс, и Хансен указали на Мартынова как на перевербованного агента. В Москве Мартынова арестовали, а после казнили.


***


Операции американской разведки в Советском Союзе проваливались одна за другой, но ЦРУ даже не представляло, какой удар был нанесён ему в 1985 году. Эймс и Хансен только начинали шпионскую деятельность. Позднейшие расследования показали, насколько серьёзно пострадали американские операции в Москве. Гейтс говорил, что Говард был «самым громким провалом контрразведки ЦРУ в тот момент» и что «многие наши операции были скомпрометированы и пресечены КГБ либо свёрнуты нами». По оценкам аналитиков ЦРУ, девять агентов, которых Эймс предал 13 июня, было казнено. Комитет по разведке сената позднее выяснил, что сорвалось более двадцати операций. Джон Дойч, директор ЦРУ, сообщил конгрессу, что признания Эймса не только привели к гибели агентов, но и «чрезвычайно осложнили понимание того, что происходило в Советском Союзе в критический момент его истории».

«Год шпиона», как прозвали потом 1985 год, ослепил американскую разведку именно в тот момент, когда Горбачёв пришёл к власти. У Рейгана просто не было источников, позволяющих узнать о происходящем за кремлёвскими стенами. В итоге агенты перемен оказались могущественнее агентов разведки. И благодаря этим силам — знаниям Горбачёва о том, что необходимо его стране, бремени гонки вооружений и желаний Рейгана ликвидировать ядерное оружие — приближалась революция.

Глава 10. Щиты и мечи

Весной 1985 года, в первые дни пребывания на новом посту, Горбачёв лихорадочно работал. Владимир Медведев, начальник службы безопасности Кремля со времён Брежнева, изумлённо наблюдал за ним. «После многих лет болезней и полусонного состояния Брежнева, — вспоминал он, — вдруг — вулкан энергии». Горбачёв работал до часа или двух ночи и вставал в семь утра. В 9:15 он ехал в Кремль в своём лимузине «ЗИЛ». Горбачёв сидел на заднем сиденье, опускал стеклянную перегородку, отделявшую его от водителя и Медведева, делал заметки и звонил с двух телефонов, установленных в машине. «За это короткое время ему удавалось поговорить с тремя-четырьмя людьми, — вспоминал Медведев. — Пока поднимался от подъезда в кабинет, на ходу кому-то что-то поручает, советует, сообщает — ни секунды передышки. По пути он давал конкретные советы военным, гражданским — с кем поговорить, что сказать, на что обратить внимание, на чём настаивать, что игнорировать. Он говорил короткими, точными фразами».[386]

От Горбачёва стагнирующему советскому обществу передалась волна возбуждения. Люди привыкли к цветистым, но пустым официальным заявлениям, они покорно вешали на стены портреты генсеков, конформизм душил дискуссии. Стиль Горбачёва оказался освежающе прямым.[387] Он часто говорил слишком много, проявлял нерешительность в важных вопросах и медленно расставался с прежними установками. Но подлинной движущей силой его начинаний было желание реанимировать общество. Он верил, что открытая дискуссия необходима для сохранения социализма. Он не боялся услышать то, что люди хотели сказать. Он верил в ленинские идеалы, считал, что люди, руководившие страной после Ленина, сбились с пути, и хотел вернуть СССР на верную дорогу. Было бы проще вернуться к прежним привычкам, идти по истоптанным тропинкам, но Горбачёв этого не сделал.

В эти первые месяцы он съездил в Ленинград и там поговорил с большой, шумной толпой на улице. Это было необычайно: советский лидер, ведущий спонтанные разговоры с людьми.

— Я слушаю вас, — обратился он к ним. — Что вы хотите сказать?

— Продолжайте, как начали! — выкрикнул кто-то в ответ.

— Будьте ближе к людям, и мы вас не подведём, — послышался женский голос.

Горбачёв, плотно стиснутый толпой, ответил с улыбкой:

— Разве я могу быть ещё ближе?

Людям это понравилось.

Во время того же визита Горбачёв выступил с воинственной речью перед ленинградскими коммунистами в Смольном; он говорил в основном без бумажки. Он настаивал, что экономику нужно возродить, и требовал, чтобы люди, не способные принять перемены, ушли. «Не будьте помехой», — заявил он.[388] Горбачёв умело манипулировал старшими членами Политбюро; он заранее ничего не говорил им об этой речи, в которой изложил некоторые идеи, озвученные на закрытых совещаниях в марте-апреле. Он был взволнован энтузиазмом слушателей и взял домой видеозапись встречи. В следующие выходные он смотрел её с семьёй на даче, а затем приказал транслировать её по телевидению.[389] К газетным киоскам, где лежали брошюры с его речью, выстроились очереди. Анатолий Черняев вспоминал, что прежде подобные тексты валялись на полу киосков до самой смерти генсека. «Народ буквально ошарашен вчерашним показом по телевидению выступления и встреч Горбачёва в Ленинграде, — записал Черняев. — Только и разговоров сегодня: “Видел?” Мы наконец получили лидера, который знает предмет, увлечён делом, умеет выражать то он хочет донести до людей, своим языком, не уходит от общения, не боится показаться недостаточно величественным, действительно хочет сдвинуть с места этот застрявший воз, расшевелить, расковать людей, заставить их быть самими собой, руководствоваться здравым смыслом, думать и делать, делать».[390]

На заседании Политбюро 11 апреля нетерпение Горбачёва было абсолютно очевидным. Он был разгневан ужасным положением сельского хозяйства и тем, что продовольствие часто портилось при хранении и перевозке. Места хватало только для 26 % фруктов и овощей, да и те гнили: только на трети складов было охлаждение. Потери сельскохозяйственного сырья составляли 25 %. Как потом возмущался Черняев, любой руководитель увидел бы, что «страна была уже у черты». Горбачёв пригрозил министрам, что отнимет у них привилегии — столовую и специальный продуктовый магазин, — позволявшие им избежать столкновения с мрачной советской реальностью.[391]

И даже первый провал Горбачёва — кампания против алкоголизма — продемонстрировала его намерение спасти страну от самой себя.[392] Кампанию повсеместно осмеивали, и в конце концов её пришлось свернуть, но Горбачёв знал (и в этом был прав), что алкоголизм стал настоящим бедствием. Количество алкоголя, потребляемого на душу населения, было в два с половиной раза больше, чем в царской России. Как вспоминал Горбачёв, самое грустное — это то, что водка восполняла дефицит потребительских товаров; людям просто нечего было покупать. Черняев сразу почувствовал, что кампания обречена. Однажды он заглянул в продуктовый магазин: «От директора до продавщиц все пьяные. Им закон об алкоголизме не писан. Попробуй уволь! Найдёшь кого взамен?»[393]


***


Не прошло и двух недель с того момента, когда Горбачёв оказался у власти, как в его кабинет вошли два маршала. Один — ничем не примечательный новый министр обороны Сергей Соколов назначенный после смерти Устинова. Второй — Сергей Ахромеев, начальник генштаба. Ахромеев, худой и крепкий, невысокий с широкой грудью атлета и узким лицом, держался очень прямо. Его знали как требовательного командира. Он редко улыбался. Ахромеев вступил в Красную Армию в семнадцать лет, сразу после начала Великой Отечественной войны, участвовал в прорыве блокады Ленинграда, позднее командовал танковым батальоном на Украине. Войну он закончил в звании майора. Люди его поколения шли на войну неподготовленными, и им пришлось воевать с превосходящими силами врага: они сражались с нацистскими танками, вооружённые только винтовками и бутылками с «коктейлем Молотова». После войны они окончили военные академии и посвятили жизнь тому, чтобы, как сформулировал Ахромеев, «всё, чего добился Советский Союз в плане послевоенной организации Европы и мира, было под защитой».[394] Появление ядерного оружия укрепило их решимость.

Горбачёв был ещё мальчиком, когда немцы напали на СССР. Он никогда не служил в армии, не работал ни в ВПК, ни в военном руководстве. Он не восторгался великими конструкторами и учёными, которые создавали ракеты и превратили Советский Союз в ядерную сверхдержаву. Горбачёв просто не разделял взгляды на мир, которые генералы горячо защищали. Он не считал, что военная сила может помочь в международной конкуренции; он понимал, что экономическая мощь куда важнее. «Нас окружают не неуязвимые армии, — заключил он позднее, — а превосходящие нас экономики».[395]

На встрече с Соколовым и Ахромеевым Горбачёв впервые осознал истинный масштаб советской оборонной машины. В конце беседы Горбачёв повернулся к Ахромееву. «Мы начинаем работать вместе в трудные времена, — сказал он. — Я обращаюсь к вам как к коммунисту. Я знаю, что мне нужно делать в области экономики, чтобы исправить ситуацию; я знаю, что и где нужно делать. Но оборона — новая для меня область. Я рассчитываю на вашу помощь». Ахромеев, который был начальником генштаба всего шесть месяцев, а до тех пор замначальника, контролировал военную политику и планирование. Он пообещал Горбачёву помощь.[396]

Горбачёв понимал, что разросшиеся оборонные структуры — армия, ВМФ, ВМС, Ракетные войска стратегического назначения, силы ПВО и все институты, конструкторские бюро и заводы, которые работали на них, — были для страны колоссальным бременем. Как функционировал военно-промышленный комплекс, насколько велик он был и как дорого обходился стране, было загадкой.[397] Но, путешествуя по стране, Горбачёв замечал повсюду подсказки:

«Буквально из всех отраслей народного хозяйства оборонные расходы высасывали жизненные соки. Когда я попадал на заводы, выпускавшие “оборонку”, а параллельно и продукцию для села, меня всегда поражала одна и та же картина. Достаточно было заглянуть в цех, оснащённый новейшим оборудованием и выпускавший, скажем, самые современные танки, а затем зайти в другой, где на стародавних конвейерах собирали устаревшие модели тракторов… Ведь в последние пятилетки военные расходы росли в полтора-два и более раз быстрее, нежели национальный доход. Этот молох пожирал всё, что давалось ценой тяжкого труда и нещадной эксплуатации… Дело усугублялось тем, что не было никакой возможности проанализировать проблему. Все цифры, относящиеся к ВПК, хранились в строжайшем секрете даже от членов Политбюро».[398]

Один из сотрудников аппарата ЦК был знаком с тайными пружинами военно-промышленного комплекса. У Виталия Катаева была внешность погружённого в свои мысли профессора, вытянутое, угловатое лицо и волнистые волосы, которые он зачёсывал назад. Будучи подростком, он увлекался моделированием самолётов и кораблей. Он провёл двадцать лет в конструкторских бюро в Омске и в Украине, разрабатывавших самолёты и ракеты, и участвовал в крупнейших ракетных проектах холодной войны прежде чем его перевели в аппарат ЦК для работы над вопросами обороны. Катаев был остроумным и эксцентричным человеком, он любил петь и играть на музыкальных инструментах.[399] Но во всём, что касалось работы, он был очень серьёзным и дотошным. Его должность предполагала близость к самому сердцу власти, примерно как работа в Совете по национальной безопасности США. Катаев работал в отделе оборонной промышленности, позже переименованном в оборонный отдел, который контролировал ВПК. Много лет Катаев вёл подробные записи в больших блокнотах; он зачастую набрасывал ряды цифр, перерисовывал схемы боевых комплексов, записывал важные решения и ход дискуссий. Его блокноты и записи, материалы из которых впервые публикуются в этой книге, дают беспрецедентную возможность взглянуть на внутренние механизмы советского военно-промышленного колосса.[400] Катаев когда-то назвал его «чем-то вроде советского Техаса — всё здесь было построено с размахом». Но Катаев знал, что советский ВПК не столь грозен, каким его изображали. Катаев знал, что планирование просто не работает. Оружие выпускалось не потому, что оно было необходимо, а потому, что этого хотели выдающиеся конструкторы, генералы и члены Политбюро. Чтобы соответствовать искусственным контрольным показателям, надо было каждый год увеличивать объёмы производства, так что склады часто были переполнены не нужным армии оружием. Многие производства не отличались точностью и надёжностью, необходимыми для выпуска высокотехнологичных вооружений. Катаев вспоминал, что хотя в Советском Союзе были передовая наука и высокий конструкторский уровень, многие проекты были провалены из-за негодных материалов и небрежностей в производственном процессе, однако за это никого не увольняли. Даже качество такого простого сырья, как металл, зачастую было трудно предугадать, так что конструкторам приходилось предусматривать большие отклонения. Но одной конструкторской работой нельзя было решить проблемы в области высоких технологий. Увеличение размера печатной платы вдвое не прибавило бы ей надёжности. Между чертёжными досками и заводами наблюдался, по словам Катаева, «постоянный разрыв». Такой была оборотная сторона советской военной машины.

Согласно записям Катаева, у Горбачёва имелись основания для опасений: советский ВПК был действительно огромен. В 1985 году, по оценке Катаева, на оборону работало 20 % советской экономики.[401] Из 135 млн работников 10,4 млн работало непосредственно на 1770 предприятиях ВПК. Армию обслуживали девять отраслей, хотя была предпринята неуклюжая попытка скрыть назначение ядерной индустрии: атомное министерство называлось Министерством среднего машиностроения. Другие отрасли пытались замаскировать аналогичным образом. В оборонных проектах были полностью задействованы больше пятидесяти городов, ещё несколько сотен — частично. Оборонные заводы привлекались к выпуску гражданской продукции: они производили 100 % советских телевизоров, магнитофонов, кинокамер, фотоаппаратов и швейных машин.[402] Если принять во внимание все аспекты функционирования советского ВПК, учесть всё сырьё, которое он потреблял, и влияние его на жизнь общества, то истинные масштабы военного бремени могли быть даже больше, чем предполагал Катаев.

Чтобы бросить вызов этому левиафану, Горбачёву нужны были огромная сила и хитрость. На одном заседании Политбюро он пожаловался: «Страна производит больше танков, чем людей». Военно-промышленный комплекс был целой армией, где каждый имел личный интерес. Генералы, конструкторы и производители оружия, бюрократы, пропагандисты и партийные боссы — всех их объединяла не подвергавшаяся сомнению потребность отвечать на невидимую угрозу холодной войны. Десятилетиями эта угроза была важнейшим доводом в пользу траты ресурсов на оборону, а это несло советским людям тяготы.[403]

Горбачёв стал главным человеком в этой системе: Генеральным секретарём партии, Верховным главнокомандующим и Председателем совета обороны. Но придя к власти в 1985 году в действительности он ничем этим не управлял. Контроль был в руках поколения Ахромеева.

Взгляды Горбачёва на безопасность страны сформировались под влиянием группы прогрессивных деятелей, не имевших отношения к ВПК. Это были учёные — люди, которые, подобно Горбачёву, были взволнованы речью Хрущёва на XX съезде и утомлены стагнацией брежневских лет.[404] Они не доверяли военным, но знали об их беспредельной мощи. Теперь же они надеялись на реформы, и Горбачёв прислушивался к ним.

Важной фигурой в этом внутреннем круге Горбачёва был Евгений Велихов, добродушный физик с широкими взглядами, который тогда был заместителем директора Института атомной энергии им. Курчатова. В детстве Велихов одну за другой поглощал книги о науке. Он поступил в МГУ сразу после того, как умер Сталин, в 1953 году. После окончания университета он стал работать в институте, который возглавлял Игорь Курчатов. Руководителем Велихова стал знаменитый физик Михаил Леонтович, который курировал теоретические исследования в области контролируемого ядерного синтеза и физики плазмы. «Атмосфера была чудесной, — вспоминал Велихов. — Физика плазмы только начала развиваться, и мы понимали, что почти нигде в мире нет равных нам». Велихову было разрешено выезжать за границу, и летом 1962 года он побывал в университетах Нью-Йорка, Бостона и Чикаго, а затем в Лос-Аламосской лаборатории. У него была своя сеть контактов с американскими учёными.[405]

В 1977 году Велихов стал вице-президентом Академии наук — он был самым молодым человеком на этой должности. Прежде всего он должен был сосредоточиться на кибернетике и компьютерных технологиях. Велихов обнаружил, что в СССР они в «очень плохом состоянии». Однажды, в начале 1980-х, Велихов пригласил Горбачёва, тогда члена Политбюро, в академию. Он вспоминал потом, как показал Горбачёву «Apple», привезённый из-за границы: «Я сказал: “Смотрите, это революция”». Придя к власти, Горбачёв продолжал прислушиваться к Велихову.

В горбачёвский круг входили также реформатор Яковлев, беседовавший с Горбачёвым в канадском саду в 1983 году, а теперь работавший в Институте мировой экономики и международных отношений, и Георгий Арбатов, директор Института США и Канады — он стал важнейшим источником идей и информации для Горбачёва в первые годы у власти.

Горбачёв отчаянно нуждался в реальных данных, прорываясь сквозь горы вымысла. «Нам крайне необходима объективная информация, показывающая не то, что мы хотели бы видеть, а то, что есть на самом деле», — взывал Горбачёв к Политбюро.[406] Георгий Шахназаров утверждал, что военные пытались манипулировать руководством страны. «Они докладывали руководству что-то одно, а думали и делали совершенно другое, — говорил он. — Это была игра в кошки-мышки».[407]


***


Советская армия всё глубже увязала в Афганистане. В первые месяцы Горбачёва у власти аппарат ЦК наводняли потоки гневных писем, осуждающих войну. В апреле 1985 года Рейган написал Горбачёву: «Не пора ли уже найти политическое разрешение этой трагической истории?» За несколько недель до этого Рейган подписал секретный указ — Директиву по национальной безопасности № 166, дававшую юридические основания для масштабной эскалации войны ЦРУ против СССР в Афганистане. В ней ставилась новая смелая цель: теперь ЦРУ не просто поддерживало вооружённое сопротивление Советам — оно должно было выдавить русских из Афганистана.[408]

Арбатов передал Горбачёву меморандум, содержавший ряд далеко идущих идей, в том числе: «Мы должны покончить с Афганистаном». 19 июня 1985 года Горбачёв вызвал Арбатова в Кремль и сказал ему, что Афганистан — это «вопрос первостепенной важности».[409] В августе советские солдаты, ехавшие на поезде в Афганистан, взбунтовались: они не хотели, чтобы их отправляли на войну, где каждый день убивали по десять человек. Горбачёв начал планировать отступление, которое заняло несколько лет.

Оглядываясь назад, Горбачёв вспоминал, что ему нужно было «расчистить “снежные заносы” времён холодной войны». Афганистан был одним из них. В области внешней политики, как говорил Горбачёв, у него на уме были «не просто косметические перемены, но практически поворот на 180°».

Но мир ещё не понимал этого. Первые инициативы Горбачёва, обращённые к Рейгану, не получили отклика. 7 апреля Горбачёв предложил заморозить размещение в Европе ракет «Пионер», спровоцировавшее Запад разместить «Першинги-2» и крылатые ракеты. Рейган и Тэтчер немедленно отказались, заявив, что это пропагандистский ход. Размещение западных ракет только начиналось, так что замораживание оставило бы стороны в неравном положении.[410] «Бесполезно, — написал Рейган Горбачёву 30 апреля. — Я не могу не задумываться о том, с какой целью вы представляете предложение не только, по сути, старое, но и такое, о котором известно, что оно не даёт оснований для серьёзных переговоров».[411] Но Рейган, вероятно, не знал о том, что Кремль уже рассматривал размещение в Европе ракет «Пионер» (РСД-10) как ошибку. «Зачем нам нужны эти РСД-10? — задавался вопросом Черняев за две недели до письма Рейгана. — Их установка была такой же глупостью, как хрущёвские ракеты на Кубе в 1962 году».[412]

Семнадцатого апреля Горбачёв предложил ввести мораторий на ядерные испытания. Соединённые Штаты снова ответили отказом. Вскоре переговоры о контроле над вооружениями в Женеве, возобновившиеся в начале 1985 года, снова остановились.[413] Полный разочарования Шульц составил секретное предложение для Москвы. С одобрения Рейгана он встретился с Добрыниным в Вашингтоне в июне и предложил сделку: если обе стороны пойдут на серьёзное сокращение наступательных ядерных вооружений, то Стратегическую оборонную инициативу Рейгана можно будет приостановить. Шульц также предложил начать обсуждение по неофициальным каналам, в обход зашедших в тупик Женевских переговоров. Через две недели из Москвы пришёл недвусмысленный ответ: «нет». «Советы хотели остановить СОИ, а не просто ослабить её», — вспоминал Шульц.[414] Добрынин позднее говорил, что была и другая причина: Громыко зарубил идею, потому что боялся, что канал обмена информацией будет организован в обход него.[415]

Это был последний шанс Громыко сказать «нет». 29 июня Горбачёв сместил Громыко с поста министра иностранных дел и сделал его председателем Верховного совета. Громыко, возглавлявший МИД двадцать восемь лет, был носителем старого мышления — представления о мире как о столкновении двух противоположных лагерей, — которое Горбачёв собирался разрушить. Затем Горбачёв поразил всех, назначив министром иностранных дел грузинского партийного лидера Эдуарда Шеварднадзе. «Это было как гром среди ясного неба», — вспоминал Черняев.[416] Шеварднадзе, который сделал карьеру в Грузии, разделял представления Горбачёва о бедности центральной России. Они выделялись на фоне других руководителей страны — у них не было опыта работы в тяжёлом машиностроении или ВПК.[417] Шеварднадзе был не слишком знаком и с дипломатией, однако он был политиком и пользовался доверием Горбачёва. Шеварнадзе избрали членом Политбюро. На том же заседании Горбачёв поручил ленинградскому партийному чиновнику Льву Зайкову курировать ВПК. Катаев был одним из ключевых сотрудников Зайкова. «В этой области нашей работы много препятствий, — сказал Горбачёв. — Нам нужно разобраться с этим».[418]

Черняев говорил, что советская пропаганда была настолько затхлой, что никто в неё не верил, «и в этом были корни тупика в Женевских переговорах. Переговоры требуют революционных подходов, точно таких, какие Горбачёв продемонстрировал в Ленинграде… Вопрос в том, что хватит переливать из пустого в порожнее, ведь гонка вооружений вот-вот вырвется из-под контроля».[419]


***


В начале лета 1985 года, как раз тогда, когда Горбачёв вступил в должность, начальники, разработчики и конструкторы спутников, ракет-носителей, радаров и лазеров представили ему на одобрение новый грандиозный план — проект советских «звёздных войн». Этот план появился спустя два года с того момента, как Рейган объявил о своей Стратегической оборонной инициативе. Он должен был ускорить движение СССР по траектории холодной войны, по пути предшествующих десятилетий — постоянного столкновения и соревнования двух миров.

С 1984 года советское руководство всё больше тревожила мечта Рейгана, и тот дал им массу поводов для беспокойства. В речи на своей второй инаугурации в начале 1985 года Рейган в красках описал программу, назвав её глобальным щитом, который сделает ядерное оружие бессмысленным. «Я одобрил исследовательскую программу, которая позволит нам в случае успеха создать щит, который уничтожит ядерные ракеты до их приближения к цели, — сказал он. — Он не будет убивать людей. Он будет уничтожать оружие. Это не будет милитаризацией космоса, это поможет демилитаризовать арсеналы Земли. Это сделает ядерное оружие ненужным».

КГБ же сделал своим главным приоритетом сбор данных об американской «политике милитаризации космоса». Так называлась десятистраничная директива, выпущенная три с половиной недели спустя после речи Рейгана. Советским разведчикам было приказано собирать информацию о всех возможных американских программах размещения в космосе тех или иных систем для ведения обычной и ядерной войны. От них потребовали следить за использованием американских космических челноков для размещения оружия и попытками создать орудие для уничтожения спутников. И они получили подробные инструкции: изучать Стратегическую оборонную инициативу. В инструкциях были и детали, позаимствованные из газет, вроде бюджета рейгановской программы и её общего направления; и всё это сочеталось с изрядной дозой скептицизма и страха перед неизвестностью. Что, если программа Рейгана так и не заработает? А может, у неё есть скрытая цель? КГБ очень желал знать, говорилось в инструкции, каковы в точности планы администрации Рейгана, как они развиваются, а также каковы цели, даты и ожидаемые финансовые вложения. КГБ хотел знать, каких технических результатов добились американцы в ходе испытаний — можно ли было сбить ракету с помощью «кинетического оружия», например, ударить по ней другой ракетой? И каковы намерения администрации Рейгана в отношении переговоров? Не были ли «звёздные войны» на самом деле «крупномасштабной операцией по дезинформации», чтобы принудить советских переговорщиков к уступкам?[420]

На Москву обрушилась лавина новой информации, и кипы документов попадали на стол к Катаеву. Он заметил, что разведчики ленивы и пассивны: зачастую они посылали в виде разведданных подборки газетных статей. Катаев сообразил, что советские агенты и военные аналитики больше всего боялись недооценить серьёзность угрозы — так что они её переоценивали. Никто не мог обоснованно утверждать, что программа «звёздных войн» не заработает, и агенты докладывали, что её функционирование вполне возможно. Шпионы наводнили систему сообщениями об угрозе, и в скором времени военно-промышленный комплекс стал ускоряться, готовясь к борьбе с этой угрозой. С 1985 года и до конца десятилетия, вспоминал Катаев, каждый день в его кабинете в ЦК оказывалось около десятка телеграмм по военно-политическим и техническим вопросам. Из них 30–40 % относились к «звёздным войнам» и противоракетной обороне. Катаев задумывался: не намеренно ли американцы «сливают» информацию?[421] За два года после рейгановских заявлений Стратегическая оборонная инициатива так и не дошла даже до стадии чертежей; оставаясь, по большому счёту, мечтой, она завладела вниманием советского руководства.

Проект советских «звёздных войн» означал бы огромные субсидии конструкторским бюро, институтам и оборонным заводам. Многие их работники и так уже жили в более комфортных условиях, чем остальные граждане. Как будто, вспоминал Катаев, охотничья собака учуяла новую дичь. К лету 1985 года военное начальство подготовило обширный план советской противоракетной обороны. Согласно записям Катаева, были предложены две «зонтичные» программы, и каждая включала множество проектов — от фундаментальных исследований до создания готового к испытаниям оборудования. У этих программ были кодовые названия. Первая называлась Д-20 и касалась исследований в области наземной противоракетной обороны. Она относилась к ведению Министерства радиопромышленности. Это ведомство занималось системами раннего оповещения, оперативного управления и московской системой защиты от баллистических ракет. Вторая программа называлась СК-1000. Это была разработка конструкторских бюро Министерства общего машиностроения, курировавшего ракетные и космические исследования, разработку и производство в этой области. Всего, по подсчётам Катаева, было предусмотрено 137 проектов на стадии опытно-конструкторских работ, 34 — на стадии научно-исследовательских работ и 115 — в области фундаментальной науки. По оценкам, эти проекты обошлись бы в десятки миллиардов рублей и заняли бы все конструкторские бюро до конца 1980-х. Программы, пестревшие кодовыми названиями типа: «Фундамент-4», «Интеграл-4», «Онега-Е», «Спираль», «Сатурн», «Контакт», «Эшелон» и «Скиф», занимали много страниц в блокнотах Катаева. Многие проекты, внесённые в Кремль тем летом, должны были принести первые результаты в 1987-88 годах; Катаев отслеживал целевые показатели вплоть до 1990 года.[422]

При внушительных масштабах и затратах этот грандиозный пакет программ скрывал глубокие провалы в системе. Некоторые проекты были в работе уже несколько лет, не имели чётко обозначенных целей, конкретных результатов или же страдали от нехватки ресурсов. Некоторые были уже практически отвергнуты или устарели, но их создатели надеялись на возрождение. СК-1000 включала практически все проекты ракет-носителей и спутников, над которыми в то время работали в СССР.

Один из этих проектов, ярко иллюстрирующий амбиции советских разработчиков космического оружия, суету и преследовавшие их неудачи, — противоспутниковый аппарат «Скиф». Целью проекта, стартовавшего в 1976 году, было вывести в космос лазер, который мог бы сбивать вражеские спутники. Изначально планировалось построить в космосе целую боевую станцию. Её подняли бы на орбиту с помощью огромной ракеты-носителя «Энергия», которая тогда была ещё в разработке, и обслуживали бы при помощи «Бурана» — планировавшегося к запуску советского космического челнока. Но в 1984 году ещё только предстояло создать оборудование для «Скифа»: тогда не было лазеров, пригодных для применения в космическом оружии. В июне советские власти были потрясены новостью о том, что американцам удалось перехватить ракету над Тихим океаном с одного попадания; этот эксперимент описан выше. Советское правительство, даже не имея космического лазера, в августе потребовало создать «демонстрационный» космический аппарат «Скиф-Д» с небольшим лазером на борту, неспособный сбивать спутники, но хотя бы иллюстрирующий идею. Затем, в 1985 году, появились новые планы советских «звёздных войн». «Скиф-Д» снова модифицировали, и теперь его ускоренно готовили к запуску на следующий год. Однако у конструкторов по-прежнему не было лазера, так что они решили изготовить муляж вовсе без лазерного оборудования на борту и назвали его «Скиф-ДМ». Аппарат должен был иметь 36,9 метров в длину и весить 77 тонн. Этот проект был в числе прочих предложен Горбачёву летом 1985 года.[423]

Физик Роальд Сагдеев, директор Института космических исследований, ведущей организации в советской программе покорения космоса, вспоминал небольшое совещание в кабинете Горбачёва. Михаил Горбачёв всё ещё осваивал эту тему, задавал вопросы и усваивал детали проблемы контроля над вооружениями. По словам Сагдеева, один из руководителей советской космической индустрии призвал Горбачёва создать оружие собственных «звёздных войн». «Поверьте, — сказал этот чиновник, — мы теряем время, не предпринимая ничего для создания нашего аналога американской программы СОИ».

«Я чуть не подавился от смеха», — вспоминал Сагдеев. Он понимал, что Советский Союз не может позволить себе потратить миллиарды рублей на эту программу и не располагает необходимыми для этого технологиями — ни быстрыми компьютерами, ни точной оптикой.[424]

Горбачёв был всё ещё в начале пути и не контролировал ситуацию. Списки Д-20 и СК-1000 могли лишь усилить его страх перед ВПК. 15 июля 1985 года ЦК одобрил необъятный перечень проектов в области противоракетной обороны. Но главным было не само одобрение — многим из этих проектов требовалось ещё много лет, чтобы создать нечто ощутимое, — а необузданные амбиции конструкторов и производителей. Они хотели дать масштабный, дорогостоящий ответ рейгановской мечте. Они были главной движущей силой советской программы вооружений. Горбачёву нужно было перехитрить их.


***


По опыту и мировоззрению Велихов вполне подходил для того, чтобы стать штурманом Горбачёва в этой гонке. Велихов, предприимчивый учёный с широкими взглядами, оказался в нужном месте в нужное время. Он специализировался на ядерной физике и физике плазмы. Когда конструкторы предложили Горбачёву грандиозный план, Велихов заметил в нём недостатки. Он был знаком с историей сверхсекретных советских проектов противоракетной обороны, начиная с 1960-х, так как сам участвовал в них. Конечно, исследователи, несмотря ни на что, добились научных и инженерных прорывов, но Советский Союз так и не смог создать космическое оружие нового поколения.[425]

Самым ощутимым достижением было строительство системы противоракетной обороны наземного базирования вокруг Москвы, что позволял договор 1972 года об ограничении баллистических ракет. В случае нападения ракеты-перехватчики были готовы вылететь из шахт и сбить приближающиеся ракеты врага. СССР также запустил довольно примитивное оружие против спутников, разработка которого началась ещё в 1960-х; аппарат должен был разместиться на той же орбите, что и спутник-цель, и нанести по нему удар обычным оружием. К 1983 году эта система практически прекратила существование.[426]

Но в 1960-х и 1970-х произошло и множество неудач, повлекших колоссальные расходы. Особенно это касалось проектов создания лазерного и космического оружия. Для его испытаний построили специальную площадку в Сары-Шагане в Казахстане, неподалёку от восточного побережья озера Балхаш. Учёные, конструкторы и их покровители-военные мечтали о создании мощных лучей, способных ударять по ракетам с космических боевых станций и останавливать их на лету. Они рисовали схемы космических и наземных лазеров задолго до того, как Рейган рассказал о своей мечте миру. Но они так ничего и не сбили.

Одним из легендарных конструкторов времён холодной войны был Владимир Челомей — создатель межконтинентальной баллистической ракеты РС-18, пусковой установки «Протон», советских крылатых ракет и раннего варианта противоспутникового оружия. В 1978 году, уже на закате карьеры, он предложил создать и запускать космические челноки-малютки, несущие оружие против спутников. Велихов, восходящая звезда и представитель молодого поколения, работал в комиссии, оценивавшей проект Челомея. Комиссия отклонила его, и в процессе работы Велихов прочувствовал, насколько сложно создать систему противоракетной обороны. «Задумку Челомея зарубили, — говорил Велихов. — И это была очень хорошая прививка по сравнению с проектом “звёздных войн” Рейгана; у нас уже за пять лет до него прошли все эти внутренние дискуссии и очень подробный технический и инженерный анализ».

Идея остановить ракету на лету с технической точки зрения оказалась кошмаром. С 1962 по 1978 год советские учёные и инженеры бились над созданием сверхмощных лазеров, способных сбивать спутники и ракеты. Первый крупный проект в этой области — «ЛЕ-1», рубиновый лазер в Сары-Шагане, который со временем «научили» отслеживать самолёты с расстояния около ста километров (но не в космосе). Да и сбивать летающие объекты он не мог.[427] Около десяти лет конструкторы работали над более сложным лазером под кодовым наименованием «Терра-3»; его также планировалось испытывать в Сары-Шагане, где была инфраструктура для системы наведения лазерного луча и подключены источники энергии. Но хотя за время работы над проектом «Терра-3» советские учёные продвинулись в создании лазерных технологий, сделать на их основе оружие так и не получилось. Боеголовки баллистических ракет, которые система должна была сбивать, оказались очень трудными целями. К 1978 году проект был закрыт.[428] Планировалось также его продолжение, «Терра-3К» — лазер высокой мощности, способный бить по спутникам на низкой орбите, — но и здесь ничего не вышло.[429]

Несмотря на титанические усилия, конструкторы сталкивались с трудностями, приближаясь к естественному пределу развития советских технологий и натыкаясь на досадные ограничения, накладываемые физикой. Лазерное оружие требовало мощнейших источников энергии, великолепной оптики и точнейшего наведения. Конструкторы и учёные бились над лазерами: уходя в космос, лучи рассеивались. Велихов, будучи физиком и вице-президентом Академии наук, знал конструкторов и знал об их сложностях. В ходе собственных исследований он участвовал в создании магнитогидродинамического генератора, способного давать мощные короткие выплески электроэнергии; это был потенциальный источник питания для лазеров. Но Велихов также знал, что практически непреодолимым препятствием для советских конструкторов были примитивные компьютеры. Чтобы попасть в летящую из космоса ракету, требовалось быстро обрабатывать колоссальное количество данных. Велихов же руководил работой академии в области вычислительной техники и знал, что СССР отстал в компьютерных технологиях от Запада лет на десять, а то и больше.

Многие учёные, создававшие советское оружие, работали уединённо и за завесой тайны; Велихову удалось увидеть куда больше них. Когда папа Иоанн Павел II призвал учёных мира изучить опасности ядерной войны, именно Велихова советские власти выбрали своим представителем. В Папской академии наук осенью 1982 года Велихов много общался с другими учёными, споря с ними о ядерной войне и космическом оружии. Ватиканская декларация призывала мировые державы никогда не использовать ядерное оружие на войне. «Катастрофу ядерной войны можно и нужно предотвратить», — говорилось в декларации.[430] Это соответствовало тому, о чём кричала советская пропаганда; но благодаря опыту работы в Риме и участию в других встречах Велихов стал лучше понимать Запад, что помогло ему давать советы Горбачёву. Кроме того, в мае 1983 года, через два месяца после речи Рейгана о противоракетной обороне, Велихова назначили руководителем группы из двадцати пяти советских учёных, собиравшейся предупредить мир об опасностях ядерной войны.[431] Опять же, задачей этой группы, вероятно, была пропаганда разоружения в советских интересах, но у Велихова и других учёных был и собственный план.

В конце 1983 года Кремль вновь попросил Велихова оценить предложения Рейгана о противоракетной обороне с технической точки зрения. Вывод был таков: мечта Рейгана не может стать реальностью. Советские учёные знали это благодаря собственному тяжкому труду и провалам. Когда два года спустя Горбачёв пришёл к власти, Велихов смахнул пыль со старого документа. Он накопил знания и опыт, чтобы честно и трезво оценить реальность противоракетной обороны.[432]

На этот опыт он и опирался в критический момент летом и ранней осенью 1985 года. Велихов убеждал Горбачёва не планировать советский ответ «звёздным войнам». Он предложил отказаться от привычного для холодной войны подхода, когда противники соревновались во всём. Конечно, Горбачёв был изначально открыт для подобных аргументов и хотел уйти от игр с нулевой суммой. Велихов подвёл Горбачёва к новому решению.

Конструкторы советского оружия хотели повторить то, что делал Рейган: дать «симметричный» ответ. Велихов отстаивал «асимметричный ответ». Чтобы остановить ракеты, американской системе нужно было практически одновременно и безошибочно найти и уничтожить тысячу мчащихся с огромной скоростью точек в пространстве. Одним из вариантов «асимметричного ответа» было выпустить так много этих точек — боеголовок или муляжей, — что американская система противоракетной обороны окажется перегружена. Часть советских ракет, таким образом, проникнет сквозь щит и достигнет цели.

У советских экспертов были разные идеи насчёт этого «асимметричного ответа». Согласно записям Катаева, советские инженеры бились над технологическими трюками, позволяющими обмануть противоракетную систему. Например, можно было бы выпускать ложные цели или помехи, имитирующие боеголовки и способные ввести в заблуждение американскую защиту. Или крутить боеголовки и заставлять их маневрировать, чтобы избежать обнаружения, или же ослепить американские спутники и командные центры — вышибить глаз оборонной системы.

Существовал и другой подход: построить ещё больше ракет и выпустить целую лавину ядерных боеголовок. Ракеты Советскому Союзу, как правило, удавались, и ему было бы проще и дешевле удвоить или утроить количество боеголовок, чем создавать принципиально новую систему защиты от ракет. Это, конечно, были гипотетические соображения — но не вполне. Катаев вспоминал, что последняя версия межконтинентальной баллистической ракеты PC-20 имела десять боеголовок. Это было крупнейшее и самое страшное оружие в советском арсенале. Но если сократить дальность полёта ракеты и уменьшить боеголовки, писал он, РС-20 можно было модифицировать, чтобы она переносила «до 40 ядерных зарядов. И это одна ракета!» В документах Катаева была также другая, более точная диаграмма, из которой следовало, что РС-20 могла нести 38 боеголовок. В то время Советский Союз располагал 308 такими ракетами. Если бы их модифицировали, то арсенал вырос бы с 2464 боеголовок до 12084. Такую атаку американской системе обороны было бы куда труднее остановить. Конечно, это была только концепция, которую обсуждали конструкторы ракет, — но и возможный советский ответ на «звёздные войны» Рейгана.[433]

Горбачёв определённо не стал бы поддерживать такой вариант «асимметричного ответа». Он хотел ликвидировать оружие, а не плодить его. В мемуарах он не упоминает о деталях такого варианта. И когда автор этой книги спросил об этом в интервью у Горбачёва в 2006 году, последнему всё ещё было непросто говорить о нём. «У нас был проект, — сказал он. — Был. Но он был закрыт. И уничтожен. Это десятки миллиардов {рублей} … Страшный проект… Что такое одна ракета РС-20? Это сотня Чернобылей. В одной ракете».[434]

Наращивание выпуска оружия было не единственной альтернативой. Был и третий вариант «асимметричного ответа».

Слова были лучшим оружием Горбачёва. Он был хоть и многословным, но убедительным оратором. Не мог ли он просто сказать мечте Рейгана «нет», убедить Рейгана в том, что это сумасбродство? Он мог заключить сделку, прекратить создание гигантской военной машины, которой США ещё не обладали и которую Советский Союз никак не мог воспроизвести и вместо этого добиться того, чего хотели оба лидера: серьёзного сокращения существующего ядерного оружия.

Горбачёв понимал, что это и будет лучший ответ. Если он сможет уговорить Рейгана отказаться от мечты о противоракетной обороне, это предотвратит непростую конкуренцию на поле высоких технологий, на котором Советский Союз отстал на много лет. Тут был и важный внутренний аспект. Военно-промышленный комплекс требовал больше ресурсов, утверждая, что Соединённые Штаты представляют угрозу. Если бы Горбачёв смог уговорить Рейгана отказаться от безрассудной идеи, ему было бы проще и сопротивляться генералам и конструкторам ракет у себя в стране. Затормозив гонку вооружений, Горбачёв мог найти время и ресурсы на модернизацию экономики.

Но летом 1985 года могущество армии и оборонной отрасли всё ещё было велико. Велихов видел, что Горбачёв борется с противоположными течениями. Он был человеком партии и зависел от бюрократии ЦК; у него не было выбора, кроме как прислушиваться к генералам, министрам и КГБ; а военное руководство не доверяло Велихову, Яковлеву и другим прогрессивным деятелям, окружавшим генерального секретаря. Горбачёв лично опасался военных и оборонной индустрии и окружил себя советниками, разделявшими его тревогу, но он не мог резко и открыто выступить против них.[435]

Однако Горбачёв уже пытался направить страну в новом направлении. Смелость лидера обычно оценивают по тому насколько он сумел построить нечто новое, совершить некие действия; но в этом случае великим вкладом Горбачёва было решение о том, чего именно не стоит делать. Он не стал готовить советский ответ «звёздным войнам». Он предотвратил ещё одно соревнование в сфере вооружений.

Горбачёв не сразу раскрыл карты. Потребовалось время, чтобы проявились точные контуры этого нового вектора. Уж в чём, а в тактике Горбачёв был силён. В конце июля он объявил, что Советский Союз приостановит ядерные испытания, и пригласил Соединённые Штаты последовать за ним. Рейган этого делать не стал.


***


В ответ на уверенные заявления Велихова о том, что Стратегическая оборонная инициатива неработоспособна, его советские коллеги зачастую задавали трудный вопрос: если даже передовые американские технологии не позволяют создать эффективный противоракетный щит, а Рейган просто бредит отказом от ядерного оружия, то почему Соединённые Штаты год за годом выделяют на это столько денег? Катаев вспоминал, что советские аналитики видели «явное несоответствие целей и способов реализации» идей Рейгана. «Для чего это всё? — спрашивали себя советские специалисты. — Во имя чего американцы, известные своей прагматичностью, раскошеливаются на самый грандиозный проект в истории США, технико-экономический риск которого превышает все мыслимые пределы? Или же за этой завесой кроется что-то другое?» По его словам, пыл, с которым Рейган отстаивал свою мечту, наводил советских специалистов по стратегическим вооружениям на размышления о возможности политического блефа и надувательства. Они задумывались, не окажется ли это «голливудской деревней из фанеры и картона». Вопрос оставался без ответа.

По словам Катаева, некоторые советские эксперты — он не называл имён — придерживались ещё более мрачного взгляда на цели Рейгана. Они считали, что американцев всегда отличал системный подход к проблеме, что те ничего не делают просто так. Они решили, что Стратегическая оборонная инициатива была не блефом и не мистификацией, а прикрытием для гигантского тайного проекта субсидирования оборонной промышленности, позволяющего спасти её от «банкротства» и обеспечить прорыв в области военных высоких технологий. Возможно, писал Катаев, это «была подводная часть айсберга СОИ». Этот анализ был удручающе ошибочным. Хотя Рейган действительно умасливал подрядчиков, выделяя военным рекордные суммы в начале 1980-х, оборонные расходы составляли относительно небольшую часть американского бюджета. И хотя действительно произошёл взлёт в области новых технологий, в основном они пускали ростки в частном секторе, их порождал предпринимательский дух Кремниевой долины. И в целом в Соединённых Штатах оборонная отрасль не играла той же роли, что раздутый военно-промышленный комплекс в Советском Союзе. Советские аналитики ошибались, перенося свой собственный опыт, согласно которому ВПК был в центре принятия всех решений, на США. Обе стороны в холодной войне казались друг другу «чёрными ящиками». Американцы не видели, насколько радикальны намерения Горбачёва. Советский Союз не был способен понять мечту Рейгана.


***


В конце августа 1985 года Горбачёв дал интервью журналу «Тайм». Когда Горбачёва спросили о Стратегической оборонной инициативе, он сказал, что, по убеждению советских экспертов, это «чистая фантазия, воздушный замок». Его прогрессивные советники помогли подготовиться к интервью.[436] Через две недели Рейган записал в дневнике: «Я принял решение, что мы не станем отказываться от нашей программы исследований — СОИ — в обмен на обещание русских сократить ядерные вооружения».[437] Шеварднадзе, впервые прибыв в Вашингтон 27 сентября, передал Рейгану письмо от Горбачёва, где предлагалось на 50 % сократить ядерные арсеналы большой дальности обеих держав в обмен на «полный запрет оружия для нападения из космоса». Предложение не было принято.

Зато Рейган был готов к серьёзным сокращениям существующего ядерного потенциала.[438]


***


И Министерство обороны, возглавляемое Вайнбергером, и ЦРУ под руководством Кейси и Гейтса относились к Горбачёву скептически. Пентагон ежегодно публиковал глянцевую брошюру «Советская военная мощь» — это был элемент пропаганды, нацеленный на то, чтобы укрепить поддержку военных расходов Рейгана в конгрессе. В четвёртом издании, опубликованном в апреле 1985 года, утверждалось, что у Советского Союза есть «два наземных лазера, способных наносить удар по спутникам на разных орбитах».[439] Это было колоссальное преувеличение: лазеры «ЛЕ-1» и «Терра-3» не могли ничего сбить. На странице 58 был опубликован чёрно-белый карандашный набросок — предположительно полигона Сары-Шаган. Белый лазерный луч, исходивший из куполообразного здания, бил в небеса. Подпись гласила: «На площадке исследований в области направленной энергии на полигоне Сары-Шаган размещены лазеры наземного базирования, которые могли бы использоваться сегодня против спутников, а в будущем, возможно, и в качестве обороны против баллистических ракет». Ключевые слова тут — «могли бы» и «возможно». В действительности долгие и дорогостоящие изыскания в области космического лазерного оружия к этому моменту уже сходили на нет. Советский Союз, конечно, ещё не отказался от своей идеи, однако брошюра Пентагона выдавала старые провалы за новые угрозы.

В октябре Министерство обороны и госдепартамент выпустили доклад «Советские программы стратегической обороны». В нём снова фигурировал карандашный набросок Сары-Шагана. В тексте говорилось о «впечатляющих» советских достижениях в области лазерного оружия. Советские учёные действительно добились больших успехов в области лазеров. Однако их экзотическое оружие не работало. В докладе утверждалось, что СССР «возможно, способен разработать оптические системы, необходимые для того, чтобы лазерное оружие могло отслеживать цели и наносить по ним удары». На деле отслеживать цели они могли, а наносить удары — нет.

Рейган поднял эту тему в радиовыступлении 12 октября. «Советы долгое время вели продвинутые разработки своей версии СОИ, — сказал президент. — Они так преуспели, что наши эксперты говорят, что они смогут разместить в космосе высокотехнологичную систему обороны к концу этого столетия». От этого можно было бы отмахнуться как от пропаганды, но слова Рейгана подсказывают, что он так в действительности и не осознал, какое влияние экономический упадок и репрессивные методы руководства советской системой оказали на военную мощь СССР. Благодаря нечеловеческим усилиям и вопреки всему Советский Союз смог достичь статуса сверхдержавы, но его подрывали огромное внутреннее напряжение и мучительные разрывы в обществе и экономике. Советский Союз, вопреки утверждениям Рейгана, не был готов разместить в космосе оборонительную систему. Советские военные так и не научились сбивать спутники лазерами. Это была настоящая трагедия: страна, породившая столько великих математиков и физиков, в начале 1980-х плелась в арьергарде компьютерной революции, тонула в экономической отсталости и была абсолютно не готова к наступлению следующего столетия. Но Рейган видел проблемы только во внутренних делах СССР, а советских военных считал настоящими титанами.

Весьма характерное ошибочное суждение содержалось в октябрьском докладе о советской стратегической обороне, обвинявшем ведущих советских учёных, включая Велихова, в лицемерии. В одном абзаце отмечалось, что многие из них подписали письмо, опубликованное в газете «New York Times» в 1983 году и критиковавшее Стратегическую оборонную инициативу. Там упоминалось имя Велихова и была приведена его фотография. В документе верно говорилось, что Велихов возглавляет Институт атомной энергии в Троицке — филиал Курчатовского института, «где разрабатывали лазеры стратегического и тактического применения». Подразумевалось, что Велихов — бездумная марионетка режима и разработчик вооружений. Американцы упустили из виду, что донести до Горбачёва всю правду о противоракетной обороне Велихов смог именно потому, что работал над оружием.


***


Приближался ноябрьский саммит в Женеве, и Рейган предвкушал встречу с Горбачёвым: он хотел проверить на нём силу своего обаяния. Саммиты не проводились с 1979 года, а до окончания президентского срока Рейгана осталось три года. Он не желал терять время. «Я мечтал о том, чтобы встретиться с советским лидером лично, один на один, ещё со времён Брежнева», — позднее писал Рейган в мемуарах. По его словам, он был уверен: если лидеры стран договорятся о чём-то, всё остальное приложится. Теперь у него наконец появился шанс.

При подготовке к саммиту на Рейгана, любившего короткие презентации длиной в страницу, обрушилась целая гора информации. Макфарлейн и Мэтлок собрали две дюжины справок ЦРУ и госдепартамента, каждая в 8-10 страниц, отпечатанных через один интервал. По словам Макфарлейна, Рейган охотно взялся их изучать, делая заметки на полях.[440] Но в личной беседе он жаловался: «Я чертовски устал зубрить как школьник».[441] Эксперты доложили президенту, что Горбачёв был носителем нового стиля в советском руководстве, что грядут большие перемены, но ни одна из них не угрожает системе как таковой.[442] Шульц вспоминал: «В разведке и вообще среди правительственных специалистов по России бытовало мнение, что Советский Союз никогда, вообще никогда не изменится, какие бы тяжёлые экономические и социальные бедствия его ни постигли».[443] В справке ЦРУ «Личная повестка Горбачёва для ноябрьской встречи», которую получил Рейган, говорилось, что Горбачёв «не ожидает какого-либо крупного и существенного прорыва в области контроля над вооружениями или по региональным вопросам». Гейтс, давно занимавшийся Советским Союзом, который также инструктировал президента, заключил, что Горбачёв не допустит, чтобы им помыкали. Его вывод был таков: «Горбачёв просто собирается переждать, пока Рейган не уйдёт».[444]

Один инструктаж в ЦРУ особенно увлёк Рейгана; его провела специалист Кей Оливер, только что подготовившая доклад национальной разведки под названием «Внутреннее напряжение в советской системе». Она рассказала Рейгану об упадке в СССР — об алкоголизме, отчуждении, наркомании, экономических неурядицах — и объяснила, что в 1970-х и начале 1980-х «правящая элита стала циничной, инертной, невероятно коррумпированной и неэффективной».[445] Эти рассуждения укрепили давние предположения Рейгана. Он записал в дневнике, что Оливер «подтвердила то, что я слышал из непроверенных источников. Советский С. — это эк. свалка для инвалидов, и, в числе прочего, люди стали резко обращаться к религии».[446]

Рейган внимательно слушал Сьюзен Мэсси, писательницу и эксперта по русской культуре, и прочёл её книгу «Земля жар-птицы: красота старой России». Мэсси вспоминала о встрече с Рейганом — он, похоже, хотел узнать о русском народе больше, чем мог из докладов разведчиков: «Он был актёром; а актёры любят впитывать в себя эмоции, и он не получал этого… самого сока, если хотите, который бы позволил ему понять смысл событий, о которых он узнавал из официальных источников». На встрече с Рейганом Мэсси попыталась разрушить голливудские стереотипы о русских. Она рассказала ему, что Горбачёва выбрали руководить недисциплинированной и капризной страной: «Далеко не все коммунисты маршировали в ногу, отнюдь нет». Мэсси также посоветовала Рейгану не волноваться насчёт контраста между ним и более молодым Горбачёвым: позиции Рейгана были сильнее.[447]

Суммируя впечатления, Рейган надиктовал секретарю меморандум на четыре с половиной страницы. Записку отпечатали, а затем сам Рейган внёс исправления шариковой ручкой; это ценная возможность оценить его образ мыслей перед встречей. Рейган исходил из предположения, что Горбачёв не станет что-то радикально менять. «Я уверен, — писал он, — что Горбачёв — весьма разумный руководитель, полностью преданный традиционным советским целям… Он будет серьёзным переговорщиком и попытается сделать советскую внешнюю и военную политику более эффективной. Он (как и все советские генеральные секретари) зависит от советской коммунистической иерархии и будет вынужден доказывать им свою силу и преданность традиционным советским целям». Что касается контроля над вооружениями, то Рейган писал, что Горбачёв хочет «снизить бремя оборонных расходов, из-за которых советская экономика стагнирует», и что это «может иметь отношение к тому, что он против СОИ», поскольку «не хочет принимать на себя издержки конкуренции с нами».[448]

Той осенью экономическое давление на советскую систему серьёзно усилилось. Саудовская Аравия радикально изменила свою политику и повысила добычу нефти, чтобы расширить своё присутствие на рынке. Избыток сырья ударил по мировому рынку нефти, цены рухнули, а с ними упали и советские валютные доходы. По некоторым оценкам, Москва ежегодно теряла 20 млрд долларов. Отсталая страна Горбачёва вдруг ещё больше обеднела.[449]


***


В меморандуме Рейгана было любопытное замечание насчёт советских военных. В оригинале записки он указывал, что, согласно анализу разведки, «ясно, что русские планируют войну. Они бы хотели одержать верх, не вступая в неё; их шансы на это зависят от того, смогут ли они подготовиться к ней настолько хорошо, что нам останется лишь сдаться или погибнуть». Сдаться или погибнуть — это была давняя тема, которую Рейган поднимал в своих антикоммунистических речах. Такое ощущение, что эту фразу он позаимствовал из своих лозунгов конца 1970-х, предупреждавших об «окне уязвимости».

По словам Мэтлока, Рейгану «не говорили, что русские планируют начать войну — но что они намерены вести её в случае необходимости и в этом случае одержать в ней верх».

Когда Рейган прочёл то, что надиктовал, он вычеркнул фрагмент о том, что русские планируют войну. Вместо этого он вставил: «Им бы хотелось победить, подготовившись настолько хорошо, что мы столкнёмся с ультиматумом: сдаться или погибнуть». Это всё ещё была скептическая, мрачная оценка оппонента.


***


В рамках подготовки к саммиту Шульц и Макфарлейн выехали в Москву. 5 ноября они встретились с Горбачёвым. Он был раздражителен и не настроен идти на компромисс. Его замечания в целом соответствовали концепции «асимметричного ответа», но звучали довольно резко. Горбачёв критиковал Стратегическую оборонную инициативу Рейгана и заявил, что её цель — выручить военно-промышленный комплекс США, в котором, по его словам, было трудоустроено 18 млн американцев. Шульц — экономист и бывший министр труда — был удивлён недостоверностью информации Горбачёва и ответил, что оборона — небольшая часть американской экономики. Он прочитал Горбачёву короткую лекцию (он обдумал её перед поездкой) о том, как глобальная экономика входит в новую информационную эпоху. Горбачёв был непреклонен. «Мы знаем, что происходит, — настаивал он. — Мы знаем, почему вы это делаете. Вас вдохновляют иллюзии. Вы думаете, что обошли нас в области информации. Вы думаете, что впереди нас по части технологии и что можете на это опереться, чтобы получить преимущество над Советским Союзом. Но это иллюзия». Горбачёв предупредил: если Рейган будет продолжать со своим планом «звёздных войн», то мы «позволим вам обанкротить себя».

Потом Горбачёв прибавил: «Мы займёмся наращиванием, которое сломает ваш щит».[450]

После встречи Шульц позвонил Рейгану. Тем вечером Рейган записал в дневнике: «Горбачёв непреклонен: мы должны сдать нашу СОИ; ну, это будет случай непреодолимой силы, натолкнувшейся на абсолютно недвижимый объект».[451]

После того, как Шульц вернулся и рассказал Рейгану о результатах поездки, президент добавил: «Похоже, у м-ра Г. полно ложной информации о США, и он во всё это верит. Например, в то, что американцы ненавидят русских, потому что наши производители оружия будоражат их своей пропагандой, чтобы и дальше продавать оружие».[452] Рейган поклялся: «В Женеве мне понадобится сесть с ним где-нибудь наедине и вправить ему мозги».[453]


***


За несколько недель до саммита, Роальда Сагдеева — директора космического института, скептически настроенного по отношению к советским «звёздным войнам», — пригласили на совещание в ЦК вместе с другими представителями научной и культурной элиты. Им сообщили, что теперь они совершенно свободно могут встречаться с иностранцами. «Это было волнующее чувство, — вспоминал Сагдеев. — В нашем обществе, где всё было под жёстким контролем и строго регулировалось, иностранцу нельзя было даже дать свой телефонный номер». Он должен был вместе с Велиховым и другими советниками Горбачёва лететь в Женеву за неделю до саммита. Их проинструктировали: будьте открыты, общайтесь с прессой.[454] К ним обратились сотни репортёров, и группа всё время была занята. На саммит аккредитовалось 3614 журналистов (включая технических сотрудников телевидения). Их влекло ощущение непредсказуемости: редко бывало, что саммит сверхдержав проходил без заранее подготовленного сценария и договора, который предполагалось подписать. Неопределённости добавляли и давние антикоммунистические взгляды Рейгана, и любопытство в отношении Горбачёва, который всего несколько месяцев находился у власти. ЦРУ тоже там было. Управление «нажало на все рычаги, чтобы сделать пребывание Горбачёва в Женеве некомфортным», — вспоминал Гейтс. ЦРУ спонсировало антисоветские демонстрации, встречи и выставки.[455]

Рейган, прибывший в Женеву 16 ноября (ему было тогда 74 года), был полон ожиданий. «Боже, надеюсь, я готов и не перетренировался», — записал он в дневнике. Первое совещание должно было пройти в двадцатикомнатной вилле XIX века «Флер д’О» на западном берегу Женевского озера. Рональд и Нэнси прошлись по территории виллы заранее, приметив уютный домик у бассейна. Рейган позаботился о том, чтобы команда Белого дома знала: он хочет отвести туда Горбачёва для личной беседы у камина. Готовясь к встрече, Рейган провёл репетицию саммита, на которой Мэтлок играл роль Горбачёва, говоря по-русски и пытаясь воспроизвести его жестикуляцию.[456] Ещё на одном инструктаже взгляд Рейгана как будто остекленел. Повисло долгое молчание. «Я в 1830 году, — неожиданно произнёс президент, и помощники насторожились. — Что случилось со всеми этими маленькими лавочками в Санкт-Петербурге 1830 года и со всеми этими одарёнными русскими предпринимателями? Как же вышло, что они просто исчезли?» Тут сотрудники Рейгана поняли, что он вспомнил о книге Мэсси.[457]

Около 10 утра 19 ноября Рейган без пальто спустился по ступенькам, чтобы встретить Горбачёва; над Женевским озером дул холодный ветер. Горбачёв — ему было 54, и свой пост он занимал меньше года — вышел из чёрного лимузина «ЗИЛ» в синем клетчатом шарфе и пальто, снял фетровую шляпу и спросил Рейгана: «Где ваше пальто?» «Внутри», — ответил Рейган, держа Горбачёва за локоть и продвигаясь к стеклянным дверям, чтобы вернуться на тёплую виллу. Они обменялись рукопожатием для фотографов. Рейган после вспоминал: «Я должен был признать… в Горбачёве было что-то располагающее. В его стиле и на его лице была теплота, а не холодность, граничащая с ненавистью, которую я видел у большинства высших советских чиновников, с которыми встречался до тех пор».[458]

Следуя плану, они должны были, оказавшись внутри, провести пятнадцать минут наедине, а затем перейти к расширенному совещанию. Но первая же встреча заняла у Горбачёва с Рейганом час — присутствовали только они и переводчики. Рейган сразу объявил, что хочет избавиться от недоверия между ними. Они держали судьбу мира в своих руках, сказал он. Он сыпал банальностями и афоризмами, накопленными за ораторскую карьеру. Нельзя говорить, что страны не доверяют друг другу из-за вооружений; наоборот, они вооружаются из-за недоверия, заметил он. Люди попадают в беду не тогда, когда говорят друг с другом, а тогда, когда говорят друг о друге. Горбачёв отвечал без эмоций. Две сверхдержавы не могут игнорировать друг друга, сказал он. Их дела слишком тесно переплетаются. Горбачёв сказал, что приехал, чтобы улучшить их отношения. Им нужно было обеспечить «импульс», чтобы показать миру: они действительно собираются покончить с гонкой вооружений. Горбачёв — это был запланированный жест — сообщил президенту: советские учёные подсчитали, что в Калифорнии в течение ближайших трёх лет весьма вероятно большое землетрясение. Рейган сказал, что понимает: землетрясение уже близко. Лидеры двух стран сломали лёд.

На последовавшей формальной встрече их окружили советники, и лидеры двух стран принялись обсуждать гонку вооружений. «В обеих странах военные пожирают огромные ресурсы, — заметил Горбачёв. — Главный вопрос заключается в том, как прекратить гонку вооружений и начать разоружение». Рейган вспомнил речь Эйзенхауэра о «мирном атоме», в которой тот предлагал интернационализировать атомные технологии. Соединённые Штаты всегда что-то предлагают, а Советский Союз отвергает, жаловался Рейган. Ранее сверхдержавы достигли договорённости о замедлении роста вооружений, сказал Рейган, а теперь он хотел уменьшить «горы оружия». Затем Рейган принялся описывать свою мечту о «противоракетном щите, который будет уничтожать ракеты до их попадания в цель». Рейган сказал, что называет это не оружием, а системой обороны и что если она окажется работоспособной, то он готов поделиться ею с Советским Союзом. Это был небольшой и заранее спланированный сюрприз, который Рейган решил преподнести Горбачёву. У советского лидера не было времени на ответ до перерыва на обед, но возвращаясь в свою резиденцию, он был подавлен.[459]

«В политическом плане это не просто консерватор, а “динозавр”», — позднее вспоминал Горбачёв свои первые впечатления о Рейгане.[460]

Но президент был бодр: «Наша банда сказала мне, что я отлично справился».[461]

После обеда Горбачёв вернулся во всеоружии; на этот раз он энергично и ярко излагал концепцию «асимметричного ответа» на СОИ. Она вызовет продолжение гонки вооружений в космосе, и не только оборонительной, но и наступательной, сказал он. Учёные говорят, что любой щит можно пробить, заметил он, так зачем тогда его создавать? Он угрожал возмездием: если Рейган будет продолжать, тогда, возможно, никакого сокращения существующих наступательных вооружений не будет. «Советским ответом станет не зеркальное отражение, — говорил Горбачёв, — а более простая и эффективная система… Мы будем наращивать вооружения, чтобы разбить ваш щит вдребезги».

Если в космической обороне будет «семь слоёв», добавил Горбачёв, она потребует автоматизации, то есть важные решения придётся принимать компьютерам. Политические лидеры будут лишь прятаться в бункерах. «Это может запустить неконтролируемый процесс. Вы не продумали это, это будет просто пустая трата денег; при этом и недоверия, и оружия станет больше», — заявил он Рейгану.

Рейган ответил лучшим, на его взгляд, образом, проясняя свои взгляды и свою мечту. В идее взаимного гарантированного уничтожения «есть что-то нецивилизованное». Рейган рассказал Горбачёву историю. Американский посол в ООН повстречался с китайцами. Они спросили его: что если человеку с копьём, способным пронзить всё, что угодно, встретится человек, чей щит отражает любые удары? Посол сказал, что он не в курсе, но знает, что произойдёт, если человек без щита встретит человека, имеющего копье. Никто не хочет оказаться тем человеком без щита, подчёркивал Рейган.

В этот момент Рейган предложил Горбачёву глотнуть свежего воздуха и спуститься к бассейну. Горбачёв «вскочил из кресла», полный желания пройтись, как вспоминал Рейган.[462] Когда они добрались до маленькой комнаты у бассейна, огонь в камине уже горел. Они сидели в креслах, и рядом не было никого, кроме переводчиков.

Рейган достал папку из манильской бумаги и протянул документы Горбачёву. Вот цели переговоров по контролю над вооружениями, сказал Рейган, способные стать планом будущего соглашения. Горбачёв начал читать, и в комнате несколько минут стояла тишина. Вскоре они вернулись к самому сложному вопросу — противоракетной обороне, космическому оружию. Горбачёв хотел знать: почему в списке Рейгана нет ничего об этом? Рейган повторил, что его мечта — это оборонительная система, которая не будет обострять гонку вооружений. Они ходили по кругу — Горбачёв пытался уговорить Рейгана отказаться от мечты, Рейган описывал Горбачёву её преимущества. В заметках переводчиков этот диалог отражён так:

Горбачёв: Если ваша цель — избавиться от ядерного оружия, зачем начинать гонку вооружений в другой сфере?

Рейган: Это не то оружие, которое убивает людей или уничтожает города, это оружие, которое уничтожает ядерные ракеты.

Горбачёв: Давайте запретим исследования, разработки, испытания и размещение космического оружия, а затем сократим наступательные вооружения на 50 %.

Рейган: Почему вы продолжаете говорить о космическое оружии? У нас нет намерений размещать в космосе что-то, что может угрожать людям.

Горбачёв: Защита от ракет какого-то определённого класса, одно дело, но защита от гораздо большего их числа просто не может быть надёжной.

Рейган: Наши люди необыкновенно хотят получить эту защиту. Они смотрят на небо и думают: что произойдёт, если вдруг появятся ракеты и взорвут всю нашу страну?

Горбачёв: Но ракеты пока никуда не летят. Если СОИ действительно будет внедрена, тогда в космосе будут слой за слоем появляться наступательные вооружения, и советские, и американские, и один бог знает, что это будет за оружие. А господь делится информацией редко и избирательно. Пожалуйста, примите сигнал, что мы вам подаём: у нас теперь есть шанс, который нельзя упустить!

Они вернулись в главное здание, ни о чём не договорившись. Но что-то произошло с обоими. Они наконец оценили друг друга. «Он несгибаем, но и я тоже», — записал Рейган в дневнике тем вечером. «Незаметно начал работать “человеческий фактор”, — вспоминал Горбачёв. — Чутьё подсказало обоим не идти на разрыв, продолжить контакт».[463]

По дороге назад Горбачёв вдруг замёрз. Но он сказал Рейгану, что это не последняя их встреча. Рейган предложил: им обоим стоит поехать в гости друг к другу. Горбачёв согласился, даже не дойдя до двери виллы.[464]

На следующий день страсти разгорелись ещё сильнее. Горбачёв сказал, что один советский учёный провёл исследование и выяснил: упорство Рейгана в создании Стратегической оборонной инициативы объясняется возможностью увеличить военные расходы на сумму от 600 миллиардов до 1 триллиона долларов. Рейган сказал, что учёный просто фантазирует. Если оборонительная система может быть разработана, она будет доступна всем. Она положит конец ядерному кошмару народов США, СССР, вообще «всех людей».

Горбачёв начал перебивать Рейгана. Почему Рейган не верит ему, когда он говорит, что Советский Союз никогда не нападёт первым? Прежде чем Рейган успел ответить, Горбачёв повторил вопрос. А затем снова перебил отвечавшего ему Рейгана, чтобы подчеркнуть свою реакцию. Горбачёв усомнился, что Рейган искренне готов поделиться исследованиями, заметив, что Соединённые Штаты не делятся продвинутыми технологиями даже со своими союзниками.

Рейган пытался справиться с этими попытками перебить его и в какой-то момент в раздражении высказал свою потаённую мечту — о том, чтобы ликвидировать всё ядерное оружие. А потом он спросил Горбачёва, верит ли тот в перерождение душ, и предположил, что, возможно, он, Рейган, изобрёл щит в предыдущей жизни.

Во время одного из высказываний Рейгана насчёт кооперации в «звёздных войнах» Горбачёв потерял выдержку. Не обращайтесь с нами как с простаками! Рейган ответил, что не понимает, в чём было неуважение с его стороны. Это же открытая дискуссия.

Вечером Рейган запечатлел настроения того дня в дневнике: «…запахло скандалом. Он был действительно враждебен, а я — чертовски твёрд».

Вечером, после ужина, Рейган с Горбачёвым встретились в кабинете и за кофе обсудили, как представить миру саммит следующим утром. Шульц возмущённо пожаловался Горбачёву — на повышенных тонах, пытаясь найти виноватых, — что советские переговорщики, особенно заместитель министра иностранных дел Георгий Корниенко, тормозят соглашения. Шульц сказал, что если нужно, то переговорщики должны работать всю ночь, чтобы закончить дело.

В этот момент Рейган и Горбачёв, сидевшие рядом на красном шёлковом диване и слушавшие его, решили вмешаться. Рейган сказал, что им нужно взять дискуссию в свои руки и приказать переговорщикам вернуться за стол — разобраться с разногласиями. Горбачёв согласился. На следующее утро 21 ноября, было готово совместное заявление. Когда Рейган и Горбачёв пришли в международный пресс-центр, чтобы зачитать свои заявления, Рейган повернулся к Горбачёву и прошептал: «Клянусь, реакционеры и у вас, и у нас истекают кровью, когда мы пожимаем руки». Горбачёв кивнул.[465]

Главной новостью саммита было то, что Горбачёв н Рейган встретятся снова. Но это была не самая важная новость. Гораздо более существенной была короткая фраза в совместном заявлении: две сверхдержавы согласились с тем, что «ядерная война недопустима, и в ней не может быть победителей».

Эти слова можно списать со счетов как стандартный позитивный лозунг, да и Рейган произносил их раньше.[466] На переговорах в Женеве не было принято решения ни по одной ядерной боеголовке; Рейган нисколько не приблизился к лелеемой мечте о системе противоракетной обороны; Горбачёв также не приблизился к тому, чтобы устранить её. Но объявив открыто, что ядерная война недопустима и в ней не может быть победителей, реформатор из Ставрополя и голливудский мечтатель добились передышки после долгих лет напряжённости и страха. Они отбросили страхи перед ядерной атакой. Они отказались от мысли, что Советский Союз планирует вести ядерную войну и победить в ней. Оба хотели, чтобы в мире было меньше ядерного оружия, и они вместе сделали в Женеве первый шаг по этому пути. Слова имеют силу. Они нашли эти слова. Теперь нужно было переходить к делу.

На Новый год Рейган и Горбачёв впервые в истории обменялись телевизионными поздравлениями, адресованными жителям стран друг друга; обращения транслировались одновременно. Выступление Рейгана показали в начале главной вечерней программы новостей, и многие граждане Советского Союза впервые увидели американского президента.

«Ядерная война недопустима, и в ней не может быть победителей», — сказал Рейган.[467]

Глава 11. Дорога в Рейкьявик

Очень поздно в воскресенье 5 января 1986 года маршал Сергей Ахромеев, начальник советского генштаба, позвонил одному из своих заместителей, генерал-полковнику Николаю Червову — главе юридического отдела, который занимался переговорами по контролю над вооружениями. Оба они были людьми военного поколения и в годы холодной войны дослужились до генштаба. Ахромеев, командир, обещавший Горбачёву поддержку, попросил Червова явиться в штаб в шесть часов на следующее утро. «Полетишь к Михаилу Сергеевичу Горбачёву», — сказал Ахромеев. Советский лидер в то время был в отпуске на побережье Чёрного моря.

— Что иметь с собой и какую форму надеть? — спросил Червов.

— С собой иметь мозги, — сказал Ахромеев. — А форму — военную.

На следующее утро Ахромеев дал Червову конверт для Горбачёва, приказал своему водителю отвезти его в аэропорт и сказал, что генсек будет ждать к десяти часам утра.

— Могу я задать вопрос? — нервно поинтересовался Червов. — Что в конверте?

Ахромеев сказал:

— Проект программы глобального разоружения. Доложи все подробности генеральному секретарю.[468]

После женевского саммита с Рейганом Горбачёв искал новые идеи. Он тепло поздоровался с Червовым, когда тот привёз ему конверт. Горбачёв отдыхал в Пицунде. Дом стоял посреди соснового бора. В нём были просторные комнаты, обшитые деревянными панелями. Это было спокойное место — в заповеднике, посреди одиночества; снаружи волны омывали пляж покрытый мелкой галькой. Не теряя времени, Горбачёв спросил: «Что вы привезли?»[469]

В конверте лежал поэтапный, с обозначением сроков, план ликвидации всего ядерного оружия к 2000 году. Ахромеев работал над этим планом с тех пор, как СССР вышел из Женевских переговоров в конце 1983 года. Он привлёк разработчиков оружия и сотрудников разных военных структур, и они втайне обсуждали эту тему. Когда проект был составлен, Ахромеев отложил его до лучших времен. В первый год работы Горбачёва Ахромеев держал план при себе, полагая, что время ещё не пришло. К концу 1985 года, когда Горбачёв стал искать новые инициативы, Ахромеев извлёк на свет свой проект. Он назывался так: «Предложения СССР по программе полной ликвидации ядерного оружия во всём мире к 2000 году». Это был радикальный проект, который непременно попал бы на первые полосы газет и завоевал бы симпатии антиядерных сил по всему миру. Поработав год начальником генштаба и восемь месяцев — с Горбачёвым, Ахромеев видел, как нарастает давление, требования сократить ядерные арсеналы. Он и сам хотел уменьшить огромные запасы боеголовок и чувствовал, что если предложения выдвинет Горбачёв, то они обеспечат значительное сокращение арсеналов, пусть не полную их ликвидацию. Он также понимал что Горбачёв — человек действия. Советский Союз десятилетиями призывал к всеобщему разоружению. Но в плане Ахромеева было нечто новое: конкретная дата — конец столетия.[470]

Когда Червов достал бумаги, Горбачёв спросил его:

— Что нового в вашей инициативе? Мы бубним об этом с 1945 года. Громыко постоянно говорит об этом в ООН. Что же, генеральный секретарь должен опять всё это повторить?

— Михаил Сергеевич, всё, что вы говорите, верно, — ответил Чернов. — Однако в прошлом были только общие декларации и пожелания о ликвидации ядерного оружия. Не было ничего конкретного… А это совершенно новая программа, дающая детальное описание всех возможных проблем. Ядерный вопрос с каждым днём становится всё более насущной проблемой, я прошу вас взглянуть на этот документ.

Горбачёв не торопился брать бумаги. Он спросил Червова, будто размышляя вслух:

— А должны ли мы ликвидировать всё ядерное оружие? На Западе говорят, что чем больше ядерного оружия, тем прочнее безопасность страны. Стоит ли нам принимать такую концепцию? Что вы думаете?

— Михаил Сергеевич, все слышали заявления западных лидеров по этому поводу — к примеру, Тэтчер. Я уверен, что это опасные заявления. Есть поговорка: когда оружия слишком много, оно начинает стрелять само. Сегодня в мире так много ядерного оружия, что оно может взорваться само… Ядерная угроза нарастает пропорционально объёму запасов.

Поговорка была знакома Горбачёву; он сам сказал нечто подобное британскому министру иностранных дел Джеффри Хоу в конце 1984 года. Горбачёв выслушал Червова, задал ещё несколько вопросов и открыл конверт. Он молча читал. Червову показалось, что Горбачёв погрузился в глубокие раздумья. Потом он произнёс:

— Вот оно. Это то, что нужно.

Но Горбачёв хотел дополнить план. Почему бы не добавить что-нибудь об остановке ядерных испытаний? Или о запрете химического оружия? Горбачёв взял чистый лист и начал записывать. Когда он закончил, Червов собрал бумаги и отправился в Москву.[471]


***


Горбачёв предложил на первом этапе (5–8 лет) остановить все ядерные испытания, вполовину сократить стратегические арсеналы сверхдержав (до 6000 боеголовок с каждой стороны) и вывести из Европы американские и советские ракеты средней дальности, в том числе «Пионеры», «Першинги-2» и крылатые ракеты наземного базирования. Он также потребовал, чтобы США и СССР на взаимной основе отказались от «космического оружия» (отсылка к Стратегической оборонной инициативе Рейгана). На следующем этапе, который должен был начаться в 1990 году и продолжаться от пяти до семи лет, СССР и США продолжили бы сокращать свои арсеналы, и к ним бы присоединились другие ядерные державы — Франция, Великобритания и Китай; Соединённые Штаты и Советский Союз ликвидировали бы тактическое ядерное оружие. Наконец, на третьем этапе, к 2000 году, все страны избавились бы от ядерного оружия и подписали всемирный пакт об отказе от него.[472]

При всей его радикальности и амбициозности, план был преподнесён 15 января 1986 года совершенно в духе советских традиций. Во время вечерней программы «Время» невыразительный диктор взял пачку бумаг и начал монотонно зачитывать заявление генерального секретаря о разоружении. Горбачёва не показали. ТАСС распространило текст (длиной 4879 слов). Следующим утром полный текст был опубликован в официальных газетах «Известия» и «Правда». Это было сногсшибательное предложение: «Советский Союз предлагает с начала 1986 года приступить к осуществлению программы, избавляющей человечество от страха ядерной катастрофы». Читатель или зритель имел полное право спросить: ну и что? Разоружение было советским лозунгом уже в течение нескольких десятилетий, а гонка вооружений всё ускорялась.[473]

Но в этот раз всё было по-другому. Анатолий Черняев записал тогда в дневнике: «Моё впечатление: он, видимо, действительно во что бы то ни стало решил покончить с гонкой вооружений. Идёт на тот самый “риск”, в котором он смело увидел отсутствие риска — потому что никто на нас нападать не будет, даже если мы совсем разоружимся. А страну, чтобы её вывести на дорогу с твёрдым покрытием, нужно освободить от бремени вооружений, истощающих не только экономику».

«Боже мой! — писал Черняев. — Как нам повезло, что в КГБ “нашёлся” человек, проявивший поистине “государеву” мудрость (Андропов), который нашёл и вытащил из провинции именно его: ведь в СССР 95 краёв и областей!.. А теперь мы получили редкостного лидера: умница, образованный, “живой”, честный, с идеями, с воображением. И смелый. Мифы и табу (в том числе идеологические) для него — тьфу. Он через любые переступит».[474]


***


Когда диктор 15 января 1986 года начал зачитывать обращение Горбачёва, в Вашингтоне было ещё рано. Советский посол Добрынин позвонил Шульцу утром, чтобы предупредить, что в Москве вот-вот будет сделано важное заявление. Незадолго до звонка пришло письмо Горбачёва Рейгану, поясняющее новые советские предложения. Шульца и его советников текст озадачил. В нём были и новые идеи — например, разобраться с разногласиями не сразу, а постепенно, — и старые препятствия вроде советских требований остановить Стратегическую оборонную инициативу Рейгана. Пол Нитце был восхищён: «Интересно, кто с советской стороны готовил это произведение искусства?»[475]

За несколько недель до этого Рейган назначил новым советником по национальной безопасности адмирала в отставке Джона Пойндекстера; он пришёл на смену уволившемуся Макфарлейну. В день, когда прозвучало горбачёвское заявление, Пойндекстер позвонил Мэтлоку — эксперту по СССР в Совете по национальной безопасности, — который в тот день был где-то в городе. Мэтлок бросился в Белый дом. Там Пойндекстер показал ему текст и спросил: как он думает, серьёзны ли намерения Горбачёва? «ТАСС уже сообщил об этом?» — спросил Мэтлок. Пойндекстер позвонил дежурному офицеру в оперативном центре, и ему сказали, что текст как раз появился на ленте информагентства. Мэтлок говорил, что столь быстрая публикация этой инициативы вызвала подозрения что у Горбачёва «не было на уме ничего, кроме пропаганды». Большинство ведомств, изучавших предложения, вспоминал Мэтлок, думали, что это «не больше чем пускание пыли в глаза и советовали просто их отклонить». Чиновник из Белого дома сказал журналистам: «Язык заявления — неестественный; он настолько обтекаемый, что заявление может казаться лучше, чем есть на самом деле». Вашингтон был охвачен сомнениями, «Умный пропагандистский ход», — сказал сенатор Сэм Нанн, демократ из Джорджии.[476]

В два часа дня Шульц встретился с Рейганом и обнаружил, что президенту понравилось то, что он услышал о предложении Горбачёва. «Зачем ждать конца столетия, чтобы создать мир без ядерного оружия?» — спросил Рейган. Тем вечером он записал в дневнике, что Горбачёв, «как это ни удивительно, предлагает план сокращения вооружений, который избавит мир от ядерного оружия к 2000 году. Конечно, там есть пара едких реплик, которые нам придётся как-нибудь обойти. Но это как минимум чертовски сильный пропагандистский ход. Нам будет трудно объяснить, почему мы его отклоняем». На фотосессии в Белом доме на следующий день Рейган сказал журналистам: «В первый раз кто-то предложил действительно ликвидировать ядерное оружие».[477]

Большинство в Вашингтоне думало иначе. За четыре десятилетия концепция ядерного сдерживания укоренилась в стратегическом мышлении американской элиты. «Скептики принялись за работу — даже в моём собственном здании, — говорил Шульц. — Никто не мог принять мысль о том, что мир подойдёт к ликвидации ядерного оружия». По словам Шульца, Ричард Перл, замминистра обороны, критиковавший разрядку, сообщил ведущей группе Белого дома по контролю над вооружениями:

«Мечта президента о мире без ядерного оружия, за которую ухватился Горбачёв, была катастрофой, полным бредом… Перл сказал, что Совету по национальной безопасности не стоит собираться по поводу этой идеи, а то вдруг президент потребует от специалистов по контролю над вооружениями составить программу, чтобы добиться такого результата. Представитель объединённого комитета начальников штабов согласился с Перлом. Они боялись институционализации этой идеи, её одобрения в качестве политического курса».

Спустя два дня после выступления Горбачёва Шульц сказал своим сотрудникам: пусть вы скептически относитесь к ликвидации ядерного оружия, однако президент Соединённых Штатов не согласен с вами и считает, что это «чертовски хорошая идея».

Шульц собрал небольшую группу, работа которой началась 25 января. Это была целенаправленная попытка обойти жёсткий процесс межведомственных согласований, который имел место в Вашингтоне при выработке политического курса. Они встречались каждую субботу по утрам. На этих совещаниях Шульц и Гейтс, замдиректора ЦРУ, скрещивали клинки. Шульц думал, что Горбачёв не притворяется и что это действительно «смелый и динамичный» лидер. Гейтс же считал, что Горбачёв сделан из того же теста, что и другие советские руководители. Гейтс однажды написал Шульцу: «Всё, что мы видели с тех пор, как Горбачёв пришёл к власти, приводит нас к убеждению, что по фундаментальным политическим вопросам он пока остаётся столь же негибким, как и его предшественники». Предложения Горбачёва, говорил Гейтс, были «ловким тактическим приёмом», они «не меняли позиций» Советского Союза.[478]

В понедельник 3 февраля Рейган встретился с главными советниками в оперативном центре Белого дома, чтобы обсудить ответ на предложения Горбачёва. «Некоторым хотелось обозвать это пропагандистским трюком, — записал Рейган. — Я сказал: нет, давайте скажем, что мы разделяем их цели и хотим проработать детали. Если это пропаганда, то тогда это будет ясно. Я также предлагаю объявить, что мы продолжаем работу над СОИ, но если наши разработки покажут, что оборона против ракет возможна, то мы выясним как её использовать для защиты всего мира, не только нас самих».[479]

Горбачёв рвался в бой. Он позвонил Черняеву, заместителю заведующего международным отделом ЦК, и предложил ему стать своим советником по национальной безопасности. Черняев был либералом, но ещё не вошёл во внутренний круг Горбачёва. Он был известен как человек энциклопедических знаний. Его отличали чрезвычайное любопытство, чистосердечие и бесстрашие. Он был поклонником театра, учил наизусть поэзию и читал западную литературу, даже запрещённую. Черняев прекрасно ориентировался в русской культуре, учился в лучших школах и у лучших учителей. Он пошёл на фронт добровольцем в начале Великой Отечественной войны и был серьёзно ранен в бою. После войны Черняев окончил МГУ, затем преподавал там. В 1950-х он работал в новом партийном журнале «Проблемы мира и социализма» в Праге, где, по сравнению с Москвой, атмосфера была относительно свободной. Это надолго оставило след: он вернулся в Москву и проработал два десятка лет в аппарате ЦК, лелея надежды на либеральную реформу — невзирая на подавление «Пражской весны», вторжение в Афганистан и другие глубокие разочарования той эпохи.

Когда Горбачёв обратился к нему, Черняев сначала колебался: ответственность казалась ему непомерной. Ему было 65 лет, и он боялся разочаровать Горбачёва. Ему хотелось уделять больше времени чтению, театру, выставкам, консерватории, спокойной и тихой жизни.

— Что скажешь? — Горбачёв был настойчив.

— От таких предложений не отказываются, Михаил Сергеевич, — ответил Черняев.[480]

В следующие критические годы Черняев работал с Горбачёвым плечом к плечу, он был ключевым членом группы экспертов-реформаторов, дававших Горбачёву беспристрастные советы и стопроцентно лояльных ему. Вместе с другими интеллектуалами он формировал орудия гласности и перестройки. Подробный и откровенный дневник Черняева — возможно, важнейшее описание современником особенностей горбачёвского мышления и процесса принятия решений.[481]

В 1986 году перемены шли быстро. Борис Ельцин, партийный начальник из Свердловска, попал в столицу и вскоре погрузился в популистское движение за повышение качества жизни