Book: Карл Великий



Карл Великий
Карл Великий

Владимир Михайлович Мартов, Александр Юрьевич Сегень


Карл Великий

Карл Великий

Из энциклопедии «Британика». Издательство Вильяма Бентона, т. 5, 1961

Карл Великий (742-814), король франков и будущий император, старший сын Пипина III, прозванного за малый рост Коротким, и Берты (Бертрады), дочери Хериберта из Лиона, родился 2 апреля 742 года или, по другим источникам, в 743 году. В то время франками правили Пипин и Карломан, майордомы[1] при «ленивом» короле Меровинге[2]. После отречения от престола Карломана в 747 году Пипин стал единоличным правителем, как в свое время и его отец, Карл Мартелл[3]. В 751 году Пипин сверг с престола последнего короля династии Меровингов Хильдерика III и с одобрения папы Захария сам занял франкский трон. В 754 году (по другим данным, в 753 году) папа Стефан II нанес визит Пипину в Париже и короновал его и двух его сыновей: Карла и Карломана. Согласно завещанию Пипина (768 год), королевство было разделено между его двумя сыновьями. Карл получил Австразию, Нейстрию и Западную Аквитанию[4]. Его земли простирались огромным полумесяцем вдоль побережья Атлантики и Северного моря. Младшему, Карломану, досталась лучшая и более компактная территория, охватывающая бассейн Роны и верхние течения Луары, Сены, Мааса и Рейна. Тем не менее такая воля отца была не по нраву младшему брату, который, возможно, претендовал на все наследство под тем предлогом, что он родился после того, как отец был обвенчан с Бертрадой, а позже коронован (751 год), и, следовательно, у него более прав[5]. В 769 году Карл подавил восстание в Аквитании, возглавленное престарелым герцогом Гунольдом, и принял сдачу Лупа, герцога Гасконского, хотя Карломан отказал ему в помощи. В 770 году Карл женился на дочери ломбардского (лангобардского) короля Дезидерия[6]. Возможно, он сделал это для того, чтобы усилить свое влияние на Италию, в дела которой вмешивался еще его отец Пипин III. Но в 771 году Карл развелся с ломбардской принцессой и женился на Хильдегарде, знатной девушке из Аламаннии (Швабии), которая стала матерью трех его дочерей и трех сыновей: Карла, Пипина и Людовика[7]. Естественно, Дезидерий не потерпел столь пренебрежительного отношения к дочери и воспользовался первой же возможностью, чтобы отомстить. Такой случай ему представился в 771 году, когда король Карломан умер, и Карл, согласно франкским законам, стал правителем королевства, невзирая на права наследников его младшего брата. Вдова Карломана, королева Герберга, бежала с сыновьями к Дезидерию, который объявил о своем намерении поддержать их притязания и самонадеянно потребовал от Папы короновать их (772 год). Папа Адриан, сменивший Стефана III, отказал Дезидерию и тем самым поставил под угрозу безопасность своих владений: в это время Карл сражался в Саксонии, и Дезидерий, воспользовавшись этим, разграбил и захватил Центральную Италию. Но осенью 772 года Карл услышал призыв Адриана о помощи и потребовал от ломбардского короля сатисфакции для себя и Папы. Дезидерий не принял всерьез слова Карла, и в мае 773 года, собравшись в Женеве, франки объявили ему войну. Основная армия Карла, возглавляемая им самим, через перевал Мон-Сени подошла к Сузам и неожиданно столкнулась с Дезидерием, уже укрепившим свои позиции и готовым остановить их. В это время вторая армия франков перешла Альпы, воспользовавшись перевалом Сен-Бернар, угрожая перерезать коммуникации ломбардцев. Как только войска Дезидерия оценили эту опасность, то немедленно отошли под защиту крепостных стен: часть в Павию, а часть в Верону. Верона сдалась франкам зимой 773-774 годов, и племянники Карла попали прямо ему в руки. Их судьба неизвестна, но ясно одно, они больше не доставляли беспокойства королю. После долгой осады, летом 774 года, сдалась и Павия. Дезидерий, скрывавшийся в этом городе, был схвачен и окончил свои дни в монастыре Корби на реке Сомма. После падения Павии Карл занял престол короля Ломбардии. В Павии и других городах королевства были размещены франкские гарнизоны, а на государственные и церковные должности стали назначаться франки. Некоторым ломбардским герцогам на севере и в центре Италии было разрешено сохранить свою власть, но отныне они стали вассалами завоевателя. Дом герцогов Беневентских, лангобардов по происхождению, поддерживавших Дезидерия, фактически остался независимым от Карла, хотя в 788 году правящий герцог согласился платить ежегодную дань, датировать хартии[8] годами царствования франкского короля и писать его имя на монетах. Карл не стал вторгаться в греческие владения на юге Италии: Калабрию, Апулию, Неаполь и Салерно, но несколько позднее он присоединил к своему королевству греческие провинции, Венецию, Истрию и Далмацию. Его отношения с папством окончательно определились во время визита в Рим на Пасху 774 года. Он был провозглашен почетным патрицием и покровителем Рима и подтвердил так называемую дарственную 754 года, в которой его отец гарантировал неприкосновенность древних и законных владений папства в Италии. К сожалению, текст дарственной дошел до нас в измененном виде, со вставками, сделанными чужой рукой. О точности вставок судить сложно, так как Адриан и Карл, в остальном большие друзья, на документ смотрели с разных позиций. Будучи покровителем Рима, Карл ратовал за возможность апелляции по поводу решений римских судов и после выборов преемника Адриана принял от римлян клятву вассальной зависимости. В 800 году Карл председательствовал на епископском суде, на котором Льву III, новому Папе, было предъявлено несколько обвинений. Но впервые только сыну Карла Людовику Благочестивому представилась возможность реализовать императорское право (824 год) и действительно контролировать светскую деятельность Папы, посадив в Риме своего постоянного представителя.

С 774 по 799 год Карл вел войну с народом саксов, исповедующих язычество, чьи земли простирались к востоку от Рейна и к северу от Гессена и Тюрингии. Франки всегда были для них беспокойными соседями, и еще в 758 году Саксония стала платить дань Пипину III. Историки не считают, что первое столкновение Карла с Саксонией (772 год) случилось в результате провокации. Камнем преткновения явилось язычество саксов. Основным событием войны стало уничтожение грандиозного языческого святилища, где стояла статуя Ирминсула – священнейшего кумира народа. Саксы ответили на это нападением на Гессен, воспользовавшись отсутствием короля. Но по возвращении в 775 году из Италии Карл возобновил завоевание Саксонии, которое закончилось только во время его четырнадцатого похода. Сакские племена были разрозненны и очень сильно уступали франкам во владении военным искусством и вооружении, но природные укрепления их земель: холмистая местность, горы, глухие непроходимые леса в Тевтобурге и Гарце, реки Везер и Эльба с их многочисленными притоками служили прекрасными естественными преградами и затрудняли быстрое продвижение франков в глубь страны или отступление. Войско франков было способно вести военные действия только в летнее время, и очень сложно оказалось укомплектовать гарнизоны для размещения на завоеванной территории. Когда саксы подвергались нападению, то они сдавались без сопротивления, но стоило франкскому королю вывести свои войска, как повсеместно вспыхивали восстания. Карл не облегчил положения, когда настоял на том, чтобы жители всех сдавшихся территорий приняли христианство. Главным врагом Карла был глава Вестфалии Видукинд, который в 778 году переправился с восточного берега Рейна и направился вверх по течению к Кобленцу, а в 782 году разбил карательный отряд франков в Саксонии. Очередная выходка Видукинда вызвала жестокую месть Карла. В битве при Вердене в один день оказалось убито не менее четырех с половиной тысяч саксов[9]. В 785 году Видукинд сдался франкам на их условиях, и его народ был окрещен после того, как Карл перезимовал в Саксонии и в течение нескольких месяцев подвергал завоеванные земли разграблению. После этого на несколько лет основными центрами сопротивления стали земли на левом берегу Нижней Эльбы и в Нордальбингии (Шлезвиг). По отношению к этим землям в 799 и 804 годах Карл применил политику изгнания населения, переселяя участвовавших и не участвовавших в войне мирных жителей в другие части своей империи. Карл издал не один закон, касающийся завоеванных земель. Его Capitulatio de Partibus Saxoniae (Саксонский капитулярий[10], возможно, 785 года) назначал самые жестокие наказания, выносившиеся идолопоклонникам и тем, кто шел против церкви и священнослужителей. Капитулярий также обязывал все население завоеванных земель платить десятину церкви. Новый Саксонский капитулярий 797 года, изданный после совещания с представителями Саксонии, вносит некоторые изменения в основное право народа саксов, приводя его в соответствие с франкским законодательством. Это основное право было зафиксировано в Законе Саксонии, но время этого события не установлено. В Саксонии Карл основал несколько епархий: в Мюнстере, Миндене, Оснабрюке, Падерборне и Бремене. Во главе каждой из них стоял выбранный Карлом из местной знати граф, который по требованию императора проводил слушания в судах, согласно франкскому законодательству. Карл обязал священнослужителей докладывать ему о тех округах, в которых неправильно вершилось правосудие. В 797 году или раньше Карл стал выделять так называемых государевых посланцев – миссий – из своего ближнего окружения для выполнения специальных поручений. Они разъезжали по стране и контролировали местных управляющих. Народные собрания в Саксонии обладали законной силой лишь в том случае, если они были созваны официальными представителями императора. При такой системе управления после 804 года в Саксонии установилось спокойствие. В IX веке саксы, сохраняя большую часть своего примитивного законодательства и культуры, стали истинными христианами и полностью смирились с франкским правлением.

Бавария была аннексирована Карлом с меньшими трудностями и немного раньше, чем Саксония. Тассилон, последний герцог Баварии из династии Агилольфингов, получил герцогство в 748 году из рук Пипина III, которому принес клятву верности, но так ни разу и не появился ни на одном ежегодном собрании и не принял участия ни в одной из кампаний Пипина, а затем Карла. Под давлением короля Тассилон принес еще одну присягу в 781 году, а затем и в 787 году, но во второй раз он дал клятву, только когда войско франков приблизилось к границе Баварии. На сейме 788 года[11] он был осужден по подозрению в заговоре с аварами. Жизнь ему сохранили, но отправили в монастырь, а Бавария была разделена между франкскими графами. В IX веке баварцы стали основной силой, поддерживавшей восточнофранкскую монархию, а Регенсбург стал главной резиденцией Людовика Немецкого. Одновременно с Баварией Карл получил беспокойных соседей в лице аваров, которые кочевали по венгерским степям с 568 года. В 791 году он совершил набег на их западные земли, лежавшие между реками Энс и Раба. Укрепленный лагерь (ринг) аварского хана был разграблен в 795 году маркграфом Эриком Фриульским и полностью уничтожен Пипином, вторым сыном Карла, в 796 году. После этого события авары послали в Ахен нескольких своих предводителей, которые заключили мир с императором и приняли христианство. На епископа Арна из Зальцбурга была возложена задача обратить аваров в христианство[12]. В 805 году хан, почувствовав угрозу безопасности для своих племен со стороны славян, принял христианскую веру и признал императора своим покровителем.

Более успешной, но менее значительной в историческом масштабе, чем экспансия франков на востоке, была кампания, во время которой Карл со своей армией воевал с арабами на севере Испании. В 778 году Карл сам командовал экспедицией против Сарагоссы. Она окончилась неудачей, так как Карл не получил ожидаемой поддержки от восставших эмиров. Во время отступления через Пиренеи арьергард франков был уничтожен, но не арабами, а басками – христианами из Памплоны, у которых он вызвал праведный гнев, разрушив стены их города. Эйнгард, биограф Карла, считает это событие незначительным, но судьба маркграфа Роланда, префекта Бретонской марки[13], который пал в Ронсевальском ущелье с другими известными воинами (15 августа 778 года), вошла в легенды и песни. Чтобы восстановить отношения с испанскими христианами, Карл встал на их сторону во время спора по вопросу адоптианства[14], когда они признали архиепископа Толедо еретиком. Карл хотел провести границу Франкского государства на южном склоне Пиренеев как внешнее укрепление городов Нарбонна и Септимании. И он преуспел. В 801 году сыном Карла Людовиком была захвачена Барселона. В этом ему помогал граф Вильгельм Тулузский, герой, чье имя, подобно имени Роланда, увековечено в средневековом эпосе. В 807 году Памплона признала покровительство Карла и стала вторым бастионом Испанской марки, пограничной области государства Карла, и защищала подход к Пиренеям как с запада, так и с востока.

Лишь три раза в период с 774 по 799 год Карл возвращался в Италию. В каждом случае основной его целью было укрепление влияния над Ломбардским королевством. В 775 году он подавил восстание в Ломбардии, в котором герцоги Фриуля и Сполето получали поддержку от их соотечественника, независимого правителя Беневенто. Ротгауд Фриульский был лишен герцогства, а Хильдебранд из Сполето, который пользовался покровительством Папы, в 775 году дал клятву феодальной зависимости королю. В 780 и 787 годах Карл пересек Альпы, чтобы доказать свое превосходство над Беневенто. Это стремление он не сумел реализовать до конца. Во время второго визита в Италию он убедил Папу Адриана короновать его сыновей, Пипина и Людовика, королями Италии и Аквитании. Тевтонские земли оставались за самим Карлом и его старшим сыном и наследником. Такой шаг императора говорит о том, что дела в Италии не занимали первое место в его планах и расчетах. Важно заметить, что даже после того, как он стал императором, он продолжал придерживаться плана 780 года. В этом же году, находясь еще в Италии, он принял предложение византийской императрицы Ирины выдать его старшую дочь Ротруду за сына и подопечного Ирины, юного Константина VI. Но Карл расторг это соглашение в 787 году, возможно, потому, что Ирина и ее сын в этом же году призвали VII Вселенский Собор в Никее возродить иконопочитание в Греческой церкви и обратились к Латинской церкви проводить такую политику, которую Карл и франкские священнослужители считали верхом предрассудков и абсурда. Папа Адриан, чьи легаты участвовали в Никейском соборе, согласился с таким решением, но его мнение было проигнорировано королем. В 794 году Карл созвал собор Франкской церкви во Франкфурте, который заклеймил поклонение иконам (идолам). На собрании присутствовали посланники Папы и представители Итальянской, Испанской и Английской церквей. Аргументы, которыми оперировали Карл и его советники, перечислены в Libri Carolini (Книге Каролингов), четырех трактатах, написанных в период с 789 по 791 год по приказу короля и опубликованных от его имени. Неизвестно, руководствовался ли Карл религиозным пылом или желанием дискредитировать Византийскую империю – в Libri Carolini решительно оспаривают право Константина VI быть законным наследником Римской империи, – но у нас нет доказательств того, что Карл стремился в то время сам занять это место. Возможно, долгая борьба за искоренение сакского язычества явилась причиной того, что Карл и Франкская церковь с таким жаром участвовали в этом споре. Непоправимого разрыва с Византийской империей не произошло, а в 798 году Ирина отправила послов в Ахен, чтобы сообщить Карлу о том, что Константин VI свергнут с престола и она признана преемницей своего сына. Среди Франкских священнослужителей бытовало мнение, что с Константином поступили бесчестно, а женщина неспособна управлять империей. У нас нет оснований предполагать, что послам Ирины не был оказан радушный прием, однако в 800 году Карл позволил Папе Льву III короновать себя императором Римской империи.

О секретах подготовки этой коронации и о мотивах, которые побудили Папу ее провести, можно только догадываться. Лев III, преемник Адриана, был избран Папой римскими священнослужителями и народом в 795 году. Карл с готовностью признал действительность этих выборов, но до 799 года нет ни малейшего свидетельства о продолжении переписки между папским и франкским дворами. В 799 году римская фракция, обвинившая Папу Льва в прелюбодеянии и лжесвидетельстве, пыталась избавиться от него. Папа подвергся жестокому нападению на одной из улиц Рима, едва избежал потери языка и глаз и был заключен в один из римских монастырей. Его помощникам удалось увезти Папу в Сполето и оставить там под защитой герцога. Некоторые черты характера Льва были интерпретированы франкскими священнослужителями в невыгодном свете. По этим причинам Карл отказался восстановить его в должности до тех пор, пока с него не будут сняты обвинения врагов. В июле 799 года Льва как почетного гостя привезли в Падерборн к королю, и он оставался там в течение нескольких дней. В конце концов, он уехал в Рим в сопровождении целой свиты архиепископов и графов, которые проводили юридическое расследование и затем доложили императору о том, что против Папы не было найдено никаких доказательств. В ноябре 800 года король появился в Риме и провел там больше трех недель, расследуя ситуацию. Историки свидетельствуют, что Карл не мог решить, как ему обращаться с Папой. Ни один человек, выдвигавший раньше против него обвинение, теперь не решался сказать против Папы ни слова, но было очевидно, что он не пользовался всеобщей популярностью в Риме. В конце концов, 23 декабря Лев снял с себя все обвинения в церкви Святого Петра, принеся торжественную клятву на Евангелии о том, что он невиновен. В Рождество, после торжественной мессы в этой же церкви, он возложил на голову Карла императорскую корону в присутствии римлян. Для них это событие, видимо, не стало сюрпризом, так как они приветствовали Карла словами, которыми обычно приветствуют императора. Два богослова, Ангильберт и Алкуин, в стихах и прозе предсказывали, что Карл станет императором, еще за несколько месяцев до того, как это событие произошло в действительности. Возможно, Карл не решался на такой шаг, рискуя вызвать войну с Константинополем. Но утверждение одного из биографов о том, что коронация была произведена неожиданно и против воли Карла, неубедительно.



Став императором, Карл проявил готовность и желание уладить дела с Константинополем. В 801 году он предложил Ирине выйти за него замуж, но вскоре после того, как его посланцы прибыли в Византию, она была свергнута с престола. Посланцы Карла были хорошо приняты преемником Ирины, Никифором I, который предложил свои условия для достижения мира между Западом и Востоком. Карл ответил дружелюбно и предложил провести границу так, что ему должны были отойти Венеция и прибрежные города Истрии и Далмации. Но Никифор предпочел сражаться за эти вновь потерянные провинции. Таким образом, была развязана война в Адриатическом море. Флотом франков командовал король Пипин. После смерти Пипина (8 июля 810 года) Карл спешно предложил заключить мир, больше не выдвигая претензий по поводу спорных территорий. Его предложение было принято императором Михаилом, преемником Никифора в 811 году. В 812 году посланцы из Константинополя прибыли в Ахен и приветствовали императора Запада как василевса[15], таким образом признавая равенство двух империй. Учитывая эти события, нельзя утверждать, что Карл считал Римскую империю неделимой.

В 806 году Карл по франкской традиции решил разделить территорию своей империи между тремя законными сыновьями. Его план предполагал, что каждый сын будет единоличным правителем своей земли, а не всей империи в целом. Но в 813 году, когда был заключен мир с Константинополем, а его сыновья Карл и Пипин умерли, он назначил Людовика, прозванного Благочестивым, своим консортом[16] и наследником императорского трона. В это же время он отдал Италию Бернарду, сыну Пипина. Таким образом, Карл сделал так, что императорский трон стал переходить по наследству от отца к сыну. Примечателен тот факт, что коронация Людовика проходила не в Риме, а в Ахене, и сам Карл возложил корону на голову своего сына, доказывая миру, что Папа не имеет права решать судьбу империи.

Кроме греков врагами Карла последние несколько лет были датчане. Датское королевство уже существовало в то время и угрожало северо-западной границе империи Карла. Пираты-датчане нападали на Британские острова. В 809 году Карл построил форт в устье Эльбы, чтобы защитить ее правый берег. В 811-812 годах он заключил договоры с датскими королями. Но основная надежда была на Северный морской флот, базировавшийся в Булони и построенный на верфях в Генте. Карл отдал приказ разместить корабли во всех портах и на реках, пригодных к судоплаванию вдоль северных границ империи. Он также расставил дозоры вдоль берега Средиземного моря от Нарбонна до устья Тибра, чтобы защищать земли от набегов арабских пиратов, но опасность с этой стороны не занимала всецело его внимания. Издав капитулярии в 802 и 811 годах, Карл призвал в обязательном порядке проходить морскую службу население прибрежных провинций, служить должны были даже магнаты. То, что франкам не удалось стать сильной морской державой в преддверии приближавшихся мрачных времен, – не вина Карла.

Годы его правления ознаменованы возрождением искусства и письма во Франкском королевстве. Пиротехники, кузнецы, резчики по кости и металлу достигли высшей степени мастерства, хотя высокое искусство еще не было в почете. Часовни императора в Ахене украшали колонны и бронзовые порталы, привезенные из Рима и Равенны. Просвещенность среди франкских священнослужителей поощрялась во время правления Пипина самим королем и англичанином Бонифацием, архиепископом Майнца. Карл поддерживал дело отца и одобрял священнослужителей продолжать обучение. Он сам изучал латинскую грамматику с Петром из Пизы, риторику, диалектику и астрономию – с Алкуином из Йорка и внимательно слушал, когда священнослужители читали ему исторические очерки Святого Августина De Civitate Dei (О граде Божием). Результат классического обучения самого Карла и его советников виден в законодательстве, которое было написано более грамотно и продуманно, чем законодательство его предшественников. Карл стремился следовать примеру законодательства Константинополя, хотя он так и не попытался составить кодекс. Его заслуга в том, что он пересмотрел законы салических и рипуарских франков[17] и был инициатором записи законов Саксонии, Тюрингии и Фризии. Его капитулярии, действие которых распространялось на всех подданных без различия в расе, представляют собой замечательный краткий свод франкских институтов. По этим текстам мы можем изучать обязанности графов и посланцев Карла; функции местных судов и собраний; вассальное право; право, регулирующее вассальную зависимость; права освобожденных от налогов поместий (immunitates); состав национальной армии. Capitulare de Villis (Капитулярий о поместьях) даже дает нам полную информацию об управлении земельной собственностью королевской семьи. Детали этого законодательства разрабатывались старшим священником и священнослужителями королевской церкви, а также всеми людьми, которые участвовали в так называемом «каролингском возрождении». В своем Admonitio Generalis (Главное наставление) 789 года Карл выдвинул требование, чтобы каждый епископ не только проверял богословское образование своих священнослужителей, но и помогал повсеместно создавать школы. Для избранного меньшинства в кафедральных школах предусматривалось получение высшего образования. Такие школы существовали в Орлеане и Лионе, а также при монастырях в Туре, Корби, Сен-Рикье, Меце. Дворцовая школа, Меровингский институт, была реорганизована Алкуином в период с 782 по 796 год. В ней обучались дети императора, сыновья высокопоставленных лиц и некоторых священнослужителей, которые впоследствии много сделали для развития образования. Среди них были Адальхард из Корби и Ангильберт из Сен-Рикье. Дворцовая школа постепенно прекратила свое существование после смерти Карла, но новые кафедральные и монастырские школы выпускали образованных людей. Библиотеки этих школ пополнялись сохранившимися до сих пор старинными манускриптами Цезаря, Саллюстия, Лукреция, Тацита и Светония и многими работами Цицерона. В период жизни императора и не без его поощрения текст латинского перевода Библии был восстановлен Алкуином и другими учеными. Одна из таких восстановленных рукописей, но не Алкуином, была официально рекомендована франкскими епископами в широко распространявшейся De Emendatione Librorum (Исправленной Библиотеке, 787 год). Ученые, которым покровительствовал Карл, вошли в историю как отличные грамматики, а их стараниями латинский язык стал более отшлифованным и гибким средством литературного языка. Однако мысли, которые они выражали в стихах и прозе, зачастую оказывались тривиальными шутками и скучными проповедями. Письма Алкуина, несколько стихотворений Ангильберта и Теодульфа из Орлеана и биография Карла, написанная Эйнгардом, одним из придворных священнослужителей, являются лучшими произведениями Каролингской эпохи.

В Ахене Карл построил дворец (который не сохранился до наших дней), несколько раз отреставрированный, он превратился в собор и в таком виде существует поныне. Карл начал строительство еще одного замка в Ингельгейме рядом с Майнцем. Этот город служил отличной позицией для армий Карла. Третий замок был построен в Нимвегене (рядом с саксонской границей). Однако от него осталась только часовня, освященная Папой Львом III. В течение трех лет, с 792 по 794, Карл жил в Регенсбурге, старой баварской столице. Но такой его шаг был вызван исключительно политическими и военными соображениями. В Ахене Карл чувствовал себя как дома. В окрестных лесах он любил охотиться, в горячих источниках, которые до сих пор питают Кайзербад, он со своими сыновьями, окружением и телохранителями купался. Мода франков менялась под влиянием новых платьев короля, его любимых занятий. Карл презирал изысканные столы, предпочитая им простой обильный обед, за которым главным блюдом оставалась жареная оленина, подаваемая на вертеле егерем. Когда государственные дела требовали решения, король действовал быстро, четко и без устали. Предметом его гордости была великолепная обстановка в часовне и процедура исполнения церковных обрядов. Карл до конца своей жизни интересовался наукой и богословием и оставил после себя огромную библиотеку манускриптов. Но его личная жизнь далеко не безупречна: хотя он был верным мужем трем из четырех жен, у него есть дети от пяти любовниц. При дворе царило распутство, а поведение его дочерей зачастую становилось причиной серьезных скандалов.

Последние четыре года жизни здоровье Карла постоянно ухудшалось, и 28 января 814 года он умер от плеврита. Император был похоронен в часовне в Ахене, возможно, в том древнем саркофаге, который стоит там до сих пор. Во всяком случае, именно в этом гробу были найдены останки в 1165 году, когда Фридрих Барбаросса отыскал могилу.

Владимир Мартов[18] Юность Карла

Карл Великий

Пролог Миссия

Карл Великий

Глава первая Путь

Карл Великий

1

Впервые после праздника Святого Фомы его отправили в путешествие одного. Радость, с которой он пустился в дорогу, говорила о его самолюбии и юношеском упрямстве. Но эту радость можно было объяснить и по-другому. Ведь он действительно впервые отправился в трудный и далекий путь один. Один, без столь надоевшей мелочной опеки своего «дядьки» Бернарда, учившего его владеть оружием, и не меньшего зануды аббата Фулрода, докучавшего ему никчемными учеными рассуждениями. И все-таки именно самолюбие, упрямство да еще важность миссии, доверенной ему отцом, отправили его за ворота королевского пфальца[19].

Декабрь 753 года выдался слякотный, и дороги развезло от снега и грязи. Без свиты, с небольшой группой вооруженных людей, немногим старше его самого, самолюбивый одиннадцатилетний отрок, высокий не по годам, широкоплечий, с нескладно-неуклюжей фигурой скакал во главе своего отряда, если это можно было назвать отрядом, и старался хоть как-то прикрыться плащом от сырого пронизывающего ветра. Остальные всадники точно так же кутались в плащи и накидки. Усталые от распутицы кони двигались все медленнее, но юношеское упрямство всадников не позволяло им сдаться непогоде, заставляло двигаться все дальше и дальше. Перелески чередовались с небольшими полянами, пока наконец путники не заехали вообще в какие-то дебри.

– По-моему, мы сбились с дороги, – раздался сильный, пронзительный голос мальчика.

Несмотря на все его самолюбие, проявлявшееся даже в манере сидеть на лошади, он вынужден был признать свое бессилие перед разыгравшейся стихией.

Обычно его называли просто сыном Пипина Короткого. Те, кто ненавидел его по той или иной причине, произносили его имя как Кёрл[20]. И некоторые основания у них для этого были. Поэтому он не очень долюбливал свое имя Карл, полученное в честь великого деда, и немногочисленные друзья-сверстники называли его Шарлем.

– Однако надо продолжать путь.

– Куда? – ответствовал ему почти такого же возраста и сложения спутник, плотнее кутаясь в овчинный плащ, накинутый поверх кожаной туники. – Мы уже пятеро суток как выехали из Тионвиля, и все пять дней не прекращается эта проклятая погода. Пора и передохнуть более основательно. Даже поводные лошади выбились из сил, что уж говорить о наших.

– Ну уж нет, ты меня знаешь, Ганелон. Я сказал, что буду быстро продвигаться вперед – и никакая погода меня не остановит. Просто мы сбились с пути, и надо поискать дорогу. Эй, Харольд, тебе, наверное, тоже хочется в тепло, – с едва скрытой насмешкой обратился он к другому спутнику. – И потом, кто хвастался, что он сын лучшего лесничего и ему нипочем любая погода, а уж заблудиться он и вовсе не может. Похоже, это пустые слова, что твои предки произошли от волков и медведей.

Юноша угрюмой наружности, но державшийся в седле лучше остальных, пожалуй, один понимал всю бедственность положения, в какое они попали.

– Это все проделки лесных эльфов и ведьм, – после продолжительного молчания отвечал Харольд, любивший поговорить, но не любивший насмешек, за что частенько, пользуясь большой физической силой, покалачивал как Ганелона, так и своего царственного дружка.

– Наверняка кто-то из всей этой колдовской нечисти не очень-то хочет приветствовать нашего гостя. – И Харольд как истый сын лесов, верящий во все колдовское, невольно огляделся кругом и даже взялся за рукоять топора, подвешенного сбоку седла. Хотя какой топор или иное оружие подействует на черта, если ему вздумается пошалить.

– Но, но, ты не заговаривайся. Забыл, кого мы едем встречать?

– Как можно! Забыть-то я не забыл и даже помню, как некоторые из свиты вашего батюшки и моего короля рассмеялись вслед нашей такой великолепной кавалькаде и даже заметили, что сын Пипина, очевидно, спутал встречу Папы Римского с охотой на оленей.

И действительно, помимо двух соратников по детским играм – правда, Харольду уже исполнилось шестнадцать – Шарль захватил с собой только нескольких слуг. Никто из знатных и спесивых вельмож не согласился последовать за этим, как они считали, сумасбродным мальчишкой, отправившимся в путь, чтобы встретить наместника престола Святого Петра, к самым Альпам. Да упрямый юнец вряд ли бы и согласился захватить их с собой, предпочитая компанию своих дружков и лесничих. Именно с ними он любил так весело проводить время, охотясь на оленя или более серьезного хищника, а в жаркие летние дни плавать, когда солнце начинает неумолимо палить с небес, а вода приятно холодит кожу.

В свите Шарля не было графов и баронов, не было и драгоценных подарков для высокопоставленных гостей, но зато он не забыл захватить хороших лошадей для каждого всадника, а также запасных, зная о долгом пути, но предпочитая все же закрывать глаза на его трудности.

– Лучше бы ты вместо того, чтобы вспоминать наше отбытие из Тионвиля, занялся поисками дороги. Я думаю, что Папа со своими людьми уже перешел Альпы и мы находимся где-то недалеко от виллы Ашера, куда они должны обязательно заехать. Да и вовремя помолчать – истинное благо. Бери пример с Ганелона. Он язва, каких поискать, но вовремя молчать умеет.

– За что такая немилость, Шарль?

– Немилость? Немилость ты еще заслужишь.

Ганелон обиженно отвернулся и плотнее укутался в свой овчинный плащ.

– Ну, ну, шучу я, а может, и нет. Время покажет.

Тем временем двое лесничих набрели наконец на дорогу, которую скорее можно было назвать раскисшей в снегу и грязи тропой, и группа всадников двинулась дальше, только теперь во главе кавалькады оказался Оврар, еще один из задушевных знакомцев Шарля, правда, в свои семнадцать предпочитавший общество хорошеньких крестьянок и кубок доброго вина.

Путь продолжался в молчании: слишком измучены были всадники, ведь и для взрослого этот путь был нелегок. И хотя хваленая с детства выносливость и закаленность франков помогала им, они обрадовались, заметив где-то вдали такой для них радостный теплый огонек, возвещавший о присутствии жилья, жарком камине и глотке горячего вина.

«Это знак, – подумал Шарль. – Бог не оставляет меня своей милостью. И все потому, что я Пипинид-Арнульфинг».

Существовала, существовала в их роду одна легенда, которая, или похожая на нее, наверняка есть у всех сильных мира сего. Как существовала легенда и у долго правивших Меровингов о том, что произошли они от царя морского и дочери вождя франков, а мальчишка, родившийся от этого союза и звавшийся Меровеем, власть высшую захватил. И древние боги ему в этом помогли. Посему и они, наследники его, править людьми должны. Только где они, те Меровинги, когда последнего, Хильдерика, отец Шарля уж два года тому в монастырь заточил. После чего епископ Бонифаций и короновал в Суассоне Пипина на царство. А теперь вот и сам Папа пожаловал. Хоть и велик первый наместник Бога на земле, а без короля Пипина Арнульфинга не удалось обойтись. Без силы и мощи его военной. Вот и получается, что их предание оказалось более верным, чем легенда Меровеев.

– А что, Харольд, помнишь ли ты легенду о первом Арнульфинге, – повеселевшим голосом спросил Шарль, потому что огонек, и даже не один, постепенно приближались, вселяя надежду на скорый и долгожданный отдых.

– С чего бы это тебе, Шарль, вдруг вспомнить о старом Арнульфе, – изумился Харольд, подумав о своем: – Уж не замешалась ли опять нечистая сила, и сейчас огоньки благостные враз исчезнут, и снова их начнет кружить по лесам и перелескам, если его молодому хозяину ни с того ни с сего вдруг приходят в голову такие вопросы?

– Так помнишь или нет, сын медвежатника?! – воскликнул юный Арнульфинг, но теперь в его голосе зазвучал металл, не предвещавший ничего хорошего тому, к кому он относился.

Огоньки не исчезали, и Харольд, несколько поуспокоившийся, решился:

– Предок твой, Шарль, самый первый, кто звался Арнульфом, бросил как-то в Сену перстень свой личный, сказав, что коли река ему тот перстень вернет, то это будет знаком, что ждет его судьба великая и будет он первым среди людей. А сделал он это потому, что в округе жил один старик чудодей. Сколько ему лет было, про то никто не знал, только мудрый был на целую тысячу. И когда Арнульф-то к нему обратился с вопросом, что ждет его в жизни, он и посоветовал так сделать.



Здесь Харольд надолго замолчал и снова огляделся по сторонам: не изменилось ли что?

– Да не тяни ты! – взорвался и так не слишком терпеливый Шарль. – Мне что, из тебя слова мечом выколачивать?

– Так я и говорю: бросил Арнульф перстень в реку, только утонул он, как и должно быть. Да и вправду тяжелый был, как не утонуть. И непонятно, как река могла такую тяжесть на себе удержать, ведь не деревяшка он, чтоб по воде плавать. Утонул и утонул. Арнульф решил, что не вышло ему знака никакого и быть ему простым вождем. Но не таков характер был предка твоего. Воином он действительно слыл знатным, быка пополам с одного удара разрубал. Прошел год, и принесли ему как-то к столу рыбу, запеченную целиком, а в ней и оказался тот самый перстень, целехонький. Вот и получается, что вернула река ему брошенное и знак тот самый заветный дала. Служить Арнульфингам, значит, и самим к счастью прикоснуться. Дед твой Карл, прозванный Молотом, разбил-таки поганых сарацин и всех честных христиан спас. И отец твой Пипин – недаром его королем избрали. Истинный защитник веры Христовой.

– Я Арнульфинг, – гордо воскликнул Шарль, – значит, я тоже буду великим королем. Но, клянусь, друзья мои, я пойду дальше! – И необычные нотки зазвучали в голосе мальчика.

Наверное, эти нотки и подтолкнули Ганелона.

– А на это другой знак есть, – не удержался, чтобы не подшутить, язвительный приятель, который с младенчества завидовал чужим успехам и считал себя и свой род Хевдингов равным Арнульфингам и несправедливо обойденным. Собственно, сыграть злую шутку над кем угодно он готов был всегда, но здесь его задело, что удача и слава деда и отца могут действительно перейти к не слишком долюбливаемому им Кёрлу, и что-то новое ждет в судьбе его напарника по детским играм. Новое и значительное.

– Какой же? – заинтересованно и нетерпеливо спросил Шарль, настроившийся на более величественное продолжение легенды об Арнульфе и никак не ожидавший сейчас от приятеля подвоха.

– И была другая река, но не было брода, – в тоне настоящего жонглера[21], читающего очередной жест, начал насмешник. – И тьма опустилась на небо и землю. Когда же подъехал к реке Шарль, то пред ним прыгнул в воду чудесный белый олень. Тогда туда же, где исчез в воде белый олень, направил своего коня Шарль. И был там брод, и все перебрались на другой берег, ног не замочив.

Только здесь до Шарля дошло, что над ним просто насмехаются.

– Ты! Ты! – От гнева, охватившего его, он не мог больше произнести ни слова. И без того всегда пронзительный голос сорвался на какой-то постыдный ему самому визг. Он, с детства неуверенный в себе, в своих силах, хотя физически был не по годам крепок, таких шуток не выносил. Более того, именно сейчас, после рассказа Харольда, осмелился так посмеяться над ним друг детства. Да он просто смешал с грязью его мечты. Мечты такие возвышенные и величественные. Он представлял себя уже знаменитым, кем-то большим, чем король. Может, императором. Ему рассказывал о таком человеке в далеком Константинополе аббат Фулрод. Перед этим человеком заискивают даже короли. А тут? Злоба охватила несостоявшегося императора, и он двинул своего коня в сторону этой язвы Ганелона, но тот предпочел улизнуть – благо постоялый двор уже был рядом, – подхлестнул своего усталого коня и скрылся в воротах. Связываться с разозленным Шарлем он не хотел. Следом въехал и юный Арнульфинг со все еще перекошенным от ярости лицом, опередив Оврара и остальных своих приятелей. Если бы он знал, какое новое унижение ему придется сейчас испытать!

2

На постоялом дворе расположились по-хозяйски чьи-то воины, а в конюшне и у коновязи стояло множество лошадей.

«Скорее всего люди Ашера, – подумал Шарль, сразу забыв о Ганелоне. – Значит, Папа уже добрался сюда».

Его догадка подтвердилась, потому что в дверях придорожной гостиницы появился сам граф Ашер. Опытный военачальник знатного рода, он уже два года состоял на службе у короля Пипина. Нельзя сказать, что делал это с радостью, собственно, как и другие, подобные ему графы и бароны. Лишь сила короля заставляла повиноваться.

Два года назад на сейме в Суассоне они выбрали королем Арнульфинга, бывшего тогда всего лишь майордомом, то есть первым среди равных. Правда, отец Шарля оказался не только первым, но и сильным. И силой этой он распорядился с умом. Выборы проходили под пристальным вниманием вооруженных отрядов, окруживших Суассон. По сути, Пипин узурпировал трон, просто убрав со своей дороги последнего Меровинга как ненужную вещь, но фактически Арнульфинги уже заправляли всеми делами в государстве со времен Карла Мартелла, отца нынешнего короля и деда Шарля. Да и согласие тогдашнего Папы Захария было получено. В ответ на вопрос: как относится Святой отец «к королям, которые во Франции не имеют власти, и одобряет ли он подобное положение вещей?» – было сказано: «Лучше называть королем того, кто имеет власть, нежели того, кто ее не имеет». Таким образом, Церковь как бы освятила эту узурпацию. И еще недавно почти независимые графы и герцоги, владельцы обширных земель, оказались на службе у такого же сеньора и присягнули ему на верность. Этого Пипину старая франкская знать простить не могла. Но воля короля, а главное, силы, стоявшие за ним, оставляли им одну возможность: злиться и служить.

Вот и граф Ашер вернулся из Рима, сопровождая до границ государства франков нового Папу Стефана II.

Огромной башней, заключенной в кожаный панцирь, он возвышался около дверей гостиницы и от изумления таращил красноватые в свете факелов глаза, пытаясь понять, кто перед ним. Наконец до него дошло, что это всего лишь юнец Шарль с каким-то сбродом оборванцев, и тогда он действительно воистину превратился в соляной столп.

Каким-то чудом к нему вернулся дар речи, и, не поприветствовав юного Арнульфинга, который был для него просто Кёрл, скорее проревел, чем спросил нормальным голосом:

– А где же Пипин?

Шарль отметил, что Ашер не добавил к имени отца никакого титула, для него он оставался просто Пипином.

«А меня он и вовсе не заметил. Я для него Кёрл, – ядовито подумал Шарль. – Ну погоди, граф, я тебе сыграю сейчас жест». – Чувство гордости и мальчишечье упрямство, а может, и недавняя проделка Ганелона помогли ему найти решение:

– Эй, Ганелон, что-то я не разобрал, что сказал достойный рыцарь. Ты стоял ближе и наверняка лучше расслышал, повтори мне.

Но Ганелон и здесь предпочел уйти в кусты.

Однако Ашер и сам сообразил, в чем его ошибка и что может воспоследовать дальше, но извиняться и не подумал, лишь сменил тон:

– Приветствую вас! Я, признаться, удивлен, почему не прибыл король.

– Он не приедет, дорогой граф.

И мальчик сладко улыбнулся поставленному на место спесивцу.

– Он послал меня встретить и поприветствовать Папу, а потом сопроводить его в Тионвиль. Где он?

Ашер поморщился, как будто хватил чего-то кислого. Вопрос ему не понравился, но, сдержав себя, он пристально взглянул на мальчика и сквозь зубы объяснил:

– Его святейшество с великим трудом пересек горы, и в дороге одному из его спутников стало худо. К сожалению, заболевший скончался. Поэтому им пришлось свернуть к монастырю Святого Мориса. Думаю, сейчас они уже похоронили его и направляются сюда.

И, выдавив из себя эту длинную фразу, он умолк.

– Значит, вы покинули Папу, оставив без сопровождения?

Ашер заскрежетал зубами и побагровел.

«Подожди, проклятый юнец, я отправлю тебя туда, где ты и должен быть, – на конюшню», – подумал граф, однако, опять сдержавшись, ответил достаточно спокойно, уже решив для себя унизить Шарля по-другому:

– Я должен был охранять его святейшество до наших границ. Сейчас он на территории франков. Я и мои люди заняли этот дом и намерены ждать Папу здесь.

С этими словами Ашер повернулся, собираясь войти в дом, попутно кольнув мальчика еще раз.

– Со стороны нашего мудрого короля, – при этом он сделал особое ударение на слове «мудрый», – было крайне разумно и подобающе посылать ребенка с каким-то лесным сбродом, да еще без подарков, для встречи и приветствия самого Папы Римского, – бросил он своим людям и услышал в ответ одобрительный хохот воинов, оценивших юморок хозяина.

Да, такова была судьба Пипина, короля франков, – все понимая, как тяжело приходится сыну, Кёрлу, тем не менее постоянно приобщать его к делам государственным. И, невзирая на неодобрение старой знати, поддержать своего первенца, поручив ему эту миссию. К лучшему это было или худшему, но это было решено в свойственной королю манере сурового воина, не привыкшего к компромиссам во время уже начавшейся битвы. Это был его сын, его ноша, его груз.

Шарль прекрасно понял сказанное. Ему сообщали, что все комнаты на постоялом дворе уже заняты и уступать их Ашер не намерен. Хочешь спать, отправляйся ночевать на конюшню. И вообще можешь убираться на все четыре стороны.

Его лицо вспыхнуло, и он ответил сердито:

– Я и не собираюсь останавливаться в гостинице, где вы так прекрасно расположились, граф, а намерен немедленно отправиться дальше и встретить знатных гостей. Именно это поручил мне сделать отец, и я выполню его волю.

– Кёрл, – бросил через плечо Ашер и пошел в дом.

3

Небо потемнело от начавшего падать мокрого снега. От холода мерзли руки и ноги, когда они снова двинулись в путь. Усталые лошади тяжело уходили от конюшен и яслей. Харольд и остальные не проронили ни слова. Даже Ганелон промолчал. Они были людьми Шарля и обязаны по чести служить ему. Едва они покинули постоялый двор, лес обступил их со всех сторон. Проехав несколько лиг, они поняли, что все-таки сбились с дороги, и расположились на отдых. Шарль не представлял себе, что делать дальше. Может, подождать рассвета и определиться, где они оказались. Но так и замерзнуть недолго. Однако возвращаться на постоялый двор – в какой он стороне, они могли приблизительно сориентироваться – и спать на конюшне, в то время как Ашер с удобством отдыхает в доме, он не собирался. У него был слишком упрямый характер.

Вдруг Шарль рассмеялся и сказал:

– Теперь уж точно, друзья, самое время появиться белому оленю и показать нам дорогу. Ты со мной согласен, Ганелон? – И он еще раз расхохотался, а его уши задвигались взад-вперед, как будто тело разделяло с ним его радость.

Все сразу заулыбались. Слова Шарля приободрили их.

Посыпались шуточки в адрес друг друга, встречаемые одобрительным смехом.

Правда, Харольд так, на всякий случай – не разгневать бы лесных эльфов – огляделся по сторонам и осенил себя крестным знамением.

Это вызвало новый взрыв смеха.

– На лошадей! На лошадей! С нами Бог! Мы франки, нас ничто не может остановить! – прокричал Шарль, и вся ею маленькая компания двинулась в путь.

Куда?

Дальнейшее их путешествие напоминало блуждание во тьме египетской[22].

Неожиданно Оврар, обладавший острым зрением, вскрикнул и указал на мерцающий чуть в стороне огонек. Это могла быть только одиноко стоящая ферма какого-нибудь местного жителя. Затем замерцал другой огонек в той же стороне. Третий. Четвертый. Огоньки двигались, и сразу стало ясно, что это факелы движущейся группы всадников.

Но кто они?

Юноши постарались поближе прижаться к деревьям, стараясь слиться с ними, и затаились. У них не было достаточно сил, чтобы сражаться с таким большим отрядом. Это вполне могли оказаться воины одного из не подчиняющихся никаким законам баронов, грабящие всех подряд.

И опять зрение Оврара оказало им услугу. Он вдруг воскликнул:

– Олень там был, у Ганелона, или не олень, но лопни мои глаза, если это не преподобные оруженосцы Святого Петра.

Так и оказалось. Эскорт Папы под покровом ночи двигался по дороге, направляясь в сторону того самого постоялого двора, где расположился граф Ашер.

Это была редкая удача!

От волнения Шарль забыл об усталости. Он достиг цели и встретил гостей из Рима.

Когда посланные вперед всадники эскорта узнали, что Шарль специально прибыл, чтобы приветствовать их от имени франков и короля Пипина, его провели к закутанной с головой фигуре на белой лошади. И он услышал, как усталый голос спросил, обращаясь к одному из выезжавших вперед всадников:

– А где же король?

Глава вторая Память

1

Шарль слез с лошади и, запинаясь от волнения, попытался объяснить, что король Пипин ждет Папу в своем замке в Тионвиле, а он, его сын, послан специально встретить и сопроводить его святейшество, но сбился и умолк. Не зная, что следует говорить в таких случаях, он в растерянности ждал. Словно эхо на его импульсивную речь откликнулся другой голос, на чистой латыни. Очевидно, высокие гости из Рима почувствовали разочарование, оттого что их не встретил король, и сейчас о чем-то негромко переговаривались между собой.

Пытаясь понять их чужеземную речь, Шарль внезапно осознал, что отец ошибся, что не его надо было посылать встречать святого отца, а кого-либо из опытных, знающих чужеземные правила людей или даже самого ученого Фулрода. Уж тот бы так не опозорился и сумел бы найти нужные слова для приветствия, а он только все испортил.

Да еще прибыл без подарков. Мальчик вспыхнул от стыда.

– Ваше святейшество! – пронзительно крикнул он. – Я мало что умею пока и не обучен многим премудростям обхождения, но я остро чувствую, что что-то сделал не так. Наверно, то, что я явился без подарков и не умею говорить по-книжному, плохо. Но поверьте, я готов был бы привезти вам в подарок все золото мира, чтобы заслужить ваше благословение, однако все, что лично у меня есть, это мой конь, мое оружие и несколько книг…

Шарль снова сбился и умолк.

К нему наклонилось лицо в обрамлении мехового капюшона – бледное и усталое. В свете факелов на него глянули неожиданно такие же, как у него, серые глаза и, казалось, проникли взглядом в самую душу.

– Доблестный юноша. – Голос Папы от зимнего холода скорее был похож на шепот, но слова жгли сердце Шарля. – К чему говорить о подарках? Разве то, что ты скакал сквозь дикий лес в полночь и лютую стужу, чтобы приветствовать меня, не есть лучший подарок для любящего сердца моего? И надо ли мне большего? Нет, Карл, дитя мое. Тебе нечего стыдиться. Бог видит, что твои намерения честны и чисты. А сейчас исполняй то, зачем ты был послан, сопровождай нас. Я и мои спутники устали и нуждаемся в отдыхе. Ты можешь проводить нас к какому-нибудь жилищу?

– Оврар, ты поедешь вперед и будешь показывать дорогу к постоялому двору, – сказал Шарль и, низко поклонившись, пошел к своей лошади.

Он ехал рядом со своими друзьями и заново переживал встречу с Папой, вспоминал звук его голоса и его слова.

Затем он почему-то вспомнил, как Папа назвал его – Карл. Но удивительно, в его устах оно прозвучало словно перезвон колокольчиков – Каролюс. О! Он никогда не забудет этот благословенный звук – Ка-ро-люс. Гораздо благозвучнее, чем даже Шарль.

Чувство неловкости, стыда, которое он испытывал в те первые минуты встречи с Папой, прошло полностью. «Он удивительный человек, – думал Шарль, – и я все сделаю для него. Ему нужен отдых, ночлег. Он выглядел таким усталым».

Тут Шарль неожиданно расхохотался, но, осознав, кого сопровождает, прикрыл рот рукой и стал давиться от смеха, стараясь, чтобы он не вырвался наружу.

– Что это на тебя нашло? – наклонившись к самому уху Шарля, спросил Харольд.

– Я представил себе, как придется этому разжиревшему Ашеру выкатываться из насиженного гнездышка на холод, освобождая место для всех этих епископов и пресвитеров.

И к смеху Шарля присоединился сдавленный от сдерживаемого хохота голос друга.

2

Это путешествие запомнится ему на всю жизнь. Папа Стефан, понимая, что творилось на душе у мальчика, вел с ним долгие беседы, называя его по-прежнему так же переливчато: Каролюс, и душа Шарля раскрывалась навстречу этому умудренному жизнью человеку.

Незаметно для себя он стал рассказывать о своем детстве, о матери Бертраде, о том, что он любит. И Стефан, не перебивая, внимательно и добро слушал его.

В одной из этих бесед он поведал старику и то, что мучило его какое-то время и было связано с матерью.

– Сначала я чувствовал, – говорил он, – что за моей спиной усмехаются, когда я вместе с матерью проходил по замку и не мог понять почему. Что плохого в том, если мать и отец любят друг друга, а я их сын. Потом я понял, что считаюсь незаконнорожденным, раз Церковь не освятила их союз, и это угнетало меня, заставляло чувствовать себя сиротой, хотя я знал, что родители любят меня.

Когда отец повел мать к алтарю и я шел с ними, то, хотя и видел усмехающиеся лица придворных, их усмешки выдавали скрытую зависть. Мой друг Оврар, он старше меня, объяснил мне. «Шарль, – сказал он, – есть разница между просто ребенком, зачатым без благословения Церкви, и сыном королевы. Над тобой никто не будет больше насмехаться». И он оказался прав. Я знаю, у отца много любовниц и, наверное, где-то есть и дети, зачатые им. Мне их жаль. Если у меня будет много детей, они все будут при мне. Я никому не позволю над ними насмехаться.

Странно было слышать Стефану такие речи из уст мальчика, но он понимал, что тот хотел этим сказать.

Шарль рассказывал, как отец между заутреней и полуденной трапезой оставлял его с собой, в то время как сам разбирал жалобы и прошения своего народа, таким образом приобщая мальчика к государственным делам. Как мать настаивала на изучении книг Святого писания. И он, когда удавалось, слушал рассказы священников о смерти Саула или о том, как исчезли с лица земли Содом и Гоморра. Или, приобщаясь к науке чисел, решал различные задачи. Мальчик рассказывал и о том, что все это казалось ему не столь интересным и нужным рядом с тем накалом страстей и проблем, ежедневно окружавших его отца.

И еще каждый день он учился искусству воина, и эта наука ему нравилась больше всех других. После освящения оружия на алтаре он преклонил колени и принял свои собственные железный щит, длинный меч и легкое копье на ясеневом древке. Летними вечерами старый меченосец, помощник коннетабля и его «дядька» Бернард учил его. Шарль овладел, конечно, всеми основными навыками и приемами ведения боя, но в силу своей природной неуклюжести так и не научился метко бросать в цель шестифутовое копье, предпочитая легкие ангоны[23], а еще лучше – небольшой лук. Отец иногда приходил на занятия, качал головой и молча уходил.

– «Мой мальчик, – говорил мне Бернард, – у тебя есть умение, но не хватает сноровки. Ты никогда не станешь хорошим воином». Зато я научился прекрасно держаться на лошади, а хорошо управляясь с луком, полюбил охоту, полюбил лес, – продолжал изливать душу мальчик.

И все так же доброжелательно старый Стефан внимал ему.

А кавалькада всадников продолжала двигаться вперед по тем самым лесам, в которых любил охотиться Шарль.

Громадные это были леса, переходящие от мрачных ельников на склонах гор к просторным долинам, потому что ничто не сдерживало их натиск на протяжении веков. Часто Шарль натыкался на каменные фундаменты – все, что осталось от некогда великолепных усадеб и поселений римлян и галлов.

Въезжая под полог сумрачного леса, мальчик чувствовал себя одновременно взволнованным и спокойным. Он мог идти по следу дикого оленя сквозь густую дубовую чащу. Боковым зрением он замечал скачущих вокруг древесных стволов белок и пробирающуюся прочь дикую кошку. На такой лесной тропе он был хозяином. Еле приметные знаки вели его к добыче. Он следовал вперед, повинуясь инстинкту. Если приходилось ночевать в лесу, он всегда мог отыскать источник или разжечь костер. Заливистые голоса гончих, рыскающих по пригоркам, наполняли его душу хищной радостью в предвкушении удачи.

В этих походах его почти всегда сопровождали те, кто и сегодня ехал рядом с ним. Лишь Ганелон, не слишком ценивший прелести охоты, пропадал. Но зато появлялся одногодок Шарля, сын графа Беро. Всегда веселый, уверенный и спокойный, он был душой их компании. Его звали Ольвед. И он никогда не подсмеивался над суевериями Харольда, хотя и скептически относился ко всем его россказням. Однако многие охотники верили, что в лесах живут эльфы, а в ручьях – русалки. А когда полная луна висела в небе как окорок, можно было увидеть на вершинах гор огни шабаша ведьм. Но все без исключения верили в то, что Черный Всадник до сих пор продолжает свой путь сквозь вельд[24].

3

Так, за неторопливой беседой, вернее, монологом Шарля, они добрались до Тионвиля. Сначала показался дым, поднимающийся над мокрыми от талого снега крышами, а затем на дороге во всем блеске и всеоружии они увидели коннетабля всех франков Бертрана. Рядом с ним стоял Фулрод, а еще дальше, когда перед взором предстали разрушенные старые арочные ворота римлян, Шарль увидел отца. Тот стоял в ожидании – в новой небесно-голубой мантии и с мечом, рукоятку которого венчал золотой крест. К удивлению Шарля, отец первым зашагал по грязи навстречу, чтобы взять под уздцы лошадь Папы Римского и ввести ее в ворота замка. Он сделал это как простой конюх, естественно и умело.

– Когда-нибудь проклятый Пипин заплатит нам за все, что натворил и еще успеет натворить, – услышал Шарль за спиной злобный шепот и, обернувшись, увидел шедшего за ним графа Ашера. Рядом с ним шел всем известный барон Ранульф из Северной Аквитании. Выражение его лица вряд ли могло заставить усомниться кого-нибудь в чувствах барона к своему королю.

Шарль от унижения до хруста сжал кулаки, стараясь сдержаться и не испортить торжественной встречи.

Наконец вся толпа придворных ввалилась в ворота и, пройдя сквозь празднично украшенный зал, собралась в часовне, чтобы вознести благодарственную молитву по случаю благополучного прибытия Римского Папы Стефана II. И тут случилось то, чего не ожидал никто. Усталый путник, сам наместник престола Святого Петра, опустился на колени перед Пипином на ступени алтаря.

– Король франков! – воскликнул Стефан. – Я пришел к тебе как проситель. И я не приму твоей руки и не встану, пока ты не пообещаешь мне помощь в борьбе с моими врагами.

Возможно, Папа за этот долгий трудный путь очень устал, возможно, он уже был слишком стар, но по его впалым щекам катились слезы.

Шарлю вдруг очень захотелось, чтобы отец немедленно поднял Стефана с колен, прижал к своей крепкой груди одной рукой, а другой разметал всех злодеев, посмевших поднять руку на этого чудесного старика.

Пипин стоял неподвижно, выпятив квадратный подбородок, и во всем его ладно скроенном теле чувствовалась скрытая мощь. На мгновение фигуры молящего викария и этого властного человека образовали своеобразную картину, как мозаичное панно в алтаре. Эта картина врезалась в память Шарля навсегда.

Потом, не говоря ни слова, Пипин протянул руки и поднял Папу Римского с колен.

Глава третья Церемония

1

Еще до сбора урожая тем летом 754 года Шарль узнал, что задумал его отец, когда поднял с колен и пообещал помощь просящему Стефану.

По завершении праздника Мартовских полей[25] весь двор отправился в Париж. Ко двору съехались властительные лорды из самых отдаленных краев государства франков. Разодетые, как никогда, они, еще не зная, что готовится, чувствовали: бывший майордом задумал нечто невиданное. Ну а те, кто знал, помалкивали, дорожа своей головой. Король бывал очень скор на расправу.

Пипин разместил свою семью в полуразрушенном дворце Юлиана на холме недалеко от острова Париж. Когда-то давно Дагоберт из рода Меровингов задумал построить здесь огромный город. Но пришедшим к власти Карлу Мартеллу и его сыну Пипину было не до строительства города, и теперь остров весь зарос кустарником. Все это рассказал Шарлю аббат Фулрод.

– Давным-давно, – говорил Фулрод, – именно здесь римские войска избрали Юлиана своим императором.

Фулрод всегда старался рассказывать мальчику о событиях дней минувших больше, чем тот слышал от отца. Часто занятый и озабоченный, Пипин быстро выходил из себя, если Шарль начинал докучать ему вопросами. А уж углубляться в столь отдаленные времена отец и вовсе не любил. Его волновали дела сегодняшние и, как потом узнал Шарль, – завтрашние.

Юному Арнульфингу во дворце не понравилось. Зато, пользуясь его полуразрушенным состоянием, он мог незамеченным выбираться из него и, вместе с друзьями растянувшись на мягкой траве на берегу реки, слушать ее журчание. Или заниматься рыбалкой. В Сене водилось много отличной рыбы.

В один из дней, загорая на берегу, уже знакомая нам компания оживленно обсуждала предстоящее событие.

– Неужели отец тебе даже не намекнул, – удивлялся Харольд, которого просто съедало любопытство.

– Да, нет же, клянусь! И можешь больше ко мне не приставать с подобными вопросами. Если гложет любопытство, спроси у Фулрода или коннетабля.

– Ага, как же! Мне что-то не хочется поджариваться на вертеле его меча. Ей-богу, длиннее ни у кого не видел.

– Ты, Харольд, многого не видел, – насмешливо начал Ганелон, но закончить фразу не успел.

Почувствовавший какой-то подвох, Харольд, не любивший насмешек, ткнул того в грудь огромным кулачищем.

– Но, но. Опять твои шуточки.

– Ну что ты, Харольд! – вскрикнул Ганелон, отскакивая в сторону и потирая ушибленную грудь. – Какие могут быть шуточки с такой молотилкой, как у тебя.

– У меня есть и железо, если ты вздумаешь продолжать, – мрачно сказал Харольд, все еще ожидая подвоха от язвительного Ганелона.

– Ну, этого-то я не боюсь, – рассмеялся тот.

В их кругу все знали, что Ганелон был первым меченосцем в своем возрасте, а частенько одолевал и тех, кто был старше и опытнее. И хотя Харольда судьба наградила огромной физической силой, здесь она бы ему не помогла. Против Ганелона мог с успехом сражаться лишь Ольвед. Не уступая ему в мастерстве, он побеждал его хладнокровием.

– Так что же ты все-таки хотел поведать Харольду или, может, всем нам? – Спокойный, как всегда, Ольвед задал этот вопрос, сглаживая начинающуюся было ссору.

– Если бы этот медведь дал мне сразу договорить, вы бы услышали, что для нашего друга Шарля купили красные башмаки у одного мавританского торговца. Да еще выложили за них целую кучу денариев.

– Подумаешь, красные башмаки! Ну и что? Это ведь не деревянная колода, чтобы спровадить нашего друга Шарля в последний путь, – усмехнулся Ольвед.

– А ты, оказывается, тоже можешь неплохо пошутить, – захохотал Ганелон.

– Конечно! Не все же тебе развлекать нас. Или Харольду рассказывать свои лесные истории и легенды.

– Башмаки? Красные? Зачем? – Шарль сыпал одним вопросом за другим.

– А затем, мой наивный Шарль, что ты с недавних пор сын короля. Историю надо учить. Или твой зануда Фулрод тоже поглупел, – насмешливо проговорил Ганелон.

Шарль мысленно поклялся отплатить ему за очередную колкость «с недавних пор», но сдержался и спросил:

– Ну ты, Геродот, может, просветишь?

– Охотно, если этот медвежатник не будет пускать в ход свои кулаки, а ты, дружище Шарль, не лишишь меня своего благорасположения.

Ганелон явно издевался, но Шарль и на этот раз сдержался, так велико было его желание узнать, что готовится.

– Я тебя потом лишу за что-нибудь еще, а сейчас выкладывай.

– Так вот. Красные башмаки полагается надевать императорам во время коронации. Дошло?

– Фью! – присвистнул Ольвед. – Так вот что готовится?

В то время как Харольд и Оврар очумело глядели то на Шарля, то на Ганелона, со стороны дворца послышалось:

– Шарль! Шарль! – И показался аббат Фулрод.

– А вот и подтверждение моим словам, – расхохотался Ганелон.

– Шарль, – аббат слегка задыхался, – пойдем со мной. Отец зовет тебя.

Войдя во дворец, Шарль направился сначала к матери, намереваясь задать ей несколько вопросов, и застал ее примеряющей новое платье из блестящего шелка с золотым шитьем, плотно охватывавшее шею и запястья и ровно ниспадавшее книзу. Было видно, что ей трудно и непривычно в нем двигаться. Но также было заметно, как она радовалась при этой примерке, как гордо старалась вышагивать. В этом платье Бертрада была необыкновенно хороша, и Шарль не смог сдержать чувства восхищения матерью. А та чуть преклонила колено, так, ей казалось, делают настоящие аристократки, и улыбнулась сыну.

– Мама! Мама! Какая же ты красивая!

– Да, это так, сын. Впрочем, тебе тоже надо переодеться. Предстоит церемония. Пройди к отцу, он ждет тебя.

Шарль прошел в комнату отца и застал того с малюткой Карломаном на руках.

– Собирайся, Шарль. Предстоит церемония торжественной коронации. Святой Отец, Папа Римский, согласился помазать меня на царство, а также и вас, тебя и Карломана.

Шарль так и не понял до конца, что все-таки предстоит, но выяснять не стал, решив, раз он в этом участвует, то все увидит собственными глазами. Тем более отец никогда не любил лишних вопросов.

В тот же день весь двор снялся с места, а за ним потянулись толпы любопытствующих.

Неподалеку от Парижа находился монастырь Святого Дениса, или Дионисия, как называли его оставшиеся здесь потомки галло-римского населения. Святого Дениса-мученика, принявшего смерть лютую через отсечение головы, но не отступившего от веры Христовой, провозгласили покровителем Парижа. Его святейшество Стефан уже был там и ждал их к вечерней мессе.

По окончании мессы Бертрада попросила Шарля остаться с ней и помолиться на ступенях алтаря. Мальчик, и так чрезмерно взволнованный всем происходящим, хотел побродить по окрестным лесам и успокоиться.

– Останься со мной, прошу тебя, – сказала Бертрада и мягко добавила: – Может статься, дорогой мой сын, скоро придет время, когда ты не сможешь поступать только так, как ты хочешь, так, как ты делал до сих пор.

Для полной уверенности, что он останется, она взяла его неловкую руку своими мягкими пальцами. От нее исходил запах чистых волос и свежего полотна. И он остался. Зажженные свечи являли чарующую мозаичную картину в апсиде. Там обезглавленный святой Денис шел забирать свою голову из-под ног дюжего меченосца. Многие из тех, что остались, с восхищением смотрели на блистательную женщину и рослого мальчика, стоящих на коленях и погруженных в молитву. Худенькая стройная девочка, его сестра, с веснушками и распущенными волосами, подошла к Шарлю. Ее серые глаза были устремлены на него в немом обожании. Не обращая на сестру никакого внимания, он склонил голову с королевским достоинством и застыл рядом с матерью.

Шарль стоял на коленях перед усыпальницей святого Дениса и не сомневался, что тот сейчас у трона Господа нашего всесильного и всемогущего. Но перед глазами его вставала и другая картина: коленопреклоненный Стефан, призывающий на помощь силу оружия.

Меч и вера. Которая из этих сил возобладает? Или обе они должны идти рядом, рука об руку, и тогда только восторжествуют и создадут Царство Божие на земле?

2

День церемонии выдался солнечным и жарким. Сухой сладковатый запах сена доносился с придорожных полей. Шарль всегда называл июль месяцем сена. В полях никто не работал, потому что все собрались у церкви Святого Дениса, толпясь вокруг. Каменное здание не могло вместить всех желающих поглазеть. До них доносились трубные звуки нового органа. Инструмент прибыл из далекого Константинополя, и, хотя он шипел и хрипел, не услышать его мог только мертвый, да и тот бы, наверное, поднялся, потому что орган звучал как труба архангела.

О, никогда до этого мальчик не переживал подобной славы: его статная красавица мать, едущая верхом к ступеням храма, чтобы не испачкать, не порвать новое платье; отец с сурово-непреклонным и в то же время величественным выражением лица; стражники с пурпурными перьями на сверкающих шлемах, оттесняющие толпы уже изрядно подвыпивших людей в стороны; и он, Шарль, Карл, Каролюс, как называет его Папа, в красных башмаках и расшитом золотом манто[26].

Он долго стоял за спинами отца и матери, пока Папа Стефан в белоснежной мантии и высокой тиаре освящал новый алтарь храма, выложенный из полированного мрамора. Шарль многого не понимал из произносимого, но все же догадался, что старый Стефан взывал к всемогущему небесному воинству и просил дать власть алтарю над апостолами, архангелами, святыми, мучениками и другими служителями Божьими.

Наконец Папа закончил и подозвал Пипина к алтарю. Тот подошел и медленно и торжественно опустился на колени.

– Будь славен, король франков, патриций римский! – Голос Папы слегка подрагивал от напряжения, звенел и раскатывался под каменными сводами. – Будь славен! – При этом Стефан капнул сладко пахнущим маслом на лоб Пипина, помазав того на царство, как много сотен лет назад другой человек, Давид, был точно так же помазан на царство в сияющем золотом Иерусалиме. – Будь славен!

Затем Шарль увидел, как Папа подозвал Бертраду и капнул маслом на ее прелестно склонившуюся головку. Отныне она не женщина простой крови, а королева франков. Какой гордостью осветилось лицо матери, когда, обернувшись, она обвела взглядом примолкшие ряды владетельных сеньоров. И Шарль понял, что порой неосознанно, но всегда мать стремилась к этой цели, стремилась встать в один ряд с жеманницами солнечной Тулузы и южанками Прованса, считавшими себя подлинными потомками римских аристократок. Да, влиятельная королева франков существенно отличалась от той кроткой любовницы, родившей когда-то Шарля, а затем и Карломана.

Подошла очередь Шарля, и он едва расслышал слова:

– Vir nobilis, filis regnatoris, patricius Romanoram[27]!

Сердце мальчика дрогнуло. Его провозгласили благородным королевским сыном и патрицием римским. Он не знал, что значит «патриций». В то мгновение он думал о капельках холодного масла, упавших в его густые волосы, и о том, что его назвали благородным сыном Пипина. Его. Его одного. Кёрла. И Шарль дрожал от счастья, возвращаясь на свое место рядом с аббатом Фулродом. Но уже в следующую секунду эта недолгая, по-детски непосредственная радость куда-то исчезла, провалилась. Шарль увидел, как старая, усталая женщина поднесла королеве младенца, его брата. Бертрада держала Карломана, а Стефан капнул на него маслом и затем провозгласил благородным королевским сыном и патрицием римским.

Сначала Шарлю захотелось смеяться. Конечно, он помнил слова отца и знал, что помазать должны и его братца, но действительно смешно, как это младенец может быть назван римским патрицием и уж тем более на правах наследника управлять королевством. Затем он увидел лицо матери, буквально вспыхнувшее восторгом, и острый как удар ножа приступ ревности охватил его. То, что было дано ему, не должно принадлежать этому кричащему, визжащему младенцу. Такого просто не может быть. Не должно быть.

Взволнованный, Шарль пропустил большую часть того, что говорил Стефан. С одной стороны, ему нелегко было следовать за словами ученой книжной латыни, но мальчик пришел в себя, расслышав знакомое: «…объявляется королем, как по праву, так и по титулу». А попытавшись вникнуть в дальнейшие слова Папы Римского, немного успокоился, отчетливо разобрав следующую фразу: «Поэтому вы должны быть верны вашему королю и королеве и тем, кто вышел из лона его, а больше – никому!» По крайней мере в словах его святейшества он сопричастен своему отцу. Правда, такую сопричастность делит с ним еще и Карломан, но эту обиду Шарль решил затаить.

Наконец священники пропели: «Во веки веков – аминь!», и собравшаяся в церкви знать нестройно прокричала: «Да здравствует король франков – Пипин!»

Церемония окончилась.

Только спустя много лет Шарль поймет, что этой церемонией Папа как бы отделил семью Пипина от других владетельных сеньоров Франкского государства. Отныне король Пипин и его сыновья должны были править страной франков, невзирая на претензии рыжих Меровингов или же других знатных вождей. Пипин сохранил трон для своих детей – королей от рождения, королей по крови.

Пока собравшиеся переходили в монастырский зал, устраиваясь за длинными столами, заставленными кувшинами с вином и пивом и заваленными грудами снеди, Шарль ускользнул, вскочил на лошадь и, пустив ее сразу в галоп, помчался через поле к реке. Так он поступал всегда, когда ярость или чувство унижения охватывали его. Бешеная скачка успокаивала мальчика, снимала напряжение. И сейчас он направлялся к Сене, где на берегу расположились его друзья. Но никогда и никому, даже близким из близких, он не поведает о той боли, что засела в его памяти после помазания Карломана. Это было что-то очень личное, и он не хотел говорить об этом.

Шарль быстро мчался берегом реки мимо лачуг и хлевов. Заметив купающихся, он соскочил на землю, сбросил влажную от пота чистую полотняную рубашку и растянулся на горячем берегу.

– Приветствуем величайшего римского патриция, – как всегда, не удержался Ганелон, чтобы не поддеть царственного приятеля.

– Мы франки, герои Рейна, – смеясь поддержал Ганелона Оврар. – Мы можем выпивать огромные роги вина, целоваться с девушками и поражать врага одним ударом меча, хотя и не патриции.

Но Шарль даже не отреагировал на их шутки. Бросившись в воду, он мощно поплыл, наискось пересекая широкую реку. В умении плавать ему не было равных, и он частенько побеждал и взрослых воинов, опережая их на отмеренной дистанции.

Харольд и слуги принесли холодное пиво, и вдосталь наплававшийся Шарль первым осушил свой кубок.

Расположившись на нагретой солнцем траве, они веселились, слушали рассказы друг друга и пили. Вытянувшись, Шарль спокойно лежал рядом с друзьями и ждал, когда обсохнет. Чувство обиды и ревности после церемонии отступило, ушло вглубь, и он наслаждался минутами безмятежного мальчишечьего счастья, словно заранее зная их быстротечность и что скоро, очень скоро ему предстоит научиться прятать и носить в себе многие обиды. И карать. Жестоко и беспощадно.

Часть первая Король умер, да здравствует…

Глава первая Аквитания

1

Поздней осенью 769 года от Рождества Христова кавалькада всадников неслась, направляясь к небольшому городку Дюрен, раскинувшему хижины простолюдинов с глинобитными полами и виллы знатных сеньоров на холмистой возвышенности между могучими реками Рейном и Маасом, несущими свои воды к месту слияния и далее на север, вливая их в Германское море[28]. Впереди, слегка пригнувшись, скакал Карл – новый хозяин западной половины Франкского государства. Лишь год минул с тех пор, как почивший король Пипин перед смертью разделил и завещал свое государство сыновьям – старшему Карлу и младшему Карломану, причем так, что младшему досталась лучшая, цветущая и более богатая земля, включающая в себя Бургундию, Прованс, Септиманию, Аламаннию, Восточную Аквитанию, часть Нейстрии, и Баварию, зависимую от франков лишь формально.

Карл получил в наследство территорию, раскинувшуюся огромным полумесяцем вдоль морского побережья от Пиренейских гор до Тюрингии и среднего течения Рейна и Мааса. А соответственно, и все хлопоты, связанные с защитой государства от вторжений воинственных и диких племен саксов с севера и востока или бриттов с запада. Да и Аквитания, завоеванная Пипином лишь перед смертью, не желала подчиняться молодому королю.

Отряд всадников, приближавшийся к Дюрену, как раз и возвращался из южных провинций после усмирения восстания отложившегося от Франкского государства и не желавшего приносить новую клятву верности, непокорного герцога Гунольда Аквитанского.

– Принесите мне его голову, – потребовала от сыновей вдовствующая королева-мать Бертрада, получившая послание герцога с отказом признавать нового короля Карла.

Карломан отказался принять участие в войне, сославшись на то, что юго-западная часть Аквитании не входит в его владения, и взбешенный Карл, плюнув, собрал отряды и отправился на юг один.

Пытавшаяся и ранее заниматься политикой, умная и властная королева теперь, после смерти еще более властолюбивого супруга, не терпевшего вмешательства в свои дела, получила наконец такую возможность. И хотя младший сын Карломан, женатый на знатной полуфранконке, полулангобардке Герберге постепенно выходил из-под ее влияния, прислушиваясь более к своему сенешалю Ашеру и престарелым коннетаблю Бертрану и аббату Фулроду, не одобрявшим политику Бертрады, старший, Карл, решая государственные вопросы, продолжал слушаться мать неукоснительно.

2

Сваливающееся на запад солнце освещало фигуры двух всадников – пожилого мужчину и юношу, – медленно двигавшихся левым берегом Гаронны вниз по течению. Лето кончалось, а с ним и теплые вечера, и старший зябко поеживался, кутаясь в легкий домотканый шерстяной плащ.

– Аквитания, Аквитания, – бормотал себе под нос старший, высказывая вслух часть обуревавших его мыслей. – Надеюсь, широкая полноводная Гаронна защитит нас от проклятого франка. Господи, помоги! – И он троекратно перекрестился.

– А разве герцог Баварский Тассилон, с которым мы вели переговоры, не придет к нам на помощь, отец? – спросил юноша, расслышавший последнюю фразу едущего на полголовы впереди герцога Гунольда Аквитанского. Именно он, взяв с собой сына, лично объезжал границы своих владений, готовясь к сражениям с франками.

– Тассилон, – усмехнулся герцог. – Нет, мой мальчик, не надейся. Несмотря на все уверения в дружбе, баварец не придет и не пришлет ни одного вооруженного на помощь. Он думает только о своем герцогстве. Ему не хватит мозгов понять, когда-нибудь очередь дойдет и до него. Иметь франка соседом… – Гунольд Аквитанский тяжело вздохнул и умолк, не закончив фразы.

– Как думаешь, отец, Карл придет?

– Надеюсь. Франки всегда отвечали на вызов, а уж Карл ответит точно. Он смел, но глуп. Так что он скоро явится и продуманная мной оборона с последующим ударом по остаткам его воинства поубавит ему прыти. Я сражался с сарацинами у Пуатье еще под знаменами его деда Карла Мартелла и от него получил Аквитанию. Я был верен Пипину, потому что он оказался сильнее. Но этому мальчишке, который только и гоняет за девками, хлещет пиво и стреляет кабанов, я клятву приносить не буду. Пора нам, сын, подумать о независимости Аквитании. Мы разобьем Карла, и Гаронна нам поможет.

– А что, если его брат Карломан тоже нападет на нас, отец?

– Карломан! Ну нет. Он слишком умен, а вернее, хитер. Все, что он хочет, – это убить своего брата, но он трус и поэтому за него это сделаем мы. Взамен мы получим земли и спокойствие. Но лисий ум франка все-таки недопонимает до конца: убив одного короля, я совсем не хочу усилить тем самым другого. Его мы прикончим позже.

За этой беседой всадники не заметили, как показались отдельно стоящие дома, а затем из сгустившихся сумерек выступила мрачноватая, сложенная из крупного камня вилла с башнями по углам и бойницами в них, стоявшая на небольшом уступе у самого берега.

– Ладно, сынок, я продрог и, пожалуй, продолжать поездку не буду, а приму пару чаш горячего вина у камина. Дальше поезжай один и, как убедишься, что мост у Лангона разрушен основательно, возвращайся. Я не люблю сюрпризов и хочу точно знать, в каком месте франк атакует, а главное – когда.

3

– Они разрушили все мосты, Карл, а река такая широкая, что переправить армию здесь невозможно.

– И что же ты предлагаешь, Харольд, мой юный друг и полководец?

В словах молодого короля явно звучала насмешка.

Харольд, которому перевалило за тридцать, его товарищ еще по детским играм, теперь впервые возглавивший отборный отряд франкских всадников, смущенно почесал в затылке огромной пятерней. Эту лапищу помнили многие из нынешнего окружения короля. Да и то правда. От нее в детстве доставалось даже Карлу, когда начавшиеся, как игры, забавы перерастали в мальчишеские драки.

– Так что же? – Голос короля звучал резко, но сейчас в нем проскользнула детская пронзительность, признак нарастающего гнева, от которой Карл так и не избавился за прошедшие годы.

Этой весной ему исполнилось двадцать семь. Крупная голова на короткой и толстой шее, чрезмерно вытянутый нос и большие серые глаза, взгляд которых, казалось, проникал повсюду, выдавал в нем настоящего наследника Пипина Ланденского и Арнульфа Мецского, Арнульфинга.

Впрочем, гнев Карла был безадресным. Просто и для него этот поход стал первой самостоятельной военной экспедицией. Уже участвуя в сражениях, которые в свое время вел Пипин, завоевывая Аквитанию, Карл оставался за спиной сурового отца, а после его смерти, став королем, попал под влияние властной и честолюбивой матери, предоставив ей решение многочисленных государственных дел. Да Карла к ним и не тянуло. Он предпочитал охоту на дикого зверя в лесах, раскинувшихся к северу и западу от его резиденций в Дюрене и Валансьене, или другую – на девушек в сельских деревушках. И здесь Карл был поистине неотразим. Он зачаровывал молоденьких поселянок песней или шуткой, своим умением прекрасного рассказчика. Живость натуры, неукротимая энергия на всяческие придумки привлекали в его объятия и знатных и простолюдинок. Карл действительно не пропускал ни одной сколь-нибудь симпатичной женщины, хотя и был уже женат на незнатной, но отличавшейся красотой франконке Химильтруде и имел сына, названного в честь деда Пипином.

– Так что же? – снова спросил Карл. Но гнев его уже пропал, а глаза смеялись, видя мучительные раздумья, отражавшиеся на простом и бесхитростном лице Харольда.

– Надо подняться к Ажену. Там сохранился мост, как сообщают мне лазутчики, – заговорил наконец, оторвав от затылка пятерню, Харольд. – Правда, туда три дня пути.

– И там нас ждет Гунольд, – уже открыто смеясь, продолжил Карл.

– И все аквитанские вояки, – хохоча во все горло, подхватили стоявшие рядом командиры франков Ганелон, Ольвед и юный Вильм, сын графа Тулузского.

– Ну уж нет, дорогой мой стратег. – Король неожиданно перестал смеяться, и друзья увидели другого Карла, жесткого, волевого и неукротимого в своей решимости.

– Мы атакуем сегодня, на рассвете.

– Но где?! – в один голос воскликнули Вильм и Ганелон.

– Здесь!

– Армия здесь не пройдет. Вода высока. – Харольд все еще никак не мог осмыслить, шутит Карл или говорит серьезно.

– А кто говорит про армию? Скажите, друзья, вы готовы немного поплавать?

– Только не наперегонки, – ответствовал, смеясь, Ольвед.

Все знали, что неуклюжий с детства Карл в воде преображался и состязаться с ним было бесполезно.

– Мы нанесем удар в самое сердце Гунольда. Харольд, отберешь из своих воинов сотню лучших пловцов. С собой берем только мечи.

4

На рассвете реку окутал густой туман, и в его мутно-сером киселе переправившиеся вплавь франки бесшумно вырезали охрану и ворвались в укрепленную виллу, почти не встречая сопротивления. Их обоюдоострые мечи с широкими клинками разрубали кожаные доспехи ошарашенных полусонных защитников, отсекали руки, пытавшиеся сжимать оружие, сносили головы, протыкали внутренности. Порой железо скрещивалось с железом, но уже следующий удар достигал мягкой податливой плоти. Обнаженный по пояс, в коротких кожаных штанах, весь забрызганный кровью, рубящий налево и направо, Карл был страшен. Улыбку, так очаровывавшую девушек, сменил звериный оскал. Из горла вырывался то ли рев, то ли рык. Рядом с ним, не отступая ни на шаг и охваченный такой же сатанинской яростью, сражался обычно невозмутимый Ольвед. Скользя на каменном полу в лужах крови, Карл прокладывал себе дорогу к оцепенело стоявшему в конце зала Гунольду. Взмах меча, и одним защитником меньше. Клинок Ольведа описывает полукруг, и еще один корчится на полу, а отсеченная по локоть рука продолжает какое-то время жить своей непонятной жизнью, и пальцы, сведенные судорогой смерти, скребут и скребут холодный камень. Оставшийся единственным защитником герцога, совсем молодой черноволосый юноша кинулся на Карла. Словно блеснула багровая молния – так стремителен оказался разящий удар Ольведа. Острый клинок перерубил шейные позвонки и, продолжая движение, отделил голову от тела. Какие-то секунды туловище, из которого хлестали фонтаны крови, стояло, являя кошмарное зрелище. Затем стало заваливаться куда-то вбок, в сторону, а отрубленная голова подкатилась к ногам герцога Аквитанского и застыла, развернув к нему мертвеющий лик.

– Ву-у-урм! – Дикий крик вырвался из груди Гунольда. Оцепенение, охватывавшее его до этого, спало. Он рванулся вперед, и меч Карла по рукоять вошел ему в живот. – Ты-ы… – прохрипел аквитанец, силясь что-то сказать.

– Я! – Карл выдернул из тела умирающего герцога клинок. Тяжелая туша Гунольда Аквитанского рухнула на пол. – Собака! – На лице франка снова мелькнул звериный оскал. Взлетел меч, и седеющая голова герцога улеглась рядом с головой его сына. – Черное и белое, – криво усмехнулся Карл, развернулся и, переступая через трупы и лужи крови, не обращая внимания на стоны раненых и мольбы о помощи, пошел к выходу.

Глава вторая Мать и сын

1

В небольшой и хорошо протопленной зале епископского дома в Дюрене беседовали двое: вдовствующая королева Бертрада и старый Эгельхарт, служивший советником еще Пипину, а ныне получивший титул епископа Дюренского. Измученный подагрой старик старался как можно реже выходить из дома и всех, коли в нем была нужда, принимал у себя. Дела дюренской церкви он давно переложил на священника и исповедника королевской семьи Вольфария. Лысеющая голова Эгельхарта в обрамлении седого венчика волос, несмотря на преклонный возраст, еще сохранила ясность мысли, и Бертрада ценила это. Но более всего она ценила способность старика служить своему монарху и, предугадывая желания августейшего владыки, излагать его же идеи, придавая им четкую и конкретную форму. Сейчас королем был Карл, но Эгельхарт служил вдове Пипина. Оставалось только удивляться изворотливости ума старика и его умению менять взгляды на прямо противоположные, если это было угодно очередному повелителю. Покойный Пипин, дважды воевавший с Ломбардией и поддерживавший во всем Папу Римского, утвердившего его в титуле короля франков, получал от Эгельхарта дельные советы и, прислушиваясь к ним, доставил немало неприятностей лангобардскому королю Айстульфу. Королева-мать поддерживала пролангобардскую группировку, и епископ Дюренский, с чистой совестью облекая в слова сказанные и написанные, воплощал в жизнь расплывчатые подчас мысли Бертрады.

Вот и сейчас, накинув на себя тяжелую меховую накидку, он сидел в кресле и слушал фактическую правительницу западных франков. Подагра продолжала его донимать, и, немало не смущаясь королевы-матери, он опустил высохшие, с узлами перекрученных вен и шишковатыми уплотнениями ноги в лохань с горячей водой, принесенную служкой из соседнего целебного источника, и время от времени покряхтывал, получая удовольствие и облегчение своим болячкам.

– Рим просто завалил моих сыновей письмами, – продолжая ранее начатую фразу, говорила Бертрада. – И добро бы что существенное, так один сплошной поток жалоб то на короля лангобардов Дезидерия, то на герцога Беневентского. Конечно, франки поклялись в свое время защищать Папу, и Пипин даже дважды воевал с Ломбардией и положил на алтарь апостолу Святого Петра ключи от двадцати городов, но сейчас его жалобы мне не нужны. Нам нужен мир. Долгий и прочный, дабы утвердились дети мои во власти и обратили свои взоры на защиту границ от поползновений проклятых язычников саксов. Да и бритты докучают.

– Хорошо! – неожиданно произнес епископ и пошлепал тощими ногами в горячей воде. – Что бы я делал без этих целебных источников. Право, истинное облегчение приносят они страждущим.

– Да ты не слушаешь меня, Эгельхарт.

– Слышу, слышу! Этот бородатый лангобардский бочонок мудр. Сосватать двух своих дочерей за Арихиса Беневентского и Тассилона ловкий ход. И хотя баварец приходится вашей семье родственником, неизвестно, на чьей стороне он окажется, вздумай франки вмешаться в дела его тестя Дезидерия.

– Мне нужен мир и с Папой и с ломбардцем. Но как? Как примирить их ненасытную алчность? Стефан Третий, даром что наместник Бога на земле, жадностью не уступит не только королю лангобардов, но и легендарному Мидасу, в своем стремлении к богатству превращавшему в золото все, к чему бы ни прикоснулся.

Эгельхарт с изумлением взглянул на Бертраду. Он явно не ожидал подобных познаний от вдовствующей королевы.

Та заметила и улыбнулась.

– Это все Фулрод со своими рассказами о греках и римлянах.

– Ты сетуешь на их алчность? Но разве франки отдавали хоть раз кому-нибудь без боя принадлежавший им кусок?

– Да, да, Эгельхарт, я понимаю. Однако мне бы хотелось видеть христианский мир единым.

– Достойное желание.

– Так что же делать?

– Я думаю, ты, Бертрада, уже приняла какое-то решение и сейчас хочешь лишь в нем утвердиться. И я догадываюсь какое! Да и выбор невелик. Либо оказать помощь Папе силой оружия, но это война с лангобардами, либо примирить Рим и Павию, связав каким-либо союзом Дезидерия и таким образом удерживая его от притязаний на папские земли.

– Мой сын Карломан не будет воевать с Ломбардией.

– Да, королева. Он ведет свою политику в Италии, рассчитывая, что рано или поздно она сама упадет к нему в руки вместе с ключами от Вечного города. Твой старший Карл мог бы вмешаться, но… Путь в Италию для него лежит через земли Карломана, а насколько я знаю, братья не слишком жалуют друг друга.

– Увы, Эгельхарт, увы! Карломан не оказал старшему брату никакой помощи против взбунтовавшегося Гунольда Аквитанского, заявив на встрече в Монконтуре, что Аквитания – владения Карла, и пусть он сам разбирается со своими подданными. Карл был просто взбешен.

– В отличие от брата, Карломан удачно женат, – неожиданно проговорил епископ Дюренский.

Резкий переход в теме беседы заставил Бертраду вздрогнуть, и это не укрылось от проницательного взгляда старика.

– Я угадал, Бертрада? Ты ведь об этом думаешь?

– Ты, как всегда, читаешь мои мысли, Эгельхарт.

«Когда есть что читать», – подумал старик, однако вслух произнес совсем иное:

– У Дезидерия есть еще дочь, Дезидерата. Говорят, она красива, хоть и тоща; умна, правда, избалованна…

– И привыкла к роскоши, – рассмеявшись, продолжила Бертрада, которой понравилась своеобразная характеристика спесивой ломбардской принцессы. – Ничего, обломается!

– Правда, вот беда, Карл-то уже женат, – продолжил Эгельхарт, – и даже имеет сына.

– Женат? – презрительно фыркнула королева-мать. – Ну эту-то задачу я решу.

Неожиданно за окнами, выходящими во внутренний мощенный камнями двор, прогрохотали копыта, и секунды спустя вошедший служка проговорил:

– Господин! Только что вернулся наш ключник, он говорит, что видел, как проехал с отрядом король Карл.

Бертрада резко поднялась с широкой скамьи и повернулась к служке.

– С победой? – требовательно спросила она.

– Ключник думает, что да, ваше величество. Воины ехали веселые, а король Карл даже чему-то рассмеялся.

– Мы продолжим беседу в следующий раз, Эгельхарт. Но ты верно угадал, что я задумала. Я попытаюсь примирить наших христианских государей, а для этого женю Карла на этой неженке-лангобардке. Думаю, таким образом мы удержим Дезидерия от новых притязаний на владения Святой Церкви. Прощай.

– Прощайте, ваше величество, – ответил епископ уже в спину удаляющейся Бертраде и, помедлив, тихо повторил: – Прощай.

«Господи! – спустя несколько минут думал епископ Дюренский. – За что ты так наказываешь меня, что я должен одобрять бредовые идеи. Я слаб и стар, Господи, и хотел бы провести остаток своих дней на покое и в достатке. Но если за этот достаток и спокойствие мне приходится становиться дураком, воистину грехи мои безмерны.

Удержать лангобардского волка? Как же? Нет, Бертрада, своего повесу Карла ты, может, и женишь на принцессе… Да и несложно это. Сомневаюсь я, что этот жадный до каждой деревенской красотки наследник Пипина слишком любит свою Химильтруду, чтобы не уступить матери. Но на этом все! Дезидерий тебе не по зубам, Бертрада. Ты думаешь, что можешь заменить Пипина и править франками и остальным христианским миром? Нет! На голодного волка нужен другой, еще более голодный и страшный хищник. А ни ты сама, ни дети твои не способны и на четверть стать вровень с его силой, злобой и коварством. Ты считаешь, что умна и сможешь установить «Pax Romana et pax Christi»[29] на Западе, но это заблуждение, миф; Карломан, считающий себя хитрым и ловким государем, – никто, он не может защитить даже собственный ужин; а Карл – с его-то энергией – может лишь бегать за девками, хлестать пиво и пропадать на охоте. Удивительно, что он разгромил герцога Аквитанского, если правда, что Карл вернулся с победой.

Ах! Бертрада, Бертрада! Дал бы я другой совет, но ведь придись он не по нраву, не быть мне епископом Дюренским, а значит, на старости лет лишиться уютного теплого дома, вкусного стола, молодых послушниц, чьи юные прелести тешат взгляд, а порой и не только.

Грешен я, Господи. Но ведь сказано в Святом писании, что нет покаяния без грехов. Каюсь, Господи, что поощряю плоть свою достатком чрезмерным, и молю о прощении раба твоего».

Заглянувший спустя время служка, поинтересовавшийся, не подлить ли горячей водички, ответа так и не дождался. Епископ Дюренский, примиренный со своей совестью, спал, сидя в кресле.

2

Карл соскочил с коня у самых дверей королевской виллы в Дюрене, бросил поводья конюшенному и уже в следующую секунду очутился в объятиях жены, красавицы Химильтруды.

– Карл, любимый, я так счастлива, что ты вернулся.

Больше она сказать ничего не успела. Долгим, жадным поцелуем Карл впился ей в губы. Потом еще. Еще. И еще.

– Задушишь, медведь, – только и смогла выговорить-выдохнуть Химильтруда в промежутке между поцелуями.

– И не только поцелуями, – радостно расхохотался Карл – его уши задвигались в такт смеху, – подхватил ее на руки и потащил в спальню. – Я думаю, мы не будем откладывать. – Продолжая смеяться, Карл бросил жену на постель из овчинных шкур, свалившись вместе с ней на подстилку. – А заодно и проверим, не разучилась ли ты за эти несколько месяцев любить своего короля.

Приподнявшись, он торопливо скинул с себя одежду, затем правой рукой подхватил Химильтруду под поясницу, а левой с силой рванул ее тонкую полотняную рубашку за ворот, располосовав до половины. Большие полные груди жены вывалились ему навстречу. Карл в нетерпении рванул еще раз, дорывая рубашку до конца, и навалился на Химильтруду могучим, уже начинающим грузнеть телом.

Чуть позже, удовлетворенный, насытившийся женой, Карл осторожно, стараясь не разбудить разомлевшую от мужниных ласк и уснувшую Химильтруду, встал. Но, почувствовав движение мужа, она проснулась:

– Карл, любимый, Карл… Ты куда? Не уходи, Карл! Я так тосковала без тебя, побудь со мной.

Карл наклонился и поцеловал жену.

– Я с тобой, дорогая, с тобой и никуда не ухожу. Но я проголодался, как медведь после зимней спячки. Скажу стольнику, чтобы подал обед.

– Эй, Менгиск, твой король голоден, как никогда, – прокричал, выйдя из спальни, Карл. – Менги-и-иск!

Но его зов остался без ответа, а вместо королевского стольника появилась королева-мать Бертрада.

– Я уже знаю, сын, что ты вернулся с победой и поздравляю тебя.

– Да, мама. Мы победили. И вот доказательство победы – большая печать Аквитании.

– Прекрасно! Аквитания взята! Я рада, Карл, что этот клятвоотступник Гунольд получил по заслугам.

– К сожалению, мама, я не привез тебе его голову, как обещал, – сокрушенным тоном произнес Карл. Бертрада уже хотела что-то сказать, но он продолжил: – Зима еще не наступила. Боялся, протухнет. – И Карл громогласно расхохотался, радуясь собственной шутке.

При этих словах уголки губ Бертрады приподнялись, отразив легкую усмешку королевы-матери, оценившую грубоватый юмор сына.

– Ладно, Карл! Тебя все равно можно поздравить.

– Можно, мама, можно. И не только меня, но и тебя, и всех франков моего королевства, но не эту змею Карломана.

– Что ты говоришь такое, Карл? Это ребячество. Вы же братья. А с тех пор как тебя в Нойоне, а его в Суассоне короновали, у вас у каждого по королевству. Вы короли-братья и должны жить в мире, во всем поддерживая друг друга.

– То-то я получил поддержку от Карломана!

– Но он был уверен, что ты победишь. И наверняка сейчас его гонец собирается в путь, везя его поздравления тебе.

– Уверен! – Голос Карла сорвался на крик. – Нет, мама. Уж если в чем Карломан и был уверен, так это в том, что меня убьют. Увы! Его надежды не оправдались.

– Хватит, Карл. И потом, я хотела с тобой серьезно поговорить, но без нее. – И Бертрада презрительно качнула головой в сторону лежащей на постели Химильтруды.

– Ты, как всегда, вовремя, – досадливо пробурчал Карл. – Я не видел жену несколько месяцев, я не видел еще даже сына, наконец, я голоден и собирался обедать.

– Сына? Неужели ты думаешь, Карл, что франки когда-либо признают твоего горбунка наследником трона? А что касается твоих любовных утех, то еще успеешь отделать, и не раз, свою шлюху в постели, на сеновале или где только пожелаешь.

– Но я хочу есть и не расположен сейчас заниматься делами. Эй, Менгиск, ты появишься наконец?! – снова крикнул Карл.

– Иду, мой господин, иду, – подходя, басовито отозвался стольник. Следом за стольником пожилая кормилица вела за ручку маленького мальчугана с небольшим горбиком на спине.

– А вот и Пипиненок! – язвительно проговорила Бертрада.

Карл недовольно покосился на мать, но промолчал.

– Здравствуй, Пипин, сынок! – Карл подхватил ребенка на руки и стал целовать. – Папа вернулся, ты рад мне?

– Рад, – как-то заученно ответил мальчуган, хотя никакой радости ни в тоне, ни в его взгляде настороженного зверька не чувствовалось.

– Карл, – снова заговорила королева-мать, – я еще раз повторяю, нам надо серьезно поговорить, и прошу пройти со мной.

– Но я могу хотя бы перекусить? Менгиск, принеси в покои матери хлеб, сыр и немного вина. Обедать придется позже. – С этими словами Карл переступил через раскиданную по полу одежду, поднял широкий овчинный плащ и завернулся в него.

– Ты можешь не одеваться, Химильтруда, мы скоро продолжим. – И, коротко хохотнув, Карл пошел вслед за матерью.

3

– Время для развлечений кончилось, – говорила Бертрада, в то время как Карл, поочередно отламывая огромными кусками хлеб и сыр, старательно отправлял их в рот и запивал красным вином из витиеватого серебряного кубка.

– Ты слушаешь меня? Я говорю о серьезных вещах.

– У-гум-м. У-гум-м. – Карл с набитым ртом кивнул.

– Наша династия правит с благословения Папы только с одним условием, – продолжила королева-мать. – Мы поклялись защищать его в случае опасности. Недавно я получила несколько писем, в том числе и из Рима. Дезидерий, король Ломбардии, забыл урок, данный его предшественнику Айстульфу Пипином, и взялся за старое. Он захватил несколько вилл и деревень, принадлежащих Папе. И Стефан Третий считает, что это только начало. Думаю, Дезидерий таким образом испытывает нас: будем ли мы защищать достояние достопочтенного прелата? Письма Папы с просьбой о помощи получил не только ты, но и Карломан. Твой брат мог бы помочь, но он не будет этого делать.

Карл попытался, не прожевав, что-то сказать и едва не подавился. Наконец он выдавил из себя:

– Мой братец трус.

– Не поэтому, Карл, не поэтому. Он считает Папу не очень сильным и не хочет рисковать. И я его понимаю и поддерживаю. Нам не нужна война с ломбардцами.

– Что-то я недопонимаю, мама. Мой отец дал обет защищать Рим. Мы истинные христиане, а Папа наместник Бога на земле.

– Все верно, Карл. Поэтому ты должен защитить Папу.

– Но как? Я не могу идти с армией в Италию. На моем пути Карломан, который, как ты сказала, не желает воевать. Ты хочешь, чтобы я пошел на него с мечом? Чтобы франки пошли на франков? Это будет конец.

– Конечно нет, Карл.

– Но если я не могу привести армию в Рим, как я могу оказать поддержку Папе?

– Вовсе не обязательно иметь огромные армии и сражаться на поле битвы. Надеюсь, ты знаешь, почему Карломан достаточно силен, чтобы не бояться никого.

Карл молча и вопросительно взглянул на мать.

– Потому что он удачно женат. Герберга родила ему не только здоровых сыновей. – Бертрада сделала особое ударение на слове «здоровых». – Происходя из знатного и могущественного рода, она принесла ему деньги, влияние у франков и союз с Дезидерием. А что делаешь ты?

До Карла наконец дошло. Он шумно сделал большой глоток вина, закашлялся, но ответил достаточно твердо:

– У меня есть Химильтруда.

– Пойми, Карл, нельзя больше тянуть. Чтобы укрепить свою власть, стать сильнее, ты должен заключить выгодный брачный союз.

– У меня есть Химильтруда, – упрямо произнес Карл.

– По церковным законам, ты не женат на ней.

– Но она подарила мне сына.

– Сына? Что за сын? Я уже говорила, неужели ты надеешься, что франки когда-нибудь признают короля-горбуна. Они ценят силу, Карл. И я тоже требую от тебя, будь сильным. Мы поклялись защищать Папу, а он просит нас о помощи. Если мы ничего не можем сделать на поле битвы, мы сделаем это в постели.

– Но Химильтруда?

– Ты думаешь, что у твоего отца не было шлюх, а у этих шлюх не было последышей? И мне ли не знать тебя. Если ты за эти годы не обрюхатил десятка два-три девок, которые нарожали и еще нарожают тебе бастардов, то ты не сын Пипина.

При этих словах матери Карл не смог сдержать усмешки.

– Так что не сходи с ума, Карл, брак с Дезидератой необходим.

– Так ее зовут Дезидерата?

– Да!

– А она хороша собой?

– Она красива. Правда, несколько тоща, а ты предпочитаешь более сочных, но ничего, откормим.

– Но что и как я скажу Химильтруде?

– Ничего, как и остальным своим постельным прелестницам. Монастырей у нас хватает, и это лучший выход для твоей так называемой жены. И запомни наконец: ты король!

С этими словами матери Карл встал и, тяжело ступая, будто тащил на себе тушу кабана, вышел.

Глава третья Охота

1

Не заходя к Химильтруде, Карл прошел в свои покои, переоделся и позвал дежурившего у дверей Оврара.

– Немедленно разыщи Ганелона, Харольда, Ольведа – в общем, всех. Мы немедленно уезжаем в Валансьен.

От удивления тот застыл истукан истуканом.

– Ну что замер, будто копье в заднице! – Карл уже не мог скрыть свое раздражение. – Выполняй.

– Но мы ведь только прибыли в Дюрен, и ваше величество намеревалось здесь задержаться, отдохнуть, поохотиться.

– А мы и едем охотиться. Только в Валансьен. И пошел ты… вместе с моим величеством. Шевелись, чтобы через час нас здесь не было.

Неистово нахлестывая арабского скакуна, Карл мчался впереди растянувшихся длинной цепочкой всадников, словно стремился свернуть чью-то голову – коня или свою. Только Ольвед, Харольд и Оврар, чьи лошади были не хуже королевской, старались не отстать. Ганелона Оврар так и не нашел, а Вильм повез в Прюмский монастырь письма, исполняя просьбу священника Вольфария.

За все время бешеной скачки Карл не проронил ни слова, и друзья, удивленные не менее Оврара этим внезапным переездом, тоже помалкивали. Не обращая внимания на дорогу, Карл порой посылал лошадь напрямик, и тогда только искусный наездник мог удержаться в седле, преодолевая прыжком узкие овражки, заросшие кустарником, или небольшие ручьи с осыпавшимися каменистыми бережками, бегущие с отрогов Арденн.

И подобно этой скачке по неровной дороге или без нее, метались его мысли, то возвращаясь к последнему разговору с матерью, то улетая во времени еще дальше, к Химильтруде и своему первенцу Пипину.

Нет, он не мог себе сказать, что не любил жену или сына. Они ему были дороги, как могут быть дороги любимые игрушки, которые тоже иногда наскучивают, а тем паче ломаются, но их всегда можно отложить в сторону, вернувшись к ним позже. И здесь Бертрада права. Сколько их у него было, этих «Химильтруд», одному Богу известно. Так ведь и не найдется ни одного франка, который хотя бы раз не поприжал какую-нибудь смазливую селянку, а уж графы и бароны, те и вовсе порой брюхатили девок почем зря. И Карл соответственно относился к своим романам, расставаясь с очередной прелестницей так же легко, как и знакомился. Так что же мучило его сейчас, заставляя гнать и гнать коня, в неистовом беге изливая свое раздражение и непонятную подсасывающую тоску. Вернее, понятную, но все равно тянущую, как надоедливая зубная боль, которой он однажды мучился. Если пойти на поводу у матери, значит, с Химильтрудой придется расстаться. Но Карл не хотел этого. Ему нравилось, возвращаясь с охоты или с затянувшихся дружеских пирушек, а порой и от очередной полногрудой краснощекой девки, отдыхать в ласковых, нежных объятиях жены. Карл не любил оставаться один. Его другое, одинокое, молчаливое «я» было убеждено в своей никчемности и от этого часто терзалось страхом. Когда Химильтруда подарила ему сына, крещенного как Пипин – существовала традиция со времен Пипинидов-Арнульфингов называть мальчиков Пипин или Карл, – стало очевидно, что рука Божия коснулась младенца; столь ясен он был ликом и хрупок телом с горбиком на спине, отчего часто склонялся, сидя на руках у отца. Это была ирония судьбы – подарить сильному, здоровому Карлу ребенка, столь не похожего на деда Пипина-короля – короля, который не прощал слабостей. Немощный горбатый мальчик принадлежал другому одинокому «я» Карла, требуя любви и заботы. Потому и возился часто с ним Карл, нянчился, пытаясь дать своему первенцу то, чего был сам лишен в детстве с таким суровым отцом. А когда у Карломана родились двое здоровых, крепких сыновей, это стало очередным ударом, насмешкой судьбы.

Карл замкнулся, безвылазно просидев на своей вилле в Валансьене несколько месяцев и не занимаясь никакими делами. Потом ожил. Опять стал часто пропадать на охоте, ухлестывать за юными франконками, но все государственные дела окончательно переложил на мать, по-ребячьи откручиваясь от всех попыток Бертрады привлечь его к управлению. Порой его нежелание вникать в эти проблемы приводило к ссорам с матерью. И всегда доброжелательная, ни в чем не упрекающая Химильтруда была незаменима. Ее теплое податливое тело, нежно обнимавшие руки дарили покой и умиротворение его душе. А теперь? Чтоб ее, матушку, с ее многоумными планами! Неужели придется расстаться с Химильтрудой? Или не уступать и послать все замыслы королевы-матери куда подальше. Король он или не король? Ведь это навсегда. Навсегда. Но и как ослушаться матери? Нет. Это совершенно невозможно. Значит, нет решения. Нет возврата к прежней жизни. К ласковой, любвеобильной Химильтруде. Нет возврата.

Местность стала ровнее. Всадники приближались к небольшой, закрытой с двух сторон горными отрогами и холмами долине. Располагаясь в стороне от проторенных дорог, она отличалась необычайно теплыми источниками сернистой целебной воды. Эти источники питали небольшие пруды, где купались уставшие путники или искавшие облегчения своим болезням окрестные жители. Еще со времен римского завоевания здесь отстроилось небольшое селение, несколько ферм, называвшееся Аквис-Гранум и переводившееся местными жителями с романского языка как «Капля Воды». Карл любил отдыхать летом в этом затерянном зеленом раю с обилием живности, грибов и могучего разнотравья и часто наезжал сюда в одиночестве, задерживаясь порой на несколько дней. Он и приберегал долину для себя одного. Но сейчас, поздней осенью, трава пожухла, щебет птиц смолк, небольшие, все больше обнажавшиеся рощицы сыпали листвой, и лишь источники продолжали куриться, вознося к нависавшему хмурому небу свои султанчики испарений.

Все так же, в галоп, Карл пересек долину, даже не бросив взгляда на любимые места.

– Карл, если мы так будем гнать и дальше, – прокричал поравнявшийся с ним Ольвед, – кони скоро падут.

Карл и сам уже заметил признаки усталости лошади – ведь позади осталось более пятнадцати лиг, разделявших Дюрен и Аквис-Гранум, и всадники приближались к Маасу.

«Мой араб все-таки здорово упарился», – подумал Карл и, сжалившись, перевел лошадь на короткую рысь. Конь пошел ровнее, спокойнее, и мысли Карла тоже потекли более плавно, хотя и продолжали вращаться вокруг той же темы.

Он оглянулся. Чуть отставая, за ним следовали трое друзей детства, остальные левды еще только втягивались в долину и казались небольшими темными комочками, периодически взлетавшими над горизонтом. А еще дальше, за ними, взбирались вверх поросшие мрачным ельником горные отроги Арденн. Его постоянные охотничьи угодья.

«Нет возврата, – неожиданно снова мелькнула острая, пронзившая душу Карла мысль, – нет возврата».

И, словно отзываясь и утверждая его в этой мысли, четыре копыта скакуна равномерно выстукивали: нет воз-вра-та… нет воз-вра-та…

2

Часа через три, переправившись через Маас, насквозь промокшие, всадники достигли Геристаля, но заезжать не стали и, влекомые своим повелителем, нашли приют на близлежащем постоялом дворе, оказавшемся достаточно большим, чтобы всем разместиться, а лошадей устроить в стойлах.

– Всем вина! – едва появившись на пороге, бросил Карл хозяину, скидывая подбитый мехом выдры мокрый, тяжелый плащ и устраиваясь за ближайшим столом. – И поживей.

Это были его первые слова с момента отъезда из Дюрена.

– А что к вину, мой господин? – поинтересовался хозяин. Акцент выдавал в нем пришлого поселенца.

– К вину?.. К вину?.. – Карл, казалось, размышлял вслух. – Тащи все. Зайцев и каплунов, парную телятину и жареную оленину, и прислуживать будешь сам, а если не угодишь, я с тебя шкуру спущу. Судя по акценту, ты из Швабии.

– Из Швабии, из Швабии, – согласно закивал хозяин.

– Шевелись, шваб, а то будешь раб. – И Карл неожиданно расхохотался, довольный получившимся сочетанием слов.

– Мой господин, я уже стар и хотел бы прислуживать менее грозным и требовательным господам. А то вдруг не угожу, а моя шкура мне еще нужна. Но вы не волнуйтесь, моя дочка обслужит вас лучшим образом. Она очень проворная и понятливая.

– Хорошо, – милостиво согласился Карл, – дочка так дочка. Шевелись. Видишь, сколько жаждущих отведать твоей стряпни собралось! – И он махнул рукой в сторону уже рассевшихся за столами спутников.

– Эй, хозяин, и развесь-ка просушить нашу одежду, – сказал Ольвед, с трудом стягивая с себя промокшие постолы.

– Сейчас, знатные господа, сейчас, – засуетился хозяин.

Сверху спустилась молоденькая симпатичная девчушка и по знаку отца принялась накрывать Карлу стол, поочередно выставляя на него кувшин вина, сыр, холодное копченое мясо, в то время как шваб торопливо нанизывал на громадные вертела куски сочной оленины, успевая выставлять закуски, вино на другие столы, подбрасывать в жарко пылавший очаг дрова и покрикивать на своего служку, весьма примечательного вида, собиравшего одежду гостей. Здоровенный малый лет тридцати, рыжий, странно приволакивавший ногу, с рябым лицом, на котором выделялся нос, кончик которого был то ли обрублен, то ли оторван, двигался столь неуклюже, что в конце концов споткнулся о вытянутые ноги Оврара и получил мощный пинок в зад, отчего отлетел в дальний угол и стал барахтаться, пытаясь выбраться из груды собранных плащей. Эта нелепая распластавшаяся фигура вызвала громкий смех присутствующих. Молчание, доселе почтительно хранимое спутниками Карла, прорвалось. Посыпались вопросы и шуточки франков в сторону хозяина и его незадачливого слуги.

– Ты откуда такого откопал, хозяин?

– А уж рожа-то! Рожа-то!

– Эй, красавец, где свой нос потерял?

– Я думаю, ему его откусила, сгорая от любви, местная красавица.

– Вот еще! Да он и с носом не подарок. Кто же пойдет с таким?

– А она тоже безносая, но с зубами.

– Ты хочешь сказать, Модред, что он в пылу страсти перепутал и сунул свой нос вместо другой штуки, да к тому же не в ту щель, – хохотал Оврар.

– А ты проверь, может, у него еще чего откушено.

– Во всяком случае, любопытным он уже не будет, – флегматично заметил Ольвед, лишь слегка улыбнувшийся шуткам друзей.

Это происшествие заставило Карла, уткнувшегося было в поставленный перед ним кубок с красным вином, поднять голову и посмотреть в сторону своих соратников.

– Хорош, – протянул он, разглядев поднявшегося рыжего верзилу с округлившимися в растерянности глазами. – Кто такой? Откуда?

– Местный это, местный, господин, из Геристальского пага, – заторопился, отвечая, хозяин. – Крестьянин. Сидел на свободном мансе у здешнего виллика Асприна, да за долги перешел ко мне. По закладной, господин, по закладной. Я все выплатил виллику за него. Помощник-то нужен.

«Вот оно, – подумал Карл, – свободный франк, крестьянин, прислуживает швабу. Теперь понятна его неуклюжесть, он только пахать и умеет».

И заорал, поднимаясь:

– Так ты, швабская свинья, держишь у себя в услужении свободного франка?

– За долги, господин, за долги… все выплатил… виллик сам привел… – бормотал не на шутку струсивший, побледневший хозяин.

– А рожа почему такая?

– Не знаю, господин, не знаю. – Шваб побледнел еще больше. – Клянусь Господом нашим, не я, не я, – понес какую-то чушь окончательно перетрусивший хозяин.

– Откуда это? – Палец Карла вытянулся в сторону рыжего слуги, указуя на отсутствующий кончик носа.

Тот успел прийти в себя, как-то заискивающе улыбнулся, но ответил правильным, грамотным языком:

– Сражался, господин, в Аквитании, под знаменами короля Пипина. Да вот не повезло. Нос потерял, да ногу падавший конь покалечил. Не успел отпрыгнуть, как его туша меня придавила.

– Так ты воин? А говорят, крестьянствовал?

– Крестьянин-воин, господин. Если надо было нашему славному королю, упокой Господи его душу, прижать заносчивых аквитанцев, так отчего же не повоевать?

– Как зовут?

– Как родители назвали, не знаю. Младенцем мать и отца потерял в междоусобице баронской, а кликали Шмуклином[30].

За столами так и покатились со смеху, но Карл бросил на левдов грозный взгляд, хотя и сам еле сдержал улыбку, и те умолкли.

– Виллик же прозвал Редруфом[31], так и хозяин кличет, – не обратив внимания на смех, продолжил рыжий слуга.

Карл непонимающе посмотрел на шваба, но тот лишь трясся и продолжал нести околесицу:

– Не я… Виллик[32] привел… Прозвал…

– Ольвед, Оврар, – голос Карла не предвещал ничего хорошего, – утром отправитесь в Геристаль, разберетесь, почему Асприн наших крестьян доводит до разорения. Если сочтете нужным – вздернете нерадивого. Потом догоните нас. А ты, шваб…

Но юный девичий голос перебил Карла:

– Пощади отца, государь. – И девчушка, догадавшаяся, кто их гость, бросилась на колени.

Хозяин, услышавший, какая участь уготована виллику и начавший наконец понимать, кто перед ним, молча рухнул рядом.

Только сейчас Карл обратил внимание на прислуживавшую ему юную швабку.

«Красавица», – мысленно оценил он девичьи прелести.

Перед ним на мгновение мелькнул образ Химильтруды и тут же пропал.

– Ладно, встаньте. В конце концов, большой вины вашей тут нет. – Голос Карла зазвучал спокойно. – Но завтра же вернешь свободу Редруфу-Шмуклину. А ты, малый, – Карл повернулся к так и стоявшему с охапкой плащей в руках рыжему слуге, – вернешься на свой надел. Ольвед проследит. И чтоб работал без лени.

Тот лишь молча кивнул, снова в растерянности моргая глазами.

– Да отнеси ты наконец сушить наши плащи, – снова взорвался Карл.

– Все сделаю, государь, все сделаю, – прорезался голос ожившего шваба, – но виллик Асприн… сам привел… все заплатил…

– Хватит нести чушь, у тебя только деньги на уме. Вот возьми. – И с этими словами Карл бросил хозяину кошель с парой десятков денариев.

От очага неожиданно потянуло горелым.

– Да ты, собака, жаркое сжег. Самого поджарю! – вскричал Карл, но глаза его уже смеялись.

Хозяин подскочил как ужаленный и бросился переворачивать вертелы. За столами раздался дружный хохот.

– Как тебя зовут, красавица? – заговорил Карл тем голосом, который так часто зачаровывал молодых жеманниц, левой рукой приподнимая красиво склоненную голову девушки и заглядывая в смущенно потупившиеся карие глаза.

– Ирмингарда, государь.

– Красивое имя. После ужина ты покажешь мою комнату и зажжешь в ней свечи.

– Да, государь.

Утром, после бурно проведенной ночи в объятиях золотоволосой полногрудой швабки, Карл продолжил путь. Но сейчас он уже не нахлестывал коня, хотя оставался по-прежнему молчалив и мыслями витал далеко и от Дюрена с оставшейся там Химильтрудой, и от матушки с вечными планами и проблемами.

3

Дня через три, ранним погожим утром, Карл в сопровождении Харольда – Ольвед и Оврар еще не прибыли – и нескольких левдов выехал из ворот заново отстраивающегося и приукрашивающегося Валансьена и поскакал на запад. Заливистые голоса гончих, радующихся предстоящей охоте, и шуршание опавших листьев под копытами лошадей сопровождали эту маленькую группу всадников.

Вообще-то Карл собирался поохотиться на оленей в одиночестве, но вчерашним вечером местный лесничий рассказал о появившемся в окрестностях гигантском зубре, и Карл, тут же загоревшийся идеей охоты на этого опасного зверя, решил захватить с собой несколько человек – на всякий случай. Зубр – это не какой-то вам беззащитный олень и даже не кабан. А тем более такой громадный, если верить рассказчику.

На этот раз Карл вооружился не только луком, но и шестифутовым копьем, железный наконечник которого был насажен на крепкое ясеневое древко. Сбоку на поясе висел привычный Карлу обоюдоострый длинный кинжал. Копьем Карл с детства владел не очень уверенно, предпочитая легкие метательные дротики – ангоны, но в предстоящем поединке со столь грозным противником оно явно становилось нелишним. Впрочем, Карл не собирался отказываться и от иной попавшейся на глаза добычи.

Около часа всадники медленно двигались берегом реки, но вот собачья свора буквально наткнулась в прибрежных кустах на целое кабанье семейство. С визгом, злобным хрюканьем, так и не закончив водопоя, кабаны рванулись прочь, продираясь сквозь заросли ракитника и подминая на своем пути молодую поросль. Забирая левее и уходя все дальше от реки, свиньи ломились, не разбирая дороги. Следом неслись собаки, далеко выбрасывая вперед длинные лапы и как бы стелясь над землей. За ними, взяв резко в галоп, скакали Карл, Харольд и трое левдов. Не было обычного свиста, улюлюканья. Всадники неслись молча, и лишь дробный перестук копыт сопровождал эту бешеную скачку. Когда кабанье семейство разделилось, рванув каждый в свою сторону, разделилась и свора. Карл взял еще левее и устремился за матерым вожаком стада. Ни Харольд, ни другие охотники, скрытые деревьями и кустарником, этого не видели.

Погоня длилась уже долго. Поляны и полянки сменяли друг друга, пролетая под копытами резвого жеребца, а в следующий миг Карл уже продирался сквозь колючий кустарник.

Он выехал на эту охоту на молодом рыжей масти берберийце, но даже эта быстроногая, выносливая лошадь через полчаса такой скачки стала сдавать, и вскоре Карл не только потерял кабана и преследующую его собаку из виду, но и перестал слышать ее лай. Кабан уходил все дальше, забираясь в такие дебри, что преследование становилось невозможным.

Карл перевел на рысь подуставшего жеребца, еще раз прислушался, позвал собаку, но, не услышав ни звука, развернул коня и, сориентировавшись по деревьям, направился к реке.

Неожиданно справа раздался хруст и треск, как будто что-то невероятно огромное продиралось, проламывалось сквозь кусты и низко свешивающиеся сосновые ветви. Затем послышалось мрачное сопение, и на небольшую полянку, пересекаемую Карлом, выбрался здоровенный бычина.

Да, лесничий не соврал и не приукрасил ни на йоту. Высотой в холке зубр достигал макушки Карла. Мощная широкая грудина, здоровенные рога, венчавшие тяжелую кудлатую голову, массивные ноги, слегка утопавшие во влажном мху, могли внушить страх кому угодно. Никогда прежде Карлу не приходилось видеть такого гиганта.

Неожиданность встречи не помешала Карлу, опытному охотнику, мгновенно сдернуть лук, положить стрелу и, тронув берберийца, заехать сбоку и послать стрелу прямо в шею гигантского животного.

Хриплый рев огласил окрестности. Затем зверь как-то обиженно хрюкнул и, развернувшись, вперил наливающиеся кровью глаза во всадника. Карл отстегнул копье и, взвесив его на руке, приготовился к атаке. Но зубр рванулся первый. Невероятно быстро он преодолел расстояние в сотню футов и оказался рядом с всадником. Карл ногами послал жеребца, заставляя развернуться и пропустить нападающего быка, одновременно занося для удара копье. Но молодой бербериец испуганно рванул в сторону – и копье Карла, скользнув по холке, ткнулось в землю. В следующую секунду зверь мотнул головой, и здоровенный рог разорвал правый кожаный ремень, служивший упором ноги Карла, и задел икру. Острая боль пронзила ногу. Затем, чуть развернувшись, громадный бык еще раз резко мотнул тяжелой головой и левым рогом прочертил глубокую борозду на крупе коня. Хлынула густая темная кровь. Бербериец прянул в сторону, и потерявший опору Карл, не удержавшись, рухнул на землю, с силой ударившись о выступавший корень могучего дуба, росшего на краю поляны. От сотрясения и боли Карл на мгновение лишился сознания, а когда пришел в себя, увидел: жеребец несется прочь, а зубр, неожиданно потерявший из виду цель, замер в шести футах от него и лишь тяжело поводил из стороны в сторону головой, пытаясь понять, куда же делся противник.

Резкий гортанный крик, раздавшийся с другого края поляны, заставил быка развернуться и вперить взгляд налитых кровью глаз в заросли кустарника. Ветви раздвинулись, и широкоплечий, высокого роста молодой человек явился как из-под земли. Он был в кожаном панцире, обшитом мелкими металлическими колечками, откинутом за спину буро-красном плаще воина и кожаных чулках, оставлявших открытыми пальцы ног. Длинные золотистого цвета волосы, не прикрытые привычным полушлемом, перетягивал, охватывая голову, узкий ремешок. Незнакомец снова резко крикнул и даже притопнул ногой, как бы призывая быка обратить на себя внимание. Тот стоял, опустив к земле тяжеленную голову, и левым передним копытом рыл землю, словно удивляясь и недоумевая, что это за создание осмеливается грозить царю лесов. Снова раздался гортанный крик, и в следующую секунду мощная туша рванулась навстречу новому противнику. За несколько мгновений зубр преодолел разделявшее его и человека расстояние и уже готов был правым рогом поддеть наглеца, когда тот, сделав шаг в сторону, исчез из поля зрения разъяренного бычары. Мало того, в тот момент, когда бык проносился мимо, воин, откинувшись сколь возможно назад, высоко приподнял шестифутовое копье и с силой погрузил его в мощный, в складках загривок. Дикий рев огласил поляну. В следующую секунду шестифутовое копье словно тростинка вывернулось из рук охотника. Бык по инерции пролетел еще несколько футов. Передние ноги его подогнулись, и он ткнулся губастой слюнявой мордой в мох. Воин издал радостный крик победы, но преждевременно. Свалить такого гиганта одним ударом не удалось. Зубр поднялся и, ошалело мотая головой, словно не понимая, как это с ним такое могло случиться, развернулся. Почти фут копья сидел у него в загривке, а оставшаяся часть копья болталась, раскачиваясь в такт движениям его головы. Да, подыхать он явно не собирался, но вот отправить на тот свет своего обидчика очень хотел. Та ярость, с которой зубр атаковал Карла или бросился на нового противника, превратилась в ничто в сравнении с тем, что с ним происходило сейчас. Хриплый, ужасающий рев достиг небывалой силы. С морды клочьями летела во все стороны розовая пена, а в зрачках метались не просто кровавые отблески, в них отражалась вся злоба и ненависть, весь мрак и жажда убийства. Он снова рыл копытом землю.

Воин, похоже, не ожидал, что после подобной раны, для иного животного наверняка смертельной, зубр не только поднимется, но и будет готов снова атаковать. Легкая бледность окрасила его загорелое лицо, но внешне он остался спокойным. Правая рука воина потянулась к поясу и вытащила длинный обоюдоострый клинок.

За эти несколько секунд Карл успел подняться и, прихрамывая, двинулся в сторону развернувшегося зубра, нащупывая рукоять кинжала.

– Не-ет! – отчаянно закричал незнакомец, заметивший движение Карла. – Не-ет! Ты погибнешь!

Карл, уже вытащивший кинжал, продолжал, прихрамывая, приближаться к быку.

– Хой-о! – неожиданно заорал незнакомец, срывая с себя плащ и тряся им перед мордой быка. И в следующее мгновение массивная туша рванулась вперед так стремительно, что сотряслась мшистая пружинящая почва, и почти подобравшийся к зубру Карл не удержал равновесия и упал на колено. Низко свесив окровавленные рога, бык несся на охотника. Не более фута оставалось кончику смертоносного жала до живота незнакомца, когда воин отпрыгнул в сторону и, пропустив мимо себя низко склоненную голову, вонзил, теперь уже с другого бока, длинный кинжал под самую лопатку зубра. Жуткий рев атакующего быка перешел в утробный, и, пролетев еще несколько футов, зверь повалился вперед и на бок и заскользил по мшистой и влажной траве. Раз, другой судорожно дернулись ноги, рев перешел в хрип, и кровь хлынула горлом, заливая пространство вокруг головы и образуя сначала небольшую лужицу, а потом озерцо. На этот раз все было кончено.

Незнакомец поднял руку и ладонью провел по лицу, то ли стирая таким образом бледность, то ли убирая выступившие крупные капли пота.

Поднялся с травы и Карл, не отводя взгляда от лежащей горы мяса, еще минуту назад грозившей смертью.

– Цел? – заговорил незнакомец, подходя к стоящему Карлу.

– Да. Все в порядке. А ты?

– Тоже, – ответил воин.

– Ты кстати, – сказал Карл, переводя взгляд на подошедшего. – Не думаю, что мне удалось бы остаться живым в этом поединке. Без преувеличения говорю – ты спас мне жизнь. Я твой должник.

– Все мы кому-то должны в этом мире, – философски заметил незнакомец и добавил: – А может, будем должны и в том.

Карл с интересом, но в то же время настороженно оглядел говорившего.

– Да ты изъясняешься прямо как ученый аббат, хотя по виду воин.

– А я и есть воин. Просто в детстве воспитывался в монастыре, и мой учитель Бонифаций – упокой Господи его душу – ежедневно мучил меня латынью и прочими науками.

– Ну а я всегда старался увильнуть от подобных занятий, – расхохотался Карл и уже более дружелюбно добавил: – Спасибо тебе, воин.

Тот улыбнулся и сказал:

– Мне уже приходилось охотиться на зубров.

– Ты искусный охотник, – произнес Карл.

– Не думаю, что ты в этом мне уступаешь, – серьезно ответил воин. – Просто тебя подвела лошадь. Я видел.

– Да, проклятый бербериец подставил меня.

– Вот почему с зубром я сражаюсь пешим. Так увереннее себя чувствуешь, зная, что все зависит только от тебя.

– Неплохо сказано. Надеюсь, что путешествуешь ты все-таки верхом. Лошадь сейчас бы очень пригодилась. Этот бычина зацепил-таки мою ногу. – И Карл, наклонившись, посмотрел на разорванный кожаный чулок, из-под которого сочилась кровь.

Воин дважды по-особому свистнул, и на поляну выбежал гнедой конь. Настоящий красавец с тонкими стройными ногами.

– Если позволишь, я займусь твоей раной. Присядь.

Карл опустился на траву, а воин, достав из поклажи на спине лошади флягу и какую-то баночку, стянул с ноги разорванную обувку, размотал чулок и, промыв рану водой, стал смазывать ее. Мазь приятно холодила кожу.

– Ничего страшного, – говорил он, – поверхностная рана. Скоро затянется.

– Да ты еще и лекарь! – удивленно воскликнул Карл, увидевший, как буквально на глазах кровь перестает сочиться.

Воин смутился, и на его загорелом лице выступил легкий румянец.

– Нет, нет! Просто это монахи и отец Бонифаций научили меня некоторым простым способам заживления ран.

– Постой, постой. Это какой отец Бонифаций? Тот, кто проповедовал язычникам во Фризии и был ими умерщвлен?

– Да, это он.

– Тогда ты из Ле-Манского пага, граничащего с Бретанью. Бонифаций, до того как стал епископом, а после сложил голову во славу веры Христовой, был аббатом тамошнего монастыря.

– Ты тоже знал его? – спросил незнакомец, заканчивая перевязывать ногу Карла узкой полотняной лентой.

– Еще бы. Ведь он возложил корону на голову моего отца Пипина. Я Карл, король франков.

В чистых голубых глазах воина отразилось изумление.

– Иезус Христос! – воскликнул он, и румянец на его щеках сменила бледность. – А я-то разговариваю с вами как с обычным левдом. – И, привстав, воин опустился на колено. – Прошу простить меня, государь, если был неучтив или дерзок. Я никак не ожидал встретить вас здесь. Мне сказали, что после Аквитанской победы вы в Дюрене. Собственно, я туда и направлялся.

– За что же прощать тебя, ученый, лекарь, воин, – добродушно рассмеялся Карл, заставив своими словами еще более покраснеть незнакомца. – Уж не за то ли, что ты спас жизнь своему королю?

Карл натянул разорванный, но еще держащийся кожаный постол на аккуратно перевязанную ногу, закрепил его остатком ремешка и встал.

Воин остался коленопреклоненный.

– Вставай, вставай, я не поклонник преклоненных колен. – И Карл опять рассмеялся над невольно получившейся игрой слов. – Каково, а? Так я, пожалуй, стану великим ритором, и Фулроду, долго превозносившему успехи в науках моего братца Карломана, придется склонить свою седую голову перед новым Цицероном. Впрочем, я, кроме имени, ничего об этом римлянине не знаю. – И с этими словами он, наклонившись, взял воина за плечи и поднял.

– Твое место рядом со мной, а не у моих ног, – продолжил Карл. – Как твое имя?

– Хруотланд, государь. Хруотланд из Антре.

– Ты носишь славное имя, воин. Твои предки всегда поддерживали и сражались рядом с Арнульфингами. А сейчас преклони колено, Хруотланд, хотя я только что и говорил, чтобы ты встал. – И Карл, достав свой длинный кинжал, возложил его на плечо опустившегося на колени воина. – Данной мне Богом и людьми властью объявляю: отныне ты барон, Хруотланд! – торжественно сказал Карл. – И надеюсь, мой друг, ученый-лекарь-воин, – добавил он, склонившись к самому уху Хруотланда и хитро улыбаясь.

Хруотланд снова смущенно порозовел.

– Я буду верен вам до гроба, государь. Но, право, я не заслужил такой чести, – ответил он, поднимаясь.

Пока еще далекий, но быстро приближавшийся лай собак разорвал тишину леса, только что торжественно внимавшего обряду посвящения.

– Еще заслужишь, сказал бы я одному своему приятелю-насмешнику, – рассмеялся Карл, – но тебе, Хруотланд, скажу иначе. Ты считаешь, что я не ведаю, что творю. Вот какова твоя благодарность? – И он снова, теперь уже громко, расхохотался, видя смущение воина. – Ладно, ладно. Шучу я, шучу. – И Карл обнял Хруотланда за плечи.

Разметав густые ветви, на поляну вслед за собаками ворвались четыре всадника.

– Все в порядке, Карл! – громко крикнул Харольд, соскакивая с коня.

– Твоими молитвами, – буркнул Карл и, ухмыляясь, закончил: – Если ты всегда так собираешься охранять своего короля, то тебе лучше сторожить девственность валансьенских красоток. Брюхатость им обеспечена.

– Святая Дева, – крестясь, только и нашел что сказать Харольд, увидевший тушу гигантского зубра, в которой еще торчали кинжал и копье Хруотланда и стрела Карла, – и еще раз проговорил: – Святая Дева!

– Хватит бормотать, мой верный Харольд, займись лучше делом. Проклятый жеребец испугался быка и, сбросив меня, удрал. Найди его. И отрубите голову зубру. Она достойно украсит твою виллу, барон, – закончил Карл, поворачиваясь к стоящему рядом Хруотланду.

Только сейчас Харольд обратил внимание на стоявшего рядом с Карлом молодого воина и окаменел. Откуда здесь взялся этот незнакомец и почему Карл величает его бароном? Всех местных сеньоров он знал, да и не походил на богатого барона этот простовато одетый охотник. Вот только конь! Редкостный красавец. Не иначе происки нечистой силы, заморочившей ему голову. Хотя сейчас день, а ведьмы хозяйничают по ночам, думал суеверный Харольд. Но кто их до конца знает, повадки этих помощников сатаны.

– Виллы нет, государь, как нет даже простого дома, – грустно сказал Хруотланд. – Я всего лишь бедный воин. Впрочем, с этим я и ехал к своему королю. Искать справедливости.

– О справедливости мы поговорим потом, в дороге, – перебил его Карл и рявкнул, обращаясь к своему главному лесничему: – Пошевеливайся, Харольд, или мы застрянем здесь до темноты, а там уж точно нас опутают твои любимые ведьмы и эльфы, а то и упыри пожалуют. Да не забудьте копье и кинжал барона.

– Избави Боже! – закрестился Харольд, отдавая, однако, соответствующие распоряжения: – Модред, отправляйся за берберийцем, а вы двое отделите-ка голову этому бычине, – сказал он и, повернувшись, обратился к Карлу: – Где ты повесишь свой трофей, Карл? На вилле в Валансьене или…

– Во-первых, это не мой трофей, а Хруотланда, а во-вторых, этот доблестный воин только что спас жизнь вашему королю. И мне почему-то думается, что выполнял он чью-то чужую работу. Не так ли, сын медвежатника и знаток лесов? – насмешливо ответил король. И добавил: – За что и дарован титулом барона.

Рот Харольда открылся, закрылся, снова открылся, да так и застыл.

– По-моему, ты собрался пообедать последней отлетающей на юг птичкой, Харольд. Если так, не надейся. Все уже улетели, так что закрой рот, а то застудишь изнутри свой бурдюк для жареной оленины и пива. – Карл явно наслаждался растерянным видом своего главного специалиста по лесам и охоте. – И еще, Харольд, отныне Хруотланд будет постоянно сопровождать меня на охоту – конечно, вместе с тобой. Ты будешь бороться с чертями, а он с остальными лесными зверюгами.

При этих словах Карла присутствовавшие воины расхохотались. Улыбнулся и Хруотланд, с любопытством разглядывая здоровенную фигуру главного королевского лесничего.

– В путь, – прервал хохот левдов Карл, увидев Модреда, подводившего недалеко сбежавшего берберийца.

Рог зубра лишь прочертил по крупу коня, кровь уже еле сочилась, и успокоившийся жеребец готов был снова нести на себе всадника.

4

Этим же вечером в большом зале валансьенской виллы, сидя у огромного камина, в котором жарко пылало целое бревно, беседовали три человека. Завывавший снаружи стылый осенний ветер рвался тоже принять участие в разговоре, но крепкие стены и плотно подогнанные стекла в дубовых рамах не пускали его.

До этого они отслужили молебен во спасение в местной церкви. Не слишком религиозный Карл, хотя Рождество Христово и Пасха всегда были его любимыми праздниками, обычно посещавший лишь заутреню и быстро читавший «Кредо» или молитву Иисусову, а потом старавшийся сразу ускользнуть на охоту или заняться иной какой забавой, в этот раз с удовольствием внимал речам отца Стурмиеля, восславившего Господа, и пять раз прочел «Отче наш» и «Кредо».

И сейчас, держа в руке большой кубок, наполненный красным рейнским вином, Карл, в простой домотканой тунике и войлочных туфлях, слушая вполуха своего недавнего спасителя, мысленно возвращался к событиям последних дней и удивлялся. Тоскливая безнадежность, поселившаяся в нем после разговора с матерью, отступила. Пережитая смертельная опасность помогла ему снова стать тем жизнелюбивым, увлекающимся и слегка легкомысленным Карлом, каким он был всегда. Страх и неуверенность его другого одинокого «я» исчезли. Не навсегда – он это понимал. Но… «Провидение за нас, – думал Карл. – В конце концов все как-нибудь уладится. Да и Дезидерий еще может отклонить подобный брачный союз. Вот и не придется расставаться с Химильтрудой». И хотя гордость короля франков восставала против такой возможности и подобного решения со стороны каких-то там лангобардов, которых громил еще его отец, по-человечески Карл был бы рад отказу ломбардца. Неожиданно его мысли перескочили с Химильтруды и Дезидерия на маленький постоялый двор под Геристалем, и он с удовольствием вспомнил красивую юную швабку.

«А неплохо бы завтра прокатиться в близлежащую деревушку и прихватить одну из местных красоток», – подумал Карл, и губы его сами собой растянулись в улыбку.

Харольд, больше слушавший и лишь иногда вставлявший два-три слова, периодически вставал и подливал всем вина, одновременно подавая прямо на вертелах куски жареной свинины. Одного кабанчика из семейства он все-таки успел добыть, и сейчас его сочное мясо они и поглощали.

– Ее мать умерла, когда малышке было четыре года, а отец – Двельф – погиб почти год назад в стычке с бриттами, – рассказывал Хруотланд, переодетый, так же как и Карл, и потягивавший рейнское небольшими глотками. Отблески пламени играли на его лице, придавая повествованию особую трагичность. – К сожалению, Двельф только после рождения дочери узаконил союз с ее матерью перед алтарем. Он умер на моих руках, но перед смертью дал согласие на мой брак с Кларингой.

– О, так ты тоже охоч до женской плоти? – рассмеялся Карл.

Хруотланд как-то странно взглянул на него, и Карл смутился, поняв всю неуместность вырвавшихся слов, отразивших метавшиеся и прыгавшие в нем мысли. Он глотнул вина и сказал:

– Не слишком удачные шутки бывают даже у королей. Рассказывай, рассказывай. Поверь, я внимательно тебя слушаю.

– Вот тут-то и появился барон Ранульф, – продолжил Хруотланд, снова переводя взгляд на ярко пылавший камин. Его обычно голубые глаза потемнели, и горькая складка пробежала от уголка рта. – Он дальний родственник Двельфа и Кларинги.

– Это какой же Ранульф? Из Аквитании? – встрял с вопросом Харольд.

– Да. Оспорив права Кларинги, он сумел убедить хозяина Ле-Манского пага графа Фордуора и унаследовать все поместья, а Кларингу отправили в монастырь, там же, в Ле-Мане.

При упоминании имен Ранульфа и Фордуора Карл помрачнел, потер ладонью недавно выбритый подбородок, но ничего не сказал.

– Собственно, мой рассказ подходит к концу, – заторопился Хруотланд, заметивший изменение настроения Карла, но не понявший причины этого изменения. – Это решение поддержал епископ Ле-Манского округа Герен.

Услышав имя Герена, поддерживавшего старую знать, Карл помрачнел еще больше.

«Опять эта гнида Ранульф, – думал Карл. – Ему мало аквитанских владений, и он тянет свои загребущие руки в Ле-Ман. А теперь еще и Герен с ним заодно. Спелись, крысы. И ведь это может стать очень опасным, учитывая близость границы с язычниками-бриттами, постоянно тревожащими франков. Не успел я усмирить бунтовщика Гунольда, как могу получить еще одного. Только более сильного. Эта тварь Ранульф, не задумываясь, пойдет на союз с бриттами, даром они язычники, а он христианин. А Герен, хоть и слуга Божий, но алчен не по-христиански и за мешок солидов на все закроет глаза. Все оправдает. Что, интересно, по этому поводу думает моя мамочка? Или у нее в голове лишь одно – как бы достойно меня женить? Надо будет, чтобы Хруотланд пересказал эти события Бертраде. Пусть у нее болит голова, раз уж она хочет управлять франками».

Голос Хруотланда, в котором звучала печаль, снова привлек внимание Карла.

– Мое поместье Антре ушло за долги. Соблюдая формальность, я заложил его отцу Кларинги, чтобы вооружить достаточный отряд в помощь Двельфу. Но Двельф погиб, и деньги возвращать некому. Наследство Кларинги перешло в руки Ранульфа, а она сама заключена в монастырь. Вот, собственно, и все.

Хруотланд умолк и пристально смотрел на бившееся в очаге пламя.

Молчал и Карл, и лишь Харольд отреагировал на рассказ:

– По этому Ранульфу давно виселица плачет. А теперь и повод есть. Как ты считаешь, Карл, если мы прокатимся в Сент, прямо в логово аквитанца, да и вздернем его на собственной башне? Уж я бы с удовольствием потуже затянул петлю на его воловьей шее.

Карл по-прежнему молчал. Да и что он мог сказать? Так хорошо он себя чувствовал сегодня после схватки с зубром. Побаливала нога, но это пустяки. Главное, исчезла мучившая его тоска, и он был счастлив. Но теперь Карл снова ощущал тревогу. Внутреннее неудобство. То, что он знал причину этого неудобства, ничего не меняло. Тянущая, сосущая жизненные соки гадина бессилия опять вползала в него и кусала сердце. Карл не мог отказать в помощи своему недавнему спасителю. Но и помочь не мог.

«Если только я последую совету Харольда и вздерну этого Ранульфа – аквитанец давно это заслужил, – восстанет вся старая знать, увидев в этом ущемление своих прав, – думал Карл. – А если действовать по закону, на стороне Ранульфа окажется решение графа Фордуора и епископа Герена. А уж они найдут, чем обосновать свои действия. Даже ученейшему Фулроду пришлось бы нелегко в такой тяжбе. Да и где он, этот Фулрод? Верой и правдой служит Карломану. Конечно, есть эта старая лиса Эгельхарт, епископ Дюренский, но он слушает лишь мою матушку Бертраду. Значит, надо, чтобы матушка заинтересовалась рассказом Хруотланда и решила помочь. В конце концов, соседство негодяя Ранульфа и бриттов действительно опасно».

Карл почувствовал, как начавшая было наваливаться на сердце тяжесть отступила, и, хоть остался еще занозой маленький червячок сомнения, его голос он уже не слышал.

– Завтра мы отправляемся в Дюрен, – сказал, вставая, Карл. – Твое дело, Хруотланд, будет решаться там. К сожалению, я не могу употребить силу, хотя ты слышал слова Харольда, и поверь, я с ними согласен. Ранульф зажился на этом свете. Но есть решение Герена и Фордуора, а значит, придется тебе с ними бороться с помощью закона. Ну а все законники сейчас в Дюрене, у моей матушки. Значит, и мы должны быть там. Даже если бы я не был твоим должником, доблестный Хруотланд, я бы все равно помог тебе. Король должен стоять на страже закона и защищать своих подданных. Итак, в Дюрен! – И Карл протянул Хруотланду руку. – Отныне ты мой друг, равно как и такой старый собутыльник и охотник Харольд. Ну а с остальными – Ольведом, Овраром, Вильмом, даже с этой язвой Ганелоном – ты скоро познакомишься.

Догорающий камин бросал багровые отсветы на торжественно-замершие фигуры трех стоящих людей, крепко сжимающих руки.

Часть вторая Его зовут король Карл!

Карл Великий

Глава первая Интриги и заговоры

1

Зима тянулась долго. Очень долго.

Карл усиленно постился, даже сбросил десятка полтора фунтов и чувствовал себя превосходно. Рождество встретили торжественно и чинно. Бертрада ни словом не напоминала ему о своем желании женить его на лангобардской принцессе. Просыпаясь утром, он набрасывал себе на плечи овчинный плащ и, слегка ополоснувшись, спешил к заутрене. Потом читал молитву Иисусову или «Символ Веры» и завтракал. Фасоль сменялась отварной рыбой, овощными сборниками, и опять приходило время фасоли. Но вот кончился Рождественский пост, и обычно мало пьющий Карл дал волю, закатив дружескую пирушку с обилием рейнского, тосканского и даже византийского сладкого вина. И уж чего только не подавали стольники дорвавшимся до съестного Карлу и его друзьям! Столы ломились от запеченных свиных окороков и отварной баранины. Огромные куски жареной оленины снимались с гигантских вертелов и мгновенно поглощались отощавшими желудками франков. На заячьи почки, тушенные в особом соусе, настоящее лакомство, уже никто и смотреть не мог, но все равно и они продолжали исправно поедаться.

Пирушка затянулась, плавно перейдя в ряд застолий, прерываемых лишь выездами на охоту, чтобы пополнить запасы свежей оленины, особенно любимой Карлом.

Так же долго тянулось и дело Хруотланда.

Выслушав его, Бертрада и Эгельхарт сошлись во мнении, что присутствие Ранульфа на границе с бриттами опасно. Но во всем остальном Эгельхарт откладывал и откладывал рассмотрение дела.

Хруотланд нервничал, хотя заметить это было трудно. Своей невозмутимостью он мог бы посоперничать с Ольведом, и лишь мягкая, все более грустнеющая улыбка могла бы сказать другим, что ему совсем не до веселья.

Карл благодушествовал. Все шло, по его мнению, отлично. Время от времени, усаживая Хруотланда за стол рядом с собой, он успокаивающе клал руку на его плечо и говорил:

– Все идет нормально. Эгельхарт и мой референдарий копаются в куче бумаг и, я думаю, найдут возможность вернуть тебе поместье. В любом случае на сейме Мартовских полей вопрос будет решен, и, конечно, в твою и, как ее там, Кларинги пользу.

Через десяток дней веселье пошло было на спад. Повара и музыканты, буквально валившиеся с ног, вздохнули с облегчением, но тут накануне Крещенского сочельника заявился посланец Тассилона Баварского.

Принявшая его сначала Бертрада благосклонно восприняла, хоть и запоздавшие, поздравления герцога с победой над Гунольдом Аквитанским. И с удовлетворением прочла письмо, адресованное лично ей. Письмо сразу же отправилось в личную шкатулку королевы, и что в нем было, не узнали ни Карл, ни даже поверенный всех ее замыслов епископ Эгельхарт. От кого письмо, не знал даже посланец герцога, послуживший лишь средством его доставки.

Королева-мать попыталась договориться о встрече посланца и Карла, но обычно во всем уступавший ей сын заупрямился:

– Ах, мама! С момента разгрома Гунольда Аквитанского прошло уже больше трех месяцев, и мне нет никакого дела до всяких там писем и поздравлений по случаю этой победы. Да и над кем победа? Над собственным подданным.

– Но, Карл, во-первых, это поздравление от твоего кузена Тассилона, герцога Баварского, а во-вторых…

– Очень своевременное поздравление, – рассмеялся Карл, – можно подумать, что его гонец добирался до Дюрена через Константинополь. А может, так оно и есть и наш доблестный кузен действительно согласовывал текст письма с византийским императором? – Здесь Карл опять громко расхохотался, и уши его задвигались.

– А во-вторых, – продолжала нисколько не смущенная подобным легкомыслием сына Бертрада.

– А во-вторых, а в-третьих… Нет уж, уволь. Разбирайся в этих посланиях и политических играх сама. Я еду с друзьями на охоту.

Пиршество продолжилось.

2

Ганелон, поначалу принимавший активное участие в веселье и даже выступивший в состязании жонглеров с собственной шутливой поэмой «О вреде пьянства» и получивший заслуженное признание, исчез в канун дня Богоявления. В сопровождении лишь одного слуги он держал путь в Сент.

Зимой жизнь во Франкском королевстве замирала. Прекращались даже военные действия. И частенько выяснявшие с оружием в руках личные взаимоотношения самолюбивые бароны откладывали спор до весны. А там наступало время сева, очередной сейм, и, глядишь, еще вчера готовые перерезать друг другу глотки соперники примирялись. Только настоятельная необходимость могла заставить человека отправиться в столь далекий путь через тонувшие в снегу леса.

Редкие города и деревни Ганелон объезжал стороной, хотя порой ему неудержимо хотелось дать отдохнуть усталому телу и проваляться пару деньков в каком-нибудь постоялом дворе и погреться у жаркого камина.

В один из дней, обогнув с юга небольшой городишко Шартр – сейчас Ганелон ехал по владениям Карломана, – он почувствовал: все, отдых необходим. И, заприметив примерно в лье от города постоялый двор, направил туда усталого коня.

Хозяин, пожилой однорукий франк, с хитрецой в глазах, свойственной, наверно, всем владельцам придорожных гостиниц, встретил неожиданного гостя чрезвычайно приветливо. Его доходы зимой не просто падали, они буквально сводились на нет. А ведь налоги никто не отменял. И любой гость, могущий оставить в кошельке хозяина пару денариев, встречался как посланец небес. Тем более такой богатый, как мгновенно определил однорукий, едва глянув на вошедшего.

– Горячего вина, пару цыплят и комнату, – с порога бросил Ганелон. – Лошадей в стойло, да смотри задай им лучшего корма, – добавил он, усаживаясь поближе к очагу и приглашая своего слугу сесть за соседний стол.

Хозяин засуетился, выставляя на стол нарезанный крупными ломтями хлеб, вино, а Ганелон, вытянув к огню ноги в двойных, плотно намотанных матерчатых и кожаных чулках, наконец огляделся и досадливо поморщился. В углу этого небольшого зала расположилась компания из трех человек довольно мрачной наружности. Несколько кувшинов вина занимали середину грубо сколоченного стола, и перед каждым из пирующих стояло деревянное блюдо с кусками баранины. Правда, гуляли они достаточно тихо, явно стараясь не привлекать к себе особого внимания. Хотя чье внимание они боялись привлечь, если до появления Ганелона и его спутника, кроме хозяина, в зале никого не было?

«Черт их принес, – недовольно подумал Ганелон. – Раструбят теперь по всей округе. Правда, я на земле Карломана, и вряд ли кто узнает, что один из ближайших друзей Карла, – здесь Ганелон усмехнулся, – разъезжает зимой в сопровождении лишь одного слуги неизвестно где. Но все-таки это промашка. Надо было сначала послать Сиваста разведать, нет ли посторонних. А впрочем, дьявол с ними. До весны все равно никто никуда не поедет, а к тому времени все забудут о проезжавшем зимой путнике. Да и, судя по их виду, они представляют достойное сообщество головорезов с большой дороги, а таким не резон много болтать».

То, что они могут представлять опасность для него самого, об этом он и не подумал.

Утром, отлично выспавшийся, посвежевший, Ганелон продолжил путь. Отдохнувшие кони несли двух всадников по лесной дороге все дальше и дальше на юго-запад. Впереди дорога делала крутой поворот, огибая поросший кустарником холм. Здесь-то и пропела в воздухе перед его головой стрела, вонзившись в ближайшее дерево. Только счастливая случайность спасла Ганелона, за секунду до этого обернувшегося назад, на звук треснувшей ветки. В воздухе запела вторая стрела, но Ганелон, уже понявший, в чем дело, хлестнул коня с такой силой, что тот, рванув вперед, едва не сподобился птице.

– За мной! – крикнул он своему слуге Сивасту, но в воздухе уже пела третья стрела, и в следующее мгновение Ганелон услышал стон, а еще через секунду – звук падения тела, словно что-то тяжелое уронили в лохань с вязким густым киселем.

Разглядев на холме три фигуры, он понял: путь отступления один – только вперед. Сражаться по колено в снегу сразу с тремя противниками, каким бы опытным меченосцем он ни был, – безумие. Проваливаясь по щетки[33] в снег, лошадь прыжками уходила все дальше и дальше от засады. Одна, потом другая, третья стрелы вонзились в щит, благоразумно переброшенный Ганелоном за спину.

Обогнув холм, Ганелон оглянулся: погони не было.

3

Дня через три, переправившись в окрестностях Тура через Луару, Ганелон взял круче к югу и на исходе четвертых суток, смертельно уставший, замерзший, подъехал к воротам замка барона Ранульфа.

Сооруженное из громадных серых камней на вершине единственного в округе холма жилище барона мрачно возносило свои башни и башенки над окрестностями, словно угрожая и говоря своим угрюмым видом: я здесь! Да и название замка как нельзя лучше соответствовало характеру владельца – Морт.

Ворота, заскрипев, раскрылись. Одинокий всадник въехал во внутренний двор и с видимым облегчением сполз с лошади.

– Приветствую тебя, Ранульф, – только и смог выговорить он стылыми, неслушающимися губами, глядя на стоящего в дверях барона, и, пошатнувшись, был вынужден опереться на подоспевшего конюшенного.

Барон, коренастый, рыжеволосый, с глазами навыкате, напоминающими бычьи, хмыкнул и, глянув из-под нависших бровей на непрошеного гостя, бросил, не ответив на приветствие:

– Не лучшее время ты выбрал для путешествия.

Тем же вечером Ганелон сидел за гигантским дубовым столом напротив хозяина и жадно поглощал выставляемые стольником одно за другим оленину и зайчатину, сыр и хлеб, обмакивая ломти в блюдо с соусом и запивая их темным бордоским. Жарко пылавший камин и настенные факелы ярко освещали большой, увешанный коврами и тканями зал.

Наконец, отогревшийся и насытившийся, Ганелон откинулся на спинку резного мягкого кресла явно итальянской работы и, нимало не смущаясь молчаливого и настороженно поглядывающего хозяина, потянулся.

– Уф-ф, – удовлетворенно выдохнул он и заговорил, прерывая затянувшееся за долгим ужином молчание: – Никогда не ел ничего вкуснее. Голод и холод способствуют аппетиту, не правда ли, барон? Спасибо за отменный ужин.

– Спасибо в сундук с солидами не положишь, – буркнул барон и добавил: – Выкладывай, с чем пожаловал?

– Торопишься, барон. Я чертовски устал, а мозги так и вовсе покрылись от холода ледяной коркой. С удовольствием бы сейчас забрался в постель и часиков двадцать отогревался.

– В аду отогреешься.

– Все мы там будем, Ранульф, все, – флегматично заметил Ганелон, не обращая внимания на грубый, неприветливый тон хозяина. – Тебе тоже там будет уготовано теплое местечко.

– А мне и на этом свете не холодно.

– Конечно, если сидеть у горящего камина, – продолжил Ганелон. – А вот каково тем, кто в такую стужу путешествует?

– Вот и сидел бы где-нибудь у себя в Сен-Бертене или в Дюрене у носатого Кёрла.

– Хороший совет, Ранульф, хороший совет. Да вот заботы навалились и погнали несчастного через всю Франконию в стужу и бездорожье.

– Несчастные сейчас желуди жрут, а ты от кур да зайцев лоснишься.

– Но, Ранульф, – умышленно обиженно протянул Ганелон и в упор глянул на барона, – неужели ты хочешь сказать, что я свинья и должен питаться желудями, жирея, чтобы в итоге попасть под нож мясника? И не ты ли тот мясник?

Ранульф не выдержал и первый отвел взгляд.

– Ай-яй-яй, а ведь мы как-никак родственники, – нарочито сокрушенным тоном произнес Ганелон.

– Мои родственники – это меч и кошель с денариями, других не знаю, – буркнул барон и замолчал, подозрительно вглядываясь в развалившегося в кресле Ганелона и думая: уж не пожаловал ли родственничек занять денег?

– А ты не меняешься, Ранульф, – рассмеялся Ганелон и, словно прочитав мысли барона, добавил: – Не переживай, я к тебе не за деньгами. Этого добра у меня пока хватает.

– Если хватает, поделись, – тут же ответил сообразительный Ранульф и алчно потер руки. – Бог приказал делиться.

– Ну, ну, барон. Не будем упоминать Всевышнего. Я действительно к тебе с важной вестью, иначе – ты прав – сидел бы в Дюрене и лакал бы рейнское с нашим достойнейшим государем. Благо пост кончился и у него сейчас пирушка за пирушкой.

– И что же это за новость, которую ты так торопился мне доставить, что отправился в путь, не дожидаясь весны?

– Говорят, ты оттягал у прямой наследницы все поместья Двельфа из Ле-Мана? А это большой кусок. Не подавиться бы тебе, – сказал Ганелон, становясь серьезным. – И сейчас я, видит Бог, не шучу.

– Ничего, – ответил барон, – я никогда не страдал несварением желудка, как-нибудь переварю и поместье Двельфа.

– Но при этом ты упрятал его дочку в монастырь, хотя не в ней дело.

– Туда ей и дорога. И почему ты сказал – оттягал? Я более законный наследник, нежели эта пигалица, рожденная вне брака. Герен и Фордуор поддержали мои притязания.

– Но ты прибрал к рукам и Антре, поместье некоего Хруотланда.

– Ну и что? Оно было заложено по долговой Двельфу. Вот я этот долг и переписал на себя.

– Однако на самом деле никакого долга на Антре нет, так как деньги, полученные Хруотландом, ушли на того же Двельфа.

– Ты что-то слишком много знаешь, Ганелон. А это вредно для здоровья.

– Я всегда был очень любознательным, – рассмеялся Ганелон. – Однако придется удовлетворить твое любопытство, а то мне моя голова дорога. Так вот, любезный родственничек, Хруотланд сейчас в Дюрене с жалобой на твои действия.

Ранульф презрительно фыркнул, как бы выказывая этим, что он думает о всех жалобщиках на свете и о Хруотланде в частности.

Ганелон проигнорировал такой своеобразный ответ и продолжил:

– Я приехал дать тебе совет. Дружеский совет.

– Ты – и дружеский совет, – громогласно расхохотался барон. – В таком случае я поступлю прямо наоборот.

– И скоро лишишься не только своего поместья, но и головы. А безголовому ни к чему богатство на этом свете.

– Ты мне угрожаешь? – Лицо вспыльчивого барона мгновенно побагровело.

– Не я, – невозмутимо ответил Ганелон, на которого гнев барона не произвел никакого впечатления, и продолжил: – Отступись, Ранульф, отступись.

– Что, что ты сказал? – взревел барон. Казалось, его вот-вот хватит удар. – Отступиться? Никогда!

– И тем не менее это надо сделать. Надо бросить им кость. Пусть подавятся малым. Хруотланд сейчас в любимчиках у Карла, и сейм может вынести решение по поместьям Двельфа, угодное королю.

– В гробу я видел всех королей, вместе взятых.

– Согласен, барон. Они бы там хорошо смотрелись.

– Да и кто такие Арнульфинги? Чем их род лучше моего или даже твоего, Ганелон?

Ганелон скривился, но предпочел сделать вид, что не обратил внимания на «даже», поклявшись при случае припомнить самолюбивому барону это унижающее словечко.

– Но, дорогой Ранульф, дело даже не в Карле. В конце концов он всего лишь один из… Нет. Против тебя на сейме будет не только Карл, но и Бертрада, и многие франки. И вот почему. Всем известно, что ты и Ашер не отличались особой любовью к покойному Пипину.

– Черт возьми, как это хорошо звучит: Пипин Покойный, – захохотал Ранульф. – Но еще лучше будет звучать – покойные Арнульфинги. Все их семя.

– Согласен. Однако разреши, я продолжу. Так вот, захватив поместья Двельфа, сторонника, между прочим, Арнульфингов, ты оказался в опасном соседстве с бриттами.

– Опять! «Оттягав», «захватив»! Нет, нет и нет. Я получил их по закону, по наследству, – вспылил Ранульф.

– Ну хорошо, хорошо, – успокаивающе произнес Ганелон, – пусть будет по закону. Однако, зная тебя, дорогой барон, думаю, ты уже обдумывал предоставляющиеся возможности от такого соседства.

Ранульф покосился на Ганелона и пробурчал:

– Твоя голова слишком хорошо соображает и явно нуждается в лечении железом.

– Не только моя, барон, но и Бертрады, и старого лиса Эгельхарта, да и до других франков это дойдет. Вот почему, несмотря на поддержку Герена и Фордуора, сейм может пересмотреть их решения.

– Дьявол, об этом я не подумал. Что же делать?

– Бросить им кость, как я уже говорил.

– Это как?

– Верни Хруотланду его Антре, в конце концов, это лишь малая часть захваченного тобой, а владения Двельфа удержи за собой. Ты будешь выглядеть этаким благородным сеньором, которому не чуждо чувство справедливости.

– Но эта девка, Кларинга, может потребовать все!

– Пусть. Главное – Карл окажется на твоей стороне и даже будет благодарен тебе. Ведь он дал слово Хруотланду вернуть Антре и очень хочет это слово сдержать. Вот он и сдержит его, а до какой-то там Кларинги ему нет дела. И даже если Хруотланд, который, по слухам, ухлестывал за этой сучкой, будет продолжать упорствовать, Карл сумеет его убедить довольствоваться малым, чтобы не ссориться с франкскими баронами, многие из которых, несомненно, будут на твоей стороне. А уж Хруотланд убедит свою девку.

Ранульф задумался.

– А если все-таки эта девка будет добиваться своего?

– Такое возможно?

– Да. Двельфское отродье горда и упряма.

– Ну что ж. Ведь она сейчас в монастыре?

Ранульф кивнул.

– Вот пусть там и остается. Это было бы лучшим решением из всех.

– Но из монастырей, бывает, возвращаются, – буркнул барон.

– А с того света? – И Ганелон рассмеялся. – В монастырях, хоть это и святые обители, оберегаемые Господом нашим, порой болеют. Горячка, водянка или что иное. И все! Как говорится – суум куиквэ. Что означает на латыни – каждому свое, – добавил Ганелон, увидев недоумение в бычьих глазах Ранульфа.

– Черт, как это я сам до этого не додумался?

– И не торопись связываться с бриттами. Судьба Гунольда Аквитанского призывает к осторожности в поступках.

– Я не боюсь какого-то там Кёрла, – снова взревел Ранульф.

– Кёрла? Да. А Карломана? Ведь если Карл в битве лишится головы – правда, это маловероятно, – Франкское королевство быстро приберет к рукам Карломан. У Карла ведь нет наследников. Его горбунка франки никогда не признают. А бороться с этим хитрецом Карломаном, который к тому же окажется единственным королем, будет посложнее, чем с Карлом. Он не такой храбрый и безрассудный вояка, как Карл, но в интригах может посостязаться с чертом. И многие франки окажутся на его стороне, особенно если к гибели Карла будут причастны давние враги – бритты. Но вот если кто-либо из братцев умрет своей смертью…

– Своей? Это как? – перебил Ранульф.

– Ну, скажем, так: якобы своей, и лучше, если это будет Карломан, вот тут-то и придет время вернуть нам, могущественным франкским сеньорам, свои права. У Карломана двое малолеток и алчная жена, полуфранконка, полулангобардка, которая захочет отстоять интересы своих деток. Франки окажутся расколотыми в братоубийственной войне. Часть окажется с Карлом, часть поддержит детей Карломана. Существует, правда, Дезидерий. А он наверняка захочет вмешаться, воспользовавшись смутой. Но его можно будет перетянуть на свою сторону за небольшой кусок пирога в наследстве Карломана или Карла, а еще лучше за кусочек Папы. Дезидерий спит и видит себя хозяином Италии. Тассилон – зять ломбардца, и с ним тоже можно будет договориться. Он не слишком жалует своих кузенов и очень хочет превратиться из герцога в короля Баварского. А сенешаль Ашер, хоть и служит семье Карломана, с большим удовольствием послужит сам себе. Карл останется один, и воевать со всеми сразу он не сможет. Тут-то и пригодится твой союз с бриттами. Мы сломаем Карлу хребет.

– И когда же эта «своя» посетит семейку? – явно заинтересовавшись словами Ганелона, спросил Ранульф.

– Кто знает? Кто знает? Пути Господни неисповедимы! – несколько туманно ответил Ганелон, но весь его вид и кривая усмешка сказали барону, что эти «неисповедимые пути» гораздо короче, чем до мифических стран Гога и Магога.

– Клянусь костями Дениса-мученика, мне нравится твой план, – захохотал Ранульф.

– План? Какой план? – невинно осведомился Ганелон, улыбаясь.

Ранульф расхохотался еще громче.

– Ты не только дьявольски хитер, но и осторожен. Пью за тебя, дорогой Ганелон. – И барон наполнил два гигантских кубка отборным бордоским.

– За нас, – поправил его Ганелон, – за нас!

Кубки взлетели вверх и со звоном встретились.

– И все-таки жаль отдавать то, что уже успел посчитать своим, – пару минут спустя брякнул Ранульф.

Ганелон удивленно воззрился на алчного барона, но комментировать не стал и предпочел перевести разговор на другую тему:

– Кстати, барон. По дороге к тебе со мной приключилась небольшая неприятность. Короче, я потерял слугу. Какие-то бродяги всадили в него целый фут стрелы в спину. Мне удалось уйти, но теперь я оказался без помощника. Не одолжишь ли ты мне своего на время путешествия обратно в Дюрен? И желательно, надежного. Мне ни к чему лишний раз таскаться в Сент или Ле-Ман, и он будет переправлять тебе все новости. Или поможет мне в чем другом.

– Ага… – В глазах Ранульфа на удивление быстро мелькнуло понимание. – Помощник по скорейшей отправке кое-кого на тот свет?

Ганелон усмехнулся:

– Скажем, так.

– Тебе везет. Есть у меня один умелец. Он баск. Я спас ему жизнь, и теперь он предан мне как пес.

– Вы кому-то спасли жизнь, барон?

– Так уж получилось, – хмуро буркнул Ранульф и, повысив голос, крикнул: – Эгремона ко мне! Он не слишком великий вояка, но зато знает толк в разных лекарствах и, говорят, помогал некоторым выкарабкаться с того света. Правда, перед этим он сам туда их и определял. – И барон громогласно захохотал. – Короче, этот плут так зарабатывал себе на жизнь. Сначала подсыпал чего надо тому, кто побогаче, а когда тот уже готов был протянуть ноги, Эгремон за кошель с денариями вытаскивал его с того света, давая ему противоядие от собственного зелья.

– Достойный человек, – усмехнулся Ганелон. – В таком случае я одолжил бы у тебя его на более длительный срок.

– Договорились!

В зал вошел чернявый, небольшого роста человечек лет сорока и замер перед бароном. С изрытого крупными оспинами лица на Ганелона глянули угольки-глаза, и тут же их взгляд переметнулся на Ранульфа.

– Эгремон. – Голос барона раскатился по залу.

– Не так громко, не так громко, Ранульф. Не стоит знать остальным слугам, о чем мы говорим, – торопливо бросил Ганелон.

– Ты отправляешься с этим сеньором, – барон заговорил потише, – и будешь верно служить ему, а тем самым и мне.

Человечек снова бросил короткий взгляд на Ганелона.

«Словно оценил меня, – подумал тот. – Интересно, во сколько же?»

– Все, что бы ни приказывал тебе сеньор Ганелон, исполнять в точности, – продолжал тем временем говорить Ранульф. – Надеюсь, ты не забыл, что твоя жизнь в моих руках, а теперь еще и в руках этого сеньора. Я рассказал ему о твоих проделках. Если что… – И барон жестом изобразил виселицу. – Язык за зубами и послушание – лучший способ уберечь свою шею от веревки. Ты когда уезжаешь, Ганелон?

– Завтра. Я не хочу сейчас надолго пропадать из Дюрена.

– Так вот, Эгремон, чтобы утром ты был готов выехать. Да захвати с собой свои травки, могут понадобиться. – И барон расхохотался.

На лице баска отразилась легкая усмешка и тут же пропала. Он поклонился сначала Ранульфу, затем Ганелону и повернулся к двери.

– Постой, Эгремон. И как же ты оценил меня? Я ведь заметил твой взгляд, – спросил Ганелон.

Вопрос застиг баска врасплох. Он вздрогнул, но быстро взял себя в руки и, обернувшись, бросил:

– Вы наблюдательны, сеньор. И умны. Поэтому надеюсь, что известно двоим, не станет известно третьему. – И, поклонившись еще раз, баск исчез за дверью.

– Вот плут, – рявкнул Ранульф. – Что это он там бормотал: двоим, троим?

– Тише, барон, тише. Он сказал, что тайна, известная троим, уже не тайна. Могу тебя поздравить: ты сделал ценное приобретение. Эта чернявая скотина умна, и теперь главное, чтобы оказалась еще и предана своему господину.

– Говорю тебе, он предан мне как собака, ведь его жизнь целиком в моих руках.

– Ладно, ладно, барон, успокойтесь. А сейчас пора бы и отдохнуть. Как подумаю, что с утра опять тащиться по холоду полтораста лье до Дюрена… – И Ганелон поежился, не закончив фразу.

Двое заговорщиков разошлись по спальням, а в камине еще долго продолжал биться и гудеть огонь, выбрасывая длинные языки, словно хотел поведать об услышанном. Но вот угас и он. Тьма и тишина окутали замок Морт, и лишь блеклая любопытная луна заглядывала в окна, ощупывала своими лучами лица спящих, но так ничего и не смогла выведать.

Глава вторая Миссия Бертрады

1

После праздника Мартовских полей, в конце апреля 770 года, Карл собрал сейм в Вормсе. Референдарий Вудруск и глава вормского пфальца граф Нантей с ног сбились, размещая прибывающих графов, баронов и епископов из Нейстрии и Австразии, Тюрингии и Аквитании и северных округов Фризии и Фландрии.

Как всегда, разгорелись страсти, доходившие порой до потасовок.

Карл и Бертрада только и успевали разбирать взаимные имущественные претензии самовольных баронов друг к другу. А главное, как всегда, встал вопрос: по каким законам судить? Издревле существовал свод установлений, известный как Салическая правда. Но австразийские бароны, аламанны да и другие желали разбора спорных вопросов по своим, местным законам.

Масла в огонь пылавших страстей подлило посольство Карломана, предъявившее Карлу претензии о захвате франкфуртским графом Гаттоном части земель в Австразии, входивших в долю наследства Карломана по разделу 768 года. На что вспыльчивый Карл не преминул напомнить посланцам своего братца о том, что Карломан фактически уклонился от проведения единой политики франков и не оказал никакой помощи в войне с Гунольдом Аквитанским. А в довершение еще и обвинил Карломана в потворстве герцогу Баварскому, мнящему себя почти королем.

Казалось, споры будут идти вечно.

Бертрада попыталась вмешаться и сгладить впечатление от речи Карла полной неприкрытой враждебности.

– Сын мой, Карл, ведь вы братья, и не лучше ли решить вопросы полюбовно, не оскорбляя друг друга. Тем более что твои обвинения голословны. Мне доподлинно известно, что твои упреки в адрес Карломана и Тассилона несправедливы. Какая муха тебя укусила?

Но Карл, что называется, встал на дыбы и отказался разговаривать с Ашером. Взбешенный граф, посланник Карломана, покинул сейм.

Страсти накалялись. А ведь предстояло еще разобрать дело Хруотланда, за которого Карл собирался драться насмерть. Здесь-то и случилось невероятное.

Неожиданно на сейм заявился барон Ранульф, и удивительно, но именно его появление помогло утихомирить и примирить многочисленных противников.

Принеся первым делом клятву верности своему королю, Ранульф, обычно не умевший связать между собой и десятка слов, закатил целую речь, объявив, что, вступив во владение наследством Двельфа, согласно законам Салической правды, он, разобравшись в многочисленных бумагах покойного, признает себя неправым.

Для собравшихся сеньоров, прекрасно знавших буйный, упрямый и алчный характер барона, это заявление прозвучало как удар молнии в рождественскую ночь. А присутствовавший на сейме в качестве личного оруженосца короля Харольд принялся осенять себя крестными знамениями, не без оснований считая, что душой аквитанца уж точно овладел дьявол, отчего тот и помешался. Действительно, чем иным, как сумасшествием, можно было объяснить столь разительную перемену в бароне Ранульфе?

А тот между тем продолжал свою речь перед собранием:

– Считая своим долгом исправить ошибку, я возвращаю присутствующему здесь Хруотланду его поместье Антре по доброй воле и без каких-либо претензий. Однако, учитывая, что по малости времени и запутанности дел Двельфа, мой референдарий не успел ознакомиться со всеми бумагами, я прошу собрание отложить решение вопроса о наследовании его личных владений до следующего сейма, сохранив пока существующее положение вещей. Что же касается дочери покойного, то, хоть она и незаконнорожденная, ей определено место обитания в монастыре в Ле-Мане и назначено ежегодное достойное содержание.

Поначалу удивленно взиравший на барона Карл под конец речи одобрительно кивнул и, хлопнув Хруотланда по плечу, воскликнул:

– Вот что значит слово государя. Я обещал, что Антре вернется к тебе, и барон Ранульф, достойно и по закону разобравшись во всем, возвращает твое поместье. – А наклонившись к уху своего сподвижника, прошептал: – Аквитанская собака просто испугалась меня. Судьба Гунольда заставит многих самовольников задуматься.

Хруотланд, изумленный столь неожиданным поворотом событий, какое-то время молчал. Потом взглянул на короля и горячо заговорил:

– Здесь что-то не так, Карл. Что-то не так. Не может этот негодяй по доброй воле поступиться хоть частью попавшего ему в руки добра. Добрая воля и Ранульф – это все равно что союз сатаны и Господа нашего. Прости, Боже, мои кощунственные слова. Наверное, что-то случилось с Кларингой или… О Боже! Я даже боюсь помыслить об этом.

Спокойные мечтательные голубые глаза Хруотланда потемнели и напоминали сейчас предгрозовое небо, в котором метались огоньки-зарницы беспокойства.

– Карл, я прошу тебя, помоги. Здесь что-то не так. Проклятый аквитанец что-то задумал.

Карл, довольный, что дело Хруотланда разрешилось на удивление просто, отмахнулся, сказав:

– Да ничего не будет с твоей бабой, вот увидишь. Ранульф, узнав, что ты под моей защитой, просто решил не связываться. А если тебя волнует судьба Двельфовой дочки, то и спроси его сам. Ты имеешь на это право.

Поняв, что больше он от Карла ничего не добьется, Хруотланд вышел вперед и поднял руку в знак того, что хочет говорить.

– Знает ли барон Ранульф, что перед смертью Двельф дал согласие на мой брак с Кларингой? И я спрашиваю, почему в таком случае она помещена в монастырь против ее воли?

Вопрос явно не понравился Ранульфу. Он уже был готов вспылить, но, встретившись взглядом с Ганелоном, стоявшим среди других друзей Карла, сдержался.

– Если Хруотланд поклянется в сказанном…

– Клянусь в том Господом нашим Иисусом Христом, – перебил его Хруотланд.

– …то я не вижу препятствий к тому, чтобы этот брак состоялся, – закончил фразу Ранульф. – Во всяком случае, Хруотланд может хоть сейчас отправляться в Ле-Ман и забрать дочку Двельфа из монастыря. Она пребывает там по решению епископа Герена и графа Фордуора. Кларинга еще молода и нуждается в опеке, и досточтимые сеньоры, разумеется с моего согласия, сочли, что так будет лучше.

Змеиная улыбка тронула губы Ганелона, когда он, напряженно вслушиваясь в речь барона, всмотрелся в его глаза. Смешавшись, в них горели насмешка и… торжество.

После такого ответа нетрудно было предугадать решение сейма. Бертрада поддержала барона, и Карл, согласившись, отложил решение вопроса на год.

Ранульф удалялся с гордо поднятой головой, провожаемый хоть и редкими, но одобрительными криками. Впрочем, большинство владетельных сеньоров так и остались в недоумении от происшедшего и, поворачиваясь друг к другу, крутили пальцами у висков.

Случившееся настолько ошарашило других спорщиков, что большую часть вопросов удалось решить уже к концу дня.

Сейм заканчивался вполне мирно, и никто из присутствующих не мог предполагать, что уже через два года эфемерный мир развалится, треснет, как пустой бочонок под ударом кузнечного молота, и франки будут ввергнуты в многолетнюю череду войн и полностью оправдают поговорку: «Имей франка другом, но не имей соседом».

2

Карл вернулся в Дюрен, а оставшаяся в Вормсе Бертрада собиралась в дорогу. Официально она ехала к королю лангобардов Дезидерию, сватать его младшую дочь за Карла. О действительных ее намерениях знал только Эгельхарт, но помалкивал.

Королеве-матери казалось, что она нашла прекрасное решение всех вопросов. Союз четырех правителей Западной Европы: блистательного Тассилона Баварского, ломбардского короля Дезидерия, а главное, примирение двух правителей франков, двух братьев Карла и Карломана, одновременно всех вместе объединенных кровными узами, радушием, взаимными договорами и вдохновляемых одной королевой Бертрадой, – вот что являлось основной целью ее поездки.

Карл не являлся к этому препятствием.

После жарких споров и пререканий с матерью он, как обычно, уступил и на предложение о брачном союзе с принцессой Ломбардии – молоденькой девицей королевской крови – ответил согласием.

Это решение, несмотря на видимое внешнее сопротивление Бертраде, далось ему без особого труда. Очевидно, тот предшествующий более полугода назад разговор сыграл свою роль. Внутренне Карл был готов к расставанию с Химильтрудой, тем более что за этот срок у него появилось несколько новых пассий и в Колонии Агриппине, и в окрестностях Прюма, и в самом Дюрене.

Он только оговорил с Бертрадой, что маленький Пипин-горбун останется с ним. Королева-мать по некотором размышлении согласилась с этим, решив, что, находясь под рукой, растущий Пипиненок будет представлять меньшую угрозу государству, нежели живя с матерью в отдаленном монастыре.

Правда, в конце разговора раздосадованный собственной уступчивостью Карл рявкнул:

– Если эта ломбардская жеманница все же окажется уродиной, я отправлю ее к отцу пешком. Так и знай, мама. Пешком через Альпы.

О том, что вместе с этим браком королева-мать фактически предлагала новую политику, которая шла вразрез со всем тем, что делал Пипин, Бертрада предпочла умолчать.

Впрочем, мотивы поступков королевы были очевидны: предотвратить конфликт между сыновьями, а следовательно, между франками. Упрямый Карл не мог простить Карломану случай с Аквитанией, в глубине души считая, что его братец приложил руку к восстанию Гунольда, а также то, что по решению отца лучшие земли достались Карломану.

Инстинктивно Бертрада понимала: случись война, неуклюжий, прямолинейный Карл победит утонченного братца, хоть и ловкого интригана. В то же время культурная супруга могла бы образумить неотесанного короля франков.

Отъезду Бертрады предшествовал другой – отъезд Химильтруды в монастырь.

Согласившийся на это Карл мог предполагать, но никак не ожидал, сколь тяжело произойдет расставание. Химильтруда валялась в ногах и то умоляла и кричала о своей любви к нему, то проклинала Карла, а узнав, что сына Карл оставляет у себя, просто обезумела.

– Ты не любишь его! – кричала она. – Ты не можешь его любить, если лишаешь матери. Зачем он тебе?

Сердце Карла бешено колотилось, внутренне он готов был на все: зацеловать Химильтруду до смерти, затащить в постель – так мучительно, до боли ему сейчас хотелось ее тела; убить, лишь бы она перестала надрывать ему душу своими криками.

Окаменевший, с отсутствующим взором, плохо слушающимися губами, Карл только и смог сказать:

– Все решено. Сын останется у меня. Он может в будущем представлять угрозу королевству, если не будет при мне.

– Карл, взгляни на него! Неужели этот несчастный ребенок представляет для тебя угрозу?! Оставь мне сына, и я уйду куда прикажешь! Ты лишаешь его матери, и он не будет тебя любить! Он не принесет тебе счастья, Карл, и станет проклинать тебя всю жизнь! Так же, как и я, Карл! Так же, как и я! Проклинать и ненавидеть тебя! Ненавидеть! Оставь мне сына!

Карл больше не мог выдерживать этой душераздирающей сцены и взмахнул рукой. Двое левдов потащили рыдающую и упирающуюся Химильтруду в повозку, в которой ей предстояло проделать свое последнее путешествие.

Стоя на ступенях королевской виллы, полуотвернувшись, Карл косил взглядом за отъезжающей процессией. Все было кончено. Химильтруда уходила навсегда. И хотя повозка отъехала недалеко, была еще здесь, рядом, тяжелые створки монастырских ворот уже смыкались, отрезая, отсекая от него Химильтруду. Неожиданно мелькнула старая, уже было забытая мысль: «Нет возврата», и на сердце у него стало холодно, тихо, словно там поселилась пустота.

А в дальней комнате виллы сотрясалось от плача маленькое, с горбиком на спине, тельце. Время от времени мальчик переставал плакать и, утыкаясь в раскиданные на полу шкуры, звал:

– Мама! Мама!

3

Ранним солнечным утром пели трубы и развевались знамена, когда в сопровождении отряда копьеносцев королева-мать торжественно выехала из ворот Вормса и, двигаясь левым берегом величественного Рейна, отправилась на юг. Путь ее лежал сначала в Зальц, где она должна была встретиться с Карломаном.

Июнь царил на всем пространстве Франконии. Лошади двигались медленно, страдая от невыносимой жары. Страдали и люди. Под тонкими шенсами и туниками их тела горели от едкого липкого пота, и периодические купания в Рейне лишь ненадолго приносили облегчение. Путь в каких-то сорок лиг растянулся на три дня.

В Зальце было не легче. Встретившись с младшим сыном, Бертраде пришлось выдержать град упреков и обвинений, самым мягким из которых стало, что она больше любит Карла и совсем забыла о нем, Карломане.

– Но я как раз и хочу примирить вас, – защищалась Бертрада. – Негоже франкам ссориться.

– Тогда как мог мой братец утверждать, что я поддерживаю Тассилона! – вопил Карломан. – С какой стати? Ведь Бавария пусть формально, но мое вассальное герцогство. Так неужели я буду желать баварцу золотой королевской короны? И потом: Карл захватил часть моих земель.

– Но ведь и твой сенешаль Ашер сделал то же самое, захватив часть земель Карла в Аквитании из тех, что принадлежали Гунольду. Ты воспользовался его победой, чтобы расширить свои владения, – возразила Бертрада. – Вы квиты. Умерь свой пыл.

– Пыл? – Карломан побагровел от возмущения и, не найдя нужных слов, лишь открывал и закрывал рот, словно рыба, вытащенная на берег. Казалось, еще чуть – и его хватит удар.

– Сейчас я направляюсь к Дезидерию. Думаю, что молодая образованная жена повлияет на Карла в лучшую сторону, – продолжила тем временем королева-мать, не обращая на состояние сына внимания и твердо решившись добиться поставленной цели.

– Ты хочешь женить Карла на Дезидерате?.. – начал было Карломан, но, осекшись, замолчал и задумался, перебирая в тонких пальцах, уже давно не державших оружия, четки.

– Твоему неотесанному брату как раз не хватает такой супруги. Бедная Дезидерата, что ждет ее? – встряла в разговор Герберга. – Ей, выросшей в роскоши и общении с умнейшими и достойнейшими людьми, попасть в лапы распутного франка.

– Тебе не стоило этого говорить, Герберга. Ведь ты сама наполовину франконка. И потом, я разговариваю с моим сыном, королем Карломаном, а не с тобой, – спокойно возразила Бертрада.

– Но с моим мужем, – вскинулась Герберга.

– Помолчи, Герберга, – сказал Карломан, лицо которого неожиданно просветлело.

– Это хорошая мысль, мама. Надеюсь, утонченная супруга поможет моему храброму брату оценить иные прелести и достоинства жизни. Так чего ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты перестал враждовать и примирился с Карлом. Того же я потребую и от него, когда вернусь во Франконию с ломбардской принцессой. Еще раз повторяю: франки не должны воевать друг с другом.

– Даю тебе в этом слово, конечно, если Карл поступит так же.

Подошедший к концу беседы престарелый Фулрод, всегда радевший за сильное единое Франкское государство и болезненно переживавший раздоры братьев, которых, по сути, воспитал он, был доволен. Не разделяя в целом политики Бертрады, в этом вопросе он старался делать все от него зависящее, оказывать все свое влияние на франков, не допуская междоусобиц.

Недовольная словами и поступком мужа, Герберга демонстративно повернулась и вышла из зала.

Едва Бертрада покинула резиденцию младшего сына и переправилась через Рейн, направляясь на Дунай в столицу Тассилона Регенсбург, как честолюбивая Герберга накинулась на Карломана:

– Ты пошел на поводу у своей матери, а ведь она во всем поддерживает Карла.

Карломан усмехнулся и, приобняв пышущую злостью жену, с сарказмом спросил:

– Ты в этом уверена, дорогая?

Герберга непонимающе смотрела на супруга.

– Видишь ли, дорогая, во-первых, это всего лишь слова. А они сами по себе немногого стоят. Но вот тот факт, что мой братец женится на лангобардке, дочери заклятого врага франков Дезидерия, стоит дорогого.

– Не понимаю, что мы выгадываем от этого союза Карла и Дезидерия? – Герберга действительно выглядела озадаченной.

– Это лишь брачный союз. Уверен, Дезидерий именно так все и воспринимает. Но Карл? Карл будет считать себя связанным действительным союзом. И когда Дезидерий начнет потрошить его святейшество Папу, вытряхивая из того солиды и денарии, деревушки и городки – а так будет, можно не сомневаться, – у Карла окажутся связаны руки и он не сможет прийти на помощь Папе. Тем более что для этого ему пришлось бы пройти через мои владения. А я только что договорился о мире. Нарушать его Карл не посмеет, вот и оказывается он вне игры. Итальянская карта будет разыграна без него. Что же остается Папе? Увы, только я. И мы окажем помощь Папе, но не даром. А вот что мы от него за это потребуем, помимо отказа Тассилону в коронации, который действительно стал слишком откровенно вожделеть королевской власти, в свое время решим.

Карломан умолк, и достойная чета погрузилась в созерцание, обдумывая каждый по-своему предстоящие выгоды.

4

В Регенсбурге, столице Баварии, Тассилон встретил королеву франков, одетый в яркую пурпурную мантию, с золотыми кольцами на руках, словно он уже был королем, а не полузависимым герцогом.

«А он не очень и скрывает свои устремления», – недовольно подумала Бертрада, но предпочла не заострять на этом внимание. Однако не удержалась и в ответном приветствии сказала:

– Любезный племянник, рада видеть вас в добром здравии. Вы просто цветете. А уж ваше одеяние не уступает пышностью королевскому.

Тассилон смутился, но, получив тычок от стоявшей рядом жены, горделиво выпрямился и, помогая Бертраде сойти с лошади, сказал:

– Да, я предпочитаю византийский стиль в одежде. Это, знаете ли, производит соответствующее впечатление на подданных. Впрочем, в путешествиях я одеваюсь скромнее.

Бертраде легко удалось убедить Тассилона в необходимости родственного союза четырех просвещенных государей Европы.

– Поверьте, дорогой Тассилон, так будет лучше и для вас. Зная о спокойствии своих границ, вы вполне можете обратить свои взоры на Восток и Юг, в Каринтию и Крайну, – говорила она.

Но Бертрада недооценила того факта, что Тассилон находился под каблуком у своей жены Лиутберги, достойной дочери Дезидерия, которая теперь больше радела не о делах отца, а о том, как превратить герцогство в королевство и заставить Папу короновать мужа. И она отнеслась далеко не так благожелательно к планам Бертрады, в отличие от недалекого Тассилона.

Бертрада с копьеносцами сопровождения еще выезжала из Регенсбурга, как промолчавшая всю встречу Лиутберга немедленно взяла в руки перо, и уже через час письмо с гонцом, бешено нахлестывающим коня, летело в Павию.

Чуть позже пришло время и герцога.

– Неужели ты не понимаешь всех последствий планов этой честолюбивой вдовушки? Ты же часто бывал во Франконии и прекрасно знаешь, что из себя представляет твоя тетка Бертрада.

– Но, Лиутберга, дорогая, что ты видишь плохого в том, что мой кузен Карл женится на твоей сестре? Я, право, не знаю, что на тебя нашло.

– Из всего, что ты не знаешь, муженек, – зло ответила Лиутберга, – получилась бы толстая книга. Ведь если Карл женится и заключит союз с Дезидерием, это развяжет моему отцу руки. И рано или поздно наместник Святого Петра станет карманным Папой моего честолюбивого батюшки. Он выдал меня замуж за тебя, чтобы обеспечить спокойную границу с Баварией и заполучить сильного союзника, а взамен пообещал убедить Папу помазать на царство тебя или нашего сына Теодона. Но если Дезидерий овладеет всей Италией – сейчас у него на пути Папа и стоящие за ним франки, – он забудет о своих словах. Ты ему станешь не нужен, и Бавария останется зависимой, только уже не от франков, а от Ломбардии. Ты никогда не дождешься обещанной в Риме коронации. («А я не стану королевой», – подумала про себя Лиутберга.) Тебе выгоднее, если планы Бертрады рухнут.

И еще долго она объясняла мужу азы политической интриги.

5

Пышность королевского двора в Павии неприятно поразила Бертраду. Ее простой небесно-голубой шенс из полушерстяной ткани, хоть и отделанный по краям каймой и вышивкой, смотрелся одиноко и блекло на фоне роскошных стол, пенул и далматик ломбардских гордячек, мнящих себя преемницами римской культуры. Однако переодеваться, а тем более в далматику, Бертрада не стала, гордости ей самой было не занимать. Ведь, в конце концов, это франки громили ломбардцев каких-нибудь полтора десятка лет назад, а не наоборот.

– Я получила ваше письмо, дорогой Дезидерий, и рада, что вы столь благосклонно и с пониманием отнеслись к моему предложению о союзе франков и Ломбардии. Надеюсь, ваша дочь уже готова к предстоящему браку.

– Королева Бертрада, я так счастлив видеть вас в Павии. Неугодно ли прежде отдохнуть с дороги. Позже я покажу вам свой дворец, а уж потом мы обсудим наши маленькие внутренние дела и, уверен, придем к согласию.

– Я тороплюсь в Рим, и мне не хотелось бы задерживаться. Возможно, на обратном пути, когда я заеду за вашей дочерью, мы осмотрим красоты Павии. Впрочем, я видела их и ранее, когда вместе с Пипином воевала в Ломбардии.

Дезидерий скривился, словно глотнул кислого, при таком открытом напоминании о поражении короля Айстульфа в войне с франками, но тут же расцвел благожелательной улыбкой и сказал:

– Как вам будет угодно, королева. Что же касается моей дочери, она, конечно, соответствующим образом готовится к предстоящему браку и сейчас находится в монастыре. Правда, у меня появился ряд вопросов, на которые королева франков безусловно легко сможет ответить.

– Что за вопросы?

– Вот наша дочь, Лиутберга Баварская, пишет нам, что Карл ведет безнравственный образ жизни, пьет, волочится за девками, груб и необразован. Поймите ее правильно, королева. Она очень сочувствует своей сестре. Да и меня все сказанное не слишком радует. Я люблю свою маленькую Дезидерату. Ведь у меня осталась только одна дочь.

«Ах змея, – подумала Бертрада, мгновенно просчитавшая скрытые за этим письмом далеко идущие планы достойной дочери ломбардца. – Ты даже отцу готова вставить палки в колеса, лишь бы короновать своего муженька и сделаться королевой», – но вслух сказала совсем другое.

– Я понимаю, что ею движет только любовь и желание счастья своей младшей сестре, – Бертрада вложила весь сарказм в начало фразы, – но Лиутберга явно преувеличивает или прислушалась к злым наветам. Карл, конечно, не ангел и не девственник, но подобный грех свойствен многим молодым людям. И он не бывает груб с девушками. Да, Карл не знает греческого или латыни настолько хорошо, чтобы состязаться с ученейшим мужем Варнефридом, живущим ныне при вашем дворе, – как видите, о нем знают во Франконии. Поэтому образованная жена, безусловно, поможет мужу и привьет ему любовь к изучению семи наук.

– Вы меня убедили, дорогая королева, и я готов подписать все необходимые договоры. Заключенный союз франков и Ломбардии ждет большое будущее.

– Особенно если этот брак будет способствовать процветанию Святой Церкви, верными дочерями и сынами коей мы являемся, – добавила Бертрада.

– Безусловно. Безусловно, королева. И я незамедлительно постараюсь встретиться с Папой и решить все спорные вопросы.

– И ты, отец, согласился отдать нашу малышку этому варвару? Но ради чего? – недоуменно спросил Адальхиз, беседуя с отцом после отъезда Бертрады.

Они стояли на открытой площадке угловой укрепленной башни, с которой открывался широкий вид на цветущую и благоухающую равнину Ломбардии. А если чуть посмотреть туда, за правое плечо, можно было видеть, как быстро несущий свои воды Тицино вливал их в широкий и полноводный Пад[34].

– Я съем Папу с потрохами, и Карл, который мог бы помешать мне – ведь еще его отец поклялся защищать престол Святого Петра и владения Рима, – не сможет этого сделать.

– А Карломан?

– Один он ничего не стоит, и потом, братья не ладят друг с другом. Если Карл двинет свою армию, ему придется сначала сражаться с такими же франками, как и он сам.

– Неужели нужно жертвовать счастьем несчастной девочки ради того, чтобы получить больше власти?

– Так устроен мир. Надеюсь, ты скоро это поймешь или лишишься короны, которая должна к тебе перейти после моей смерти.

Сын спустился вниз, а Дезидерий еще долго оставался на башне, любуясь открывавшимся видом и не замечая, что бьющее в спину заходящее солнце отбрасывает уродливую бочкообразную тень на раскинувшуюся вдаль и вширь равнину. Его тень.

6

Труднее всего пришлось Бертраде в Риме. Но и здесь она произвела хорошее впечатление на слабохарактерного, но алчного Стефана III.

Посетив как простой паломник многочисленные святые места Вечного города и выказав тем самым уважение Церкви, она в разговоре с Папой изложила свой план мирного сосуществования четырех государств.

«Благословенны миротворцы», – напомнила она Папе, не преминув при этом подчеркнуть, что союз четырех правителей, во-первых, принесет мир и спокойствие, а во-вторых, застрахует владения Римской церкви от посягательств со стороны. При этом Бертрада искусно сыграла на существовавших противоречиях между Римом и византийскими императорами, никогда не желавшими признавать приоритет римских первосвященников.

– Если случится так, – говорила она, – Карл сможет оказать помощь Папе именно в силу заключенного союза.

– Он дитя в вопросах политики, – возразил Стефан.

– Да, – вынужденно согласилась с ним Бертрада. – Но он истинный христианин и отважный воин.

– И все-таки союз с нечестивцами-лангобардами, исповедующими в своем большинстве арианскую ересь, противоестествен. Поэтому будем считать, что я ничего не знаю о предполагаемом браке. А там посмотрим. – И Папа протянул руку для поцелуя, давая понять Бертраде, что аудиенция окончена.

Вечером того же дня Папа пригласил к себе двух ближайших советников.

– Эта женитьба франка представляет для нас серьезную опасность, – сразу перешел к делу Стефан. – Ее последствия могут стать непредсказуемыми. А вернее, очень даже предсказуемыми, потому что Рим остается один на один с еретиками-лангобардами.

– Зачем же тогда соглашаться на этот брак, столь не выгодный нам? – раздался голос кардинала Витали, грузного стареющего прелата, раскинувшего свои телеса в широком и прочном кресле. Едва войдя, он занял его и немедленно подтащил поближе ажурный резной столик византийской работы с засахаренными фруктами и графинчиками с вином. – Ведь этот франк, как его там, Карл, уже женат, и наша Церковь вполне может воспрепятствовать новому браку.

– Во-первых, Витали, он развелся и отправил первую жену в монастырь. А во-вторых, он подвержен сильному влиянию матери, а королева Бертрада спит и видит этот союз, надеясь таким образом устроить единый христианский мир. Так что же будем делать?

Второй из кардиналов, Пасхалис, решил, что пора высказаться и, пока Папа колеблется и не знает, какое принять решение, усилить свои позиции, позиции союза с Византией.

– Считаю, что мы не можем иметь дело с варваром-франком, будь он трижды христианин. Скорее нам необходим союз с Византией. Поэтому прошу ваше святейшество отправить меня в Константинополь.

– Зачем? И почему тебя, а не Витали?

– Конечно, почему не меня? Императрица Ирина и я большие друзья.

– Вы со всеми друзья, кардинал, – язвительно произнес Пасхалис. – Но, думаю, мне легче удастся убедить молодую императрицу, а она, как вы знаете, имеет огромное влияние на своего мужа и императора Константина.

– Не понимаю, чего вы хотите добиться от Византии?

– Необходимо заручиться словом императрицы, ваше святейшество, что в случае вторжения кого бы то ни было на наши земли, земли Римской церкви, последует неотвратимое возмездие.

– Это, конечно, хорошо, но Византия далеко, а лангобарды рядом. Нам необходима защита франков, необходим союз с Карлом и Карломаном. Дети должны вспомнить клятвы и обещания о защите престола Святого Петра их отца Пипина Короткого.

Лукавый Стефан и здесь остался верен себе, немедленно отправив кардинала Пасхалиса, свое ближайшее доверенное лицо, ко двору византийского императора. Он решил, на всякий случай, поискать поддержки у своих соперников в борьбе за сохранение богатств Римской Церкви.

Одновременно с отплытием Пасхалиса ко двору короля франков отправился кардинал Витали. И не только он. Зная о «достоинствах» недалекого ума кардинала, хитрый Стефан отправил вместе с ним и своего доверенного посланника с письмом, адресованным лично Карлу, и наказом вручить его в случае крайней необходимости и только после получения прямого приказа из Рима. Причем вручить так, чтобы скомпрометировать королеву-мать и обелить самого Папу.

7

Бертрада, без сомнения, была выдающейся женщиной. И, возвращаясь во Франконию вместе с ломбардской принцессой, могла считать, что ее миссия увенчалась успехом.

Увы! Ее попытка укрепить собственную власть, свой авторитет за счет всеобщего умиротворения сыграла с ней злую шутку. Примирить братьев, привлечь Тассилона на свою сторону, ликвидировать разногласия между Папой и Дезидерием в Италии и установить мифический «Мир римский и мир Христа» на Западе – что может быть заманчивее.

Но, поступая таким образом, она, сама того не ведая, отвергала единственно возможный союз с викарием собора Святого Петра и в своем стремлении к власти не предвидела тех последствий, которые могло бы повлечь за собой падение Церкви великого апостола.

Пышный кортеж пересек Альпы и двинулся вниз вдоль берега Рейна к Вормсу. Чудесная осень радовала погодой, и, покачиваясь на спине спокойной, вышколенной лошадки, королева-мать еще не знала, что пройдет всего лишь год, и все ее начинания постигнет крах.

Глава третья Две невесты

1

Когда-то его отец Пипин, стоя в воротах своей виллы в Тионвиле, в роскошной голубой мантии встречал римского первосвященника Стефана II. Минуло семнадцать лет, и вот уже Карл, в окружении друзей, верхом на черном как смоль жеребце ожидал на въезде в Вормс прибытия своей невесты, будущей королевы франков, лангобардки Дезидераты. Одет он был просто. Окрашенный шафраном плотный шерстяной шенс с узкими рукавами перехватывал в талии цветной вышитый пояс. На плечи был наброшен недлинный плащ зеленого цвета, и лишь венчавший голову золотой обруч с двумя перекрещивающимися поверху дугами напоминал всем о том, что этот человек король.

Карл волновался. Конечно, ему говорили, что Дезидерата красива и умна, но одно дело слышать это от других, иное – убедиться самому.

Он помнил о своих словах, брошенных матери: «Если она окажется уродиной, я отправлю ее назад к отцу». И понимал, как трудно будет на самом деле исполнить сказанное. До сих пор он сам выбирал себе прелестниц и затаскивал их в постель на час, на день или более долгий срок, как Химильтруду. Перспектива жизни с безобразной женой по-настоящему пугала его.

– Что, если она некрасива? – Карл не заметил, что вот уже какое-то время он говорит вслух, мучимый одной и той же мыслью.

– И не просто некрасива, а еще рябая, хромая и гладкая как столешница, на которой нет ни одного кувшина вина или блюда с мясом, – не преминул поддеть дружка услышавший его слова Ганелон.

Карл бросил на него свирепый взгляд, но Ганелон, не обративший на это внимания, продолжил, как бы утешая:

– Не переживай, Карл. Кто знает, может, она будет хороша в постели.

– Заткнись, – зло бросил Карл. Его нервы были на пределе. В иное время сам любящий пошутить на женскую тему, он наверняка нашел бы что ответить своему дружку.

Показался кортеж. Карл рванул с места своего жеребца и, в галоп подскакав к повозке, спрыгнул, нетерпеливо раздвинул занавесы и буквально выдернул из ее чрева тонкую фигурку, плотно закутанную в пенулу с капюшоном.

Карл отбросил правой рукой капюшон, а левой, взяв за подбородок, развернул лицо к себе.

На него испуганно глянули с красивого бело-мраморного девичьего личика круглые карие глаза. Небольшая, очаровательной формы головка, увенчивавшаяся пышной сложной прической, маленькие ушки с сережками, тонкий прямой носик. Пухлые губки четко очерченного ротика девушки сжались, но она тут же поняла, кто перед ней, и улыбнулась, обнажив ровный ряд мелких беленьких зубок.

– Святая Мария, да ты красива, – невольно вырвалось у Карла.

– А вы ожидали чего-то другого? – раздался легкий мелодичный голос, в котором явственно прозвучала досада, и лицо девушки порозовело от возмущения.

– Честно говоря, – нимало не смутившись, рассмеялся Карл, страхи которого о внешности будущей жены враз исчезли, – я готов был уже ко всему и даже решил отправить тебя назад, если ты окажешься уродливой. Но ты само совершенство.

– Я рада, что не обманула ваших надежд, государь. Но все-таки отпустите, пожалуйста, мой подбородок. Это не лучший королевский жест. На нас смотрят ваши и мои подданные. Что они скажут?

– Что их государь доволен, – сказал Карл, снимая с лангобардской принцессы скрывавшую ее фигуру пенулу и стараясь рассмотреть и оценить формы ее тела.

Но под пенулой оказалась богатая парчовая далматика с украшенными вышивкой оплечьями и каймой золотистого цвета, оторачивавшей края, а под ней длинная шелковая свободная туника небесного оттенка, схваченная в талии поясом, расшитым золотом и драгоценными альмандинами и гранатами. Все это одеяние так же искусно драпировало фигуру девушки, как и пенула, которую любопытствующий Карл мог бы и не снимать. Беленькие атласные туфельки, выглядывая остроносыми мысами, завершали наряд лангобардки.

– Государь, вы же не на рынке? – снова раздался тот же музыкальный, с переливами голос, в котором продолжала звучать досадующая укоризна. – Может, после того как вы убедились, что я красива, мы продолжим путь? – И девушка царственным жестом протянула Карлу руку, предлагая помочь забраться обратно в повозку.

Карл неуклюже и размашисто шагнул и своим кожаным постолом[35], покрытым осенней грязью, наступил на кончик белой атласной туфельки, мгновенно ставшей черной.

Он не обратил на это никакого внимания и даже не почувствовал, что на что-то наступил, но принцесса капризно надула губки, усаживаясь в повозку и увидев, во что превратилась обувь. Ее личико досадливо сморщилось. «Ну вот! – подумала она. – Моя сестра Лиутберга правильно писала, что франки – варвары и, становясь женой Карла, я обрекаю себя на заточение среди лесов и медведей. Этому увальню только по горам и разгуливать».

Бертрада, молчаливо наблюдавшая за Карлом, наконец тронула своего коня, подъехала ближе и заговорила:

– Ну что, хороша?

– Вполне. Пожалуй, я одобрю твой выбор, мама.

– В таком случае отправь-ка гонца и пригласи своего брата на свадьбу. Думаю, это нужно сделать.

Карл скривился при упоминании братца, но все же буркнул, соглашаясь с матерью:

– Придется.

Король вскочил на лошадь и, занимая место во главе кавалькады, довольный, взмахнул рукой, призывая двинутся в путь.

Преданность Карла матери и необходимость жениться совпали. Дезидерата притягивала его.

2

Не только в эпосе о Нибелунгах своим падением великие воины обязаны ссорам с возлюбленными. Легенды франков тоже полны упоминаний о несчастьях, связанных с деятельностью энергичных и красивых женщин, и сказители на пирах часто пели наиболее известную из них о ссоре двух франкских королев – Брунхильды и Фредегонды. В свою очередь и Арнульфинги под влиянием женщин совершали странные выходки. Никто не знал об этом лучше Бертрады. Еще Пипин, покойный король, неизвестно с чего затеял было развод с ней, и лишь вмешательство Папы привело к примирению супругов. Вернее, Бертраде-то было известно с чего, но она предпочитала об этом помалкивать. Карл не был исключением, и, сватая ему эту ломбардскую гордячку, Бертрада намеревалась наставлять его в делах королевства.

Карл разместил будущую супругу в королевском пфальце в Ингельгейме.

Несколько часов все прибывшие с Дезидератой слуги и те, что ей выделил Карл, только и занимались тем, что втаскивали, распаковывали и расставляли привезенные сундуки, корзины и даже мебель, обживая выделенные комнаты.

Дезидерата прибыла в сопровождении многочисленной группы придворных, изъяснявшихся на латыни, и сразу же простоту бывшей хозяйки Химильтруды сменила ломбардская помпезность, вызывавшая у простых франков насмешливые улыбки и даже смех. Правда, смеялись они, лишь когда были уверены, что никто из прибывших лангобардских бородатых болванов и плоскогрудых жеманниц – так называли слуг и придворных Дезидераты – их не слышит. Карл строго-настрого приказал оказывать всяческое уважение приезжим.

Невеста из Ломбардии внесла удивительные перемены в простую, незатейливую жизнь ингельгеймской виллы. Утро начиналось с церемониала вставания, при котором присутствовали все придворные, пока две служанки одевали ее. У нее был специальный слуга, каждый день делающий ей прическу, стольники выносили еду на серебряных подносах. Дезидерата одевалась в шелка и не торопилась учить язык франков, продолжая изъясняться преимущественно на латыни.

Ее королевский жених сам наматывал чулки, вставая поутру на заре, носил кожаную одежду, посещал конюшни и свинарник, поедал огромное количество сыра и оленины, молился, накинув на плечи плащ из овчины, в котором ухаживал за собаками и соколами. А в его передней постоянно толпились лесничие, конюхи и оруженосцы.

На родине в Павии Дезидерата жила во дворце с террасами, где на женской половине располагались выложенные мрамором бани. Ничего подобного не было у франков, где даже горячая вода была редкостью, кроме термоисточников. В них Карл обычно и купался обнаженным в компании друзей. Дезидерате пришлось довольствоваться лоханью.

Собственно, во Франконии не было не только дворцов, но и самих городов, городов, подобных хотя бы Павии, не говоря уже о Риме или Константинополе.

Королевская вилла в Ингельгейме была отгорожена деревянным забором от рыночной площади. Большой зал, в котором часто пировал Карл, обогреваемый в зимнее время переносными жаровнями, был украшен римскими фресками, изображавшими сцены похищения нимф сатирами, но всюду пахло соседним коровником, на крышах пристроенных помещений росли пряности, добавляемые в пищу, а во дворе распевали петухи. Карл говорил, что горожанам Ингельгейма нравится королевское жилище, а также расположенная неподалеку гробница Святого Реми, но для юной ломбардской принцессы вилла в Ингельгейме казалась обычной фермой.

Карл мечтал, что весной он увезет ее в свою любимую долину Аквис-Гранум, которая представлялась ему сплошным садом, и, как он надеялся, понравится его утонченной супруге, но Дезири – так ее называл Карл – презрительно фыркала хорошеньким носиком и требовала постройки нормального жилья с мраморными банями и непременными прогулочными галереями.

На Рождество в Майнце, расположенном у слияния великих рек Франконии Рейна и Майна, состоялась свадьба. Карл с нетерпением ожидал ее, жаждая поскорее заключить свою дорогую Дезири в объятия. И вот это случилось.

3

В неделю ваий[36] молодые вернулись из свадебного путешествия по Рейну. В родных поместьях Карла наступила весна, но король был невесел и сразу же из Ингельгейма уехал в Геристаль, где королева-мать уже ждала его. Пасху встретили вместе.

Сразу после Пасхи, в четверг Светлой седмицы, по настоянию матери Карл издал указ о всеобщей присяге жителей его королевства, достигших двенадцати лет.

Знатные сеньоры присягали в Геристале лично Карлу: «Клянусь господину моему королю Карлу и сыновьям его, что буду верен им до конца дней своих без обмана и злого умысла». Остальной народ присягал на местах государственным посланцам. Более того, по приказу Карла франки присягали на верность и новой королеве Дезидерате.

Хруотланд, присягнувший одним из первых, наконец смог освободиться из дружеских лап своего короля, ни в какую не желавшего расставаться со своим любимцем даже на день.

Намеченный на этот год сейм все откладывался и откладывался, и Хруотланд, стосковавшись по невесте, махнув на все, решил ехать в Ле-Ман. Собственно, ему и в этот раз не удалось бы отпроситься у Карла, но назначенный новым настоятелем Ле-Манского монастыря отец Стурмиель из Валансьена настоятельно ходатайствовал за Хруотланда, пожелав, чтобы этот доблестный воин сопровождал его к западным границам Нейстрии. Карл скривился, но отказать святому отцу не рискнул.

Священник неожиданно слегка прихворнул, и отъезд затянулся. Хруотландом все больше и больше овладевало нетерпение пополам с беспокойством. Минул год с того памятного сейма, на котором барон Ранульф, возвратив поместье Антре, пообещал разобраться по справедливости в деле наследства Двельфа. Правда, с того времени ничего не произошло – ни хорошего, ни плохого. Кларинга все еще находилась в монастыре, присылая редкие весточки – последняя пришла два месяца назад. Ранульф – истинный источник беспокойства Хруотланда – по слухам, находился у себя в Сенте.

Наконец майским утром Хруотланд и отец Стурмиель отправились в путь.

Двигались они медленно: престарелый священник не мог долго выдерживать тяготы дороги, а вернее, ее полное отсутствие, и приходилось часто делать привалы.

Снедаемый необъяснимым беспокойством, Хруотланд горячил лошадь, напрасно терзая благородное животное, но сделать ничего не мог.

Одну из ночей они провели в открытом поле, и серебристые шляпки гвоздей-звездочек, словно вколоченных в небесный свод, всю ночь напролет улыбались Хруотланду сверху, но успокоения мятущейся душе не принесли.

Уже подъезжая к воротам монастыря, и Стурмиель и прежде всего Хруотланд поняли – случилось несчастье.

Метались служки, стлался заунывный звук колокола.

Хруотланд погнал коня, соскочил на всем скаку и, на бегу расспрашивая испуганных послушниц о Кларинге, кинулся по кельям. Отец Стурмиель едва поспешал за ним, по пути раздавая благословения и стараясь успокоить свою будущую паству.

Наконец Хруотланд добрался до нужной ему кельи и… никого не увидел.

– Где Кларинга? – закричал он на вставшую в дверном проеме послушницу. – Где она?

– Но вы же, господин, так торопились, что даже не слушали того, что вам говорили. Увы, господин! Увы! Она в часовне. Господин, что с вами, господин? Вы так страшно побледнели. Сестра Делфрида, быстро позовите нашего нового лекаря. Господину плохо.

– Что? Что с ней? – трясущимися губами только и смог выговорить Хруотланд.

– Уф! Я рада, что вам лучше. Мужайтесь, господин. Все в руках Господа.

– Почему? Почему она в часовне? Что с ней? Она мертва?

– Нет, господин. Но бедняжка очень близка к смерти. Накануне вашего приезда Кларинга себя плохо почувствовала, потеряла сознание, и мы перенесли ее в часовню: сейчас там наш прежний настоятель и сестры читают молитвы над ней, уповая на помощь Господа.

Молча отодвинув рукой послушницу, Хруотланд рванулся в часовню, и через мгновение перед ним предстало тело его возлюбленной, одетое в чистый белый шенс. Бледность, разлившаяся по лицу девушки, можно было сравнить только с ее одеянием.

С отчаянным криком: «Не-ет!» – как безумный, Хруотланд рванулся к невесте, обхватил руками ее тело, поднял и понес, сам не зная куда.

Неожиданно ему на плечо легла чья-то рука, и он сквозь муть и слезы, застилавшие глаза, смог разглядеть отца Стурмиеля.

– Неси ее за мной.

И столько властности и уверенности прозвучало в словах священника, что Хруотланд послушно пошел за ним.

Кларингу уложили в сухой и теплой келье, и священник, выставив всех вон, а прежде всего Хруотланда, принялся за работу.

Сухие старческие пальцы отца Стурмиеля колдовали над чашечками и баночками, что-то смешивая, добавляя и опять смешивая. Наконец он закончил свой труд и, подогрев в глиняной кружке изготовленное питье, начал осторожно вливать его в горло Кларинги. После мертвенно-холодной бледности девушка почему-то стала метаться в горячке и расплескивала напиток, и отец Стурмиель махнул рукой Хруотланду – помоги, мол. Тот обхватил ладонями головку своей невесты, прижимая ее к подушке, и вдавил большие пальцы в ямочки исхудавших бледных щечек, раскрывая ей рот. Напиток тоненькой струйкой полился в горло, частично растекаясь по подбородку, но все же попадая в рот. Кларинга закашлялась, поперхнулась, но священник осторожно продолжал поить больную девушку. Наконец кружка опустела.

– А теперь ее нужно оставить в покое, – проговорил отец Стурмиель. – Сейчас она заснет, и с Божьей помощью, надеюсь, ей скоро полегчает. Молись, юноша. Богу подвластно все. Противостоять ему невозможно.

4

Это лето выдалось в Нейстрии жарким, но зеленые своды окрестных лесов Ле-Мана дарили прохладу.

Уже с неделю, после выздоровления Кларинги, влюбленные прогуливались по их тенистым тропкам и редким полянкам, стараясь не выходить на открытое жгучее солнце. Во всяком случае, отец Стурмиель велел девушке поберечься после болезни.

Молодого владельца Антре и девушку это устраивало, и, пользуясь возможностью, они днями пропадали под сенью деревьев, скрываясь от сторонних глаз и обмениваясь все новыми и новыми признаниями в любви и клятвами.

– Знай, Кларинга, что ты моя, моя. В каждой капельке крови моя любовь к тебе, – говорил воин.

– Христос благословляет нашу любовь, мой Хруотланд, – вторила ему девушка. – Бог привел в обитель отца Стурмиеля, и ему и Богу я обязана жизнью и тому, что могу снова видеть тебя.

Серо-голубые глаза воина с обожанием смотрели на вновь обретенную возлюбленную и встречали такой же любящий взгляд.

Действительно, воистину чудодейственным оказалось лечение отца Стурмиеля, а скоро раскрылась и тайна столь внезапного заболевания девушки. Ее прояснил достойный настоятель Ле-Манской обители.

– Она была отравлена волчьим корнем, Хруотланд. Я это понял сразу же, едва осмотрел ее в часовне, до того как ты туда ворвался. Более того, я уже знал, что зелье не успело оказать до конца своего смертоносного действия и девушку можно спасти. К счастью, все необходимые снадобья находились при мне, и вот, дети мои, вы теперь воркуете как два голубка и наслаждаетесь счастьем.

Хруотланд и Кларинга опустились на колени и почтительно поцеловали сухие старческие руки отца Стурмиеля.

– Выяснил я и еще одну любопытную подробность этой странной болезни, – продолжил священник. – Незадолго до нашего приезда в обители появился новый лекарь, назвавшийся Торигом. Он уверял, что весьма сведущ в лечении болезней, и действительно довольно успешно пользовал заболевавших местных жителей. Обличьем похож на баска, да и, судя по выговору, он из южных краев. Но как только Кларинга заболела, лекарь куда-то исчез.

– Проклятье! – крикнул Хруотланд. – Теперь все понятно. Это дело рук скотины Ранульфа. Так вот как он хотел решить вопрос о наследстве Двельфа.

Хруотланд потемнел лицом и заскрежетал зубами.

– Я снесу его кабанью голову одним ударом.

– Успокойся, сын мой, – грустно улыбнулся отец Стурмиель. – Отмщение – удел Божий. Не забывай этого, Хруотланд. Не забывай. «И сказал Господь, аз воздам».

Хруотланд и Кларинга снова опустились на колени, покоренные обаянием и добротой старика, и так и застыли, пока священник, ласково положив ладони на склоненные головы, не проговорил:

– Думаю, вы не будете против, если я вас завтра и обвенчаю.

Приближался золотой сентябрь, когда, не слишком поторапливаясь, Хруотланд и Кларинга достигли Ингельгейма, где сейчас, по слухам, находился Карл и весь его двор.

Глава четвертая Новые осложнения

1

В июле от Карломана с письмом прискакал гонец. Обеспокоенный столь необычным нововведением – всеобщей присягой, – Карломан требовал объяснений.

– Объяснений, объяснений! Каких еще ему требуется объяснений, – бурчал Карл. – Я король, и моя воля закон.

Однако под влиянием матери он смирился и, не желая новой, уже открытой ссоры, тем более после недавнего – год как минул – примирения, вызвал к себе Ганелона.

– Ты известный болтун и хитрец, – говорил ему Карл, – вот тебе и поручение, в котором ты сможешь проявить всю ловкость своего изворотливого ума. Я не знаю, что объяснять моему братцу, поэтому придумаешь сам. Но ссориться с Карломаном я не хочу, и ты должен убедить его, что всеобщая присяга касается лишь дел моего королевства и никоим образом не направлена против него или кого-либо еще. В общем, успокой его любым способом. Тем более что он к тебе, по твоим словам, относится очень хорошо.

При этих словах Карл расхохотался. Ганелон обиженно поморщился.

– Не вижу ничего смешного, Карл, – сказал он. – Да, мне удалось завоевать расположение Карломана. Тем более что по твоему приказу я ездил в качестве посланника к его двору с приглашением на свадьбу с лангобардской гордячкой.

Тогда же, в июле, пришло письмо и от Папы, которое Бертрада с удовольствием зачитала Карлу вслух, впрочем, опуская отдельные места.

– «…Да будет известно, что король Дезидерий – да сохранит его Господь – встретил нас с добрыми намерениями. Мы получили от него полное удовлетворение по всем пунктам, которые требует благословенный Святой Петр…» Вот видишь, Карл, как я и говорила, не все решается на поле битвы. Твой брак с ломбардской гордячкой помог Риму отстоять свои владения. Дезидерий в силу заключенного с тобой союза не рискнул ссориться и притеснять Папу.

2

– Хруотланд, мой верный Хруотланд, я рад тебя видеть. Мои и твои друзья нашептывали мне, что ты, очарованный своей красоткой, забыл о своем короле. И немудрено. Я бы точно забыл о всех делах в объятиях столь милого создания. – И Карл с восхищением оглядел стройную девичью фигурку и красивое личико Кларинги. – Впрочем, полагаю, наши друзья шутили. – Карл рассмеялся.

Хруотланд смутился, но ответил спокойно и достойно:

– Я тоже рад видеть тебя, государь. Прошу прощения, что непредвиденные обстоятельства заставили меня задержаться. Но поверь, государь, тому были причины. А сейчас я хотел бы представить тебе мою жену – Кларингу, дочь Двельфа.

– Я счастлива видеть вас, государь, и, зная от моего супруга, сколь много вы сделали для нашего счастья, преклоняю перед вами колени и благодарю от всей души ваше величество, ваше благородное и доброе сердце. Воистину мы с Хруотландом не заслужили и десятой доли такой заботы и участия. – И с этими словами девушка опустилась перед Карлом на колени. Рядом встал на колени и Хруотланд.

– Лучше, чем сказала моя жена, я сказать не могу, государь. Благослови же и ты наш союз, освященный в Ле-Манской церкви отцом Стурмиелем.

Карл еще раз оглядел юное и прекрасное личико Кларинги и, шагнув вперед, поднял с колен сначала Хруотланда, а затем и девушку.

– Полно вам на колени-то бросаться. Об этом я тебе уже говорил, Хруотланд, там, в Валансьенском лесу, когда ты мне спас жизнь. Я искренне рад видеть вас обоих. А уж тебя, девушка, и подавно. Честное слово, не будь я женат и знай, что в Ле-Манском паге водятся такие красотки, непременно отбил бы тебя у моего верного воина и женился. – Карл засмеялся. – Но, увы, Хруотланд и здесь, как и в схватке с зубром, оказался проворнее своего короля.

– Государь, я люблю Хруотланда. – Сказав это, Кларинга покраснела и смущенно умолкла.

– Любишь, любишь, конечно, любишь. Да и кто не любит Хруотланда? Не так ли, друзья? – И Карл повернулся к стоявшим рядом соратникам.

Ольвед, Вильм, Харольд и десяток других молодых воинов вскинули вверх правые руки и дружно проорали, скандируя:

– Хруотланд, Хруотланд, Хруотланд!

– Вот видишь, девушка, сколь много значит здесь твой муж, – сказал со смешком Карл, – а посему я должен его у тебя похитить. Впрочем, ненадолго.

– Но, государь, мы еще даже не устроились и с дороги – прямо к тебе.

– Ладно, Хруотланд, проводи жену в свои комнаты, они по-прежнему тебя дожидаются, скажи стольнику и постельничим, чтобы позаботились о красотке, и немедленно, слышишь, немедленно возвращайся. Ты мне нужен, и я действительно очень ждал тебя.

– Слушаюсь, государь. – И Хруотланд, поклонившись, приобнял Кларингу за плечи и повел в левое крыло ингельгеймской виллы.

Хруотланд и Кларинга скрылись внутри, а Карл еще долго смотрел им вслед, и не понятное ему самому чувство досады покусывало сердце.

Усилием воли Карл подавил раздражение и растянул губы в подобие улыбки.

– А что, друзья мои, неплохо бы сегодня погулять в честь возвращения Хруотланда, да еще с такой красоткой в придачу.

– Да уж, – поддержал Карла простоватый Харольд, более других веривший в приметы, колдунов, эльфов и прочую нечисть и живность, – без вмешательства чародея здесь не обошлось. Больно хороша.

Слова Харольда совершенно неожиданно снова словно лезвием полоснули по сердцу Карла. Но он нашел в себе силы и, засмеявшись, сказал:

– Вот и отлично. Поэтому, друзья мои, отправляйтесь-ка в лес и добудьте к ужину молодой оленины. Попируем на славу.

– Ольвед, Харольд, Вильм, надеюсь на вас. А я пока займусь с Хруотландом другими делами.

3

– Я действительно ждал тебя, Хруотланд, и не для того, чтобы полюбоваться твоей красоткой женой, хотя она этого и заслуживает. У меня к тебе серьезное и личное дело, а вернее, просьба, – говорил Карл спустя полчаса после отъезда друзей на охоту, стоя в открытом просторном зале, сооруженном по типу римского патио.

– Просьба, Карл? Но ты король, приказывай, я весь в твоем распоряжении.

– Нет, Хруотланд, нет. Приказывать я здесь не могу и не хочу. Более того, я прошу тебя все, что ты сейчас услышишь и прочтешь, сохранить в тайне. Это будет наша с тобой тайна. Наша с тобой, и ничья больше. Ты понял?

– Да, Карл. Ты можешь всецело располагать мной.

Неожиданно король замялся. Казалось, то, что он готовился сейчас сказать, было ему настолько неприятно, что Карл принуждает себя. Впрочем, так оно и было. Король совсем уж было решился, но, опять смутившись, начал издалека.

– Я знаю, Хруотланд, что ты какое-то время воспитывался в монастыре и твоим учителем был сам благочестивейший Бонифаций. Стало быть, ты сведущ в латыни, – не спрашивая, утвердительно проговорил Карл.

– Да, государь, и не только в латыни, но и в греческом.

– Это мне и нужно. Впрочем, по порядку. Последнее время, я знаю, к моей матушке, коей мы доверили многие дела государственные, зачастили гонцы, и я так подозреваю, что из Рима. Правда, Бертрада этого и не скрывает, но… В общем, я не уверен в том, что моя матушка читает мне все письма, приходящие на мое имя, а те, которые читает, трактует по-своему, пропуская целые куски или даже переиначивая их на свой лад… Не спрашивай меня, – перебил Карл, увидевший, что Хруотланд уже открыл рот, намереваясь задать вопрос, – откуда я это знаю. Не отвечу. Просто чувствую, что что-то происходит не то.

– Но почему же ты сам, Карл, не прочтешь эти послания? – Хруотланд все-таки задал вопрос.

– Я, я… – Карл смутился и, полуотвернувшись от Хруотланда, закончил: – Я не умею читать. Знаешь, как-то не удосужился. – И, выговорив основное, что, по его представлению, наносило ущерб королевскому величию, Карл уже спокойнее продолжил, вновь повернувшись к Хруотланду и улыбаясь, хотя и скрывал за улыбкой чувство досады от столь вынужденного признания. Впрочем, улыбка была какая-то вымученная и скорее извинительная, чем уверенная. Он словно бы просил Хруотланда простить ему этот его недостаток, а еще лучше – сразу же забыть о нем.

– Я всегда предпочитал урокам ученейшего Фулрода упражнения с оружием или охоту. А в летнее время не вылезал из реки. Люблю поплавать. В общем… – Карл запнулся, а потом уже резко добавил: – Ну не умею я читать, не умею. Но это не значит, что я не король!

– Конечно, государь, конечно, ты король, – сказал Хруотланд. – Кроме того, я уверен, что, если ты захочешь, ты очень быстро постигнешь эту науку.

– Ты так думаешь, Хруотланд?

– Уверен, государь. Но я хочу тебя спросить. Насколько я понял, ты хочешь, чтобы я перечел тебе письма, причем все полученные за последнее время и хранящиеся у королевы-матери. Но почему ты ждал именно меня? Ведь и Вильм, и твой друг детства храбрый и честный Ольвед знают латынь. Неужели они отказались тебе помочь?

– А я и не просил их. Видишь ли, Хруотланд, хотя Ольвед знает о том, что я не в ладах с латынью, мне легче было признаться в этом тебе, моему новому товарищу, нежели просить помочь Ольведа или тех же Вильма или Ганелона. Впрочем, Ганелона и не стоило просить. Он слишком хитрая лиса и действует только так, как ему выгодно. Но и Вильм и Ольвед тоже представляют старую знать франков. И хотя их отцы верой и правдой служили Пипину, а теперь дети служат мне, я не уверен, что тайны, хранящиеся в письмах, не сыграют какой-либо роковой роли и не заставят их сделать неверные шаги. Вот поэтому-то я и ждал тебя, мой верный Хруотланд. Тебя! Твои дед и отец из новой служилой знати, и я уверен, что ты всегда и во всем будешь на моей стороне.

– Это так, Карл. Клянусь в этом Господом нашим Иисусом Христом.

– Не сомневаюсь, Хруотланд, не сомневаюсь.

– Я готов, государь, повиноваться тебе, но как мы это сделаем и когда?

– Сейчас, немедленно. Ты очень вовремя вернулся. Письма хранятся в личной шкатулке матери в ее покоях. Но сейчас она в Дюрене у своего хитромудрого советника Эгельхарта. Последние дни старый лис чувствовал себя очень плохо. Вероятно, умирает. Вот Бертрада и отправилась к нему. Так что время у нас есть, но это единственный шанс. Другого может не представиться. А потом может стать уже и поздно. Так что идем. Не будем мешкать.

4

Открыв огромный тяжелый ларец, почти доверху наполненный посланиями, Карл принялся вываливать их на стол, но Хруотланд остановил его.

– Позволь, Карл, я займусь этим. Нам нужно аккуратно раскладывать письма, чтобы потом сложить так же. Не думаю, что королеве-матери понравится, если она узнает, что кто-то рылся в ее вещах, даже если это и был ее собственный сын.

Хруотланд аккуратно доставал каждый свиток, проглядывал содержание, сворачивал и откладывал в сторону.

Нетерпеливый Карл, видя, насколько медленно продвигается работа, то теребил длинные усы, то начинал метаться по комнате.

– Так мы провозимся неделю, Хруотланд. Бог с ними со всеми письмами. Меня интересуют только те, что пришли от Папы.

– Хорошо, Карл, я буду смотреть только печати и подписи.

– Даты, даты не забудь. Письма прошлых лет меня не интересуют. Мне нужны послания за последние два года.

Хруотланд склонился над очередным свитком.

– Вот, Карл, письмо от Папы, но оно датировано еще сентябрем прошлого года. Читать?

– Непременно.

Хруотланд развернул письмо и быстро просмотрел его.

– Да, государь, это, видимо, то, что тебя интересует. С твоего позволения, я опущу начало, здесь идут обычные приветствия и пожелания здоровья.

– Можешь читать самую суть.

– «…насколько королевское достоинство превосходит статус других людей, настолько величие вашего государства превышает славу государств прочих народов. Ибо неудивительно быть королем, подобным другим королям, но пребывать истинным католиком, чего немногие достигают, – великое дело.

До нас дошли вести, которые болью отзываются в наших сердцах, а именно то, что Дезидерий, король Ломбардии, ищет способа заставить Ваше Величество взять в жены свою дочь. Если это действительно так, то это настоящие происки дьявола… А что особенно дурно, это союз с вонючими лангобардами, исповедующими арианскую ересь, а по сути – безбожниками. И вы, Ваше Величество, выдающийся сын выдающегося отца, поклявшегося защищать престол Святого Петра, истинный франк и христианин, согласны запятнать себя союзом с вероломными вонючими ломбардцами, которых нельзя причислить к роду людскому, и только прокаженные произошли от них. Я обращаюсь к Вам…»

– Что это, Хруотланд? Что это? Моя матушка читала совсем другой текст. Что Папа одобряет мои действия и благословляет брачный союз. А это похоже на крик безумца.

Да, защитники церкви Святого Петра вкусили все последствия политики Бертрады. Их заклятые враги ломбардцы рыскали по папским землям открыто и безнаказанно, зная, что опасные франки состоят с ними в союзе.

Карл никогда не покидал пределы своей страны и плохо представлял себе внутренние конфликты в Италии, поэтому письмо вызвало у него сильное недоумение.

Но последние слова письма засели в сердце Карла как заноза:

«Вы обещали не нарушать обет дружбы с преемниками Святого Петра. Их враги должны быть и вашими врагами, а их друзья – вашими друзьями. Еще Стефан пересек Альпы и добился этого обета от вашего достославного отца Пипина».

Да, это было обещание, данное Пипином.

В письме упоминалось, как Стефан II пересек Альпы, чтобы добиться помощи короля франков.

«Никогда он не отправился бы в путешествие, знай заранее, что франки объединятся с ломбардцами против нас. Где же ваше обещание? И я, наместник престола Святого Петра, говорю вам: никто из вас да не возьмет в жены дочерей упомянутого Дезидерия, ни сестра ваша Гизела, угодная Богу, не будет замужем за сыном Дезидерия, и не будет у вас права оставить ваших жен».

Карл вздрогнул. Значит, Папа не дал согласия на развод с Химильтрудой. Значит, это обман. Ложь.

– Сложи все как было, и пойдем, – с почерневшим от ярости лицом бросил Карл Хруотланду. – Да не забудь, никто не должен знать об этом письме. Никто!

– Да, мой государь!

Для многих, возможно, это письмо не имело бы такого значения потому, что Карл уже взял в жены Дезидерату и этим связал себя с лангобардами. Но упрямый Карл придерживался собственного мнения.

Он вспомнил дрожащего на ветру Стефана, обещание Пипина защищать Святую Церковь, несчастного горбатого ребенка, названного в честь Пипина…

Не Карломан, тоже женатый, – правда, на полулангобардке и истинной христианке, – а он, Карл, отказался от своей жены. Казалось, письмо из Рима предназначалось ему одному. У Карломана, несомненно, оставались свои посланники в Риме, и он был конечно же в курсе происходящего.

Гнев на то, что Карл считал ловушкой со стороны Бертрады, охватил его, но… но оставалась преданность матери, слишком долго решавшей за сына все дела, а кроме того, существовало еще одно обстоятельство. Всего полгода назад он своим указом заставил присягнуть франков на верность не только ему, но и его жене. Все люди королевства старше двенадцати должны были присягать на верность своему королю Карлу и королеве Дезидерате.

5

Пилигримы в монастырях с чувством говорили о непорядках на улицах Рима по вине ломбардцев.

Вскоре Бертрада, Карл и Карломан получили из Рима сходные по содержанию письма. Горькое разочарование Папы смягчилось после предоставления ему помощи королем Ломбардии.

«Да будет известно Вашему Величеству Карлу, что король Дезидерий – да сохрани его Господь – встретил нас с добрыми намерениями».

Письмо начиналось почти теми же словами, что и одно из более ранних посланий Его Святейшества, и Карл, уже знавший о существовании иного послания, не поверил в это. Он инстинктивно почувствовал лживость фразы. Похоже, что лукавый, слабый Папа Стефан III пошел ломбардцам на уступки.

Казалось, ничего нельзя было предпринять. Это письмо снимало всю вину с короля франков и снимало с него всякую ответственность за происшедшее. Но это не давало успокоения.

Гизела отказалась выйти замуж за ломбардца.

Папа поздравил Карломана с рождением сына.

Земли Карломана граничили с владениями ломбардцев и Тассилона, мнившего себя почти королем. Все они упивались своим успехом, и Карл в одиночку не мог противостоять им. А также своей молодой жене Дезири. Что же делать?

И тем не менее Карл решился.

Для всех его поступок был внезапен и необъясним. Он сказал Дезидерате, что разводится с ней и она более не королева. Гордая ломбардка не собиралась задерживаться в Ингельгейме. Она осталась ровно настолько, чтобы спросить Карла о причинах развода.

Он ответил, что причин нет. Просто это его воля. Дезидерата уехала со своими придворными, не дожидаясь, пока упакуют серебро. Словно ураган пронеслась она вверх по реке в сторону Альп. Карл не послал за Дезидератой с просьбой вернуться.

Старый дядька Бернард, узнавший о таком решении Карла, ворвался со слезами на глазах в опочивальню Карла:

– Ты будешь смешон в глазах франков.

– Пусть.

– Но ты выставил на посмешище и меня, и всех франков, которые присягали твоей королеве.

Старик тяжело схватился за сердце и вышел.

Нашли его уже около дома: старый вояка так и не добрался до своей постели. Уже у ворот его хватил удар.

– Ты животное. Вот ты кто. У осла больше мозгов, чем у тебя, – высказывала сыну королева-мать.

– Значит, у осла?.. – Лицо Карла почернело. Бертрада осеклась.

– Мама, ты уедешь сегодня же в Прюмский монастырь и больше никогда, слышишь, никогда… – Его голос перешел на визг и осекся.

Сжав от злости побелевшие губы, она причитала про себя, видя бесполезность попыток изменить его решение, но перечить решению сына не посмела.

После случившегося Карл уже не мог рассчитывать на ее поддержку. Бертрада с тех пор более не отправлялась в путешествия и не пыталась заниматься дипломатией. В хрониках говорится, что она посвятила себя благотворительности в Прюмском монастыре.

В тот год, в октябре, на празднике сбора урожая Карл заметил золотоволосую кареглазую тринадцатилетнюю девочку. Ее звали Хильдегарда. Она происходила из знатного рода швабов. Карл подошел поприветствовать девочку и заметил, что ее голос застенчив и приятен. Он взял ее крепкую теплую руку в свою тяжелую ладонь. А она в свою очередь глядела на него нежным и в то же время страстным взглядом.

Карл подумал о Химильтруде, Дезидерате и, запрокинув голову, закричал:

– Господи, какой же я дурак!

Глава пятая От Самуси до Корбени

1

– Карл, Карл, проснись! – Чья-то тяжелая и настойчивая рука трясла его за плечо.

Карл, уснувший незадолго до рассвета в объятиях молодой полногрудой златовласой жены, с трудом оторвал голову от сложенных в несколько слоев шкур и развернулся.

– Кто здесь? Что еще случилось? Я только заснул, – недовольно пробормотал Карл, но, узнав вошедшего, уже более миролюбиво буркнул: – А, это ты, старый поклонник лесных эльфов и ведьм. Что случилось? Вечный город провалился в Тибр? Или открылся новый шабаш на Лысой горе? Давай выкладывай, раз уж ты решился разбудить своего короля.

– Только что прибыл Ганелон, мой король. И вести у него самые дурные.

– О, мой злоречивый дружок еще ни разу не доставлял мне добрых известий. Так что случилось?

– Твой брат и соправитель при смерти, государь. У франков смута.

– Что? – взревел, вскакивая, Карл. – Когда? Кто? Кто сказал?

– Прибыл Ганелон, государь. Он загнал по дороге двух лошадей.

– Плевать мне на лошадей. Где этот знаток верховой езды? Я хочу знать, что случилось! Где он? Давай его сюда.

Испуганная Хильдегарда судорожно пыталась завернуться в шкуры и сделаться как можно незаметней, а лучше бы и вовсе испариться, настолько Карл в эту минуту был не похож сам на себя.

– Я пришел, чтобы разбудить тебя, а уж подробности Ганелон доложит тебе сам.

– Хватит. Зови его. Сейчас мы все выясним.

Успевший скинуть заледенелый плащ, тяжело стукнувшийся о дощатый пол, Ганелон набросил на плечи накидку из шкуры выдры и поспешил за Харольдом.

– Приветствую тебя, Карл! Я с грустными вестями.

– Рассказывай. Как это случилось?

– В ночь на первое декабря твой брат обильно поужинал по случаю именин своего первенца, ну и выпил соответственно, и почувствовал себя плохо. Лекари серьезно опасаются за его жизнь. Ему все хуже и хуже. И вот я, загнав двух коней, поспешил к тебе, потому что не успел еще почить твой брат, как его графы уже начали грызню за его наследство. Да и вдова, эта наполовину лангобардка Герберга с двумя сыновьями, требует свою долю. Между тем Карломану все хуже и хуже. Его рвет, лихорадка и жар охватили тело.

Пока Ганелон рассказывал о случившемся, дышал он с трудом. Чувствовалось, что он действительно не слезал с коня двое суток.

Карл окаменело замер, не в силах сказать что-либо.

И снова почему-то мелькнула застарелая, загнанная в отдаленный уголок памяти мысль: «Нет возврата!»

Как и письмо из Рима, новости из Самуси не предвещали ничего хорошего. Его брат Карломан был опасно болен. У франков смута. Но он не был бы Карлом, тем Карлом, который всегда принимал быстрые решения и неуклонно претворял их в жизнь.

2

Собрав ловчих и лесничих, он поскакал на юг через леса. За ним следовал эскорт меченосцев, проверенных в походе на Аквитанию. Ведя лошадей то в галоп, то переводя на рысь, чтобы отдышались, Карл двигался все дальше и дальше. И здесь, на границе двух владений, гонец принес ему весть о смерти Карломана и о готовящемся сейме баронов королевства.

Решение Карл принял молниеносно.

– Гоним немедленно в Самуси.

– Но там же собрались все твои враги.

– Это безумие, Карл! – раздалось несколько возгласов.

Карл громко расхохотался.

– Значит, мои воины считают своего короля сумасшедшим? И это те, с которыми я покорил Аквитанию? Клянусь Богом, вы даже не трусливые вояки, а всего лишь жалкие сельские шлюхи. – И, повернув коня, поскакал, нимало не заботясь, следуют ли за ним его люди.

Загоняя лошадей, Карл мчался в Самуси. Отряд меченосцев следовал по пятам за своим королем. Ледяной декабрьский ветер пронизывал насквозь плотные волчьи, овчинные накидки, отделанные сверху кожей. Вот уже всадники обогнули последний холм и вырвались на излучину, в глубине которой раскинулось обширное королевское поместье.

В Самуси должны были собраться все советники почившего короля: аббат Фулрод, граф Уорин, граф Ашер, два известнейших военачальника Бертран и Тьерри. Ожидали прибытия еще нескольких знатнейших лиц королевства.

Карл прискакал ночью и сразу же, остановившись на краю города на постоялом дворе, не терпящим возражений голосом приказал:

– Ольвед, сначала я хотел бы переговорить с Фулродом. Организуй мне встречу с ним, и немедленно.

Старый аббат появился довольно быстро, кутаясь в меха и тем не менее поеживаясь от декабрьской стужи.

– Старые кости уже не греют, Карл, – печально улыбнулся Фулрод, – но я знал, что ты приедешь.

Растроганный Карл при виде своего старого учителя, которого в детстве он называл занудой, порывисто прижал его к своей груди.

– Здравствуй, старик. Я рад, что ты еще жив и даже не потерял способностей к юмору и соображению. Но времени у нас мало, поэтому воспоминаниями будем обмениваться потом. Мне нужна твоя помощь.

– Всем нужна помощь старого Фулрода.

– Но сначала скажи мне, как умер мой брат.

– Увы, лекари ничего не смогли сделать и разводят руками, не ведая причин недуга. Один из них, Вегторн, говорит, что это следствие простуды. Карломану надо бы полежать, попить травяных настоев, а он затеял ужин и на нем неумеренно много ел и пил. Но скажу тебе по секрету – ходят слухи, что его отравили.

– Так, – протянул Карл, выслушав Фулрода. Глаза его блеснули, и он метнул недобрый взгляд в сторону Ганелона. – И что теперь делается в королевстве моего братца?

– Я попробую коротко пересказать суть дела, но даже коротко – будет длинно.

– Говори.

– Готовится сейм, на котором собираются короновать старшего из детей Карломана.

– Проклятье! Ганелон, – повернулся Карл к своему приближенному, – ты мог бы с известием о болезни брата послать кого-нибудь из слуг. Ты мне был нужен здесь, чтобы все видеть и слышать. Ах, как не вовремя эта смерть. Еще не отбушевали страсти после моего развода с Дезидератой, с лангобардами конфликт, а теперь еще и смута среди франков.

– Кому-то это было выгодно, Карл, – встрял в разговор Хруотланд. – Очень выгодно.

– Надо полагать, регентом при малолетнем Нитарде будет Ашер? – спросил Карл у Фулрода.

– Полагаю, да! Он и Герберга.

– Совсем хорошо. Только такого подарка мне не хватало. И это в то время, как я оказался на пороге войны с Ломбардией. С Карломаном я бы уж как-нибудь уговорился. Он хоть и лиса, но все-таки Арнульфинг, и дела семьи и рода для него значат немало. А о чем можно говорить с этим волком Ашером – и за что только его привечал Карломан – и этой полулангобардкой Гербергой!

Карл неожиданно оборвал свой монолог, глаза его блеснули. Какая-то мысль отразилась на его лице.

– Когда готовится сейм? – неожиданно спросил он Фулрода.

– Точно не знаю. В городе сейчас нет ни одного из баронов королевства. Еще вчера, разослав гонцов, все они разъехались. От меня многое держат в тайне, очевидно понимая, что я могу повлиять на его решения, но думаю – завтра. Видел бы ты, Карл, как гонцы так и полетели из Самуси созывать знатных баронов на встречу.

– И я так думаю. Ашер не станет откладывать это дело. Ему не выгодно, чтобы собрались все бароны. Достаточно простого большинства, в котором, конечно, будут преобладать его сторонники. Но да Бог с ним. Мне по-прежнему не дает покоя мысль – почему столь неожиданно умер Карломан. Что ты на это скажешь, Ганелон? Ведь ты присутствовал на том злополучном ужине. – И Карл пристально глянул на Ганелона.

Неожиданный переход беседы смутил Ганелона, и это смущение, которое «друг детства» не смог скрыть, сказало Карлу гораздо больше, чем все слова оправданий и заверений в своей преданности и верности.

– Разве, посылая тебя к моему разлюбезному братцу, я приказывал тебе улаживать мои дела таким образом? Да, Карломан вел против меня вероломную политику, но…

– О чем ты говоришь, Карл, о чем думаешь? – перебил своего государя Ганелон. – Неужели ты считаешь, что я приложил руку к случившемуся?

Карл отвел взгляд.

– Я ничего не считаю. Я спросил твое мнение о смерти моего брата.

– Я не лекарь, Карл, и не могу судить о болезнях тела человеческого. Кроме того, все мы смертны.

– И я не Бог и не могу судить о болезнях душ. Но сдается мне, что кое у кого душа больна. И не просто больна, а прогнила до черноты.

Ганелон вздрогнул, и снова это не укрылось от глаз Карла, но он промолчал и повернулся к старому аббату:

– Мой старый добрый Фулрод, надеюсь, ты поедешь со мной?

– Да, Карл, даже если мои старые кости придется потом собрать в мешок и так и похоронить. Распрю и разлад, растаскивание государства нужно прекратить немедля. И только у тебя, мой самый неученый ученик, хватит на это сил.

– Что ж, отлично. Собираемся в дорогу. Харольд, поднимай левдов[37]: мы выступаем.

– Куда?

– Куда-куда! Если бы я знал. Но, думаю, по дороге Ганелон нам скажет куда! А если и не скажет, то мы сами узнаем.

3

Очень скоро выяснив, что сейм соберется в Корбени, Карл не мешкая развернул отряд и помчался туда.

Не предупредив о своем прибытии, Карл сразу же проскакал к зданию, где собралась знать королевства. Снаружи дом окружили меченосцы.

Ошарашенные бароны не верили своим глазам, но это был Карл Арнульфинг собственной персоной, да еще сопровождаемый таким известным и уважаемым человеком, как аббат Фулрод.

После необходимых приветствий Карл повернулся к собранию лицом, и многие бароны опустили глаза, хотя у каждого из них хватило бы сил сразиться не только с Карлом, но и с самим чертом. Среди присутствующих Карл неожиданно заметил Тассилона Баварского и подивился, сколько же лошадей должен был загнать герцог, чтобы успеть из своей столицы на Дунае за трое суток прискакать в Корбени.

«Или он все знал заранее», – мелькнула у него мысль, но Карл отбросил ее. Сейчас не время для выяснения отношений с баварцами: с герцогом он разберется позднее. Сейчас самые опасные противники Ашер и Герберга со своими отпрысками, готовые разорвать страну на кусочки, а самый лакомый достанется, конечно, проклятому Дезидерию.

Какое-то время Карл молчал, обводя зал и собравшихся тяжелым яростным взглядом, от которого многим становилось не по себе. Наконец он произнес:

– Наш отец Пипин завещал королевство двум своим сыновьям. Карломан оставил нас, и, значит, править буду я один.

Присутствующие, ошарашенные подобным заявлением, недоуменно молчали. Все ожидали каких-то дебатов, споров. Но услышать такое?!

Карл заметил, как стоящий за спиной баронов Тассилон что-то нашептывает некоторым. И сразу же зал взорвался гулом возмущенных голосов. Некоторые кричали, что у Карломана осталось двое сыновей и что владения отца должны перейти к ним. И они, бароны, будут охранять право детей на престол, пока те не подрастут. Другие говорили, что они присягали Карломану, а не Карлу.

– От кого я слышу подобные слова? – вдруг крикнул Карл. – Разве я не Арнульфинг, и к тому же старший в роду? Я догадываюсь, с чьих подач звучат подобные речи. Не ты ли, герцог Тассилон, когда-то клялся моему отцу, а потом и мне следовать вместе с моими войсками? Ответь же? Ответь, глядя в глаза собравшимся знатнейшим баронам франков!

Тассилон смутился и, покраснев, сумел, однако, выдавить из себя:

– Я готов сдержать слово. Я не отступлюсь от клятвы и готов в меру своих сил поддержать тебя, Карл.

Ашер, у которого были земли во владениях Карломана, напомнил:

– У детей Карломана есть мать, повенчанная по закону и из хорошей семьи. Пусть она будет регентом королевства, пока сыновья не подрастут.

Возможно, он хотел таким образом напомнить присутствующим, как Карл обошелся с дочерью Дезидерия.

– И сколько же лет ждать? – насмешливо спросил Карл. – Нет, бароны, этот вопрос надо решать сейчас. Или франки будут едины и сильны, или мы будем побеждены, раздавлены нашими врагами.

Над собранием нависла угроза раздора. Недавние добрые соседи поглядывали друг на друга с плохо скрываемой угрозой. В душном зале багровели лица.

Карл молча и напряженно стоял среди нараставшего шума и глядел в огонь жаровни, пылавшей посредине комнаты, на поднимающийся от нее кверху дым. Потом присутствующим показалось, что он расслабился и облегченно вздохнул.

Подойдя к молчавшему до сих пор Фулроду, он взял аббата за руку и тихо произнес:

– Ты всегда был верным другом сыну Пипина. Я хочу, чтобы ты разрешил спор о судьбе королевства Арнульфинга и его наследников… Я ухожу, бароны, – громко сказал Карл. – Пусть судьбу королевства решит аббат Фулрод, к мнению которого прислушивался сам Пипин, мой отец.

Присутствующие застыли от удивления, пораженные подобными словами Карла. Доверить решение Фулроду, который после смерти Пипина Короткого уехал к Карломану! Сторонникам Карла показалось, что он сошел с ума.

Карл вышел во двор. Он заметил всеобщее удивление. Собравшиеся явно ожидали от него более суровых мер. Все понимали, что Карл приехал не один и что за дверями стоят меченосцы.

В зале наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают отдельные лучинки, пылая в огне жаровни.

Фулрод медленно вышел на середину комнаты.

– Франки никогда не были рабами, – тихо заговорил он, но каждое слово долетало во все концы огромного помещения. – В такое смутное время в королевстве должен быть один правитель, и это несомненно Карл. Только он может сделать франков еще сильнее. Я все сказал.

4

Воля собрания франков возвела Карла на престол. Слова Фулрода оказались столь весомы, что даже аквитанцы, еще недавно воевавшие с Карлом Арнульфингом, присоединились к этому решению.

Узнав об этом, Карл рассмеялся. Кто-то должен ведь взять на себя полную ответственность, и провидением Господним выбран он. Теперь королевство полностью перешло в его руки, и остальное для него не имело значения.

После оглашения решения сейма вдова Карломана с двумя детьми и граф Ашер, никогда не испытывавший к Карлу расположения, бежали в Павию.

Карл поступил в высшей степени глупо, отпустив их. Но ведь и до этого он совершал ошибку за ошибкой. Без видимых причин он расстался с двумя женами, а отослав Дезидерату, посеял семена раздора, смертельной вражды и ненависти между франками и заносчивыми ломбардцами. Он посягнул на наследство брата и его детей. Своими действиями он восстановил против себя кузена Тассилона, который был женат на сестре Дезидераты. Более того, Лиутберга оказывала сильное влияние на слабохарактерного герцога Баварского.

Да, его дядька Бернард сказал ему чистую правду, его поступки – развод с Дезидератой, а до этого принесение присяги королеве – выставили франков на посмешище.

Хроники правления Карла впоследствии будут искать причину его столь грубого и непонятного поведения. В них Химильтруду назовут любовницей Карла, а развод с Дезидератой объяснят слабостью и болезненностью королевы и тем, что она была бесплодна, что не соответствует истине, потому что Дезидерата умерла в родах, вскоре после возвращения в отчий дом.

Но, рассуждая здраво, Карл мог прийти к другому осмыслению проблемы. Его гнев можно объяснить тем, что он понял, что ошибся, следуя советам матери. Младший брат, Карломан, оказался более смекалист. Самые мудрые советники были на его стороне. И все же Карл, несмотря на ошибки, взял верх в Корбени. Своим внезапным появлением он расстроил планы заговорщиков.

Удивительно было и то, что он доверил Фулроду решать собственную судьбу. Многие члены собрания говорили после, что Карл буквально очаровал их этим поступком.

Да, у него был дар завоевывать друзей. А его прирожденное упрямство постепенно переросло в несгибаемую волю. Вскоре он вновь заставит присягать на верность собственный народ. Только теперь и люди Карломана – все мужчины старше двенадцати – будут давать клятву верности.

Это было что-то неслыханное – ни до него, ни на много веков вперед. Конечно, юноши и девушки в двенадцать лет считались достаточно зрелыми, чтобы работать, воевать, иметь детей, и, по правде говоря, уже прожили половину отпущенной им жизни. Но до Карла только высшие сословия приносили клятву верности королю. Носатый Арнульфинг призвал всех становиться верноподданными ему одному. Если кто-либо отказывался давать клятву, последствия не заставляли себя долго ждать.

Но все это еще будет. Все это еще впереди. А пока франки стояли на пороге большой войны и кричали:

– Да здравствует король! Да здравствует Карл!

Сегень А. Ю. Абуль-Аббас – любимый слон Карла Великого

Карл Великий

Карл Великий

Глава первая На берегах Иравади

Карл Великий

Как больно, как страшно и необъяснимо! Он мучительно не мог понять, почему произошла в ней такая перемена, почему она гонит его, да злобно, с глухим и низким горловым звуком. Ни за что ни про что! Стоит ему сунуться к ней между передних ног, туда, где всегда были полные молока сосцы, она отпихивает его хоботом, а то и пинками гонит прочь.

И это его мамочка, которая так гордилась им, его стройной статью и необычным светлым окрасом, его силой и резвостью. И это ее ласковый хобот ведет себя отныне столь недружелюбно.

А как им с нею нравилось без устали забавляться игрою, когда сын набрасывался, пытаясь ударить в бок или в бедро своим крепким лбом, а мать отбивалась хоботом, весело забрасывая малыша в заросли или в реку. Выкарабкавшись, он встряхивался и вновь нападал, издавая своим хоботком воинственные, как ему казалось, трубные звуки, скорее похожие на свист.

Почему же теперь мамин хобот из предмета игры сделался предметом обиды? Неужто не суждено больше отведать сладкого и горячего молока? Быть может, она обиделась, что он все больше стал увлекаться сочными плодами, листьями и травой? Но ведь все кругом лакомятся этими яствами, а хочется поскорее стать похожим на всех, большим и сильным, он уже давно и хоботишко свой перестал сосать, как остальная малышня, и многое понимает, что дозволено, а что запрещено. Однажды стадо долго бродило по безводной местности, а когда пришло к воде, там, в озере, забравшись по горло, уже утоляло жажду другое стадо. Светлому слоненку, любимцу и баловню всей своей родни, показалось странным, что нельзя присоединиться к чужому стаду, а следует терпеливо ждать, покуда оно напьется, и он смело направился к воде, растолкал чужих слонят, принялся пить и барахтаться в воде, поднимая со дна муть. Тут на него как набросились да как стали лупить хоботами – еле живой выскочил, еле успел спрятаться к маме под брюхо. И никто за него не заступился. И тогда он понял, что не все дозволено и следует соблюдать правила.

В другой раз стадо вышло сквозь заросли к могучему и стремительному потоку, выстроилось вдоль берега и стало пить по речным правилам – сначала те, кто стоит ниже по течению, потом следующие, по очереди. Слоненок уже знал об этом распорядке и не лез не в свой черед, но, когда подошел к реке ближе, случилось непредвиденное – он вдруг поскользнулся и упал в воду.

Течение быстро понесло его, в испуге он жалобно завопил, крутясь в потоке и отчаянно брыкаясь.

И тут он почувствовал материнский хобот, который обхватил его и стал выталкивать к берегу – мать не бросила его в беде, ринулась в воду, чтобы спасти. Некоторое время они вместе боролись со стремниной. Наконец матери удалось вытолкнуть слоненка на берег. Когда она вылезла тоже, ее шатало от усталости.

И вот эта же самая любящая до самопожертвования мать отныне стала относиться к нему как к чужому ребенку. Он страдал, пытался заигрывать с матерью, но ее пинки и отпихивания уже ничего общего не имели с игрой. Она отреклась от него.

Он впервые за всю свою короткую жизнь чувствовал себя одиноким, и, хотя из стада его никто не гнал, ему казалось, что жизнь кончилась и не имеет дальнейшего смысла. Со временем и вкус молока забылся, но обида не покидала его сердце, в котором стало созревать решение при первом же удобном случае покинуть родню. И в один прекрасный миг оно неожиданно осуществилось.

Они шли по горной долине, лакомясь сочными травами, как вдруг увидели другое стадо, двигающееся по подножию горы в противоположном направлении. Слоненка поразило то, что в этом стаде не было слонят, а все слоны отличались почти одинаковым ростом и были выше его матери и других матерей, а главное – у них были бивни, прямо как у него, но только длинные и красивые. И странная мысль посетила его голову – он подумал, что всех их некогда отпихнула от себя мать и, горестные, они объединились, чтобы вместе влачить дальнейшее существование. И он решил уйти к ним и жить с ними. Улучив момент, он повернулся и зашагал в сторону чужаков. У него еще теплилась надежда, что мать спохватится, наконец-то вспомнит о своем любимом сыне и бросится за ним в погоню, чтобы взволнованными ударами хобота возвратить в родимое стадо. Но она не спохватилась и не бросилась к нему, он достиг чужаков и вежливо пристроился в хвост к тому из них, который шел самым последним.

С новыми спутниками он возвратился в дивный бамбуковый лес, в котором еще совсем недавно отдыхал вместе с родственниками. Поначалу ему казалось, что его никто и не заметил, но вот один из слонов приблизился к нему вплотную, внимательно осмотрел и дотронулся хоботом до его лба, словно приветствуя и принимая. После этого он отошел, и вновь никто не обращал внимания на новичка.

Так началась его жизнь в новом стаде. Слон, который отметил и принял его, оказался вожаком – именно он определял, в каком направлении двигаться, где останавливаться на привал, где основательно кормиться, где совершать омовения. Очень скоро новичок почувствовал особое отношение к себе со стороны вожака и, как следствие, всех остальных. Поначалу-то он ведь старался скромно пристраиваться в конец вереницы, но его уважительно подталкивали к тому, чтобы он шел в середине, поближе к вожаку.

Текло время, новичок рос и постепенно сравнялся с остальными, а некоторые уже оказались и ниже его по росту. Да он теперь и не был новичком – иные новички пополнили собою стадо, смешные, застенчивые, с короткими, едва прорезавшимися бивеньками. У него-то бивни отлично вымахали, красивые, длинные, изящно изогнутые. Так приятно было чесать и точить их о стволы пальм. Ни у кого в стаде не было таких лихих бивней, даже у вожака.

Размеренная и правильная жизнь временами нарушалась какими-нибудь событиями. Вдруг какой-нибудь из слонов становился сам не свой – беспокоился, хрипел и рокотал горлом, мешал остальным, будто ему делалось тесно и душно жить на этом свете. И тогда все тоже возбуждались, пробовали успокоить бунтаря, но тщетно – он словно нарочно раздражал всех, добиваясь, чтобы его изгнали. И его в конце концов изгоняли. Обычно это оканчивалось благополучно – получив изрядное количество общественных пинков и оплеух, в меру поартачившись, буян с оскорбленным видом уходил прочь.

Но однажды очередная такая вспышка обернулась бедой. Темнокожий и волосатый слон, известнейший силач и задира, впал в невиданное бешенство. Он грозно мотал головой, задирал хобот и неистово трубил им, топал ногами и рычал, грубо пихая других слонов. А когда сам вожак пытался угомонить его, злодей дерзко набросился на уважаемого старца и пропорол ему бивнем бедро. Терпеть такое? Ну уж нет! Да все бы навсегда покрыли себя позором, коли б стерпели!

Разом несколько слонов набросились на обидчика, избивая его хоботами и нанося предупредительные, но болезненные удары бивнями. Но бешенство затмило разум бунтаря, и вместо того, чтобы бежать прочь, он с громким ревом стал отбиваться. Окровавленный и страшный, он вертелся, окруженный со всех сторон, сам наносил удары, но больше получал, и все могло кончиться весьма плачевно для него, если бы не вмешался светлый слон. Растолкав остальных, он встал лоб в лоб с безумцем и мощно посмотрел ему глаза в глаза. И чудо свершилось. Волосатый слон вдруг замер, медленно опустил к земле хобот, потупился и стал пятиться, шумно вздыхая полной грудью. Затем он резко развернулся и, издавая короткие пронзительные звуки, зашагал быстро прочь. Не успели все осознать, что произошло, как его темная масса исчезла, растворилась в шелестящих зарослях. Лишь следы крови, оставшиеся от него на траве, свидетельствовали о том, что все случившееся не приснилось в дурном сне.

С этого времени светлый слон стал ходить в непосредственной близости от вожака, ближе его были только трое старейшин. Так совпало, что именно о сю пору с ним случился конфуз, который, как выяснилось, впрочем, и не был никаким конфузом. У светлого слона стали выпадать зубы. Но как он испугался! Как он стыдливо прятался от глаз остальных, чувствуя себя виноватым в каком-то проступке, свершившемся без какого-либо его на то хотения. Еще страшнее было то, что он отныне останется без зубов, ему нечем будет жевать пищу, и он сдохнет от голода.

Несколько дней продолжался этот кошмар, покуда не обнаружилось, что на месте выпавших прорезаются новые зубы. Жевать ими поначалу было неприятно и даже больно, но спустя какое-то время все четыре достаточно подросли и окрепли, так что еще немного погодя слон и забыл о своей непрошеной беде.

Тем более что другое событие, ужасное и непостижимое, случившееся через пару лет после смены зубов, полностью вытеснило из памяти сей, в сущности, пустяк.

С вожаком стада происходило что-то тревожное. Он стал слабым, подолгу заставлял всех простаивать на одном месте, где самое вкусное уже было съедено и приходилось довольствоваться тем, на что обычно и внимания не обращаешь; иногда его шатало или начинало как-то подозрительно трясти. В стаде уже ощущалось недовольство стариком. И тогда вожак повел всех необычной дорогой. Долго они шли, а широкая река, к которой так или иначе время от времени стадо выходило, теперь не появлялась, и приходилось довольствоваться жалкими купаниями в мелких и мутных речушках. Но никто не роптал. Все покорно двигались за вожаком к известной ему одному цели. В этом шествии было что-то чинное и торжественное, и светлый слон, как и все остальные, чувствовал это в своем сердце, понимал и уважал.

Пройдя порядочное расстояние, стадо поднялось в горы, затем спустилось с них и шло дальше, столько же, как от великой реки до гор. Вожак вел свое стадо, и те, что шли рядом, почтительно взирали на заметный рубец, оставшийся после битвы с волосатым и темнокожим слоном. Почва под ногами менялась, она стала вязкой и влажной, все больше хлюпала и чавкала.

И трава здесь была совсем не такая вкусная, как там, далеко за горами, на берегах великой реки.

Но никто не роптал, потому что все догадывались, что конечная цель путешествия близка и скоро можно будет поворачивать назад, в родные края.

Наконец пред ними открылось огромное пространство, на котором лишь то тут, то там росли корявые и некрасивые деревья. Здесь вожак остановился, повернулся хоботом к своим подданным и встал как вкопанный. И он долго стоял так, молчаливо прощаясь со своим народом, и никто не шевелился, взирая на вождя. В небе проносились птицы, они плюхались в многочисленные лужи, сверкающие под солнцем на этой долине смерти, и сама эта влажная и вонючая долина то и дело исторгала из себя утробные звуки, как огромный слон, сладострастно переваривающий только что поглощенную, обильную и вкусную еду.

Простившись, вожак вновь развернулся и направился прямо туда, в эту распахнувшуюся влажную утробу, и никто не последовал за ним, почему-то зная, что отныне не нужно следовать, а нужно стоять и смотреть.

Он прошел порядочное расстояние, прежде чем его вдруг накренило на бок. Тут он остановился, поднял хобот и стал медленно проваливаться. Вот исчезли ноги, брюхо погрузилось в трясину, и все, кто это видел, стали шумно вздыхать от волнения. Вот уж только хребет и голова остались над поверхностью. Прощальный возглас исторгся из хобота, задранного высоко вверх, а трясина невозмутимо продолжала свое похоронное действо, заглатывая почтенного старца в свое чрево. Исчезла спина, затылок, уши, и вот только хобот остался торчать из болота, укорачиваясь и укорачиваясь, покуда мертвая зыбь не сомкнулась над ним. Так не стало вожака. Тогда один из старейшин первым повернулся и зашагал прочь от этого гиблого места, а все остальные покорно последовали за ним, тем самым признавая в нем нового вождя.

В тот год, когда светлый слон впервые узнал, что такое смерть, на другом конце земли, на берегу реки Сены, в городе Сен-Дени скончался король франков Пипин III по прозвищу Короткий.

Осиротевший народ провозгласил королями сразу обоих его сыновей – Карла и Карломана.

Карлу тогда было двадцать шесть лет, он имел жену Химильтруду и горбатого сына по имени Пипин.

Глава вторая Смута

Запах.

Он появился внезапно и сразу занял свое место в душе, оттеснив многое. В жизни светлого слона еще никогда не было такого запаха – столь дерзкого и волнующего, что уже ни о чем ином нельзя было думать, как об этом лезущем в ноздри нахале. Никакой иной аромат не шел с ним в сравнение, никакая пища не пахла так чарующе. А главное – не ясно, откуда сей запах исходит.

То ветер принесет его в своих теплых струях, то под травинкой обнаружится, то соскочит с ветки.

Немало времени прошло с тех пор, как стадо вернулось из далеких болотных кладбищ к берегам родимой реки, ведомое новым вожаком. Не один слон за это время оказался изгнан, испытав странное бешенство, коему покуда не находилось никакого объяснения. Покуда… Теперь, принюхиваясь к таинственному и манящему запаху, светлый слон смутно осознавал, что, возможно, приближается к пониманию. Едва только ноздри ощущали щекочущее дыхание этого запаха, в животе и груди слона рождалось томление. Оно вскипало и, клокоча, поднималось вверх, ударяло в голову, и тогда в глазах все начинало плыть и мутиться, как вода реки, взбаламученная неосторожными ногами. Если вскоре после этого запах не повторялся, рассудок медленно успокаивался и река сознания вновь струилась чистыми, холодными водами. Но если в другой раз запах проявлял себя дважды или, еще хуже, трижды подряд, тут уж недалеко становилось до беды – мозг воспламенялся, и приходилось изо всех сил напрягаться, чтобы не взвиться, не зареветь, не затрубить, не броситься на других слонов, как делали те, взбесившиеся.

И главное, он не исчезал. Как было бы хорошо, если б он сгинул, пропал, растворился навсегда, забылся, стерся в памяти, сей дух смуты, толкающий к погибели. Хорошо-то хорошо, но в то же время и не хотелось навеки прощаться с ним, ибо было в нем и нечто необъяснимо чудесное, сладостное, волшебное.

И день настал, когда иссякли силы удерживания, границы рухнули и мир лопнул. В тот день пленительный запах появился и не исчезал, бросаясь в ноздри светлому слону отовсюду: с земли и неба, с деревьев и трав, – и не было от него никакого спасения. И слон взбесился. Страдая и ликуя одновременно, он затрубил хоботом воинственную песнь, заревел, роя землю передними ногами, замотал головой во все стороны и принялся пихать других слонов стада. И им мгновенно все стало ясно, они окружили его и начали бить хоботами, цеплять бивнями, стукать бедрами по бокам, выталкивая смутьяна, изгоняя его из своего содружества. Как же хотелось ему всерьез подраться с кем-нибудь из них, боднуть не на шутку бивнями, сшибить с ног, повалить, топтать!

Но нет, разум и благородство взяли все же верх над яростью и безумием. Он сошел с тропы стада и зашагал быстро прочь, чувствуя себя одиноким, как когда покидал материнское племя, но не несчастным, а свободным, сильным, веселым. Он шел туда, куда манил его чудесный запах. Шел, не ведая, что ждет его впереди. Он шагал и время от времени торжественно трубил хоботом, знаменуя тем самым небывалое событие своей жизни – бунт.

О, как сладостно было сие безумство! Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как расстался со стадом. День? Два? Три? Все в нем ликовало и пело. Он не замечал, как походя рвет листву, забрасывает ее в пасть и ест. Вкус пищи не занимал его. Влекущий запах царствовал во всем его существе, и источник этого запаха все приближался и приближался, и когда наконец, выйдя на широкую поляну, светлый слон увидел его, дикий восторг охватил душу. Субстанция, источающая заветный запах, была несравненно прекрасна. Внешне она была похожа на обычную слониху – то же отсутствие бивней, те же четыре ноги, два уха, хобот, глаза, которые у слоних светятся каким-то особым светом, не таким, как у слонов. Но это лишь внешне. На самом деле это, разумеется, было божество, принявшее оболочку слонихи, чтобы светлый слон, увидев истинное обличив источника запаха, не свихнулся окончательно.

Издавая медовое утробное урчание, он стал медленно приближаться к божеству. Увидев его, оно поначалу приняло обороняющуюся позу, но быстро смекнуло, что намерения светлого слона не агрессивны, а благоговейны, кокетливо взмахнуло хоботом – светлый слон понравился божеству.

Конечно, это было не земное созданье, не слониха. Разве могли быть у простой слонихи такие дивные очертания, такие нежные уши, такие небесные колени и ягодицы? О нет! И лишь светлому слону дано было распознать в этом существе не животное, но диво.

И оно паслось здесь одно, словно поджидая, когда же он явится, дабы узреть и восхититься.

Довольное его приходом, божество зашагало величественной и изящной походкой, всем видом приглашая светлого слона в свое общество. Он трепетно последовал за своим чудом, и отныне они стали пастись вместе. Голова слона кружилась от пленительного запаха, источник которого находился отныне в непосредственной близости. Дабы соблюдать приличия, божество продолжало вести себя как подобает слонихе, и он принял условия этой игры, бережно ухаживал за подругой, срывая для нее лучшие плоды и ветки и всем сердцем радуясь, когда божество с благодарностью его дары принимало. Так прошло несколько дней, прежде чем случилось нечто и вовсе головокружительно неожиданное и необычайное. Божество подарило слону свою любовь!

Все произошло на берегу реки. Сначала оно дотронулось до слона своим хоботом, потом их хоботы переплелись и стали ласкать друг друга, и от этих ласк слон потерял рассудок. Во вспышках сознания он видел себя трущимся бивнями о хребет слонихи, в то время как с остальной частью его тела творилось нечто и вовсе не поддающееся пониманию, и творилось долго, мучительно-сладостно, покуда слон наконец не увидел, что уже стоит один на берегу, а его божество в облике слонихи купается в водах реки.

Он стоял и смотрел, как оно купается. Стоял и смотрел. Потом и сам медленно стал входить в реку. Ему было хорошо.

Дни любви… Их было много и мало, они летели, как по небу облака – стремительно и медлительно, распушаясь и тая, вспучиваясь и исчезая, то белоснежные, то оранжевые, то розовые. Слон был счастлив так, как может быть счастливо земное существо лишь во сне. Но с каждым днем и с каждым повторением таинства соединения он все больше чувствовал, как божественное наполнение иссякает в слонихе, да и само несравненное таинство начинало обретать черты привычки. А главное – запах. Он тоже стал исчезать. День ото дня слониха теряла его, и обыкновенный запах слонихи уже довлел над запахом божества, который некогда заставил светлого слона покинуть стадо, чтобы идти на поиски счастья.

Дни любви заканчивались. Уже и слониха тяготилась временным супругом, чувствуя в утробе начало новой жизни. Былая нежность оставила ее. Должно быть, тогда же, когда из нее улетучились последние остатки божества. Они еще были вместе, но взаимное разочарование и равнодушие друг к другу все больше овладевали ими. Наконец светлый слон вовсе перестал чувствовать тот самый запах, и однажды утром пути его и слонихи разошлись. Она пошла берегом реки, а он – в сторону, на поиски своего или какого-нибудь другого стада.

Он долгое время оставался один. Бродил по джунглям, тоскуя по утраченной смуте, которая казалась ему отныне потерянной навсегда. Несколько раз он видел в отдалении проходящие стада слонов, но всякий раз отказывал себе в возможности присоединиться к ним. К тому же он не знал, как примут его, если это окажется то самое стадо, которое он покинул. Он чувствовал на себе печать изгнания.

Но время шло, и постепенно воспоминания о божестве, источнике дивного запаха, истерлись в его памяти, перестали волновать, как некогда перестала жечь обида на мать. И однажды, увидев довольно многочисленное стадо, светлый слон в последний раз поколебался и пристроился к нему.

В первое время он плелся в хвосте, но постепенно его выделили, и он переместился в середину.

Здесь ему встретился старый знакомый – темнокожий и волосатый слон, в изгнании которого он когда-то принял столь решающее участие. Узнав светлого слона, темнокожий волосач не проявил никакой враждебности. Напротив того, казалось, он даже рад встретить знакомца. Еще бы – теперь их связывало нечто общее. Нетрудно было предположить, что темный слон испытал в жизни историю, подобную той, которую пережил светлый. И они, некогда ставшие врагами, теперь подружились, стараясь держаться рядом друг с другом, понимая друг друга с полувзгляда.

Так, испытав первые радости и разочарования, светлый слон обрел свое третье по счету стадо, коему суждено было стать его последней вольной слоновьей семьей, ибо в один прекрасный день произошли события, полностью изменившие его жизнь.

Все началось с того, что странные, тревожные звуки, доносящиеся издалека в джунглях, стали беспокоить стадо…

В тот самый день, когда эти звуки появились, далеко от бирманских джунглей, в городе Багдаде, любимый визирь халифа Яхья ибн-Хамид Бармакид сообщил знатному купцу Бенони бен-Гааду о великой мечте великого государя – иметь у себя белого слона, которые, говорят, водятся в далекой Бенгалии и Аракане. За такого слона он готов отдать целое состояние и даже более того – человека, доставившего ему белого слона, халиф Аль-Мансур женит на одной из своих племянниц. Выслушав мудрого визиря, купец Бенони бен-Гаад приложил руку к груди и сказал, что он немедленно начинает собираться в путь к берегам Ганга, а если потребуется, и дальше.

– Я буду не я, – добавил он, – если не приведу в Багдад желанное животное.

В ту самую минуту, когда Бенони произносил эту фразу, далеко-далеко от Багдада, сидя в своем арденнском пфальце Аттиниаке, король франков Карл спросил у своей жены:

– Дезидерата, голубка, скажи-ка, ты очень сильно любишь меня или не очень?

– Странный вопрос, государь мой, – пожала голым плечиком королева и легонько отодвинулась от мужа, натягивая на грудь одеяло, – Разве ласки, которые я только что источала вам, не подтверждают мою любовь?

– Представь себе, не подтверждают, – неприятным тоном сказал Карл, поднимаясь с ложа.

– Вот как? – пробормотала Дезидерата, и ей захотелось заплакать. Но беда в том, что плакать она не умела. – Отчего же?

– Оттого, что ты не умеешь любить, – ответил Карл, натягивая на себя сорочку, – И я не люблю тебя. Пожалуй, я отправлю тебя обратно к твоему папаше. Он не оправдал моих ожиданий.

Ты ведь отлично понимаешь, что я бросил Химильтруду и женился на тебе с единственной целью – наладить союз с лангобардами. Однако твой отец глуп и неуемен. Он не понимает, с кем имеет дело. Я – не Карломан, которого можно безнаказанно водить за нос. Так что собирайся, Дезидерата, через три дня мы расстанемся.

– Но ведь и года не прошло со дня нашей свадьбы, – заморгала Дезидерата, стараясь все же выдавить из глаз слезы, – Государь, мы обручились в такой великий день, когда… когда «воссия мирови Свет Разума»… Что вы скажете Иисусу на Страшном суде?

– Скажу, что ты была глупа и бесчувственна, как твой отец. Господь поймет меня.

Королева вскочила, глаза ее пылали гневом.

– Должно быть, эта швабская шлюха, искушенная во всяких штучках, дает вам наслаждение! – с ненавистью воскликнула она.

– О да, – усмехнулся король. – Хильдегарда на редкость хороша в постели. Она даже лучше, чем Химильтруда в первый год нашей жизни. И она вовсе не шлюха. Я был у нее первым мужчиной.

– Должно быть, ротвейлерские колдуньи восстановили ее девственность, – процедила сквозь зубы Дезидерата.

– Не думаю, – рассмеялся Карл.

– Ну так и женитесь на ней!

– Пожалуй.

– Ах вот как? А я?

– Твоя судьба решена. Я не шучу. Через три дня ты отправишься к отцу в Италию.

– Ты с ума сошел, Карл! Отец пойдет на тебя войной. Тебя проклянет Папа Стефан. Ты хоть это понимаешь, выскочка несчастный?

– Стефан при смерти, а твой отец… Впрочем, я не хочу больше с тобой разговаривать.

Считай, что с этой минуты ты мне больше не жена.

Глава третья Двуногие

В джунглях происходило неладное. Вдалеке слышались необычные стуки, треск, скрежет, будто там ходило и неведомо чем занималось стадо каких-то невиданных животных. Слоны беспокоились, в страхе гадая, что бы это могло быть такое. Старожилы предчувствовали конец света, о котором с возрастом начинает думать каждый уважающий себя слон; молодежь просто недоумевала, вопросительно поглядывая на стариков, признанных мудрейшими из мудрейших.

На третий день этих беспокойств и страхов стадо, двигаясь к реке, вдруг наткнулось на плотную стену бамбука, стволы которого зачем-то сомкнулись друг с другом, образуя забор.

Знали бы слоны, что забор этот ничего не стоит разрушить, и вскоре бы уж вовсю плескались в реке. Но они опешили, уставившись в плотную бамбуковую стену, и тупо стояли, не зная, как поступить дальше. Наконец вожак повернулся в ту сторону, откуда дул ветер, и зашагал вдоль забора, старательно принюхиваясь к странным запахам. Подданные последовали за ним. Забор все не кончался и не кончался; они шли целых полдня, а слева по-прежнему вырастала стена из бамбука. Наконец вожак остановился и начал растерянно принюхиваться. Ему показалось, что они вернулись к тому самому месту, где впервые наткнулись на ограду. Сгрудившись вокруг вождя, слоны принялись раздраженно покачивать хоботами, постукивать ими оземь, недовольные вожаком – с какой стати он не может вывести их из этого заколдованного круга! Видя их недовольство, вожак уныло побрел дальше, выводя стадо на второй круг, и если бы он мог взмыть в небо и глянуть вниз с высоты, то увидел бы, что бамбуковая ограда образует загон без выхода, а единственным спасением было бы просто легонько навалиться на стену, проломить ее – и путь открыт! И такие мысли посещали вожака, но помимо всего прочего, оттуда, из-за стены, доносились противные звуки и запахи, и он решил лучше еще раз попытать счастья и найти мирный выход из ловушки.

Вдруг навстречу вышло нечто непонятное – вроде бы и слон, такой же, как они все, но на спине у него росла еще одна голова… Или не голова… Короче, нечто чудовищно безобразное. К тому же вся спина слона была увешана разными лакомствами – сахарным тростником, бананами, душистым сеном. И все это посыпалось на землю. Когда слон со странным живым наростом на спине отступил, некоторое время стадо недоуменно смотрело на него и груду сброшенных им яств. Затем вожак решил, что придется ему первым отведать угощенье. Видя, как он забрасывает себе хоботом в пасть сладкие бананы и тростник, остальные присоединились к нему и быстро уничтожили вкуснятину. Тем временем таинственный чужак удалился.

Дособирав последние крошки пиршества, слоны снова двинулись следом за вожаком вдоль забора, покуда вновь перед ними не вырос незнакомец с наростом и новой порцией яств. И так повторялось несколько раз, покуда не стемнело и не наступило время устраиваться на ночлег.

Отступив на некоторое расстояние от отвратительного забора, вождь стал укладываться, обозначая место привала. Однако ночь выдалась не менее беспокойная, нежели день. Там, за бамбуковой оградой, не утихало, а наоборот – все громче становилось нечто странное, пугающее: стуки, визги, обезьяньи крики, треск и скрежет. Мало того, время от времени над стеной взлетали крутящиеся языки пламени, кружились в воздухе и падали опять за стену. Это было невыносимо, и вожак то и дело намеревался встать и вести стадо прочь. Но ему было страшно – что, если будет еще хуже? Так все и промучались до самого утра.

Утром, не успели слоны подняться, как вновь появился вчерашний искуситель с живым наростом и лакомствами на спине. И снова, сбросив яства, он зашагал прочь, а когда все стали лакомиться, светлый слон долго смотрел чужаку вслед, пытаясь понять, какой смысл в его появлениях и дарах.

Позавтракав, стадо в беспокойстве двинулось в путь. Всем хотелось пить. Но, как и вчера, они уперлись в бамбуковую стену и уныло поплелись вдоль нее в жалкой надежде отыскать выход. И на сей раз, к радости и удивлению, вскоре увидели в заборе пролом, достаточный для того, чтобы протиснуться одному слону. Весело похрюкивая, вождь устремился к пролому, но, подойдя к нему, резко остановился, так что следующий прямо за ним слон невольно стукнулся ему лбом в зад. Там, сразу за проломом, стояло целое стадо живых наростов, подобных тому, что был на спине у таинственного искусителя. И все они при виде слонов закричали, заулюлюкали, застучали колотушками по барабанам. У некоторых в руках были горящие факелы. И мерзкий запах шел от этого стада отвратительных существ-наростов.

Вождь попятился и отступил от пролома, сильно вздыхая от страха и пуская газы. Стадо слонов забеспокоилось пуще прежнего, многие от испуга повизгивали. Некоторые решительно подходили к пролому, но дальше смелости у них не хватало, и, подобно вожаку, они отступали.

Смелее других оказался темнокожий волосач. Звонко протрубив хоботом, он ринулся в пролом, глухо рыча. Вид его был страшен, но, когда в лоб ему полетели факелы, взрываясь сотнями огненных брызг, смельчак оторопел, взревел и стал пятиться. Запахло паленой шерстью. Когда он вернулся к стаду, на лбу его еще там и сям тлело. Его захлебнувшаяся атака окончательно лишила других слонов смелости. Стадо, испуганно хрюкая, ретировалось на порядочное расстояние от стены и встало, ожидая, что будет дальше, какую еще беду уготовила судьба.

В проломе появился слон-искуситель, вновь навьюченный лакомствами; медленно шагая, он приблизился к стаду, но на сей раз не сбросил с себя угощенье, а, развернувшись, направился обратно к пролому. И первым, кто двинулся за ним следом, был светлый слон, решивший, что настала его пора взять на себя ответственность за все стадо. Не оглядываясь, он почувствовал, что стадо не сразу, но все же последовало за ним и слоном-искусителем, который преспокойно вышел через пролом из ловушки, и никто не встречал его ни улюлюканьем, ни громом, ни огнем. Так вот оно что! Это не просто слон-искуситель, это еще и слон-спаситель! Его боятся мерзостные существа-наросты и, возможно, именно потому, что он и слон, и нарост одновременно.

Выйдя из загона, слоны, оглядываясь по сторонам, нигде не видели ни единого врага. Эти обезьяноподобные существа с барабанами и факелами растворились в джунглях, и лишь откуда-то издалека доносились их гнусные запахи и звуки. Э, да они и впрямь боялись таинственного и бесстрашного слона-одиночку!

Светлый слон ликовал. В спасении стада его роль оказалась немаловажной. И если отныне вождем станет сей слон с обезьяноподобным наростом на спине, то он, светлый, будет вторым в стадной иерархии. Так размышляя и поглядывая на колышущийся хвост нового вождя, он и не заметил, как впереди выросла новая стена, куда страшней и неприступнее прежней – стена из толстых бревен высотою в рост самого высокого слона. Узкие врата распахивались в этой стене, и новый вожак, ни на минуту не замешкавшись, вступил в те врата, а Светлый слон, лишь немного поразмыслив, решительно двинулся следом – что может быть страшно с новым вожаком, да к тому же так хочется пить, а там, за стеной, кажется, есть какой-то водоем, ибо доносится запах влаги.

Но не все стадо покорилось воле нового вожака. Более половины слонов, сохраняя верность старому повелителю, сделали попытку уйти в сторону от новой стены, однако тотчас из джунглей выскочила огромная толпа мерзких двуногих и обезьяноподобных существ с факелами и копьями, швыряя их в непокорных животных, опаляя огнем и больно раня остриями копий. И сколько слоны ни пытались прорваться сквозь толпу двуногих, ничего не получалось – боль и огонь оказались сильнее их решимости, так что пришлось и им пройти через узкие врата в новый загон.

Последним входил, огрызаясь, темнокожий волосач.

Посреди нового загона, куда меньшего по размерам, нежели предыдущий, бамбуковый, стояла небольшая емкость с водой, к которой слоны тотчас и устремились. Воды едва-едва хватило, чтобы немного утолить жажду, а некоторым, пришедшим к емкости позднее других, и вовсе не досталось желанной влаги. Угощенье, находящееся на спине слона-спасителя, рухнуло наземь к стопам слонов и вмиг было растаскано и съедено.

Стоя посреди нового загона, слоны стали оглядываться по сторонам, размышляя о том, что делать дальше. Всюду вокруг виднелась стена, за стеной слышались отвратительные возгласы двуногих, оттуда доносились запахи дыма. Надо было что-то предпринимать. Однако новый вожак, казалось, вполне доволен положением вещей и никуда более не стремится. Это устраивало далеко не всех, даже светлого слона, волею судьбы оказавшегося в новом правительстве. Прежний предводитель, отдохнув и придя в себя после пережитых страшных волнений, решил применить свою прежнюю, пусть и несовершенную, тактику. Он направился к частоколу и, подойдя к нему вплотную, зашагал вдоль мощной стены из бревен, надеясь отыскать выход.

Подавляющее большинство примкнуло к нему, лишь новый вожак, да светлый слон, да еще двое-трое остались в середине загона, с любопытством наблюдая за тем, как их собратья бредут вдоль массивной стены. Но даже и те узкие врата, сквозь которые слоны проникли сюда, были теперь наглухо закрыты бревнами, и до самих сумерек старый предводитель тщетно водил верных ему подданных по замкнутому кругу, теряя и теряя их доверие.

К ночи дым костров, разожженных за стеною двуногими, резко усилился, и с наступлением темноты все стадо сгрудилось в центре загона вокруг нового вожака. Старый предводитель да темнокожий волосач, оставшись вдвоем, еще какое-то время уныло двигались вдоль частокола, но и они в конце концов не вынесли едкого запаха дыма и примкнули к стаду. Ночью мало кто хорошо спал – мучила жажда, беспокоили омерзительные звуки двуногих и дымная вонь, терзало беспокойство: что готовит день завтрашний, какие очередные пакости? Светлый слон, лежа подле нового вожака, видел, как двуногий нарост тихонько сполз с него на землю и улегся в траве. Он вопросительно хрюкнул, и новый предводитель в ответ хрюкнул утвердительно: мол, не волнуйся, так надо.

Рано утром, ни свет, ни заря, старый вождь, темнокожий волосач да еще четверо старейшин вновь направились к бревенчатому частоколу и зашагали вдоль него в поисках выхода. Больше никто на сей раз не последовал за ними, оставаясь на месте ночного привала в ожидании – будь что будет. Их души обволокло первое смирение перед уготованной участью.

Старый вожак и оставшиеся верными ему слоны упорно двигались вдоль неприступной стены. И тут произошло неожиданное для тех, кто с иронией наблюдал за ними из центра загона – когда вожак приблизился к запертым вратам, врата распахнулись и старый предводитель устремился в них, ведя за собою несдавшихся старейшин и темнокожего. И они исчезли один за другим, протиснувшись сквозь узкие врата! Светлый слон вскочил первым и быстро зашагал туда, слыша, как за ним топают десятки других слоновьих копыт. Но не прошли они и трети расстояния от ночного лежбища до спасительной лазейки, как ворота вновь наглухо захлопнулись, навсегда разлучая тех, кто успел сбежать, и тех, кто оказался жертвою собственного смирения. Дошагав до закрытых ворот первым, светлый слон мощно навалился на них лбом, ударил бивнями, принялся ломиться. Он был в отчаянии. Он чувствовал свою вину пред теми, кто остался в загоне, ведь кто, как не он, первым последовал за слоном-обманщиком, слоном-предателем! А значит, и он предатель. В бешенстве он громогласно протрубил хоботом и с удвоенной силой набросился на коварные ворота. Бревна зашатались. Светлый слон почувствовал, что он в состоянии проломить врата, и принялся рьяно их расшатывать. В этот миг несколько двуногих выросли над частоколом и метнули в светлого слона копья и факелы. Боль от ран и ожогов пронзила несчастного. Взвизгнув, он отскочил в сторону, попятился назад, а вместе с ним и остальные слоны. Три копья, пробив кожу, свисали с его боков. Мотнув головой, светлый слон снова вострубил и смело ринулся на врата. Новый шквал горящих факелов и копий обрушился на него.

– Цоронго Дханин! Цоронго Дханин! – услышал он вопли двуногих. Два этих слова, которые потом ему придется слышать постоянно, впились в его сознание вместе с остриями копий и жгучими искрами, вонзившимися болью в его толстую шкуру. Оглушительный гром барабанов ударил ему в уши, и это было последней каплей – светлый слон и иже с ним отступили, а поскольку копья и факелы продолжали лететь им в бока и лбы, они окончательно дрогнули и в страхе возвратились к месту своего ночлега, где ждал их новый и отныне единственный предводитель.

Но то, что произошло дальше, и вовсе никак не укладывалось в сознании. Не успев хоть немного прийти в себя после неудачного штурма, слоны с изумлением увидели, как врата, в которые они только что так безуспешно ломились, распахнулись, и сразу пять слонов, груженных яствами, вошли через них в загон, неся у себя на загривках двуногих водителей. Как ни в чем не бывало они приблизились к стаду, и двуногие принялись сбрасывать лакомства на землю – сочные плоды, сладчайший тростник, душистое сено. Некоторые слоны, из тех, что только что участвовали в атаке на ворота, не пошевелились, угрюмо взирая на приношения, но многие соблазнились и подошли вкусить яств. Освободившись от ноши, слоны, несущие на себе двуногих, повернулись и двинулись назад, к воротам. Светлый слон внимательно наблюдал за ними, и, когда новый вождь стада, тоже держа на спине своего двуногого, пристроился к пятерым чужакам, он решительно зашагал за ним следом, и несколько слонов, пренебрегших угощениями, тоже направились к воротам. Но когда новый вожак покинул загон, внезапно ворота захлопнулись прямо перед носом у светлого слона. Он даже не успел притормозить и стукнулся лбом о бревна.

Вновь поверх частокола возникли фигуры двуногих с копьями и факелами, и вновь светлый слон услышал их возгласы:

– Цоронго Дханин! Цоронго Дханин!

Слова эти мгновенно породили в его сознании ассоциацию с болью. Тотчас же ассоциация подтвердилась – несколько горящих факелов и копий полетели в бока и голову, обжигая и раня.

Ревя и хрюкая, светлый слон устремился прочь от опасного забора, увлекая за собой остальных.

А в тот день, когда бирманские охотники загнали в обширную бревенчатую ловушку довольно многочисленное стадо и страшно радовались тому, что им попался редкостный, считающийся священным, белый слон, в далеком Багдаде купец Бенони бен-Гаад отправлялся в дальнюю дорогу на Восток, дабы исполнить желание великого халифа. Его провожала жена, державшая на руках младшего сына, три дочери и старший сын, одиннадцатилетний Уриэл. Он плакал, умоляя отца взять его с собой, но Бенони и сам бы взял его, да жена никак не хотела отпускать мальчика в столь опасное путешествие.

– Ну, прощай, Ури, – нагибаясь, чтобы поцеловать сына, сказал Бенони. Но тот вдруг увернулся от его поцелуя и с обидой выпалил:

– Я убегу из дома и отправлюсь скитаться с дервишами! Так и знай!

– Ах, вот оно что, – растерянно пробормотал купец, потом почесал бороду и решительно молвил: – Собирайся, Уриэл! Да быстро у меня!

Жена так и обомлела:

– Ты с ума сошел, Бенони! Я не позволю тебе взять с собой мальчика! Я…

– Молчать! – рявкнул купец. – Сын отправится со мною. Я сказал! И не спорь со мной, Ребекка, а лучше подойди и обними.

После довольно бесхитростной бракоразводной церемонии Дезидерата, года не пробыв королевою франков, была отправлена восвояси к своему отцу Дезидерию, королю лангобардов. На прощание Карл только и сказал:

– Ты несколько раз говорила, что тебе не нравятся бритые подбородки. Ну так и отправляйся назад к своим длиннобородым болванам.

Место Дезидераты в королевской спальне уверенно заняла любвеобильная швабка Хильдегарда, златовласая и полногрудая красавица, в которой все было хорошо, кроме одного – в отличие от своего мужа, она любила утром долго поспать и понежиться в постели. Однако ласки, которыми она награждала короля, были столь изобильны, что он прощал ей сей маленький недостаток. Рано утром тихонько вылезал из постели, прочитывал молитву Иисусову и «Отче наш», а иногда, по настроению, и «Кредо», затем плавал в прохладной воде купальни, обсыхал, сидя голый на мраморной скамье, покуда брадобрей брил ему скулы и подбородок, лакомился виноградом и хрустящими яблоками; обсохнув же, одевался в чистые простые одежды – белую сорочку, франкскую тунику с рукавами, штаны, чулки в виде длинных обмоток, повязываемых по самые колени, сандалии или мягкие войлочные туфли. Одевшись, садился завтракать, заодно выслушивая свежие новости и начиная входить в дела государства. И обычно лишь к концу завтрака колокола начинали звонить к началу ранней обедни, на вторую половину которой Карл чаще всего и являлся в храм.

Утром 5 декабря 6279 года от сотворения мира, или, в ином летосчислении, – 771 года от Рождества Христова, король Франконии сидел в обеденном зале своего пфальца в Аттиниаке и завтракал в компании с майордомом Йезом, сенешалем Трудгаудом, дьяконом Вольфарием и молодым поэтом Ангильбертом. Он обсуждал с ними планы будущей войны с Дезидерием, к которой склонял Карла римский епископ Адриан, и попутно оговаривал некоторые детали грядущей женитьбы с Хильдегардой. Ковыряясь в миске с фасолью, он мечтал о дне венчания еще и потому, что свадьба была назначена на Рождество, как и две предыдущие – с Химильтрудой и Дезидератой, – и тогда завершится пост, можно будет набить брюхо ветчиной и курятиной, заячьими почками и телятиной, жаренной на вертеле, и многим другим, что не позволено есть сейчас.

– Говорят, мусульмане постятся лишь до захода солнца, а как только сгущаются сумерки и на небе зажигается первая звезда, набрасываются на еду, – сказал, словно прочитав мысли Карла, Ангильберт.

– Потому они никак и не сподобятся узреть истинного Христа, – отозвался Вольфарий.

– Уж не хочешь ли и ты, Ангильберт, поститься по-мусульмански? – со смехом спросил сенешаль.

– Да нет, просто… – покраснел юноша.

Карл хотел сказать что-то остроумное на сей счет, но тотчас забыл об остроте при виде входящего в зал референдария Вудруска[38]. Лицо у этого весьма дельного и ценного человека было таково, что при нем почему-то никогда не хотелось шутить. Поговаривали, что от его взгляда вянут цветы, а влюбленные девушки забывают своих возлюбленных и делаются неспособными вновь кого-то полюбить.

– Ваше величество, – обратился Вудруск к Карлу, – посланный в Кальмунциак Лейдрад вернулся с весьма важным известием.

– Зови его к столу, – махнул рукой Карл, а когда референдарий удалился, он изогнул бровь и промолвил: – Неужто братец все же решил идти войной на меня, чтобы только не воевать с Дезидерием?

В зал вошел Лейдрад, поздоровался, низко поклонился Карлу.

– Ну?.. – нетерпеливо воскликнул король.

– Ваше величество, – отвечал гонец, – страшная новость. Ваш брат Карломан собирался выступить с войском из Кальмунциака, но неожиданно скончался от удушья вчера вечером. Я скакал всю ночь, чтобы как можно быстрее сообщить вам об этом.

За столом прокатился ропот. Карл приподнялся со скамьи, затем снова сел, велел подать вина.

– Сядь, Лейдрад, поешь, – предложил он гонцу. Тот с радостью сел и набросился на фасолевую похлебку с грибами. – А от какого такого удушья скончался Карломан?

– От неведомого, государь, – отвечал Лейдрад.

– Отравление?.. – задумчиво предположил майор-дом Йез.

– Хм… – пожал плечами Карл. В это время внесли вино, и он предложил: – Как бы то ни было, прежде чем помянуть моего брата по-христиански, помянем его по древнему франкскому обычаю.

Он поднял огромный кубок, наполненный вином, молча вылил половину кубка на пол, затем осушил остальное. Все, включая Вольфария, повторили за королем нехитрую церемонию. Так совпало, что, когда все кубки были осушены, раздались удары колокола, оповещающего о начале ранней обедни. Вольфарий откланялся и удалился. Оставшиеся за столом некоторое время сидели молча. Наконец, едва только сенешаль Трудгауд набрался смелости и хотел поздравить Карла с тем, что отныне он – единственный король франков, что отныне ему принадлежат вся Нейстрия, вся Аквитания, Аламанния, Бургундия, Септимания и Прованс, как Карл сам заговорил:

– Красиво звонят колокола в Аттиниаке. Не правда ли, Ангильберт?

– Божественно звонят, – кивнул юноша. – Звонят так, будто сделаны не из железа и меди, а из чистого серебра.

– Жаль, что Вольфарий ушел, я как раз хотел расспросить его кое о чем.

– О чем же, государь? – заинтересовался Трудгауд.

– А вот о чем: говорят, колокола придуманы святым Павлином Милостивым, епископом Ноланским; будто бы он шел однажды по полю, поросшему кампанулами – их еще называют колокольчиками, а ахенцы именуют их балаболками, – и так был очарован чудесным шелестом этих цветков, колеблемых ветром, что и решил учредить при храмах Божиих колокола. Вот я хотел спросить у Вольфария, так ли это. Ты ничего не слыхал подобного, Ангильберт?

– Нет, ваше величество, не слыхал, – пожал плечами Ангильберт, с наслаждением ощущая, как вино растекается по жилам. – Я знаю про святого Павлина, что он был в плену у вандалов, но, кажется, недолго. Еще, что он дружил со святым Амвросием и блаженным Августином, а вот про колокольчики и колокола… А кто вам поведал эту историю?

– Известно кто – Хильдегарда, – отвечал Карл.

– В Швабии много чего напридумывают, – махнул рукой немного осоловевший Трудгауд.

– Скажут еще, что облака изобретены Иеронимом, или… – Тут он осекся, видя, что Карл смотрит на него неодобрительно. Вновь наступило молчание, которое нарушил сам король. Он покачал головой и пробормотал:

– Серебряные колокола… Бедняга Карломан… Э, слушай, Ангильберт, а ведь это мысль.

Почему бы нам Не начать лить колокола из серебра, а?

– Где же вы возьмете столько серебра, сударь? – усмехнулся майордом Йез.

– Ну, не из чистого серебра, – пошел на попятную Карл. – Пусть хотя бы с серебряными добавками.

– Все равно много потребуется, а серебра-то у нас не густо, – не сдавался прижимистый майордом.

– Да ну тебя, Йез, скучный ты человек! – воскликнул король со смехом. – Мало серебра – завоюем, будет много. Будут у нас серебряные колокола. Верно, Ангильберт?

– А как же, – улыбнулся юноша.

– Ну, если завоюете, тогда другое дело, – смирился майордом.

Глава четвертая Цоронго Дханин

Стадо осталось без вожака. Никто и не претендовал на это высокое звание, даже светлый слон отказался от мечты быть предводителем, стыдясь и горюя. Стыдился он, что первым пошел за коварным слоном-искусителем и завел стадо из одной ловушки в другую, более суровую; а горевал, вспоминая тщетные попытки прорваться за ворота. В удрученном состоянии, подобно своим собратьям, он угрюмо бродил по загону, обнесенному бревенчатым частоколом, покорно принимая пищу, которую приносили прирученные двуногими негодяями слоны. Изредка они доставляли в загон и воду. Ее двуногие выливали из больших посудин в стоящую посреди загона емкость. Воды этой едва-едва хватало, чтобы кое-как утолить жажду, и слоны страстно мечтали об их родной широкой реке, в которой можно вдоволь напиться и накупаться. Они вспоминали о реке как о райском потоке. А ведь некогда река была для них чем-то самим собой разумеющимся, вечным и непреложным, как воздух, движение, дыхание, жизнь.

С течением дней слоны дошли до такой одури, что позволяли двуногим тварям шастать между ними, вонять и издавать свои противные звуки беспрепятственно. Однажды двуногие дошли до такой наглости, что привязали веревкой хобот одного из самых смирных слонов в стаде к хвосту одного из своих слонов и так увели прочь из загона. С полудня до самого заката судьба исчезнувшего вызывала опасения, оставаясь загадкой, но когда солнце стало купаться в кронах деревьев, слона вернули. Он был цел и невредим и, мало того, выглядел бодрым, свежим, от него пахло рекой.

На следующий день точно так же увели другого слона, еще через день – третьего. Потом стали уводить сразу парами, тройками. И неизменно слоны возвращались бодрые, повеселевшие, пахнущие речной свежестью. Наконец дошла очередь и до светлого слона. К тому времени уже уводили по трое, но его повели одного. Веревка, которой его привязали к прирученному слону, была так слабо затянута в своем узле, что ничего не стоило рывком от нее освободиться, но светлый слон не стал этого делать – ему было интересно, куда же его поведут, неужто к реке? И если так, то зачем сопротивляться?

И он оказался прав. Вскоре сквозь лесную чащу засверкали солнечные отражения, бегущие по бесчисленным волнам родной реки. Его вывели на берег, стали отвязывать. Он хрюкал от великого удовольствия, радуясь встрече с рекой и предвкушая прелести купания. Отвязав его, двуногие расступились, показывая ему, что он может войти в реку, и он важно, с достоинством, не спеша, стал входить в прохладные чистые струи, ласковей которых ничего нет на свете. Когда ушные мочки окунулись в воду, он остановился и принялся поливать себя из хобота, чувствуя, как изнутри сами собой рвутся ликующие похрюкивания. Наконец, когда первое полуобморочное счастье миновало, он позволил себе повернуться и посмотреть на двуногих. Он увидел, как они встали на колени и поклонились ему. Он услышал, как они воспели все вместе хором:

– О-о-о, Цоронго Дханин! О-о-о, Цоронго Дханин, о-о-о-о-о!!!

Эти слова вмиг заставили его сжаться, затем дернуться в испуге, ибо в сознании вспыхнули факелы, полетели больно разящие копья. Он рыкнул и повалился на бок, пытаясь найти защиту в спасительных водах реки. С берега донеслись вопли ликования – двуногие, видимо, по-своему истолковали его изящный нырок. Немного поплавав, слон выбрался поближе к берегу и, стоя по брюхо в воде, вновь посмотрел на двуногих. Никаких факелов, никаких копий. Двуногие, стоя на берегу, весело приплясывали, играли на бубнах и флейтах и громко распевали гимны, посвященные ему, божественному слону редкой окраски – светлой, будто в сплав его кожи входило серебро. И в словесную вязь этих гимнов то и дело вплетались еще недавно такие страшные слова «Цоронго Дханин», но теперь они не сопровождались болью и ожогами от копий и факелов, теперь они осеняли собою ни с чем не сравнимое наслаждение купания и утоления давней жажды.

Слон вполне мог бы переплыть на другой берег и там попытаться сбежать от двуногих, но он вдруг почувствовал странную связь с ними, этими гадкими тварями, почувствовал благодарность к ним за то, что они привели его к реке и дали насладиться ласковыми водами. Словно бы не они же, эти самые двуногие, держали его столько времени взаперти! Об этом он забыл, ибо слоны по природе отходчивы, и в памяти их быстро стирается злое, если его заслонит доброе. Сейчас двуногие вели себя как ангелы. Они слали ему свои восторги и не делали ни намека на то, что пора бы ему вылезать из воды – купайся сколько хочешь, хоть вовсе живи там. И он не торопился, всем своим видом показывая, что омовение еще только-только начинается.

На закате его привели обратно в загон. Он послушно брел, не делая никаких попыток сбежать, и когда вернулся, то и сам плен показался ему отныне не таким кошмарным, ежели время от времени его будут водить на реку. А кормят-то ведь так сытно и вкусно, как не очень-то прокормишься на воле, где еще надо сильно поискать таких замечательных плодов.

Однако спустя несколько дней начались новые бедствия. Двуногие стали вязать слонов.

Делали они это так: один конец толстой веревки привязывали к дереву, растущему вне загона, другой конец перебрасывали через частокол и им опутывали задние ноги слона. Но и этого мало.

Другую веревку, так же привязав к дереву вне загона и перебросив через частокол, петлей завязывали вокруг шеи спутанного слона. Не сразу поняв, что произошло, закабаленные животные поначалу вели себя смирно, но вскоре, почувствовав, что отныне они сильно ограничены в перемещениях, начинали беситься, рыть бивнями землю, рвать и топтать ногами кусты, если таковые обнаруживались в пределах досягаемости. Но чем больше они буйствовали, тем сильнее натирали себе веревками шкуру, до кровавых ран, вокруг которых тотчас начинали кружиться полчища мух. Другие слоны, еще не спутанные, подходили к своим несчастным собратьям и старались утешить их нежными прикосновениями хоботов – а чем еще могли они помочь им?

Распутать веревки? На это они были способны, да вот беда – не догадывались!

Светлый слон недоумевал, как это они позволяют двуногим связывать себя, но однажды он, основательно позавтракав принесенными ему бананами, вскоре почувствовал какую-то непреодолимую сонную одурь, от которой очнулся лишь к вечеру, и увидел себя связанным. И он точно так же, как остальные, рыл бивнями землю, ревел, рвал и топтал кусты, сходил с ума, но ничего не мог поделать. На шее и ногах у него образовались потертости и раны, в которых вскоре начали копошиться насекомые. Жизнь снова стала адом.

Причем он вдруг заметил, что его мучителями вновь были те же двуногие, которые некогда осыпали его копьями и факелами, когда он пытался прорваться на волю, разрушив ворота загона.

А те, добрые двуногие, коим он до сих пор был благодарен за путешествие к реке, куда-то запропастились, предоставив злодеям издеваться над слоновьим племенем. Где же вы, милые, веселые?! Придите, защитите, освободите от пут! Он ждал и молил их поскорее явиться, и в один прекрасный день мольбы его были услышаны. Злые двуногие исчезли, а добрые – появились, хлынули в загон со своими флейтами и бубнами, весело приплясывая и распевая песни.

Прежде всего они стали распутывать тех слонов, которые были связаны раньше остальных.

Развязав первого, они щедро смазали его гноящиеся раны целебным снадобьем. Слон благодарно трогал добросердечных двуногих хоботом, чуть перетаптывался, боясь наступить на кого-нибудь из них. Он послушно побрел, когда они повели его из загона, а вернувшись через некоторое время назад, издавал запахи речной свежести – они водили его купать!

В первый день добрые двуногие освободили от пут и сводили на реку трех слонов, и дальше каждый день распутывали и водили на купание по трое. Когда же дошла очередь до светлого слона, в тот день посчастливилось только ему одному. Ах, какое блаженство испытал он, когда его смердящие, живые от копошащихся в них насекомых раны были удобрены благотворной мазью, когда он перестал чувствовать себя пленником. Для этих двуногих он готов был на любой подвиг, столь велика была испытываемая им благодарность. И они повели его на реку, где повторилось то же самое, что и в прошлый раз, – он купался и утолял жажду, а они поклонялись ему, пели гимны, играя на бубнах и флейтах, и восклицали:

– О-о-о, Цоронго Дханин, о-о-о-о-о!

Затем наступили дни блаженства. Раны постепенно заживали, а из памяти изглаживались воспоминания о страшных веревках и злых двуногих. Добрые же двуногие ежедневно приносили слонам множество превосходного корма и время от времени водили на реку. Они уже совсем бесстрашно разгуливали по загону среди слоновьего стада, слоны разрешали им себя трогать, похлопывать и даже залезать на себя. Некоторым нравилось носить на своем загривке двуногих, уподабливаясь тем, прирученным.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как стадо поселилось в загоне. Почти все слоны, включая и светлого, были уже вполне прирученными, и двуногие вовсю разъезжали на них верхом, обучали ношению на спине разных предметов, и вот уже некоторые из стада сами ездили за продовольствием и привозили его в загон. Что ж, такая жизнь стала всех устраивать. Воля волей, но и этак жить тоже неплохо. Конечно, прошлое свободное бытье многим вспоминалось в виде навеки утерянного рая, но что поделать, коли ход вещей столь резко переменился. Надо было смиряться и принимать реальность такою, какая она есть.

Через полгода после поимки стада и первых трудных дней неволи загон начал пустеть – одного за другим слонов уводили на очередное купание, не приводя назад. Пришла очередь и светлого слона, и он знал, что его уводят навсегда из этого загона, в котором столько было пережито горестей и разочарований, смирений и прощений. Он чувствовал, что навеки расстается с местом, на котором сохранится частичка его жизни, его души.

Его вел наездник, с которым слон уже успел подружиться. Это двуногое знало все повадки слона, что ему нравится, что нет, чем можно его привлечь, чем припугнуть. И слон достаточно изучил характер своего водителя, в общем-то неплохой, надо сказать, характер. Слону даже известно было имя этого человека – Ньян Ган, и когда в речи двуногих ему случалось слышать эти два слова, он невольно начинал искать глазами, где же он, добрый Ньян Ган, который так бережно ухаживал за ним, вылечил его раны и всегда приносил самое вкусное.

Свое имя слон тоже теперь знал – Цоронго Дханин. Да, именно так. Слова, которые сначала обозначали собой боль, копья, факелы, огонь, ожоги и злых двуногих, а потом – реку, купание, радость и поклонение, отныне составляли неотъемлемую сущность светлого слона, и в новой своей ипостаси слон Цоронго Дханин покинул бревенчатый загон, в последний раз искупался в родных струях широкой реки Иравади и отправился в далекое путешествие, через горы и долины, в город Читтагонг, тогдашнюю столицу государства Аракан, к владыке Кан Рин Дханину.

Покуда слон Цоронго Дханин карабкался по горам Бирмы на своем пути с берегов Иравади в Читтагонг, багдадский купец Бенони бен-Гаад уже добрался до Паталипутры[39], гигантского города в среднем течении Ганга. Еще сравнительно недавно Паталипутра была столицею могущественной Магадхской империи, центром обширного мира, лежащего за южными склонами Гималаев. Теперь она постепенно хирела, улицы и площади, некогда кишащие народом и радующие взор разноцветьем товаров, многоликостью толпы, базары, доводящие до обмороков изобилием волнующих запахов, храмы, вмещающие в себя десятки тысяч паломников и заполненные нескончаемым пением в честь темно-лилового сына Васудевы и Деваки, – все это ныне приходило в запустение. И все же Паталипутра еще способна была поразить воображение пришельца из далекого Багдада, и непременно поразила бы, если б не одно обстоятельство, сильно помешавшее купцу обратить все свое внимание на красоты великого города. Бенони было не до впечатлений, ибо его любимый сын Уриэл, умничка и смельчак Ури, умирал от укуса змеи.

О, права, тысячу раз права была Ребекка, что не хотела отпускать Ури из дома! Зачем Бенони не послушался ее, зачем! Теперь поздно было раскаиваться. И ведь они уже почти добрались до цели своего путешествия. Ни разу за всю дорогу Ури не болел. Напротив, поездка лишь пошла ему на пользу, он наконец-то избавился от своего извечного насморка. Они миновали горные пустыни Загроса, вместе восторгались сказочными лесами Мазандерана, ели ни с чем не сравнимый хорасанский плов под соснами Герата, в Кабуле радовались, как дети, провернув одно баснословно удачное дельце, изумлялись при виде знаменитой делийской колонны из чистого железа, наконец добрались до Бенареса, где приняли участие в празднике поклонения Капаламалину – огромной статуе бога Шивы, изображенного в виде гневного существа с волосами, вставшими дыбом, и неимоверным фаллосом из чистого золота. Грудь Капаламалина украшали гирлянды с нанизанными на них настоящими человеческими Черепами, коих Ури, любящий счет, исчислил в количестве трехсот четырнадцати. Там же, у подножия ужасного изваяния, у мальчика появилось нехорошее предчувствие, которое и оправдалось вскоре после того, как путники покинули Бенарес. Во время одного из привалов на берегу Ганга его укусила змея. Бенони поспешил применить противоядие, купленное им заблаговременно еще в Пурушапуре[40], и сын не умер. Но и не выздоровел. Он продолжал бредить, истекая потом, истаивая на глазах. Он не умер, но жизнь медленно, час за часом, покидала его. В Паталипутру горестный еврей привез уже почти безжизненное тело своего обожаемого сына.

Здесь, в бывшей столице могущественных Гуптов, Бенони бен-Гаад нашел богатого соплеменника по имени Моше бен-Йосэф, который, погоревав вместе с гостем, предложил испробовать последнее, традиционное еврейское средство отвратить смерть – обмануть, обдурить самого ангела смерти Азазеля. В глухую полночь Моше, Бенони и еще несколько иудеев совершили обряд переименования Уриэла. Отныне Ури становился не Ури, а Ицхак, и когда Азазель придет за ним и воззовет: «Уриэл, Уриэл, где ты, я пришел за тобой!» – другие духи ответят ему: «Здесь нет никакого Уриэла, здесь – Ицхак, и если ты пришел за Уриэлом, то лучше уходи, ибо такового тут нет». И он уйдет. Редко, Но такой способ помогал перехитрить доверчивого демона, посланца сатаны, и он уходил ни с чем.

Чудо, но прошло всего два дня, и мальчик начал выздоравливать. Бенони чуть с ума не сходил от счастья и то и дело принимался целовать руки мудрейшего Моше бен-Йосэфа. Наконец, когда новоиспеченный Ицхак стал приподниматься в постели и самостоятельно отправлять в рот ложку с похлебкой, его отец и хозяин дома сели, чтобы обсудить дальнейшие планы. Бенони подробно рассказал о целях своего путешествия. Выслушав его, Моше потеребил бороду, почесал между пальцами на руках и сказал:

– Белые слоны… Во-первых, никакие они не белые, а всего лишь слегка светлее других.

Раньше их можно было увидеть и тут, в Паталипутре. Говорят, что у царя Самудрагупты этих якобы белых животных было чуть ли не двадцать штук. Но теперь во всей долине Ганга не сыскать ни одного. И куда они все подевались?

– Я слышал, что в Аракане они есть, – промолвил Бенони.

– Да, есть, – прищурился Моше. – Я знаю точно, что у читтагонгского государя Кан Рина их целых два. От Паталипутры до Читтагонга расстояние такое же, как до Дели. Если мальчик поправится, вам ничего не стоит добраться и дотуда, коль уж вы проделали такое путешествие. Да вот только вопрос – каким образом вам удастся раздобыть одного из этих слонов? Они не продаются ни за какие деньги. Мьяммы[41] поклоняются им, как божествам, и называют их Цоронго Дханин, что так и переводится – «белый слонобог». За малейшее неуважение, проявленное к Цоронго Дханину, виновного предают лютой казни. Даже и не знаю, что посоветовать.

Бенони сглотнул от волнения и принялся клясться Моше, что, если тот что-нибудь придумает и подскажет, он все для него сделает, любую сделку провернет, кого угодно на тот свет отправит, если надо, то и в ад вместо него пойдет.

– Ну уж это совсем ни к чему, – улыбнулся гостеприимный Моше, основательно почесал у себя под мышками и наконец перестал мучить гостя. – Ладно уж, помогу. Ведь мы, евреи, должны помогать друг другу, в каком бы уголке мира ни жили.

– Тем более что завтра пятидесятница, – вставил Бенони.

– Тем более что завтра большой праздник, – кивнул Моше. – И к тому же я придумал новое имя для твоего сына, а значит, как бы стал его вторым отцом.

Римский Папа Стефан, долго проболев, наконец помер. Новым Папой стал епископ Адриан.

Дезидерий, страшно разгневанный на Карла за то, что тот возвратил ему его дочь, принялся увещевать Адриана помазать на царство сыновей покойного Карломана, вдова которого вместе с детьми нашла убежище в Ломбардии. Вместо этого Папа отправил срочное посольство к Карлу, справлявшему Пасху в Геристале. Послы привезли письмо от Папы, в котором Адриан требовал, чтобы Карл с мечом явился в Италию и защитил Святую Римскую Церковь от домогательств безбожника Дезидерия. Едва завершились пасхальные увеселения, Карл стал готовиться к походу и в мае намеревался двинуть войска на юг, однако неожиданные события вынудили его на время отложить войну с лангобардским государем. Вождь вестфалов Видукинд[42] вторгся в пределы Франкского королевства, грабя и убивая жителей рейнских селений, дочиста разорил Колонию Агриппину[43] и Бонн и, дойдя до Зинцига, возвратился с богатой добычей в Саксонию. Дерзость неслыханная. Карлу был брошен вызов. Саксы должны были понести наказание. Король и беременная Хильдегарда прибыли в Вармацию[44], где собрался большой сейм, давший Карлу добро на войну с саксами.

Королева осталась в Вармации, а Карл отправился вниз по Рейну с войском до того места, где в Рейн впадает Рур, и дальше, идя берегом вверх по Руру, вошел в пределы саксонские, без труда овладел Сигибургом и разорил его, двинулся дальше и на подступах к Эресбургу наголову разгромил вестфальскую дружину, возглавляемую двоюродным братом Видукинда, коего взял в плен. Эресбургская крепость недолго оказывала сопротивление, и на пятый день осады Карл овладел ею, захватив множество заложников из числа саксонской знати. Наступила осень, саксы готовились к своему языческому празднику, съезжаясь со всей округи к священному ясеню Ирминсулу, растущему неподалеку от Эресбурга. Узнав об этом, Карл решил нагрянуть и сорвать язычникам их поганый праздник.

Осенний закат заливал окрестности Ирминсула холодной медью, ветер тормошил павшую листву, перебрасывая ее с места на место, покуда она не оказывалась на поверхности небольшого озерца, тоже считавшегося священным. Несколько тысяч саксов скопилось на обширной поляне, раскинувшейся во все стороны от гигантского ясеня. Здесь были представители всех саксонских племен, но в основном, конечно, вестфалы и анграрии, все они готовились к совершению положенных жертвоприношений. Семеро пленных франков и три сорба стояли связанные на коленях неподалеку от самого древа в ожидании своей печальной участи – вместе с коровами, овцами, козлами, курами и гусями их должны были принести в жертву кровавому идолу. Саксы судачили меж собой о том, что, не приведи Тор, сюда явится проклятый король франков, торжествующий свою победу в Эресбурге, и еще о том, что, по слухам, доблестный Видукинд с войском движется со стороны Падерборна, желая сразиться с Карлом.

– Правда ли, что мерзкая франкская свинья лично подсыпала яд своему брату Карломану? – спросил один из молодых жрецов у другого, постарше, стоя рядом со связанными пленниками и держа одного из них за волосы.

– Мало того, он ведь и отца своего укокошил, – отвечал пожилой жрец, – Называет себя христианином, а у самого тысяча любовниц по всем городам и селениям Франкского королевства.

– Тьфу, собаки! – сплюнул пленный франк, которого молодой жрец держал за волосы.

– Что ты сказал? – прорычал молодой. – Может быть, ты станешь утверждать, что это не так?

– Ничего я не собираюсь утверждать, – отвечал франк. – И вообще не хочу с вами разговаривать. Научитесь для начала правильно слова произносить. «Тышиша любовнитш»! – передразнил он саксонское произношение, – С души воротит, когда вас слушаешь.

– Скоро ты утратишь способность что-либо слышать, – усмехался молодой жрец, дергая пленника за волосы и обращая его лицом вверх. – Взгляни, сколько черепов болтается на ветках Ирминсула. Твоя дурацкая башка составит им компанию.

– Если только сюда не явится бесстрашный Карл, – сказал франк, рассматривая идольское древо.

Это был высоченный ясень в три обхвата, кору его испещряли вырезанные тотемические изображения людей, животных, солнц, лун, деревьев и птиц. Искусно вырезанный из дерева ястреб Ведерфёльн с распростертыми крыльями был прикреплен под самою кроной. Прямо над ним болтались гроздья черепов, человеческих, коровьих, козлиных, бараньих, кабаньих. С некоторых из них вороны еще не вполне склевали мясо, и временами мерзкий сладковатый запашок щекотал ноздри тех, кто стоял под самым древом. Четыре оленьих скелета были привязаны к середине ствола, прямо под ними блестела в лучах заката до жара начищенная медная белка Айхрата, еще ниже раскрывал пасть дракон Нидерхёгг, также отлитый из меди, а у самых корней кольцами извивались тоже медные нидергеймские змеи. Жертвенный котел, в который обычно изливали кровь, располагался возле самого Ирминсула, а рядом с ним был врыт в землю огромный бивень мамонта, остро заточенный, предназначенный для того, чтобы насаживать на него обреченных на жертвенную смерть людей. Саксы называли его зубом Ифы, таинственного зверя, жившего в стародавние времена в здешних лесах.

Все было готово к началу ритуала, уже барабаны издавали глухие размеренные удары, а солнце склонилось почти к самым верхушкам темневшего в отдалении леса. Как только оно коснется их, наступит время совершать жертвоприношения. Жрецы начали петь гимны Ирминсулу, напоминая идолу, что именно от него и произошло великое и наилучшее в мире племя саксов, которое со временем расселится по всей земле, и тогда не будет ни франков, ни сорбов, ни баваров, ни аваров, ни бургундов, ни ободритов, никого, кроме замечательнейших, умнейших и храбрейших саксов.

Солнце коснулось верхушек деревьев дальнего леса, и верховный жрец Лидулфокс, вскинув руки, воскликнул:

– Хайль, Ирминсул, хайль, хайль! Поклонимся великому прародителю саксов и принесем ему жертву многую, жертву тучную, жертву священную! О Ирминсул, предок наших предков, рожденный Вотаном и Фриггой, прими нашу жертву и спасай нас впредь, как спасал испокон веку от всех врагов-соседей наших.

Молодой жрец вновь дернул пленного франка за волосы, поднимая его на ноги, ибо его очередь была первой. В этот миг слева от закатного солнца из Эресбургского леса стали выезжать облаченные в доспехи всадники и стремительно приближаться к месту, где начинался жуткий ритуал. Впереди всех на вороном коне скакал высокий и широкоплечий витязь с пышными усами и густой шевелюрой, ниспадающей на плечи, красиво встряхиваясь на скаку. Массивная голова этого витязя крепко сидела на короткой и сильной шее, крупные и живые глаза стального цвета пылали справедливым негодованием. Червленый плащ развевался за его спиной, хлопая краями.

На полпути от леса до Ирминсула он выхватил из ножен меч длиною в вытянутую руку и взмахнул им над головой.

– Карл! Да ведь это же наш Карл! Я знал, что он прискачет и спасет нас! – воскликнул франк, которого уже подвели к зубу Ифы и стали поднимать и раскачивать. Еще мгновение – и его бросили животом на острие бивня, который пропорол несчастного насквозь, так что тот оказался нанизанным на врытый в землю бивень. Бедняга заревел от боли, горюя, что смерть не постигла его сразу. Большой отряд, возглавляемый королем Карлом, быстро приближался.

Молодой жрец взял остро отточенный кинжал и ловким движением отсек умирающему франку голову. Толпа саксов стала испуганно расступаться, давая дорогу скачущим франкам. Какого-то замешкавшегося Карл сплеча рубанул наотмашь, вмиг отправляя в загробное царство Хелле, которое, по саксонским поверьям, располагалось прямо под корнями Ирминсула. До следующего приготовленного к жертвоприношению пленника очередь дойти не успела. Карл и его воины уже остановили коней под священным ясенем. Молодой жрец смело бросился на короля с кинжалом, но меч Карла со свистом отсек ему голову, уравняв с только что принесенным в жертву франком.

Еще несколько жрецов и участников ритуала обагрили осеннюю траву под Ирминсулом своею кровью. На сей раз жертвами оказались они, а не связанные пленники. Верховный жрец Лидулфокс, с ненавистью глядя на чужеземцев, громко обратился к ним:

– Кто вы такие и по какому праву нарушаете наш святой праздник?

– Я – Карл, помазанник Божий, Христов воин и защитник христиан, враг поганых язычников и ненавистник их мерзостей, – отвечал король франков. – Вот кто я такой и вот каковы права мои. А ты, смрадный старец, насколько я понимаю, заправила на этом гнусном шабаше?

– Я верховный жрец Ирминсула Лидулфокс, – произнес старик с достоинством. – И я не признаю тебя помазанником Божиим, а считаю разбойником и нечестивцем. Рано или поздно твоей голове придется болтаться на ветвях Ирминсула. Я презрительно плюю на твою хамскую спесь и все твои ничтожные титулы.

– Что ж, – скрипнул зубами Карл, – тем легче мне будет не уважить твою старость.

И с этими словами он подъехал к Лидулфоксу и снес ему голову своим мечом. Видя это, саксы кто вскрикнул, кто громко застонал, а некоторые упали на колени и стали совершать поклоны, навеки прощаясь с Лидулфоксом, чье обезглавленное тело рухнуло к подножию Ирминсула, обагряя кровью корни древа.

– Господь завещал нам прощать врагов своих, – обратился Карл к франкскому воинству.

– Но прощать врагов Господа нашего Иисуса Христа – не то же самое, что прощать своих личных врагов, и есть великий грех. Из всех здесь собравшихся убитый мною только что жрец был самый яростный и заклятый враг Христа Спасителя. Обезглавив его, я исполнил долг христианина. Но нам нужно еще в корне уничтожить заразу языческую. Берите топоры, взятые нами с собой, слезайте с лошадей и рубите идолище поганое.

Подданные короля послушно бросились исполнять волю своего государя, и вскоре обширнейшая поляна огласилась громкими стуками топоров. Толпа саксов завыла, заплакала, запричитала. Теперь уже почти все пали на колени и бесстрашно посылали проклятия в адрес Карла и его франков, умоляли Вотана и Тора обрушить гнев свой на их головы немедленно, послать разящие молнии, оживить медных змей и дракона, чтобы они пожрали святотатцев. Но тщетны были их мольбы и проклятия. На закатном небе блуждали столь мирные по виду облака, что трудно было вообразить, как из них начнет высекаться молния, а оживление змей и драконов было бы и вовсе не слыханным чудом. Из всех саксов нашлось лишь трое отчаянных смельчаков, которые бросились с оружием в руках на франков и были тотчас же убиты. Больше попыток воспрепятствовать ниспровергателям идола не наблюдалось. Раздался страшный треск, Ирминсул дрогнул и принялся медленно валиться на бок прямо в сторону того леса, за коим только что спрятался алый диск солнца. Рыдания и вопли горестных саксов усилились, священный Ирминсул, который, по их верованиям, должен был стоять вечно, с великим шумом рухнул на землю, похоронив под своей кроной несколько десятков особо преданных ему идолопоклонников, которые не стали убегать, оставаясь коленопреклоненными и Стойко ожидающими своей участи.

Глава пятая Слон в Аракане. Карл в Италии

Читтагонг с ликованием встречал нового Цоронго Дханина, жители города бросали ему под ноги кипы цветов, протягивали бананы, ананасы и разные другие угощения, жадно надеясь, что священный слон отметит кого-нибудь из них своим вниманием и соизволит принять яство, а уж если такое случится, то счастливчика, отмеченного благосклонностью Цоронго Дханина, ожидают в жизни многие почести, продвижение по службе, уважение соседей и родственников, прощение всех грехов. И Цоронго Дханин проявил отменное великодушие, приняв угощение из рук аж у одиннадцати читтагонгцев, покуда его вели от предместий города ко дворцу араканского государя.

Всем им, вмиг увитым гирляндами цветов, было позволено сопровождать слона в его величественном шествии.

Сам Кан Рин стоял на ступенях дворца в ожидании новичка, неподалеку от него, сверкая множеством драгоценных украшений, стояли Цоронго Дханин Первый и Цоронго Дханин Второй.

Первый жил при дворе араканского владыки уже очень давно, более тридцати лет, второй был пойман всего два года назад. И вот – какая удача! – ведут еще одного, третьего. Ни у кого во всем подлунном мире нет трех белых слонов, только у Кан Рин Дханина. Разве это не особый знак небес? Кто бы мог подумать много лет тому назад, что Кан Рин так долго продержится на троне?

Маленький, тщедушный, некрасивый, неумный. Впрочем, как оказалось, хитрый, расчетливый и решительный. В каких-нибудь два-три года после прихода к власти он расправился с заговорщиками, уничтожил всех реальных и предполагаемых недругов и навел в стране порядок, которого так не хватало при его предшественниках, мужественных, красивых и умных. Двадцать пять жен родили Кан Рину обильное потомство – тридцать дочерей и сорок два сына, средь которых первенец, Аунг Рин, несомненно, достоин унаследовать трон. Он был вылитый отец и внешне, и по характеру, и в повадках, и Кан Рин души в нем не чаял, начиная подумывать о том, не передать ли престол заблаговременно, а самому уйти на покой.

– Идут, отец, идут! – воскликнул Аунг Рин восторженно. Еще бы, ведь Кан Рин обещал подарить ему этого слона.

– Что-то мне кажется, он не такой белый, как первый и второй наши Цоронго Дханины, – сказала старшая жена Кан Рина. Она была матерью Аунг Рина и звали ее Зе Бе, что значило – «прекрасный белый цветок».

– Может быть, он просто не вполне чист, – предположила сестра Аунг Рина. – Ну, ну, не огорчайся, братец, мы его отмоем.

– Когда мы возведем тебя на престол, мы раздобудем для тебя самого белоснежного Цоронго Дханина, – шепнула своему сыну, Вин Лину, другая жена государя, Тин Тин.

– Я не хочу на престол, – огрызнулся Вин Лин.

– Хочешь! – прошипела Тин Тин и больно ущипнула упрямца.

В это время Цоронго Дханина Третьего подвели к Кан Рину и всей его свите.

– Он и впрямь не такой белый, – сказал Кан Рин. – Но зато какой красавец! Какие линии, какая походка, осанка! Тин То, начинайте воспевание!

– Слушаюсь, о повелитель повелителей, – отозвался начальник государева хора, сладкопевец Тин То, и громко запел гимн, тотчас подхваченный большим хором, считавшимся лучшим во всей Бирме:

Слон окраски чудесной,

белокожий и белокопытный,

ладный и благородный,

потомок небесных ангелов.

Будешь ты украшать двор государя Кан Рина,

подобно алмазу красоты неслыханной,

величины невиданной, сверкающему, как солнце.

Вот мы стоим пред тобой,

роскошнейшим и благороднейшим,

дивным своей белизною.

Ты – цель желаний наших,

божественный Цоронго Дханин!

Это песнопение, сочиненное сто лет назад великим поэтом Тукхой, длинное и протяжное, составляло непременную часть ритуала встречи белого слона. Во время его исполнения слона непрестанно осыпали алыми и чайными розами, так что к концу гимна он оказался стоящим по брюхо в целом сугробе благоухающих цветов. Кан Рин утомился слушанием и, не сдержавшись, зевнул. Тин То заметил это и несколько сократил текст великого Тукхи, затянув последний куплет, где восхвалялись прелести неволи и перечислялись опасности жизни на свободе:

Не будешь отныне ты, о высокочтимый,

в порывах фантазии буйной своей

бесчисленным козням себя подвергать

и хоботом бить и реветь от обиды.

Живи же при нас, о отец наш священный,

Будь весел и сыт, о отец наш священный,

Излучай красоту, о отец наш священный,

Мы – дети твои, о Цоронго Дханин!

Все, вскинув руки, захлопали в ладоши, затем, следуя примеру Кан Рина, низко поклонились слону. Ньян Ган подвел своего подопечного к двум другим белым слонам, чтобы они могли поздороваться с новеньким. Они довольно дружелюбно принялись общупывать его хоботами, вежливо похрюкивая. Тем временем у слоновьей купальни, расположенной на площади перед дворцом, заканчивались приготовления к купанию. Широкий бассейн был до краев наполнен тамариндовой водою, которая, как известно, способствует тому, чтобы кожа слона становилась белее. Жара стояла невыносимая, и когда слонов повели к купальне, они от восторга попискивали и посвистывали. Погрузившись в воду, принялись резвиться к восторгу собравшихся. Веселье усилилось, когда слоны, балуясь, стали брызгать на зевак, поливать их из хоботов, и эта затея принадлежала не кому иному, как Цоронго Дханину Третьему.

Долго слоны не покидали купальню, долго развлекали своих поклонников разнообразными причудами.

Наконец их повели во дворец, внутри которого располагался главный государственный слоновник, где обитали только Цоронго Дханины.

Целый месяц продолжались празднования по поводу обретения нового Цоронго Дханина.

Тем временем слон обживался во дворце Кан Рина, привыкал к своему новому бытью, и надо сказать, оно ему понравилось. Ежедневно его в компании с другими Цоронго Дханинами водили в купальню, всякий раз наполняемую тамариндовой водой. Кожа его стала немного светлее, но все равно Цоронго Дханин Первый и Цоронго Дханин Второй в большей степени заслуживали наименования белых слонов, нежели он. Однако во всем остальном он очень быстро затмил их славу, сделавшись всеобщим любимчиком. Чего он только не выдумывал! Ньян Гана, к примеру, он обвивал хоботом поперек туловища и аккуратно забрасывал себе на загривок. Но только Ньян Гана, никого больше, хотя Аунг Рин страстно мечтал таким же способом залезать на своего Цоронго Дханина. Еще он любил меряться силами с людьми в перетягивании каната, и немало требовалось силачей, чтобы всем вместе перебороть веселого исполина. По утрам его выводили на прогулку по улицам Читтагонга, он важно шествовал, держа в хоботе корзину – в нее жители города клали подаяния, идущие на строительство храма Будды-слона. Считалось, что перед тем, как явиться в мир в образе Шакьямуни, Будда в одном из своих предшествующих воплощений был слоном, причем слоном, разумеется, белым, белоснежным, сверкающим.

Днем – купание, вечером – прогулки по большому дворцовому саду, где Цоронго Дханин участвовал в разнообразных увеселениях. Ньян Ган обучил своего питомца исполнять множество команд, по Приказу сидеть, ложиться, трубить хоботом, раскачиваться, как бы танцуя, и даже становиться на задние ноги. Восторги зрителей, наблюдающих за чудесами дрессировки, казалось, переполняют слона гордостью, доставляют ему удовольствие.

Аунг Рина он поначалу недолюбливал, но постепенно привык и к нему, обретя в нем еще одного друга. И все же Ньян Ган-то был всегда рядом, а Аунг Рин лишь изредка, и слон, естественно, считал своим хозяином не государева сына, а Ньян Гана.

Жизнь слона вошла в размеренный порядок, и через год после вселения во дворец Кан Рин Дханина он уже почти и не вспоминал о той своей жизни, о той своей юности на берегах реки Иравади. Вполне довольный участью, обожествляемый жителями Читтагонга белый исполин мечтал прожить здесь весь свой век и не знал, что очень скоро ему суждено будет расстаться с уютной столицей Аракана и уходить далеко на запад, что двое чужестранцев, отец и сын, стоящие в толпе на улице среди прочих зевак и жадно рассматривающие его, явились в Читтагонг по его душу.

Ури, то бишь отныне Ицхак, хотя и не отправился в мир теней, выздоравливал довольно долго. Моше уговаривал его отца в одиночку отправляться в Аракан и ни о чем не беспокоиться, с Ицхаком будет все в порядке, а когда Бенони, со слоном или без, будет возвращаться из Читтагонга, Ицхак к тому времени окончательно поправится. Но Бенони не хотел оставлять сына и терпеливо ждал его выздоровления. В результате пришлось задержаться в Паталипутре почти на целый год. Наконец можно было ехать, и Моше снарядил вместе с ними в дорогу своего племянника Рефоэла, способнейшего малого, владевшего не только бенгальским языком, но еще несколькими, включая бирманский, из-за чего Моше и посылал его вместе с Бенони и Ицхаком в качестве толмача. Но если бы Рефоэл, или как его звали все уменьшительно – Фоле, знал о страшном сговоре между дядюшкой Моше и купцом Бенони, можно точно сказать – едва ли бы он отправился в путешествие.

Моше подарил купцу Бенони пузырек с редчайшим снадобьем. Достаточно было несколько капель разбавить в каком-нибудь напитке и дать кому-нибудь выпить, как человека охватывал глубочайший сон, подобный смерти, сердце и пульс не прослушивались, тело становилось холодным, как у мертвеца, губы синели, нос заострялся, и лишь самый опытный лекарь мог бы определить, что это не смерть, а глубокий сон-обморок. Имея такое снадобье, хитрость и притворство, а все сие у Бенони имелось, можно было рассчитывать на успех. Но на душе у багдадского купца не светило солнце, ибо за драгоценнейший пузырек Моше потребовал ужасную плату – на обратном пути из Читтагонга Бенони должен был убить юношу Рефоэла. Да, именно так, родного племянника Моше. Фоле мешал ему, он был опасен для сыновей Моше, ибо в способностях намного превосходил их. Но самое главное – он презирал веру предков своих, не соблюдал субботы, смеялся над иудейскими праздниками и нелицемерно склонялся к тому, чтобы перейти в бенгальскую веру, поклониться Шиве и Кришне и всем остальным богам индуистского пантеона.

Бенони старался не думать о грядущем убийстве. Сначала слон, а уж потом что-то само собой придумается и разрешится. Приближаясь к Читтагонгу, путники уже знали о том, что у Кан Рин Дханина есть целых три белых слона, причем один из них недавно отловлен у берегов Иравади и приведен во дворец государя. В честь него в Читтагонге начато строительство храма Будды-слона, в честь него устраиваются пышные празднества, и он стал поистине всеобщим любимцем. Ицхак заявил, что если им удастся овладеть белым слоном, то пусть уж это будет молодой и сильный экземпляр, и Бенони полностью согласился с сыном:

– Если уж мы тащились в такую даль и пережили твою смерть и твое воскресение, пусть подадут нам лучший свой товар!

В Читтагонге поселились в огромном доме, выполнявшем ту же роль, что в мусульманском мире караван-сараи. Фоле отправился во дворец сообщать о прибытии посла из Багдада. Вскоре он вернулся с известием, что ему велено было прийти завтра. Однако и завтра он услышал точно такой же ответ. На третий день пребывания в Читтагонге приезжие евреи видели уличную прогулку священного слона и остались в полном недоумении. Им показалось, что слон вовсе никакой не белый. Благодаря стараниям Фоле они выяснили, что он и впрямь лишь называется белым, а на самом деле его окраска не намного светлее, чем у других слонов.

Шли дни, но всякий раз, явившись поутру во дворец, Фоле получал один и тот же унылый ответ: «Его величество просят вас прийти завтра, и тогда он назначит вам день и час аудиенции».

Использовав все свои пронырливые таланты, Фоле наконец узнал, в чем дело. Никакого пренебрежения к послам далекого багдадского халифа Кан Рин Дханин не испытывал и не старался проявить. Все оказалось очень просто – араканский царь в очередной раз впал в запой, а когда такое случается, он может пить неделями, и месяц, и два. Приходилось смиренно ожидать его выхода из запойного состояния. Ожидание растянулось на полтора месяца, но в конце концов Бенони бен-Гаад со своим сыном Ицхаком бен-Бенони и толмачом Рефоэлом получили аудиенцию.

– Хорошо, что он пьяница, – говорил Ицхак, когда они входили во дворец. – Пьяницу-то, наверное, легче облапошить, да, отец?

– Как знать, – отвечал Бенони, – иной запойный бывает излишне подозрительным. Ему кажется, что всяк хочет его надуть, и никому не доверяет. Так что, может оказаться, придется нам попотеть.

Он оказался прав. Кан Рин выглядел разбитым и раздраженным, он явно недоумевал, что нужно от него багдадскому халифу. Ответы Бенони, мол, халиф просто желал передать свое почтение, показались Кан Рину туманными. Правда, он несколько смягчился, когда увидел подарки – ковры, золотые и серебряные чаши, медные полированные зеркальца, украшения с драгоценными камнями, кувшины, подносы, вазы. И, смягчившись, Кан Рин Дханин пригласил гостей отобедать вместе с ним и его любимейшим сыном Аунг Рином.

За обедом подавали каракатиц в лимонно-чесночном соусе, филе болотного араканского крокодила, запеченное с пряностями, бирманский плов с креветками, лангустами, мидиями, грибами, бананами и еще двадцатью составляющими, наконец, принесли слоновье сердце, печеный слоновий окорок, а гостям в знак почтения самое вкусное – кончик хобота. Аунг Рину подали блюдо из жареных слоновьих яиц. Отведав слонятины, послы багдадского халифа нашли, что она очень вкусна, особенно хобот, и тут, набравшись смелости, Бенони поинтересовался:

– Мне известно, что слоны в Аракане, да и во всей Бирме, почитаются как священные животные, я даже слышал, их запрещено убивать и причинять вред. Теперь же, отведав сиих превосходных угощений, я в некоторой растерянности – значит ли это, что мои сведения были ложны?

Выслушав вопрос Бенони, переведенный Рефоэлом, Кан Рин Дханин не стал сам отвечать, а передоверил своему советнику, мудрейшему Эпхо Ньян Лину, и вот что тот ответил:

– Действительно, мы, мьяммы, почитаем слона как наисвященнейшее животное, но мы не понимаем, разве это противоречит тому, чтобы его можно было употреблять в пищу, В глубокой древности наш народ съедение кого-либо приравнивал к признанию особой значимости съедаемого. Отважного героя, принесшего много пользы своему народу, съедали, чтобы его храбрость распространилась на многих. Так же поступали с мудрецами, наполнившими мир своею мудростью, с мужьями многих жен, давших обильное потомство, с непревзойденными поэтами, резчиками по дереву и слоновой кости, целителями и меткими стрелками.

– А сейчас? Сейчас этот обычай сохраняется? – Вытаращив глаза, спросил Ицхак. Фоле перевел.

– Сейчас-то? – Эпхо Ньян Лин хитровато усмехнулся. – Кое-где сохраняется и по сю пору. Особенно в левобережье Иравади.

– Надеюсь, в Читтагонге – нет? – спросил Бенони.

– Читтагонг относится к числу просвещенных столиц, – сказал на это мудрейший советник, но в лукавых глазах его прочитывалось, что вполне вероятно, это не совсем так. – Здесь покончено с людоедством. Но слон остается излюбленным лакомством на всякого рода торжествах. Как вам хобот? Не правда ли, он вкуснее буйволового затылка?

– О да, – кивнул Бенони, хотя ему еще не доводилось пробовать затылок буйвола. – А язык несравненно вкуснее говяжьего. Сердце же мне показалось несколько сладковатым.

– Виной тому чрезмерная доброта, коей отличаются все слоны, – вставил свое суждение Аунг Рин, в чашу которого то и дело с вожделением поглядывал приезжий купец, жадно надеясь, вдруг как-нибудь да представится случай капнуть туда несколько капель подаренного Моше бен-Йосэфом зелья. Но сделать это было необычайно трудно, ибо кругом были люди.

Бенони долго размышлял, кого выбрать главным козырем своей игры, и остановился на Аунг Рине. Слухи о том, что царь араканский самозабвенно любит своего наследника, подтверждались.

Ни на кого Кан Рин Дханин не смотрел с таким обожанием, как на Аунг Рина. Прочих, казалось, он совсем не замечает. О да, если этот молодой человек умрет, папаша пол царства отдаст тому, кто его воскресит, а не то что одного из своих слонов, пусть даже и белого. Кандидатуры нескольких жен и других сыновей, присутствующих на этом обеде, очень быстро отпали. Ни за кого из них Кан Рин не пожертвует даже кончиком хобота священного Цоронго.

Тем временем обед продолжался, и вскоре, в ответ на признание Бенони, что гости еще ни разу не пробовали затылка буйвола, им было подано и это угощение. Бенони похвалил, но согласился – хобот слона гораздо вкуснее. Смекнув, что скорее всего подлить снадобья в чашу к Аунг Рину не удастся, он решил применить все свое красноречие, привлечь к своей персоне интерес, дабы получить новое приглашение во дворец араканского государя. Он форсировал темы бесед, наполняя свои речи библейской мудростью, льстя и лукавя так, чтобы никому не было заметно, он поразил всех познаниями о мире и космосе, о Боге и богах, о царях и героях, прославившихся в истории. В глазах послепохмельного Кан Рин Дханина начал было поблескивать некий огонек, но вскоре, впрочем, потух, и, зевая, государь спросил:

– Все это хорошо, но меня интересует, что подают на обед в городе Багдаде, из коего приехали наши уважаемые гости? Вкусны ли ваши крокодилы и чем же вы потчуете особо избранных, если не употребляете в пищу слонятину?

Бенони набрался наглости и, гордо приосанясь, ответил:

– Трудно рассказывать о еде после столь обильного пиршества. Если государь позволит, я отложу рассказ о багдадской кухне до следующего нашего совместного обеда.

Когда Фоле перевел Кан Рину ответ Бенони, царь хмыкнул и ничего не сказал. Однако перед тем, как настала пора прощаться с гостями, Эпхо Ньян Лин подступил к Кан Рину, восторгаясь умом Бенони и умоляя почаще приглашать багдадца во дворец.

– Ну что ж, – прощаясь с чужестранцами, снизошел Кан Рин Дханин, – через несколько дней вы получите приглашение снова отобедать с нами, и тогда, я надеюсь, мы узнаем о том, что едят жители далекого Багдада.

Карл с триумфом вернулся из Саксонии, везя с собой множество трофеев, заложников из числа саксонской знати и богатые подарки своей родне и верным вельможам, а главное – Хильдегарде, которая, как он уже знал, благополучно разрешилась от бремени и уже ждала мужа в Геристале, где в этом году они вместе праздновали Пасху и договорились здесь же отмечать Рождество, тем более что на сей раз – двойное: Иисуса Христа и новорожденного малыша.

Среди главнейших трофеев в обозе короля ехали медные змеи, дракон, белка, деревянный ястреб, жертвенный котел и бивень мамонта – все, что находилось некогда в капище идола Ирминсула.

Ястреб Ведерфёльн был просто восхитителен, белка Айхрата – забавна, нидергеймских змей и дракона Нидерхёгга Карл собирался переплавить, хотя и признавал, что выполнены они мастерски. Но больше всего его воображением владел зуб Ифы, таинственного зверя, некогда обитавшего в лесах Саксонии. Если это не искусственное творение, а настоящий зуб, то какими же размерами должно было обладать животное? Невероятными. В холке оно, наверное, было высотой с Ирминсул. Гигантская пасть могла разом поглотить двух-трех всадников вместе с лошадьми. А каков же был хвост? А лапы? Страшно и подумать-то! Ну нет, вряд ли это действительно зуб.

Скорее всего при изготовлении этого чуда было использовано какое-то особенное искусство.

Допросы пленных саксов ничего не прояснили в отношении зуба Ифы. Кроме того, что сей зверь давным-давно водился в окрестностях срубленного Карлом ясеня, никто об Ифе ничего не знал. А один из допрашиваемых нагло пригрозил:

– Не надо думать, что Ифа исчез. Он до сих пор прячется в саксонских лесах, а когда узнает, что вы сотворили с Ирминсулом, он явится в вашу поганую страну, растопчет своими громадными ножищами ваши гнилые города и пожрет всех вас, ненавистные франки!

– Как же он пожрет нас, если растерял все свои зубы? – усмехнулся Карл, хотя, честно говоря, от слов сакса ему сделалось не по себе.

– Он не потерял ни одного, – возразил пленник, – Этот единственный выпавший зуб он подарил нам для совершения жертвоприношений. Остальные же целы.

– Бред собачий! – плюнул король франков, – Уведите его!

Однако угроза запала в душу, и всю дорогу до Геристаля по ночам Карла преследовало неприятное ощущение, будто зверь Ифа следует за ним по пятам и вот-вот настигнет. По утрам, прежде чем снова отправиться в путь, король каждый раз вновь с благоговейным ужасом рассматривал бивень и гадал – вправду зуб или искусственное творение?

Наконец войско, торжествующее первую воинскую победу Карла над врагами, прибыло в Геристаль. Несмотря на уже наступивший Рождественский пост, с благословения святых отцов были устроены пиршества по случаю возвращения победителей и крестин младенца, которого в честь отца назвали Карлом. Средь находящихся в церкви во время таинства крещения взгляд Карла ненароком выхватил лицо Химильтруды, и сердце триумфатора сжалось, охваченное порывом мгновенно нахлынувших воспоминаний о счастливых годах юности, проведенных с этой женщиной на три года старше его. Он ужаснулся, до того ему вдруг захотелось перенестись туда, в то счастье, оказаться в объятиях своей первой любимой женщины, целовать ее точеное тело и губы, в которые проваливаешься, как в бездну. Он даже пошатнулся, настолько закружилась голова от вихря воспоминаний, желаний, страсти. Он зачем-то подумал: «Но ведь Хильдегарда не в пример лучше в постели, чем… И все же, все же, все же…» Он с трудом вернулся к реальности, да и то все мерещилось, будто окружающие видят его запретную страсть, слышат его кощунственные мысли. Да еще в такую минуту! Бедная Хильдегарда, она упрямо оттягивала миг крещения малыша, чтобы муж присутствовал при этом событии. А муж… Карлу стало вдвойне стыдно, и он все пытался не смотреть в ту сторону, откуда на него струилось тепло из глаз все еще любящей и все еще любимой Химильтруды.

Когда обряд закончился, Карл отвел в сторонку геристальского сенешаля Андрада и грозно спросил его:

– Ты почему, пес, впустил сюда мою бывшую жену?!


– Смилуйтесь, государь, – испугался Андрад, – мне просто сделалось жаль их – она приехала со своим горбатеньким малышом, и вид у них был такой робкий и жалобный… Они просто хотели посмотреть на таинство крещения, и ничего более. Клянусь вам, через час их не будет в Геристале.

– Ладно, – проскрипел Карл, отпуская плечо сенешаля, – пусть они останутся до завтра и поучаствуют в общем веселье, но только чтобы не попадались мне на глаза, иначе ты не сенешаль.

Но, несмотря на собственное же приказание, Карл в течение всего торжества все думал о том, как бы ненароком встретиться с Химильтрудой, хотя бы перемолвиться двумя-тремя фразами, пусть даже самыми незначительными. На другой день он спросил у Андрада, уехали ли бывшая королева и ее восьмилетний горбун, и получил положительный ответ, но и это его не успокоило, он все надеялся – а вдруг они тайно остались в Геристале и как-нибудь да удастся встретиться. Наконец, не на шутку рассердившись на самого себя, он приказал в оставшиеся до Рождества три недели говеть строго, как в Великий пост.

Хильдегарда была не дура, она чувствовала, что с мужем что-то неладно, только не знала о посещении геристальского пфальца Химильтрудой. В первую же ночь после Рождества королева устроила королю такое постельное пиршество, что Карл вновь опьянился ею, и отныне воспоминания о счастье с Химильтрудой переплелись в его сердце с воспоминаниями о тех первых свиданиях с любвеобильной Швабкой, когда он еще был женат на Дезидерате, красивой, но – никакой. И он снова влюбился, и, к Счастью, на сей раз в свою законную супругу, которая недавно, можно сказать, только что родила ему изумительного сына. Карла-младшего, или, как его стали порой именовать – Каролинга, он объявит своим наследником. Так он решил. А как иначе? Не горбуна же!

На всякий случай Хильдегарда решила, что неплохо бы им куда-нибудь переехать, мало ли какой соблазн смущает сердце государя, если он все еще порой бывает задумчив, рассеян. И она стала жаловаться, что в Геристале холодно. Здесь и впрямь плохо протапливалось, и вскоре после рождественских веселий двор переехал на юг Австразии, в Теодонис-виллу, которая к тому времени уже была королевским пфальцем. Здесь на Сырной неделе[45] Хильдегарда, рдея своими румяными щеками, смеясь, сообщила мужу, что, пожалуй, у них к зиме опять будет ребеночек.

Праздновать Пасху они снова отправились в Геристаль, веселый Геристаль, такой пригодный для всяких торжеств, пиров и безумств. Была середина апреля, так сладостно все вокруг расцветало и так не хотелось думать о том, что к лету Карл снова отправится на войну, а она становилась все более неотвратимой, война с Дезидерием. Лангобард не собирался прощать обид, нанесенных ему Карлом, да к тому же его алчный взор устремлялся на прилегающие к Ломбардии области, коими по разделу 768 года владел ныне покойный Карломан. Если бы Папа Адриан внял его просьбам и вернул корону Карломана сыновьям, то руками сыновей Карломана Дезидерий мог бы ловко управлять богатыми землями Прованса, Бургундии, Аламаннии. Но Адриан попрежнему отказывался выполнять волю Дезидерия.

В мае Карл направил в Ломбардию послов с ультиматумом, что, если Дезидерий не угомонится, придется вразумлять его силой. Послы вернулись в Геристаль через месяц, везя ответный ультиматум от Дезидерия, в котором говорилось, что, если Карл не согласится уступить часть своих владений племянникам, он рискует потерять и свою собственную корону. Война была объявлена. В июле Карл собрал генеральный сейм в Генаве[46], где огласил свое решение идти за Альпы. Из Генавы войско франков единым потоком двинулось в Альпы по направлению к перевалу Мон-Сени, о чем шпионы Дезидерия донесли лангобардам, и те поспешили укрепить свои позиции именно за этим перевалом. Однако хитроумный Карл, увидев вдалеке острые вершины Вануазского массива, внезапно разделил армию пополам, с одной половиною свернул налево и по долине под Монбланом стремительно продвинулся к перевалу Большой Сен-Бернар.

Первая, основная армия, перейдя через Мон-Сени, вошла в столкновение с сильными передовыми отрядами Дезидерия, дала бой и затем отступила к подножию Альп, делая вид, будто готовится к значительному сражению. Тем временем Карл с более легкой и подвижной второй армией, совершив трудный переход через Большой Сен-Бернар, минуя опаснейшие утесы и неприступные вершины, словно горная лавина, низринулся в прекраснейшую долину Аосты, сметая все на своем пути, сокрушая позиции лангобардов, ослабленные тем, что большая часть здешних отрядов отправилась встречать Карла у Мон-Сени. Почти не неся потерь, Карл смял оборону врагов и гнал их в хвост и в гриву, преследуя берегом Доры-Бальтеа почти до самого втечения ее в Пад. Узнав об этой катастрофе, Дезидерий, готовящийся к сражению близ Суз, пришел в неописуемый ужас.

Положение его, еще только что казавшееся предпочтительным, теперь выглядело плачевно.

Ждать, что Карл зайдет с тыла и обе армии франков с двух сторон навалятся на лангобардов, сулило неминуемую гибель, и Дезидерий поспешил с отступлением. Правым берегом Пада, делая все возможное, чтобы предотвратить столкновение с Карлом, он в горести, обуреваемый тяжкими предчувствиями, бежал в свою столицу Тицин и принялся готовиться к долгой зимней осаде. Здесь он получил новый ультиматум, в котором Карл обещал сохранить королю Ломбардии жизнь и даже некоторые полномочия, в случае если он добровольно сдастся на милость победителей.

Дезидерий в глубине души уже знал, что участь его предрешена и над Карлом веет некое мистическое дыхание победы, но кипящая ненавистью к своему бывшему мужу Дезидерата взывала к чести отца, требуя, чтобы он ни за что не смирялся перед надменным франком. В середине сентября, вновь объединившаяся победоносная армия Карла, сокрушив лангобардские заставы у Монферратского замка и выйдя на просторы равнины, показалась вдали на другом берегу реки Тицино, неотвратимо приближаясь к столице Ломбардии.

Стоя на стене крепости и глядя на врагов, Дезидерий сказал находящейся рядом дочери:

– Смотри, Дезидерата, твой муж пришел за тобой. Не хочешь ли ты снова за него?

– Я буду счастлива, если к Рождеству получу в подарок голову этого негодяя, – отвечала бывшая королева франков.

Карл не внял некоторым из своих советчиков и не бросился на приступ, предпочтя сразу начать осаду по всем правилам. Вскоре могучий лагерь франков вырос вокруг Тицина. Король надеялся, что если не Рождество, то Пасху он будет праздновать в покоренной столице лангобардов. Он пребывал в отличнейшем расположении духа, непрестанно ощущая в душе волнующий орлиный клекот, и радовался тому, что ратные подвиги выстудили из его сердца ненужные воспоминания о Химильтруде. Медное зеркальце Хильдегарды было при нем. Жена дала его ему при прощании, сказав, что когда он очень-очень соскучится по ней, то, быть может, заглянув в зеркальце, хотя бы мельком увидит живущее там отражение ее лица. В лагерь под Тицином в конце осени пришла радостная весть – в Генаве королева Хильдегарда благополучно родила, и на сей раз – девочку. Гонец передал королю вопрос королевы – можно ли крестить малышку в его отсутствие и какое дать имя. Карл дал разрешение и велел назвать дочь Хруотрудой. Это имя из множества франкских женских имен всегда казалось ему самым красивым и благозвучным, и если ему не встретилась жена с таким именем, то пусть будет дочь.

А к Рождеству бесстрашная Хильдегарда собственной персоной объявилась в лагере под Тицином, оставив нянькам заботу о детях.

– Я готова была взорваться, лопнуть, расплавиться от тоски по тебе, любимый муж мой! – сказала королева в свое оправдание и была прощена. И они вновь праздновали вместе самый любимый праздник Карла, веселились и пышно пировали на глазах у защитников столицы Дезидерия, с которыми к тому времени уже успел подружиться весьма неприятный собеседник – унылый глотатель слюны голод. У франков же всего было вдоволь, ибо под рукой у них в огромном количестве имелись богатейшие окрестные села и города благодатной Ломбардской равнины.

Нежась в объятиях Хильдегарды, счастливый в любви и в сражении, Карл начал получать одно за другим радостные известия – главные города лангобардов стали сдаваться, не выдержав осады. Пал Турин, пала Пьяченца, пал Медиоланум[47]. В феврале Карлу наскучило резвиться в окрестностях Тицина, мощные бастионы которого пока еще оставались непреклонными, и со значительной частью армии он отправился в поход на Верону, второй по значению город в королевстве Дезидерия. Он вез с собою любвеобильную Хильдегарду, а в обозе, неизвестно зачем, – бивень мамонта, зуб таинственного зверя Ифы.

Глава шестая Все довольны и счастливы, кроме слона

Все-таки он был очень умный слон и с возрастом становился все умнее и проницательнее.

Он как-то быстро смекнул, что от этих людей ему не ждать ничего хорошего, почуял исходящую от них недобрую силу,.хищную и алчную. В их черных глазах зияли провалы какого-то потустороннего мрака, вековая тоска по безвозвратно потерянным небесам. Причем трудно было точно определить, который из них главнее – тот, что постарше, или его сын, совсем еще Мальчишка, но со взором не то ворона, не то стервятника.

Их привели к нему посмотреть, как он купается и балуется в тамариндовой воде, омываясь и становясь белее обычного, И они вели себя, как все, приветливо улыбались, протягивали руки к его хоботу, но он как-то сразу стал шарахаться от их прикосновений, будто боялся, что они способны похитить у него счастье беззаботного житья-бытья в Читтагонге, любовь и поклонение окружающих, даже саму его белизну и доброту. Ему показалось, что и пахнет-то от них как-то особенно, не как от обычных двуногих, к духу которых, недавно еще столь ненавистному, он уже успел привыкнуть. Он недоуменно покосился на Ньян Гана и Аунг Рина – эй, зачем нам эти?

Неужто вы не видите, что нам и без них хорошо?

Но ни Ньян Ган, ни Аунг Рин не замечали ничего плохого в чужестранцах и не видели того, что видел Цоронго Дханин Третий.

После купания его, как обычно, повели в благоуханную тень дворцового сада, но и чужие двуногие тоже отправились туда, пользуясь неким необъяснимым расположением со стороны Кан Рин Дханина, который любезно беседовал с ними. Мало того, чужим было разрешено предложить слону угощение, они протягивали ему душистые гроздья маленьких бананчиков, самого любимого слоном сорта. От этого лакомства он никогда не отказывался, но тут брезгливость охватила его, и он попятился, покачивая головой и поматывая хоботом из стороны в сторону. А когда Аунг Рин взял из рук чужих одну гроздь и предложил ее слону как бы от своего имени, Цоронго Дханин и тут уперся, не стал брать – от бананов пахло руками чужих. Хотя так было бы здорово показать им, что от них он ничего не возьмет, а от Аунг Рина или тем паче от Ньян Гана готов принять даже отраву.

Потом начались развлечения. Поначалу слон и тут артачился, не желая выделываться перед этими чужими, но потом забылся, увлекся, принял участие в перетягивании каната, затем вместе с Цоронго Дханином Вторым держал, натягивая туго, веревку, по которой ходил канатоходец Шин Рай, и, наконец, смилостивился до того, что показал свой новый фокус, коему его недавно обучил Ньян Ган. Под хобот ему высыпали целую кучу медных и серебряных монет, он понюхал одну из верхних и отложил ее хоботом влево. Взял другую, которая пахла иначе, и положил ее вправо. И таким образом довольно быстро и ловко стал раскладывать на две кучки медные монеты отдельно от серебряных. Уши его с удовольствием улавливали крики восторга и удивленный смех, летящий отовсюду. Наконец монеты были разложены, люди бросились проверять, не ошибся ли он хотя бы раз, но медь была с медью, а серебро с серебром без единого промаха, однако то, что Мгновение назад радовало Цоронго Дханина, вмиг стало противно, когда он увидел, как чужестранцы, роясь в разобранных им монетах, тычут в него пальцами, оценивающе обсуждая что-то друг с другом.

Низкое горловое рычание само собою проклокотало в нем, и в следующий миг он с испугом почувствовал приступ бешенства, подобный тому, что случился с ним когда-то давно, можно сказать – в юности, когда по зову волнующего запаха он устремился вон из стада, предварительно взбунтовавшись и поссорившись с другими слонами.

Ньян Ган тотчас же приблизился к Нему и стал ласково гладить по колену передней ноги, по хоботу. Приступ безумия угас, но Цоронго Дханин уже чувствовал, что смута вновь поселилась в его сердце, и недоумевал – ведь запаха-то, как в прошлый раз, теперь не было. Он растерянно принюхивался, но не слышал ничего, кроме запахов бесчисленных цветов, трав, деревьев дворцового сада да духа приготовляемой пищи, время от времени прилетавшего в сад из государевой кухни, да каким-то дерзким ароматом редкостного благовония, пронзительным и беспокойным, которым умащивала себя одна из дочерей Кан Рина, некрасивая Ай Ай, надеясь рано или поздно приворожить этим запахом принца Тхо Нина, в которого давно и безнадежно была влюблена и ни в какую не хотела выходить замуж за кого-то другого. Но неужели же запах ее благовоний так подействовал на слона? Нет, конечно нет. И Цоронго Дханин остановился на том, что всему виною чужестранцы. Это их противная вонь так возмутила его, подняв волну тихого бешенства.

Представление окончилось. Все отправились обедать, а Ньян Ган повел Цоронго Дханина в его стойло. Милый Ньян Ган! Он все понял, все почувствовал. Он непрестанно говорил своему подопечному ласковые слова, гладил и дружески похлопывал его, ни на минуту не оставляя одного. Но смута в душе у слона не проходила и даже наоборот – все круче замешивалась и росла. Ночью он не спал, беспокойно переступал с одной передней ноги на другую или начинал раскачиваться взад-вперед, а голова сама собою моталась, и хобот как будто бы стал жить собственной жизнью, а из груди так и рвалось противное клокотание.

Утром его не повели гулять по улицам Читтагонга. Вместо этого – гляньте-ка, чего удумали! – принесли толстые веревки и принялись привязывать его задние ноги к мощным столбам в одном из закутков большого государственного слоновьего стойла. Если бы не Ньян Ган, Цоронго Дханин ни за что не позволил бы так издеваться над собою, но лучший друг, которому слон доверял больше, чем самому себе, присутствовал при этом безобразии, утешая слона, гладя, лаская, мол, потерпи, так нужно для твоего же блага, и слон смирялся – чем черт не шутит, быть может, так и впрямь надо, а без этого, глядишь, случится что-то непоправимое.

Днем его не повели купаться. Это уж совсем ни в какие ворота не лезло. Возмущению Цоронго Дханина не было предела, и он уже не в состоянии был различить, где кипит это благородное негодование, а где мутится безумие, зародившееся вчера и разросшееся сегодня вдвое, а то и втрое, А вечером ему и передние ноги спутали, привязав к двум другим столбам.

Ночью он стал реветь, и этот жуткий рев отныне не прекращался, а все усиливался и усиливался.

Десять дней подряд слон безумствовал в слепой и необъяснимой ярости; ноги его покрылись кровоточащими потертостями от веревок, коими он был привязан к мощным столбам, ибо он не переставая рвался с привязи, и один из столбов даже начал пошатываться при каждом новом рывке. Если бы яр продлился еще неделю-другую, столбы, глядишь бы, и рухнули, но, к счастью, бешенство стало стихать, промельки рассудка, как первые весенние ростки, прорезались в уме Цоронго Дханина. Еще три дня он беспокоился, но все меньше и меньше. Наконец стал принимать пищу.

Вместе с блаженной радостью, разлившейся по всему его слоновьему существу, когда разум вновь озарил душу, пришел и стыд за все: страшное безобразие и беспокойство, причиненное людям, и больше всего было стыдно перед добрым Ньян Ганом, который теперь бережно залечивал раны слона на ногах. Особенно жгуче залило сердце Цоронго Дханина стыдом, когда в какой-то вспышке воспоминания о днях яра слон увидел, как его бивень осатанело пролетает перед самым лицом Ньян Гана, и Ньян Ган лишь в последний миг успевает увернуться и спастись от страшного бивневого острия. Да ведь он мог снести ему голову! О, если бы сейчас, образумившись, он вдруг узнал, что убил лучшего и преданнейшего своего друга! Сердце его лопнуло бы от горя. Но, слава Богу, Ньян Ган был невредим, и они снова проводили дни вместе, дружно и благопристойно. Вновь вернулись утренние прогулки по Читтагонгу, полуденные купания в искусственном озере на площади перед царским дворцом, вечерние развлечения в государевом саду, забавы и фокусы, придумываемые для слона Ньян Ганом. Лишь иногда Цоронго Дханин вспоминал о днях безумия, и горечь стыда ненадолго затапливала его душу.

И еще порою вспоминал он о первых минутах начавшегося яра, и тогда в памяти всплывали неприятные лица и запахи тех чужестранцев, о которых он тогда так плохо подумал, возможно незаслуженно плохо. Теперь их нигде не было, и опасения, что они вот-вот снова появятся, не оправдывались. Прошел месяц с тех пор, как миновало ужасное бешенство, и слон потихоньку стал забывать о подозрительных чужаках, решив, что их, наверное, уж и нет в Читтагонге.

Но Цоронго Дханин ошибался. Бенони бен-Гаад со своим сыном Ицхаком и племянником благодетеля Моше Рефоэлом никуда не подевались из столицы Аракана, просто они не имели возможности повидать столь вожделенного ими слона.

Поначалу дни, когда слон переживал свое безумие, складывались для приезжих евреев благополучно. Стараниями мудреца Эпхо Ньян Лиона их приблизили ко двору и стали часто приглашать – то на обед, то на ужин, то просто на какое-нибудь увеселение. Общаясь через переводчика Фоле, старый Эпхо Ньян Лин и знакомый с азами разных наук и философий Бенони вели оживленные беседы о богах и строении мира, о многозначности всевозможных символов и начертаний, об иерархии всего живого и месте человека среди богов, ангелов, зверей, птиц и рыб, о предназначениях демонов и о многом другом, о чем так приятно поговорить с неглупым собеседником. Кан Рин Дханин благоговел перед ученостью своего главного советника, к тому же Эпхо был личным воспитателем его любимца Аунг Рина, и коль скоро старик мирволил к приезжим купцам, то и сам он старался оказать им почет.

Аунг Рин, слыша от своего наставника хвалебные слова в адрес Бенони, тоже старался принимать участие в разговорах, и в конце концов еврею предоставился случай тайком подлить ему в чашу несколько капель чудодейственного зелья. Отрава начинала действовать через несколько часов после ее принятия, и, расставаясь в тот вечер с веселым дворцом Кан Рин Дханина, гости знали, что завтра увидят здесь юдоль тоски и печали. И надежды их сбылись. К полудню следующего дня, когда евреи собирались отправляться во дворец, по всему Читтагонгу разнеслась зловещая новость – принц Аунг Рин, наследник престола и будущая опора государства, сегодня утром был обнаружен в своей спальне бездыханным. Хозяин дома, сдававший комнаты Бенони и его спутникам, первым доложил об этом известии своим жильцам.

Лицо его сияло от возбуждения, и, хотя он пытался сделать вид, будто страшно горюет о несчастном юноше, нетрудно было заметить, что в душе у него отнюдь не горе, а сладостное переживание сенсации.

– А вы приглашены сегодня во дворец? – спросил он.

– Да, как раз сейчас туда и отправляемся.

– Прекрасно! Тогда я с нетерпением буду ждать вашего возвращения. Ведь вы непременно расскажете мне обо всем самым подробным образом.

Когда он ушел, Ицхак вдруг пригорюнился и сказал:

– Представляю, как сейчас страдает бедный Кан Рин. Хорошо ли мы поступили, отец?

– Еще как хорошо, – спокойно отвечал Бенони. – Зато представляешь, какая радость ждет его впереди, когда сын воскреснет. Мы заставим его прочувствовать, как хорош этот мир, что горе в нем иногда сменяется великой радостью. Встряска только пойдет всем на пользу. А мы за это еще добычу получим, за которой и прибыли сюда. Ты готов? Пошли. Зови Фоле.

Когда они явились во дворец, им было сказано, что Кан Рин Дханин никого сегодня не принимает по случаю величайшей печали. Тогда Бенони попросил передать мудрецу Эпхо Ньян Лину, что он хочет лично переговорить с ним, и именно по поводу несчастья с Аунг Рином.

Гостей отвели в одну из приемных комнат и велели подождать. Эпхо появился спустя час. Лицо его было серым, как шкура слона.

– О чем хотели вы поговорить со мной в эти часы, когда погас свет солнца? – спросил он сразу же.

– Именно о том, каким образом заставить солнце снова светиться, – ответил Бенони бен-Гаад.

– Ни одному человеку на свете не удавалось еще заставить светило задержаться на небе или вернуться оттуда, куда оно закатилось в конце дня, – тягостно вздохнул Эпхо Ньян Лин.

– Смею вас уверить, вы ошибаетесь, – возразил Бенони. – В книгах моего народа рассказывается о большой битве при городе Гаваоне в земле Ханаанской. Там мои предки готовы были уже победить врагов своих, но солнце садилось за горизонт, и тогда наш вождь по имени Иисус Навин громко воскликнул: «Остановись, солнце! Луна, замри!» И светила послушались его, ночь не наступала до тех пор, покуда все враги не были перебиты.

Фоле перевел рассказ Бенони старику, и Эпхо, приподняв бровь, немного поразмыслил, затем, осененный, спросил:

– Ты хочешь сказать, что обладаешь даром твоего предка?

– Мне необходимо немедленно осмотреть умершего Аунг Рина. Быть может, я смогу попытаться оживить его.

– Хорошо, У-Бенони, я как можно скорее передам о нашем разговоре неутешному Кан Рин Дханину.

Эпхо Ньян Лин быстро удалился. Вскоре за евреями пришли и повели их в покои, где над мертвенно-бледным лицом лжепокойника склонялся заплаканный царь араканский. Увидев гостей, он зачем-то первым делом оповестил их:

– Подозреваемые уже схвачены, и как только вина их будет доказана, я отправлюсь поглядеть, как расправятся с ними крокодилы.

– Когда наступила смерть? – спросил Бенони.

– Вероятно, ночью, – ответил стоящий здесь же, в покоях, придворный главный врач. – Утром царевич уже был мертв.

– Вы установили причину?

– Яд. Медленно действующий, Вероятно, подсыпали перед сном.

– Я знал, что Пок Дон связан с моими недоброжелателями, – всхлипнул Кан Рин. – А Гонг Лин помогал злодею. Зачем я раньше не допросил их с применением пытки!

– Слезами и наказанием виновных горю не поможешь, – заявил Бенони. – Разрешите мне осмотреть покойного. Быть может, еще есть возможность спасти его.

– Не думаю, – пробормотал придворный лекарь.

– И все же, – твердо промолвил Бенони бен-Гаад.

– Осматривайте, – разрешил Кан Рин.

Тут уж Бенони пустил в ход весь свой артистизм и выдумку. Он приказал, чтобы слуги раздели Аунг Рина Догола, и затем принялся крутить его так и сяк, совершая различные, как бы таинственные телодвижения. Он тщательнейшим образом оглядел ногти псевдопокойного юноши на руках и на ногах, линии на ладонях, линии на изгибах локтей и колен, пупок, уши, полость рта.

Он вошел в раж и требовал то принести ему холодного вареного риса, коим обмазывал Аунг Рину веки, затем соскребывал и разглядывал рис, переминая его в пальцах, то приказывал начертить углем полосу вдоль позвоночника юноши, а сам после этого изрисовал всю спину Аунг Рина еврейскими буквами от «алефа» до «тава» и долго любовался, рассматривая эту азбуку с разных углов зрения. Кан Рин Дханин сначала с подозрением, потом с легким недоверием, потом с Удивлением и, наконец, с некоторой долей мистического благоговения, охватившего его, взирал на производимые евреем опыты.

Вдруг лицо Бенони просияло. Он радостно стукнул себя по лбу и захохотал. Кан Рин Дханин опешил, затем оживился:

– Что? Что такое?

– Он жив! – воскликнул Бенони бен-Гаад.

– Жив?! – не поверил своим ушам Кан Рин, когда Фоле перевел.

– То есть не совсем жив, но и не совсем умер. Смотрите сюда: видите «шин»? Это главная буква для определения жизненных сил человека. Теперь смотрите, под этим углом она прямо сходится с «ламедом», а «ламед» в свою очередь почти соприкасается с «самехом», и если учесть, что «айин» и «хет» возвышаются над «шином», то все это бесспорно доказывает, что я еще в силах применить свое искусство заклинания и оживить Аунг Рина.

– Я ничего не понял, кроме последних слов, – пробормотал Кан Рин толмачу Фоле. – Но мне и не надо понимать. Если У-Бенони оживит моего сына, я готов отдать ему все, что он пожелает. Я уступлю ему дворец в Читтагонге, а сам перееду в предместье и там построю себе другой дворец.

Фоле с улыбкой перевел обещания царя на еврейский язык. Сердце Бенони забилось от радости. Он получил разрешение, и надо было спешить. Срок действия снадобья мог продлиться и до завтра, и даже до послезавтра, а мог окончиться уже к сегодняшнему вечеру. Оставалось только получить твердые гарантии оплаты своих трудов. В конце концов, разве представление, которое он тут разыграл столь блестяще, не заслуживает того, чтобы за него расплатились белым слоном?

– Дворец не годится, – сказал он Кан Рину.

– Не годится? А что же годится? – удивился Кан Рин такой наглости.

– Поймите меня правильно, о величайший из величайших, – чуть поклонился Бенони. – Я хочу отблагодарить вас за ваш любезный прием и не нуждаюсь ни в каких наградах. Но для того чтобы заклинание подействовало, вы должны будете отдать мне то, что наиболее дорого для самого Аунг Рина. А это не дворец.

– А что же?

– Мне кажется, это белый слон Цоронго Дханин Третий, которого вы подарили сыну.

– Да, правда, Аунг Рин дорожил им очень сильно.

– И вы обещаете отдать его мне, если я воскрешу Аунг Рина?

– Да, конечно! Слонов много, а любимый сын у меня был один! Я не задумываясь отдам вам слона, если только мальчик мой снова будет жив и невредим.

– Вы должны составить договор и скрепить его своей печатью, – заявил Бенони бен-Гаад жестко. – Таково условие.

Спустя некоторое время договор был составлен и скреплен печатью, теперь от Бенони требовались терпение и выдержка. Он умастил тело Аунг Рина принесенным с собой благовонием, затем взял свиток Торы и принялся читать Писание с самого начала, о том, как Элоим сотворил небо и землю. Он читал монотонно и заунывно, но временами делал вид, будто что-то вспыхивает внутри его, и тогда начинал громко выкрикивать старые еврейские слова, словно страшные и сильнейшие заклинания. В эти минуты присутствующие Кан Рин, Эпхо Ньян Лин и лекарь вздрагивали и взволнованно вглядывались в лицо Аунг Рина, не появились ли на нем признаки пробуждения. Впрочем, надо сказать, что Бенони не абы как выделял те или иные куски Торы.

Выкриками были ознаменованы самые яркие эпизоды, такие, как проклятие змию после грехопадения Адама и Хаввы, ответ Каина на вопрос: «Где брат твой, Авель?», выход Ноя из ковчега после потопа и так далее.

Вечер, а затем и ночь застали Бенони за чтением. Присутствующие утомились и уже не вскакивали при каждом очередном возвышении голоса хитроумного иудея. Эпхо Ньян Лин дремал; откровенно позевывал и Кан Рин Дханин; тягостно вздыхал, борясь с дремотой, лекарь, который в конце концов отпросился и был отпущен. Бенони же чувствовал смертельную усталость. Он уже в душе злился на весь мир, на Моше бен-Йосэфа, который уверял, что если применить зелье к усыплению молодого и сильного человека, то оно будет действовать не больше суток с момента засыпания, но больше всего злобился он на Аунг Рина, который все никак не воскресал и не воскресал, хотя уже были полностью прочитаны и Бытие, и Исход, и Левит, начались Числа. Читая о том, как народ израильский возроптал, захотев египетских кушаний, Бенони подумал, как здорово было бы сейчас полакомиться слоновьим хоботом или даже простой гороховой кашей. Дело шло к утру, надо было прерваться, отдохнуть, поесть, но если Аунг Рин очнется не во время чтения так называемых заклинаний, впечатление будет хуже.

Думая так, Бенони вдруг заметил, что грудь Аунг Рина слегка приподнялась, глубже втягивая в себя воздух. Тотчас он ощутил прилив сил и принялся повышать голос, читая:

– «Манна же была подобна кориандровому семени, видом – как бдолах, и народ ходил и собирал ее…»

Слабый стон раздался из груди Аунг Рина, и Бенони уже не просто громко произносил слова, он оглушительно выкрикивал их, потрясая над головой кулаками:

– И сказал Моисей Господу: «Для чего Ты мучаешь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего?»

Кан Рин Дханин и мудрец Эпхо Ньян Лин, разбуженные громкими криками еврея, увидели, как Аунг Рин шевелится, просыпаясь, и бросились к нему, тормоша и трогая за лоб, за щеки, за губы.

Аунг Рин подавал явные признаки жизни, хотя по-настоящему проснуться он никак не мог – мычал, сопел, мотал головой, как делает всякий, кого будят, а очень хочется спать.

– Фоле, проснись, эй! – принялся расталкивать толмача Бенони. – Вставай и скажи им, что мое дело сделано и я отправляюсь отдыхать. Приду завтра к обеду.

Кан Рин Дханин, вне себя от радости, забыл даже поблагодарить еврея. Мудрец Эпхо Ньян Лин, напротив, кинулся целовать руки Бенони и лично проводил его из покоев царевича. Тут только их настиг царский приказ оставаться в одной из лучших комнат дворца, где будет приготовлен ночлег и куда подадут трапезу. Бенони валился с ног и, когда его привели в отведенную комнату, чуть притронулся к пище и вину – рухнул в кровать и уснул.

Проснувшись утром и вспомнив про вчерашнее, купец принялся потягиваться в сладчайшей истоме, улыбаясь и покряхтывая. На столе, неподалеку от ложа, его ожидали изысканные яства и вино, а голод так и клокотал в его утробе. Он встал, еще раз до хруста потянулся и направился к еде, как вдруг двери распахнулись и в комнату вошли четыре воина, двое из которых были вооружены мечами, а двое – веревками, и эти веревки вмиг опутали недоумевающего Бенони от самых колен до предплечий. Невольно он залопотал что-то, протестуя, забыв, что эти мьяммы никак не могут знать ни слова по-еврейски, равно как по-арабски, по-армянски, на латыни и погречески, а других языков Бенони не знал.

Они, в ответ выкрикивая что-то на своем кошачьем наречии, потащили его вон из комнаты, а идти ему было трудно, так как колени его были связаны и приходилось не шагать, а семенить мелкими шажочками. Несколько раз он упал, его поднимали и снова гнали пинками и даже легкими ударами плоскостями мечей. Вскоре они вывели его на каменную лестницу, ведущую глубоко вниз. С трудом он спустился по ней, прошел по каким-то коридорам и, наконец, его втолкнули в тесное узилище, где горел тусклый светильник и прямо на полу, на грязной циновке, сидели его сын Ицхак и толмач Фоле. Дверь за спиной Бенони захлопнулась.

– Кто-нибудь знает, что происходит?! – воскликнул Бенони.

– Насколько я понял из разговоров, нас либо кто-то предал, либо кто-то оклеветал, – сказал Фоле. – Стражи, которые вели меня сюда, бормотали что-то такое, будто мы хотели отравить Аунг Рина и морочили царя.

– Я смотрю, вы не связаны – развяжите меня, – прокряхтел Бенони. – Ничего не понимаю! Безумие какое-то.

Начались томительные часы ожидания. Целый день никто не приходил, не приносил еду, а пить приходилось из ржавого тазика, обнаруженного в углу каменной клети. Лишь на другой день дверь темницы отворилась и вошел старик Эпхо Ньян Лин. Лицо его выражало сочувствие узникам, он вежливо поприветствовал их и справился, здоровы ли они.

– Я прекрасно понимаю ваше нынешнее состояние, – сказал он. – Никакие уговоры не действуют на великого Кан Рин Дханина. Он убежден, что вы сами все подстроили, дабы овладеть священным слоном. Я разговаривал со всеми лекарями во дворце, они утверждают, что невозможно было так усыпить Аунг Рина, чтобы он был совсем как мертвый. Но Кан Рин Дханин утверждает другое. Он говорит, что, если вы своими заклинаниями могли воскресить Аунг Рина, значит, могли и сделать его мертвым или подобным мертвому. Увы, вам придется смириться со своей участью.

– Что же нас ожидает?

– Возможно, что и смерть.

– Спасибо за откровенность, – фыркнул Бенони. – Вот она, черная неблагодарность!

Получить живого сына и наградить благодетелей смертью. Может быть, нас зажарят и съедят?

Ведь это, кажется, считается у вас знаком особого уважения.

– Нет, – отвечал Эпхо Ньян Лин, – если Кан Рин Дханин не передумает, вас ждет смерть в пасти у крокодилов.

Когда Фоле перевел на еврейский ответ старика, Ицхак, сидящий в углу, заплакал.

– Цыц! – прикрикнул на него Бенони. – Кажется, я не уговаривал тебя отправляться со мной в это опасное путешествие. Не плачь, сынок, будь мужчиной. Они не посмеют казнить нас.

Вот что я вам скажу, достопочтенный Эпхо Ньян Лин, передайте вашему государю, что он ведет себя крайне неосмотрительно. Чем дольше он будет держать меня и моих спутников в заточении, тем меньше будет сила моих заклинаний, Аунг Рин начнет угасать и рано или поздно окончательно умрет. И никто тогда не сможет воскресить его. А проклятье моего бога падет на весь род Кан Рин Дханина.

– Хорошо, У-Бенони[48], я передам ему ваши слова, – молвил Эпхо, когда Фоле перевел ему слова Бенони бен-Гаада.

В эту минуту в узилище принесли новый яркий светильник и черные черствые лепешки.

В разгар лета Карл покидал Италию. Счастье и силы переполняли все его существо.

Победоносная армия, пройдя через Сен-Готардский перевал, вышла к Фирвальдштетскому озеру и здесь разбила палатки для отдыха. Позади было взятие Вероны, Пасха в Риме, где Карл выписал новую дарственную Папе Адриану, новая осада и успешное овладение Тицином, после чего Карл был провозглашен «королем франков и лангобардов», а плененный Дезидерий со всей семьею отправился в монастырь. Здесь, в Южной Аламаннии, в центре Гельвеции, на берегу живописнейшего озера, он упивался свежими, радостными воспоминаниями и любовью страстной Хильдегарды, которая постоянно думала об уединении с мужем. Стояли дивные солнечные денечки, безоблачное небо яркой своею голубизной усиливало синеву озерной глади. По утрам, выбравшись из нежных объятий королевы, Карл подолгу плавал в упоительно-прохладной воде озера, любовался горами, окружающими местность, и думал о том, сколько еще впереди предстоит таких же дней и лет.

На третье утро жена сказала ему:

– Мне кажется, я снова отяжелела, и именно здесь, на берегу этого милого озера. И это будет снова мальчик.

– Если так, я назову его Карломаном, в честь покойного брата, – откликнулся король. – И пусть мои племянники и бедняжка Герберга не думают, будто я так уж мечтал присвоить его владения.

Вдова Карломана с детьми была схвачена при взятии Вероны. Гербергу Карл отправил в монастырь, а племянникам разрешил жить вне пределов франкского мира, взяв с них клятву не воевать против своего родного дяди. Многие отговаривали Карла, убеждая его поступить с племянниками так же, как с невесткой, но в сердце победителя стелилось туманное чувство вины перед покойным Карломаном.

Двинувшись дальше и миновав Турегум[49], франки вскоре вышли к берегам Рейна и отправились вниз по течению реки левым берегом. Впереди их ждала новая война, теперь на северо-востоке, где вновь забурлила неугомонная саксонская ретивость. На полпути между Шпейером и Вормсом король, в очередной раз заведя приятную беседу с Варнефридом, сказал ему следующее:

– Дочитывая вашу «Римскую историю», я прихожу к выводу, что именно вы должны написать «Историю франков».

Варнефрид служил при дворе Дезидерия и прославился своими сочинениями на латыни.

Поступив на службу к Карлу, он, доселе, как выяснилось, не крещенный, принял сие важнейшее таинство в свои пятьдесят с лишним лет и получил имя Павла. В Карле он видел достойного наследника древних римских императоров и не раз ему об этом говорил. Он же склонил поступить на службу к Карлу еще двоих литераторов – блестяще образованного Павлина Аквилейского и талантливого поэта Петра, родом из Пизы.

– Варнефрид любит писать о тех, чья слава уже угасла, – сказал Павлин, услыхав слова Карла, обращенные к историку. – Он, кажется, теперь замышляет писать «Историю лангобардов», чему немало способствовали победы вашего величества.

– Не называй меня Варнефридом, – поморщился новокрещеный. – Варнефрид остался там, по ту сторону Альп. Здесь – Павел.

– Кто же напишет мне «Историю франков»? – спросил Карл. – Когда я окончательно разгромлю саксов, у Павла появится замысел написать и о них.

– Ваше величество обладает таким красноречием, что не грех бы ему и самому заняться этим благородным делом, – сказал Петр.

– Ну что вы! – рассмеялся Карл.

– А почему бы и нет? – спросил Павлин.

– Просто потому, друзья мои, что я не умею писать, – простодушно ответил король.

– Не может быть! – воскликнул Павел. – Да мы научим вас.

– Бесполезно, – вздохнул Карл, – моя рука хорошо держит кубок, женскую грудь, вожжи, метко посылает стрелу из лука, но перо вываливается из нее самым подлейшим образом.

– Да, но как же вы подписываете свои бумаги? – удивился Петр из Пизы. – Я сам видел, как вы их подписывали!

– Увы, – усмехнулся Карл, – я ставлю там лишь галочку в середине ромбика, окруженного моей монограммой. И тогда считается, что я приложил руку к письму или документу.

Когда добрались до Ингельгейма, там был устроен большой праздник по случаю окончания войны с Дезидерием, правда, омраченный известием, прилетевшим из Италии, – фриульский герцог Гродгауз, подстрекаемый сыном Дезидерия Адальгизом, поднял мятеж в Ломбардии и вместе с герцогом Сполето вознамерился захватить Рим.

– Вот беда! – вздохнул Карл, выслушав гонца. – Видно, мне теперь всю жизнь придется болтаться между севером и югом, усмиряя то саксов, то итальянцев.

Когда во время пиршества на стол подали гигантского кабана, забитого накануне на охоте одним из витязей Карла, доблестным Хруотландом, вовсю разгорелся разговор на невольно предложенную Карлом тему. Оценивая силы саксов и лангобардов, большинство пирующих склонялось к тому, что и впрямь немало понадобится лет и сил, дабы покорить области обитания этих народов.

– Не знаю, как с лангобардами, возможно, их еще и мои дети и внуки будут покорять, – сказал Карл. – А вот с саксов я не слезу, покуда они не станут христианами.


– «Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся», – процитировал пятидесятый псалом дьякон Вольфарий.

– Именно так, – кивнул Карл, приступая к огромному куску жареной кабанятины. – Не я завоюю саксов. Христос.

– Но ведь известно, что языческие обычаи весьма сильны у этого варварского племени, – заметил бывший придворный историк Дезидерия. – Лаской и проповедью их не заставишь принять Христову правду, а силой… Не станете же вы выжигать на груди у них крест, дабы они уверовали в Того, Который принял мученическую смерть на кресте, во имя нашего спасения.

– Не стану, – согласился король, – Но не следует и преувеличивать душевную укорененность саксов в своих поганых традициях. Они уважают силу и, видя, как рушатся их капища, в конце концов поймут, как силен Бог христианский и как ничтожны языческие. В прошлом году я срубил их главного идола Ирминсула – огромное дерево. Я завладел их реликвиями, и в том числе замечательным зубом Ифы, зверя, жившего некогда в саксонских лесах. Саксы же убеждены, что удача верно служит тому, кто владеет этим зубом.

– Чем же так замечателен зуб Ифы? – спросил Павел. – Он больше обычных звериных зубов? Или сделан из чистого алмаза?

– Я могу показать его прямо сейчас, – сказал Карл и велел принести диковинку. Зуб, завернутый в превосходный константинопольский бархат, появился в пиршественной зале. Когда развернули, все стали с удивлением разглядывать его, цокая языками и не зная, что сказать.

Первым заговорил Павлин Аквилейский, известный знаток классической литературы:

– Если я не ошибаюсь, этот зуб, а точнее, клык, принадлежал некогда животному, именуемому у Гомера «элефасом», а у Лукреция Кара «элефантом», – промолвил ученый муж.

– Как, как? «Элефантом»? – переспросил Карл.

– Да, и слово это, по-видимому, древнейшего происхождения, – продолжал Павлин из Аквилеи. – Смею предположить, что в свое время его и впрямь именовали «Ифа». Арабы приставили к слову артикль «эль», греки – окончание «эс», а римляне – окончание «ант».

Ганнибал во время войны со Сципионом использовал элефантов, сажая на них своих лучников.

– И, имея таких зверей, он в конце концов потерпел поражение в войне! – удивился Карл.

– Ведь судя по одному зубу, элефант должен быть величиной примерно с местный пфальц.

– Едва ли такой большой, – усомнился Павел. – Ведь это не зуб, а верхний клык, подобный бивню кабана, коего мы поедаем.

Карл мысленно представил себе огромнейшего кабана, у коего бивни были величиной с зуб Ифы. Даже притом, что получалось животное меньше по размерам, чем то, которое король представлял себе доселе, все равно, оно раз в десять должно было быть огромнее этого кабана, добытого Хруотландом.

К началу сентября армия франков достигла Колонии Агриппины, здесь стало известно, что основные силы саксов, возглавляемые Видукиндом, ушли на север, аж за Везер, и Карл отменил общий поход, послав четыре больших отряда, которые в течение осени опустошали Вестфалию и к зиме вернулись с большой добычей и заложниками. Главное же войско свое Карл отвел к Дюрену и там оставил, а сам с женою и наиболее приближенными людьми отправился зимовать на берега Уазы, в свой каризиакский пфальц. Здесь он праздновал Рождество с Хильдегардой, бывшей на пятом месяце, и здесь созвал генеральный сейм, на котором объявил о грядущей войне с саксами.

В Каризиаке из-под земли бил теплый источник, и каждое утро король плавал в только что наполненной обширной мраморной купальне, выстроенной еще его дедом, Карлом Мартеллом. Во время купания и после, за завтраком, покоритель Ломбардии наслаждался беседами со своим новым ученым окружением. К Петру, Павлу, Павлину и Ангильберту прибавились два вестгота – историк Агобард и поэт Теодульф, они приехали из мусульманской Испании, и ученость их представляла собой сплав двух культур – готской и арабской. И конечно же Карл не мог не поинтересоваться у них насчет слона:

– Вот вы рассказывали нам о своих путешествиях И забавных похождениях в Стране Змей и на Берегу Кроликов. Если я не ошибаюсь, это как раз те земли, коими когда-то владел Ганнибал.

А вот скажите, не доводилось ли вам встречать там зверя элефанта?

– Нет, не доводилось, – ответил Агобард, – И точно можно сказать, что их уже давно нет ни в Старом, ни в Новом Карфагене, ни по ту, ни по сю сторону Геркулесовых столпов[50].

Легендарные животные по загадочным причинам вымерли, и даже самые древние старожилы не помнят их.

– Жаль, – нахмурился Карл. – Мне страсть как хочется посмотреть на элефанта. Какой он? На кого похож? На огромнейшего кабана? Шерстистый или лысый, как макушка Вольфария?

Что ест, что пьет, веселого нрава или унылого?

– Вполне возможно, что и на кабана, – предположил Павлин. – Я как раз недавно думал об этом, и вот какая мысль посетила меня: не был ли элефантом тот самый так называемый эриманфский вепрь, которого по приказу Эврисфея изловил Геракл?

– Хм, – оживленно усмехнулся Карл, – любопытно!

– А что, – блеснул глазами Петр Пизанский, – мысль, не лишенная оснований.

Вспомним легенду: вепрь, во много раз больший по размерам, чем любой другой кабан, наводил ужас на окрестности Эриманфа. Он вытаптывал посевы и ножищами своими способен был растоптать толпу, подверженную панике. Огромными клыками он валил деревья и рыл землю, словно плугом. Чем не элефант?

– А главное, – продолжал Павлин, – Геракл долго не мог с ним справиться и не решался вступить в открытую схватку. И это после того, как он голыми руками задушил немейского льва, а у немейского льва шкура была столь толстая и прочная, что ни одна стрела не могла пробить ее, и даже копья лишь царапали, но не пробивали сию твердую шкуру.

– И правда, – согласился Петр. – Чего это он не мог точно так же взять и голыми руками завалить вепря? Тем более что и впоследствии Гераклу приходилось один на один выходить с существами более внушительными, нежели даже самый большой кабан. Почему-то критского быка он мог свалить запросто, а вепря – нет. Тут что-то явно не так. Неужели подержать небесный свод вместо Атланта было Гераклу легче, чем управиться с хрюшкой?

– Он и впрямь держал небесный свод? – удивился Карл.

– А вы разве не знали? – спросил Петр.

– А как я мог это узнать, если нигде об этом не пишется, – обиженно прогудел король франков и лангобардов.

– Надо будет раздобыть для вас один из списков так называемой «Библиотеки», приписываемой Аполлодору, – сказал Петр. – Там-то как раз все это подробно и описывается.

– Ну так и как же Геракл справился с вепрем? – спросил Карл.

– Во второй книге «Библиотеки», – отвечал Петр, – Аполлодор рассказывает, что, никак не решаясь вступить в прямое единоборство с невиданным зверем, Геракл пошел на хитрость, раздразнил его и заманил на горное плато, занесенное глубоким снегом. Снег был покрыт плотной коркой, способной выдержать вес человека, но проломившейся под вепрем. И когда вепрь увяз в снегу, Геракл связал его, вытащил и связанного привел к Эврисфею в Микены.

– Точно, – воскликнул Карл в восхищении, – это был никакой не вепрь, а самый настоящий элефант, или Ифа, как его называют безграмотные саксы. По всем приметам – элефант. А что, если в глухих местах Греции еще водится хотя бы один, а?

– В Греции давно нет глухих мест, – возразил Агобард.

– А в Испании?

– В Испании, пожалуй, еще кое-где есть, – кивнул Теодульф.

– Пожалуй, стоит ради этого покорить Испанию, – загорелся Карл. – Эй, Хруотланд! Как ты думаешь, стоит нам покорить Испанию, чтобы разыскать оставшегося где-нибудь в глуши элефанта?

– Еще бы не стоит! – отозвался сидящий несколько в отдалении Хруотланд. – Я хоть сейчас готов идти куда угодно по вашему приказанию.

– А ведь элефант – это тебе не ингельгеймский кабан. Справишься? – подзадоривал Карл, подмигивая остальным.

– Попробую, – отвечал Хруотланд. – Я хоть и не Геракл, но думаю, что с элефантом справлюсь.

– Видали?! – захохотал король.

– Логика изумительная! – рассмеялся Павлин Аквилейский.

Хотя это и был завтрак, а не обед и не ужин, Карл решил нарушить традицию и приказал принести пива, чтобы выпить за здоровье Хруотланда и за данное им обещание.

– А кстати, – заметил Агобард, стряхивая с усов пивную пену, – Испания – не Испания, а вот слышал я от некоторых арабов в Кадисе, что в далекой Индии и еще дальше, в странах, где живут племена Гога и Магога, элефанты водятся в больших количествах. Правда, арабы называют их по-другому – «фихл», но уверяют, что фихл и элефант – одно и то же. А еще говорят, что далеко-далеко на юге, за великими и бескрайними африканскими пустынями, в лесах водится зверь тембо, также похожий на элефанта.

– А я слышал, – добавил Теодульф, – что даже в Месопотамии, у халифа Багдада, имеется пара крупных животных с длинным носом. Кордовский мавр, который мне об этом поведал, называл их фихлами, да только я не знал, что фихлы и элефанты – одно и то же.

– С длинными носами? – удивился Карл. – Неужели с такими же длинными, как у меня?

– Ну что вы! Гораздо длиннее, – улыбнулся Теодульф.

– Длиннее, чем даже у епископа Нидльборна? – спросил поэт Ангильберт, который уже попутно сочинял небольшую поэмку об эриманфском элефанте, одураченном Гераклом, и деталь о длинном носе тотчас показалась ему весьма кстати.

– Даже длиннее, чем у епископа Нидльборна, – ответил Теодульф, ревниво заглядывая, что это там строчит его соперник на поэтическом поприще.

– Не может быть! – воскликнул Карл. – Зачем животному, обладающему столь значительными бивнями, иметь еще и длинный нос? Это надо проверить. Эй, Хруотланд, как ты полагаешь, стоит нам покорить Месопотамию, чтобы проверить, достаточно ли длинные носы у элефантов багдадского калифа?

– Конечно, государь, – охотно отозвался доблестный Хруотланд. – Завоюем и Месопотамию.

– И Индию?

– И Индию.

– И Гога-Магога?

– И его, собаку некрещеную.

– Да это не один человек, а целый огромный народище.

– Тем более.

– Выпьем еще пива за здоровье бесстрашного Хруотланда!

– Ах вы пьяницы несчастные! Да как не стыдно с самого утра бражничать! Неужто никаких дел сегодня нет?

А они и не заметили, как появилась королева.

– Не сердись, Хильдегарда, – усаживая ее к себе на колени и поглаживая заметно округлившийся животик, промолвил Карл, – а лучше попробуй, какое отменное пиво сегодня сварил мерзавец Вудруган. Не напрасно я в прошлый раз отчихвостил его.

– Вот еще, я, беременная, буду хлестать пиво, чтобы родился еще один пьяница!

– Между прочим, моя мать любила выпить пивка, когда носила меня, однако я не получился пьяницей, – возразил Карл.

– А кто же ты! – усмехнулась королева.

– Есть много государей, которые пьют в сто раз больше, чем я, – насупился Карл.

– Например, Дезидерий, – съехидничала Хильдегарда. – Ты что, хочешь, как он, оказаться в монастыре в самом расцвете сил? Ну да ладно, плесни мне самую малость.

– Давно бы так!

Обстановка за столом несколько разрядилась. Подданные Карла с некоторых пор стали удивляться тому, как эта швабская бабенка сумела потихоньку подчинить себе Карла, что он даже начал ее побаиваться. Порой, когда Хильдегарда принималась отчитывать мужа за что-либо, всем делалось неловко. Однако эта неглупая женщина умела вдруг так избежать скандала и в какую-то минуту мгновенно сделаться любезной и ласковой, что люди тотчас ей и прощали и уже думали:

«А ведь не зря он ее любит! И она иногда не зря его поругивает».

Незапланированное пивное веселье продолжилось. От темы элефанта перешли к теме длинных носов, и даже взялись составлять список знаменитых носачей, в котором Карлу, привыкшему везде первенствовать, пришлось довольствоваться весьма скромным местом.

Разумеется, не забыли и Овидия, у коего даже и прозвище было Носатый, и Цезаря, и многих других, и пришли к выводу, что длинноносость каким-то образом связана с большими дарованиями человека. Хорошо еще, что ни у кого из присутствующих не было носа пипкой иль пуговкой, а то бы ведь непременно обиделся.

Стали пить за длинные носы. Хильдегарда, совсем развеселившаяся, терлась щекой о пышные усы мужа и шептала ему, что не променяла бы его нос ни на какой классический.


– И пусть у нас родится носатенький мальчишка, – добавила она. – А то мне кажется, Каролинг больше похож на меня.

– Да, носик у него небольшой, – согласился Карл. – А между тем у нас в роду у всех мужчин носы были – ого-го! И у деда, и в особенности у отца, хоть он и был маленького роста.

– А у горбунка? – спросила Хильдегарда.

Карл вдруг напрягся, вспомнив о Химильтруде и ее горбатом сынишке. Ему вдруг захотелось их видеть.

– Тоже не крошечный носик, – ответил он. – Но ты родишь мне весной мальчика с огромным носом, как у Юлия Цезаря.

В конце весны Хильдегарда и впрямь родила мальчика. Карл, как и обещался, назвал его в честь покойного брата – Карломаном.

Глава седьмая Фихл Абьяд[51]

Они появились, как в дурном сне. Увидев их, Цоронго Дханин так и подумал, что у него вновь приключится приступ отвратительного безумия. И он даже мечтал об этом, чтобы показать – вот, полюбуйтесь, что со мною происходит, когда вы приводите ко мне этих неприятных чужаков. Но, как ни странно, никакого нового приступа бешенства не случилось. Слон чувствовал себя так же хорошо, как все последние дни после выздоровления, и от души сожалел, что разум его не помутняется, а остается чистым и ясным. Тогда бы ему легче было переносить происходящее, которое становилось все хуже и хуже.

Самое страшное заключалось в том, что слон почувствовал скорую разлуку с Ньян Ганом. Из всех двуногих Ньян Ган был самым лучшим, самым любимым. И вот куда-то подевалось его веселье. Порой, и все чаще, он стал прижиматься к хоботу Цоронго Дханина лицом, мокрым от слез, и подолгу так стоять, покуда никто не видит. В подобные минуты слон внутренне сжимался и замирал, не смея пошевельнуться. Ему стало ясно, что Ньян Ган прощается с ним, и возможно – навсегда.

Невыносимо страдая от горестных предчувствий, Цоронго Дханин из кожи вон лез, чтобы только как-то угодить Ньян Гану, на лету схватывал любые новые фокусы, которым тот его обучал, гораздо дружелюбнее стал относиться к Цоронго Дханину Второму, которого доселе недолюбливал, хотя и видел, что Ньян Ган мечтает, чтобы они подружились. Но день ото дня Ньян Ган все меньше проводил времени со своим воспитанником, а помощник Ньян Гана, юноша по имени Тонг Ай, напротив, все дольше находился при слоне. Это был славный малый, веселый и приветливый, но, конечно, куда ему было до Ньян Гана – мудрого, заботливого, всегда угадывающего, что именно нужно слону в том или ином случае.

И вот пришел день, когда Ньян Ган вовсе не появился – ни утром, ни днем, ни вечером, а Тонг Ай был при Цоронго Дханине постоянно. Слону хотелось взбеситься, хотелось заставить свое сердце застыть, чтобы можно было умереть, но ни безумие, ни смерть не приходили, сколько Цоронго Дханин ни призывал их к себе на помощь. О, если бы он мог слукавить, прикинуться больным и умирающим! Быть может, тогда бы Ньян Ган одумался и пришел к нему, чтобы вновь, как раньше, проводить с ним все свое время, ухаживать и играть с ним. Но слон не умел ни лукавить, ни прикидываться. Он покорно шел туда, куда направлял его Тонг Ай, и выполнял приказы юноши безропотно, тем более что ничего не имел против него, хотя он и не был Ньян Ганом.

В тот день, когда исчез Ньян Ган, слон под руководством Тонг Ая и ходил по улицам, и купался в искусственном водоеме на площади перед дворцом Кан Рин Дханина, и даже участвовал в прощальных играх, устроенных в царском саду с особой пышностью. Тонг Ай знал все фокусы, коим обучил слона Ньян Ган, и слон без особой охоты, но послушно исполнял их, когда Тонг Ай отдавал команды. Противные чужаки присутствовали при этом представлении, слон пытался не смотреть в их сторону, но чувствовал их запах. Каково же было его возмущение, когда его заставили возить их на спине. Но Тонг Ай в представлении слона был как бы продолжением Ньян Гана, и Цоронго Дханин не мог ни выполнить приказов юноши – пришлось катать на себе гадких чужестранцев.

Потом было перетягивание каната, и поднятие тяжестей хоботом, и переступание через лежащих на земле слуг, и обильный вкусный ужин, и бессонная ночь, и тревожные сны, пришедшие под самое утро. А утром Тонг Ай вывел слона из дворцового слоновника и повел его в последний раз по улицам Читтагонга. И снова были цветы и песнопения, толпы читтагонгцев вышли провожать священного Цоронго Дханина Третьего, коему так мало суждено было прожить при дворе Кан Рин Дханина, всеараканского государя, полубога-получеловека.

Трое чужестранцев, ненавидимых слоном, сопровождали шествие, и – о ужас! – когда окраины Читтагонга остались позади, Цоронго Дханин почувствовал, что они преследуют его, едучи на другом слоне. Да, именно так, Тонг Ай ехал на Цоронго Дханине, а следом шел обычный серый слон, на котором восседали чужестранцы. Нет, не напрасно он еще при первом знакомстве с этими нездешними двуногими понял, что от них следует ожидать чего-то очень недоброго. Ведь так оно и получилось. Никаких сомнений теперь уже не оставалось – именно они устроили разлуку с Ньян Ганом, именно они увели его прочь из райского Читтагонга, именно они разрушили его счастливую жизнь при дворе араканского государя. Вот какие!

Он шел, неся на себе Тонг Ая, и все больше осознавал, что жизнь его отныне кончена. Тупое равнодушие, так часто сопутствующее горю, навалилось на него, и он смирился с тем, что после очередного привала один из чужестранцев, самый молодой, залез ему на загривок и теперь ехал вместе с Тонг Аем. Так они шли день за днем, уныло и беспросветно, и сердце слона никак не давало сбоев, а разум никак не повреждался, и не наступало бешенство, которое позволило бы слону сбросить с себя иго покорности двуногим и сбросить с себя самих двуногих, и бежать, бежать, бежать – прочь от них, в глубокие дебри, найти других слонов и забыть о Ньян Гане, о его предательстве, вольном или невольном.

Безумие не приходило, и надо было смиряться с тем, что отныне жизнь его превратилась в долгий и бесконечный ход, размеренный и ежедневный. И как ни странно, постепенно слон стал привыкать к этому нескончаемому путешествию, стал находить какие-то радости и развлечения.

Радости?.. Развлечения?.. Да-да. А что ему оставалось делать, если ни смерть, ни безумие не слышали его призывов? А по мере пути менялись местности, виды, пейзажи, растительность.

Долгая задержка получилась, когда надо было переплыть широкую реку, а серый слон все никак не мог уяснить, что от него требуется перебраться на другой берег – слишком уж широкой была эта река, он такой отродясь не видывал. Как, впрочем, и Цоронго Дханин, но, в отличие от серого, белый слон был понятливее, и к тому же Цоронго Дханин готов был сейчас не то что в широкую реку, но и в то болото влезть, в котором когда-то тонул вожак стада.

Наконец переправились и шли дальше. Несколько дней гостили в каком-то большом городе, почти таком же большом, как Читтагонг, и снова шли дальше. Пробирались сквозь густые джунгли, переплывали через реки, и снова шли дальше. Останавливались в шумных городах, где толпы зевак глазели на Цоронго Дханина, но почему-то не воспевали его и не оказывали должного приема. Миновали джунгли и вот уже долго, очень долго шли по голой местности, и Цоронго Дханин удивлялся – оказывается, есть такие страны, где совсем ничего не растет. Ветры пустыни овевали его светло-серую шкуру, давно не знавшую тамариндовой воды и оттого потемневшую, но все же отличающуюся от шкуры второго слона, на котором ехали взрослые чужеземцы вместе с поклажей.

И очень, уж очень долго шли они по голым землям и переходили через голые горы, а рек здесь почти и не было, но Цоронго Дханин и с этим смирялся, понимая, что отныне в его жизни все будет хуже и хуже, а посему надо радоваться самым мелким прелестям этой сужающейся жизни. И в конце концов терпение его вознаградилось – они пришли в страну чудесных лесов, почти таких же, как на берегах родной реки Иравади. И потом шли горными тропами, проходили через перевалы, и все это было необычайно интересно, и все это помогало отвлечься от мыслей о Ньян Гане, забыть о его предательстве, вольном или невольном. И они спускались с гор и вновь поднимались в горы, и это была его новая жизнь, хотя он и знал отныне, что ни к чему не нужно привыкать, ибо рано или поздно в мире все кончается, все минует – горе и радость, любовь и ненависть, отчаяние и счастье. Он даже и к проклятым чужестранцам почти привык и простил их.

Да что с них взять? Пускай!

И вот наконец пришли они в очередной большой город, красотою своею отличающийся от других городов, коих уже в достатке довелось перевидеть Цоронго Дханину. И снова были улицы, заполненные зеваками, которые по-своему приветствовали белого слона, громко выкрикивая:

– Фихл Абьяд! Фихл Абьяд! Фихл Абьяд!

Багдад бурлил и шумел, встречая белого слона, слух о приближении которого вот уже четыре дня будоражил умы багдадцев. Бенони бен-Гаад, сидя вместе с Тонг Аем на загривке Цоронго Дханина, взирал на ликованье толпы, слушал приветственные крики на арабском языке, грохот барабанов и бубнов, звуки труб, рожков, свирелей и флейт, и время от времени смахивал с глаз счастливые слезы. Самое длительное путешествие в его жизни заканчивалось, сваливалось с его плеч, растворялось в ярких лучах багдадского полдня, как скверный сон, и трудно было теперь поверить, что почти полгода назад он сидел в подземной темнице араканского царя Кан Рин Дханина, этого Йаджуджа-Маджуджа[52], этой косоглазой макаки, которая грозилась бросить его в пасть крокодилам. Его, представителя богоизбранного племени, живую ветку на цветущем еврейском древе!.. Вспоминая об этом, он от души сожалел, что не успел подбросить яду в чашу читтагонгского владыки.

Теперь-то приятно было вспоминать, как они сидели в гнилой темнице, ожидая своей участи, а тогда…

Ничуть не думал тогда Бенони, что мьяммы не посмеют казнить их и что Кан Рин Дханин испугается его угроз, как не верил он и в то, что проклятье Яхве падет на голову араканского государя, ибо и в Яхве тоже не верил, с усмешкой поглядывая на Рефоэла, непрестанно молящегося, чтобы бог Авраама, Иакова и Моисея, выведший Израиля из земли египетской, освободил их из узилища поганых мьямм. Молитвенные раденья Фоле оказались заразительными для Ицхака, который время от времени стал составлять компанию племяннику Моше бен-Йосэфа и тоже молиться об избавлении. За время совместных мытарств Ицхак успел влюбиться в Фоле, видя в нем образец поведения.

Старик Эпхо Ньян Лин исчез, унеся с собой угрозы, адресованные Кан Рин Дханину, и больше не появлялся. Прошел день, два, три, неделя, две недели. То отчаянье, то тупое и тоскливое равнодушие охватывало сердца узников. Не раз Бенони прибегал к единственному утешению, ставшему малоутешительным, – что не придется теперь выполнять обещание, данное Моше бен-Йосэфу, и убивать ни в чем не повинного Фоле… Постой-постой, а ведь…

– Послушай, Фоле, а мне твой дядя Моше говорил, что ты уклоняешься от веры наших предков и хочешь принять религию Шивы или Кришны. Разве не так? – спросил Бенони.

– Это было так, но теперь я снова уверовал в Яхве, – отвечал Фоле. – Он спасет нас. Надо только верить в Него.

– А если не спасет? – усмехнулся Бенони. – Тогда, значит, Его нет?

– Это будет означать только то, что вера была слаба, – ответил вместо Фоле Ицхак.

– А сможешь ли ты летать по воздуху, если очень сильно уверуешь, сын мой? – спросил Бенони.

Но ответа он не успел услышать, ибо в этот миг двери узилища распахнулись и пленников стали выводить из темницы. Их привели в одну из комнат дворца, принесли им чан с водой, дали помыться и выдали чистые одежды. Потом усадили за стол, на котором одно за другим стали появляться благоухающие яства.

– Кажется, Яхве услышал ваши молитвы, – вымолвил Бенони. До этой минуты никто из них не мог проронить ни слова, боясь спугнуть дивный сон.

– Разве ты не в состоянии допустить это, отец? – откликнулся Ицхак. – Если очень сильно уверовать, то и летать можно.

Накормив пленников, которые, судя по всему, вновь превратились в гостей, повели к самому Кан Рин Дханину. Вид у государя был виноватый и жалобный. Все тут и разъяснилось. Эпхо Ньян Лин передал Кан Рин Дханину угрозы Бенони, но царь араканский не поверил, что проклятья какого-то там чужеземного божества могут пасть на его голову. Однако день ото дня Аунг Рин все чаще и чаще стал жаловаться на боли в печени. Врачи сначала запретили ему прикасаться к вину, затем к жирному, затем к острому, затем вообще до минимума сократили рацион дозволенной еды. Но ничего не помогало, и Аунг Рин вновь слег в постель.

Кан Рин принес извинения Бенони и его спутникам и просил отвратить проклятие их Бога от его любимого сына. Тут уж Бенони разыграл целый спектакль. Он отказывался принимать извинения, затем наконец принял, но стал ставить условия, главным из которых было – выдать обещанного Цоронго Дханина. Несмотря на самозабвенную любовь к сыну, Кан Рин Дханин стал торговаться. Он согласился отдать слона и половину требуемой Бенони бен-Гаадом денежной суммы, но решительно отказывался подарить наилучшего в его государстве укротителя слонов, непревзойденного Ньян Гана. Впрочем, Бенони не чаял той минуты, когда он сможет покинуть пределы проклятого Читтагонга, и быстро согласился взять хотя бы то, что давал Кан Рин Дханин.

Главное – слон.

И вот настал день вожделенный, когда начался исход трех евреев из земли языческой. Сидя на спине могучего серого слона по кличке Дин Док, Бенони бен-Гаад, его сын Ицхак и Рефоэл видели перед собой спину, хвост и ноги Цоронго Дханина, на котором восседал ученик кудесника Ньян Гана, юный Тонг Ай.

Читтагонг, Кан Рин Дханин, больной Аунг Рин, старик Эпхо, дворец, темница – все это осталось позади, в прошлом. Они шли назад, туда, откуда прибыли. Теперь можно было спокойно порассуждать и о Боге, когда от Бога уже ничего более не требовалось. И Бенони с наслаждением принялся предаваться душеспасительным беседам с Фоле, пытаясь внушить ему мысль о том, что никакой бог не стал бы помогать им, не будь Бенони столь хитер, а следовательно – угоден Яхве.

Здесь Фоле не мог не признать, что хитрый и умный куда приятнее Богу, нежели простодушный и малоосмотрительный. Путешествие обещало быть долгим, времени для бесед было немерено.

Да, но ведь Бенони дал слово Моше на обратном пути убить Рефоэла. Эта мысль удручала купца из Багдада. Он полюбил Фоле, привык к нему, а Ицхак – тот и вовсе души в нем не чаял.

Они шли уже берегом Ганга, приближаясь и приближаясь к Паталипутре, а Бенони все откладывал и откладывал, пока наконец не признался самому себе, что не сможет выполнить обещание. Тогда он во время очередного привала, собирая вместе с Фоле дрова для костра, сказал юноше:

– Послушай, Фоле, я давно хотел предложить тебе – поехали с нами в Багдад. Что тебе Паталипутра? Ты станешь купцом, будешь путешествовать с нами вместе по свету.

– Увижу Ерушалаим? – живо откликнулся Фоле.

– Увидишь Ерушалаим, – кивнул Бенони.

– Как я мечтаю об этом, – вздохнул Фоле.

– Так в чем же дело?

– Я не могу оставить родных, дядю Моше. У меня обязательства перед ним.

– Мне кажется, ты ошибаешься. По-моему, Моше только рад будет избавиться от тебя.

– Вы так считаете?

– Уверен.

– Что ж, возможно, вы и правы. Я тоже давно уже подмечаю, что дядя Моше тяготится моим присутствием в этом мире.

– Он боится, как бы ты не подчинил со временем его сыновей. Ведь ты такой деятельный, такой предприимчивый. Соглашайся с моим предложением. Бенони бен-Гаад далеко не каждому предлагает такое, а в Багдаде, да и не только в Багдаде, каждая собака знает, кто такой Бенони бен-Гаад.

– Как же я объяснюсь с дядей Моше?

– Никак. Позволь мне сделать это. Я скажу, что ты умер в дороге от обезьяньей лихорадки или от бенгальской чесотки, вот и все. Серебра и злата Кан Рин отвалил нам с лихвою. Имея свою долю, ты прекрасно обоснуешься в Багдаде. А захочешь – переедешь в Ерушалаим. Ну как?

Некоторое время Рефоэл еще раздумывал, но на другой день все же дал согласие.

Проходя по пять-шесть фарсангов[53] в день, путешественники к концу первого месяца добрались до Паталипутры. Рефоэл, как и договорились, в город не пошел, а отправился на западную окраину, где и принялся ожидать своих спутников. Бенони и Ицхак пришли к Моше бен-Йосэфу доложить о своих делах. Выслушав окончание рассказа, Моше усмехнулся:

– Вполне возможно, что Аунг Рин не выкарабкается, если он вообще еще жив.

– То есть? – удивился Бенони.

– А разве я не предупреждал?

– О чем именно?

– О некоторых побочных явлениях, вызываемых моим снадобьем.

– Нет.

– Так вот, если человек предрасположен к какому-либо заболеванию, снадобье может резко ускорить течение болезни. Если у сына араканского царя печень была не вполне здорова, теперь она попросту разрушится.

Известие поразило Бенони. Но злорадство взяло верх над жалостью по отношению к Аунг Рину – не надо было его папаше так обходиться с гостями из далекого Багдада, ох не надо!

Пробыв в Паталипутре несколько дней, Бенони нанял здесь четырех телохранителей с двумя слонами. Эти люди согласились сопровождать евреев до Пурушапура, они были хорошо вооружены, и с ними Бенони почувствовал себя гораздо более безопасно. Что, если Аунг Рин уже сдох и его горемычный отец послал погоню за багдадскими купцами?

Но погони, к счастью, не было. За месяц добрались до Лахора, еще через неделю – до Пурушапура. Цоронго Дханин, поначалу относившийся к евреям с брезгливостью, смирился с их обществом и уже не шарахался от Ицхака, когда тот вскарабкивался к нему на загривок. Был он какой-то уж очень печальный, отрешенный, и когда во время стоянок Тонг Ай пытался развеселить его и заставить выполнять те забавные фокусы, коим научил слона незабвенный Ньян Ган, слон делал вид, будто никогда в жизни не учился этим штукам. Но ведь багдадский халиф и не просил купца раздобыть ему слона, обученного разным фокусам, ему нужен был просто белый слон. Белый… Еще неизвестно, захочет ли Аль-Мансур признать Цоронго Дханина белым, поверит ли, что в полном смысле слова белых слонов не бывает, а эта вот светло-серая окраска и считается белой.

И все-таки невеселость слона наводила на подозрение – а не болен ли он. Чего доброго – дойдет до Багдада и там подохнет, да за такой фокус можно и головы не сносить. Бенони через Фоле поинтересовался у Тонг Ая, не болен ли слон.

– Цоронго Дханин здоров и крепок, – ответил Тонг Ай.

– Почему же в таком случае он такой мрачный?

– Ему снится Читтагонг.

В Пурушапуре пришлось нанимать новых телохранителей, которые затребовали вдвое дороже, но зато обещали сопровождать до самого Багдада. Начался мучительный, тягостный и долгий переход через выжженную землю Хорасана. Солнце палило нещадно, и казалось, только слонам оно нипочем. В Кабуле к жаре добавилась невыносимая дымная вонь – там горела древняя цитадель Бала-Хиссар. Пришлось, не отдыхая, трогаться дальше в путь. Наконец показались гератские сосны, по преданию посаженные еще Александром Македонским. Пол Хорасана было пройдено. Еще через три недели добрались и до Мазандерана.

Нельзя было не заметить перемену, произошедшую в Цоронго Дханине. Безумное хорасанское солнце как будто выжгло из души его тоску по утраченному, он сделался веселее, приветливее, и мазандеранцам посчастливилось увидеть, как он играет с мячом, как сортирует монеты, как жонглирует дубинкой, подбрасывая ее и ловя вертким хоботом, как становится на задние ноги и пританцовывает, как забрасывает себе на спину хохочущего Тонг Ая. Бенони не мог нарадоваться – значит, слон здоров и не сдохнет, покуда они не дойдут до Багдада. Значит, на обещанное халифом щедрое вознаграждение можно рассчитывать.

Покинув Читтагонг в самом начале весны, путешественники в разгар лета достигли наконец столицы великого Арабского халифата, простирающегося [54]. Весть о долгожданном белом слоне летела впереди них, и некоторые багдадцы даже выехали из города навстречу Цоронго Дханину, дабы первыми увидеть диковинку. Многие из них остались разочарованны – ведь ожидали-то белоснежного, чуть ли не сверкающего, как брюхо свежевыловленного сазана, а он оказался лишь светлее обычного. Но много было и таких, кого это ничуть не смутило, для кого главным оставался сам факт. И они радостно хлопали в ладоши, смеялись и выкрикивали:

– Фихл Абьяд! Фихл Абьяд! Фихл Абьяд!

Слон смотрел на них и понимал – они рады именно ему, они уже любят его и он тоже уже любит их. Мало того, он подспудно понимал, что отныне он не Цоронго Дханин, а эти два слова «фихл абьяд» – теперь будут означать его имя, будто бы тот, кого называли Цоронго Дханином, навсегда остался в далеком-предалеком Читтагонге, при дворе Кан Рин Дханина и под покровительством милого Ньян Гана.

А Бенони утирал слезы радости, счастливый, что его путешествие успешно заканчивается.

Среди тех, кто выехал из Багдада заранее встретить слона, находились и те, кому слон был нужен куда меньше, чем Бенони бен-Гаад и его сын Ицхак. Увидев жену и родных, Бенони указал на них Ицхаку, и тот, спрыгнув со слона, ринулся в объятия своей матери Ребекки. Прижимая сына к своей груди, Ребекка не сдержала слез и, гладя возмужавшего юношу по спине, причитала:

– Ури, мальчик мой, Ури! Какой же ты стал-то!

Он немного отстранился и произнес:

– Ты ошибаешься, мама, я не Ури.

– Не Ури? А кто же ты?

– Я Ицхак.

– Ицхак?..

– Да, Ицхак. А Ури умер. В городе Паталипутре. От укуса змеи.

В мае 6283 года от сотворения мира, или 775 от Рождества Христова, франкский король со своей семьею, состоящей из королевы, трехлетнего Каролинга, двухлетней Хруотруды и новорожденного Карломана, отправился осматривать заново отстроенное поместье Валенциан[55] и, оставшись чрезвычайно довольным, решил провести здесь все лето. Ученые друзья его взялись образовывать Карла. Агобард, Павлин Аквилейский и Павел довольно успешно обучали его древней и не столь отдаленной истории. Хуже обстояло дело со стихосложением, азы которого пытались внушить королю Ангильберт и Теодульф. Но еще хуже шло у Карла обучение грамматике. Ее преподавал ему Петр Пизанский. Читать Карл с грехом пополам еще мог, но писать – будто кто-то околдовал его руку, способную на сто шагов поразить без промаха из лука оленя или кабана, но никак не желающую повиноваться перу. Как-то раз Карл вспомнил слова отца, его наивное поучение:

«Коли хочешь постичь свойства и душу предмета, положи его на ночь себе под подушку, а коли с одной ночи не постигнешь, клади еженощно». И сейчас, в свои тридцать три года воспылав желанием научиться писать и читать не по складам, а бегло, как его многоумные друзья – Ангильберт, Петр, Теодульф, Павлин, Агобард, Павел, – король франков и лангобардов, впав в детство, стал подкладывать себе под подушку предметы для письма – навощенные дощечки и стила, сделанные из заостренных камышин. Хильдегарда потешалась над мужем; так он, назло ей, иной раз прежде чем приступить к исполнению супружеских обязанностей, коего неуклонно требовала пылкая швабка, брал в руки дощечку, стило и выцарапывал по-латыни по тонкому слою воска свои корявые буквы:

Карл Великий

(«Карл вождь франков будь здоров царь миролюбивый слон Валенциан Аквис-Гранум ну а что касается всего остального можешь не беспокоиться».)

– Неужели эти дурацкие жуки и тараканы, которых ты так старательно вырисовываешь, тебе приятнее, чем то, что должны делать муж и жена, улегшись в кровать?

– За этими жуками и тараканами стоит целый мир, – отвечал он невозмутимо или ничего не отвечал, ежели был не в духе. Ну, а если пребывал в отменном настроении, бросал свою писанину под подушку и набрасывался на Хильдегарду: – Ах так, ты хочешь, чтобы твой муженек навеки остался неотесанным мужланом, ну тогда держись! – И дремлющий за дверью страж томился, слушая долгие любовные стоны и возгласы королевы.

Но недолго суждено было Карлу-принцепсу предаваться прелестям наук и отдыхать на живописных берегах Эрдена. В конце мая взбунтовались бритты, напали на франкские рубежи, в битве пал бретонский маркграф Фордуор. Отважный Хруотланд отправился туда с отрядом и занял место убитого Фордуора. Не успел он отъехать от Валенциана, как с востока пришла другая неприятная новость – в Эресбурге объявился Видукинд, поднял восстание, перебил находящийся там гарнизон франков и своей рукою оборвал жизнь одного из Карловых любимцев – быстроногого Лейдрада. Надо было вновь вести полки на Саксонию. Армия собралась в Дюрене.

Там же Карл созвал генеральный сейм, на котором объявил новую войну саксам, собрал с сейма деньги и двинулся на восток, неся кроме Христовых знамен насаженные на пики снятые с Ирминсула трофеи – деревянного Ведерфёльна, медного Нидерхёгга и нидергеймских змей.

Видукинда он в Эресбурге уже не застал. Понимая, что слаб для отпора Карлу, неуемный вестфал ушел на север. Восстановив свою власть в южной саксонской столице, Карл решил преследовать Видукинда. По пути он не преминул проведать священную рощу, и каково же было его возмущение, когда он увидел на месте, где некогда рос великий ясень Ирминсул, нововоздвигнутого идола. Саксы отпилили у срубленного ясеня ветви и верхушку и сделали из ствола огромного истукана, вставив его в углубление, выдолбленное в корневище. Головы убитых в Эресбурге франков висели на том истукане жуткой гирляндою, и когда в одной из этих голов, исклеванных птицами, Карл с трудом распознал чело Лейдрада, великий гнев охватил его, и всех находящихся на поляне возле Ирминсула саксов приказал он немедленно обезглавить, а было их там не менее сотни. А поганого идола повелел Карл низвергнуть, распилить и сжечь дотла, дабы не оставалось соблазна снова его утвердить.

Дойдя до берегов Везера, Карл узнал о том, что его лютый недруг уже переправился на другую сторону и находится в Остфалии. Было ясно – Видукинд избегает сражения. Тогда Карл приказал здесь ставить герштель[56], а сам, взяв с собою лишь треть войска, отправился ловить Видукинда, надеясь, что, узнав, насколько уменьшилась армия, ведомая Карлом, разбойник решится на столкновение с франками. Однако, объездив вдоль и поперек всю Остфалию, Карл так и не удостоился личной встречи с убийцею Лейдрада. Это еще больше разозлило его, и он на сей раз не на шутку принялся истреблять саксов, мстя им за жестокость и злобу к франкам. Некоторых из них он приказывал умерщвлять ударом мамонтового бивня по голове, говоря при этом:

– Как видите, даже ваши идолы служат нам, и зубом Ифы я наказую вас, а Ифа не идет к вам на выручку. Скоро же и у меня при дворе будет зверь, подобный Ифе. А называется он «элефант». Так-то вот, дурачки.

Взяв множество заложников, Карл в октябре вернулся в Дюрен. На берегу Везера им была заложена крепость, которую так и назвали: Герштель. Двое священников, Виллегад и Лиутгер, остались в Саксонии проповедовать истины Христовы, призывая язычников покинуть тьму невежества и узреть Солнце Правды.

В Дюрене Карла ждало новое письмо от Папы Адриана, который жаловался на то, что уже почти никакой власти не имеет в Италии, а зять Дезидерия Арихиз делает что хочет, равно как и вступившие с ним в комплот другие лангобардские аристократы. Надо было снова идти туда, за Альпы, и, отпраздновав Рождество в Скалистате, Пасху Христову король франков и лангобардов встречал уже в Цизальпинии. Уладив кое-как дела здесь, летом он получил известия о новых бесчинствах саксов и вынужден был возвращаться в Трансальпинию, ворча в дороге:

– Туда-сюда, туда-сюда!.. Будто у меня две жены, и обе шлюхи, и покуда я веселю оплеухами одну, чтобы не куролесила, другая в соседней комнате уже устраивает чехарду, и нужно спешить к ней, чтобы ее учить уму-разуму.

– Хорошо бы еще между комнатами не лежали вершины Альп, – со смехом отвечал на это сенешаль Андрад Геристальский, сопровождавший Карла в том походе.

Наказав в очередной раз саксов, Карл принял участие в одновременном крещении сразу нескольких сот вестфалов и анграриев, состоявшемся на берегу Липпе. Миссионерская деятельность Виллегада и Лиутгера давала свои плоды. Восприсутствовав при священном обряде, Карл всех новокрещеных саксов наименовал крестниками своими, пообещав заботиться о них, а те в ответ принесли присягу франкскому государю.

Вскоре Карлу посчастливилось побывать и еще на одних крестинах. Хильдегарда – вот уж неуемная швабка! – вновь разродилась мальчиком, коему дали имя Людовик. И вновь было пышное и развеселое Рождество в Геристале, куда Карл со всем семейством прибыл почтить ратные подвиги своего верного сподвижника Андрада. Наступивший тотчас после рождественской ночи новый, 6285 год оказался относительно спокойным – Карл путешествовал по своим владениям, во время Великого поста подписал дарственные грамоты многим монастырям. Пасху встретил в Нимвегене, откуда отбыл в Саксонию, где вновь принял крещение и присягу множества саксов, включая вождей их, а воевать – почти и не воевал, так только, самую малость. В Падерборне принял посольство от испанских арабов с предложением поддержки от кордовского эмира Абдеррахмана. Осенью же вернулся в родные земли – поститься, праздновать Рождество и Пасху да в очередной раз восхищаться плодовитостью Хильдегарды, вновь разрешившейся от беременности, на сей раз – дочкой, Бертой.

Тот год оказался не таким благостным и счастливым, как предыдущий. Сразу после Пасхи Карл затеял большую войну против Абдеррахмана Кордовского, который на словах выказывал дружбу, а на деле стремился к расширению своего эмирата на север, в Аквитанию. Вновь надобно было идти через горы, на сей раз не через Альпы, а за Пиренеи. Собрав на юге Аквитании большую армию, Карл повел ее против мусульман. Доблестные Андрад Геристальский и Хруотланд Бретонский, а также множество других великолепных воинов сопровождали вождя франков в этом походе. Успешно миновав пиренейские перевалы, франки устремились в цветущую долину Ибера, переправились на другую сторону этой славной реки и по правому берегу двинулись к Сарагосе, бывшей тогда столицей Абдеррахмана. Но осада богатого города затянулась на все лето, а тем временем арабы сумели стянуть сюда сильные войска, костяк которых составляли самые воинственные люди на всем Пиренейском полуострове – грозные баски, родственники аквитанских гасконцев. Несколько неудачных сражений на подступах к Сарагосе, да к тому же и новые вести из Саксонии вынудили Карла снять осаду и несолоно хлебавши возвращаться в свои владения. Во время этого отступления случилась страшная беда – в Ронсевальском ущелье арьергард франкской армии, возглавляемый храбрым Хруотландом, попал в засаду басков и был полностью истреблен.

Хруотланд слыл не только любимцем Карла, но и обожаемым полководцем у всех франков.

Узнав о его гибели, Карл хотел было вернуться и дать баскам и арабам решительное сражение, но новый гонец привез известие о том, что Видукинд в Саксонии взял несколько главных крепостей Карла, вторгся во франкские земли и дошел чуть ли не до Конфлюэнтеса, как тогда назывался Кобленц. Непрестанно горюя о Хруотланде, Карл, скрипя зубами, пересек Аквитанию и, придя в Колонию Агриппину, там узнал о том, что Видукинд, следя за его перемещениями, спешно ушел на север. Уже наступила осень, преследовать Видукинда король не решился, отправил в Саксонию большой отряд, а сам поехал в Ахен, куда в то же время прибыли два ученых мужа, присланные к двору Карла гибернийскими монахами[57].

Карл давно мечтал иметь у себя хорошего географа и сведущего астронома, посылал во все монастыри запросы, и вот наконец мечта его сбылась. Об астрономе Дунгале уже ходила слава как о человеке, написавшем весьма толковый трактат относительно знаменитой в античности теории «Великих годов». Карл лишь понаслышке и, разумеется, весьма смутно знал о каких-то умопомрачительных положениях этой теории. Сама идея о том, что время от времени Господь посылает на землю эти самые Великие годы, полностью изменяющие картину мира, кружила голову впечатлительному королю франков. Кроме всего прочего, Дунгал считался человеком, для которого на небосводе нет ни одной безымянной звезды.

Тридцатилетний географ Дикуил был на десять лет моложе Дунгала и еще не успел так прославиться, хотя уже получил известность в качестве человека, не признающего никаких авторитетов, если их высказывания вызывают в нем сомнение. Он имел дерзость оспаривать различные положения не только Плиния и Бэды Достопочтенного, не только Макробия и Марциана Капеллы, но и Птолемея, Платона, Аристотеля. Но кроме всего прочего, Дикуил славился обширными знаниями в отношении того, где на земле произрастают какие деревья и травы, какие обитают люди и животные и какие есть чудеса. В разговоре нельзя было найти столь блестящего собеседника, вдохновенного и увлекательного, как Дикуил, рыжий гиберниец.

Вот почему Карл так сильно обрадовался, когда по приезде в Ахен ему были представлены эти двое образованных островитян. В тот вечер, когда, усевшись у камина в теплом ахенском дворце, окруженный поэтами и учеными, король франков и лангобардов беседовал с ними, осторожно попивая темно-красное бургундское вино, он впервые ни разу не вспомнил о недавней гибели своего любимца Хруотланда. Дунгал с огромной любовью рассказывал о Гибернии, которую местные жители именуют Эйре, а англосаксы – Ирландией. Он говорил о талантливом и трудолюбивом народе, о несравненном искусстве гибернийцев играть на лирах и арфах, о том, что в древности остров был сплошь покрыт непролазными лесами, но гибернийцы расчистили их и благоустроили свою суровую землю, они даже научились разводить пчел, хотя на острове полно деревьев, считающихся ядовитыми для этих медоносных мух. Вот только виноград гибернийцы так и не могут до сих пор привить у себя и вынуждены привозить вино с материка.

– Но зато, – сказал Дунгал, – в Ирландии есть такие места, с которых ночью можно наблюдать все без исключения звезды, какие только имеются на небесном куполе. А если плыть к северу от Гибернии десять дней, то, как говорят, непременно очутишься на острове Туле, находясь на котором можно увидеть сами звездные сущности, их лица и тела.

– Лица и тела?! – удивился Карл.

– И мало того, – кивнул Дунгал, – даже тени тех праведников, чьи души обитают на этих звездах. Светлые тени, ибо у праведников тени, разумеется, светлые.

В этот миг Дунгал осекся, вспомнив о жарком споре, разгоревшемся не так давно между ним и Дикуилом именно на эту тему. И Дикуил не преминул и теперь вмешаться:

– Прости, брат, но я и тут не могу согласиться с тобой. Мне кажется, Солин и Исидор, описавшие диковинный остров Туле, с которого якобы можно увидеть рай, пользовались легендами, а не настоящими научными свидетельствами. Я знаю множество моряков, заплывавших далеко за ледяной остров, на коем ловят отменнейших кречетов, но до Туле ни один из них не добрался.

– То, чего никто не видел, все же вполне может существовать, – возразил гибернийцу поэт Ангильберт.

– И все же, – заметил Петр Пизанский, – если это никто не видел, едва ли можно утверждать, что оно в точности есть.

– Но так можно заявить, что неизвестно, есть ад или нет его, коли никто не видел сей чертог грешников, – сказал Дунгал.

– Но ведь Господь заповедал нам знать, что ад есть, и значит, он есть, даже если никто из живых не видел его, – прогудел, раздувая свои пышные усы, король.

– Однако в географическом смысле никаких точных определений местонахождения ада, его размеров и строения нигде нет, – снова возразил скептик Дикуил.

– А я слышал, будто где-то в строжайшей тайне хранятся некие чертежи, в коих указаны все имеющиеся на поверхности земли входы в преисподнюю, – заметил Павлин Аквилейский. – Причем поговаривают, что одна из таких дыр находится совсем неподалеку от нас.

– От нас?! – вздрогнул Карл.

– Да, где-то в окрестностях Колонии Агриппины. Я тоже слышал об этом, – сказал Ангильберт, – Я все собираюсь написать небольшую поэму. Тема такова: двое влюбленных наслаждаются друг другом среди развалин меровингского замка, даже не подозревая, что прямо под ними, в подвале замка, расположен адский лаз.

– Не знаю, как насчет наземных входов в ад, – произнес Павел, – но достоверно известно о наличии подводных воронок, в которые при восходе солнца устремляются морские воды, впадающие в адские реки. А при восшествии луны преисподняя, напротив того, сквозь эти же водовороты изрыгает из себя несметную влагу. Именно благодаря этому циклическому всасыванию и выплевыванию огромных масс воды, осуществляемому адом, и существуют приливы и отливы.

– Значит, по-вашему, Бэда Достопочтенный ошибался, приписывая действие приливов и отливов неким магнитным влиянием луны? – спросил Дикуил с насмешкой.

– Полагаю, что да, – пожал плечами Павел.

– Вот видишь, Дунгал, – обратился Дикуил к своему соотечественнику, – не только я сомневаюсь в непогрешимости воззрений столь почитаемого тобою Бэды.

– Но кроме Бэды о том же самом магнитном свойстве лунного диска заявляли и Макробий, и Плиний, и Абу Машар, – возразил в свою очередь Дунгал.

– Ну и что, – фыркнул Дикуил, – человеческая мысль не стоит на месте, и знания о мире постоянно совершенствуются. Уверяю тебя: магнитные свойства луны – фантазия гениев, не более.

– А я как астроном заявляю, что все планеты и звезды обладают свойством то притягивать, то отталкивать, – пылко отстаивал свою точку зрения Дунгал. Было видно, что он и его соотечественник – давнишние и непримиримые между собой спорщики.

– А я как географ заявляю, что это чушь собачья! – рявкнул Дикуил.

– Друзья мои, не будем спорить, – вмешался Карл. – Когда-нибудь Господь найдет время выявить, кто из вас прав, а кто заблуждается. Плавное течение нашего разговора слегка нарушилось после того, как мы затронули нечистую тему об аде. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– О чем бы ваше величество хотело побеседовать? – спросил, остывая, Дунгал.

– Ну, скажем, о… – Карл задумался. – О Багдаде.

– О Багдаде? – изумился астроном.

– Хотя бы, – кивнул Карл. – Брат Дикуил, что ты знаешь об этом городе?

Дикуил вскинул брови, перевел мысль свою с луны на Месопотамию и стал отвечать:

– Город Багдад, или, как его еще иногда называют, Балдах, есть не что иное, как Новый Вавилон. Иногда путают и говорят, что Новый Вавилон – это Каир, но на самом деле – это Багдад, построенный не более двадцати лет тому назад на развалинах Старого Вавилона.

– Прошу прощения, – вмешался тут доселе молчавший гот Агобард, – возможно, я ошибаюсь, но слышал я от некоторых арабов в Кадисе, что развалины Старого Вавилона, в том числе и руины знаменитой библейской башни, находятся на расстоянии нескольких десятков миль от Багдада.

– Не всегда следует верить кадисским арабам, – язвительно отозвался Дикуил. – Я точно знаю, о чем говорю. Новый Вавилон, он же Багдад, стоит на месте Старого Вавилона, на реке Тигр, которая названа так, ибо стремительна, как тигр, и полосата. В отличие от Евфрата, впадающего в Мертвое море, Тигр впадает в море Красное, по которому Моисей выводил евреев из Египта. Багдад ныне столь же великий город, как Рим, ибо является местопребыванием верховного жреца персов, именуемого халифом, и сей халиф – то же самое для персов и арабов, что для всех нас – Римский Папа.

– В таком случае, почему испанские арабы не повинуются ему? – спросил Карл.

– Но ведь не все христиане честно повинуются Папе, – резонно отвечал Дикуил.

– Что верно, то верно. – Король почесал место над переносицей. – А скажи, многоумный брат Дикуил, что известно о зверях элефантах? Есть ли таковые у багдадского халифа, сколько их и каковы они с виду и по характеру? Говорят, ты обо всех зверях знаешь, какие только водятся на земле.

– Знания мои основываются чаще всего не на личных наблюдениях, – ответил Дикуил, – а на сопоставлении разнообразных источников. Испанский гот Фундорг, по-видимому, тоже, как некоторые, основываясь на байках арабов в Кадисе, сообщает в своем весьма сомнительном сочинении, что при дворе первого багдадского халифа Альманзора кроме элефантов жили еще кинокефалы, то есть люди с песьими головами, зайцельвы, одновременно по-заячьи быстроногие и по-львиному сильные и смелые, да вдобавок еще какие-то скиаподы – люди, имеющие всего одну ногу, но такую огромную, что она втрое превышает размер остального тела. Все сие – бред пьяной фантазии кадисских арабов. Но что касается элефантов, о них имеется превеликое множество свидетельств. Да, действительно, таковые существа живут при дворе Альманзора.

– Каковы же они?

– Элефант – зверь весьма крупный, о четырех ногах, в холке достигающий роста, равного двум человеческим, покрытый весьма толстой кожей, подобной древесной коре. Нос его столь длинен, что служит элефанту вместо руки. Им он отправляет себе в рот еду, им же и пьет, и чешет себе за ухом, и протирает глаза, и обирает с себя паразитов.

– Ух ты! – захохотал Карл, весьма довольный такими свойствами элефантова носа, – Нам бы всем по такому носику! Мы бы в две руки тогда саксов лупили, а носом держали щит.

– Еще заслуживают внимания верхние клыки элефанта, – продолжал Дикуил. – Они длинные и крепкие, слегка загнутые и острые. Ими элефант способен обороняться получше, чем вепрь…

– Постой-постой, – спохватился Карл, – как же ты утверждаешь, что в холке элефант равен двум человеческим ростам? Не маловато ли? Не четырем ли, часом?

– Нет, – твердо отвечал Дикуил, – только двум. Да ведь и то сказать – разве ж мало?

– Я думал, он выше и больше, – несколько разочарованно прогудел король франков и лангобардов. – Да ведь у меня же есть его зуб! Судя по зубу, он и должен быть больше.

– Просто у элефанта самые длинные клыки в мире, – сказал Дикуил. – Тем сей зверь и интересен. А также своим носом.

– Как бы я хотел его увидеть, – мечтательно промолвил Карл.

Глава восьмая Сад наслаждений

Есть ли на свете существо, способное точно определить, с какого именно мига своей жизни оно стало счастливым? Едва ли. Счастье приходит незаметно, наполняет наше существо легкой радостью ожидания чего-то прекрасного, а когда это прекрасное объявляется, мы и говорим: «С такого-то момента я стал счастливым».

Бывший Цоронго Дханин, а отныне Фихл Абьяд, чувствовал в себе то же самое смутное непонимание, как же так получилось, что он, еще недавно разнесчастнейщий слон на всем белом свете, вдруг снова обрел и душевный покой, и мир, и радость жизни, и любовь к проклятым двуногим – самым добрым и самым злым, самым простодушным и самым хитрющим, самым гадким, но и самым прекрасным, самым интересным существам в мире.

Основатель Багдада, в десять лет построивший одну из красивейших столиц мира, великий халиф Аль-Мансур ибн Абуль-Аббас отдал белому слону все подобающие ему почести, лично угостил его сладчайшими финиками и холодными сочными гуавами, велел украсить голову слона нарочно сшитой ради такого случая парчовой шапкой, на которой жемчугом была вышита сто пятая сура Корана[58], а спину белого исполина укрыл легкий ковер тончайшей работы, также испещренный цитатами из «Благой Книги», теми, в которых говорилось о райских блаженствах. В тот же день событие было отмечено грандиозным пиршеством, во время которого халиф объявил, что для слона, явившегося символом его великого могущества, он с завтрашнего дня приказывает начать строительство огромного сада, подобного тому, который ждет каждого благочестивого мусульманина после смерти. В эту минуту, когда Аль-Мансур объявлял свою волю, Фихл Абьяда вовсю угощали баклавой и кунафой – сладостями, столь невыносимо вкусными, что ошалевший от восторга слон сам едва не воспарил к своим длинноносым и ушастым гуриям. Запахи Читтагонга, доселе живущие в его сердечной памяти, тотчас понесли огромный урон. Где ты, где ты, родной Читтагонг? За дремучими лесами, за высокими горами, за бескрайней голой землей, которую нещадно пропекает горячее солнце! Да и был ли ты, Читтагонг-сон?

На другой день слона повели по улицам Багдада. Город оказался не такой уж большой, куда меньше, нежели араканская столица, но багдадцы не меньше, чем мьяммы, ликовали при виде царя слонов, не хуже пели, плясали и наигрывали на музыкальных инструментах. С утра Фихл Абьяда по настойчивой рекомендации Тонг Ая выкупали в тамариндовом отваре, и теперь, белее обычного, слон важно шествовал по багдадским улицам от дворца халифа к реке. Спустившись по илистому, вязкому берегу, ко всеобщему восторгу от души выкупался в Тигре, полив всех желающих из хобота, и весело протрубил раз пятнадцать. Лишь сам великий халиф не мог присутствовать при этом веселье. Болезнь вынудила его остаться во дворце. Болезнь, все больше овладевавшая его, в сущности, еще молодым организмом. Придворные хакимы разводили руками и не могли сказать ничего обнадеживающего. Опухоль росла с каждым днем, и Аль-Мансуру оставалось лишь радоваться, что он успел дожить до того дня, когда к нему в Багдад пришел белый слон, ибо звездочеты предсказывали: Фихл Абьяд принесет Аббасидам счастье, Багдаду – процветание, детям и внукам Аль-Мансура – славу и успех.

– Как там мой Фихл Абьяд? – спрашивал халиф у визиря.

– Он купается в Тигре, о повелитель, – ответствовал Яхья ибн-Хамид Бармакид. – Народ ликует. Все говорят, что сей слон – лучшее свидетельство вашего могущества.

– Это хорошо, – со вздохом радости закрывал глаза Аль-Мансур.

Зато все его сыновья и внуки, вся его родня была при слоне на берегу Тигра, а одиннадцатилетний внук Харун настолько осмелел, что забрался на спину к Фихл Абьяду и уже не слезал, несмотря на требования своих воспитателей. Его отец, Аль-Махди ибн Аль-Мансур, вольно или невольно ожидающий кончины своего отца и посему готовящийся к тому, чтобы сделаться великим халифом Багдада, не позволял себе участвовать непосредственно в купании Фихл Абьяда и наблюдал за происходящим со стороны. Его старший сын Хади стоял рядом и вовсю завидовал Харуну: «Да, ему можно, а мне нельзя!» Хади был всего-то на несколько лет старше Харуна, но уже должен был вести себя чинно, как подобает будущему наследнику престола.

Мокрый до нитки Харун так и не слез с Фихл Абьяда, и, когда Тонг Ай и двое багдадских погонщиков слонов вывели наконец Фихл Абьяда из вод Тигра, внук халифа до самого дворца ехал на белом слоне, возжигая все большую и большую зависть в своем старшем брате. И с этого дня между слоном и Харуном завязалась дружба. Мальчик запретил кому бы то ни было угощать слона баклавой и кунафой, которые тот любил до дрожи в коленях. К тому же, в отличие от Хади, Харун не был постоянно обременен различного рода уроками, ведь его же не готовили к тому, чтобы быть когда-нибудь халифом. Постепенно младший внук Аль-Мансура полностью завладел белым слоном. Тонг Ай, обучив местных слоноводов всем хитростям обращения с Фихл Абьядом, вскоре исчез навсегда из Багдада и отправился назад к своим мьяммам. Его место занял молодой слоновод по имени Аббас. Он был сыном одной из двоюродных сестер Аль-Мансура, а отца у него не было, хотя все ведь знали, что отцом незаконнорожденного бедняги был сам Аль-Мансур.

И вот со временем Аббас заменил белому слону и Тонг Ая, и Ньян Гана, а Харун – принца Аунг Рина. Сад, замысленный Аль-Мансуром, был достроен уже при Аль-Махди, ибо Аль-Мансур вскоре умер от своей неизлечимой болезни, а Аль-Махди вступил вместо него на престол. Сей дивный сад, огромный, тенистый и прохладный, был назван одним из эпитетов рая – Бустан аль-Хульд, то бишь – «сад вечных наслаждений». Разные птицы и звери были запущены сюда – фазаны и павлины, фламинго и лебеди, цапли и ибисы, олени и косули, антилопы и лани, разнообразные виды диких баранов и коз. А каких только деревьев, кустарников, трав и цветов не росло тут! Пять серых слонов халифа – три слонихи и два самца – пущены были свободно пастись по саду Бустан аль-Хульд. Здесь же поселился и белый бирманский слон Фихл Абьяд. И новая, багдадская, жизнь пришлась ему по вкусу.

Пиры по случаю прибытия в Багдад белого слона длились при дворе халифа Аль-Мансура три дня подряд. В первый день в Золотом дворце, который также назывался дворцом Всего Сущего, был дан пир в честь самого слона и великого государя, к которому слон прибыл. На второй день в Синем дворце Изображений был дан пир в честь самого государя и белого слона, который к нему прибыл. На третий день в Серебряном дворце Отражений был дан пир в честь купца Бенони бен-Гаада, раздобывшего для халифа Аль-Мансура замечательное животное. И каких только дивных яств не подавали на этих обильнейших трапезах! Наутро после первого пира особенно вспоминались шаурма по-багдадски из отменной ягнятины, лахмех из запеченных на углях куриных грудок и кебаб из антилопы. Наутро после второго пира все целовали кончики пальцев, поминая вчерашний масгуф – тигрского сазана, жаренного на открытом огне в распластанном виде. И, поскольку к третьему пиру гости успели достаточно пресытиться, поварам пришлось расстараться, дабы угодить им. На сей раз всех привело в восхищение то, с каким искусством приготовлена варайнаб-ябра из говядины и хорасанского риса, запеченных вкупе с головками чеснока в виноградных листьях и поданных под волшебным молочно-лимонным соусом.

Аль-Мансур строго соблюдал правила шариата, и никакого хаира на этих пирах и в помине не было.

Хотя, если кто совсем изнемогал, мог удовлетворить потребность в вине или гашише, уединившись в нарочно для этого отведенных комнатах. Зато прекраснейших гурий, готовых в любой миг усладить зрение, слух, обоняние и осязание любого гостя, было хоть отбавляй.

Купец Бенони и его спутники на первом пиру сидели в некотором отдалении от халифа. Во дворце Изображений их посадили гораздо ближе, а во дворце Отражений они уже восседали на почетном месте в непосредственной близости к блистательному Аль-Мансуру, и халиф время от времени поворачивался к ним, дабы продолжить беседу. Он тщательно выспрашивал у них обо всех подробностях путешествия и долго смеялся над тем, как хитроумно были обведены вокруг пальца араканский государь и его приближенные. Наконец настала вожделенная для Бенони минута, когда халиф вспомнил о главном.

– Да! – вскинул он свои красивые черные брови. – А чего же ты хочешь, многоумный купец, в награду за свои подвиги и за это белое чудо, коим ты нас так порадовал?

Бенони бен-Гаад в свою очередь вскинул рыжие брови и с достоинством ответил:

– Осмелюсь напомнить солнцеподобнейшему повелителю Вселенной, что, объявляя о желании видеть при своем дворе белого слона, великий Абуль-Махди Аль-Мансур ибн Абуль Аббас дал слово, что тому, кто приведет в Багдад желаемое животное, он отдаст в жены одну из своих племянниц, присвоив счастливцу соответствующее положение в обществе и хорошее приданое.

– Ах вот как? – откликнулся Аль-Мансур, будто и впрямь полностью забыл о своем обещании. – Визирь Яхья! Я вправду обещал нечто подобное?

– Сущая правда, государь, – отвечал любимый визирь халифа.

– Так-так, – задумался халиф. – А какие из моих племянниц теперь свободны и вполне созрели для замужества?

– Их несколько, о светлейший хранитель света, – напомнил визирь. – Пятнадцатилетняя Шукрия, четырнадцатилетние Джума и Шихаб, двенадцатилетняя Джамила, и еще одна Джума, которой еще только десять лет, но весьма раннее развитие уже устремляет ее к браку.

– Ты слышишь, купец, – улыбнулся халиф болезненною улыбкой, – твое желание вполне может быть исполнено.

– Прямо сейчас?

– Если пожелаешь, то прямо сейчас. Отчего бы и нет?

– В таком случае, нельзя ли посмотреть на указанных визирем девушек и выбрать любую из них?

– Можно и посмотреть, – морщась от внезапно проснувшейся боли, ответил Аль-Мансур.

– Яхья! – Халиф щелкнул пальцами.

Не прошло и получаса, как девиц обрядили и доставили в пиршественный зал Серебряного дворца. Их усадили напротив Бенони, Ицхака и Рефоэла и заставили по очереди спеть что-нибудь, дабы гости могли оценить не только их внешние, но и внутренние дарования. Бенони внимательнейшим образом разглядел каждую. Две были откровенно некрасивы. Одна – хорошенькая, но в глазах – явно неизбывная глупинка. Зато две были очень хороши по всему.

Светловолосая и синеглазая Шукрия обладала царственной осанкой, чувственный рот и мягкие руки сулили бездну наслаждений, во взгляде сквозил ум, а в голосе – покорность. Десятилетняя Джума и впрямь выглядела вполне созревшей, и от всего ее существа исходил неизъяснимый аромат женственной сладости. Когда она, последняя в свою очередь, спела песню, Бенони наклонился слегка к Ицхаку и спросил:

– Ну, сынок, какую из них ты бы выбрал себе в жены?

Ицхак удивленно посмотрел на отца. Халиф еще более удивленно уставился на еврея:

– Разве ты подбираешь невесту не для себя, а для своего мальчика?

– У меня уже есть жена, – ответил Бенони, – и другую мне не надо.

– Отчего же? – недоумевал Аль-Мансур, – Разве у твоего прародителя Йакуба была только одна жена? Разве не имел он детей от наложниц[59]?

– Имел, но не в том дело.

– А в чем же?

– Просто я хочу, чтобы с твоим домом породнился именно мой сын Ицхак. Покуда мы ходили за слоном, мальчик достаточно вырос и возмужал.

– Ну что ж, пускай твой сын выбирает.

– Ну, сынок, кого ты возьмешь себе в жены?

– Не знаю, отец, мне нравятся две – светловолосая и та, которая пела последней, – скромно потупясь, ответил Ицхак.

– У тебя отличный вкус, мой мальчик! – обрадовался Бенони.

– Отдам только одну! – сердито огрызнулся Аль-Мансур.

– Возьми младшую, – шепнул отец сыну.

– Хорошо, отец, как скажешь, – ответил Ицхак и тут только понял, что ему и впрямь страшно нравится маленькая Джума. От одного ее взгляда хотелось выпрыгнуть из телесной оболочки и взмыть в небеса. – Я выбираю самую младшую.

– Но ей еще только десять лет, – фыркнул халиф.

– Но ее уже привели на смотрины, – резонно ответил Бенони.

– Хорошо, по рукам, – смирился Аль-Мансур. – Надеюсь, твой сын не муктасид[60]?

– Что-что? – побледнел Бенони бен-Гаад. Об этом-то препятствии он совсем позабыл.

– Я спрашиваю, твой сын – правоверный мусульманин?

– М-м-м… А разве это входило в условия? – совсем растерялся купец.

– А как же! – воскликнул халиф. – Никто из моих родственников не имеет права жениться или выйти замуж за муктасида. А почему ты смутился? Твой Ицхак, он что – ревностный яхуд[61]?

– О нет, нет, – забормотал Бенони. – Просто он еще не успел как следует обратиться к Аллаху.

– Пусть поспешит, – строго заметил халиф.

– Непременно, непременно! К свадьбе он уже будет самым ревностным поборником Всемилостивого и Милосердного.

– О чем ты говоришь, отец! – вспыхнул тут Ицхак. – Наш Бог, Бог Авраама и Иакова, вывел нас из араканской темницы, спас от неминуемой гибели и возвратил сюда, домой. И я должен предать его?

– Что это он там бормочет на вашем полупонятном наречии? – спросил халиф. – Он что, отказывается от брака с моей племянницей?

– Нет, о светлейший… – едва успел вымолвить Бенони.

– Да, о светлейший, – перебил отца Ицхак, – я не могу жениться на красавице Джуме, потому что поклоняюсь Богу моих предков. Да, я – яхуд, я – муктасид, я – не мусульманин.

– Ну, так и разговор окончен, – с облегчением выдохнул халиф Багдада. – Яхья, эй, Яхья!

Оглох, что ли? Распорядись, чтобы племянниц отвели в их комнаты.

Географ Дикуил собственноручно начертал рисунок, изображающий зверя элефанта, и принес его Карлу. Тот поначалу сильно нахмурился и долго мрачно разглядывал творение Дикуила. Затем лицо короля стало медленно разглаживаться, светлеть и наконец Карл промолвил, разглаживая свои пышные усищи:

– Таков он, значит, мой элефант!.. Ну пускай будет таким. Приказываю изготовить особое знамя с изображением могущественного элефанта в окружении моих анаграмм.

Приказ Карла был выполнен, и вскоре ахенские мастерицы сшили златотканое знамя, в центре которого был изображен зверь, сконструированный Дикуилом. Это был не то бык, но безрогий, не то весьма толстый конь с огромными ушами и длинным обвислым носом, из-под которого торчали родственные кабаньи клыки, только очень длинные. Задние окорока у него были точь-в-точь свиные, зато хвост пышный, как у ухоженного аквитанского скакуна, и в основании хвоста цвела лилия. Под носом у сего чудища располагалась лира. Тем самым Дикуил хотел показать, что элефант способен издавать весьма музыкальные звуки, но если честно, впечатление было таково, будто зверюга всерьез намеревается закусить этой лирою. И, пожалуй, лишь изящные анаграммы Карла несколько сглаживали общую картину, изображенную на знамени.

Элефантово знамя получило статус наравне с другими знаменами и эмблемами Карла и должно было участвовать во всех его походах. Уже на следующий год его увидели непокорные саксы, а когда тем из них, которые попали в плен или добровольно принимали присягу Карлу, втолковывали, что сие и есть их мифический зверь Ифа, иные из них благоговейно трепетали, а другие недоверчиво ежились или фыркали.

Два года подряд Карл только то и делал, что усмирял – впрочем, без особенного кровопролития – саксов. На третий год после появления элефантова знамени Карл решил вновь навести порядок по другую сторону Альп. С наступлением Великого поста он перешел со своим войском через горные перевалы и в Мантуе собрал генеральный сейм, на котором объявил о своем намерении придать особые полномочия своим сыновьям в отношении Италии и Аквитании.

В середине марта Карл оставил Мантую и двинулся в Рим, чтобы там встретить Пасху.

Стояла волшебная ранняя итальянская весна, и окрестности Эмилии, в которых оказался государь, переправившись через Пад, столь унылые в летнее время, сейчас казались милыми. И все же Парма даже весной оставалась Пармой – скучнейшим и захолустнейшим городишком, где ничто не могло тронуть воображения путешественника. Карл решил лишь на пару часов задержаться здесь, и когда он обедал, Дикуил и Дунгал подвели к нему какого-то высокого и худощавого человека, на которого король ни за что не обратил бы внимания, не будь гибернийцы так взволнованны.

– Ваше величество, позвольте вам представить, – обратился к королю Дунгал, – Перед вами один из блестящих умов современной Британии – дьакон Альбинус, заведующий знаменитой Йоркской школой, автор Жития святого Мартина, поэт и знаток бесчисленного множества языков.

– Рад такому знакомству, – улыбнулся Карл. – Прошу вас, почтенный Альбинус, отобедайте с королем франков. Я наслышан о Йоркской школе и весьма сожалею, что Йорк не находится в двух часах езды от Ахена или Геристаля.

– Для такого государя, как вы, ваше величество, нет ничего невозможного, – с улыбкой учтивости отвечал Альбинус, – Только пожелайте – и Йорк переедет в Ахен или Геристаль.

– Смотрите, вот возьму и пожелаю! – засмеялся Карл, – Какими судьбами вы оказались в этих скучнейших местах Италии?

– Я еду из Рима домой, – сказал дьакон, – а в Риме получил паллиум для нового Йоркского архиепископа Эльберта. Все, что у меня есть в жизни и в душе, всем этим я обязан ему.

Он заведовал школой до получения кафедры, а затем поручил школу мне.

– Странное у вас имечко, – усмехнулся Карл, нисколько не видя в этом человеке чеголибо примечательного, – Больше похоже на кличку[62].

– А это и есть кличка, – кивнул дьакон из Йорка. – Школьная. А на самом деле меня зовут Алкуин.

– А вот Алкуин – красиво, – сказал Карл, – Обещаю вам, что своего пятнадцатого сына непременно назову Алкуином.

И король первым расхохотался своей, как ему показалось, весьма остроумной шуточке.

Алкуин Альбинус из вежливости тоже посмеялся, затем вдруг решительно заявил:

– Этого никогда не будет.

– Вот как? Почему же? – прекратил свой смех король. – Вы хотите сказать, что Хильдегарда не нарожает мне еще двенадцать сыновей? Ошибаетесь. Она способна наплодить и больше; правда, Хильдегарда?

– Для меня нет лучшего удовольствия, – ответила швабка.

– И все же двенадцати сыновей у вас не будет, – сказал дьакон и, почувствовав нависшее над столом неприязненное молчание, поспешил объясниться: – Простите, ваше величество, но я без тени лести считаю вас наиглавнейшим действующим лицом современной истории, а потому имею дерзость говорить такие вещи.

– Не понимаю, – сурово сказал Карл.

– Все очень просто. Я обладаю некоторыми способностями заглядывать в будущее людей, а поскольку вы, ваше величество, интересуете меня больше, чем кто-либо на земле, то я знаю о вашем будущем больше, нежели кто-либо из живущих.

– Ну, например, что будет со мною в Риме? – спросил Карл с откровенной насмешкой.

– Но если я произнесу это вслух, то раскрою ваши планы, о которых вы пока еще никому не сообщали, – сказал Алкуин Альбинус.

– Можете сказать мне на ухо, – дозволил король.

– Благодарю, – сказал заведующий Йоркской школой, наклонился к уху франкского государя и прошептал: – Вы назначите Карломана королем Италии, а Людовика – королем Аквитании, Папа помажет их, причем Карломана под именем Пипина, а вы за это подарите Папе область Сабину.

– Хм, – озадаченно хмыкнул Карл. – Об этом и впрямь почти никто не знает.

Он посмотрел внимательнее в глаза Алкуина и увидел в них ум, усмешку, дерзость, задор, но и – любовь. Он почувствовал рядом с собой человека, который почему-то его очень любит. На душе у него стало муторно.

– Да, – сказал Алкуин, – если в Рим приедут послы от византийской императрицы и попросят руки Хруотруды для царевича Константина, не говорите ни да, ни нет.

– Вы что, волшебник? Колдун? Ясновидящий? – все еще раздраженно спросил Карл.

– Я – Христов воин, и если что-то открывается мне, то лишь во время искренних молитв, – сказал Алкуин.

Карл с минуту смотрел на него, затем молча принялся жевать жаркое, а когда все было съедено, сказал:

– Мне нужен такой штукатурщик. Как насчет того, чтобы Йорк переселить куда-нибудь поближе к Ахену?

– Я же сказал, что для такого государя, как вы, нет ничего невозможного, – сказал Алкуин.

– Что ж, я буду ждать вас, – сказал Карл. – Благодарю за приятную беседу. Обед окончен, и нам пора отправляться дальше. Парма – слишком унылый городок, чтобы задерживаться в нем надолго.

На том и закончилась их первая встреча. Карл прибыл в Рим, отпраздновал там Воскресение Господне, а в светлый вторник Папа Адриан нарек Карломана новым именем – Пипин, после помазал его королем Италии, а пятилетнего Людовика – королем Аквитании, торжества по этому поводу плавно перетекли из апреля в май, и за все это время Карл ни разу не вспомнил о предсказаниях Алкуина Альбинуса, даже когда Адриан выпросил у него дарственную на область Сабину. И лишь когда в начале лета в Вечный город прибыло посольство от константинопольской василиссы Ирины с предложением обручить принцессу Хруотруду с царевичем Константином, королю франков вдруг припомнилась мимолетная встреча в Парме со странным Йоркским дьаконом.

– Хм! – усмехнулся он этому воспоминанию, пообещал послам в ближайшие несколько дней обдумать предложение и дать ответ, а в тот же вечер за ужином спросил у всех, кто присутствовал при пармском разговоре: – Кто из вас помнит, что именно посоветовал тот выскочка из Йорка? Я имею в виду насчет греков и их сватовства.

– Я помню, – сказал Дунгал.

– И я. И я, – отозвались Агобард и Дикуил.

– Лучше всех я помню, – сказала Хильдегарда, – Все же я мать своей дочери. Он сказал, что нужно ответить им ни да, ни нет. Так что надо придумать форму такого ни соглашения, ни отказа.

– Вот именно, – кивнул Карл, – Давайте думать все вместе. Что ты предложишь, Павел?

– Ну, во-первых, – почесывая висок, ответил Павел, – Хруотруде еще не исполнилось и семи лет.

– И-и-и! – Махнула рукой королева. – Кому это когда-либо было помехой или причиной для отказа! Надо что-то другое.

– Быть может, сказать, что она сейчас больна и мы ждем ее выздоровления? – предположил Павлин Аквилейский.

– Ну, это все равно что отказать наотрез, – хмыкнула Хильдегарда. – Больная невеста – мертвая невеста.

– А что, если я поставлю какое-нибудь условие для Константина? – сказал Карл.

– Интересно, какое? – вскинула бровь королева.

– Скажем, так: я соглашусь выдать за него Хруотруду только в том случае, если он приедет за ней верхом на элефанте, – заявил Карл, но тотчас же по лицам собравшихся смекнул, что сморозил глупость.

– Тогда уж лучше сразу – на драконе, – фыркнула Хильдегарда.

– Ну! – топнул на нее ногой Карл.

– Можно ответить очень просто, – сказал тут Ангильберт. – Сказать, что принцесса пока еще умеет говорить лишь по-франкски, а когда научится греческому, тут и отдадим ее за царевича.

– А почему мы, собственно, должны слушаться советов того дьакона из Йорка? – недоуменно пожал плечами Теодульф.

– И впрямь – почему? – спросила королева, – Разве Константин – плохая пара для Хруотруды?

– Бог его знает, – задумчиво ответил Карл. – Но у меня такое чувство, что будет лучше послушаться, чем ослушаться. Пожалуй, твое предложение не лишено смысла, Ангильберт. И логично, и не обидно.

– Кстати говоря, – заметил тут Павел, – совет Альбинуса может и впрямь оказаться очень полезным. Положение дел в Константинополе весьма и весьма шаткое. Они никак не могут решить, поклоняться ли святым образам или считать их равными идолам. Покойный император Лев был иконоборец, а его жена Ирина тайно продолжала поклоняться иконам. Когда Лев предал казни нескольких важных сановников, заподозренных в иконопочитании, царица струхнула, но в том же, прошлом году Лев внезапно скончался, и Ирина воспрянула. Она быстро прибрала к своим рукам всю власть в государстве. Наследнику престола, Константину, сейчас, если не ошибаюсь, чуть больше десяти лет от роду. Едва ли, когда он вырастет, мать уступит ему трон.

Скорее всего, Константина ждет печальная участь. Я слышал, филархония его матери не знает границ.

– Филар… чего не имеет границ? – переспросил Карл.

– Филархония, – повторил Павел. – То бишь властолюбие.

– Так бы и сказал, – проворчал король, – Терпеть не могу эти непонятные слова, которые вполне могут быть заменены понятными. Чем виновато слово «властолюбие», что его нужно заменять какой-то там филархренией?

– Прошу прощения, ваше величество, – вежливо поклонился Павел, хотя и слегка улыбнулся при этом.

По совету Ангильберта послам было сказано, что как только Хруотруда обучится греческому языку, ее можно будет выдать замуж за наследника константинопольского престола. Прощаясь, Карл все же не преминул поинтересоваться у послов, сохранились ли еще где-нибудь в греческих землях элефанты.

– О, этот зверь с длинным носом, – закивал головой один из послов, – Есть свидетельства, что у веселой Феодоры, царицы с ипподрома, было целых два этих зверя. Но с тех пор у нас давно о них забыли. Но у некоторых восточных монархов они есть. А почему, собственно, блистательный государь франков и лангобардов интересуется этими животными?

– Просто я приобрел зуб элефанта, а имея часть, захотел иметь и все целое, – простодушно отвечал Карл.

Послы уехали. Вскоре и Карл со всей своею свитой покинул Рим. Вернувшись в свои владения, он в том году был избавлен от войны с саксами, и ко всем прочим благополучиям замирился с баварским государем Тассилоном, который принес ему присягу, за что получил от Карла великолепные виллы в Инполыдтадте и Лаутерхофене. На зиму король поселился в Каризиаке – новоотстроенном пфальце в живописнейшем месте на берегу Уазы, и в канун Рождества сюда с четырьмя своими учениками приехал дьакон из Йорка Алкуин Альбинус. Его приезд не был неожиданностью, ибо Карл все чаще вспоминал о встрече в унылой Парме и думал, приедет ли сей странный человек или не сдержит своего слова. И он все-таки приехал.

Каризиакская Пасха была особенная – накануне, в самый Страстной вторник. Карлу исполнилось ровно сорок лет, и по сему поводу сразу после пасхальных увеселений были устроены особые торжества, во время которых все гости наметили одно весьма бросающееся в глаза новшество – дьакон Алкуин за зиму успел обрести огромный вес при дворе короля. Он заслонил собою и лангобардов – Петра, Павлина и Павла, и обоих готов – Теодульфа с Агобардом, и гибернийцев – Дунгала с Дикуилом, и лучшего из пловцов – Аудульфа, и даже старинного любимца – Ангильберта. Алкуин заставил короля снова класть под подушку дощечки с письменами, он научил его вычислять праздники и распознавать небесные светила ненамного хуже самого Дунгала, он втолковывал ему азы диалектики, а самое главное – быстро поставил речь государя, доселе часто отличавшуюся невнятностью. С помощью Алкуина Карл овладел риторикой и теперь почти всегда говорил складно, внятно, не торопясь, но и не совершая излишних длиннот, плавно и уверенно.

Хильдегарду вся сия новая вспышка учебы страшно раздражала. Карл слишком много времени уделял Алкуину и слишком мало – ей, законной жене, которая все еще вожделела иметь от мужа дюжину сыновей и столько же дочек. Однажды она съязвила:

– Уж не хочешь ли ты уподобиться Юлию Цезарю, дорогой муженек?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Карл.

– Ну… вообще, – дернула плечиком Хильдегарда.

– Если вообще, то почему бы и нет, – ответил Карл. – Пример, достойный подражания, особенно для монархов.

– То-то и оно, – усмехнулась королева, – Я слышала, Юлий очень даже увлекался худощавыми юношами.

– Что-что? – возмутился Карл. – Ты на кого это намекаешь? A-а! На Алкуина? – И он от души расхохотался.

– А почему бы и нет? – раскраснелась пышнотелая швабка, – И в бане, и в купальне, и за завтраком, и за обедом, и за ужином, и на охоте… Странно, что на ночь еще ко мне спать приходишь, а не с ним укладываешься!

– Хильдегарда, – добродушно прорычал Карл, – до чего же ты дура! Столько лет мы вместе, и я всегда считал тебя умной женщиной, а теперь вижу, что все это время ошибался.

Пойми, что, достигнув такого положения в мире, как сейчас, я не могу уже больше оставаться неотесанным мужланом. Мне необходимо образование, а Алкуин – превосходный педагог, и теперь-то я вижу, что такое Йоркская школа. Это счастье, что она переместилась сюда в лице Алкуина. И к тому же… – Он снова рассмеялся. – Какой же Алкуин юноша! То, что он худощав, – не спорю, но назвать юношей человека, коему уже под пятьдесят… Абсурду с!

– Что это еще за абсурдус? – поморщилась королева.

– То бишь ерунда.

– Так и говори. Сам же всегда бесишься, когда кто-то говорит непонятные слова, коли их можно заменить понятными. До чего же ты изменился! И не к лицу, поверь мне, тебе эта ученость.

Эти манеры выражаться… Тьфу! Все это как-то… не по-нашему. Вспомни доброго короля Дагоберта. Простодушнее и неотесаннее его не было в мире государя. Зато как он бил и басков, и саксов, и всех подобных им разбойников. И до сих пор его не забыли. Все песни – о Дагоберте.

Скажешь, не так?

– Не так, Хильдегарда, не так! – начиная сердиться, отвечал король. – Те времена прошли. Идиллия первых франкских государей канула в безвозвратное прошлое…

– Ох уж мне эти пышные фразочки!..

– Заткнись, пожалуйста, и слушай меня! Именно мы, франки, теперь призваны Богом совершить высочайшую миссию. Быть может, мне суждено уже будет стать государем всего христианского мира. И на этом новом витке истории нашего народа я не имею права уподобляться простодушненькому корольку Дагоберту. Упокой, Господи, его душу!

– Не слишком ли много ты берешь на себя, Карл? И так смотришь на меня… И не обнимаешь… Быть может, я кажусь тебе слишком толстой? Образованные ведь обожают тощих кикимор, у которых изо рта воняет гнилым желудком.

– Вот то-то я и твержу, что ты дура, – улыбался Карл и, заставляя себя уйти от мыслей о высоком предназначении франков, обнимал Хильдегарду так, как она любила – железными объятиями, от которых трещали даже ее швабские, твердые кости.

И все-таки дружба с Алкуином продолжала сердить королеву. Карл постоянно обещал ей, что как только «штукатурщик» выучит его всему, чем сам владеет, сразу же отправится куданибудь в один из больших городов, дабы там основать нечто среднее между крупным монастырем и университетом. Но Хильдегарда успела уже столь люто возненавидеть «Йоркского выскочку», что всякий раз, едва увидев его, чувствовала, как где-то в низу живота у нее что-то обрывается от злости. Она даже стала худеть от этого, и Карл вдруг заметил, что похудение ей к лицу.

Хильдегарда стала гораздо привлекательнее, и с наступлением лета король и королева испытали друг к другу неожиданно сильный прилив любовной тяги, в результате чего Хильдегарда вновь забеременела. Карл стал уделять ей много внимания и страшно переживал, что приходится расставаться, когда надо было идти с войной в Саксонию, а Хильдегарда почему-то очень тяжело переносила начало новой беременности, продолжала день ото дня худеть и часто жаловалась на боли в низу живота.

Все началось с того, что лужичане вторглись в Тюрингию. Карл отправил три полка на их усмирение, но у горы Зюнтель эти полки внезапно попали в западню, устроенную саксами, и были почти полностью истреблены – из трех военачальников погибли двое, из шести графов – четверо, из тридцати знатных воинов – двадцать пять. Вместе с известием об этой катастрофе пришла новость о том, что вся Саксония и Фризия охвачены восстанием против франков, миссионеры Виллегад и Лиутгер со всеми своими приспешниками вынуждены были срочно вернуться на родину, спасаясь от неминуемой гибели. Взбешенный всем этим, а также тем, что приходится расставаться с больной и любимой Хильдегардой, Карл со своим сильным войском вступил в пределы Саксонии, взял четыре с половиной тысячи заложников, привез их в Верден, расположенный на границе между землями франков и саксов, и здесь объявил, что, если в течение трех недель основные саксонские вожди, включая самого Видукинда, не сложат оружие и не присягнут ему в верности, аманаты будут казнены. Настроен он на сей раз был зло и решительно.

Еще бы! Его оторвали от таких любимых занятий – учебы у Алкуина и возни с Хильдегардой.

Когда срок ультиматума подходил к концу, прибыл один из вождей саксов и попросил отсрочки выполнения требований еще на три недели.

– Ни на три часа не уступлю! – грозно прорычал в ответ Карл.

Урочный час настал, и ранним октябрьским утром 6390 года заложников стали выводить небольшими кучками в поле под Верденом и там обезглавливать. Почти целый день совершалось жуткое дело, покуда наконец не были обезглавлены все аманаты. Зарядивший к вечеру дождик оросил собой поле, залитое кровью и заваленное отрубленными головами и безголовыми телами.

Вскоре пришло известие о том, что Видукинд и основные вожди бежали в Данию, ища защиты и помощи у тамошнего короля Зигфрида. В Саксонии вновь восстанавливалась власть франков, но теперь она получала огромные полномочия. Карл издал жесточайший свод законов, получивший наименование Саксонского капитулярия, по которому любое прегрешение против светской и церковной власти франков должно было караться смертью. За свое свободолюбие саксам приходилось платить по самому высокому счету.

К празднику Рождества Карл поспешил возвратиться в родные земли, и в Теодонисе после четырех с половиной месяцев разлуки встретился с Хильдегардой. Его поразили необычные, несвойственные цветущей некогда королеве худоба и бледность. Эта женщина, которая никогда, даже на последних месяцах беременности, не сиживала на месте, всюду совала свой нос, всюду обозначала свое присутствие безудержным смехом или неистовой бранью, теперь тихохонько полеживала в самом укромном уголке пфальца, часами глядя в огонь камина и почти не притрагиваясь к еде. Карл, мечтавший о том, как он всю ее расперецелует, вдруг не решился – припал губами к руке, затем только осторожно поцеловал в губы.

– Хорошо, что ты приехал до того, как я умру, – сказала королева.

– Приказываю не умирать! – попытался пошутить король, – Издаю строжайший капитулярий – «De ргоhibitio mortis regini Hildegardi», что должно переводиться как «Запрещение королеве Хильдегарде умирать» – или как там, черт возьми, правильно будет в этой проклятой латыни, сколько ни учи ее!

– Ученость погубит тебя, Карл, – простонала королева, глядя на мужа усталыми, измученными глазами, – Мерзкий штукатурщик сглазил нас.

– Зачем ты так!..

– Зачем?! А разве не он предрек нам, что у нас больше не будет сыновей? Вспомни его гнусные пророчества в Парме.

– Где он теперь?

– Отправился в Аквитанию. Надеюсь, ты побудешь со мной хотя бы один день, прежде чем отправиться к нему?

– Я никуда от тебя не уеду, клянусь тебе, родная!

– Побудешь со мной, покуда я не умру?

– Хильдегарда! Ведь я запретил тебе умирать! Приказ короля! Мы отпразднуем Рождество, Пасху, рождение этого нового малыша…

– До Рождества, может, еще и доживу, а вот до Пасхи и до… вряд ли. И все-таки ты вернулся, мой любимый Карл!.. Говорят, ты отрубил головы пятидесяти тысячам саксов?

– Всего лишь четырем с половиной. Я посвятил эту казнь тебе.

– Лучше бы ты пощадил их ради моего выздоровления.

– Прости, я не знал. Хотел как лучше.

– Не довелось повстречать элефанта? – на сей раз уже попыталась пошутить Хильдегарда.

– Этот гигант поросенок до сих пор прячется от меня, – улыбнулся Карл.

– Быть может, он придет к тебе лишь тогда, когда ты достигнешь непревзойденного величия?

– Скорее всего.


После Рождества Хильдегарда вроде бы почувствовала себя лучше, но к началу февраля болезнь вновь одолела ее, так что духовник разрешил ей вовсе не говеть Великим постом, разве только на Страстной неделе, да и то – ведь именно к этому времени ожидалось появление на свет малыша. Но прошла Пасха, а королева все еще не разродилась. Тощая, с огромным животом, бледно-желтая и скорбная, она постоянно теперь стонала, лежа в своей спальне, жалуясь на судьбу и проклиная Алкуина, а с ним вместе весь ученый мир. В день антипасхи она умерла во время родов, произведя на свет девочку, причем, как ни странно, довольно крупную и вполне здоровенькую. По предсмертному желанию королевы ее назвали Гизелой.

Обезумевший от горя Карл устроил грандиозные похороны, такие же пышные и шумные, какою была при жизни Хильдегарда. Подданные со всех сторон Франкского королевства съехались почтить память той, с кем их государь прожил счастливых десять лет, той, которая родила Карлу трех крепких сыновей и трех хорошеньких розовощеких дочек, лишь на одну четверть осуществив свои мечты – ведь хотела-то дюжину тех и дюжину других!

Даже вдовствующая королева Бертрада приехала на похороны своей невестки – утешить сына, хотя доселе все никак не могла простить ему то, как он обошелся с Дезидератой. Во время тризны она сообщила, что ей приснилось, будто в окно к ней залетела душа покойницы и сказала:

«Ну вот, я улетаю. Если хотите, возьму вас с собой».

– Так что, – подытожила Бертрада, – я, наверное, тоже скоро улечу. Поэтому собираюсь сейчас отправиться в Сен-Дени, к Пипину.

Появился на похоронах Хильде гарды и проклятый ею Алкуин, но Карл даже не удостоил его короткой беседы. Сразу же после похорон король собрал большое войско и двинулся в Саксонию, откуда еще на Страстной пятнице пришло известие о новом восстании, поднятом неуемным Видукиндом.

Глава девятая Твой слон – в Багдаде

Фихл Абьяд Аль-Мансури ибн-Абуль-Аббас[63] – Белый Слон Аль-Мансура ибн-Абуль-Аббаса – таково было отныне его полное имя, а коротко его поначалу звали Фихл Абьядом, но постепенно все чаще и чаще стали называть Абуль-Аббасом. Связано это было с одной из многочисленных шуток юного принца Харуна, прозванного ар-Рашидом, что в те времена поарабски помимо всего прочего обозначало «острослов». Харун частенько навещал Фихл Абьяда, чтобы покататься на его широкой спине и позабавиться разными фокусами, коим слон был обучен во множестве. Часть этих фокусов досталась слону в наследство от незабвенного Ньян Гана, а некоторым он научился уже здесь – у своего нового попечителя, Аббаса, незаконнорожденного сына халифа Аль-Мансура. Слон стал для этого обделенного отцовской лаской юноши смыслом всей жизни, он проводил при слоне все свое время, ухаживал и заботился, а иногда даже спать оставался в стойле Фихл Абьяда. Ему нравилось гладить шершаво-мягкую кожу великана, а больше всего – разговаривать с ним и чувствовать, что порою Фихл Абьяд понимает сказанное и сочувствует, если говорится о чем-то печальном, или смеется, когда рассказывается нечто остроумное. Какое же это было удовольствие – заглядывать в такие минуты в умные глаза слона!

И вот как-то раз, сидя в компании друзей и придворных, Харун, вместе со всеми наслаждаясь зрелищем игр Фихл Абьяда с Аббасом, вдруг сказал:

– Еще неизвестно, кто кого обучает – слон Аббаса или Аббас слона. Сдается мне, этот слон и есть настоящий отец сироты. Да и окончание полного имени Фихл Абьяда тогда получает особенный смысл, не правда ли?

Шутка возымела успех, и вскоре слона все чаще стали кликать Абуль-Аббасом, а его попечителя – Аббасом ибн-Фихл Абьядом, то бишь Аббасом, сыном Белого Слона.

В то время халиф Аль-Мансур, великий основатель и строитель Багдада, скончался от тяжкой болезни, разъевшей внутренности, и место на багдадском троне занял его сын Аль-Махди ибн-Аль-Мансур. Он совсем не интересовался слонами, считая их давно вышедшими из моды и бесполезными животными. Особой милостью нового халифа пользовался купец и путешественник по имени Синдбад, который и впрямь много поездил по белу свету, но главное – обладал великолепным даром выдумывать всевозможные небылицы о своих странствиях. В отличие от своего отца, Аль-Махди любил спать с утра до полудня, а ночью сидеть у огонька и слушать разные сказки. При дворе Синдбад получил прозвище ас-Самир, что значит – «ночной собеседник», а вот среди жителей Багдада он был гораздо больше известен под другой кличкой – Синдбад аль-Каззаб, то бишь – Синдбад-болтун.

И вот этот-то Синдбад внушил халифу Аль-Махди мысль о том, будто слоны и прочие имеющиеся в Багдаде диковинки – пустяк по сравнению с тем, что ему доводилось видеть во время путешествий. Чего стоила, к примеру, байка о том, как однажды он и его спутники причалили к некоему острову, который на самом деле оказался спиной громаднейшей рыбины.

Мол, рыба эта уснула много десятилетий тому назад, оставив над поверхностью воды свою спину, и спина обросла землей, травой, деревьями, населилась зверями и птицами. Естественно, халифу захотелось иметь у себя если не саму эту рыбу, ибо едва ли возможно было провести ее из моря вверх по Тигру, то хотя бы внучку или правнучку, которая по идее должна в размерах уступать раза в три. Каково было бы устроить пир и угостить собравшихся масгуфом из такой рыбехи!

Хотя Бенони бен-Гаад и добился от халифа, чтобы взамен неудавшегося брака Ицхака с юной племянницей государя ему выплатили хорошее денежное вознаграждение в размере двадцати тысяч дирхемов, обида угнездилась в душе еврея и стала свербить, как режущийся у младенца зуб. Как ни злился он на сына, оказавшегося столь жестоковыйным, Ицхак твердо стоял на своем убеждении, что даже ради получения родства с самим халифом нельзя предавать веру предков. И Бенони смирялся, глубоко в душе понимая – сын прав.

На второй год после возвращения в Багдад Бенони отправился на Запад, взяв с собой сына и верного Рефоэла. Шли годы, Ицхак рос, становился мужчиной, слон жил при дворе уже нового халифа и ничем не был виноват в том, что Ицхак не женился на юной Джуме, отданной в гарем султана Басры. И вот о чем они заговорили однажды вечером, сидя в иерусалимской гостинице:

– Хотел бы я сейчас отведать слоновьего хобота, – сказал вдруг Ицхак с загадочной улыбкой.

– Чего это вдруг? – удивился Бенони.

– Просто вспомнилось, как нас угощали в Читтагонге.

– Проклятый слон, – проворчал Бенони. – Я так на него рассчитывал! А в результате юная племянница халифа уплыла в Басру.

– У нее был слишком похотливый взгляд, – вставил свое слово Рефоэл. – У наших жен не должны быть такие бесстыжие глаза.

– Однако она иногда снится мне во сне, – признался Ицхак. – Халиф все же отменная скотина!

– Зато он теперь корчится в своем Джаханнаме[64], – усмехнулся хитроглазый Фоле. – Туда ему и дорога.

– И все же мне кажется, мы недостаточно отмщены, – сказал Ицхак, вновь удивляя своего родителя подобными речами.

– Я тоже так считаю, – кивнул Бенони с радостью. – Болван Аль-Махди окружил себя глупыми болтунами типа Синдбада аль-Каззаба, которые как сыр в масле купаются, а настоящие купцы, способные достать нужную вещь даже с луны, у него не в почете. Следовало бы какнибудь проучить его.

– Вопрос только как?.. – нахмурился Ицхак бен-Бенони.

– Мне кажется, – промолвил Фоле, – лучше всего действовать через младшего сына халифа, оболтуса Харуна. Мальчишка страшно завидует своему брату Хади, что тому достанется трон. Это юное создание, как говорят, способно на великие гадости ради достижения своей цели.

Еще можно действовать и через визиря Яхью ибн-Хамида, который, насколько мне известно, высоко ценит наши способности.

– Тем более у меня с Яхьей почти приятельские отношения, – сказал Бенони, – Он не считает, что надо сторониться муктасидов.

– А светловолосая Шукрия еще ведь ни за кого не выдана замуж, – произнес Ицхак и хищно улыбнулся.

Через четыре года после этого иерусалимского разговора в Багдаде был пир по случаю женитьбы семнадцатилетнего Харуна ибн-Аль-Махди ар-Рашида. Его женили на ровеснице из рода Хашимитов, миловидной Ситт-Зубейде, о которой говорили, что для взбалмошного Харуна она будет лучшей главной женой, ибо она рассудительна, умна не по годам и сможет сдерживать его дурные наклонности.

В самый разгар пира, когда гости успели уже по нескольку раз отлучиться, дабы тайком вкусить какого-нибудь хаира, и пришло самое время подавать свежеиспеченный масгуф, в пиршественный зал дворца Отражений вошел молодой двадцатилетний купец Ицхак бен-Бенони.

Он только что возвратился из очередного путешествия и принес новобрачным свои подарки, среди которых оказалась одна очень забавная статуэтка из Эфиопии, вырезанная из большого куска эбенового дерева и изображающая некое странное животное, похожее на лошадь, закованную в громоздкие панцири и имеющую на морде длинный и мощный рог, подобный мечу.

– Что это за зверь такой, Ицхак? – спросил Харун ар-Рашид, со смехом разглядывая странную статуэтку.

– Сей зверь – всем зверям зверь, – отвечал Ицхак. – Даже слоны, даже львы опасаются его. Аль-каркаданн – вот что это за зверь. Он бегает быстро, как лошадь, силен, как слон, и храбр, как лев, а рог его обладает такими целебными свойствами, что если человек владеет алькаркаданном, то ему не страшен никакой яд.

– И тебе довелось видеть этого зверя? – спросила невеста.

– Увы, нет, – ответил купец, – но я знаю, где его искать.

– Ибрахим, – обратился Харун к поэту Аль-Маусили, – ты знаешь что-нибудь об алькаркаданне?

– Кажется, так называется одно из созвездий, – пожал плечами Аль-Маусили. – И в сказках говорится о единорогах, но что они существуют где-то на свете – это я слышу в первый раз.

– Подойди-ка к Синдбаду, вон он сидит подле отца, и спроси у него, что он знает об алькаркаданне, – приказал Харун, и, покуда тот отправился исполнять приказание, он усадил купца Ицхака рядом с собою и принялся расспрашивать, в каких странах он был и что новенького с ним приключилось. Тот стал перечислять Хиджаз и Магриб, Нубию и Миср, Эфиопию и Сабу[65], в которой, увы, ему пришлось похоронить своего отца.

– Зато какие одежды я привез из Баальбека, какие бурнусы из Магриба, каких красных верблюдов! – всплеснул руками Ицхак, подчеркивая, что при столь веселом событии ему не хочется говорить о смерти родителя.

Вернувшийся Ибрахим сказал, что Синдбад ас-Самир Нечего не знает об аль-каркаданне.

– В таком случае, – рассмеялся Харун ар-Рашид, – ты, Ицхак, будешь моим Синдбадом.

Садись рядом, и пусть отныне все называют тебя моим сотрапезником Ицхаком ан-Надимом.

На подобное везение молодой купец и не рассчитывал!

Грозный король франков возвращался из своего похода на саксов, одержав над врагом сокрушительную победу под горой Оснегги возле города Детмольда, после которой он гнал его до берегов реки Хазе, где и добил, окрасив реку саксонской кровью. Но там же печаль об умершей Хильдегарде окрасилась новым горем, когда пришло известие о том, что в Сен-Дени, исполнив свое пророчество, умерла его мать Бертрада.

Впереди своего доблестного войска хмурый король въехал на старинный мост через Рейн, построенный чуть ли еще не самим Марком Випсанием Агриппой и ведущий в град, названный именем этого римского полководца. Жители Колонии Агриппины с ликованием встречали своего государя, усыпая путь под копытами его коня благоуханными августовскими розами и лилиями.

Рядом с Карлом впервые ехал его старший сын Каролинг. Ему в этом году исполнилось одиннадцать лет, и отец решил взять его с собой в поход, все трудности коего мальчик с честью перенес, отчего и был удостоен права ехать теперь рядом с отцом.

Вдруг строгое лицо Карла словно озарилось. Он натянул поводья и слез с коня, а навстречу ему выступила женщина, которую он и хотел-то видеть, но никак не ожидал почему-то встретить именно здесь. Она, конечно, постарела, но в свои сорок четыре года все еще оставалась красивой и привлекательной, а главное – глаза ее по-прежнему излучали любовь к нему.

– Химильтруда, – произнес он давно не произносимое имя, ласково взял свою бывшую жену за руку и вдруг добавил горестно: – Моя Хильдегарда умерла…

– Я знаю, – тихо сказала Химильтруда, – Но зато ты разбил саксов. И говорят, что им теперь не подняться.

– Еще жив Видукинд, – ответил Карл. – А как там Пипин?

– Твой или наш? – спросила Химильтруда.

– Твой… и наш, – сказал Карл.

– Да вот же он. – Химильтруда повернулась и вывела из толпы шестнадцатилетнего горбатого юношу, глаза которого испуганно взирали на короля исподлобья.

– Каково вырос! – покачал головой король, – Здравствуй, Пипин.

– Зра… здравствуйте, ваше величество, – откликнулся горбун.

– А маленький Карл уже, я смотрю, был в походе? – улыбнулась Химильтруда.

– Я не маленький! – возмутился Каролинг.

– Ему даже довелось звякнуть мечом о меч врага, – подтвердил Карл. – Можете следовать вместе с нами и пировать здесь.

– Благодарю вас, ваше величество, – поклонилась Химильтруда.

На другой день Карл проснулся утром в ее объятиях, стал вспоминать вчерашний пир в честь триумфа над саксами, танцы, во время которых Химильтруда увлекла короля за собою и всю ночь кусала ему губы во время жарких и длинных поцелуев… Он застонал. Похмелье, тягость на сердце, воспоминание о Хильдегарде и свежая память о том, как безгранично он был счастлив этой ночью с Химильтрудой, затопили его душу неизъяснимой и смутной тоскою.

– Ты стонешь? – спросила женщина сонным голосом. – Тебе плохо?

– С тобой – хорошо, – ответил Карл. – Но я не представляю, как буду жить без тебя.

– Так живи ж со мной, – прошептала Химильтруда, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

– Что ты шепчешь? – не расслышал Карл.

– Я говорю: но и со мной ты не сможешь жить, – сглотнув комок горечи, не сразу откликнулась Химильтруда.

– Ни с тобой, ни без тебя, – вздохнул Карл и снова простонал, понимая, что лучше не говорить таких слов.

Уезжая через неделю из Колонии Агриппины, он все же взял их с собой – и свою первую жену, и своего первого сына, но уже в Вармации им суждено было расстаться.

Солнечным сентябрьским днем они въехали в этот город. Граф Беро встречал их вместе со своей дочерью Фастрадой, столь красивой, столь цветущей и молодой, что Карлу вмиг сделалось стыдно за Химильтруду с ее паутиной морщинок вокруг глаз и точечками на кончике носа, за горбатого Пипина с его виновато-озлобленным взглядом; захотелось, чтобы они вновь исчезли в бездне времени и пространства, а рядом оказалась эта благоухающая юностью и красотой девушка. Ее стремительное, как стрела, и крепкое, как яблоко, имя так и вонзилось, вкатилось в его сердце, изгоняя из него тоску и тяжесть, боль и свет воспоминаний.

В первый же день пребывания в Вармации Карл приказал Химильтруде и Пипину-горбуну отправляться в Ахен, а сам сломя голову принялся ухаживать за желанной Фастрадой. Она с достоинством принимала его ухаживания и не спешила отдаться во власть его страсти, понимая, что он, быть может, и не захочет еще жениться на ней. Как-то раз он не выдержал и рассердился, сетуя, что Фастрада ничем не отблагодарила его за сердечность и ласки.

– Как раз это я и хотела сделать сегодня, – лукаво улыбнулась дочь графа Беро.

– Каков же твой дар, Фастрада?! – нетерпеливо воскликнул король, хватая ее за руку.

– Не спешите, ваше величество, – отвечала девушка, убегая из комнаты, где происходил разговор.

Через минуту она вернулась, неся небольшую шкатулку, в которой оказалась маленькая медная статуэтка, изображающая милое животное с длинным носом, толстенькое и лопоухое, – Я знаю, что вы мечтаете иметь у себя элефанта. Один купец, приехавший из Италии, привез эту вещицу, изображающую элефанта в натуральном его обличии и выполненную мастером из далекого города Багдада. Возьмите, ваше величество, этого элефантика от меня в подарок за вашу доброту и любезность.

Свадьбу играли здесь же, в Вармации, прямо накануне Рождественского поста, так что полноценного медового месяца у молодоженов не получилось, поскольку Карл решил все же наказать себя за столь недолгий траур по незабвенной Хильдегарде и отпоститься самым строгим образом. Дети отнеслись к новой супруге своего отца вопреки ожиданиям хорошо, особенно самые маленькие, Людовик и Берта, с которыми Фастрада проводила много времени в играх и забавах. Карломан-Пипин болел и находился в Геристале. Каролинг заявил, что ему лично все равно, кто будет новой королевой, а без королевы королей не бывает, и он прекрасно понимает отца. И лишь Хруотруда надолго насупилась, полагая, что Карл совершил предательство.

Чувствуя свою вину перед старшей дочерью, король принялся осыпать ее разными подарками, заказывать для нее роскошные платья и настолько переусердствовал в этом деле, что теперь стала обижаться Фастрада, ревнуя мужа к Хруотруде.

Тот пост оказался чуть ли не самым трудным в его жизни, и чем ближе подходило Рождество, тем сильнее обуревало Карла томление плоти, и по ночам его преследовали сразу три образа женщин – отринутой вновь Химильтруды, навеки потерянной Хильдегарды и так и не распробованной как следует Фастрады. Первой принадлежала память сердца, второй – память тела, а третьей – неиссякаемые фантазии.

И захотелось ему в Геристаль, где так весело бывало встречать Новый год с Хильде гардой.

А Фастраде это не нравилось. Еще бы! В Вармации она родилась, здесь женила на себе Карла, здесь мечтала отпраздновать Рождество и Пасху, дабы еще больше прикрепить блистательного мужа к своим родным местам. Но Карл был непреклонен, и накануне самого любимого своего праздника переехал из Вармации в Геристаль вместе со «сей свитой, сыновьями и доченьками, придворными и военачальниками, поэтами и учеными, друзьями по застолью, охоте, беседам и купаньям. А в Геристале его встречал Алкуин Альбинус, успевший уже к тому времени основать богословскую школу в Туре и несколько маленьких монастырей на берегах благодатного Лигера[66].

И на сей раз Карл ласково встретился с другом, забыв о том, какими проклятиями осыпала «Йоркского штукатурщика» незабвенная Хильдегарда.

Напрасно злилась Фастрада. Карл и в Геристале был полон нежности и страсти, а получивший отсрочку медовый месяц наконец взял свое. И хотя у Фастрады не было того пыла, которым наградил Бог предыдущих жен Карла, государь испытывал счастье, наслаждаясь молодостью и непередаваемой свежестью дочери франкского графа Беро, насыщаясь весной ее жизни и сам от этого становясь чуть ли не двадцатилетним цветущим юношей, хотя в пышных усах его уже давно серебрились сединки.

Ах, что за чудная была зима в Геристале! Рано-рано утром, задолго до наступления дня, Карл просыпался, целовал Фастраду в душистую шейку, выскакивал из постели и, прочитав «Отче наш» да «Верую», плавал в ледяной воде купальни с Алкуином, Аудульфом, Дикуилом, Дунгалом и храбрыми соратниками – Отульфом, Хильдегерном и тестем Беро. Потом садился завтракать. К компании присоединялись Теодульф, Петр Пизанский, Павлин Аквилейский, Павел, Агобард и неженка Ангильберт. После завтрака, в утренних сумерках, выезжали поохотиться в дивной Маасской долине на зайца и белку, лисицу и волка, кабана и косулю. Лук по-прежнему оставался лучшим оружием, которым владел король. Рука его была тверда, и стрела редко промахивалась.

Раньше полудня с охоты не возвращались, затевали обед с огромным количеством жареного мяса.

Король был неприхотлив в еде, и любым самым изысканным блюдам предпочитал свежее мясцо, обжаренное на костре, спрыснутое во время жарки красным вином и им же во время еды запиваемое. Уже за обедом начиналось веселье, не кончавшееся до вечера, и, собственно говоря, обед, пение песен, пляски, игры и зрелища плавно перетекали в ужин. Все веселились как хотели, а ночью – кто с женой, кто с любовницей, кто, блюдя монашеский подвиг, один – разбредались из шумного пфальца по своим домам, временно арендуемым у местных жителей.

День ото дня все светлее становились часы выезда на охоту, приближался Великий пост, о котором некоторые уже мечтали, а некоторые поговаривали со вздохом – конец веселью. И вот наступил день, когда, садясь завтракать, Алкуин запел «Carni vale! Carni valeat!»[67], и все подхватили, кивая друг другу – мол, ничего не поделать, последняя неделя веселья, да и та без привычного жаркого. Когда масленичное песнопение окончилось, Карл объявил:

– Друзья мои, можете поздравить своего государя и сотрапезника. Я не напрасно провел здесь, в Геристале, замечательную зиму. Фастрада зачала. Жизнь продолжается.

И громогласное «хайль!» сотрясло стены геристальского пфальца, а король в тот же день отправился провести масленицу в Ахене. С собой он взял лишь Алкуина, Ангильберта, несколько слуг и оруженосцев. Химильтруда ждала его там с нетерпением, будто чувствовала, что он вспомнит о ее изгнании в Ахен и непременно приедет, прежде чем окунуться в Великий пост. И Карл, проводя масленицу в Аквис-Грануме[68], не переставал удивляться, за что его так любит Господь, даруя столь дивные радости – ведь только что он был счастлив с юной Фастрадой, дал ей обильное семя, которое ее чрево с благодарностью приняло, и вот теперь уже – глядь! – он наслаждается любовью Химильтруды. Хорошо ли это? Едва ли. Вероятно, придется расплачиваться за излишнее счастье. Однажды он спросил Алкуина за обедом:

– Как ты думаешь, брат мой, если человек счастлив и с женой и с любовницей, а они – с ним, это очень плохо?

– Разумеется, – фыркнул Алкуин.

– Но разве это грех, если никому не приносит горя?

– Грех, ибо многоженство подобно многобожию, и неспроста, напоминая человеку о временах языческих, оно отвлекает его от мыслей о едином Боге.

– Но ведь и Бог един, да един в трех лицах.

– Так и у жены должно быть три сущности – любовь, дружба и продление рода.

– Ну да, ну да, – виновато вздохнул Карл. – Ты, как всегда, прав, мой мудрый Алкуин.

– Конечно, государь, это не мое дело, но позволь мне набраться смелости и спросить – скажи, с Химильтрудой…

– Это и впрямь не твое дело, брат мой, – тотчас перебил Алкуина король и поспешил перевести разговор на другую тему: – Лучше скажи мне, с саксами покончено или мне еще долго мучиться с ними?

– Увы, не могу тебя утешить, государь, – вздохнул Алкуин, красный со стыда, что Карл осадил его, – С этим племенем тебе еще долго предстоит воевать. Но коль уж ты взялся за это святое дело, то должен довести его до конца. И если саксы вольются в сладостную реку народов, уверовавших во Христа, тебя назовут равноапостольным.

– Понятно, – нахмурился Карл. – Значит, долго… Сколько же?

– Пока не придет элефант, – ответил Алкуин и загадочно улыбнулся, глядя на короля своим ласковым и глубоким взглядом.

– Элефант? – вздрогнул Карл. – Ты не шутишь? Не насмехаешься надо мной?

– Разве бы я посмел?

– Ну а когда придет элефант?

– Этого я не знаю, – пожал плечами Алкуин. – Знаю только, что он уже существует на свете.

– Вот как? А где он теперь, ты знаешь?

– Кажется, знаю. Далеко. В городе Багдаде.

– В Багдаде? А статуэтка, которую подарила мне перед свадьбой Фастрада – быть может, ее сделали, глядя на моего элефанта? Фастрада сказала, что ее изготовили именно в Багдаде.

– Вполне возможно, что эта статуэтка – портрет твоего элефанта, – ответил Алкуин с улыбкой.

– Постой-постой! – Карл схватил собеседника за локоть. – Ты знаешь, что сказала мне Хильдегарда незадолго до смерти? Она сказала, что, когда я достигну истинного величия, тогда-то ко мне и придет элефант. Вот какие были ее слова.

– Это были не ее слова, – возразил Алкуин Альбинус.

– Как так? – возмутился Карл.

– Через Хильдегарду пророчествовали небеса, – ответил Алкуин.

К заговенью король и его спутники вернулись в Геристаль. С Химильтрудой и ее горбунком он попрощался скупо, пробормотав свое обычное присловье: «Долгие прощания – лишние слезы». Правда, он поручил ахенскому майордому построить для них новый богатый дом, но глаза Химильтруды в минуту разлуки были от этого не веселее.

До самой Пасхи Карл не выезжал из Геристаля, а в конце апреля пришло известие о новом восстании саксов и фризов, и надо было опять собирать войско, чтобы идти на восток. Перейдя Рейн, в начале лета король уже опустошал окрестности Везера, в то время как двенадцатилетний Каролинг, командуя своим войском с помощью Отульфа и Беро, побивал саксов на берегах Липпе.

В конце июня отряды Карла и Каролинга встретились на Эльбе в пустынных местах, для которых у саксов существовало весьма меткое название – Луна, или Лунная пустошь. Видукинд снова ушел на север, за Эльбу, к нордальбингам. Идти искать его там было рискованно, и, как советовал Алкуин, Карл решил остаться здесь, в Саксонии, и пробыть не до зимы, а гораздо дольше. Он велел строить крепость, которую сначала назвал Карлштедт, а потом сам же переименовал в Хелленштедт[69], ибо здесь, после счастливой зимы в Геристале и Ахене, ему суждено было пережить ужасные полгода. Постоянные вылазки саксов, подлые убийства – нож в спину, стрела в спину – потери друзей, в том числе славного Отульфа и бесстрашного Мегингарда, убитых тем же коварным способом, одиночество, частые простуды, тоска и растерянность – все это сделало жизнь невыносимо безотрадной, а все старания стали казаться напрасными и бесплодными. Даже весть о том, что Фастрада благополучно разродилась в Геристале девочкой, которую назвали Теодерадой, почти не обрадовала кашляющего и сморкающегося короля. По весне он хотел было идти завоевывать Вихмодию, но ограничился тем, что направил туда миссионеров во главе с пламенным носителем Христовой веры – Виллегадом. Сам же, оставив «адскую стоянку», пересек Саксонию с севера на юг и Пасху встречал в Эресбурге. Здесь настроение его улучшилось, и он принялся восстанавливать замок, велел возвести новые, более крепкие стены, заложил и новую базилику. В июне сюда приехала Фастрада, везя с собой восьмимесячную Теодераду.

Материнство здорово переменило ее – Фастрада потолстела и полностью утратила тот неизъяснимо волнующий налет юности и свежести, который так кружил голову Карла два года назад в Вариации. Но все же Карл был несказанно рад видеть жену, которая не побоялась приехать к мужу во враждебную Саксонию. Целый месяц король находил удовольствие в том, чтобы беспрестанно ласкать Фастраду и ее малышку. Наконец это ему прискучило, и он вновь отправился на Везер крушить саксов. Разрушая все укрепления врага, он двигался к Эльбе, намереваясь на сей раз идти на поиски Видукинда, сразиться с ним, взять в плен или убить ненавистного и давнего супостата, но вдруг произошло совершенно неожиданное событие.

Едва только войско Карла вписалось в голые пейзажи Лунной пустоши, авангард столкнулся с небольшим отрядом саксов, возглавляемым не кем-нибудь, а самим зятем Видукинда. Ничего не стоило бы взять его в плен, перебив остальных, но Ворнокинд – так звали этого человека – объявил, что послан самим Видукиндом для личных переговоров с королем Карлом. Он отдал все свое оружие и был вскоре доставлен к королю. Довольно почтительно поприветствовав своего врага, он сказал Карлу:


– Я – Ворнокинд, послан королем Саксонии Видукиндом для выяснения одного весьма важного дела.

– Королем Саксонии может быть только христианин, – сурово отвечал Карл. – Главарей язычников я так и называю – главарями.

– Именно поэтому я и здесь, – сказал Ворнокинд.

– Что это значит? – не понял Карл.

– Это значит, что Видукинд хочет стать христианином и послал меня, чтобы я узнал, как это делается.

– Видукинд?! Христианином?! – От подобной новости Карл едва не свалился с коня. Он чуть не добавил: «Не сошел ли Видукинд с ума?», но вовремя спохватился.

– Да, – хмуро кивнул Ворнокинд. – Он видел какой-то сон и после этого сделался сам не свой. Так что же мне передать ему?

– Передай вот что, – Карл задумался, затем стал говорить: – Прежде всего, чтобы стать христианином, следует прекратить воевать против христиан. Готов ли Видукинд заключить мир с нами?

– Готов.

– Затем он должен приготовиться к таинству крещения и воспринять это таинство по полному чину, навеки отказавшись от своей прежней веры во многих богов и идолов. Готов на это Видукинд?

– Готов.

– Затем… Впрочем, для начала этого достаточно. Если Видукинд и впрямь желает стать христианином и замириться с нами, я готов заключить его в свои объятия и быть ему крестным отцом.

– Отцом?

– Да. Крестным отцом. Это значит, что именно меня он должен будет слушаться, а я должен буду заботиться о своем крестном сыне больше, нежели о любом из своих родных сыновей.

– Вот как?! Я непременно передам эти слова Видукинду.

– Превосходно.

К великому изумлению франков, Ворнокинд и все до единого его воины были отпущены и отправились назад, на север, к Видукинду. Карл двинулся дальше и, дойдя до Хелленштедта, там стал ждать, хотя подозрение и закралось ему в душу – что, если Видукинд, прослышав о его намерениях идти за Эльбу, таким образом оттягивает время для своих коварных маневров?

Однако Ворнокинд вскоре появился у стен Хелленштедта и, встретившись с Карлом, сказал, что его тесть на все согласен и спрашивает, где и как может произойти примирение и таинство святого крещения.

– Если намерения его действительно серьезны, – ответил Карл, – то пусть ищет меня в моих пределах. Я возвращаюсь на родину. Но если все сие лишь хитрая уловка, на следующий год я приведу сюда несравнимо большую рать и покончу с властью Видукинда в Саксонии.

– Видукинд просил передать, что король франков может взять меня в качестве заложника, – мрачно произнес Ворнокинд.

Тщательно обдумав это предложение, Карл ответил:

– Не нужно. Я верю в искренность намерений Видукинда и буду ждать его не позднее осени в пределах Франкского государства.

Веря и не веря в происходящее, боясь даже мыслью коснуться мечты о том, чтобы именно в этом году свершилось покорение Саксонии Христом, Карл отправился домой и в августе вновь проезжал по старинному мосту через Рейн, на котором два года тому назад ему повстречалась Химильтруда. Но теперь его сопровождала Фастрада, и, несколько поразмыслив, Карл решил отправиться из Колонии Агриппины не в Ахен, и не в Геристаль через Ахен. Левым берегом Рейна он спустился до места впадения в Рейн Мозеля и дальше левым берегом Мозеля прибыл в Теодонис-виллу, где покоились останки Хильдегарды. К ней, а не к Химильтруде он приехал праздновать победу над Видукиндом. Однако Фастрада, учуяв это, приревновала его к памяти чадолюбивой швабки и стала допекать мужа обидами. Воздав почести могиле Хильдегарды и растрогав тем самым юные сердца Каролинга, Хруотруды, Карломана-Пипина, Людовика и Берты (Гизеле еще было только два годика, и ее, разумеется, церемонии в память о матери никак не волновали), Карл отправился в свой другой пфальц, и его встреча с Видукиндом произошла уже на берегу Эны, в Аттиниаке, куда съехался весь цвет франкского общества.

– Вот видишь, Алкуин, все случилось гораздо раньше, чем ты предсказывал, – говорил король весело в тот солнечный сентябрьский полдень, когда ожидался приезд недавнего супостата, – Кстати, там ничего не слышно насчет элефанта? Не ведут ли его сюда? Хорошо бы он поспел к церемонии обращения Видукинда.

– Ты рано ликуешь, государь, – отвечал Алкуин. – Видукинд – это еще не все саксы.

Конечно, если то, что ожидается сегодня, произойдет, это будет полдела, но ведь остаются другие непокорные вожди.

– Аббион? Так ведь говорят, он тоже едет креститься вместе с Видукиндом, – сказал стоящий рядом Ангильберт.

– Кроме Аббиона их еще предостаточно остается, – сказал Карл.

– Но тут, мне кажется, Алкуин перестраховывается. Увидев, как Видукинд и Аббион обратятся к истинной вере, они тоже очень быстро сложат оружие и притекут к крестильной купели.

– Сомневаюсь…

– Слушай, штукатурщик! Не порть мне праздник! – Карл уже начал сердиться. В следующий миг появились долгожданные саксы, и Карл принялся внимательно всматриваться – кто же из них Видукинд. Удивительное дело – они воевали друг с другом больше десяти лет и ни разу не встречались!

Видукинд оказался рослым темнобородым мужчиной со светлыми глазами и маленьким курносым носом, что, впрочем, нисколько не уничтожало мужественного выражения его лица. Он сдержанно поклонился Карлу, прижав руку к сердцу, и сказал:

– Я глубоко благодарен своему недавнему врагу, что он согласился сменить вражду на мир и даже готов на большее.

– Я никогда не хотел этой вражды, видит Бог, – отвечал Карл. – Я всегда сожалел о том, что приходится убивать саксов. Но без сожаления низвергал ваши идолы. Пришло время свалить самый главный из них.

– Видукинда, – сказал вождь саксов и заметно сощурился, отступая на шаг назад.

– Нет, не Видукинда, – возразил Карл, – а его безверье. Не Видукинд виноват в том, что зло приходило в сей мир сквозь него. Но беда была бы для Видукинда, если бы душа его вовремя не раскрыла очей своих.

– Мне нравятся такие слова, – простодушно улыбнулся сакс.

– Брат мой, Видукинд, ибо франки и саксы – братья, скажи мне, как случилось, что после стольких лет войны и все еще находясь в силе и крепости, ты решил переменить судьбу? Я слышал, будто тебе приснился какой-то сон?

– Да, сон, – потупился Видукинд.

– И ты можешь рассказать мне о нем? – спросил король франков.

– Изволь… Хотя… Я не мастак рассказывать сны.

– И все же.

– Ничего особенного. Просто должен признаться, что я, Видукинд, который ничего на свете не боится, терпеть не могу тараканов, и даже одно упоминание о них повергает меня в ужас.

И вдруг мне приснился странный сон, будто всюду, куда ни глянь, видимо-невидимо этих тварей, и они бегают по мне полчищами, а я ничего не могу с ними сделать.

Видукинд замолчал. Все невольно переглянулись.

– И что же дальше? – спросил Карл в недоумении.

– Все, ничего больше, – ответил Видукинд.

– Как? И это весь сон?

– Весь.

– Позволь же спросить, почему ты, увидев этот сон, решил примириться со мной и принять христианство?

– Я же говорю, что всегда боялся тараканов. А тут мне приснилась такая прорва этой нечисти. Я проснулся мокрый от страха и первым делом подумал, что мне надо принять веру, которую исповедует мой враг Карл, а с самим Карлом заключить мир.

Такое простодушное объяснение столь значительного поступка невольно вызвало улыбки и даже смех у некоторых франков, стоящих за спиной своего короля. Мало того, Карл услышал, как прячущийся прямо за ним Каролинг передразнил Видукиндово саксонское произношение и довольно громко прыснул:

– Чараканы!..

Король с гневом повернулся и так глянул на сына, что того взяла оторопь. Впрочем, он сам не мог сдержать улыбки, но, поглядев на Алкуина и увидев, насколько сдержанно ведет себя тот, вновь вернул своему лицу строгое выражение.

– Так ты, значит, по-видимому, понял, что те тараканы – это твои прегрешения и лишь Христова вера может тебя от них очистить? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Видукинд. – Просто я проснулся, и сердце сказало мне, что следует поступить именно так, и никак иначе.

– Ну что ж, – пожал плечами Карл, – коль так, то пусть будет именно так, и никак иначе.

Значит, ты готов подготовиться к таинству крещения, принять его и присвоить себе новое, христианское имя?

– Имя? А разве нельзя мне будет больше называться Видукиндом?

Карл замешкался с ответом. Алкуин пришел к нему на помощь:

– О нет! Называться можно и Видукиндом, но у Видукинда отныне будет и другое имя – имя христианского святого, который как ангел-хранитель станет оберегать Видукинда. Имя Видукинда исчезнет лишь из летописей, а в обиходе доблестный муж и непревзойденный воин в полном праве носить то имя, которое его прославило.

– Ах вот что! Ну тогда я согласен, – улыбнулся грозный сакс.


– В таком случае и я согласен, – сверкнул глазами стоявший рядом с Видукиндом другой саксонский полководец, Аббион.

В тот же день им были даны все необходимые указания, как приуготовиться к таинству крещения. Обед в честь гостей устроили пышный, но вина подавали мало, чтобы, не дай Бог, не всклокотали в крови у пока еще врагов застарелые обиды. Зато когда гостей проводили, началась славная пирушка, все на радостях перепились и долго-долго покатывались со смеху, обжевывая и обсасывая простодушный рассказ Видукинда про сон о тараканах, передразнивая на все лады саксонское произношение: «Я ше гофорю, чо с дечства боялзя чараканов». Некоторые, правда, высказывали свое подозрение – уж не кроется ли за этим показным простодушием очередное коварство, но всех успокаивала уверенность Алкуина, что саксы не лукавят.

– И все же, Алкуин, согласись, что ты ошибся в сроках окончания войн с саксами, – посмеивался подвыпивший изрядно король.

– Посмотрим, – отвечал Алкуин.

– Давай лучше понюхаем, – хлопал его по плечу Карл, – Мне кажется, я уже слышу дивный запах приближающегося к моим владениям элефанта. А? Что ты скажешь, Алкуин? Где мой элефант?

– В Багдаде, ваше величество, в Багдаде, – отвечал Алкуин со смехом, поднимая полный бокал. – За твоего элефанта, государь!

Глава десятая Все о зубах

У него снова выпадали зубы, и, хотя он уже знал, что это не страшно и что на месте выпавших вырастут новые, все равно никак не мог перебороть в себе отвратительное чувство панической растерянности и страха – а вдруг останусь беззубым?!

Первую смену зубов он тоже помнил, но очень смутно. Она происходила еще в те времена, о которых как-то странно было подумать, что они были именно в его, а не в чьей-нибудь другой жизни. Второе выпадение старых и вырастание новых зубов он пережил уже здесь, в Багдаде, вскоре после прибытия в город Аль-Мансура. Это помнилось гораздо лучше, и можно было бы с полной ответственностью признать, что оно происходило с ним, а не с другим существом. И вот в третий раз приходилось переживать мерзкое ощущение – боль во рту, изобильное слюнотечение, невозможность жевать и, наконец, вываливание одного за другим всех четырех зубов – двух верхних и двух нижних. После этого делается легче, но все равно противно, и долгое время еще больно жевать распухшими деснами, сквозь которые, как нежные весенние побеги, прорезались новые, еще не вполне крепкие зубы.

Странным казалось ему и то, какие неравные промежутки времени протекали между сменами зубов. Казалось, будто до первой зубной суматохи была целая громадная жизнь, полная тревог, радостей, впечатлений, событий. Промежуток времени до второй смены казался вдвое меньшим, хотя событий в нем произошло очень много – смерть вожака стада, любовь, поимка, порабощение двуногими, Читтагонг, уход из Читтагонга, долгий путь, пришествие в Багдад, смена имени. А между вторым и третьим зубными катаклизмами время промелькнуло совсем быстро.

Откуда ему было знать, что зубы у него меняются с равными промежутками времени – примерно раз в двенадцать лет? Откуда ему было знать, что все земные существа чувствуют одно и то же, и детство в их памяти кажется невероятно длинным, юность – вдвое короче, зрелость – еще короче, а вся остальная жизнь несется и проносится как единый миг.

Слоновод Аббас, прозванный в Багдаде «сыном белого слона», стоял пред взором двадцатидвухлетнего Харуна ар-Рашида и отвечал на его вопросы. Справа от Харуна сидела его главная жена Ситт-Зубейда. Слева – вторая жена, которую вообще-то звали Фузия, но с некоторых пор, наслушавшись сказок про веселого Муталаммиса, Харун стал называть Фузию именем жены этого доисламского поэта и проходимца – Умеймой. Рядом с ней сидел еврей Ицхак ибн-Бенони ан-Надим, а около Зубейды подремывал знаменитый современный поэт Ибрахим Аль-Маусими, также по прозвищу ан-Надим, что значит – сотрапезник. Больше, кроме слуг, в комнате никого не было.

Для начала расспросив Аббаса о том, как идут дела в слоновнике, Харун ар-Рашид задал свой главный вопрос:

– Ответь мне, Аббас, когда в последний раз выпадали зубы у белого слона, которого привел к нам в нашу столицу достопочтенный Ицхак ан-Надим? Если, конечно, ты помнишь точно.

– Как же мне не помнить этого! – всплеснул руками Аббас. – Фихл Абьяд Аль-Мансури ибн-Абуль-Аббас – жемчужина нашего слоновника. Он в преизбытке получает всю необходимую заботу и внимание. Я лично даже веду некоторые записи о том, когда и как с ним что-либо происходило.

– Превосходно. Ну и?..

– У слонов, как известно, зубы меняются примерно каждые двенадцать лет. Первая смена зубов у Фихл Абьяда Аль-Мансури ибн Абуль-Аббаса произошла вскоре после того, как он был доставлен в Багдад.

– То есть незадолго до смерти великого и могущественного халифа Аль-Мансура? – спросила Ситт-Зубейда.

– Ну да, – задумался Аббас, припоминая. – Как раз, я очень хорошо помню, четвертый зуб вывалился, и светлейший халиф отошел ко Всевышнему.

– Так-так, – поерзал в своем кресле Харун ар-Рашид. – А другой раз когда у него вываливались зубы?

– Да вот, можно сказать, только что – четыре месяца тому назад, – ответил Аббас, не понимая, к чему такой подробный допрос. Харун ар-Рашид давно уже перестал интересоваться слонами и вдруг решил о них вспомнить.

– Четыре месяца? – промолвил Ицхак ан-Надим. – А именно – до или после внезапной кончины лучезарнейшего халифа Абу-Харуна Аль-Махди ибн-Аль-Мансура?

– Никак не после, – ответил слоновод. – Только-только выпали у него все четыре зуба, и – как раз случилось это горе, что отец несравненного Харуна ар-Рашида скончался от внезапной болезни.

– Что и требовалось доказать, – разводя руками, повернулся к Харуну ар-Рашиду его сотрапезник Ицхак.

– Таких совпадений не бывает, – сказала Ситт-Зубейда, – Этот слон необычный. Когда у него выпадают зубы, к багдадскому престолу подкрадывается смерть. И если, как утверждает этот хоботовед, зубы у слонов меняются раз в двенадцать лет, то ровно столько времени предстоит тебе, Харун, ожидать, когда твой братец Хади освободит для тебя трон.

– Ты свободен, Аббас, ступай прочь. Я распоряжусь, чтобы тебе выплатили лишнюю дюжину дирхемов за твою беспорочную службу, – сказал Харун ар-Рашид и, когда Аббас удалился, скрипнул зубами: – Двенадцать лет?! Не бывать этому! Через двенадцать лет мне будет уже тридцать четыре года. Это почти старость. Я хочу все, и немедленно, а не по кусочкам. И я не собираюсь зависеть от выпадения зубов какого-то там слона, пусть даже самого белоснежного!

– Я обожаю тебя, супруг мой! – воскликнула Ситт-Зубейда.

– Мы обожаем тебя, супруг наш, – отозвалась Умейма.

Разговор сей происходил в один из дней месяца раби-ал-ахира 187 года хиджры, что по христианскому календарю соответствовало декабрю 785 года от Рождества Христова, а уже через два месяца после него в Багдаде произошел кровавый переворот. Заговорщики убили халифа Хади ибн-Аль-Махди ибн Аль-Мансура и всех его ближайших сторонников. Брат убитого подавил мятеж, схватил всех заговорщиков и в страшном гневе велел тотчас же всех их обезглавить, хотя после не раз сожалел об этом и сокрушался, что надо было бы для начала всех их допросить, а уж потом предавать казни. Но как бы то ни было, он, Харун ар-Рашид, сделался новым халифом Багдада и всего мусульманского мира, не дожидаясь, когда у белого слона вновь соизволят выпасть зубы.

В то время как в Багдаде лилась кровь и кипели страсти, вдалеке от него, в королевстве франков, в городе Аттиниаке король Карл наслаждался миром и спокойствием. Позади остались радостные треволнения, связанные с крещением вождя саксов Видукинда. Вопреки всем недобрым ожиданиям все прошло как нельзя лучше. Видукинд и все его приближенные, включая другого вождя, Аббиона, старательно приготовились к таинству и беспрекословно подчинялись всем указаниям священников. Карл, бывший доселе их непримиримым и ненавистным врагом, отныне стал называться их крестным, и, когда окончились все увеселения и пиршества, устроенные в честь столь грандиозного события, он осыпал новых крестников дождем дорогих подарков и, отпуская от себя, грустил так, будто дружил с Видукиндом с самого раннего детства и никогда не ссорился.

К Рождеству Римский Папа прислал в Аттиниак эпистолу с поздравлениями по случаю окончания войн против саксов. Карл несколько раз перечитал эпистолу своими глазами и несколько раз заставлял друзей прочесть ее вслух, но сколько ни перечитывал, сколько ни выслушивал, не увидел и не услышал в папском послании ни намека на то, что когда-нибудь его причислят к лику апостолов, яко просветителя и крестителя саксов. Это несколько омрачило радость победы, но все равно Карл пребывал в отличнейшем расположении духа, постоянно шутил и часто подтрунивал над Алкуином:

– У меня такое чувство, что именно сегодня в Аттиниак прибудет мой элефант. Я чувствую его дивный запах.

– Вам мерещится, ваше величество, – усмехался Алкуин.

– Нет-нет, – возражал Карл, – не мерещится. Мне даже кажется, я слышу топот его тяжеленных копыт.

– У тебя разыгралось воображение, мой государь, – не сдавался ученый муж. – Выпей пива, и все пройдет.

И вновь была веселая зима с охотой и развлечениями, полная любви и радости и окончившаяся мясопустным гимном «Carni vale! Carni valeat!», разве что только в этом году Карл не поехал в Ахен, и напрасно ждала его с тоской и любовью Химильтруда. По весне, отпраздновав Пасху в Аттиниаке, король отправился путешествовать по своим западным владениям, посетил Кальмунциак, Каризиак, Компендий, Паризий, по цветущим и благоухающим берегам Марны прибыл в Шампань и, насладившись местными винами, вернулся в Аттиниак.

Тем временем в Тюрингии мятежный граф Гардрад возжелал отделиться от короны Карла, а на западной окраине восстали бритты. Подавив оба эти бунта, Карл в середине лета отправился в Италию, где не был уже пять лет. Он вел с собой армию для войны с беневентским герцогом Арихисом, который, вступив в войну с Неаполем, угрожал спокойствию Папы. Выступив из Вармации, король благополучно миновал альпийские перевалы и медленно двигался к югу. Узнав о том, что он и его непобедимые воины уже во Флоренции, Арихис поспешил прекратить военные действия против неаполитанцев и возвратиться в Беневенто. Флоренция настолько понравилась Карлу, что он надолго задержался тут и лишь после Рождества направился к Риму, где его встречал сын Арихиса, Ромуальд, с обильными дарами от отца и посланием, в котором Арихис обещал полностью подчиниться королю франков. Однако еще до наступления Великого поста Карл пересек границу Беневента и расположился лагерем у Капуи. Арихис бежал в Салерно, где в порту для него уже был приготовлен корабль на случай дальнейшего бегства. Такова была Карлова слава, что для большинства врагов само появление его войска было уже равнозначно поражению. Лишь получив от Арихиса двенадцать заложников, в том числе и младшего сына, Гримоальда, а также большую мзду и обещание ежегодно платить дань, Карл возвратился в Рим праздновать Пасху вместе с Папой. Здесь он пробыл до середины лета, вместе с Дикуилом составил подробную карту Рима, с обозначением жилой и пустующей частей Вечного града – он ведь в то время лишь на треть был заселен по сравнению с древними временами, лишь улицы Капитолия да Квиринала выглядели оживленными, а пять остальных священных холмов пустовали. Проводя огромное количество времени в восточной, мертвой, части Рима, Карл старательно изучал архитектуру тоскующих там развалин – императорские дворцы на Палатине, заросший травою Колизей, преданный анафеме за то, что в нем на потеху толпе убивали первых христиан, ипподром Домициана и Большой цирк, но в особенности – великолепнейшие термы, Траяновы и Титовы, Диоклетиановы и Каракаллы. Он заставлял Дикуила перерисовывать чертежи этих терм, мечтая построить нечто подобное в своих пфальцах, особенно там, где есть минеральные источники.

Вернувшись осенью из Италии, Карл вынужден был повернуть своего коня не влево, а вправо – в Баварию, герцог которой, Тассилон, объявил о своей независимости от франкской короны. Он отказался прибыть на генеральный сейм в Вармацию, и в начале октября Карл, окружив Баварию с трех сторон, явился наказывать вольнодумца. И вновь все обошлось, как и с Арихисом, без кровопролития. Видя себя окруженным и устрашившись личного присутствия Карла, Тассилон сдался, присягнул королю, дав двенадцать заложников, в числе коих был и его собственный сын. Кроме того, Карл привез из этого похода двух знаменитых баваров – Арно и Лейдрада, славящихся своим непревзойденным искусством чтения проповедей.

Фастрада и дочери встречали короля в Ингельгейме, а все трое сыновей Хильдегарды были на сей раз в походе вместе с отцом. Курьезные новости ждали Карла в Ингельгейме – во-первых, Арихис нарушил свои клятвы и, вступив в союз с Византией, вновь начал воевать против Неаполя, однако внезапная смерть постигла его в наказание за это, ибо, присягая на верность Карлу, клятвопреступник божился собственной жизнью; а во-вторых, Хруотруда, достигшая в этом году тринадцатилетнего возраста, была замечена в связи с сыном ингельгеймского сенешаля и, что самое страшное, во время Рождественского поста тайком встречалась с ним по ночам. Карл строго наказал ее, не вручив привезенных из Баварии подарков, но потом все же пожалел – ведь бедняжка осталась без такого жениха, брак-то ее с византийским царевичем так и не состоялся изза того, что василисса Ирина вдруг передумала и сосватала своему сыну другую невесту, какую-то невзрачную армянку. Алкуин объяснял это тем, что Ирина опасалась, как бы, обретя такого зятя, как Карл, Константин не вспомнил бы о том, что он мужчина и наследник престола.

– Впрочем, – говорил Алкуин, – не стоит печалиться. Вместе с Константином мы приобретали бы у себя в доме огромную шайку иконоборцев. Мало того, что они еретики, нам бы пришлось еще бы и воевать с Ириной, отстаивая их интересы. К тому же я предвижу в будущем совсем другой брак, другую связь с Константинополем…

Как бы то ни было, а во время встречи в Риме с послами из Византии предыдущие договоренности о браке между Хруотрудой и царевичем были отменены, а евнух Афанасий, обучавший принцессу греческому языку и византийским традициям, отправился домой в Грецию.

Надо сказать – к великой радости Хруотруды, которой очень нелегко давался язык Иоанна Дамаскина и Романа Сладкопевца, а жирный и потный евнух был весьма далек от идеала мужчины в представлении мечтательной и пылкой принцессы. Гораздо ближе к этому идеалу оказался восемнадцатилетний и стройный отпрыск ингельгеймского сенешаля. Он разговаривал с ней на самом понятном и приятном для девушки языке – языке поцелуев. Побывав в войске Карла во Флоренции, он даже научился целоваться по-флорентински, то есть – держа девушку руками за уши и лаская ей ушные мочки. Когда в откровенном разговоре Хруотруда поведала об этом отцу, Карл долго и от души хохотал, забыв о зубной боли, которая мучила его всю ту ингельгеймскую зиму.

Другой зубной болью оказалась в том году Фастрада, которая продолжала толстеть и совсем перестала волновать короля как женщина. А вместо того чтобы понять причины охлаждения и принять какие-то меры, она взялась денно и нощно упрекать его в отсутствии любви и в отказах от исполнения супружеских обязанностей. Лишь изредка, с большим трудом Карл принуждал себя возлечь с Фастрадою и, когда, наконец, выяснилось, что она вновь беременна, вздохнул с большим облегчением.

Он полюбил Хруотруду и стал уделять ей много времени, гуляя в пленительных окрестностях ингельгеймского пфальца. Он переплывал с нею вместе на другой берег Рейна и взбирался на кручи Таунусских гор, где как-то по-особенному вкусно дышалось. Не будь Хруотруда его дочерью, Карл непременно влюбился бы в нее в то лето по-настоящему, как зрелый мужчина в юную девушку. Он ведь даже приревновал ее к Гримоальду, сыну Арихиса, живущему в Ингельгейме в качестве заложника. Разлученная с сыном сенешаля, Хруотруда, недолго мучаясь, влюбилась в этого смазливого итальяшку. Однажды Карл сам застукал их целующимися.

– Ну вот, – возмутился он, – по-флорентински ты уже умеешь, теперь решила научиться по-беневентски, да? Нет уж, милая, если я отвадил от тебя сына доблестного воина, то сын клятвопреступника точно тебя не получит, Алкуин отговаривал Карла, ссылаясь на просьбы Папы ни в коем случае не отпускать Гримоальда, тем более что вдова Арихиса, Адальперга, спутавшись с сыном Дезидерия, Адальгизом, захватила власть в Беневенте и продолжала политику своего покойного муженька. Но Карл был непреклонен и отпустил Гримоальда на все четыре стороны, запретив на выстрел приближаться к Хруотруде.

Тассилон Баварский оказался столь же коварным, как и Арихис. Он вновь взялся за свое, но был выкраден из Баварии и привезен в Ингельгейм, где был предан суду во время собравшегося там генерального сейма. Поскольку, в отличие от Арихиса, он, когда клялся, говорил не «пусть я помру», а «пусть меня казнят», сейм и приговорил его к смертной казни. Но Карл, благодушествуя по случаю излечения от зубной боли, заменил смертную казнь постригом и велел отправить строптивого бавара в тот же монастырь, в котором доживал свой век бывший тесть Карла, Дезидерий.

Едва лишь были во второй раз улажены дела баварские, как на востоке обозначился новый враг – авары. Некогда вместе с ордами Аттилы это кочевое племя пришло на берега Данубия[70] и здесь, в Паннонии, осело, захватив огромную территорию. Городов авары не строили, а столицей у них был великий лагерь, называемый «рингом». Там сидел аварский хан, который, узнав о падении Тассилона, решил попытать счастья в Баварии и трижды за это лето посылал свои отряды грабить соседних баваров, однако франкские заставы стояли крепко и отразили все три набега.

Осенью Карл покинул Ингельгейм и отправился в Баварию. Добравшись до берегов Данубия, он остановился в Регенсбурге и отсюда руководил созданием мощной и крепкой границы с Аварским каганатом. Здесь же он издал капитулярий об упразднении Баварского герцогства и разделе его на графства, в которых графами назначались исключительно франки.


Находясь в Регенсбурге, Карл узнал о том, что в Ингельгейме у Фастрады родилась девочка, которую назвали Хильтрудой, но новость эта нисколько не тронула короля, ибо он вновь затосковал по Химильтруде и на Рождество нагрянул в Ахен.

Химильтруда и ее горбун жили на окраине города в новом добротном и большом доме, снаружи ничем не примечательном, но внутри довольно просторном и уютном. Подумать только, с той самой масленицы, когда Карл в последний раз виделся со своей первой женой, минуло уже почти пять лет! Он нашел Химильтруду постаревшей, поседевшей и похудевшей, морщин стало больше, глаза видели плохо, да к тому же она переболела костоломой, вызванной чьим-то сглазом, и теперь еле-еле ходила. В тот год ей исполнилось сорок девять лет, в глазах любого мужчины она уже была старухой, которую трудно представить себе любовницей, а тем более – любовницей короля. А тем более – такого короля, как Карл, – сильного, крепкого, цветущего и упитанного, способного понравиться и зрелой тридцатилетней красавице, и молоденькой девочке лет шестнадцати.

Но Карл в первую минуту встречи вновь увидел перед собой ту самую Химильтруду, в которую влюбился двадцать три года тому назад, когда ему было двадцать три, а ей – двадцать шесть. Он взял ее на руки, такую легкую и тонкую, и принялся жадно целовать, и она затрепетала в его руках, как умела трепетать лишь она, Химильтруда, приветствуя его теми самыми скупыми, но страстными вздрагиваниями, от которых он вмиг загорался.

– Как хорошо! Как я тосковал по тебе! Как с тобой хорошо! – счастливо вздыхал он спустя несколько часов, лежа в ее объятиях и целуя тонкие плечи. – Сколько же лет прошло с той масленицы? Два? Три?

– Скоро пять, – простонала Химильтруда, крепко прижимаясь к мощной груди Карла своей начавшей увядать грудью, – Целая вечность! И ты вновь приехал ко мне победителем.

– Все мои победы – для тебя!

– А мои поражения – для кого? – усмехнулась она горестно.

Он не знал, что ответить на этот вопрос. Они долго лежали молча, покуда она не призналась:

– После той масленицы у меня родилась от тебя дочь. Ты знал?

– Дочь?! Правда?! Где же она?!

– Она прожила всего несколько дней. Была очень слабенькая. Господь наказал меня за мою дерзость.

– Какую дерзость? О чем ты, родная?

– В ту осень, когда должна была родиться девочка, я узнала, что Фастрада опередила меня, родив Теодераду. И когда у меня тоже родилась дочь, я со злости тоже назвала ее Теодерадой.

Ведь ты же переименовал своего сына Карломана, назвав его тем же именем, что и наш с тобой горбунок. Вот я и решила назло тебе – пусть у тебя будет два Пипина и две Теодерады. За это Бог и наказал меня.

Карл молчал. Из глаз его текли слезы.

– На сколько дней ты приехал теперь? – спросила Химильтруда. – На два? На три? Или уедешь завтра?

– Не уеду от тебя, покуда не позовет военная труба, – ответил Карл сквозь слезы. Просто потому, что ему хотелось сказать что-то возвышенное.

– Этого не может быть, – вздохнула Химильтруда. – Но все равно спасибо тебе, что ты так сказал. – Это не просто слова, – обиделся Карл, что она ему не верит.

– Пусть так, – счастливо хихикнула женщина. – Поцелуй меня!

Он сдержал свое слово и вопреки всем правилам приличия до самого лета прожил в Ахене со своей бывшей женой, пренебрегая женой законной, теперешней. Все знали об этом, но никто не смел осудить своего короля-победителя, все только жалели его, что он живет со старухой, которая еле ходит, в то время как столько умопомрачительных франконок и аквитанок, саксонок и британок, баварок и итальянок готовы всем пожертвовать, чтобы только сделаться его наложницами, коль уж он разлюбил свою молодую супругу.

Священники не раз полунамеками давали ему понять, какой соблазн он вносит в мир своим грешным сожительством с Химильтрудой. Карл издал капитулярий о церковных порядках, способный умаслить душу любого священника. Аббат Турского монастыря Алкуин приезжал в Ахен и тонко, как мог лишь он один, издевался над престарелостью Химильтруды. Карл выгнал его и заставил убираться обратно в Тур. Фастрада, некоторое время пообижавшись, взялась слать мужу слезные письма с просьбой покинуть Ахен и приехать к ней в Ингельгейм или же позволить ей самой прибыть к нему в Аквис-Гранум. Он отвечал ей, что по-прежнему любит ее, но приехать не может, потому что Химильтруда сейчас гораздо больше владеет его сердцем. Он был честен и действительно любил Фастраду, жалел ее, но не желал.

Его сильная натура, убегая от усталостей, стремилась к счастью и радости. Он бы не выдержал, если бы еще пришлось заставлять себя жить с Фастрадой, когда хочется быть рядом с Химильтрудой. И даже горбатый Пипин был теперь ему милее всех других сыновей и дочерей, как бы ни были они прекрасно сложены, красивы, умны и благородны. Каролинг приезжал к отцу и долго беседовал с ним. В разговоре они ни разу не коснулись темы личной жизни Карла, и за это король пообещал сыну отдать во власть большую часть Нейстрии. А на Пасху приехала Хруотруда, и Карл разрешил ей жить в Ахене, поскольку она быстро подружилась с Химильтрудой.

Горбатый Пипин был хмурым и плохо развитым юношей. В свои двадцать два года он имел развитие двенадцатилетнего. Карл пытался как-то образовать его, привить кое-какие полезные навыки, но все было бесполезно. Пипин оставался враждебным, и единственное, что утешало Карла, – он был враждебен не только по отношению к нему лично, но и ко всем окружающим без исключения, даже к собственной матери. Ее он считал предательницей за то, что она унизилась и простила Карла. Он презирал ее, хотя при этом никак не стремился обособиться, жить своей жизнью, куда-то уехать. Он был не просто горбун, а калека во всем – в душе, в чувствах, в мыслях. Ни к чему не пригодный, пустой и лишний человек на свете. Никому не нужный, кроме своей несчастной и счастливой матери.

А Химильтруда в эту весну очень похорошела от счастья. Она стала моложе выглядеть, лучше ходить и даже, как утверждала, лучше видеть.

– Посмотри, Карл, у меня ведь и седины стало меньше!

Когда в первую ночь он сказал ей, что пробудет до военной трубы, она, конечно, не поверила и каждый день воспринимала как нежданный подарок судьбы. И дней этих становилось все больше и больше, и дни превратились в месяцы – январь, февраль, март, апрель, май… Это была последняя весна ее счастья, и Химильтруда прекрасно понимала, что больше в ее жизни ничего подобного не будет. И, вглядываясь в прошлое, она еще понимала, что и там не было таких полноценных, из чистого золота дней.

Но военная труба в конце концов прозвучала.

Славяне-веталабы, сами себя называвшие лютичами, вторглись в земли остфалов, возглавляемые своим великим полководцем Драговитом. Карл желал доказать остфалам, что отныне все саксы находятся под его особенным покровительством, и быстро двинул полки, горя желанием сразиться с Драговитом. Другие славяне – сорбы и ободриты – вошли в союз с Карлом. После долгих перемещений вдоль берегов Эльбы Драговит избежал решительного сражения, заключил с Карлом мир и присягнул ему, поклявшись никогда больше не вторгаться в пределы, лежащие под рукой великого франка.

Напрасно Химильтруда ждала возвращения Карла в Ахен. В середине октября она узнала о том, что король, вернувшись на берега Рейна, отправился в Вармацию, где в доме своего отца жила все это лето Фастрада. Он умолял простить его и бросил к ногам законной супруги дары, переданные для королевы вождем веталабов. В Вармации король встречал Рождество и Пасху, потом путешествовал по своим владениям, одаривая монастыри и замаливая свои грехи в тех монастырях. К новому Рождеству он, с Фастрадой и всеми своими дочерьми, вновь приехал в Вариацию. А Химильтруда сохла и старела в Ахене подле своего горбунка. Ноги ее опять стали плохо ходить, глаза – плохо видеть, а в голове прибавилось седины. Еще одна Пасха миновала, и еще одна весна пронеслась мимо нее, наступило лето. В Ахене только и разговоров было о том, что Карл намеревается завоевать Аварию и готовится к большому походу. Эти слухи веселили пятидесятидвухлетнюю Химильтруду – она думала: «Моя очередь будет!», надеясь, что после этой войны Карл захочет приехать не к Фастраде, а к ней. В июле пришло известие – большая армия Карла выступила из Регенсбурга и двинулась в направлении Аварского каганата. Вместе с этой новостью в Ахен прилетела совершенно неожиданная весть – в город едет королева Фастрада!

Страшное смятение охватило душу Химильтруды – не с добром едет сюда королева из Вармации, а с каким-то злым умыслом. Разместившись в пфальце, Фастрада не замедлила с визитом к своей старшей сопернице, пожаловала к ней на второй же день по приезде. И вот они встретились. И жадно уставились друг на друга. Химильтруда в простых одеждах – светлозеленом шенсе и белоснежном покрывале – выглядела буднично, но опрятно. Волосы она заплела так, чтобы седые пряди по возможности оказались внутри косы, но всю седину все равно нельзя было упрятать, и возраст Химильтруды особенно бросался в глаза рядом с пышно цветущей молодостью двадцатипятилетней Фастрады. Впрочем, пожалуй, чересчур пышной. На ней были богатые, осыпанные жемчугом и драгоценными каменьями византийские одеяния темно-красных тонов – парчовая далматика с длинными рукавами до колен и бархатное покрывало, увенчанное короной. Золотистые длинные локоны, свободно спадающие на грудь, обрамляли пухлое и румяное лицо молодой франконки. «Какая толстая! И как ей не жарко!» – подумала о Фастраде Химильтруда. «Фу, какая старая! А тоща-то, тоща!» – подумала о Химильтруде Фастрада. «Что он в ней нашел кроме молодости?» – изумилась про себя бывшая королева. «И чем это она его к себе так заманивает, колдовством, что ли?» – мысленно содрогнулась королева нынешняя.

Но надо было начинать разговор.

– Я никогда не бывала в Ахене, – сказала Фастрада. – Какой милый городок! Какие тут замечательные запахи. Так дышится легко!

– Я никогда не была в Вариации и не могу сравнивать, – откликнулась Химильтруда. – Но уверена, что это тоже славный городок.

Первое напряжение постепенно снялось. Сидя за обеденным столом, Фастрада выпила несколько бокалов вина и расщебеталась так, будто рядом с нею сидела не соперница, а старинная закадычная подружка. Потихоньку и Химильтруда стала смягчаться по отношению к ней. И – женщина есть женщина! – никак не могла не растрогаться, когда принесли подарки от королевы.

Огромный ореховый сундук с карнизом, набитый разными тканями, украшениями, посудой и безделушками, – глаза разбегаются! От возбуждения на щеках Химильтруды даже мелькнул румянец, но, разумеется, не такой алый, как у Фастрады. Подарки настолько растопили ее сердце, что когда Фастрада воскликнула: «Мне так хорошо здесь, я бы хотела пожить сколько-нибудь в этом доме», – она, забыв напрочь о возможном злом умысле, тотчас пригласила королеву жить здесь сколько угодно.

К вечеру дело дошло до самых задушевных разговоров.

– Признаться честно, – говорила пьяненькая королева, – я всегда ума не могла приложить, как это Карл может стремиться сюда. Ведь вам уже сейчас?..

– Пятьдесят два.

– Ну вот, а мне как раз напротив того – двадцать пять. То есть ровно в два раза моложе. А теперь вижу, что вы такая милая!

– Я тоже полагала, что вы другая, – отвечала Химильтруда. – Мне казалось странным, как это мой старый бывший муж может общаться с молоденькой и наверняка глупенькой девчонкой. А теперь вижу, что вы вовсе не так глупы, ваше величество.

– Положа руку на сердце, – весело хохотала Фастрада, – иногда я бываю очень даже глуповата. Но королю это, представьте себе, нравится. Особенно он любит поправлять меня, когда я ляпну что-нибудь несусветное, но милое.

– Следует признать, что наш король – славный человек, – улыбалась Химильтруда, любуясь тем, как порхают огоньки в больших синих глазах Фастрады.

– Следует признать, что он изменяет нам, – со смехом же сказала королева. – Мне – с вами, а вам – со мною. Разве это хорошо?

– Он – великий франк. Ему многое простительно.

– Но ведь он не сарацин и не язычник, чтобы иметь много жен.

– У него одна жена. Вы, ваше величество.

– А кто же тогда вы? Разве вы, Химильтруда, не жена ему, когда он приезжает и живет здесь, в Ахене, по полгода?

– Со мной он погружается в мир своей молодости.

– Вот как? А я полагала, что в мир молодости он окунается со мной, а с вами – в мир вашей с ним общей старости.

– Это не так. Я знаю, что в наши счастливые минуты он видит меня такою, какой я была, когда мы впервые повстречались.

– Вероятно, вы были необыкновенно хороши собой?

– Не исключено.

– Давайте выпьем еще вина. И вы расскажете мне о вашей с ним молодости. Можно?

Воспоминания обволокли душу Химильтруды, и она, раскрепостившись под действием вина и легкого разговора, распахнула им двери и ставни, выплескивая на свою собеседницу. Они проболтали всю ночь и легли спать только под утро. А на другой день Фастрада попросила Химильтруду познакомить ее с Пипином. Химильтруде не очень-то хотелось этого, но в конце концов она поддалась уговорам своей гостьи, нежданно-негаданно оказавшейся столь дружелюбной.

Горбун произвел на Фастраду отталкивающее впечатление, и в первые минуты она даже не умела его скрыть, что не утаилось от внимательного взгляда Химильтруды, которая, впрочем, подумала: «Она не способна прятать свои чувства. Лишнее доказательство ее простодушия и искренности». Пипин соблюдал все правила вежливости и разговаривал с королевой весьма учтиво, но смотрел на нее при этом так, будто новая жена его отца приехала сюда, горя желанием увеличить его природное уродство. Постепенно Фастрада сумела справиться с отвращением к неприятному горбуну, попросила его показать ей сад, взяла под руку и так бродила по садовым дорожкам, старательно ухоженным садовниками под руководством Химильтруды. Здесь, оставшись с Пипином наедине, Фастрада вдруг заговорила с ним о том, о чем он сам постоянно думал, но ни с кем бы не решился заговорить:

– Пипин, мы ведь с тобой ровесники и можем общаться по душам. Ведь так?

– Да, ваше величество.

– Ведь ты – самый старший сын нашего любимого короля. Так?

– Так.

– Самый старший и самый обиженный. Хорошо ли это, что твоим сводным братьям – все, а тебе – ничего? Хорошо ли, что Карломану даже присвоено твое имя, а ты тем самым как бы зачеркнут? Хорошо?

– Я не знаю.

– Знаешь! По глазам твоим вижу, что знаешь. Так вот, и я разделяю с тобой твою обиду. Я – друг твой. Ты веришь мне?

– Не знаю.

– Опять «не знаю»! Да что ж ты за человек!

– Я не человек. Со мной никогда не считались как с человеком.

– О! Теперь я вижу то, что таится в твоей душе. Там – справедливое недовольство судьбой.

И справедливость должна быть восстановлена.

– Каким образом?

– Я пришлю к тебе сюда, в Ахен, надежных людей. Они научат тебя, что делать. Твой отец слишком увлекся расширением своих владений, а древние земли франков чахнут, в то время как для саксов делается все, чтобы только они больше не бунтовали. Каролинг получил под свою опеку чуть ли не всю Нейстрию, а опекает ли он ее? Нет. Он все время при отце, воюет, путешествует где-то вдалеке от своих владений. А Людовик, помазанный королем Аквитании? А Пипин, который бывший Карломан? Они – то же самое. Ты – настоящий и законный наследник древней короны франков. Австразия и Нейстрия должны быть завещаны тебе, а не Каролингу.

– Но я никогда не готовился к борьбе за свои права.

– Это не беда. Я привезла тебе в подарок такое, что поможет тебе воспрянуть духом.

– Что же это?

– Магический зуб зверя Ифы.

– Зверя Ифы?! Я слышал о нем!

– Правда, не весь, а только часть. Но зато главную часть – самое острие зуба, в котором и заключена вся основная магическая сила. Ты ведь знаешь, что, только овладев этим зубом, Карл начал побеждать своих врагов направо-налево?

– Да, знаю. Значит, самое острие? Где же оно?

– Я привезла с собой ларец. Там оно и содержится. Я должна буду тайно передать тебе его.

Имея эту реликвию, ты добьешься всего, чего заслуживаешь. Так и Алкуин говорит.

– Алкуин? Человек, которому открыты глаза в будущее?

– Да, он верит в твое предназначение. Он говорил мне, что уже очень скоро, возможно, даже – в следующем году ты будешь вознагражден за все свои страдания, обиды и страхи. Если, конечно, ты хочешь этого.

– Хочу, – тихо скрипнул зубами горбун.

Глава одиннадцатая Всюду идут расправы

И еще пять лет слоновьей жизни пролетели в блаженном багдадском саду Бустан аль-Хульд под бережной опекой преданного Аббаса. Слон привык к здешней пище, привык к тому, что он Фихл Абьяд, привык время от времени веселить пирующих двуногих фокусами с монетами, которые он умел отличать одни от других по тому металлу, из которого они были сделаны, с мышами, которыми слон любил прочищать себе хобот, и многими другими забавами. Мыши особенно веселили зрителей, и слон чувствовал это. Он нарочно не спешил, когда исполнял этот трюк. Под ноги ему высыпали несколько штук мышей разной величины, и он принимался тщательно выбирать, какая именно подходит больше, хотя особой разницы и не было. Просто – так интереснее для зевак. Наконец, выбрав нужную, он нежно брал ее хоботом, затем резко втягивал до самого хоботного основания, наслаждаясь тем, как зверек корябает внутренние стенки хобота своими крохотными коготками, и тихонько выдувал ее, но не до конца, а так, чтобы можно было снова втянуть. Так, помучав мышь, помурыжив ее туда-сюда, Фихл Абьяд выстреливал наконец ею либо в небеса, либо прямо в зрителей, если Аббас по приказу халифа давал ему направление, в кого именно из гостей нужно выстрелить мышью.

Халиф Харун был поначалу хорошим двуногим, особенно в юности, но с возрастом он стал охладевать к белому слону, все меньше играл с ним. Став же халифом, он и вовсе начал портиться в характере своем, все реже и реже Фихл Абьяд видел, как он смеется, глядя на его выкрутасы, а однажды, когда, по заведенному обычаю, слона подвели к нему, чтобы Фихл Абьяд поцеловал кончиком хобота край туфли великого халифа, Харун ар-Рашид вдруг ни с того ни с сего злобно ударил слона прямо по кончику хобота. От обиды и боли слон издал тихий свист и ошеломленно попятился.

Пять лет сплошных заговоров. Еще бы не испортиться характеру! Мало было избавиться от Хади и сесть на освободившийся трон, следовало безжалостно истребить всех приближенных брата и на их место посадить преданных себе людей. Он не доверял никому, даже своей любимой и любящей жене Ситт-Зубейде. Лишь три человека стали его единственными доверенными лицами – Джафар, Ицхак и Масрур. Джафар Бармакид, чей отец, Яхья ибн-Хамид, верой и правдой служил и Аль-Мансуру, и Аль-Махди, занял место своего родителя у трона Харуна ар-Рашида. Он помогал ему раскрывать заговоры, сам шпионил, иногда даже переодеваясь в женскую одежду, чтобы удобнее подслушивать разговоры. Ицхак ибн-Бенони ан-Надим, сын знаменитого багдадского купца, доставивший вместе с папашей в Багдад белого слона, ездил по свету и всюду подговаривал людей к заговорам против халифа, чтобы потом визирь Джафар Бармакид имел возможность эти заговоры раскрывать. Евнух Масрур, чернокожий суданец, слыл в Багдаде самым жестоким человеком. Он был и телохранителем халифа, и безотказным палачом.

Никому другому Харун не доверял обезглавливать заговорщиков, и рука Масрура, без устали рубившая эти несчастные головы, должна была бы до самого плеча сделаться красной от крови, но почему-то по-прежнему оставалась иссиня-черной.

Все реже веселая улыбка озаряла лицо молодого халифа, все чаще глумливое и злобное выражение появлялось на этом лице. Случаи проявления великодушия становились так редки, что хорошо запоминались. Как с тем слепым стариком.

Как-то раз слепой бродячий сайид из Басры пришел к Харуну ар-Рашиду и сказал:

– О великий халиф! Говорят, ты так могуществен, что по твоему приказу лекари могут излечивать от слепоты. Вылечи меня, и я буду молить Аллаха, да ниспошлет он тебе исполнение всех твоих желаний.

Ухмыльнувшись, Харун наклонился к Джафару Бармакиду и прошептал:

– Подшути над ним так, как ты умеешь.

– Но ведь это святой сайид, известный во всем мире своей праведностью, – возразил Джафар.

– Пусть, – капризно топнул ногой халиф. – Я хочу развлечься.

– Будь по-твоему, государь, – вздохнул визирь и так сказал слепому старику: – Слушай меня, сайид. Я, великий визирь и лекарь халифа, прописываю тебе снадобье, от которого ты прозреешь. Возьми три унции ветра, три унции солнца, три унции лунного сияния, три унции света из лампы, смешай все это, подержи полгода на ветру, потом положи в ступу и толки полгода. Потом переложи в расколотую чашку и ешь сие лекарство без соли и специй каждый раз в полнолуние по три драхмы, и когда оно иссякнет – ты прозреешь.

Выслушав издевательский совет, слепой сайид поклонился, повернулся к Джафару задом и громко выпустил газы.

– Возьми, о достопочтенный лекарь, – сказал он после этого, – сей звук и сей запах в награду за твое лекарство. Подари их своей жене, а за это она возблагодарит тебя после твоей смерти – намажет лицо твое своим дерьмом и в такой почетной маске похоронит.

Джафар позеленел от злости, а Масрур схватился за рукоять меча, готовый обезглавить даже сайида. Но Харун ар-Рашид вдруг от души рассмеялся и долго хохотал, а когда смех из него весь вышел, он приказал выдать сайиду целых три тысячи дирхемов за остроумие и находчивость.

Правда, спустя какое-то время, сидя на пиру и глядя на то, как смешно стреляет мышами из хобота Фихл Абьяд, халиф впал в мрачное состояние и пробормотал:

– Надо было все же тебе, Масрур, отрубить этому сайиду башку за его наглость.

А когда Фихл Абьяда подвели к халифу, дабы облобызать хоботом край туфли, Харун ар-Рашид внезапно ударил слона по самому кончику хобота ногой и проворчал в адрес Ицхака ан-Надима:

– Мне надоел этот слон! Ицхак, где обещанный тобою давным-давно единорог алькаркаданн?

Последний год шестьдесят третьего века, или, считая иначе, год 792 от Рождества Христова король франков Карл встречал в Регенсбурге, еще не зная, что это будет за год такой, високосный год 6300 от сотворения мира. Алкуин предсказывал нежданные беды, но и минувший год принес разочарование. Началось с того, что накануне похода на Аварию обнаружилась пропажа священного зуба Ифы, которым Карл весьма дорожил, даже считая его залогом своих побед, хотя Алкуин и все остальные ученые друзья короля посмеивались над этим суеверием. Потом бивень все же был найден, но злоумышленники, укравшие его, отпилили кусок длиной в палец – самое острие бивня. Карл был ужасно расстроен и в мрачном настроении выводил армию из Регенсбурга. Случай с бивнем он толковал так: раз зуб Ифы все же нашелся, поход состоится, но поскольку острие бивня отсутствует, главной цели достигнуть не удастся, каганат не будет разорен.

Увы, его предсказания сбылись. Начало похода получилось успешным. Три армии франков под началом Каролинга, Пипина и Людовика и под общим руководством Карла вступили в пределы каганата, и, узнав об их приближении, авары оставили свои укрепления в Венском лесу, бежали до самого впадения Рабы в Данубий, преследуемые по пятам, оставляя обозы, становящиеся добычей преследователей. Но в сентябре внезапный мор и падеж лошадей остановил франков, и нужно было возвращаться назад, в Регенсбург. Правда, в октябре и ноябре посланный в Беневент Пипин успешно там сражался и присоединил к владениям франков Истрию, но, вспоминая неудачный конец похода на аваров, вспоминая о том, как многим и весьма доблестным воинам приходилось плестись пешком по берегу Данубия, как от холодных осенних дождей простужались одна за другой Хруотруда, Берта и Гизела, которые никак не захотели остаться при мачехе Фастраде в Вармации и отправились в аварский поход вместе с отцом, как, наконец, околел любимейший конь Карла – буланый длинногривый Гербиствальд – король впадал в уныние и без привычного веселья встречал в Регенсбурге Рождество.

Правда, вскоре туда приехала Фастрада и развлекла мужа рассказом о своей поездке в Ахен и свиданиях с Химильтрудой. То, с какой сердечной теплотой королева отзывалась о его бывшей жене и недавней любовнице, поразило и приятно потешило Карла, и Фастрада вмиг стала милее в его подобревших глазах. Правда, когда королева столь же тепло стала отзываться о Пипинегорбуне, Карл озадачился:

– Неужто этот угрюмый и глупый урод тебе понравился?!

– Ну-у… – Фастрада лукаво улыбнулась, – Конечно, я не в восторге от его внешности и манер, и этот его тяжелый взгляд до сих пор комом стоит у меня в животе. Но, согласись, Карл, что судьба ему досталась не медовая. С чего ему было сделаться веселым и обаятельным? Мне искренне жаль его.

– Скажи, коль уж вы беседовали с ним, как ты говоришь, по душам, он таит на меня обиду, злобу?

– Ну, как тебе сказать… Конечно, таит. Но, мне кажется, только обиду. Не злобу. Хотя…

– Что ты замолкла? Договаривай.

– Не знаю, боюсь оказаться неправой…

– Говори!

– Мне показалось, что, если бы кто-нибудь начал сбивать его с панталыку, этот горбунок мог бы оказаться козырем в политической интриге. Но это невозможно.

– Почему?

– Химильтруда не допустит. Она слишком любит тебя и грезит о величии франков.

– Фастрада! Лучше тебя никого нет!

– Почему ты вдруг?..

– Ну кто бы мог подумать, что из твоих уст будут сыпаться подобные слова в адрес Химильтруды!

Мысль, высказанная Фастрадой о том, что Химильтрудин Пипин мог бы оказаться фигурой в чьем-то заговоре, запала в душу Карла. Ведь он привык думать о горбуне как о мелком ничтожестве, способном лишь смотреть исподлобья угрюмым взором, а горбун между тем уже взрослый мужчина, и попади он в ловкие руки какого-нибудь пройдохи… Впрочем, подготовка к новому походу на аваров не давала королю возможности подолгу останавливаться на размышлениях о Пипине, ибо забот было много. Под гнетом дурных пророчеств на этот год Карл все время пребывал в некотором раздражении, что для его веселой натуры было несвойственно и непривычно. С утра он начинал сердиться на скверные регенсбургские купальни – негде поплавать, как следует расслабившись. Почему-то тотчас вспоминался ущербленный зуб Ифы, будто не от бивня, а от души Карла отломили острие. Мелькала неприятная мысль о горбатом Пипине, который вдруг да окажется способным нанести укол исподтишка. Приступая к очередным делам, Карл, как никогда раньше, замечал, что все или вообще не клеится, или клеится с превеликим трудом. Согласно его капитулярия о поместьях, жеребцы должны были присылаться ко двору короля не позднее праздника Мартина-зимнего, но раньше, даже если кто-то из управляющих и не поспевал к обозначенному сроку, Карл не особенно взыскивал за это; на сей же раз он строжайшим образом проследил за выполнением капитулярия и жестоко наказал всех нерасторопных. Каждого управляющего из тех, кто не успел сдать коней к празднику Святого Мартина, он не просто снял с должности, но и приказал всыпать им по тридцать плетей.

Раздражало Карла и то, что он никак не мог найти достойную замену Гербиствальду.

Любимый конь был подарен ему шесть лет назад Видукиндом, когда тот приезжал в Аттиниак принимать святое крещение. Торжественное воспоминание! Конь являл собою животное воплощение победы над саксами, это был конь-радость, на нем Карл ездил в Италию усмирять Арихиса, на нем покорял Баварию, на нем ходил противу веталабов, на нем путешествовал по своим владениям. Огромный, рыжий, с желтым хвостом и желтой гривой, он, оправдывая свое имя, и впрямь был похож на осенний лес. Горюя о коне, Карл надумал переименовать ноябрь – а именно в этом месяце конь околел – в гербистманот, то бишь месяц осени. Мысль о переименовании месяцев года ему понравилась. С какой стати франки, коим сейчас нет равных в мире, должны называть месяцы по-римски? Ведь слава римлян миновала! Алкуин, приехавший в Регенсбург к Рождеству, поначалу рассмеялся, а потом сказал:

– А что, это поступок, достойный великого завоевателя и творца новой империи.

– Ты поддерживаешь меня?

– Полностью. Тебе давно пора вводить подобные новшества.

– Я знал, что ты одобришь мою идею! – радовался король.

– И ты придумал уже названия?

– Не все. Только некоторые. Хорошо бы и ты в этом поучаствовал.

– Как ты назовешь декабрь?

– Святым месяцем.

– Хайлягманот? Неплохо. В честь Рождества Христова, значит. Согласен. Январь?

– Винтерманот. Просто и ясно – зимний месяц.

– Февраль?

– Пока не знаю.

– А древние франки как его называли?

– Горнунг.

– Меткое слово! Жестокостудный. Продирающий до костей. Пусть будет – горнунг. А март?

– Лентцинманот – весенний месяц. Апрель – остарманот.

– Месяц Пасхи? Но ведь Пасха не всегда попадает на апрель.

– Почти всегда.

– Ну а май?

– Виннеманот. Так у франков.

– Огородник? Слишком приземленно. Я бы назвал его соловьиным, волшебным, вдохновенным. Май – лучший месяц года и всего лишь – виннеманот… Впрочем, как знаешь.

Слушай, а почему бы нам не назвать апрель карломанотом? Пасха не всегда на него выпадает, а твой день рождения никак с апреля не передвинешь.

– Алкуин! От тебя я такого не ожидал!

– Шуток не понимаешь? Поехали дальше. Июнь?

– Не знаю. В народе каких только нет у него названий – и месяц лип, и всхожий, и солнечник, и дуболист, и переломник…

– Переломник? – изумился Алкуин.

– Да. Брахманот.

– А почему?

– Ну, в том смысле, что он как бы год на две половины переламывает. Летнее солнцестояние, солнцеворот, – объяснил Карл.

– Возможно, это и было бы самым точным названием.

– Ну что, остановимся на брахманоте?

– Давай. Кто там дальше? Июль?

– Хеуиманот. Сенокосник. По-моему, лучше всего. И – народно.

– Согласен. Народ будет доволен.

По совету друг с другом Карл и Алкуин дали названия оставшимся августу, сентябрю и октябрю – аранманот, витуманот и виндумеманот – месяц колосьев, веселый и ветреный.

Увлекшись, они переименовали и названия ветров, дав всем двенадцати франкское звучание.

Остронивинт, зундвестрони, вестнордрони – и так далее. Карл так раззадорился, что вовсе хотел отменить латынь, всюду заменив ее на франкские аналогии, но Алкуин имел трезвость вовремя остановить его и убедить, что латынь все же заслуживает соучастия в языке франков. К тому же он приехал из Тура в Регенсбург не только затем, чтобы творить переименования. Алкуин прибыл с тревожной новостью о быстром распространении адоптианской ереси.

Основателем этого еретического учения был Толедский архиепископ Елипанд. Вопреки постановлениям святых отцов Вселенских Соборов о единстве, но неслиянности божественного и человеческого в Спасителе, Елипанд утверждал, что человеческая сущность в Иисусе усыновляется божественной, а значит, Иисус един в двух лицах. Елипанд был осужден за свои воззрения, но вскоре в Пиренеях, в городе Урхеле, нашелся талантливый проповедник Феликс, вставший на сторону адоптиан. Его проповеди нашли такое количество завороженных слушателей, что ересь стала стремительно распространяться по Аквитании и уже доползла до Тура, где появились спорщики, гневно доказывающие Алкуину, что нужно пересмотреть незыблемые постулаты о Святой Троице.

Король не очень-то был силен в понимании всех этих богословских тонкостей и, как ни силился, не мог постичь догмата о «единстве и неслиянности». Грешным делом, ему казалось, что и несториане по-своему правы, и ариане тоже близки к истине, и в адоптианстве он не видел особого ужаса, ведь если Иисус – воплощенный Бог Сын, то почему бы человеческой природе в нем не быть усыновленной божественной сутью? Но он был твердо уверен в одном – если святые отцы так считают, значит, так тому и быть, значит, сие есть ересь, а восстание ересей должно разорить, и искоренить, и в ничто обратить. Силою Святаго Духа. Так и в молитвах говорится.

Выслушав рассказы Алкуина о бесчинствах сторонников Феликса Урхельского, Карл облачился в гнев и дал слово немедленно искоренить злую ересь в пределах своего государства. Одновременно с подготовкой к новому военному походу в Регенсбурге готовились и к походу на еретиков. В первых числах июля, то бишь теперь – хеуиманота, здесь, в самом большом городе франков на Данубии, собрались одновременно генеральный сейм и Святейший Синод. Сейм обсудил вопросы грядущей военной кампании, а Синод окончательно определил учение адоптиан как ересь и постановил запретить Феликсу Урхельскому проповедническую деятельность. В эти дни в Регенсбург пришло ошеломляющее известие, коим подтверждались все плохие пророчества на високосный год. Новое неслыханное восстание потрясло северные пределы государства. Саксы, избрав себе для мятежа новых вождей, свергли королевскую власть в междуречье Эльбы и Везера, перебили все находящиеся там в городах гарнизоны, уничтожили сторожевой отряд франков в Вердене, разрушали христианские храмы, убивали священников и восстанавливали свои языческие капища. К ним присоединились фризы и славяне. Саксонские уполномоченные отправились к враждебным Карлу аварам для переговоров о совместных действиях против франков.

Эти ужасающие новости в пух и прах разбивали все, что было постановлено на генеральном сейме. Одно дело поход против одних аваров, другое – грандиозная война с мощной коалицией саксов, аваров, фризов и славян. К ней сейчас Карл не был готов.

Приходилось, скрипя зубами, сидеть в Регенсбурге и начинать новую подготовку к войне.

Тем более что армии Людовика и Пипина были отвлечены военными действиями в Беневенте.

– Вот она, гибель моего Гербиствальда! – сокрушался Карл. – Я знал, что это дурное знамение. Дай Бог, если все кончится только бесчинством саксов!

Но Бог не дал, чтобы только этим все кончилось. В начале витуманота, сиречь – веселого сентября, в Регенсбург прискакал молодой граф Рориго с сообщением о новой беде. В Ахене – переворот! Нечаянные подозрения в адрес Пипина-горбуна вдруг стали реальностью. Шайка каких-то негодяев соблазнила его бредовой идеей захвата власти на исконных франкских землях, именуемых Франкинзелем – островом франков. Они захватили ахенский пфальц, учредили там трон и на трон посадили Пипина, провозгласив его королем Австразии и Нейстрии.

– И ты говорила, что Химильтруда не допустит этого! – возмущался Карл, напоминая Фастраде ее слова, – Вот тебе и горбунок! Вот тебе и Химильтруда, любящая меня и франков!

Пойти на такое безумие! На что они рассчитывали? Что я буду воевать в Аварии, даст Бог, еще подохну там, как мой милый Гербиствальд, а они тем временем пригребут к рукам все, что я за свою жизнь собрал и завоевал кровью и потом своих верных друзей? О, подлые крысы! Но Химильтруда, Химильтруда-то!.. Кто может быть коварнее покинутой женщины! Только сам враг рода человеческого.

– Быть может, она выступала против, но ничего не могла поделать? – робко предположила Фастрада.

– Выступала против? Ничего не могла? Да она должна была грудь свою пронзить кинжалом и упасть поперек дороги выродка, когда он шел к самоскололенному трону! Рориго!

Расскажи, как вела себя мать проклятого горбуна.

– Она безмолвствовала, – отвечал молодой граф.

– Ага!!! Слыхали? Безмолвствовала! – закричал король, боясь, что ум его помрачится от несопоставимости воспоминаний о Химильтруде с неслыханным коварством.

– Она была как бы не в себе, – продолжал Рориго. – Мне подумалось, она была чем-то опоена.

– Вот видишь, Карл, – покачала головой Фастрада.

– Еще этот зуб, – гневно усмехнулся Рориго, вспомнив еще одну подробность увиденного и услышанного в Ахене.

– Какой еще зуб? – выпучил глаза король.

– Зуб Ифы, – ответил Рориго. – Пипин похвалялся, что у него есть острие зуба Ифы и якобы с его помощью он добьется всех своих прав на наследие короны.

В глазах у Карла потемнело. Окажись сейчас с ним рядом сын Химильтруды, он ногтями бы разорвал его на тысячу мелких пипинчиков. Карл резко сел на скамью и прикрыл ладонью глаза. С трудом пришел в себя, отдышался. Сердце бешено колотилось.

– Бедный дурачок, – сказал он, вдруг пожалев Пипина. – Доберусь я до тех шутников, которые сделали из него игрушку! Я еще узнаю, кто отпилил кончик зуба Ифы и отправил в Ахен к этому болвану! Ох, несдобровать им!

– Что ты сделаешь с ними, Карл? – затаив дыхание спросила Фастрада.

– Что с ними сделаю? – Король улыбнулся и слегка приобнял свою жену. – Я им самим отрежу кончики.

«Ну, это мне не грозит!» – подумала королева.

Не мешкая ни дня, Карл с довольно небольшим отрядом лично отправился в Ахен. В королевстве Австразии и Нейстрии, королем которого объявил себя горбатый Пипин, никто не спешил отстаивать права сына Химильтруды и, напротив, все с особенным подобострастием суетились, оказывая должный прием его отцу, а когда Карл въехал в Ахен, жители города встречали его вдвое приветливее, чем раньше. Мятежный Пипин и трое его приспешников уже были арестованы и в связанном виде представлены королю. Остальные, причем главные заговорщики, успели сбежать. А эти трое, равно как и Пипин, служили лишь пешками в их руках.

Хватившись Химильтруды, Карл должен был узнать о скорбной новости – за десять дней до его прибытия в Ахен бывшая королева скончалась от внезапной и сильной боли в груди. В саду за домом, в котором три с половиною года тому назад он так счастлив был с Химильтрудой, Карл нашел ее могилу, свежую, усыпанную багряными и желтыми осенними листьями. Растерянный, он стоял над этим последним пристанищем той, которую любил всю свою жизнь. Теперь только он понимал, что никого не любил так, как Химильтруду, и никого уже не полюбит. Еще он понимал, что, оказывается, жизнь его перешагнула через ступень, за которой начинается старость. Хотя ему было еще только пятьдесят лет и чувствовал он себя молодым и крепким здоровяком, но ведь бывает так, что уже в середине лета коснется ноздрей особенный прохладный запах грядущей осени, и ты понимаешь – осень уже началась, хотя лето в разгаре. Она зачалась в летней утробе, чтобы родиться в конце сентября, веселого месяца витуманота.

Следствие по делу о заговоре Пипина-горбуна было поручено молодому, смекалистому графу Рориго. Он начал с допросов тех троих заговорщиков, схваченных вместе с Пипином перед вступлением Карла в Ахен. Самого же Пипина допрашивал лично Карл. Одним из первых его вопросов было:

– Кто вручил тебе острие зуба Ифы?

– Мне привезла его в подарок королева Фастрада, когда приезжала в прошлом году в Ахен, – чистосердечно признался Пипин.

Он вообще не старался что-либо утаить, выдал имена всех заговорщиков и добавил, что сам никогда бы не удумал заварить такую кашу. Король повез сына в Регенсбург, чтобы свести его с глазу на глаз с Фастрадой. Королева стойко выдержала это свидание, полностью отрицала, что именно она подарила Пипину кусок бивня, и уверяла всех, будто Пипин невменяем. Горбун и впрямь производил впечатление нездоровое, говорил путано, сбивчиво, часто принимался плакать и просить прощения.


– Скажи, Пипин, ведь ты же не точно помнишь, я или кто другой подарил тебе кусок зуба Ифы? – вперив свой взор в пристыженные очи горбуна, вопрошала королева.

– Не точно… – хныкал Пипин. – Хотя, ваше величество, мне сдается, это были именно вы.

– Но я не могла этого сделать, – выкручивалась с невозмутимым видом Фастрада, – Я уехала в Ахен в начале июля прошлого года.

– В начале брахманота, – поправил королеву король.

– Да, простите, в начале брахманота. А пропажа бивня обнаружилась когда? Перед самым походом на аваров. То есть в середине брахманота. Припомни хорошенько, Пипин, помнишь, как, уже когда я была в Ахене, туда же приехал из Регенсбурга граф Аркамгольд. Может быть, это он привез тебе острие зуба?

– Может быть… – неуверенно мычал в ответ Пипин.

Поскольку граф Аркамгольд находился в бегах и подозревался в причастности к заговору, все стали склоняться к тому, что скорее всего именно он привез Пипину кусок бивня. Тень подозрения по отношению к Фастраде все же легла на душу Карла, но он решил покамест довериться пытливости молодого графа Рориго и дождаться, когда он завершит свое расследование всех обстоятельств заговора. А пока в Регенсбурге собрался сейм, на котором все последние события были обсуждены со всех точек зрения и состоялся суд над схваченными заговорщиками. Всех их, включая Пипина, сейм признал виновными и приговорил к смерти. Всех их, начиная с Пипина, Карл тотчас помиловал и отправил в заточение в глухую горную Прюмскую обитель неподалеку от Трира.

Хотя наступивший первый год шестьдесят четвертого века и не был високосным, новости отовсюду продолжали поступать дурные. В Италии, Бургундии, Септи