Book: Университет (перевод Петухов Андрей)



Университет (перевод Петухов Андрей)

Бентли Литтл

Университет

Bentley Little

University


© Петухов А.С., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моим бабушкам, Фэй Добрынин и Херме Литтл


Глава 1

I

Казалось, что Калифорния осталась где-то за много тысяч километров.

Джим Паркер нажал на тормоз культиватора и выключил мотор. Спина болела просто непереносимо – тупая пульсирующая боль начиналась прямо от пояса. Он потянулся, прижав обе руки к пояснице, затем наклонился сначала влево, а потом вправо. Сегодня вечером ему придется сполна заплатить за эти упражнения. Вот уже много лет он не работал так много физически, и тело попросту отвыкло от таких нагрузок.

И тем не менее, в боли было что-то успокаивающее. Она говорила о том, что ему удалось совершить нечто настоящее и стоящее.

Он намеренно откладывал работы в саду на потом, проведя бóльшую часть лета в походах и развлечениях с друзьями. Ма не возражала. Она только сказала ему в июне, когда он приехал, чтобы избавился от толокнянки и освободил место под кукурузу и кабачки, которые она собиралась посадить на следующий год – в этом году посевная уже закончилась, и она дала понять, что никакой спешки нет.

Хотя время летело стремительно. Лето проходило гораздо быстрее, чем он ожидал, – казалось, что дни и недели пронеслись с небывалой скоростью, и до конца каникул оставалась всего неделя. Джим уже получил по почте информацию о том, в каком общежитии будет жить, и необходимые регистрационные материалы; в письме также указывалось время, когда он должен лично явиться для регистрации. Поэтому, проснувшись сегодня утром, Джим решил, что пора приступать к работе.

Он вытер пот со лба тыльной стороной руки и, облокотившись на поднятую ручку культиватора, взглянул на низкий горизонт Уильямса – туда, где маячил хребет Сан-Франциско-Пикс. На таком расстоянии горные пики над Флагстаффом казались багровыми – их темный цвет грязноватого оттенка резко контрастировал с голубым цветом безоблачного неба и зеленью сосен.

Возвращаться в университет не хотелось.

Осознавать это было странно, но это была чистая правда. Джим провел весь выпускной год в школе, надрывая задницу, чтобы получить приличные оценки, следуя совету Фрэнка Заппы[1], на обложке одного из старых альбомов которого было написано: «Забудьте о том, чему вас учили в школе, идите в библиотеку и займитесь самообразованием, если у вас хватит на это духу». Альбом он обнаружил в куче старого отцовского барахла, валявшегося в сарае, и, хотя и не стал забывать о том, чему его учили в школе, нашел в себе достаточно мотивации, чтобы пойти в библиотеку и серьезно погрузиться в книги, посвященные предметам, выходящим за рамки стандартной программы городской средней школы, что впоследствии здорово помогло ему при прохождении теста на проверку академических способностей. А когда он получил стипендию в университетском колледже Бреи[2], то ему показалось, что сбылись его самые заветные мечты.

Жизнь в колледже оказалась не такой замечательной, какой он ее себе представлял. Хотя нельзя сказать, что с ним случилось что-то ужасное. Его не исключили за неуспеваемость, и он не обнаружил, совершенно неожиданно, что учеба ему не по силам. Как раз напротив. Оценки у него были вполне приличные. Кроме того, за прошедшие четыре семестра Джим дошел до поста редактора студенческой газеты. И завел себе друзей.

Ему просто… не нравился университетский колледж Бреи.

Именно так. Ему не нравилось его учебное заведение. Ничего конкретного, что Джим мог бы описать словами. Просто некий дискомфорт, который он испытывал, находясь там, этакое ощущение смутного ужаса, которое появлялось, не успевал он подумать об этом месте. И дело было не в преподавателях, которые ему не нравились, не в расписании, не в студентах и не в самом кампусе. Совсем нет. Это было связано со всем сразу.

И ни с чем по отдельности.

Джим знал, что в его ощущениях нет никакой логики. Черт, он не мог объяснить их даже самому себе. В этом семестре он начнет трудиться редактором еженедельной студенческой газеты. Три года он потратил на то, чтобы получить этот пост, который должен стать кульминацией его академической карьеры и, кроме этого, превратиться в важный пункт в профессиональной биографии Джима, практически гарантировавший ему получение работы после окончания колледжа. Может быть, университетский колледж Бреи и нельзя сравнить с Колумбийским университетом, но в области журналистики его диплом ценился достаточно высоко, и один из редакторов тамошней студенческой газеты стал одним из лучших репортеров в «Лос-Анджелес таймс».

И все-таки ему хотелось послать все это к черту и остаться здесь, в Уильямсе, вместе с мамой. Получить работу в «Тру-Вэлью»[3] и забыть о колледже.

С ним явно что-то не так…

Над головой пролетел самолет, и его след протянулся до самого горизонта, где смешался с облаками.

Джим выпрямился, подвигал туловищем в разные стороны и наклонился, чтобы завести мотор культиватора. Хватит заниматься самокопанием. Об этом можно подумать позже, и, может быть, даже обсудить с ма. А сейчас надо делать дело.

Он дернул за шнур, мотор вернулся к жизни. Джим отпустил тормоз и двинул культиватор по каменистой почве прочь от сарая.

* * *

Разговор Джим начал за обедом.

Ма приготовила стейк и яблочный пирог, чтобы наградить его за труды праведные, и они вдвоем устроились на диване в гостиной перед телевизором. Пока показывали рекламу слабительного, Джим сделал большой глоток молока и прочистил горло.

– Я вот все думаю – может, мне остаться?

– Что? – ма нахмурилась.

– Понимаешь, я не уверен, что в этом семестре мне хочется вернуться. Может быть, лучше подождать какое-то время, поработать здесь, понять, чего я хочу в этой жизни…

– Это что, шутка такая?

Джим покачал головой.

Мать медленно поставила тарелку на кофейный столик и повернулась к нему лицом.

– Прямо-таки хочется надрать тебе задницу, – сказала она дрожащим голосом. – Все последние годы в школе ты говорил лишь о том, как поступишь в колледж. Ты в него поступил, тебе остался год до выпуска, ты получаешь хорошие оценки, стал редактором студенческой газеты – и вдруг решил все это бросить? Не для этого мы растили тебя с твоим отцом. Ты знаешь, что больше всего на свете отец хотел, чтобы ты получил образование. И ты получил шанс, которого у него не было, а теперь хочешь сунуть этот шанс псу под хвост?

– Потом я вернусь. Мне кажется, что мне надо какое-то время на…

– Если ты остановишься сейчас, то уже никогда не вернешься. Вспомни отца. Ты что, думаешь, целью всей его жизни было стать механиком? Ты что, думаешь, он не хотел заняться чем-то еще? Но у него не было шансов. А у тебя они есть. Образование даст тебе возможность выбора, возможность стать тем, кем ты хочешь, а не тем, кем будешь вынужден стать под давлением обстоятельств. Ты сможешь выбирать профессию, а не хвататься за то, что подвернется под руку.

– Знаю, ма. Я просто…

– Что «просто»?

Джим отвернулся, не в силах ответить и не в силах встретиться с ней глазами. Он вдруг понял, что она разозлилась. Действительно разозлилась. Больше даже, чем тогда, когда он, сдавая задом, врезался в какой-то пикап и повредил ее «Бьюик». Это было давно, когда он еще учился в школе. До сего момента Джим даже не задумывался о том, насколько ма рассчитывала на его высшее образование и как много оно для нее значило. Она с ним об этом никогда не говорила, а ему это и в голову не приходило; но сейчас он понял, насколько она гордилась его успехами, и это, даже в нынешней ситуации, согрело его. И заставило почувствовать стыд за то, что он решил соскочить.

Но как объяснить ей это… это ощущение ужаса, это тяжелое, безымянное чувство, переполнявшее его? Он и себе-то его объяснить не мог. И тут на ум ему пришел Хови. Друг обещал приехать в Аризону на целую неделю, но отменил поездку в самый последний момент. Потом было несколько телефонных разговоров и коротких открыток, но не видел он Хови с самого мая.

И это его беспокоило.

Наверное, вот что было основной причиной.

И в то же время Джим знал, что ма права. Бросить все сейчас – глупо и безответственно. Это была бы пощечина памяти об отце.

Кроме того, хотя это и звучало избито и заезженно, Джим знал, что образование – его билет в лучшую жизнь; и, несмотря на свои чувства и рассуждения, он не мог бросить колледж – так же, как и совершить самоубийство.

Но возвращаться в колледж все-таки не хотел.

– Так я тебя слушаю, – раздался требовательный голос матери.

– Вкусно. – Он попытался улыбнуться.

– Джим?

– Я пошутил. – Он вздохнул. – Это была шутка. Прости.

– Но ты же сказал, что это не шутка.

– Нет, шутка.

Ма пристально посмотрела на него. Джим понял: она понимает, что он врет. Но, к счастью, мать решила не продолжать. Взяв тарелку, она вернулась к еде, попросив:

– Переключи программу. Сейчас начнется «Развлечения сегодня вечером»[4].

Голос ее был бесцветным, и в нем все еще слышалась злость, но Джим знал, что больше она об этом не заговорит.

II

Фэйт[5] Пуллен направила свой «Фольксваген» чуть левее, чтобы дать больше места бездомной женщине с магазинной тележкой, перебиравшейся через канаву. Левое переднее колесо «жука» попало в глубокую колею, и машину мгновенно отбросило в соседний ряд – рулевое колесо дернулось так резко и с такой силой, что ей пришлось приложить максимум усилий, чтобы выровнять «Фольксваген». Раздался громкий и долгий сигнал ехавшей сзади машины, и, посмотрев в заднее зеркало, она увидела красный автомобиль с очень низкой посадкой и тонированными стеклами, объезжавший ее справа. Фэйт притормозила, надеясь, что машина ее обгонит, и с облегчением вздохнула, увидев, как та свернула с Семнадцатой и направилась направо, в сторону Гранд.

Включив поворотник, она вернулась в правый ряд.

Наступили сумерки; прямо перед ней, над домами и строениями, висел оранжевый солнечный шар, чья обычная яркость была ослаблена смогом, накрывшим Южную Калифорнию. Фэйт взглянула на солнце и тут же отвела глаза. Она так и не выяснила, безопасно ли смотреть на солнце таким образом. Людей предупреждают, что не стоит смотреть на него во время затмений, хотя оно и выглядит вполне безопасно. А сейчас разве не то же самое? Фэйт сомневалась в этом, но продолжала бросать быстрые взгляды на затянутый смогом шар, снедаемая любопытством и в то же время боящаяся испортить глаза.

Казалось, что красный сигнал светофора на Мейн будет длиться до бесконечности. Потом Фэйт проехала мимо мясной лавки Бада, полноразмерное чучело оленя на крыше которой сейчас превратилось в неуклюжий силуэт. Миновав еще несколько кварталов, оказалась на перекрестке, на котором в прошлом году из проезжавшей машины застрелили Хулио.

После этого Фэйт повернула налево. Теперь, когда она больше не ехала на восток, навстречу солнцу, узкая улица, ведущая в ее район, стала значительно темнее. Фэйт взглянула на часы «Свотч», висевшие на зеркале. Половина седьмого. Половина седьмого, а солнце уже садится…

Отлично.

Она не могла дождаться, когда закончится это лето.

Она не могла дождаться, когда сможет выбраться из этой дыры.

Подъезжая к дому, девушка притормозила. Она ждала начала учебы, но уже не с таким нетерпением, как ждала его последние два года в неполном колледже[6]. Наверное, потому, что ощущала себя немного испуганной. Школу Фэйт закончила без всяких усилий, но в школу ходили все – и практически все ее успешно закончили. В колледже было чуть посложнее, но, в общем-то, ничего страшного.

Теперь же она перешла на другой уровень.

Университет, в котором ей предстоит учиться четыре года.

Она благополучно выжила в колледже – этом буфере между высшей лигой и всеми остальными, – но сейчас ей предстояло войти в башню из слоновой кости, вступить в ряды избранных, и, хотя она ни за что никому в этом не признается, перспектива ее пугала. А ведь она знала, что бояться нечего. В средней школе учеба давалась ей легко, но она хорошо помнила, как предки предупреждали ее, что в выпускных классах все будет гораздо труднее. Однако этого не случилось. Потом ма то же самое говорила ей про колледж. И опять ошиблась.

Правда, ее оценок не хватило для того, чтобы получить стипендию, и это, по всей видимости, было причиной ее страха перед университетом.

Но если Брук Шилдс[7] смогла закончить Принстон[8], то она, Фэйт, наверняка пробьется в университете Бреи.

Подъехав к дому, Фэйт с радостью увидела, что машины матери нет на месте. Она вышла из «жука», перебирая связку ключей до тех пор, пока не нашла ключ от входной двери.

– Кит! – крикнула она, открыв дверь. – Ты дома?

Ответа не последовало. Должно быть, ее братец тоже отсутствует. Фэйт заперла входную дверь и наклонилась, чтобы поднять почту, которую бросили в почтовый ящик.

И увидела его.

Конверт из отдела финансовой помощи университета Бреи.

Фэйт облизала мгновенно высохшие губы. Плохие новости. Она это сразу почувствовала. Хорошие новости не появляются так небрежно и незаметно. Фэйт дотронулась до конверта. Руки ее вспотели, сердце бешено колотилось. Она не думала, что так разволнуется. И не думала, что от этого так много зависит. А зависело действительно очень многое. Грант или заем были для нее единственным способом выбраться из этого дома. Ее заработка едва хватало на оплату обучения и учебников, даже когда она работала полный рабочий день. Только заем мог позволить ей уйти из дома и зажить самостоятельно.

Дрожащими пальцами Фэйт раскрыла конверт.

Официальное письмо было коротким и лаконичным:

«С сожалением сообщаем вам, что ваша просьба о гранте в рамках программы помощи учащимся студентам штата Калифорния отклонена. Доход вашей семьи не отвечает требованиям…»

Фэйт смяла письмо и бросила его на пол. Что же в наше время надо сделать, чтобы получить грант? Стать бездомным? Или отсосать кому-то в Отделе финансовой помощи? Она ведь не милостыню просит. Она просит о займе. О займе, который потом выплатит. Это никому ничего не будет стоить.

– Твою мать… – произнесла Фэйт.

Теперь она навечно привязана к этому дому.

И к своей мамочке.

Девушка оставила письмо валяться на полу, а остальную почту захватила в гостиную, где свалила ее на исцарапанный кофейный столик, и наморщила нос. В комнате стоял тяжелый, резкий запах «травки». Все окна были открыты, комната полнилась ароматом клубничного освежителя воздуха, которым пытались скрыть запах, но он никуда не исчез – этот едкий дух ни с чем нельзя было спутать. Фэйт оглянулась. В пепельнице лежал мундштук для курения марихуаны, а покрывало с единорогом, обычно лежавшее на диване, было сброшено на пол и скомкано.

Мамочка опять привела мужика.

И трахнула его прямо на диване.

Полная омерзения, Фэйт прошла через небольшую столовую на кухню. В поисках чего-нибудь съедобного открыла сначала холодильник, а потом морозильную камеру, но нашла лишь старые макароны и пирог с сыром. Кому-то в этом гребаном доме придется скоро отправиться за провизией, и будь она проклята, если сделает это сама. Не сейчас. И не снова. Развернув пирог, Фэйт засунула его в микроволновку.

Ну, и где теперь искать мамашу?

Хотя знать ей этого не хотелось.

Она прекрасно могла себе это представить.

Фэйт взяла стакан из шкафа и налила себе воды из бутылки, стоявшей рядом с раковиной. На буфете она заметила стопку книг, которые ее брат купил в каком-то букинистическом магазине и намеренно оставил так, чтобы она могла их увидеть: «Козлик Джайлс» Джона Барта, «Радуга тяготения» Томаса Пинчона, «Обед нагишом» Уильяма Берроуза. Фэйт покачала головой. Где-то она даже жалела Кита. Он так старается произвести впечатление, так отчаянно и трогательно хочет доказать миру – и ей в особенности, – что является глубоким и утонченным мыслителем… Если б он хотя бы половину того времени, что тратит на выпендреж, употребил бы на учебу, то смог бы кое-чего добиться в жизни. Но Кит окончательно уверовал в миф о настроенном против всего мира городском интеллектуале. За год, прошедший после окончания школы, он одевался и действовал только в рамках этого персонажа. Ее брат был далеко не дурак, и Фэйт неоднократно говорила, что ему необходимо приподнять свою задницу и, на худой конец, записаться на какие-нибудь курсы при местном колледже, но он высмеял ее веру в традиционные образовательные ценности и процитировал ей старую песню «Пинк Флойд». После этого, с видом полного превосходства, сообщил ей о том, что не собирается заморачиваться подобными земными, материалистическими вопросами.

В конце концов он превратился в одного из этих жалких псевдоинтеллектуалов, осколков богемы, заполнявших супермаркеты Южной Калифорнии, – в одного из продавцов в магазине грампластинок, глядящих сверху вниз на своих покупателей и уверенных, что они умнее и круче всех их вместе взятых. И при этом получающих, в возрасте тридцати пяти лет, самую низкую из возможных зарплат…



Раздался звонок микроволновки, и Фэйт вытащила пирог. Быстро съела его, прислонясь к раковине, а потом бросила остатки в мусорное ведро и прошла к себе в спальню, чтобы посмотреть новости, потому что не хотела оказаться в общих комнатах, когда ее мамочка вернется домой.

Кит вернулся около десяти и сразу же заперся у себя в комнате, а мамаша появилась лишь в начале двенадцатого. Фэйт уже лежала в постели с книгой, когда та вошла в дом, стараясь не шуметь – и создавая при этом невероятный шум.

Фэйт быстро отложила книгу, погасила свет и притворилась спящей.

На улице послышался звук сирены: полиция, пожарные или «Скорая помощь» – она так и не смогла понять. Он приближался, становясь все громче, пока не достиг крещендо, а потом растворился в других звуках города. Где-то в темноте послышались выстрелы, но Фэйт так и не разобралась, был ли это слишком громко работающий телевизор или выстрелы раздались где-то по соседству.

Потом на кухне открылась дверь холодильника. Она знала, что это. Ее мамаша доставала кока-колу.

Еще звуки. Хорошо знакомые: шаги в направлении ванной, закрывающаяся дверь, выдвинутый ящик шкафчика под раковиной.

Шипение.

Тошнотворный звук текущей жидкости.

Боже, какое счастье, что семестр скоро начнется… Тогда она сможет оставаться в университетской библиотеке до тех пор, пока ее мамочка не угомонится.

Фэйт заставила себя крепко зажмурить глаза и дышать ровно и ритмично.

Она заснула под журчание самого популярного в мире прохладительного напитка, которым ее мать вымывала мужское семя из своей вагины.

III

– Мне понадобятся ваши документы.

Вики Солтис устроила целое представление из поисков в своей сумочке. Никаких документов у нее с собой не было, если не считать нагрудную карточку с именем, оставшуюся у нее с прошлого семестра. Она обнаружила это, пока стояла в тридцатиминутной очереди, но, тем не менее, притворилась, что ищет их, тайно надеясь, что ей поможет, если она притворится дурочкой и проявит достаточное упрямство. Вообще-то, во всем этом ее вины не было. К тому моменту, когда Вики поняла, что для того, чтобы у нее приняли регистрационный взнос и плату за парковку, ей понадобятся два документа, подтверждающие ее личность, было слишком поздно бежать за ними домой, потом возвращаться в кампус и вновь вставать в конец очереди. Поэтому она решила никуда не уходить и рискнуть, надеясь на то, что служащие уже слишком устанут и будут настолько хотеть попасть домой после тяжелого трудового дня, чтобы не настаивать на точном исполнении правил.

Вики прекратила свои фиктивные поиски и приготовилась перейти к мольбам о снисхождении.

Женщина-испанка за стойкой улыбнулась.

– У тебя нет никакого удостоверения личности? – спросила она с сильным акцентом.

Вики удрученно покачала головой.

– Только студенческая нагрудная карточка.

Женщина взглянула на часы на стене. Без пяти девять. За Вики в очереди стояло еще как минимум пятнадцать студентов.

– Ладно, – сказала она. – Если по правилам, то я должна отправить тебя домой за документами, а потом ты должна будешь встать в очередь и повторить всю процедуру еще раз. Но сегодня последний день, уже поздно, и я не буду к тебе придираться.

– Спасибо, – поблагодарила ее Вики с искренней улыбкой. – Спасибо. Вы мне жизнь спасли.

– Мы же здесь не монстры какие-то. – Женщина рассмеялась. – Но тебе придется прийти к нам в офис в течение ближайших двух дней и принести документы. Если мы не увидим твои права и хотя бы еще одно действующее удостоверение личности, то не сможем принять твой чек и тебя не зачислят.

– Хорошо.

– Я отложу твой чек в сторону. Если не увидишь меня за кассой, то попроси, чтобы позвали. Меня зовут Мария.

– Спасибо. Огромное спасибо.

– Не стоит благодарностей. – Мария протянула Вики ее регистрационные материалы и студенческий билет и улыбнулась на прощание. – Следующий!

Вики прошла вдоль очереди из студентов, опаздывающих на регистрацию, и вышла из административного здания. Ночь была темная и безлунная, а фонари в кампусе, которые должны были освещать тропинки, выключены… Какая глупость. Они что, не знают, что некоторые все еще не зарегистрировались? Вики посмотрела на длинную дорожку, ведущую к парковке, где ряды блестящих машин освещались тусклыми, горящими вполнакала фонарями.

Она поежилась, словно ей стало холодно.

Об этом стоит написать жалобу. Напрямую президенту. В этом семестре стоимость обучения подняли на сто пятьдесят долларов, за стоянку надо теперь платить на пятнадцать баксов больше, а на нормальное освещение улицы денег все равно не хватает…

Фантик, подхваченный легким ветерком, пролетел возле ее ноги. Ветерок был теплым, но он ее не согрел. Вики оглянулась на освещенные окна административного здания и подумала, не лучше ли будет подождать еще студентов, чтобы пойти с ними вместе. Но потом ей пришло в голову, что все они, скорее всего, пойдут на стоянку. А ей надо было в прямо противоположную сторону – через улицу и к дому.

А кроме того, в наши дни никому нельзя верить.

Даже студентам.

Так что придется пробежаться.

Вики сложила регистрационные материалы, засунула их между страницами расписания занятий, свернула расписание в трубочку и трусцой направилась по бетонной дорожке в сторону справочной будки перед кампусом и фонаря сразу за ней.

Все произошло очень быстро. Слишком быстро, чтобы она сумела среагировать. Настолько быстро, что даже не успела вскрикнуть. Из темного пятна рядом с будкой с быстротой молнии выскочил мужчина, который толкнул ее на тротуар. Толкнул сильно. Прежде чем Вики смогла выставить перед собой руки для защиты, она уже врезалась в землю, и ее материалы разлетелись в разные стороны. Головой она ударилась об асфальт, и ее нос сломался. Мощный поток крови залил лицо. Локтями и коленями она проехала по асфальту и ободрала их.

Затем чужая рука зажала ей рот, голову дернули назад, и из-за крови в носу и горле Вики потеряла возможность дышать. Девушка попыталась бороться, но она была слишком напугана и изранена, чтобы делать это эффективно, – тело не подчинялось ей и отказывалось выполнять приказания мозга.

Рука залезла ей под юбку; грубые, жесткие пальцы ухватили ее за трусики, потянули их вниз, одновременно вырывая волосы из лобка, и Вики поняла, что ее будут насиловать.

Она все еще не могла вздохнуть, не могла сплюнуть кровь или издать хоть звук, а в глазах у нее темнело и контуры окружающего стали расплываться. Потом рука, зажимавшая ей рот, исчезла, голова ее резко наклонилась вперед, – и Вики начало тошнить, тошнить кровью, которую она старалась не сглотнуть, инстинктивно хватая ртом воздух.

Ее ноги грубо раздвинули.

«Прошу тебя, Господи, – подумала Вики, попав щекой в кровавую блевотину, – пусть это будет быстро…»

Но Бог ее не услышал.

Глава 2

I

Доктор Йен Эмерсон стоял во главе аудитории и смотрел на лица сидевших перед ним, стараясь не показать своего разочарования.

Студентов было еще меньше, чем три семестра назад, когда он начал вести курс; такой низкой посещаемости он еще никогда не видел. Открыв портфель, Эмерсон достал свои заметки к первой лекции и положил их на кафедру рядом с доской. А ведь бывали времена, когда аудитория была забита, все места заняты, а проходы и фойе перед ней полны на что-то надеющихся вольных слушателей… Но времена меняются, и сегодня такое посещение можно было увидеть на лекциях по коммерческим дисциплинам. Даже «развлекательные» лекции вроде этой теряли свою популярность.

Когда Кифер увидит количество записавшихся, он вполне может вообще прикрыть курс.

Йен вновь поднял глаза. Студенты были разбросаны по всей аудитории. На первых рядах, прямо по центру, сидели «поклонники» – четыре или пять студентов, которые в прошлом семестре посещали его лекции по американскому модернизму; это были молодые люди, которым он или понравился как личность, или которых привлекла его манера преподавания, так что они решили записаться еще на один курс. Рядом с ними расположилась группа «отличников» – хорошо одетых учащихся с горящими глазами, прямыми спинами и внимательным выражением на лицах. «Профессиональные» студенты – более возрастные мужчины с бородами и вышедшими из моды длинными волосами и рационального вида женщины в деловых костюмах – заняли места по бокам. А на задних рядах устроились «чудики», выглядевшие так, как будто не только читали романы ужасов, но и жили в них. Эта группа состояла из двух девиц с белыми лицами, в темных одеждах и с торчащими в разные стороны волосами, одного худого парнишки нервного вида, в очках и одежде, успевших выйти из моды года четыре назад, и жирного юноши в футболке Мискатоникского университета[9].

А еще рядом с дверью сидел один студент, который не принадлежал ни к одной из этих групп. Взгляд Йена задержался на нем. Мужчине было лет пятьдесят – пятьдесят пять; одет был в твидовый пиджак, под которым виднелась спортивная сорочка. Он был слишком стар, чтобы относиться к группе «обычных» студентов, но слишком молод для пенсионера, решившего начать новую жизнь. У него была кустистая черная борода с проседью и пронизывающие голубые глаза, которые не отрываясь смотрели на Йена. От этого взгляда тот чувствовал себя не совсем в своей тарелке. На небольшой парте, за которой сидел мужчина и которая подошла бы скорее ребенку, лежала пачка растрепанных папок и книжек в мягких переплетах. Он был похож на ученого – может быть, на коллегу-преподавателя, – но явно не походил на слушателя курса.

Часы на задней стене аудитории показывали три минуты десятого, и Йен решил, что время начинать. Он откашлялся и произнес:

– Добро пожаловать на курс по литературе о сверхъестественном. Я – доктор Йен Эмерсон, и если в вашем расписании стоит другое имя, то вы ошиблись аудиторией.

Студенты, сидевшие на первых рядах, хихикнули. Остальные равнодушно смотрели на него.

– Итак, так как я не большой специалист по перекличкам, я, пожалуй, проведу ее только один раз. Я хочу, чтобы каждый из вас, услышав свое имя, встал и рассказал немного о себе.

Студенты переглянулись. Эмерсон услышал недовольный шепот. Парнишка в очках выглядел так, как будто его охватила паника.

– Это я пошутил, – успокоил их Йен. – Вы ведь ненавидите преподавателей, которые заставляют вас это делать?

Лед был сломан. Доктор Эмерсон почувствовал, как студенты расслабились; теперь в аудитории не было равнодушных лиц. Он поставил себя на место студентов – и теперь они были на его стороне. Несколько человек улыбались и согласно кивали, а все присутствующие выглядели так, будто были готовы на все, что он им предложит. Из чистого любопытства Йен взглянул на «преподавателя», но бородач не улыбался, и по его реакции, в отличие от реакции остальных студентов, невозможно было понять, как он отнесся к его словам.

Эмерсон заглянул в свои записи. Они показались ему нудными и мало подходящими к случаю. И хотя никакого общения между ним и студентами еще не произошло, за пятнадцать лет преподавательской карьеры он научился понимать аудиторию, чувствовать ее пульс и определять, какое направление выбрать для обсуждения. Каждая аудитория обладала индивидуальностью, химия людей, ее составляющих, всякий раз оказывалась совершенно разная, и эта индивидуальность каким-то образом передавалась ему без слов. Обычно он достигал наилучшего результата, когда доверял своим инстинктам. И сейчас они подсказывали ему забыть про домашние заготовки.

Эмерсон обошел кафедру и небрежно присел на крышку стола, раскачивая ногой и повернувшись лицом к первому ряду.

– Ну хорошо, – сказал он. – Давайте начнем с самого простого. Что такое, по-вашему, хоррор?

Один из «отличников» поднял руку.

– Школа осталась за порогом, – Йен улыбнулся. – В этой аудитории руки поднимать совершенно не обязательно. Если у вас есть что сказать, то говорите.

– Хоррор – это литература страха, – ответил студент.

– Как вас зовут?

– Джон.

– Хороший ответ, Джон. Ответ из учебника, ответ, одобренный кафедрой английского языка, – и, тем не менее, хороший ответ. Романы ужасов действительно обращаются к теме страха, и часто цель их – вызывать этот страх у читателей. В чем, без сомнения, заключается часть их привлекательности. Но есть в них не только это… Кто еще хочет сказать? Что такое литература хоррора?

– Это истории об ужасах, – сказал мискатонец.

– Истории об ужасах… Вариант «литературы страха», но ответ не плох. Еще?

Все молчали.

– Никто из вас не знает, что такое хоррор? – Йен осмотрел аудиторию. Несколько человек отвели глаза, как будто боялись, что он их вызовет. Некоторые студенты отрицательно покачали головой. – Отлично. Потому что если б вы это знали, то вам ни к чему было бы сидеть в этой аудитории. – Он отвел руку назад и достал из портфеля книгу. – В этом семестре мы с вами проследим историю развития литературы ужасов от По до Кинга, изучим различные типы романов ужасов и попытаемся определить, почему они относятся к хоррору, или к дарк фэнтези – эвфемизм, популярный в наше время.

– А мы будем обсуждать работы мастеров фэнтези? – спросила студентка с первого ряда.

Йен взглянул на нее. Она была со вкусом одета в модную юбку и блузку; на носу у нее были большие очки в тонкой оправе.

– Вы, по-видимому, специализируетесь в английском языке? – спросил он, усмехнувшись.

– Да, – призналась девушка.

– Что ж, это будет зависеть от того, сколько времени у нас останется. Не знаю, будем ли мы читать рассказы в жанре так называемого фэнтези, но, возможно, обсудим роль, которую сыграли эти произведения в легитимизации литературы о сверхъестественном. Прямо сейчас я прочитаю вам короткий рассказ Гектора Хью Манро, больше известного под псевдонимом Саки; он совсем короткий, всего несколько страниц. А потом вы расскажете мне, ужастик ли это, и если да, то почему.

Эмерсон начал читать – и, как и всегда, через несколько мгновений полностью растворился в словах. Этот рассказ он читал сотни раз, но не уставал восхищаться им, и даже сейчас, в хорошо освещенной аудитории, в самый разгар дня, окруженный людьми, почувствовал восхитительные мурашки на своих руках. Джания Холман, девушка, спросившая о фэнтези, попыталась увидеть в рассказе намеки на христианские символы, которых в нем не было, а Курт Лодруг, парень в футболке Мискатоникского университета, считал, что рассказ имеет смутные параллели с работами Лавкрафта, чего опять-таки не наблюдалось, но в целом обсуждение прошло успешно. И хотя Эмерсон до сих пор не знал имен всех своих студентов, мысленно он запомнил, кто из них что говорил, и к концу занятия достаточно хорошо понимал уровень начитанности и заинтересованности сидевших в классе.

Дискуссия как раз сходила на нет, когда Йен посмотрел на часы. До конца лекции оставалось пять минут, и он решил сказать несколько слов о следующем занятии.

– Отлично. Все вы сегодня должны пойти в книжный магазин и купить вот эту книгу. – Он поднял вверх «Классические рассказы о сверхъестественном», антологию, которую выбрал как основную книгу курса. – К среде прочитайте «Черного кота» и «Бочонок амонтильядо» По и будьте готовы обсудить темы сумасшествия и преждевременного захоронения. А если будете хорошими мальчиками и девочками, то я расскажу вам несколько сплетен об интимной жизни По.

Раздался смех; студенты заговорили друг с другом, а он убрал свои заметки и книгу в портфель – сигнал, что занятия закончились. Большинство стали выходить из аудитории, но одна из «профессиональных» студенток, женщина лет тридцати, подошла к его столу и стала терпеливо ждать, пока он закроет портфель.

– Простите, – сказала она. – Меня зовут Мэрилу Джонсон, и в среду меня не будет. Я должна отвезти мужа в аэропорт. Не могли бы вы сказать мне, что еще я должна прочитать к следующей пятнице?

– Старая история про мужа и аэропорт в самом начале семестра? – Йен хихикнул. – Так у вас к октябрю никаких оправданий не останется.

Женщина не улыбнулась – она смотрела на него совершенно серьезно.

– Мне вправду надо его отвезти.

– Я вам верю. Я еще не составил план и, честно говоря, не решил, что давать вам дальше. Собирался заняться этим сегодня вечером. Но я человек покладистый. Так что прочитайте эти два рассказа, а остальное сможете нагнать позже.

– Спасибо.

Женщина повернулась и направилась к двери, и вот тогда Йен заметил, что «преподаватель» все еще сидит на своем месте. Лектор слегка занервничал. Улыбнувшись сидящему ничем не обязывающей улыбкой, он тоже собрался уходить.

– Доктор Эмерсон? – Это было произнесено достаточно дружелюбным тоном. Голос у незнакомца был низкий и грубый, с явным акцентом жителя Восточного побережья. Мужчина встал и сделал несколько шагов вперед.

Йен почувствовал мрачное предчувствие, от которого у него дрожь прошла по всему телу.

– Слушаю вас.



– Мне надо с вами поговорить.

– О чем?

– О Зле в этом Университете.

Йен перевел глаза на открытую дверь. Холл за ней наполнялся студентами – лекции в других аудиториях также закончились. Мужчина стоял между ним и дверью, но он сможет позвать на помощь, если тот окажется сумасшедшим. Прямо сейчас это казалось Йену вполне вероятным.

– Как вас зовут? – Он постарался, чтобы его голос звучал спокойно.

– Гиффорд, – ответил мужчина. – Но это не важно. Время кончается, и нам надо торопиться.

– Торопиться куда?

– Нам надо убить Университет. – Голубые глаза Гиффорда не мигая смотрели на Йена. – Прежде чем он убьет нас.

– Это что, шутка такая? – спросил Йен, но еще до того, как услышал ответ, уже понял, что Гиффорд на шутки не способен.

– Это не шутка. Зло с каждым днем становится все сильнее.

Эмерсон почувствовал прилив адреналина. Боже! Психи нынче встречаются на каждом шагу. Волосы у него на руках зашевелились. Он вспомнил рассказ, в котором говорилось о том, как студент издевался над своим профессором за то, что тот не соглашался с его теорией. Йен глубоко вздохнул. С этим надо немедленно заканчивать.

– Послушайте, – сказал он, – то, что я преподаю литературу ужасов, еще не значит, что я куплюсь на подобную ерунду. Хоррор – это искусство, вид развлечения, но он вовсе не заслоняет от меня всю остальную жизнь. Я не хожу в церковь, не провожу время, посещая кладбища или спиритические сеансы, я не верю в передачу мыслей на расстоянии и в лечебную силу кристаллов…

– Я пришел сюда, потому что подумал, что вы меня поймете. Зло…

– Так вот, я вас не понимаю, – прервал его Йен. Ему показалось, что в голосе Гиффорда слышны неуверенность и какой-то намек на страх, и от этого он стал более агрессивным. – Я вообще не помню, чтобы ваше имя было в списке слушателей, мистер Гиффорд. – И он действительно этого не помнил. Более того, заметил, когда делал перекличку, что мужчина не откликнулся ни на одно из названных имен. – И когда я спросил, не пропустил ли кого-нибудь при перекличке и нет ли среди присутствующих вольных слушателей, вы тоже не откликнулись. Вы вообще собираетесь записываться на мой курс?

– Нет. Я просто хотел поговорить с вами; рассказать, что происходит…

– Тогда я предлагаю вам убраться отсюда прежде, чем я позову охрану. – Йен протиснулся мимо Гиффорда и направился к двери.

– Подождите! – Сила этого отчаянного крика заставила Эмерсона обернуться.

Лицо Гиффорда, которое до этого момента ничего не выражало, теперь превратилось в маску ужаса. Его голубые глаза из проницательных превратились в загнанные, а губы в густой бороде тряслись.

– Я и не надеялся, что вы мне сразу же поверите, – сказал мужчина. – Но я должен был попытаться. – Он отошел к столу и взял с него тетрадь. – Просто прочитайте вот это. Это все, о чем я вас прошу.

– А что это?

– Это моя диссертация. Она касается Зла, которое атакует этот Университет, и того, как с ним следует бороться.

– Диссертация? – Йен был удивлен. – Так вы…

Гиффорд собрал со стола оставшиеся книги.

– Я тот, кто бьет тревогу, – ответил он и направился к двери, но потом повернулся к Йену. Его лицо вновь ничего не выражало, но страх никуда не делся. – Мой телефон на первой странице. Позвоните мне. В любое время. Я буду ждать. – Он вышел в холл и растворился в море тел, двигающихся в сторону лестниц и лифтов.

Эмерсон посмотрел на тетрадь в руках и открыл первую страницу. «Изучение повторяющихся проявлений сверхъестественного в американских университетах. Выводы и рекомендации». Под заголовком стояло имя: Гиффорд Стивенс.

Антология, которую он использовал для этого курса, была составлена доктором Г. Стивенсом.

«Нет, – подумал он. – Этого не может быть».

Йен быстро открыл портфель и посмотрел на книгу. Затем прочитал четвертую сторону суперобложки:

«Доктор Стивенс получил степень по современной литературе в Принстонском университете. Он – эксперт по произведениям о поджогах и разрушениях и в настоящее время живет в Нью-Мексико со своей женой Пат».

Закрывая портфель и направляясь на следующую лекцию, Йен еще раз обдумал все, что с ним произошло, но чем больше он об этом размышлял, тем больше убеждался в том, что у человека, который вручил ему диссертацию, не было на руке обручального кольца.

II

Прошло уже целых два часа после того, как Фэйт появилась на работе, когда ей наконец-то устроили ознакомительную экскурсию по библиотеке.

Эту работу она нашла через Центр развития карьеры – увидела объявление на доске для студентов, желающих подработать, и немедленно подала заявку. Это случилось на прошлой неделе, когда Фэйт пришла в кампус, чтобы зарегистрироваться, а через несколько дней по почте ей пришло сообщение о том, что она принята на место помощника библиотекаря.

Ей даже не пришлось ходить на собеседование.

В письме говорилось, что она должна явиться к Филу Лангу в абонементный отдел после последней лекции в понедельник. Так что после того, как их в час тридцать отпустили с лекции по культурной антропологии на пятнадцать минут раньше положенного, Фэйт направилась прямо в библиотеку.

Фил Ланг оказался высокой и рыжей копией Икабода Крэйна[10]: галстук-бабочка, очки в проволочной оправе и все такое. Когда она появилась, он стоял за стойкой в главном холле и что-то объяснял трем студентам, очевидно, работавшим в библиотеке. Фэйт пришлось подождать, пока он закончит, прежде чем представиться. Ланг осмотрел ее с ног до головы, кивнул и попросил пройти в его офис за стойкой.

Фэйт думала, что все, что надо, это появиться и приступить к своим обязанностям. Но Ланг заставил ее заполнить кучу бланков, включая форму W-2 и подтверждение возможности учиться и работать одновременно. Потом с этими формами она отправилась в отдел финансовой помощи, где, отстояв в казавшейся бесконечной очереди других студентов, вручила формы измотанной женщине средних лет, которая поставила на одной из них свою закорючку, оторвала желтую копию и направила Фэйт в бухгалтерию, где той пришлось опять стоять в очереди студентов, желающих совмещать учебу с работой, пока не были оформлены необходимые отказы от медстраховки и распечатаны все необходимые разрешения.

И только после этого она вернулась в библиотеку, чтобы пройти ознакомительную экскурсию.

Когда Фэйт вернулась, Ланг уже ждал ее за стойкой.

– Все в порядке? – спросил он.

Фэйт кивнула и передала ему копии всех форм, которые ей велели вернуть в библиотеку. Ланг небрежно взглянул на них и скрылся с ними в своем офисе, из которого вышел буквально через мгновение.

– Отлично, – сказал он, – я покажу вам все этажи библиотеки. Я не жду, что вы запомните всё из того, что я покажу и расскажу сегодня, но вам надо ознакомиться со зданием и понять, где что расположено, с тем чтобы вы могли отвечать на вопросы посетителей, не обращаясь каждый раз за помощью к коллегам.

– Хорошо. – Ланг уже успел достать Фэйт своей снисходительностью, но она заставила себя улыбнуться.

– Тогда – вперед.

Библиотекарь показал ей административные помещения на первом этаже, а потом провел по абонементному отделу, где студенты-помощники доставали книги из ящиков, в которые их опускали читатели, и сканировали штрих-коды с помощью компьютера. Другие студенты брали стопки книг, разбирали их и расставляли книги по временным полкам.

Вернувшись в холл, Ланг подвел ее к компьютерному терминалу, стоявшему на низком металлическом столике.

– Здесь мы используем систему OCLC[11], а это значит, что читатели могут видеть каталог в режиме онлайн, а не рыться в карточках. Вы знакомы с OCLC?

Фэйт отрицательно покачала головой.

Он стал нудно объяснять ей принципы системы, не упуская ни одной мельчайшей детали, и хотя она искренне хотела его слушать, Фэйт поняла, что отключается и думает о чем-то своем. Неужели такая тоска ждет ее каждый день?

Неожиданно плита с котлетами в старом добром «Макдоналдсе» показалась ей не такой уж и плохой альтернативой.

– Все понятно? – спросил Ланг.

Она кивнула.

– Тогда пойдемте наверх.

– Хорошо.

Поднявшись на лифте на второй этаж, они прошли через отдел документов, затем, на третьем этаже, через отдел периодических изданий и, наконец, через справочный отдел на четвертом. Ланг потратил много времени, показывая пятый этаж, где располагались специальные фонды и основное книгохранилище от А до Р[12].

– В университете Бреи хранится крупнейшая в США коллекция литературы о Холокосте, – сказал Ланг. – У нас имеются документы, дневники и самая большая подборка фотографий, демонстрирующих зверства немцев. Доступ к этому собранию, так же как и к другим собраниям, составляющим специальный фонд, закрыт для студентов и доступен только преподавательскому составу, ведущему исследования в этой области. – Ланг улыбнулся. – Но если вы проработаете у нас достаточно долго, вас могут прикрепить к спецфонду, и вы увидите эти материалы собственными глазами.

Фэйт заставила себя улыбнуться ему в ответ.

Лифт поднял их на шестой этаж.

Она немедленно почувствовала его особенность.

На этаже царила абсолютная, могильная тишина.

На других этажах присутствовал шум. Даже в библиотеках тишина не бывает абсолютной, и хотя шум этот не проникал в ее сознание, она знала, что он присутствует, – шорох переворачиваемых страниц, перешептывание студентов друг с другом, звуки упавших книг, позвякивание мелочи в карманах, шаги по плиточным полам.

На шестом этаже этих звуков не было.

Когда двери лифта закрылись с негромким чмоканьем и жужжащая машинерия замерла в спячке, на этаже воцарилась абсолютная тишина. В первые мгновения Фэйт даже показалось, что она слишком громко дышит.

Потом Ланг начал свой рассказ.

Казалось, он не замечает окружавшей их атмосферы, поэтому спокойно, как делал это на предыдущих этажах, продемонстрировал ей план этажа, располагавшийся в стеклянной витрине на стене напротив лифтов. Это было графическое изображение расположения всех шкафов с указанием букв, на которые начинались названия книг, стоявших в каждом из них. Книги от Q до Z располагались по часовой стрелке от лифтов. Затем Ланг повел ее по коридорам, и они удалились от них, углубившись в проходы между шкафами. Книжные шкафы были громадными, гораздо выше Фэйт, и ей казалось, что она находится в лабиринте, вырытом какой-то гигантской крысой. Казалось, что этим проходам нет конца.

Фэйт была удивлена, увидев студентов, склонивших головы над книгами и что-то записывающих, сидя за столами, тянущимися вдоль северной стены. Она не могла понять, как им удается сохранять такую тишину и не производить даже тот практически незаметный шум, который она слышала на других этажах библиотеки. Девушка подумала, что на них, должно быть, тоже давит тяжелая атмосфера на этаже и их неслышность объясняется именно этим очевидным давлением.

– Книги на этом этаже, – говорил меж тем Ланг, но даже его голос понизился до шепота, – очень часто путают. Студенты приходят сюда, берут их с полок, оставляют в тележках, ставят не на те места, а иногда даже бросают на пол. – Он сделал паузу. – Эти книги будут частью вашей заботы.

Он провел Фэйт к западной стене, где находился закрытый проволочными дверями проход между двумя рядами книжных шкафов. Достав ключ, отпер дверь и пригласил Фэйт войти.

– Это сортировочная. Сюда вы приносите собранные вами книги. Сортируете книги по алфавиту, а потом кладете на вот эти тележки. – Тут он показал на несколько металлических тележек, стоявших вдоль стены. – После чего развозите их по полкам.

Они вышли из сортировочной, и Ланг запер за собой двери.

– Главное, не волнуйтесь. Первые несколько недель вы будете работать в паре с кем-то. Коллеги подробно всё объяснят, пока вы не почувствуете, что во всем разобрались.

Они вновь двинулись по бесконечным проходам, пока не оказались возле лифтов. Ланг нажал на кнопку вызова.

– И вот еще что, – сказал он. – У нас здесь иногда бывают проблемы с… посетителями, которые беспокоят наших работников. Это связано с самим принципом работы библиотеки, с тем, что она доступна всем, с тем, что люди могут бесплатно находиться здесь с утра и до момента закрытия. Именно поэтому библиотека привлекает некоторых психов. Я подумал, что лучше сразу предупредить вас. У нас тут бывают разные типы. И очень часто здесь они раскрываются во всей красе. – Ланг машинально нажал на кнопку еще раз, хотя стрелка «вниз» уже давно горела. – Один в прошлом семестре прилепил себе зеркала на носки ботинок, чтобы заглядывать под юбки нашим сотрудницам. А другой для этого же залезал под рабочие столы – несколько семестров назад. Бóльшую часть времени вы будете работать среди людей, наводя порядок на полках и все такое, так что беспокоиться не о чем. Но если останетесь одна, то стоит быть поосторожнее. И немедленно сообщайте о всех происшествиях.

– А я и не знала, что библиотека может быть таким коварным местом. – Фэйт улыбнулась.

– И не говорите.

Двери лифта открылись, и они спустились на первый этаж. Во время спуска Фэйт не отрываясь следила за загорающимися цифрами. Психи ее мало волновали – с ними она вполне может разобраться. Отец научил ее нескольким приемам самозащиты, когда она была еще совсем ребенком, и Фэйт была уверена, что с физической точки зрения может дать отпор любому человеку ее роста или меньшего. Или большего. Главное, чему научил ее отец, было бить первой, а уже потом начинать задавать вопросы. И Фэйт прекрасно знала, что точный удар в пах способен остановить даже самого крутого мужика.

Так что если уж волноваться о чем-то, так это о возможности землетрясения, пожара и о самом здании.

Шестой этаж.

Нет, это глупо.

Но это правда.

Шестой этаж.

Она не хотела себе в этом признаваться, но что-то в последнем этаже библиотеки заставило ее покрыться мурашками.

– Сегодня вы начнете с расстановки книг по полкам в абонементном отделе, – сказал Ланг. – Там я смогу приглядывать за вами. Ренни и Сью приносят книги, а Гленна ставит их на временные полки, так что сегодня вы будете помогать ей…

Фэйт кивнула, хотя уже не слушала его. В действительности ее мало интересовало, с кем она будет работать и что будет делать. Но почему-то она почувствовала облегчение, узнав, что не будет работать на шестом этаже.

* * *

Библиотека закрывалась в половине одиннадцатого вечера, но смена Фэйт закончилась в восемь. На следующий день лекций у нее не намечалось, так что она будет работать с семи утра до часа пополудни.

В этом состояла прелесть работы в кампусе. Расписание было очень гибким. Фэйт даже могла менять его, если надо будет готовиться к тесту.

Домой она ехала по шоссе. И хотя час пик уже практически закончился, транспорт двигался еле-еле, так что до съезда на Семнадцатую улицу она добралась лишь через час.

Возле светофора в конце съезда банда подростков окружила цветочницу, так что Фэйт, прежде чем проехать мимо, проверила, закрыты ли у нее все двери.

Через несколько минут она проехала мимо колледжа Санта-Ана, своей альма-матер. И хотя выпустилась только в июне, здание уже казалось ей очень маленьким, так что она подумала, что возвращение в него будет напоминать возвращение в начальную школу – крохотные парты, двери и питьевые фонтанчики.

У нее было прекрасное настроение, она была счастлива от того, что учится в университете, во взрослом учебном заведении. Теперь Фэйт уже не сомневалась, что справится с учебным планом, и, хотя закончился лишь первый день ее учебы, она чувствовала себя очень хорошо. Университет ей понравился.

То есть понравилось почти все.

Шестой этаж.

Фэйт отбросила эту мысль.

С правой стороны, через улицу, показалось место, где раньше стоял старый кинотеатр братьев Митчелл. Она посмотрела на пустующую площадку и вспомнила, как Кит, будучи ребенком, громко читал названия фильмов, когда они проезжали мимо: «Откровенная Тата», «Дебби – основательница династии», «Богиня любви»…

Фэйт знала, что если б этот порнотеатр не снесли, Кит был бы в нем постоянным посетителем.

Когда она вспомнила о брате, ей стало немного грустно. Что же произошло? И когда это произошло? Они были так близки, когда были детьми… Даже после смерти папы, а может быть, после нее даже больше, они держались вместе и рассказывали друг другу всё-всё.

А сейчас Фэйт даже не могла вспомнить, когда они последний раз нормально разговаривали.

И что будет, когда она станет жить отдельно? Неужели порвутся все связи? Неужели они окончательно разойдутся и никогда больше не увидят друг друга? Фэйт мало волновало то, что она никогда не увидит свою мать, но связь с братом ей терять не хотелось.

Но что она может с этим поделать?

Фэйт свернула на свою улицу. Ребенок в трусиках, стоявший на лужайке, запустил в нее комком грязи и что-то прокричал. В ответ она посигналила, и он отскочил от неожиданности.

Боже, хоть бы мамочки не было дома…

Но она увидела, что окна их дома горят, а перед ним стоит машина матери и чей-то чужой мотоцикл.

Значит, она притащила кого-то в дом…

Фэйт притормозила, подумала несколько мгновений, а потом, нажав на газ, проехала мимо дома.

Она купит какую-нибудь еду в «Эль Полло Локо», а потом пойдет в городскую библиотеку. Та открыта до девяти. Там она сможет почитать и, может быть, к тому времени, когда вернется, новый «друг» ее мамаши успеет исчезнуть.

Может быть…

Фэйт развернулась в темном переулке и поехала в сторону Семнадцатой улицы.

Глава 3

I

Ричард Джеймсон не торопясь шел в редакцию газеты. Именно это он больше всего любил в своей работе. Свободу. Он мог прийти поздно, мог уйти рано, мог выйти, чтобы съесть бургер. До тех пор, пока он выполнял свою работу, ему многое прощалось.

А свою работу Ричард выполнял.

Насчет себя, любимого, у него не было никаких иллюзий. Он не был ни отличным студентом, ни великим ученым. Большинство предметов давалось ему с большим трудом. Но он хороший фотограф. Все его мысли и усилия направлены на фотографию, и это видно. Он может не знать, кем был эрцгерцог Фердинанд или как вычислить косинус от целого числа, но знает, как надо обращаться с «Кэноном», а многочисленные награды служат лучшим тому доказательством.

У него хорошая техника: художественный подход, способность к редактированию и большой опыт в печати. Но бóльшая часть успеха связана с тем, что он умеет оказаться в нужном месте в нужное время. Можно до умопомрачения трудиться в фотолаборатории, но если предмет фотографии неинтересен, то никакая техника не спасет фото.

Именно поэтому Ричард везде таскал с собой свою камеру. Чтобы быть готовым, на случай, если что-то произойдет и он столкнется с событием, достойным того, чтобы запечатлеть его на пленке.

И именно поэтому у него получались хорошие фотографии.

Именно поэтому он получал награды.

Лекции, которые начались в два тридцать, были в самом разгаре, но на улице кое-где попадались идущие по своим делам студенты, а впереди Ричард увидел сногсшибательную блондинку, скорее всего первокурсницу, которая только что вышла из здания факультета общественных наук. Он поправил камеру на плече и провел рукой по волосам. Ему было хорошо известно впечатление, которое камера производит на женщин. Ее наличие в какой-то степени повышало его статус и придавало ему некий налет оригинальности, которого без камеры он был лишен. Она автоматически ассоциировала его со словом «художник», а это, как он уже выяснил, давало определенное преимущество при съеме куколок. Сейчас же перед ним была настоящая куколка.

Ричард сдвинулся немного влево и ускорил шаги, чтобы догнать ее на ступенях здания. Она заметила его, обратила внимание на камеру, которую он поправлял на плече, их глаза встретились, и Джеймсон увидел ВЗГЛЯД.

Было ясно, что он произвел впечатление.

– Простите… Мисс… – Ричард громко откашлялся.

Девушка остановилась и повернулась лицом к нему. Боже, какие красивые у нее глаза…

– Я главный фотограф студенческой газеты, – Ричард улыбнулся, – и мне необходим кадр – что-то вроде «Первая неделя учебы» на первую страницу завтрашнего выпуска. Может быть, вы мне попозируете? Вам лишь надо будет спуститься по ступенькам, как вы это только что сделали, и напустить на себя вид человека, направляющегося на лекцию.

Не успел он закончить, как девушка решительно покачала головой:

– Нет. Мне это не подходит.

– Но почему нет? Ваше имя появится в газете… А как, кстати, вас зовут?

– Марсия.

– Так вот, Марсия, ваш портрет и ваше имя будут на первой странице университетской газеты. Вам полагается двадцать бесплатных копий, которые вы сможете послать всем родственникам. Так как?

Девушка вновь покачала головой.

– Не люблю, когда меня фотографируют. Я всегда плохо получаюсь.

– Получитесь, если фото сделаю я. – Ричард победно улыбнулся. – Ну, давайте же. Мне действительно нужен этот кадр. Сроки поджимают.

– Ну, я не знаю… – Девушка заколебалась.

– Прошу вас…

Оно упало прямо между ними. Без всякого предупреждения, крика или звука. Только тело, промелькнувшее перед их глазами, а потом кровь, брызнувшая в момент удара тела об асфальт.

В первые несколько секунд после падения Ричард разглядел, что тело принадлежит мужчине и что оно приземлилось не на голову, не на ноги и не горизонтально, а на колени, и при этом как-то странно изогнулось, отчего внутренности вывалились наружу через рану в боку. Разбитая голова превратилась в мягкую массу – даже та ее часть, которая не соприкоснулась с землей, от страшного удара изменилась до неузнаваемости.

Марсия, замерев на месте, кричала, и при этом не двигаясь смотрела вниз, на то, что осталось от тела. Она совершенно не обращала внимания на кровь, залившую ее голые ноги и белые шорты. Кровавые капли покрывали лицо и светлые волосы девушки, размазывались по ее раскрытым в крике губам.

На какое-то мгновение Ричард окаменел. Затем посмотрел вверх, вниз, по сторонам, пытаясь оценить произошедшее и взвешивая возможности. Уставился на Марсию, на ее светлую одежду и светлую кожу и на красную кровь.

На черно-белом фото это будет выглядеть просто классно. Контраст идеален.

Ричард не колебался ни секунды. Он отошел на шаг, пригнулся, снял крышку с объектива, поднес камеру к глазам…

И начал съемку.

II

В отделе выпуска народу было больше, чем за неделю до начала семестра. Рекламщики только что закончили свою работу и ушли домой, но небольшая комната была полна сотрудников, готовивших макет газеты: литературные редакторы боролись за место, потрясая одобренными материалами, выпускающий редактор сидела перед ТВИ[13] и вносила последние исправления, которые две ее помощницы сразу же копировали. Из включенного радио несся какой-то отвратительный хэви-метал, и Джиму Паркеру, появившемуся в дверях, пришлось кричать, чтобы его услышали.

– Десять минут! – объявил он. – Через десять минут заканчиваем! Типография ждет макет в восемь!

Ни один человек никак не показал, что услышал его, но Джим знал, что все его услышали, так что он прошел к ближайшему световому столу и взглянул на спортивную страницу. Две статьи и ни одной фотографии – в любое другое время он просто взбесился бы. На первом редакционном совещании Паркер четко определил фотополитику для каждого отдела, и все редакторы знали, что ему не нужны серые страницы – на каждой новостной, культурной и спортивной полосе должна быть по крайней мере одна фотография, а на полосе с редакционной статьей – карикатура. Но сегодня у него были более важные дела.

Протолкнувшись через толпу редакторов, Джим стал изучать первую полосу. В самом конце передовой статьи все еще было небольшое свободное пространство, но Тони скальпелем подрезал фото, чтобы заполнить его.

– «Студент-географ прыгает навстречу смерти со здания факультета общественных наук», – вслух прочитал заголовок Джим. Идеальным его не назовешь, но свою работу он сделает. Под двухполосным заголовком располагалось поясное фото первокурсницы бухгалтерского факультета, Марсии Толмасофф, которая в шоке смотрела на невидимое тело. На заднем фоне хорошо просматривался карниз, с которого сиганул самоубийца.

– Хороший кадр, – сказал Джим.

Ричард был где-то в глубине комнаты, за стеной из людей.

– Спасибо! – крикнул он оттуда.

В темной комнате висели черно-белые негативы других кадров, которые сделал Ричард, – те, которые они не могли использовать. Фотограф отщелкал целую пленку, и Джим все еще помнил некоторые из фотографий. Ошметки внутренних органов, разбросанные по ровной поверхности асфальта. Размозженная голова, снятая с близкого расстояния, – небольшой кусочек беловатого мозга, видный сквозь дырку в черепе, соответствовавшей по размерам сохранившемуся кусочку скальпа. Кричащая Марсия Толмасофф с лицом, покрытым кровавыми веснушками, с телом, черным от крови, залившей его ниже пояса. И, может быть, самое неприятное – фото всего тела, изломанного, перекрученного, окровавленного – окруженного заинтересованными зрителями, глазеющими на неподвижный труп в ожидании полиции.

«Да и на самого Ричарда это вроде как мало подействовало», – подумал Джим.

Джин и ее помощницы закончили вводить последнее исправление.

– Готово! – объявила она.

– Теперь надо отвезти в типографию… – Джим вздохнул. – Кто возьмется?

– Я, – вызвался Ричард, поправив камеру на плече. – В любом случае я живу в той стороне.

– Спасибо. – Джим взял макет первой страницы и просмотрел его. Покачав головой, положил его в коробку вместе с остальными и протянул ее Ричарду. – На будущее мы установим очередность. В этом семестре мы все будем делать это по очереди.

Ричард уехал, а Джин с помощницами стали счищать скальпелями воск со световых столов и прибираться. Джим повернулся к оставшимся сотрудникам, которые смотрели на него, как будто ждали, когда он их распустит.

– Отличная работа, – сказал Паркер. – Увидимся завтра. – Он кивнул Стюарту. – Выясни все, что сможешь, завтра утром. Может быть, поручим кому-нибудь из репортеров сделать врезку.

– Репортеров? – переспросил Стюарт. – Ты хочешь сказать, что они у нас есть?

Все рассмеялись. Первый номер был написан и сверстан редакторами в течение недели перед началом занятий. Нынешний, второй, номер был сделан ими же.

– По коням, – сказал Джим.

Сотрудники стали постепенно выходить из комнаты. Паркер повернулся к Джин, чтобы извиниться за то, что задержал ее так надолго, – и в этот момент из холла донесся знакомый звук инвалидной коляски Хови.

– Черт, – пробормотал Джим. Во всей этой суете он совсем забыл, что должен был забрать друга из книжного магазина.

Паркер вышел в холл, ожидая увидеть недовольного Хови и зная, что заслужил это, но лицо его друга было спокойным, а поведение – таким же хладнокровным, как и всегда.

– Прости, – сказал Джим прежде, чем Хови успел произнести хоть слово. – Мне пришлось передвинуть сроки из-за самоубийства и…

Тот улыбнулся и отмахнулся от его извинений.

– Проехали. Я понимаю. Всё в порядке. Я так и понял. И поэтому приехал сюда. – На нем был его старый фланелевый пиджак, но Джим сразу же заметил, что на правой груди у него появился новый значок. Он наклонился, чтобы прочитать надпись.

– «Ешь дерьмо и лай на Луну», – помог ему Хови с ухмылкой. – Парень продавал перед студенческим центром. Я не смог удержаться.

– Как раз для тебя, – сказал Джим. – Ладно, сейчас я заберу шмотки из отдела новостей, и мы что-нибудь съедим. Просто умираю от голода.

– Слушаюсь! – Хови нажал на маленький рычажок на подлокотнике коляски и поехал вслед за Джимом, поздоровавшись по пути с Джин и ее помощницами.

– Так что же там произошло? – спросил он. – Слышал, что все это из-за несчастной любви.

– Пока не знаю. Никакой записки не нашли, но уже связались с родителями парня. Может быть, он оставил записку дома, или что-то в этом роде.

– Оценки здесь точно ни при чем. Прошла только первая неделя учебы.

– Никто ничего не знает. – Джим взял рюкзак со стола, засунул в него какие-то бумаги и застегнул молнию, после чего выключил свет. – Пошли на улицу.

Над кампусом стояла тишина. Единственными звуками, пока Джим с Хови шли на парковку, были звуки шагов Джима по асфальту и механическое жужжание коляски Хови. Дневная смена разошлась по домам, вечерники сидели на лекциях, и единственным, кого они увидели на улице, был член студенческого братства, расставлявший столик с кофе и пончиками перед зданием физического факультета. Официально лето еще не закончилось, но ветерок был прохладный, а траву покрывала роса.

Джим понял, что опять думает, почему ему так не хотелось возвращаться в Брею. Когда он приехал на прошлой неделе, записался на нужные курсы и поселился в общежитии, то решил, что все его сомнения были абсолютной глупостью. Дурная детскость, очень напоминающая идиотизм. Но сейчас, когда у него перед глазами стояли фотографии, сделанные Ричардом, а кампус был темным, холодным и пустынным, сомнения вновь показались ему обоснованными. Что-то в этом Университете беспокоило его, что-то раздражало. Даже сейчас, хотя он готов был свалить все на эти тревожные фотографии мертвого студента, Паркер знал, что смущает его что-то другое – нечто, чего он не мог определить, но что, тем не менее, было настолько же реально, насколько и окружающая его темнота.

Дрожь пробежала по его спине и шее.

– Куда мы идем? – спросил Хови. – В «Биллз бургерз»?

– Что? – Джим взглянул на своего друга и сморгнул. – А, ну да. Хороший выбор.

– Я не был там с прошлого семестра.

– Я тоже.

Хови сильнее нажал на рычаг своей коляски и, обогнав Джима, повернул налево и направился к съезду для инвалидных колясок, ведущему на парковку. Джим следил за своим другом. Когда на прошлой неделе он вернулся в Брею, вид Хови его шокировал. Казалось, что тот стал еще меньше и выглядел еще более хрупким, чем раньше. А его лицо похудело настолько, что напоминало череп. Джим почувствовал боль, когда пришел в общагу к Хови и тот открыл ему дверь, – это было какое-то пугающее, тошнотворное ощущение. Они никогда не обсуждали вопросы мускульной дистрофии – Хови был не такой человек, чтобы рассуждать о своей болезни, – и Джим решил для себя, что, так или иначе, болезнь приостановлена. Он никогда не задумывался о том, что она относилась к категории дегенеративных и Хови могло становиться только хуже.

Тогда он впервые понял, что его друг может умереть.

Джим хотел поговорить об этом, обсудить, оценить, но вместо этого задал вопрос, глупее которого было трудно придумать: «Как ты провел лето?»

– Сам знаешь, – ухмыльнулся Хови, пожав плечами.

А он не знал. Но очень хотел узнать. И поэтому спросил, глубоко вздохнув:

– Хорошо или плохо?

– Всего понемножку… Слушай, а ты слышал, что Симмонс уволился этим летом? Я слыхал, что его обвинили в харрасменте[14]

И они заговорили об этом, а шанс был упущен.

Сейчас Джим следил за тем, как коляска его друга трясется по асфальту в сторону минивэна. И опять почувствовал странное, тошнотворное ощущение где-то внизу живота. Конечно, Хови проведет остаток жизни в инвалидной коляске. Это данность. А его физическое состояние, скорее всего, не позволит ему жить так называемой «нормальной» жизнью. Но неужели нельзя, чтобы в рамках этих параметров все стабилизировалось?

По-видимому, нет.

Джим сошел с обочины и пошел навстречу другу. Он постарался не показать, о чем только что думал, постарался притвориться, что просто устал, но, очевидно, ему это не удалось.

– В чем дело? – спросил Хови. – Что-то случилось?

– Да ничего. – Джим покачал головой.

– Врешь.

– Я просто устал.

Хови скептически взглянул на него, но ничего не сказал.

У Джима по телу вновь побежали мурашки; появилось тревожное ощущение, что кто-то – или что-то – следит за ними, шпионит. Но он сдержался, чтобы не обернуться, и они вдвоем молча двинулись через парковку в сторону минивэна.

III

Когда Йен добрался до дома, было уже темно. Приехал он поздно, но это не имело никакого значения. Его никто не ждал, никто не выговаривал ему за опоздания; никого не волновало, когда он возвращается домой. Если вообще возвращается. Наверное, именно поэтому Йен стал задерживаться в Университете дольше обычного, проводя время в своем кабинете. Еще до начала семестра он иногда ловил себя на том, что сидит за рабочим столом, читая, мечтая, глядя в пространство. Кабинет был не очень удобным: небольшой, тесный, с полками вдоль одной из стен, заполненными учебниками, которых он никогда не читал. Вдоль другой стены стояли полки с классическими романами и романами в жанре хоррор, которые Йен читал. Стол был завален студенческими работами и журналами, его собственной работой – сделанной и той, которую еще только предстояло сделать, – а кресло, скрипучее вращающееся кресло, возвышалось среди этого хаоса, как маленький кокпит. В комнате было лишь одно небольшое окно, и от этого Эмерсон всегда ощущал легкую клаустрофобию – обычно он твердо придерживался рабочего расписания, стараясь в другое время не появляться в кабинете. Но в последнее время Йен использовал кабинет как убежище, в котором ел завтрак перед началом занятий и оставался после того, как они заканчивались. Себе он это объяснял необходимостью проверить домашние задания, выполнить какую-то работу, подготовиться к лекциям. Но все это было полной хренью.

Он просто не хотел возвращаться домой.

Йен припарковал машину перед домом и несколько мгновений сидел в ней.

Таймер, который он поставил на лампу в гостиной, скорее всего, опять сломался, так что дом был темным, и в его окнах отражалась сумеречная пустынная улица, проходившая перед ним. А ведь были времена, когда все окна бывали освещены и желтоватый благотворный свет лился из них на лужайку… Но это было во времена Сильвии, а они давно канули в Лету.

Протянув руку к заднему сиденью, Йен взял портфель и выбрался из машины. Не горел даже свет на пороге, поэтому ему пришлось долго перебирать связку ключей, прежде чем он нашел ключи от входной двери и щеколды.

Едва войдя в дом, Эмерсон сразу же включил свет в гостиной. Если верить книгам, пустые раковины домов, оставшихся после смерти или развода, всегда кажутся слишком большими, а комнаты превращаются в пещеры после того, как из них исчезают любимые. Но в действительности все было как раз наоборот. Казалось, что присутствие Сильвии делало дом больше, расширяло его внутренние границы, и каждый новый антикварный предмет, купленный ею, или сделанная ею перестановка лишь демонстрировали безграничные возможности их жилища. Но после того, как ее не стало, дом, казалось, сжался и стал душным в своей малости. В ту первую неделю Йен попытался избавиться от кое-какой мебели или заменить ее – он передал их кровать и платяной шкаф в «Гудвилл»[15] и заменил горку еще одним книжным шкафом, – но внутренности дома продолжали сжиматься с каждым уходящим днем, и стены продолжали все сильнее смыкаться над ним. Теперь Йен лично познакомился с каждым дюймом окружавшего его пространства, в то время как раньше его знакомство с домом носило общий и поверхностный характер, и чем лучше он узнавал дом, тем больше ненавидел его.

Сегодня все выглядело еще хуже, чем обычно. Эмерсон быстро прошел по комнатам, включил свет в столовой и на кухне и телевизор в гостиной. В былые времена он редко смотрел его – разве что какой-нибудь старый фильм или специальную программу на государственном канале. Бóльшую часть своего свободного времени Йен проводил читая, делая заметки и слушая музыку. Но сейчас он был благодарен ящику и проводил перед ним все больше и больше времени. Это его успокаивало – не надо было думать, вспоминать прошлое, размышлять о будущем; дом заполнялся успокаивающими звуками разговоров, голосами людей. К своему удивлению, он заметил, что ему нравится большинство из программ, что каждый вечер он находит одну или две, вызывающие у него интерес. Или телевидение становилось лучше, или он становился менее требовательным; или же телевидение просто имело слишком низкую репутацию в академических кругах. Хотя Эмерсон подозревал, что тут было всего понемногу. В прошедшем семестре, когда у них было интересное ролевое занятие, он даже защищал телевидение перед одним из самых пафосных своих студентов, утверждая, что невежество поп-культуры – это вовсе не то, чем стоит гордиться, и что оно фактически является результатом низкой душевной культуры. Тогда, по его мнению, он был достаточно убедителен, и после этого занятия долго еще размышлял о том, не стоит ли написать статью на эту тему и направить ее в журнал. Ведь всем известно, что ему необходимо набирать нужное количество публикаций.

Конечно, его жизнь не была такой пустой и достойной сожаления, какой он иногда ее считал. У него есть склонность слишком драматизировать происходящее и смотреть на мелочи жизни с мрачностью и серьезностью, которые им обычно уделяли на страницах книг. Сейчас он переживает не самые лучшие времена, и хотя эмоционально ему кажется, что это будет длиться вечно, умом он понимает, что все это пройдет. И нельзя сказать, что он несчастлив. Это будет неправильно. У него есть ради чего жить. Хорошая работа, неплохая карьера, друзья… И даже если доживет до двухсот лет, он все равно не сможет прочесть все те книги, которые хочет прочесть, пересмотреть все те фильмы, которые хочет посмотреть, переделать все то, что должен сделать. И все-таки вечерами, подобными сегодняшнему, когда ему хотелось выговориться, а поговорить было не с кем, он чувствовал себя одиноким и хотел, чтобы рядом оказалась Сильвия.

Сильвия.

Йен вспомнил, как в прошлый ноябрь неожиданно заехал домой перекусить и обнаружил их на полу гостиной: она, неестественно широко раскинув ноги, лежала снизу, а он – сверху; и когда входил в нее, мускулы его покрытых пóтом спины и ягодиц напрягались. Сильвия не просто стонала, она кричала, и ее короткие страстные вопли эхом разносились по всему дому. С ним она никогда не кричала, совсем никогда, даже в самом начале. А сейчас ее лицо выражало слепой экстаз – лицо, которое было ему абсолютно незнакомо.

Его первой мыслью было, что этот кошмар ему снится, что, когда он проснется, исчезнет эта пустота, неожиданно стянувшая все его внутренности, что Сильвия будет спать рядом, видя во сне его и только его.

Но он уже знал, что это не ночной кошмар.

Как только она увидела его, выражение на ее лице мгновенно сменилось с экстаза на ужас – скорость, с которой произошло это изменение, напомнила ему о вервольфе[16]. Широко расставленными, согнутыми пальцами она оттолкнула мужчину вверх и в сторону. Он скатился с нее, и Йен увидел его блестевший от влаги член, и именно это, больше чем что-либо другое, укрепило его решимость, результатом которой стало то, что он раз и навсегда вышвырнул Сильвию из дома. Она умоляла его, рыдала, убеждала, что этот человек ничего для нее не значит. Она якобы встретила его на занятиях, потом пару раз по-дружески пересекалась с ним во время ленча, и вот только сегодня они приехали сюда и… и все это случилось. В первый и последний раз, уверяла Сильвия. Она вовсе не планировала переспать с ним, ей этого совсем не хотелось…

При других обстоятельствах Йен, скорее всего, мог бы простить ее – и наверняка сделал бы это. Но когда он закрывал глаза, перед ними вновь возникало чужое выражение экстаза на ее лице, он слышал неконтролируемые чувственные вопли, видел глянцевый член мужчины и понимал, что никогда не сможет забыть о том, что произошло. Каждый раз, занимаясь с ней любовью и слыша ее негромкие стоны, он будет вспоминать крики, которые она издавала под этим самцом. И будет знать, что не способен удовлетворить ее.

Поэтому Эмерсон велел ей убираться и сменил все замки. Она переехала к тому мужику – об этом он услышал от друга их друзей, – и теперь они жили где-то в районе Сан-Диего…

Йен достал из холодильника банку пива, открыл ее и сделал большой глоток. И, хотя и не был голоден, пошарил в холодильнике в поисках еды, стараясь забыть о Сильвии.

Наверное, ей не хватало чего-то помимо секса. И он это знал, говорил себе об этом тысячу раз. Да и она неоднократно намекала на это. Пыталась даже выразить свою неудовлетворенность в словах во время их ссор. Но чувство это всегда было размытым, он не мог сфокусироваться на нем и положить ему конец, – и до сих пор не понимал, что же именно и где пошло не так.

Позже Йен стал чувствовать неудовлетворенность самим собой, хотя и не понимал почему. Он стал тем, кем хотел стать, – профессором в университете. Его дом был полон книжных полок, ломившихся от книг, еще не прочитанных им. И тем не менее… И тем не менее, он не мог избавиться от ощущения, что в какой-то момент свернул не туда, что где-то в промежутке между женитьбой и разводом он лично, независимо от каких-то отношений, выбрал неправильную дорогу, а сейчас уже слишком поздно возвращаться и что-то исправлять.

Но чего же он хотел в жизни? Бросить все и жить на Таити? Вроде нет. А может быть, он хотел жить простой жизнью строителя или водителя грузовика? Тоже нет. У него не было никакой предрасположенности к физическому труду. Именно на это часто жаловалась Сильвия, говоря, что он не в состоянии сделать хоть что-то по дому.

Ему все еще нравится преподавать, все еще нравится обмен идеями в аудитории, но в последний год или около того его все больше и больше раздражает то, что неразрывно связано со всем этим, – мелочные дрязги на кафедре, необходимость доказывать свое превосходство, требования публиковать бессмысленные статьи в никому не нужных журналах. Эмерсон начинал чувствовать, что он чужой в этом мире, что он к нему не принадлежит, что такая жизнь ему не подходит. И в то же время знал, что это его мир. Вот что вгоняло его в депрессию.

Возможно, именно поэтому изменились его научные интересы, и теперь он предпочитает читать и преподавать хоррор и фэнтези, а не Джейн Остин и Джона Милтона. Хоррор казался ему более разумным, значительным и больше связанным с реальными людьми и настоящей жизнью.

Йен вернулся в гостиную и проверил автоответчик. Лампочка на нем мигала. Он получил два сообщения.

Перемотав пленку, Эмерсон прослушал их. Первое обрадовало его. Оно было от Филлипа Эммонса, его бывшего и самого творческого студента, единственного, кто смог стать кем-то в литературном мире. У Филлипа всегда был талант – он даже оплатил себе учебу в выпускных классах, публикуя порнографические рассказы в журналах, которые на эзоповом языке называют «мужскими». Но во всю силу его талант развернулся лишь после того, как он закончил учебу, после того, как избавился от ограничивающей его педантичности кафедры английского языка, близорукие члены которой из лучших побуждений держали его в жестких рамках.

Сейчас Филлип был в городе и хотел встретиться. Он оставил название гостиницы и свой номер.

Второе послание было от Элинор, нынешней «девушки» Йена, если ее можно было так назвать, и оно его сильно огорчило. У них была предварительная договоренность пообедать в пятницу, и вот теперь она предлагала отложить встречу. Что-то у нее там случилось…

Несколько мгновений Йен стоял неподвижно. Неожиданно ему захотелось компании. Глубоко вздохнув, он поднял трубку и набрал номер Бакли Френча, своего единственного друга на кафедре и одного из его немногих неженатых друзей.

Бакли ответил в своей обычной манере:

– И что?

Услышав его голос, Йен сразу почувствовал себя лучше.

– Это я. Почему бы тебе не приехать?

– Только не это, – простонал Бакли. – У меня завтра лекция в семь утра.

– Да ладно тебе.

– Воюешь с призраками?

– Ага, – признался Йен.

– Сейчас буду.

Бакли неожиданно разъединился, и Йен какое-то время слушал короткие гудки в трубке. Он собирался провести вечер за чтением диссертации, переданной ему Гиффордом, но, успев просмотреть ее во время ленча и перерыва, понял, что читать это будет непросто, несмотря на тему и на то, как он ее получил. Кроме того, сегодня тот день, когда ему необходима компания. А диссертацию он успеет прочитать завтра.

Бакли появился минут через десять – визг тормозов его старого «Тандербёрда» был настолько громким, что перекрыл звуки телевизора. Йен встал, выключил ящик, но Бакли уже без стука открыл дверь и вошел с громадным пакетом картофельных чипсов в одной руке и двумя видеокассетами в другой.

– Я здесь! – сообщил он, закрывая входную дверь, нажав на нее пятой точкой. – Принес чипсы и порнуху. – Прошел в гостиную и бросил пакет с чипсами на кофейный столик. После этого показал кассеты. – У нас есть «Милашка из Гонконга» и «Куколки из страны Мальчиков». Выбирай. – Френч расплылся в улыбке. – Если и это тебя не развеселит, то ты безнадежен.

Бакли был профессором и известным специалистом по Чосеру, но, выйдя за дверь аудитории, он превращался в вечного подростка-переростка. Ростом в шесть футов пять дюймов[17] и весом в двести пятьдесят фунтов[18], он обладал мальчишеской физиономией и в одежде предпочитал затертые джинсы и майки с нецензурными лозунгами. А еще у него был такой громкий голос, что он легко перекрывал разговоры на задних рядах в аудитории, и привычка использовать такие выражения, с которыми Йену до этого не приходилось встречаться. Его неакадемические интересы включали в себя любовь к дешевым непристойным ужастикам, которую разделял и Йен. Когда пять лет назад Бакли пришел на кафедру, они мгновенно нашли друг друга.

Эмерсон улыбнулся и взял в руки видеокассету. На коробке было фото богато одаренной от природы латиноамериканки, которая призывно лизала ягоду клубники.

– Где ты это взял?

– Я сегодня заскочил в «Уэрхауз». Искал «Влюбленных женщин»[19] для лекции по Твену и современной литературе. Никаких планов я на эту неделю не писал и решил, что можно будет перебиться фильмом, но не тут-то было.

– «Влюбленные женщины»? Ты это серьезно?

– Ну да. Девчонки в аудитории всегда текут, когда Оливер Рид трясет на экране своими причиндалами. А я ведь чем-то похож на Рида, так что подумал, что на подсознательном уровне эффект от этого сходства не минует моих многомудрых четверокурсниц.

– Ты совершенно аморален, – рассмеялся Йен.

– И счастлив этим.

– Так что, может быть, прошвырнемся по видеосалонам и поищем твой фильм, пока они не закрылись?

– А как же «Милашка из Гонконга»?

– В другой раз. Сейчас не хочется.

– Не хочется? – Бакли ухмыльнулся. – А ты чем тут до меня занимался? Балду гонял? Рукоблудничал?

Йен слабо усмехнулся.

– Ну вот, ты и поймал меня за руку. Давай, поехали. – Он обнял Бакли за плечо и подтолкнул его к двери.

– И куда мы поедем? Большинство видеосалонов закрываются в девять.

– Значит, у нас есть еще полчаса. А магазины грампластинок работают до одиннадцати.

– Ты настоящий друг.

Они вышли на улицу. Йен запер дом, а Бакли забрался в свою «птичку»[20] и завел двигатель. Перегнувшись через сиденье, открыл пассажирскую дверь:

– Запрыгивай, напарник.

Эмерсон сел и пристегнул ремень безопасности.

Машина, под жуткий визг тормозов, сдала назад, а потом полетела по жилой улице в сторону Залива. Бакли вставил кассету. «Лед Зеппелин», «Дома святых».

– Почему во всех фильмах люди нашего возраста обязательно слушают соул или ритм-н-блюз? – задал вопрос Бакли. – Они что, думают, что все мы, белые мальчики из среднего класса, такие любители чилаута[21], что всю жизнь сидели и слушали этот гребаный мотаун[22]?

– Ни за что. – Йен ухмыльнулся. – Мы же были рокерами.

– Мы и сейчас рокеры! – Бакли подкрутил звук, и гитара Джимми Пейджа ударила по барабанным перепонкам. – Метал![23]

– Возможно, это были единственные песни, на которые можно было получить права, – прокричал Йен.

– Что?

– На гребаный мотаун.

– Что?

– Проехали! – Йен помотал головой, показывая, что то, что он сказал, не так уж и важно. Было очевидно, что Бакли его не слышит, а соревноваться с уровнем громкости стереодинамиков он не мог.

Через несколько минут песня закончилась. Бакли приглушил звук и посмотрел на Йена.

– Ты знал мальчика? – спросил он.

– Какого мальчика? – Эмерсон непонимающе посмотрел на друга.

– Самоубийцу.

– Самоубийцу? Я ничего не слышал.

– Не слышал?.. Твою мать, у тебя вата в ушах или как?.. Студент-географ. Сиганул ласточкой с крыши факультета общественных наук. Ты что, действительно не видел «скорую», копов и все такое?

– Я весь день был в Нельсон-холле, – покачал головой Йен.

– О нем говорят во всех новостях. Не понимаю, как ты мог это пропустить.

– Сейчас я вспоминаю, что многие на лекциях говорили что-то про смерть…

– Боже, это нечто!.. На аудиторию бомба свалится, а ты и не заметишь.

– А чего ты ждешь от рассеянного профессора?

Они проехали по Бульвару, и Бакли едва успел проскочить на желтый свет.

– Ну, с чего начнем?

– «Блокбастер мьюзик»?

– Согласен.

Они повернули направо по Первой улице, а потом налево на Уайт-Оук и поехали вдоль кампуса, направляясь в магазин. С этой стороны, в отличие от восточной части кампуса, не было ни буферных зон, ни умиротворяющих изысканных домов в колониальном стиле из красного кирпича, окружавших Университет, ни кованых ворот, закрывающих подъездные пути. Университет просто возник на обочине загруженной улицы, возвышаясь над небольшим торговым центром.

Пока они ехали, Йен смотрел на него из окна. Парковка была заполнена, свет фонарей отражался от блестящего металла. Но никого, даже пары студентов, беседующих после лекций, облокотившись на капот машины, видно не было. Так что, несмотря на полную парковку, Университет выглядел пустым и заброшенным. В отличие от наполненных теплом одно-двухэтажных домиков, которые окружали кампус, здание Университета выглядело невероятно отстраненным, холодным и даже угрожающим.

Йен отвернулся и уставился на дорогу.

– Надеюсь, я его найду, – сказал Бакли. – Если нет, то я в глубокой заднице.

– Вот именно.

Бакли, нахмурившись, взглянул на друга:

– С тобой всё в порядке?

– Все прекрасно. – Йен натянуто улыбнулся.

– Тогда ладно. Давай искать яйца Оливера Рида.

Глава 4


Университет (перевод Петухов Андрей)

Глава 5

I

Если б это не был ее последний семестр и ей не нужен был еще один предмет, чтобы получить диплом, Шерил Гонзалес ни за что не записалась бы на курс по маркетингу доктора Меррика. Она слышала, что он далеко не подарок, что у него отсутствует чувство юмора и что он жуткий упрямец, что на его лекциях мухи дохнут, а его тесты невероятно длинные и включают в себя даже самые незначительные факты, но она и представить себе не могла степени садистских наклонностей этого препода, пока не попыталась попасть на его курс вольнослушательницей. Вместо того чтобы назвать имена счастливчиков после того, как он провел перекличку и отметил отсутствовавших, Меррик заставил их всех ждать до конца лекции, прежде чем огласить имена тех, кого выбрал. На курсе было всего четыре вакантных места, на которые претендовали шестеро вольнослушателей, но ему не хватило учтивости, чтобы назвать четыре имени и отпустить оставшихся двух. Всем шестерым пришлось высидеть всю лекцию.

В тот вечер он говорил до девяти пятнадцати. По расписанию лекция кончалась в девять.

До девяти пятнадцати.

В первый же день.

Шерил поняла, что семестр обещает быть очень долгим.

Сегодня он трындел до девяти тридцати. Некоторые из смельчаков стали уходить, не дожидаясь конца, сразу после девяти, но Шерил поняла по глазам Меррика, когда тот следил за уходившими, что он все видит, все запоминает, а месть наступит позже в виде отметок. Поэтому она осталась вместе с остальными трусами до тех пор, пока он официально не распустил их, хотя ей отчаянно хотелось в туалет.

Как только Меррик объявил задание на следующую неделю и разрешил им идти, Шерил вылетела из аудитории и через весь холл бросилась в дамскую комнату.

Сделав свои дела, она мыла руки и рассматривала себя в зеркало. Это было странное чувство, но в этом семестре Шерил чувствовала себя старой. Не старой в смысле взрослой – она чувствовала себя таковой с выпускного класса, – а в смысле перешагнувшей рубеж. Она была студенткой, но в то же время стремительно приближалась к тридцати годам. Когда мама была в ее возрасте, она была уже шесть лет как замужем, с пятилетней дочерью на руках.

Шерил вытерла руки бумажным полотенцем. Сегодня утром двое первокурсников смеялись над ней, когда она пришла в редакцию газеты. В этом не было ничего нового. Над ней часто посмеивались из-за того, как она выглядела. Но на этот раз смех вызвали не угрожающие наряды, красоту и смысл которых не дано было понять всяким пигмеям. Нет, на этот раз над ней смеялись люди более стильные, чем она сама, смеялись как над апологетом умирающей субкультуры. И от этого Шерил почувствовала себя старой. Ей неожиданно пришло в голову, что «альтернативная культура», которая расцвела в годы ее учебы в выпускном классе, казалась молодому поколению такой же старомодной, какими ей и ее сверстникам казались длинные волосы и хиппи.

Странным было ощущение, когда она поняла, что из модной девочки уже успела превратиться в пронафталиненную клушу, и это ощущение отнюдь не облегчило ей жизнь.

И в то же время она не могла отказаться от своих идеалов. С ней всегда было так: все или ничего, и она не могла изменить свой внешний вид. Это будет… это будет признанием своей ошибки. Признанием того, что ее идеалы ничего не значат.

Шерил бросила бумажное полотенце в металлический бачок и в последний раз взглянула на себя в зеркале. Потом собрала свои книжки, блокнот и сумочку.

Когда она появилась в холле, тот был совершенно пуст. Доктор Меррик и ее коллеги-студенты ушли, и на этаже царила тишина. Шерил направилась к лифту, и ее шаги эхом разнеслись по безлюдным коридорам. Проходя мимо пустой аудитории, она заглянула в нее и увидела стеклянную витрину, полную человеческих костей, черепов и археологических артефактов.

Шерил ускорила шаги.

Ей никогда не нравилось это здание. Особенно по вечерам. У нее мурашки бежали по телу. Что-то не то ощущалось в тесноте закрытых аудиторий, в древней пыли на стеклянных витринах, отчего Шерил чувствовала себя не в своей тарелке. Она знала, что это все связано с психологией, но почему-то мысль о древних останках давно умерших людей и исчезнувших цивилизаций в пустом вечернем здании, мимо которых ей надо было пройти, заставляла девушку идти быстрее, а ее тело покрывалось гусиной кожей.

Возможно, она и стареет, но детские страхи так никуда и не делись.

Добравшись до лифта, Шерил автоматически подняла руку, чтобы нажать кнопку «ВНИЗ», – и тут заметила, что на дверях висит напечатанное объявление «НЕ РАБОТАЕТ».

– Твою мать… – вырвалось у нее.

Придется спускаться по лестнице.

Шерил подошла к двери на лестничную площадку, открыла ее и стала спускаться. Бетонные ступеньки оказались скользкими, а ее обувь не совсем предназначалась для подобного рода упражнений, поэтому она переложила все книги, блокнот и сумочку в правую руку, а левой схватилась за металлические перила. Спускалась она очень осторожно. Ступеньки дошли до промежуточной площадки, а потом до следующего этажа.

Шерил спустилась с шестого этажа на пятый и с пятого на четвертый. Смотрела она строго себе под ноги, чтобы не оступиться, когда вдруг периферическим зрением заметила нечто, что привлекло ее внимание.

Человеческое существо.

Мужчина.

Шерил подняла глаза.

На лестничной площадке стоял уборщик. Он смотрел вверх, прямо на нее, и ухмылялся. И что-то в этой ухмылке заставило ее остановиться. Она крепко вцепилась в перила и замедлила шаги. В руках уборщик держал швабру, как будто собирался протереть пол на площадке, но ей вдруг пришло в голову, что он ни разу не пошевелился с того самого момента, как она его увидела. Просто стоял.

Не мигая.

Ухмыляясь.

Шерил захотелось вернуться на предыдущий этаж, но то же упрямство, не позволявшее ей отвернуться от альтернативной культуры, которой она посвятила себя в молодости, заставило ее идти вперед, вниз по ступенькам.

К уборщику.

Который все еще не шевелился.

«Не будь дурой, – сказала она сама себе. – Убирайся отсюда. Вернись на четвертый этаж и спустись на лифте. Или по лестнице на другом конце здания».

Но она продолжала спускаться.

И ступила на площадку.

Тут уборщик шевельнулся.

Шерил закричала. Она ничего не могла с собой поделать. Он лишь подвинул швабру на фут вперед, а она уже отпрыгнула на целую милю и чуть не свалилась на бетонные ступени.

А потом уборщик засмеялся и двинулся в ее сторону, все еще толкая перед собой швабру, и его смех был низким и ненормальным – такого Шерил никогда в жизни не слышала. Она попыталась повернуться, попыталась подняться по ступенькам, но швабра уже жестко елозила по ее ногам – она упала, споткнувшись о первую ступеньку, и ее книги и блокнот взлетели в воздух. Шерил вытянула руки, чтобы смягчить падение, пытаясь в то же время развернуться, но теперь швабра уперлась ей в спину, и она почувствовала, как твердая щетина колет ее сквозь тонкий материал топа.

– Помогите! – крикнула она во всю силу своих легких.

«Помогите!» – эхом вернулся к ней ее крик на пустой лестнице, смешиваясь с низким, непрекращающимся смехом уборщика. Шерил хваталась за ступеньки и перила, стараясь ползти вверх, подальше от колющей щетины, но швабра тыкалась ей в спину. Снова. И снова. И снова.

Шерил плакала. Рыдала. Плакала она редко и поэтому не могла вспомнить, когда делала это в последний раз, но сейчас захлебывалась слезами – страх, ярость, унижение и разочарование соединились вместе, чтобы разрушить ее эмоциональное равновесие.

Шерил опять закричала о помощи, но на этот раз слов не было – только невразумительный вопль страдания, после которого сквозь эхо и рыдания она вдруг поняла, что смех прекратился.

Давление швабры тоже исчезло.

Она встала, с трудом нащупала перила и попыталась подняться по лестнице, но в этот момент сильная мускулистая рука сжала ей запястье.

– Я тебя трахну, – прошептал уборщик, и так же, как смех, эти слова повторялись бесконечно. Как мантра, пока, наконец, весь лестничный колодец не заполнился эхом его шепота:

«Я тебя трахну, ятебятрахну, ятебятрахнуятебятрахнуятебятрахну…»

Шерил кричала, визжала, боролась, пыталась вырваться, но рука была сильной и не отпустила ее. Его член уже был высунут наружу и торчал из расстегнутой молнии ширинки, так что она попыталась ударить по нему, действуя совершенно инстинктивно, но он резко ударил ее в левую грудь, и она согнулась, судорожно хватая ртом воздух. Боль была непереносимой.

Все еще держа ее одной рукой, уборщик другой расстегнул пуговицы на ее брюках и сдернул их вниз.

Развернул ее к себе спиной и наклонил вперед.

Ей хотелось кричать, но боль в груди была настолько запредельной, что даже дышать ей было трудно.

И он вошел в нее.

II

Внутренний двор кампуса, как и всегда в первые две недели занятий, был заполнен стендами и столами. Светловолосый, коротко подстриженный молодой человек непоколебимо стоял возле стола университетских республиканцев, который был украшен красной, белой и синей гофрированной бумагой и полон идеально ровных пачек профессионально напечатанных буклетов. Члены черного студенческого братства, с деревянными полумесяцами на шеях, сгрудились вокруг зеленого стенда и смеялись какой-то им одним понятной шутке. Бородатый студент, занимавший стенд молодых демократов, весело болтал с девушкой с тяжелой грудью, одетой в топ на бретельках.

Йен всегда любил эти первые несколько недель после начала семестра. Администрация обычно говорила о сотрудниках и студентах как об «университетском сообществе», но для него это сообщество реально существовало только в эти первые недели. Стенды, призывающие студентов вступить в ту или иную организацию, занятая и слегка хаотичная толпа, непрекращающийся гам во внутреннем дворе, характерный для начала семестра, – все это позволяло Йену почувствовать общность окружающих его людей и себя частью этой общности.

Это было приятное чувство.

Он уже опаздывал на свою первую лекцию, но все-таки остановился на минуту перед стелой для объявлений. Четырехсторонняя колонна в центре двора была абсолютно чиста, за исключением одной желтой бумажной листовки – объявления прошлого семестра о сборищах, семинарах, способах заработать деньги и предложения о совместных путешествиях были все убраны, и на чистой пробковой поверхности виднелись лишь следы от степлерных скрепок, кнопок и булавок.

Единственная листовка сообщала о грядущем фестивале фильмов студенческой киноассоциации, и Йен улыбнулся, увидев знакомый логотип. Мог бы и сам догадаться. Брэд Уокер был одним из самых эффективных руководителей студенческих организаций в кампусе. Он мог быть немного занудливым, немного предсказуемым, но как организатор Брэд был воистину велик. После окончания он станет отличным специалистом по связям с общественностью.

Йен взглянул на список фильмов, предлагаемых в этом семестре:

«Дьяволы». Классика.

«Генри: портрет серийного убийцы». Хороший фильм.

«Сало»[24].

«Снафф».

Йен нахмурился.

«Папаша, лишающий невинности».

«Маленькая девочка, большой осел».

Это что, шутка?

Черт побери, это совсем не те фильмы, которые выбрали бы Уокер и его люди. Уокер предпочитает фильмы вроде «Ганди», «Цветы лиловые полей», «Малкольм Х». Серьезный мейнстрим с социальным подтекстом. Еще до того, как он занял свой пост, лет пять назад, была тенденция отказываться от так называемых «культовых» фильмов в пользу «славных» фильмов. Выпущенных к определенным датам. Популярных несколько лет назад, которые до сих пор смотрелись на большом экране лучше, чем на видео.

Маленькая девочка, большой осел?

Здесь что-то не так.

Вокруг него продолжал шуметь кампус, разговоры первокурсников звучали громко, восторженно и были полны энтузиазма, но для Йена смысл дня сменился; его настрой был безнадежно утерян, и даже жизнерадостность толпы, казалось, угасла.

На стеле, рядом с листовкой, кто-то сделал идиотскую надпись карандашом: «Кэтрин Хепбёрн отхлестала его плеткой по заднице!» Что-то в абсолютной неуместности этой надписи расстроило Йена еще больше, поэтому он отошел от стелы и заторопился через толпу в Нельсон-холл.

* * *

Обычно «литературное творчество» было его любимым уроком. Конечно, среди студентов всегда находилось несколько дутых величин – псевдоинтеллектуалов с настолько запутанными концептуальными идеями, что они никогда не смогли бы изложить их на бумаге. Это были люди, которые хотели писать, постоянно об этом говорили, но никогда в реальности не писали. Впрочем, большинство студентов были мотивированными интересными личностями с правильными творческими импульсами.

Однако в этом семестре класс казался сборищем никчемушников.

Конечно, все еще могло измениться – в этом и была одна из прелестей литературного творчества: его непредсказуемость, – но Эмерсон уже попросил каждого студента написать что-то не для обсуждения, а для его собственного понимания преподавателя, чтобы знать, кто чем интересуется, и определить уровень подготовки своих учеников. Все образцы, за одним странным исключением, были или очень плохими, или очень скучными. Апдайк оказался примером для подражания среди «серьезных» учеников. Многие работы были посвящены интеллектуальным разборкам в безликих квартирах Нью-Йорка или в бесцветных жилищах среднего класса на Восточном побережье.

Единственным исключением был паренек по имени Брант Килер[25], которого сегодня в классе не было и чьего лица Йен не мог вспомнить.

И который представил всего одну страницу чистейшей порнографии.

Стиль Килера был ясным, отточенным и броским. Описание страсти мальчика-тинэйджера к его не достигшей еще половой зрелости сестре было подлинно эротичным. Но вся тональность текста, та легкость, с которым Килер писал о своем предмете, не на шутку насторожила Йена.

Маленькая девочка, большой осел.

Он надеялся на то, что студент сегодня появится на занятиях, но, когда закончил раздавать сочинения, понял, что в руках у него осталось два, и одно из них принадлежало Килеру.

Занятие обещало быть долгим.

Йен присел на край стола и повернулся лицом к аудитории.

– Ну что ж, – начал он, – сегодня мы поговорим о структуре…

* * *

Закончив занятие, Йен прошел через длинный холл к лестничной клетке, следуя за группой студентов, одетых в футболки с одинаково закатанными рукавами, открывавшими татуировки на их руках. Все татуировки были посвящены одному и тому же – названиям подпольных рок-групп, пользующихся в настоящее время особой популярностью.

Что же это за люди, которые используют собственное тело, собственную кожу для рекламы не вполне вразумительных местных музыкантов?

Серьезность, с которой эти студенты относятся к своей музыке, угнетала Йена. Он вспомнил дни арт-рока, панка, «новой волны» и хэви-метала – и студентов, которые не просто слушали музыку, а делали ее своим стилем жизни. Ну, и где они сейчас? Что они сейчас? Сменили ли свою кожу и «ирокезы» на деловые костюмы и короткие прически?

Вся проблема была в том, что Эмерсон не обладал глубинной памятью. Для него все происходило только что. И английские булавки панка были для него так же современны, как одежда в стиле гранж.

Он подумал о Т. С. Элиотте. «Торопись, время пришло».

Наверное, именно это вгоняет его в такую депрессию – то, что время бежит, кончается, и впереди его остается меньше, чем позади. Кажется, что он сам закончил школу всего несколько лет назад.

Не глядя на студентов, Эмерсон сосредоточился на полу у себя под ногами. Одно он понимал четко – что с годами почти совсем перестал воспринимать всякие причуды в одежде. В безрассудные годы хиппи, в поздние шестидесятые, Йен защищал их длинные волосы и синие джинсы, бороды и значки перед наиболее реакционными из своих преподавателей. В те годы для студентов прическа и стиль одежды были своего рода декларацией, заявлял он тогда, и в изменениях моды таился большой смысл. Но когда в конце семидесятых на сцену вышли панки, Йен понял, что его предпочтения перешли на сторону истеблишмента. Казалось, что та молодежь была тупее молодежи его поколения, а их прически и мода выглядели бессмысленными и неестественными.

Сейчас же он был не в состоянии держаться в тренде последних изменений стиля, и все они казались ему глупыми и практически необъяснимыми.

Он стал старым.

Йен дошел до лестницы, открыл дверь и стал взбираться по ступенькам на пятый этаж, туда, где располагалась кафедра английского языка. Портфель оттягивал ему руку. Он походил на неповоротливое бревно в потоке студентов, бегущих вверх и вниз, и молодые мужчины и женщины огибали его, проскальзывали мимо, громко и взволнованно обсуждая отношения, планы на уик-энд и другие темы, совершенно не относящиеся к учебе. На лестнице было жарко от такого количества тел, и вокруг висел тяжелый запах парфюмерии, пота, афтершейва и нечистого дыхания, а эхо шагов просто оглушало. Йен слышал лишь короткие отрывки разговоров проходивших мимо него студентов, но даже они глохли в общем шуме и топоте ног.

Добравшись до пятого этажа и открыв дверь, он оказался в тихой обители кафедры английского языка. Здесь слышались только приглушенные звуки бесед с глазу на глаз, негромкие слова, доносящиеся из кабинетов, в которых преподаватели обсуждали со студентами литературу и требования к учебному процессу. В отличие от кафедры информатики, самой популярной и активной на факультете гуманитарных наук, посетители редко посещали кафедру английского языка, и соотношение между преподавателями и студентами здесь было обычно три к одному. В шестидесятые и в начале семидесятых все было по-другому – тогда изучение литературы и искусства было обязательным для любого, кто мог называть себя студентом университета. Но эти дни давно миновали, и теперь Эмерсон был частью умирающей кафедры, вместе с которой он и уйдет под воду.

Да что с ним, черт побери, случилось сегодня?

Маленькая девочка, большой осел.

Да. Это проклятое обвинение. Именно оно испортило ему настроение и повлияло на сегодняшнее мироощущение.

Разволновало его.

Именно разволновало, хотя он и не хочет в этом признаваться. Черт, какое-то крохотное объявление о фестивале фильмов смогло полностью выбить его из колеи, его, любителя хоррора и порно, неутомимого борца за Первую поправку к Конституции…[26] Он знал, что сказал бы ему Бакли: «Тряпка». И, может быть, был бы прав. Но все-таки что-то в выборе фильмов продолжало его мучить.

Войдя в свой кабинет и бросив портфель на стол, Йен взглянул на часы: 11.10. До заседания кафедры было еще двадцать минут. Достаточно времени, чтобы спуститься в «Хангер хат»[27] и перехватить бургер или что-нибудь в этом роде. Но ему не хотелось вновь идти через толпу, и вместо этого Эмерсон опустился в свое крутящееся кресло, сделал глоток теплой, выдохшейся кока-колы из наполовину пустой банки, стоявшей у него на столе, и взял в руки антологию для курса по литературе ужасов.

Гиффорд.

Этот мужлан, приставший к нему в аудитории, действительно составитель этой антологии? Похоже на то. Йен пролистал книгу. Этот парень знает свое дело. Он выбрал лишь самые лучшие и самые характерные произведения для каждого периода, принадлежащие только самым крупным авторам, и составил сборник, который одновременно и гораздо короче, и гораздо фундаментальнее всех остальных существующих антологий.

«Мы должны убить Университет. Прежде чем Университет убьет нас».

Йен положил книгу и открыл портфель в поисках диссертации Гиффорда, но ее там не оказалось. Должно быть, оставил ее дома. Пару дней назад он попытался прочитать ее и даже осилил первые десять страниц, но работа была какой-то бессвязной, балансирующей на грани бестолковости. В ней не содержалось основной мысли, а написана она была в запутанном, псевдонаучном стиле, так что читать ее было очень трудно. Даже для того, чтобы вчитаться в нее, требовались серьезные усилия.

Но сейчас у него появилось соответствующее настроение – Маленькая девочка, большой осел

– и ему действительно было любопытно, что хотел сказать Гиффорд.

Йен закрыл портфель, откинулся на спинку кресла, уставившись на книжные полки на противоположной стене, и глубоко вздохнул. Может быть, в последнее время он перечитал ужастиков? Вот и сейчас он сидит в своем кабинете и планирует прочитать какую-то претенциозную «диссертацию», касающуюся Зла в Университете, написанную человеком, утверждающим, что Университет пытается его убить. И все это потому, что на глаза ему попалось объявление о студенческом фестивале «культовых» фильмов…

Может быть, ему стоит разнообразить свою жизнь?

Нет, никакого «может быть». Ему действительно надо начинать жить полной жизнью.

Йен не звонил Элинор с того самого дня, когда та оставила ему послание на автоответчике. Она же пыталась связаться с ним, оставляя сообщения у секретарей, но он не перезванивал, пытаясь наказать ее своим молчанием.

До чего только не доходит человек!

Эмерсон посмотрел на телефон и решил было позвонить Элинор, но подумал, что она может быть на работе, а там до нее не дозвонишься.

– Привет, приятель. – Йен повернулся вместе с креслом. В дверях стоял Бакли с пакетом чипсов. – Хочешь? – Он протянул ему пакет.

Эмерсон покачал головой.

– Занят?

– Не очень. – Йен пожал плечами.

– Так, может быть, наметим стратегию?

– Стратегию? Какую стратегию?

– На заседание. – Бакли вошел в кабинет, закрыл дверь и сел на свободный стул. – Кифер только что вернулся с ученого совета. Даже не взглянул на меня, притворившись, что не замечает. А ты знаешь, что это означает.

– Что его там нагнули.

– И трахнули без вазелина.

– И что ты предлагаешь?

Бакли засунул в рот еще одну чипсину.

– Надо наехать на него и заставить задергаться. Этот парень – тряпка. Мы на него надавим, и в следующий раз он будет самоотверженно бороться за нас, хочет он того или нет.

– Тактика запугивания.

– Зато всегда работает.

– Согласен. – Йен кивнул и потянулся к пакету. – Дай немного, я умираю от голода.

Как всегда, заседание кафедры проходило в конференц-зале, и Бакли с Йеном появились в нем вместе, по пути вербуя себе сторонников: Йоахима Переса, Лоренса Роджета, Мидж Коннорс, Элизабет Сомерсби, Тодда Круза, Фрэнси Ашентон. Они всей толпой заявились в конференц-зал, не обращая внимания на Кифера и нескольких патриархов, уже сидевших за столом.

Йен уселся напротив Кифера. Бакли – в конце стола. Остальные заполнили места между ними.

– И как у нас дела? – спросил Бакли и поднял руку. – Только не отвечайте. Вопрос риторический. И мне вовсе не хочется услышать цитату из античности из уст какого-то зачитавшегося до одури асоциального неудачника.

– Зачитавшегося до дури? – уточнил Тодд Круз.

Остальные засмеялись.

Кифер, заведующий кафедрой, ничего не сказал. Он сидел, глядя на пустую стену зала, и машинально поигрывал галстуком.

«Заведующий», – подумал Йен, наблюдая за ним. Что за глупый титул… В попытке найти какое-то нейтральное название для руководителя структурного подразделения не было ничего плохого – хотя лично он предпочел бы слово «председатель» или «председательница», – но это должно было быть новое слово, без всяких прошлых подтекстов. Как преподаватели языка, они должны с уважением относиться к словам и уделять их значению больше внимания, чем остальные люди.

Кафедра.

«Кафедра» – это неодушевленный предмет, которым можно пользоваться, но нельзя заведовать.

И хотя любого члена кафедры можно сравнить с неодушевленным предметом, им все-таки оказался Кифер.

Йен перехватил взгляд Бакли. Тот кивнул.

Кифер нервно откашлялся.

– Ну что ж, все собрались. И хотя сейчас еще не одиннадцать тридцать, я думаю, мы начнем. Как все вы знаете, сокращение бюджета тяжело сказалось на всех нас в последние годы. У нас мораторий на наем новых сотрудников, некоторые преподаватели покинули наши ряды вследствие естественных причин, и в связи с постоянным снижением количества студентов нам пришлось отказаться от лекторов, работающих неполный рабочий день. Не хотелось бы быть гласом судьбы, но в этом финансовом году нас ждут новые сокращения бюджета. Сегодня, на заседании ученого совета, мы договорились о некоторых предварительных финансовых параметрах, и хотя никаких решений принято не было, похоже, что бюджет нашей кафедры в этом году будет еще меньше, чем в прошлом.

– И вы ничего не возразили, потому что у вас нет аргументов для увеличения нашего бюджета? – Бакли с отвращением покачал головой.

– Естественно, я протестовал. Протестовал отчаянно. Как завкафедрой, я обязан отстаивать интересы кафедры английского языка…

– Но… – подсказал ему Бакли.

– Но, честно говоря, у меня действительно не было аргументов тогда, когда остальные кафедры тоже сталкиваются с сокращениями, а это кафедры, количество студентов на которых растет и которым требуется увеличивать количество преподавателей и закупать новое оборудование. Ученый совет должен смотреть на всю картину в целом и принимать решения в интересах всего университетского сообщества.

– Да ладно вам, – сказал Йен. – Все это демагогия, и вы это хорошо знаете. Бюджет спортивной кафедры во много раз превосходит количество студентов на ней.

– Университетские спортивные команды…

– Это полная фикция. О них никто никогда не слышал. И не услышит. Брея? Футбол? Баскетбол? Проснитесь. Та скромная известность, которая у нас есть, – результат научной работы. Вот в ней мы сильны. И на этом должны строить нашу стратегию.

– Вот именно, – подала голос Мидж Коннорс. – Почему о научных кафедрах вечно говорят как о чем-то второсортном?

– Да потому что бывшие выпускники больше любят спорт[28].

– Боже, Кифер, – Бакли покачал головой, – прекратите прятать голову в песок и протрите глаза.

– Ну и что вы предлагаете?

Бакли ухмыльнулся Йену, и тот улыбнулся в ответ.

– А мы уже решили, что вы никогда не спросите…

III

Фэйт ненавидела занятия по американской литературе ХХ века.

Ей понадобилось больше недели, чтобы понять это. На полном серьезе. И дело здесь было не в преподавателе, докторе Роджете, который, по-видимому, был классным. И не в плане лекций, включающем все книги, которые она хотела прочитать и до которых у нее не дошли руки.

Дело было в студентах.

Никогда в жизни ей не приходилось встречаться с такой несносной группой выпендрежных говнюков. И она еще думала, что хуже Кита никого нет… Да он был воплощением деловитости по сравнению с ними!

А еще хуже было то, что большинство этих придурков являлись умницами. Действительно умницами. Даже страшно подумать, насколько они были умны. Некоторые из них детально анализировали короткие рассказы так, как она не сможет никогда, даже если от этого будет зависеть ее жизнь. Да еще и умудрялись отстаивать свои идеи под давлением преподавателя.

Может быть, именно поэтому Фэйт так ненавидела эти занятия. На них она чувствовала себя дурой.

Нет, не так.

Это была одна из причин.

Но не единственная.

К счастью, остальные предметы были гораздо лучше. Фэйт купалась в мировой истории и физической антропологии. С алгеброй и основами ботаники тоже проблем не было.

Но американская литература…

Хотя все в аудитории уже занимали свои привычные места, Фэйт всякий раз выбирала новое, стараясь найти кого-нибудь, с кем можно будет поговорить. Сегодня она уселась рядом с самым отвратительным и неискренним парнем на всем потоке. Это был женоподобный молодой человек старше ее несколькими годами, который забирал свои уже начавшие редеть волосы в хвостик на затылке и говорил так, как будто все слова вкладывал ему в уста сам Бог. Перед началом занятий он, собрав вокруг себя кучу поклонников, напыщенно разбирал иностранный фильм, который посмотрел накануне. Делал он это перед такими же самовлюбленными придурками.

– Ну что ж, – сказал доктор Роджет, – давайте начинать. «Избавление»[29]. Кто из вас прочел книгу?

Все подняли руки.

– Неплохо. Неплохо. Я знаю, что некоторые из вас врут, но хорошо, что у них хватило ума хотя бы на это. По мне, так это значит, что они проявили инициативу. – Он осмотрел аудиторию. – И что вы думаете о книге?

– Лучше, чем кино, – раздался чей-то голос.

Студенты рассмеялись, а Фэйт завертела головой, чтобы понять, кто это сказал. Она ребенком видела сокращенный вариант фильма по общедоступному каналу, а несколько лет назад посмотрела его еще раз, уже по кабельному. Он ей не очень понравился. Вся эта история про мачизм мало тронула Фэйт, а сцены жестокости показались оскорбительными. Но сама книга, как ни странно, ей понравилась. И хотя в ней было все то же, что и в кино, персонажи казались настоящими, а их чувства и действия – понятными. Так что работа показалась ей вполне достойной.

Слово взял Мистер Гонор.

– Мне показалось, что автор перебрал с подробным описанием окружающей природы. Оно не имеет никакого символического или метафорического смысла и, мне кажется, делает книгу очень длинной. Ее было бы гораздо интереснее читать, если б это была повесть.

Боже…

– А мне описание понравилось. Оно просто идеально.

Голос раздался с заднего ряда. Фэйт повернулась на стуле, чтобы рассмотреть говорившего. Высокий, худощавый, со спутанными длинноватыми волосами и открытым, умным лицом, парень сидел очень прямо. Выглядел он странно знакомым, но Фэйт не могла вспомнить, где видела его раньше.

– Продолжайте, – попросил преподаватель.

– Так всегда бывает, когда идешь в поход. Начинаешь замечать все эти мелочи. Они становятся важными. Ты начинаешь узнавать отверстия от сучков на стволах деревьев, знакомишься с отдельными травинками, с пятнами лишайника на камнях… Это становится твоим миром на все время, пока ты стоишь там лагерем, и ты узнаешь этот мир. И мне кажется, Дикки идеально передал эти ощущения.

Мистер Гонор медленно повернулся на своем месте.

– А тебе не кажется, что он мог достичь того же за гораздо более короткое время? Нам, читателям, не нужны детали ради деталей.

– А мне показалось, что это сработало.

– И в чем же смысл?

Фэйт глубоко вздохнула, собралась с духом и заговорила:

– Мне кажется, что Дикки пытался добиться правдоподобия, сделать свой мир реальным. В романе не одни только символы или метафоры. Или, по крайней мере, так не должно быть.

– Вот именно, – поддержал ее студент на последнем ряду. – В этом весь смысл.

Фэйт взглянула на него. Он кивнул и улыбнулся в ответ.

* * *

Его звали Джим Паркер, и он был редактором университетской газеты.

Фэйт немного поболтала с ним, пока они шли после лекции к лифту. Он был мил – интеллигентный, но не надутый – и сразу же ей понравился. Мистера Гонора и некоторых других студентов на потоке он ненавидел так же сильно, как и она. Так что, когда аудитория сначала опустела, а потом наполнилась новыми студентами, Фэйт поняла, что не хочет прекращать разговор. Пришел лифт, идущий вверх, и его металлические двери открылись. Следующей у нее была лекция по ботанике, но она притворилась, что уже освободилась, и пригласила Джима выпить по чашечке кофе и продолжить беседу.

Однако он сказал, что ему надо в редакцию и что, как у главного редактора, у него куча работы, которую надо сделать до завтрашнего номера.

– Предлагаю перенести на потом, – сказал он.

Фэйт не могла понять, было ли это правдой или просто причиной для вежливого отказа, способом сказать, что ему это неинтересно, так что она улыбнулась, попрощалась, когда он вошел в лифт, и осталась ждать лифта, идущего вниз.

Независимо от того, дали ей от ворот поворот или нет, Фэйт в отличном настроении пересекла двор в направлении биологического факультета.

Этот парень ей понравился.

Фэйт шла быстро, почти бежала, но, тем не менее, опоздала – все студенты уже сидели на местах, а преподаватель начал лекцию.

Несмотря на то что сам поток был не очень большим, занятие проходило в громадном лекционном зале, одном из трех, построенных специально для того, чтобы демонстрировать научные опыты перед аудиторией в две сотни студентов. До сих пор профессор не использовал возможности аудитории на полную катушку. Однажды он воспользовался проектором, но не более того – все остальное время стоял за кафедрой не двигаясь и все время говорил. Однако сегодня вдоль стены за сценой громоздились клетки различных размеров, в которых сидели животные, от крыс и песчанок на одном конце до собак и кошек на другом. На длинном столе, расположенном рядом с левым рядом клеток, стояли чашки с засушенными растениями.

Фэйт, стараясь как можно меньше шуметь, нашла себе место возле двери и достала ручку и блокнот.

– …и я продемонстрирую вам влияние этих ядовитых растений на разных животных, – говорил профессор.

Одна из собак громко залаяла.

Профессор натянул белую хирургическую маску, которую достал из кармана. Теперь его голос звучал приглушенно, но он говорил так громко, что его слышали все.

– Начнем с небольшого одноколокольного растения из семейства имбирных. – Из одной из чашек профессор достал цветок на стебле. – Это субтропическое растение растет в естественной среде в некоторых районах бассейна реки Амазонки, но может так же успешно выращиваться в Северной Америке. Когда крыса съедает его, как мы с вами это сейчас наблюдаем, – он засунул стебель между проволочными прутьями первой клетки, и крыса начала его покусывать, – растение производит эффект, напоминающий отравление винилхлоридом.

Неожиданно крыса стала с силой бросаться на стенку клетки, не обращая, очевидно, никого внимания на то, что проволока делала с ее телом. С каждым броском сталь вжималась в ее мех и прорезала тушку, а крыса все продолжала бросаться на неподдающуюся стенку. На ее морде появились глубокие порезы, и вскоре ее крохотная головка вся покрылась пересекающимися кровоточащими линиями.

Тяжело дыша после одного особенно сильного броска, крыса сдохла.

– Еще интереснее посмотреть, как эта кампанулата из Южной Джорджии повлияет на песчанку. – Профессор взял веточку из одной из чашек и засунул ее в клетку с песчанкой.

Животное мгновенно отодвинулось от высохшего растения, как будто почувствовала его токсичность, но профессор, двигая веткой, запихнул ее наконец в рот песчанке.

Животное стало немедленно рвать кровью.

Фэйт, возмущенная и ощущающая тошноту, подступающую к горлу, оглянулась вокруг. Ведь это же незаконно? Преподаватель не может просто так убивать животных, пытаясь продемонстрировать что-то классу, или нет?

Казалось, что профессор развеселился.

– Наш друг, мистер Кот, не очень любит представителей семейства сапиндоцветных, и сейчас мы это с вами увидим.

Кот отчаянно мяукал, и Фэйт на мгновение подняла глаза, чтобы увидеть животное, которое само разрывало свой живот.

Она вновь отвела взгляд. Вокруг нее студенты делали записи и вели себя так, будто ничего особенного не произошло. Она слышала, как профессор что-то сказал, как кот взвизгнул в агонии – это был короткий, резкий, обжигающий звук, – а потом наступила тишина. Девушка слева от нее и глазом не моргнула.

Возможно, закон не запрещает убивать животных таким образом, но это неправильно. Даже самое извращенное воображение не поможет увидеть в этом научные опыты. Это была никому не нужная демонстрация отвратительных примеров, о которых вполне можно было просто услышать на лекции или прочитать в книге. Это была жестокость ради жестокости.

Фэйт тошнило, и она заставила себя глубоко вздохнуть. Кто-то должен положить этому конец. Кто-то…

Джим.

Да, Джим. Она все расскажет ему. Может быть, он сможет напечатать об этом в газете. Если студенты узнают, что над животными массово издеваются, а потом убивают лишь для того, чтобы показать, как ядовитые растения влияют на их организмы, начнутся протесты. И тогда, возможно, факультет естественных наук или даже администрация Университета будут вынуждены изменить эту политику.

– Посмотрите на перфорацию кошачьего живота. Именно поэтому кот пытался разорвать его собственными когтями. Кровь, которую вы здесь видите…

Фэйт встала, собрала свои книги и тетради и вышла из аудитории.

Глава 6

I

Типичный для Южной Калифорнии смог накрыл все вокруг. Горы на севере скрылись за белой стеной, и даже здание спортзала в дальнем конце кампуса слегка расплывалось в дымке. От этого воздуха у Джима разболелась голова.

Глядя на бледное небо, он вспомнил Уильямс и массивные белые облака, летящие по бесконечному голубому небу в сторону Нью-Мексико.

Ему захотелось оказаться там.

Мимо прошла группа девушек-студенток, практически одинаково упакованных в короткие и облегающие фигуры летние одежды.

Хотя здесь, в Калифорнии, тоже есть свои преимущества…

В животе у него громко заурчало, и он посмотрел через плечо стоявшего перед ним парня, чтобы понять, получила ли девушка перед ним свою еду.

Конечно, нет.

Несмотря на все смены персонала, случившиеся за четыре года его учебы в Брее, обслуживание в «Хангер хат» не улучшилось ни на йоту. И чтобы получить стаканчик с колой, требовались все те же десять минут.

Джим взглянул на растущую у него за спиной очередь в закусочную. На него смотрели совершенно ничего не выражающие лица, и он впервые обратил внимание, что все в очереди молчат и не слышно никаких разговоров. Студенты, ждавшие возможности купить ленч, были совершенно безмолвны.

То чувство беспокойства, которое то появлялось, то исчезало с момента его возвращения в Калифорнию, вновь охватило его. В этом было что-то ненормальное, это было неправильно. Студенты не могут стоять в очереди совершенно молча. Взглянув на их лица, Джим не увидел на них ничего, кроме тупой, непробиваемой апатии, и неожиданно почувствовал озноб. Он заставил себя смотреть прямо перед собой. И, хотя не произошло ничего конкретного, ощутил в пустых лицах и языке тела окружавших его людей подспудную готовность к насилию. Подобное он испытал, когда был на концерте в «Форуме» как раз перед началом беспорядков в Лос-Анджелесе. Тогда тоже ничего не происходило, но в воздухе чувствовалось напряжение, ощущение того, что что-то может вот-вот случиться и, скорее всего, произойдет, – и это ощущение испортило ему все удовольствие от концерта. Он не чувствовал себя в безопасности, пока не добрался до Оринджа и не заперся в своей комнате в пригороде, населенном представителями среднего класса.

Сейчас Джим чувствовал то же самое, но, может быть, не так явно.

Неожиданно ему стало не по себе со всеми этими студентами за спиной, и он даже подумал, не стоит ли плюнуть на все, бросить очередь, купить замороженный буррито в одном из торговых автоматов и вернуться в редакцию. Но он провел в очереди слишком много времени, и сейчас между ним и прилавком стоял всего один человек. Кроме того, на улице день в самом разгаре. На покрытом травой пятачке слева от «Хангер хат» двое студентов пытались научить лабрадора ловить в воздухе фрисби. По тротуарам толпы учащихся шли на лекции или к машинам.

Что здесь может случиться?

Джим этого не знал, но расслабиться смог только через десять минут, когда, получив свою порцию начос и «Доктор Пеппер», наконец вышел из закусочной.

Он медленно шел к Нельсон-холлу, стараясь успеть съесть начос до появления в редакции, чтобы не пришлось ни с кем делиться. Перед входом в библиотеку на минуту остановился и заглянул внутрь сквозь автоматические стеклянные двери. Фэйт Пуллен, девчонка из его группы по литературе ХХ века, была где-то здесь.

И опять он почувствовал озноб.

Сегодня она появилась в редакции вне себя от того, что назвала «жестоким обращением с животными», которое увидела на лекции по ботанике. Фэйт рассказала, что крысам и песчанкам, собакам и кошкам скармливались ядовитые растения и они дохли без всякого смысла. А еще сказала, что этим лектор просто хотел показать, что бывают ядовитые для животных растения.

Пытки животных во время обыкновенной лекции по естественным наукам?

Джим сразу же поверил ее рассказу. И это его испугало.

Фэйт сообщила ему имя лектора и описала, что именно произошло.

– Мне кажется, это незаконно, – сказала она. – Но даже если и законно, с этической точки зрения это неправильно. И, мне кажется, люди должны об этом знать.

– Я тоже так думаю, – согласился Джим. – Сейчас же попрошу этим заняться.

Первый раз после того, как она вошла в комнату, Фэйт улыбнулась и произнесла: «Спасибо».

Он предложил ей вместе перекусить, потому что наступало время ленча, но она объяснила, что работает в библиотеке и уже опаздывает на смену. Джим не знал, было ли это правдой или просто поводом сказать, что ей это неинтересно, но он отпустил ее, предложив встретиться как-нибудь в другой раз.

В любом случае, в среду они встретятся на лекции.

Покончив с начос, он выпил свой «Доктор Пеппер» и подошел к Нельсон-холлу. В отделе новостей Стюарт, Форд и Эдди обсуждали, как попасть на игру «Рэмс»[30], используя редакционные удостоверения.

– Надо пойти часа в четыре, чтобы попасть раньше толпы, и притвориться официальными лицами, – предложил Форд.

– Тогда я, пожалуй, пойду позвоню мамочке, – сказал Стюарт, взглянув на часы.

– И сколько стоит сейчас такой звонок? – ухмыльнулся Эдди. – Два пятьдесят за минуту?

– А номер у нее какой? 967-ОТСОСЕМ?[31]

– Очень смешно.

– Вы не уйдете, пока не закончите ваши полосы, – сказал Джим, входя. – А это значит, они должны быть вставлены в макет.

– Jawohl, mein commandant![32] – Эдди вскинул руку в шутливом нацистском салюте.

– Придурок, – сказал Джим, усмехнувшись.

Проходя к своему столу, он посмотрел на Шерил Гонзалес. Редактор отдела культуры ссутулившись сидела в своем кресле и тупо смотрела через окно в кампус. Последние несколько дней она была непривычно молчалива, но, хотя было очевидно, что с ней что-то произошло, Джим не настолько хорошо знал ее, чтобы лезть в ее частную жизнь. Она была самым новым сотрудником редакции, поскольку Хови отказался от этого поста и предложил ее вместо себя.

Возможно, разбежалась со своим бойфрендом, или что-нибудь в этом роде, но не помешает спросить Хови и выяснить, в чем же дело…

– Шерил! – позвал Джим.

Она, нахмурившись, посмотрела на него.

– Как с твоей страницей?

– Она у меня выходит на следующей неделе. – Девушка заставила себя улыбнуться. – И несколько обзоров уже готовы.

– Хорошо. – Джим не знал, что еще сказать, и повернулся к Фаруку Джамалю, редактору отдела новостей. – Кто у нас занимается братствами[33]?

Фарук сверился со списком на столе.

– Рон Грегори.

– Когда он появится, скажи ему, пусть напишет о потоке желающих записаться в Тета-Мю. По-моему, сегодня последний день записи. В прошлом году один из их боссов ходил вместе со мной на курс по американистике и весь семестр ныл и жаловался, что наша газета отдает предпочтение другим братствам, а о них пишет совсем коротко.

– Понято.

Из холла донеслось жужжание, и в помещение вкатился Хови. Он улыбался, но на его изможденном, искаженном болью лице улыбка была совсем не к месту. И хотя Джим помахал ему в знак приветствия и заставил себя улыбнуться в ответ, он вновь подумал о том, как сильно сдал его друг.

– И как наше ничего? – спросил Хови, подъехав к его столу.

– Ничего хорошего. Стои́т, как над пропастью.

– А Шерил говорила другое. – Эдди хихикнул.

Редактор отдела культуры никак не отреагировала на подколку.

Джим наклонился поближе к Хови и прошептал:

– Что с Шерил такое? Последние дни она сама не своя.

– Я сам заметил.

– Не знаешь, что с ней?

– Нет.

– А можешь выяснить? Ты знаешь ее лучше, чем я.

Хови кивнул, или, по крайней мере, попытался кивнуть – его голова опустилась слишком низко и поднялась не до конца.

– Я с ней поговорю.

Хови, который никогда не убирал пальцев с подлокотника своей коляски, сдвинул рычажок влево и подъехал к Шерил.

Джим выбросил стаканчик от «Доктора Пеппера» в корзину для бумаг возле стола Стюарта и стал просматривать небольшую пачку статей, лежавшую перед ним. В этом семестре материалов было заметно меньше. Хотя на два курса журналистики, которые являлись основным источником талантов для газеты, записалось больше студентов, но амбиций – или таланта – у них было меньше, чем у предшественников, работавших в газете несколько последних лет. Так что статей они писали гораздо меньше.

Надо будет поговорить с Нортоном, когда тот появится здесь в час дня.

Джим нашел записи, которые сделал, пока Фэйт рассказывала ему свою «ботаническую» историю. Прочитав то, что написал, он решил, что сам займется этой проблемой. Сложив бумаги, спрятал их в карман.

Через несколько минут Хови вернулся. Шерил уже не таращилась в окно, а правила какую-то статью, вычеркивая напечатанный текст красной ручкой, но выражение ее лица не изменилось. Джим вопросительно смотрел на Хови, пока тот катился по полу, но взгляд друга предупредил его, что не надо ничего ни говорить, ни спрашивать, пока они не отойдут от Шерил на безопасное расстояние.

Джим молча кивнул, показав, что все понял.

Хови попытался улыбнуться.

– Яна Андерсон выступает сегодня в клубе с концертом. Я хочу написать статью.

– Имя знакомое, но, мне кажется, музыки ее я не слышал… Что она играет?

– Фолк-кантри-поп. Вроде Шон Колвин, Люсинды Уильямс или Мэри Шапин Карпентьер. Хорошая певица. У меня есть ее диск, если хочешь.

– Конечно, хочу.

– А может, ты хочешь пойти со мной сегодня вечером? – Хови заерзал в кресле и вывернул шею в очевидно неудобное положение, чтобы посмотреть Джиму в глаза.

В прошлом семестре он поворачивал голову гораздо легче.

– Конечно. – Джим едва не пошутил о том, что он плохая замена для настоящего свидания – в прошлом семестре он бы обязательно так пошутил, – но почему-то сейчас эта шутка показалась ему неуместной.

– Она тебе понравится.

– Хочешь, я за тобой заеду?

– Лекция, которая начнется в четыре тридцать, закончится около шести, – сказал Хови, – а концерт в восемь. Я, пожалуй, посижу в библиотеке или где-нибудь еще и встречу тебя прямо у студенческого центра.

– Договорились.

– На всякий случай – я буду в инвалидной коляске. – Хови усмехнулся.

– Думаю, я тебя узнаю.

* * *

Хови, как и обещал, ждал Джима перед студенческим центром – его коляска была припаркована рядом с матовыми входными дверями. Слева от дверей, рядом с кашпо, лихорадочно целовалась взасос парочка, затянутая в кожу. Джим увидел часть обнаженной груди и услышал звук расстегиваемой молнии.

– В Университете Бреи всегда праздник, – усмехнулся Хови.

– Похоже на то. – Джим открыл и придержал дверь для своего друга, и они направились через весь холл к лифту, который шел вниз, в клуб.

В нем было гораздо больше народу, чем ожидал увидеть Джим, – люди выглядели грубыми и вульгарными, совсем не такими, которых можно было ожидать увидеть на концерте женщины, исполняющей кантри. Джим и Хови показали свои журналистские удостоверения – громила на входе поставил штампы им на руки, – после чего двинулись сквозь ряды излишне одетых мужчин и излишне раздетых женщин, сквозь кожу, латекс и неухоженные патлы на то место перед сценой, где ничего не закрывало бы обзор Хови.

– Достань мне ручку и блокнот из рюкзака, – попросил тот.

Озираясь вокруг, Джим протянул Хови требуемое. В дальнем конце зала переругивались друг с другом двое мужиков с одинаковыми хвостиками и заклепками на кожаных куртках. В темном противоположном углу блондинка с большой грудью стояла на коленях перед парнем байкерского вида. В воздухе висели клубы дыма. Джим почувствовал запах марихуаны.

Это был не тот клуб, который он знал.

– А старушка Яна собрала настоящий аншлаг, – заметил Джим.

Хови кивнул или постарался кивнуть.

– Непонятно, каким образом.

– Так что там с Шерил? Ты мне так и не сказал.

– А я не знаю.

– Не знаешь? Тогда к чему вся эта таинственность?

Хови вывернул шею, стараясь взглянуть на Джима.

– Она не говорит. Не хочет. Но что-то явно случилось. Что-то плохое.

– Разошлась с бойфрендом?

– Скорее… – Хови на мгновение задумался. – Скорее, ее изнасиловали.

Джим уставился на него:

– Шерил изнасиловали? Да если б это случилось, она уже давно достала бы полицию своими требованиями найти и наказать негодяя.

– Никогда не знаешь, как люди на это среагируют, – негромко заметил Хови.

Лампы погасли, и толпа стала хлопать, топать ногами и кричать. На сцену упал единственный луч света, и на ней появилась Яна Андерсон с акустической гитарой в руке. Она подошла к микрофону, застенчиво улыбнулась и кивком поблагодарила зрителей.

– Снимай! – крикнул кто-то.

Раздались гиканье и свист.

– Может быть, попозже. – Она надела гитару и начала петь вечную песню о путешествии через бескрайние, покрытые ковылем степи со все убыстряющимся темпом.

Все мгновенно заговорили. Разговоры становились все громче и громче, и скоро люди стали кричать, чтобы перекрыть музыку. Где-то в районе барной стойки раздался звон разбитого стекла. Джим взглянул на Хови. Его друг хмурился, очевидно, возмущенный поведением толпы, но смотрел он на певицу, пытаясь отключиться от шума и сосредоточиться на музыке.

Песня закончилась. Хови, Джим и еще несколько человек за передними столиками захлопали, а Яна Андерсон с иронией произнесла в микрофон:

– Спасибо, вы отличные слушатели.

– Ты нам сиськи покажи, – крикнул мужчина.

– Точно, – поддержала его женщина. – Покажи, что у тебя есть.

Певица сухо усмехнулась.

– Первый номер вам, полагаю, не понравился, – она повернулась к Джиму, Хови и тем немногим, кто действительно пришел послушать музыку. – А эта песня называется «Джессика».

И она начала играть только для передних рядов, как будто остальной публики просто не существовало. Но толпа становилась все громче и все несноснее.

– Покажи нам свою киску, – крикнул кто-то.

– А у меня здесь для тебя кое-что припасено, детка!

Когда певица пела четвертую песню, у ног ее разбилась брошенная пивная кружка. Яна прекратила играть.

– Послушайте, – зло сказала она, – я пришла играть и петь. А вы должны меня слушать. Если вас это не устраивает, то я могу уйти.

Пьяный двойник Теда Ньюжента[34] провальсировал между столиками к подножию сцены и притворился, что играет душещипательную мелодию на скрипке.

– Я немедленно прекращаю концерт, – сказала певица. – Я не намерена терпеть все это. Мне не платят за то, чтобы меня оскорбляли.

– Сука драная! – взвизгнула женщина.

Андерсон глубоко вздохнула, по-видимому, решая, что ей делать. Затем взглянула на Хови.

– Эту песню я написала, когда была…

Из темноты вылетел бейсбольный мяч, ударивший ее в плечо.

Яна вскрикнула от боли и отшатнулась назад, а толпа неожиданно разразилась хохотом и аплодисментами.

– Хочешь потрахаться?[35] – крикнул кто-то, и крики усилились.

– Пошли вы все к такой-то матери! – крикнула женщина в микрофон и выбежала со сцены через боковую кулису.

Раздался недовольный шум. Кто-то запустил бутылкой в задник сцены.

– Стыд и позор! – вопил мужчина.

Джим наклонился так, чтобы Хови мог его услышать.

– Давай-ка выбираться отсюда, – сказал он.

Хови повернул рычаг, сдал назад, и они вместе быстро направились к выходу. К счастью, до двери было недалеко. Они проехали мимо громилы, проштамповавшего им руки. Тот блаженно улыбался, засунув руку под короткую юбку хихикающей рыжей девки.

Дверь лифта была открыта, они быстро вошли в него, и Джим нажал кнопку первого этажа. Ни слова не говоря, они быстро пересекли лобби и наконец оказались на улице в безопасности.

Джим глубоко дышал. Даже смог казался глотком свежести по сравнению со спертым, наполненным дымом воздухом клуба.

– Боже, – сказал он. – Ты когда-нибудь видел подобное? Эти люди действительно учатся у нас?

– Все здесь меняется, – негромко ответил Хови.

Джим сверху вниз посмотрел на друга. Он подумал о том же, но ему было неприятно, что кто-то произнес это вслух.

– Я знаю, что ты тоже это заметил, – продолжил Хови.

Джим остановился.

– Я не… – Слова затихли, а потом он кивнул. – Точно.

Хови болезненно задвигался в коляске, стараясь найти более удобное положение, – все его тело сопротивлялось попытке подвинуться на несколько дюймов. Затем глубоко вздохнул и поднял глаза на Джима.

– Лето выдалось тяжелым, – сказал он.

Хови впервые заговорил о том времени, когда они не были вместе, и Джим почувствовал, как что-то сдавило ему грудь.

– Расскажи, – попросил он.

– Да нечего рассказывать.

– Да ладно тебе…

– Все началось с обострения. – Хови вздохнул. – Боли здорово усилились после окончания семестра. Стали сильнее, чем раньше. Сейчас-то уже получше, но… – Он отвел глаза. – Счастье, что предки оказались рядом. Когда все началось, я решил, что настал конец. Честное слово, подумал: «Вот и всё».

– Ты из-за этого не смог приехать в Аризону?

– Ну да.

– А почему ты мне ничего не сказал?

Хови продолжал смотреть в пол.

– Не знаю. Понимаешь, лето только начиналось… Наверное, не хотел тебя волновать.

– Ты что, думаешь, я тебе чужой человек?

– Нет, но… Понимаешь, это моя проблема.

Джек облизал губы и набрал в легкие побольше воздуха.

– А я думал… я думал, что ее вроде как… остановили. Не знал, что тебе может стать хуже.

– Когда мне только поставили диагноз, доктора сказали, что я не доживу до двадцати одного года. И если даже мне повезет, я уверен, что к тридцати умру.

Он говорил это небрежно, спокойным, рассудительным голосом, и Джим восхитился его силой духа и самообладанием. Как будто прочитав его мысли, Хови улыбнулся.

– Я знаю об этом с детства. Это просто данность. И к ней постепенно привыкаешь.

– Что не значит, что она должна тебе нравиться.

– А я этого и не говорил. Я просто принимаю ее. Приходится. Выбора у меня нет.

– Но как ты умудряешься жить обычной жизнью? Как ты умудряешься притворяться, что все это – универ, домашние задания, тесты, даже диплом – все это что-то для тебя значит? То есть я хочу сказать… твою мать, если б у меня было… смертельное заболевание, я бы немедленно бросил учебу и попытался бы успеть сделать как можно больше. За оставшееся мне время я попытался бы попробовать все на свете.

На губах Хови появилась философская улыбка.

– Ты ведь тоже ходишь под смертным приговором. Все под ним ходят. Так почему ты тратишь время на вещи, которыми не хочешь заниматься?

– Но ведь если не произойдет какой-нибудь гребаный несчастный случай, я проживу долгую нормальную жизнь.

– Вот в этом-то все дело. Я тоже хочу жить нормальной жизнью. Пока могу. А нормальная жизнь для парня моего возраста – это университет, учеба, развлечения, друзья. И вот этим я и занимаюсь.

– А разве тебе не хочется…

– Чего? Пробежать марафон в своей коляске? Забраться на Эверест? – Хови неловко покачал головой. – Я не хочу ничего никому доказывать. Я таков, каков есть, и точка. Я это принимаю и…

– Просто плывешь по течению?

– Вот именно.

Джим улыбнулся и кивнул, будто все понял, но на самом деле он не понял ничего. Неожиданно у него появилось странное желание, чтобы мускульной дистрофией вместо Хови был болен он сам. Ему не было бы так плохо, если б больным оказался он. Он не чувствовал бы себя таким бесполезным, беспомощным и полным жалости.

Какая глупость… Хови справляется с болезнью гораздо лучше, чем справлялся бы с ней он. И что бы он себе ни придумывал, он никогда не будет таким же сильным, как Хови.

– Дело не только в болезни, – продолжал тот. – Здесь все постепенно разрушается. Я должен был работать в Центре занятости – анализировать рабочее время. Потом мне стало настолько плохо, что пришлось от этого отказаться, но перед этим я почувствовал изменения. Понимаешь, люди стали какими-то недоброжелательными. Другими. Я… я не знаю, как тебе это объяснить.

– Они стали похожи на тех, кого мы видели сегодня, – Джим махнул в сторону студенческого центра.

– Наверное, не до такой степени, но мысль верная. – Хови попытался оглянуться на здание, но лишь вывернул себе шею. – Даже объявления о приеме на работу и запросы на работу, которые мы получали, стали какими-то… странными.

Какое-то время они молчали.

– Так что же здесь происходит? – спросил наконец Джим.

– А хрен его знает. – Хови нажал на рычаг своей коляски. – Но если мы отсюда не уберемся, наши коллеги с концерта скоро выберутся наружу и затопчут нас.

– Тогда вперед. – Джим положил руку на спинку коляски, справа от головы Хови, и они вдвоем направились через кампус к парковке.

II

Район, где располагались студенческие братства, оказался настоящими трущобами.

Рон Грегори сидел в машине, глядя в окно. Раньше ему не приходилось бывать здесь, и поэтому он не знал, чего ожидать от этого места. Хотя, возможно, из-за всех этих загорелых белокурых атлетов, красовавшихся на стендах братств в кампусе, он думал, что их штабы располагаются в ухоженных домах, полных хорошо одетых парней и девушек, попивающих белое вино и общающихся на зеленых лужайках.

Ни черта подобного.

Все пять зданий были перестроенными жилыми домами, стоящими рядом друг с другом. На фасаде каждого висели, пришпиленные к осыпающимся стенам, громадные самодельные таблички с безвкусным изображением букв, обозначающих название товарищества. Машины были припаркованы по обеим сторонам улицы, а болтающиеся без дела члены товариществ бродили по неухоженным дворикам, перепрыгивали через невысокие кусты и приставали к немногим не ангажированным девушкам. Полицейская машина с зажженными проблесковыми маячками стояла в середине квартала, и красные и синие отсветы освещали невысокого жилистого парня, писающего в канаву.

Джон Белуши[36] был бы от всего этого в восторге.

Рон забрал свой блокнот с пассажирского места и выбрался из машины. Похлопав по правому карману, убедился, что не забыл ручку. Когда он говорил с президентом Тета-Мю по телефону, тот сказал ему, что дом товарищества первый на улице. И слава богу, что он ему об этом сказал. На домах не было ни номеров, ни названия улицы, а в греческом алфавите, подумал Рон с усмешкой, он совсем не силен.

Журналист переступил через какого-то тинэйджера, лежавшего на земле в позе зародыша, и постучал в разрисованную дверь дома. Ее открыл дружелюбного вида парень с застарелой щетиной, похожей на его собственную.

– Привет, – поздоровался Рон, – меня зовут Рон Грегори. Я пишу о повышенном интересе к вашему братству для университетской газеты.

– А, ну да. Заходи.

Внутри дом оказался на удивление хорошо обставленным. Студент, заросший щетиной, представился Луисом, сказал, что он специализируется по философии, и провел Рона в гостиную, где на матрасах и диванах сидели, негромко беседуя, небольшие группки людей. Еще одна группа собралась перед телевизором, наблюдая за видео рок-концерта.

– Видео делает сам Мэтт, – объяснил Луис. – Он специализируется по информатике. Как раз сейчас сотрудничает с местной группой, которая называется «Новый мировой порядок». Пытается выбить для них время на одном из местных кабельных каналов.

В дверь опять постучали, и Луис извинился:

– Чувствуй себя как дома. В холодильнике кола и пиво. Угощайся. Я скоро вернусь.

– Спасибо.

Рон осмотрел комнату. Возле телевизора сидела девушка; он пристроился рядом и достал блокнот в надежде получить от нее полезную информацию.

– Привет.

– Привет. – Девушка улыбнулась в ответ.

Они сразу же понравились друг другу. Ее звали Рут, и, как и Луис, она изучала философию. Рут объяснила, что пришла, потому что об этом попросил ее брат.

– Ах вот как, – сказал Рон. – И где же он?

– Конечно, его здесь нет. – Рут снова улыбнулась. – Он умер.

Рон обалдел. «Наверное, это шутка, – подумал он. – Другого и быть не может». Корреспондент продолжал глупо улыбаться.

– Он сказал, что с ним можно будет поговорить через Мать-Наставницу, – пояснила Рут. – Сатана позволяет им говорить только через Мать-Наставницу. – Она покачала головой. – Одному Богу известно, как я по нему скучаю.

Рон, улыбаясь, кивал, как идиот. Что за хрень? Этот любитель снимать видео что, делает что-то похожее на «Скрытую камеру»? Это что, такая местная шутка или ритуал инициации?

– Хочешь что-нибудь выпить? – неожиданно спросила девушка. – Я так просто умираю от жажды.

– Конечно. – Рон попытался встать.

Она придержала его за плечо и заставила остаться на месте.

– Я принесу. Тебе что? Пиво?

– Просто колу. – Он покачал головой.

– Хорошо. Вернусь через минуту.

Рут вышла на кухню, а Рон стал судорожно оглядываться, тщетно пытаясь найти Луиса или кого-то еще, с кем можно было бы поговорить. Может быть, старушка Рути не в себе, может быть…

И тут он услышал.

– Мать-Наставница велела сделать это в пятницу. У нас был выбор между пятницей и средой, но она выбрала пятницу.

Рон обернулся. За его спиной на диване разговаривали два парня.

– …так сказала Мать-Наставница, – донеслось спереди. Разговаривали четверо. – Это способ достучаться до Сатаны.

Неожиданно его бросило в дрожь. Они были везде.

– Вот, – вернувшаяся Рут протянула ему холодную банку кока-колы.

– Спасибо, – поблагодарил Рон и взглянул на нее. – А кто такая эта Мать-Наставница?

– А ты что, не знаешь? – Рут рассмеялась.

Рон отрицательно покачал головой.

– Мать-Наставница – это… Мать-Наставница. Я не знаю, как это объяснить по-другому. Ну вот, например, в вашей газете есть какой-то советник? Так вот, это то же самое. Члены братства управляют им, а она за этим наблюдает и дает советы. Они спрашивают ее мнение по разным спорным вопросам, а она вроде как наставляет их на путь истинный.

Рон не сдержался, чтобы не нагрубить.

– Это что же, Мать-Наставница Теты-Мю – ясновидящая?

Он увидел на лице девушки шок.

– А ты что, не веришь?

– Нет, – журналист покачал головой.

– Тогда зачем ты здесь?

– Зачем я здесь? Чтобы написать о повышенном интересе к братству в газету. Бесплатно прорекламировать Тета-Мю. А не затем, чтобы болтать о Матери-Наставнице, Сатане и общении с мертвыми братьями.

Рон вдруг понял, что все смотрят на него. В комнате установилась тишина. Единственный звук шел от телевизора, на экране которого все еще мелькали рок-группы. Наверное, Рон говорил громче, чем хотел. Он осмотрел комнату. На лицах, окружавших его, не было ни ненависти, ни оживления – одно лишь легкое любопытство.

В комнату вошел Луис. Он посмотрел сначала на Рона, потом на всех остальных и наконец остановил взгляд на Рут.

– Что здесь происходит?

Все молчали.

– Ну, хорошо. – Луис пожал плечами. – Мать-Наставница ждет.

Мать-Наставница ждет.

Внутренний голос подсказал Рону, что надо уходить, сваливать из этого дома к чертовой матери и никогда не возвращаться. Но, неожиданно для самого себя, он последовал за всеми на кухню. Луис провел их мимо старой газовой плиты, мимо холодильника прямо к встроенному шкафу возле стойки для завтраков.

Но это был вовсе не встроенный шкаф.

Луис открыл дверь, и перед Роном оказались узкие деревянные ступеньки, спускавшиеся в подвал. Прошли первые четверо или пятеро. Рон и Рут последовали за ними. Следом начали спускаться еще человек двенадцать.

Спустившись до конца, все они остановились.

Мать-Наставница сидела в противоположном конце пустого подвала. И хотя помещение было темным, на нее было направлено несколько лучей света, так что Рон видел ее идеально.

Он зажмурил глаза, а потом вновь открыл их.

Она никуда не исчезла.

Рон не мигая смотрел на нее, не в силах отвести глаза. Мать-Наставница была древней и отвратительной – старая кожа, туго натянутая на череп. Жизнь уже давно высосала из нее мускулы, жир и жизненные соки, так что ее высохшее и сморщенное тело опиралось на два скрещенных деревянных шеста, установленных в том, что больше всего походило на самодельную гробницу. Стена за ее спиной была покрыта сухими коричневыми пальмовыми листьями; к ней были прибиты несколько целлулоидных кукол и фетишей, вырезанных из кукурузных початков, которые выглядели как непристойный нимб вокруг ее головы. Оранжевый луч света был направлен ей прямо в лицо, и Рон видел ее улыбку, похожую на гримасу, натянутую сухую, мертвую кожу и слишком большие зубы.

Отвернувшись, он посмотрел на Луиса. Лицо лидера братства изменилось; на нем расцвело выражение, которое можно было охарактеризовать только одним словом – ВОСТОРГ. Луис с гордостью взглянул на Рона.

– Кланяйся, – велел он. – Продемонстрируй свое уважение Матери.

Вокруг Рона все стали опускаться на колени, и журналист последовал их примеру, испугавшись ослушаться.

Оставшийся на ногах Луис прошел прямо к Матери-Наставнице.

– Мать-Наставница, – сказал он, склонив голову, – мы благодарим тебя за этот поток новичков в этом году.

Мумифицированная фигура не пошевелилась, но из пергаментных губ раздался свистящий голос:

– НЕ СТОИТ БЛАГОДАРНОСТИ.

Неожиданно в комнате похолодало, и Рон увидел, даже в темноте и даже будучи вне себя от страха, что все взгляды теперь были обращены на Мать-Наставницу и все присутствовавшие улыбались.

– Ты – наша защитница, – продолжал Луис. – Ты – наша связь. Мы сможем поговорить сегодня с Сатаной?

– ДА, – раздался все тот же шепот.

И тут что-то изменилось.

Рон глубоко вздохнул. Воздух стал тяжелым, густым и грубым. Дышать стало тяжело, а еще тяжелее стало видеть. Казалось, на темноту подвала опустился новый мрак.

Голова Матери-Наставницы медленно повернулась направо, при этом раздался звук мнущегося целлофана. Громко хрустнула кость. Мертвые губы поднялись над гнилыми зубами.

– ПРОСИТЕ.

Голос, раздавшийся из этой сморщенной фигуры, был громким, глубоким, громыхающим.

– ПРОСИТЕ, ДА ОБРЯЩЕТЕ.

После жутких раскатов голоса в комнате повисла тишина.

Вперед медленно выполз молодой человек.

– Мне в этом семестре нужны «А»[37] по всем предметам. – У него был булькающий голос, полный отчаяния. – Я и так уже на испытательном сроке, и мой старик сказал, что если я…

– ТЫ ВСЕ ПОЛУЧИШЬ.

Молодой человек плакал, не стесняясь.

– Спасибо. Спасибо.

Вперед выбрался еще один студент.

– Я тренировался все лето и очень старался попасть в футбольную команду, но вот сижу на скамейке запасных…

Просьбы произносились быстро и с неистовством. Рон, оставаясь на коленях, следил за этим спектаклем, не решаясь отвести взгляд, как будто оцепенел в каком-то трансе. Каждый новый проситель оглашал свое желание, и Сатана обещал удовлетворить их все.

Рон пожалел, что не захватил магнитофон.

Наконец впереди оказалась Рут.

– Я хочу поговорить со своим братом Джейсоном, – сказала она. У нее был робкий и неуверенный голос.

– Приветик! Как дела?

– Джейсон! – Она как будто выдохнула все свои опасения, ее лицо расслабилось, напряжение в теле исчезло. Рут улыбнулась. – Как ты там?

Рон с ужасом наблюдал, как она минут пять общалась со своим братом, обращаясь при этом к сморщенной оболочке старухи, поддерживаемой шестами, а этот труп отвечал ей голосом мальчика-тинэйджера.

После того как Рут и Джейсон попрощались, Луис повернулся к Рону.

– Твой черед, – сказал он.

– Что? – Вконец запутавшийся и испуганный Рон поднял на него глаза. – Мне… мне просить нечего.

– Все неофиты должны что-то попросить у Сатаны.

– Иди ты в задницу, – ответил Рон, вставая. – Я не ваш неофит, и я ни о чем не прошу. Я ухожу. – И с этими словами он взбежал по ступенькам.

Ничего подобного.

Он хотел, но не смог.

Вместо этого медленно, на коленях, выполз вперед, не поднимая глаз и стараясь не смотреть во ввалившиеся глазницы Матери-Наставницы, и чувствуя при этом, что глаза всех присутствующих сфокусированы на нем. Голова была совсем пустой, ни единой мысли, но Рон чувствовал, как на него давят члены братства и другие студенты. А еще он чувствовал любопытство, исходившее от Сатаны.

– ПРОСИ, ДА ОБРЯЩЕШЬ.

Но ему не о чем просить!

– ПРОСИ.

– Хо… хочу, чтобы у меня появилась девушка, – пробормотал Рон.

– СДЕЛАНО.

И комната изменилась.

После жуткой напряженности общения с Сатаной Мать-Наставница казалась теперь просто душкой. Луис с несколькими старшими членами братства еще какое-то время общались с ней тихими, уважительными голосами, а она отвечала ломающимся пергаментным шепотом, после чего всем разрешили встать и выйти.

Оказавшись в безопасности наверху, Рон пролетел через кухню, гостиную, мимо все еще работающего телевизора и выскочил из дома братства. Из других домов доносились шум, крики, смех и мелодии с тяжелыми басами. Появилась еще одна полицейская машина; четверо придурков, расставив ноги, опирались руками на автомобили под присмотром двух полицейских.

Грудь Рона сдавило, голова кружилась, а крохотная, но ответственная частичка его мозга напоминала ему о том, что никакой информации он так и не собрал.

Сквозь весь этот хаос журналист добрался до своей машины. Забравшись внутрь, бросил блокнот на пассажирское сиденье, включил зажигание и отъехал.

Домой он вернулся в полной тишине и, прежде чем заснуть, сложил руки на груди и помолился. Первый раз за десять лет.

Но он знал, что никто его не услышит.

Утром его разбудил телефонный звонок.

Звонила Рут с предложением встретиться.

Глава 7

Из материалов номера «Брея газетт» от 29 сентября:

Самопровозглашенный комитет «сердитых местных жителей» в понедельник обратился в городской совет с петицией с требованием запретить свободную парковку в жилых районах возле Университета. По словам Бретта Самуэльса, председателя другого неназванного специального комитета горожан, за период, прошедший с момента начала осеннего семестра 11 сентября, значительно увеличилось количество граффити, актов вандализма и других повреждений частной собственности. Во всем этом Самуэльс обвиняет студентов Университета.

– У них отсутствует всякое уважение к частной жизни и собственности, – сказал он. – Одна из жительниц застала молодого человека, справлявшего нужду на лужайке перед ее домом. Когда же она стала его ругать, он непристойно оскорбил ее. Дело зашло так далеко, что некоторые матери боятся отпускать детей гулять в собственных дворах.

Представитель Университета заявил, что в подобных обвинениях нет ничего нового и что подобные претензии появляются у жителей каждый год.

– Конечно, в семье не без урода, – заметил Клифф Муди, представитель по связям с общественностью Университета, – но это же относится и к противоположной стороне конфликта. И студенты – не главная причина подобных жалоб. Некоторые из случаев слишком раздуты, а некоторые – плоды фантазии слишком активных соседей, у которых слишком много свободного времени и которым в принципе не нравится, когда на их улице паркуются чужие.

И хотя Самуэльс согласился, что в прошлом трения между владельцами домов и членами братств тоже существовали, он отметил, что в этом семестре дело приняло другой оборот.

– У этих ребят появился новый подход, – сказал председатель комитета жителей. – Подход, который можно охарактеризовать следующим образом: «Мы-будем-делать-все-что-захотим-и-вы-нам-не-указ». Так вот, они ошибаются. Мы можем их остановить, и мы сделаем все, что необходимо для того, чтобы улицы Бреи существовали для жителей Бреи.

На следующую среду городской совет назначил публичные слушания относительно парковок в жилых районах. Жителей города приглашают высказаться.

Глава 8

I

Когда она вернулась домой, Кит и ее мать ругались на кухне. Это была сокрушительная стычка, во время которой они орали друг на друга во всю силу своих легких. Фэйт подумала, не развернуться ли ей и не уехать или не проскользнуть ли тайком в спальню и спрятаться там, – но вместо этого заставила себя пройти через гостиную и столовую на кухню.

Они стояли лицом друг к другу: Кит в дверях, ведущих на задний двор, а мамаша напротив него, возле раковины, опираясь на крышку буфета, чтобы не упасть. Глаза у нее были красные, к лицу прилила кровь. В кухне сильно пахло текилой.

– А мне наплевать, что ты моя мать! – орал Кит. – И я не собираюсь тебя слушать! Ты и со своей-то жизнью никак не разберешься!

Мать прищурила глаза.

– А я тебя никогда и не хотела, – сказала она. – Ты вообще гребаная ошибка, и после твоего рождения все понеслось в тартарары.

Кит мгновение смотрел на нее, перевел взгляд на Фэйт, а потом захлопнул за собой дверь и, обежав вокруг дома, выскочил на улицу.

– Не надо было этого говорить. – Фэйт стала с матерью лицом к лицу. – Ты что, до сих пор не поняла, что можно говорить, а что нельзя?

– Переживет, – та пожала плечами.

– А может быть, и нет.

Мать пренебрежительно махнула рукой.

– Дела говорят громче слов, – сказала она.

Но Фэйт знала, что это верно не всегда. Иногда слова говорили громче дел.

А иногда между ними не было никакой разницы.

Зазвонил телефон, и мать бросилась к трубке, висевшей на стене возле холодильника.

– Слушаю? – Она молчала несколько мгновений, а потом протянула трубку Фэйт. – Тебя. Харт.

Харт? Опять? Они расстались почти год назад, а он все еще продолжал звонить ей – хотя бы раз в месяц. До него что, не доходит?

– Скажи, что меня нет. Что я на свидании.

– Сама скажи, – и уже в трубку: – Сейчас даю.

Фэйт взяла трубку у матери, грохнула ее на аппарат и, повернувшись, вышла из комнаты.

– А что ему сказать, если он перезвонит? – засмеялась ей вслед мамочка.

«Можешь трахнуть его сама, сука», – чуть не сказала Фэйт, но сдержалась. Она прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Что, черт побери, происходит с ее матерью?

И с Хартом, который продолжает звонить ей после всего этого времени… Фэйт вспомнила их самое первое свидание, вечером того дня, когда она встретила его на занятиях по американистике в колледже Санта-Ана. Он тогда привел ее в секс-шоп. То есть это был не совсем секс-шоп. Это было то, что называется «магазин игрушек для взрослых», и существовал он для тех самых псевдомодных «новых мужчин», которые поголовно были тайными шовинистами и для которых «Плейбой» являлся верхом утонченности. Харт хотел произвести на нее впечатление широтой взглядов и интеллектуальной смелостью. Десять минут он рассматривал силиконовые сиськи красивой обнаженной женщины, а потом надулся на весь оставшийся вечер, потому что Фэйт отомстила ему той же монетой. Когда они уже выходили, он обратил ее внимание на гигантских размеров резиновый член.

– Нравится?

– А то, – ответила тогда Фэйт и, округлив губы, с вожделением облизала их.

И вот тогда он надулся.

Не было смысла говорить ему о том, что идея куска резины, засунутого в вагину, ее совсем не возбуждает, или объяснять, что при ее росте эта штука была длиннее, чем требовалось, почти на целый фут и достала бы ей до самых легких. Его гордость была ущемлена, а мужское самолюбие поставлено под угрозу, так что ее шутку Харт воспринял как личное оскорбление.

Фэйт надо было бы сразу понять, что у них ничего не получится.

Но они ходили вместе почти целый семестр, прежде чем наконец расстались после жутко язвительной ссоры в «Мэйн-млейс молл», за которой наблюдала целая толпа зрителей.

И он продолжает ей звонить.

В этом есть что-то ненормальное.

Она глянула на будильник на туалетном столике. Уже поздно. Пора одеваться. Фэйт открыла шкаф и стала перебирать висящую одежду. Она не совсем врала, когда просила мать сказать Харту, что ушла на свидание.

У нее действительно сегодня вечером было назначено свидание, хотя она и не была от этого в восторге.

И в этом не было вины ее партнера. Они встретились днем в библиотеке. Фэйт расставляла книги по полкам; он искал какую-то книгу и попросил ее о помощи. Первое, что пришло ей в голову, хоть это и было мелко и преждевременно, это то, что он – «лакомый кусочек». Так вполне могла бы подумать ее мать, и Фэйт мгновенно почувствовала вину за то, что допустила подобную мысль. Но мысль никуда не делась, они разговорились, и все кончилось тем, что он пригласил ее на свидание.

Звали его Джон. Джон Тейлор. Он был первокурсником на факультете истории. Выглядел вполне милым и интеллигентным, был очень привлекателен и когда пригласил ее, она не смогла сказать «нет».

И мгновенно пожалела об этом. Все это было очень странно, но ей показалось, что она предает Джима. Конечно, это была полная ерунда. Он ведь не дал ей никакого повода думать, что они могут быть больше чем просто знакомыми или соучениками, хотя и пригласил ее перекусить после того, как она рассказала ему о том, что произошло на занятиях по ботанике, а это, в свою очередь, могло означать, что он ею заинтересовался.

Могло.

Но этого точно было достаточно, чтобы она почувствовала вину, встречаясь с кем-то еще.

Фэйт выбрала пару дизайнерских джинсов и сняла их с вешалки.

Ее курс по ботанике.

Мысль о нем все еще волновала ее. Она уже решила, что откажется от него, но еще не сделала этого, так как надо было получить подпись лектора на заявлении.

А она боялась встретиться с ним в кабинете один на один.

Даже когда Фэйт просто думала об этом, ее охватывала дрожь.

Завтра она пойдет на лекцию и заставит его подписать форму в присутствии других студентов. Тогда он ничего не сможет с ней сделать.

А почему он вообще должен с ней что-то сделать?

Этого она не знала. Но сама мысль о встрече с ним с глазу на глаз ей не нравилась.

К джинсам Фэйт выбрала белую блузку. Изысканная, но достаточно консервативная, она подчеркнет ее достоинства и в то же время покажет, что ее хозяйка не собирается сразу же раздвигать ноги. Посмотрим, как все будет развиваться. Фэйт не исключала вероятности того, что события могут развиваться и по этому сценарию, и в то же время хорошо понимала, что Джон – это ее второй выбор и так начинать отношения, скорее всего, не стоит.

Она мудро сказала ему, что встретится с ним в универе, в студенческом центре. Он жил в кампусе, и они предварительно договорились сходить на «Дьяволов» на фестивале студенческой киноассоциации. Фэйт объяснила, что это будет слишком долго и неудобно, если он сначала приедет за ней в Санта-Ану, потом они поедут в Брею смотреть кино, а потом ему вновь придется ехать в Санта-Ану и после этого опять возвращаться в Брею. И это было правдой. Но только частью общей причины, по которой Фэйт не хотела, чтобы он узнал ее адрес.

Она стыдилась того места, где жила.

И еще боялась, что он может встретиться с ее мамочкой.

И именно это было теми причинами, по которым она не хотела, чтобы Джон забрал ее. Так что сейчас, когда Фэйт вспомнила мать, опирающуюся на раковину и выкрикивающую непристойности вслед ее брату, она была рада, что приняла такое решение.

Девушка приняла душ, вымыла голову, накрасилась и оделась. Ее мать на кухне громко болтала по телефону с каким-то мужиком, так что Фэйт воспользовалась этим, чтобы проскользнуть через гостиную и выбраться из дома.

На мгновение она задумалась о том, где сейчас может быть Кит, но успокоилась, будучи уверенной, что он сам о себе позаботится. Скорее всего, останется у кого-то из друзей. Или подождет, пока их мамаша отключится на диване, и тогда вернется домой.

Год назад, даже еще в прошлом семестре, она сказала бы матери, куда идет и когда вернется. Но теперь Фэйт поняла, что мать совершенно не интересует, где она проводит время и чем занимается, так что сейчас она не оставила ей даже записки.

Это к разговору о неблагополучных семьях.

Когда Фэйт приехала, Джон сидел на одном из диванов в лобби студенческого центра, и она вновь не могла не заметить, насколько он был хорош. Джон рассказал ей, что по выходным дням он работает в радиомагазине, продавая стереосистемы и получая за это комиссию, но Фэйт подумала, что он мог бы легко получить работу в качестве исполнителя экзотических танцев, если б захотел.

Она опять думает, как ее мать…

Фэйт провела языком по зубам, чтобы на них не осталось следов помады, и с улыбкой подошла.

– Привет, – сказала она.

Джон одобрительно оглядел ее с ног до головы.

– Привет.

Что-то с этим свиданием было не так с самого начала. Она не знала, что именно, как и то, откуда она об этом знает, но Фэйт это знала, чувствовала и, если б могла отменить встречу или закончить ее, сделала бы это после первых десяти минут разговора.

В библиотеке все было хорошо. Джон был дружелюбен и мил, и ей понравилось говорить с ним. Но что-то изменилось. Пока они шли в кинотеатр, говорил он практически без умолку, так что ей не пришлось поддерживать беседу; но между ними появилась какая-то подспудная неловкость, и ей с ним было не по себе.

Кроме того, Фэйт определенно не понравилось, что во время фильма, в тот момент, когда монашки на экране зашлись в сексуальном неистовстве, рука Джона, обнимавшая Фэйт за плечо, опустилась на ее правую грудь.

Вежливо, но твердо она вернула ее на плечо.

После просмотра Джон предложил перекусить в «Лининг тауэр», ближайшей к кампусу пиццерии. И хоть ей этого и не хотелось, Фэйт согласилась, и он повез их в ресторан, восхищаясь по дороге фильмом и рассуждая о тех исторических событиях, которые легли в его основу. Ехал он очень быстро, а она лишь кивала, улыбалась и практически ничего не говорила.

Пиццерия была полна, и в ней было очень шумно. В одном углу группа придурков следила по ящику за футбольным матчем, под пиво рассуждая о методах тренировки команд и громко радуясь, когда их команда забивала, или еще громче ругаясь, когда она пропускала. В самой задней части темного помещения группа из пяти-шести школьников старших классов резалась в видеоигры, наполняя воздух взрывами, электронными звуками и шумом, когда герои этих игр пробивались сквозь неземные ландшафты. Музыка, громкая танцевальная музыка раздавалась со всех сторон, и посетителям ресторана приходилось громко кричать, чтобы перекрыть весь этот шум.

Но Фэйт была рада этому шуму, рада, что в ресторане так много народа.

Она не хотела говорить с ним.

Она не хотела оставаться с ним наедине.

Фэйт вдруг подумала о Джиме, о том, что он может сейчас делать, и о том, каким было бы это свидание, если б вместо Джона рядом оказался бы он.

Боже, пора заканчивать с этими тинэйджерскими романтическими заморочками…

Все места были заняты, но группа дружков Джона держала один из столиков возле ящика, так что они с Джоном уселись вместе с ними. У него были неприятные друзья, и он в их присутствии тоже становился неприятным, но Фэйт была благодарна за то, что они не остались вдвоем.

Прошло около часа; игра закончилась, и посетители стали расходиться. Сама она все это время тянула один бокал пива, а Джон не отставал от своих дружков и уговорил не меньше четырех или пяти. Она не чувствовала себя спокойно, когда позволила ему отвезти ее в универ, но почувствовала в нем какую-то агрессивность, когда он вел ее через парковку, крепко держа за руку. Поэтому Фэйт решила, что лучше будет не возражать ему, а как можно быстрее добраться до кампуса и так же быстро свалить оттуда домой.

Они доехали до универа, и она показала, где припарковала машину. Джон остановился рядом с «жуком» и выключил двигатель.

После чего подвинулся к ней поближе.

У Фэйт неожиданно пересохло во рту. Она не ожидала ничего такого и думала, что сможет закончить вечер без необходимости разбираться с подобными подкатами, но, увы и ах, пришлось.

– Мне все очень понравилось, – соврала Фэйт. – Спасибо тебе. – Она открыла замок и нажала на ручку двери, но Джон просунул правую руку у нее за спиной и положил ее ей на плечо. Фэйт повернулась к нему лицом. Он придвинулся ближе – изо рта у него несло пивным перегаром.

– Мне тоже, – сказал он.

И наклонился вперед.

Она позволила ему быстрый поцелуй без языка, а потом опять попыталась взяться за ручку, но его рука на плече сильно ее прижала, затем двинулась вниз, к ее груди, и стала тискать ее, одновременно прижимая спину Фэйт к спинке сиденья.

Другая его рука пролезла у нее между ног и стала тереть сквозь джинсы. Фэйт напряглась и запаниковала, не понимая, как она позволила ситуации зайти так далеко, и не зная, как из нее выбираться.

Девушка чувствовала себя так, будто впервые в жизни оказалась в подобном положении, хотя, встреть она Джона месяц назад или даже неделю назад, подобное окончание первого свидания показалось бы ей просто идеальным.

Но что-то в его напоре, в намеке на грубость, ощущаемом под его настойчивостью, испугало Фэйт и заставило ее пожалеть, что она не закончила свидание сразу же после фильма, как и хотела.

Джон сильнее надавил на ее промежность, и ей стало больно. Фэйт попыталась сжать ноги, попыталась отодвинуть его руку, но он продолжал тереть ее там, двигая рукой по шву джинсов и все сильнее нажимая на то место, где, как он знал, находилось ее отверстие.

– Ну давай же, – приговаривал Джон. – Тебе же самой хочется.

– Нет, – ответила Фэйт. – Я не хочу. Я хочу домой. – Она старалась говорить твердым и сильным голосом, голосом человека, контролирующего ситуацию, но чувствовала, что голос звучал слабо и умоляюще, как у жертвы, просящей хищника об одолжении.

Она схватила его за кисть, но Джон был сильнее, и его рука двинулась к ее ремню. Она сжала ее изо всех сил, попыталась остановить, но он засмеялся, легко пересилил ее, и его пальцы сжали пряжку ремня.

– Немедленно прекрати! – приказала Фэйт.

Пуговица на джинсах расстегнулась, и рука проникла внутрь, под джинсы и трусики; грубые пальцы стали тереть ее лобок. Фэйт сопротивлялась, стучала по руке, которая прижимала ее к сиденью, царапала другую ногтями.

– Ты же знаешь, что тебе понравится, – сказал Джон.

Фэйт совсем не возбудилась – она была испугана, и влагалище у нее было совсем сухим. Девушка вскрикнула от боли, когда Джон засунул в него свой палец.

Она впилась зубами в его руку. Он мгновенно отдернул ее и закричал. Только увидев следы своих зубов и кровь, Фэйт поняла, насколько сильно укусила его.

Хотя ее это совсем не волновало – она просто была благодарна за это открывшееся окно возможности. Мгновенно распахнула дверь и неловко выбралась из машины.

– Сука фригидная! – крикнул Джон ей вслед. – Гребаная фригидная сука!

Ей захотелось ответить ему, плюнуть в него, ударить по его гребаным яйцам, но она как можно быстрее вытащила ключи, дрожащими руками открыла машину и, забравшись внутрь, заперла все двери. И не стала смотреть, преследует ли он ее, а завела машину и отъехала.

Спустя полчаса, добравшись до дому и остановив машину, Фэйт все еще тряслась.

II

– Ну, как ты? – спросила Синди.

Рили попытался подвигать руками и ногами, но это ему не удалось.

– Кажется, отлично.

– Хорошо, – сказала девушка.

И начала раздеваться.

Он наблюдал, как она медленно сняла туфли, чулки, рубашку, брюки, и его член с каждой снятой вещью становился все тверже.

Все началось совершенно невинно. Они вместе посещали семинар доктора Эмерсона по литературному творчеству, сидели через два места друг от друга, и вначале он ее даже не заметил. Синди была первой, кто добровольно согласился, чтобы остальные студенты разобрали ее работы, и профессор попросил ее сделать копии ее пьес, или стихов, или коротких рассказов и раздать их другим ученикам.

И на следующем занятии она ходила по рядам и раздавала скрепленные степлером листки со стихами. Подойдя к его парте, на мгновение замешкалась и достала копию с самого низа пачки. Когда она передавала ему копию, ее руки дрожали. После этого Синди быстро перешла к студенту, сидевшему за ним, а он взглянул на лист у себя в руках.

«Ты меня заинтересовал, – было написано на нем девичьим почерком. – Позвони мне по номеру 555–9087. Синди».

Заинтересовал?

Рили сложил листок и посмотрел на нее. Она даже близко не напоминала девушку с обложки, но было в ней что-то от светловолосой девчонки с соседнего двора, и это ему явно понравилось. Синди взглянула на него, заметила, что он смотрит, и покраснела.

Рили перечитал записку. Какая глупость… Как в выпускном классе. И в то же время эта записка ему польстила.

В классе все они вслух разобрали ее поэзию, и большинство нашло ее эмоционально правдивой, а доктор Эмерсон попросил всех записать комментарии на своих копиях и вернуть их Синди.

Рили написал всего шесть слов: «Я тоже хочу встретиться с тобой».

В тот же вечер он позвонил ей, и они почти три часа проговорили по телефону, успев обсудить все на свете: его кошмарное детство и ее счастливое детство, его прошлых девочек и ее прошлых мальчиков, общие интересы и планы на будущее. У них оказалось не так уж много общего, но это почему-то было не важно, и они договорились встретиться в субботу.

Свидание удалось. Они даже позволили себе кое-что: поцелуйчики, обнимашки, касания в интимных местах, – и в понедельник, когда он проходил мимо нее, направляясь на свое место, Синди протянула ему еще одну записку. Рили открыл ее, сев за стол.

«Хочу, чтобы ты грубо трахнул меня».

Его член мгновенно стал твердым, и он взглянул на нее.

А она улыбнулась ему.

Все это и привело их в этот мотель и на эту кровать. Рили еще никогда не занимался этим в мотеле; в сущности, он не занимался этим нигде, кроме как в собственной машине, – но она настаивала, и ему пришлось потрясти своих должников и самому немного подзанять деньжат, чтобы набрать достаточно.

Рили рассчитывал выпить шампанского, может быть, принять ванну вдвоем, но не успели они закрыть дверь, как Синди открыла сумочку и достала из нее шелковые платки.

– Ну, большой мальчик, – сказала она, – снимай свои панталончики и показывай, что у тебя есть.

Рили снял одежду; она опустилась перед ним на колени и немного поработала ртом, а потом убедила его позволить ей привязать его к кровати.

И вот теперь он смотрел, как Синди снимает бюстгальтер и стягивает трусики. Ее лобок оказался гладким, недавно выбритым, и на необычно белой коже выступали розовые половые губы. Улыбнувшись, она подняла трусики и провела ими по его лицу, чтобы он почувствовал ее запах.

– Нравится?

– Да, – с трудом выдавил Рили.

Она позволила трусикам упасть на пол и забралась на кровать, усевшись ему на лицо. Он видел ее отверстие и чувствовал запах ее возбуждения. А потом Синди задвигалась и спустилась ниже, совсем низко, и стала двигаться медленно и сладострастно, совсем как пантера или кошка. Она легко и нежно прикусила большой палец на его ноге, а потом развернулась, забросила на него одну ногу и поползла вверх.

Рили услышал шипящий звук и почувствовал влагу в промежности.

Что-то здесь не так. Он с трудом приподнял голову. Боже правый! Эта сумасшедшая сука мочится на него! Рили задергался, пытаясь порвать платки, а она продолжала подниматься все выше и выше, а моча из ее бритой вагины заливала все вокруг. Запах был жутким. Он старался не дышать, чтобы не блевануть.

– Какого черта ты делаешь?! – крикнул Рили.

Моча заливала не только его, но и кровать, и теперь он видел в ней следы крови. У нее что, эти самые дни?

– Развяжи меня! – приказал он.

Поток мочи прекратился.

– А мне показалось, что тебе этого хотелось…

– Хотелось?

– По крайней мере, мне хотелось.

– Немедленно развяжи меня!

Синди отодвинулась назад, уселась ему на колени и взяла в руки его член. Длинным ногтем провела по его теперь уже мягкому органу, и на нем появилась кровавая линия.

– Боже, – вырвалось у Рили. – Боже…

Синди наклонилась, подняла с пола свои трусики и вытерла ими мочу с живота Рили. После этого засунула их ему в рот, плотно забив его.

Его мгновенно стошнило, но рот был полон, и места для рвотной массы совсем не осталось, поэтому та застряла у него в горле. Он попытался откашляться, попытался вздохнуть, но его дыхательное горло было перекрыто. В этот момент Рили понял, что умрет.

Синди крепко сжала его яички и впилась в них ногтями. Он почувствовал, как левое издало какой-то хлопок.

– Наступает время для веселья, – сказала она.

Рили закричал бы, если б мог.

Глава 9

I

– В этом вся прелесть литературы ужасов, – произнес Йен, опираясь на кафедру. – Ужас живет и общается с людьми. Даже специалисты в английском языке могут не знать имен Пола Морела или Гэвина Стивенса, но все знают Франкенштейна. Все знают Дракулу. Самый запоминающийся персонаж Чарлза Диккенса, Скрудж, – герой истории о привидениях. В отличие от Манна, Пруста и других авторов, чьи работы держатся на плаву лишь стараниями академических ученых, работы в жанре хоррора существуют сами по себе, в реальном мире, живя и развиваясь…

– Вроде монстров, – заметил Курт Лодруф.

– Да, вроде монстров. – Йен усмехнулся. – Дело в том, что ужас сопровождает человечество с самого начала. Первые письменные памятники западной литературы – «Беовульф» и «Гэвейн и зеленый рыцарь» – это истории ужасов. Такие истории есть в Библии, в древней китайской литературе. Практически все великие писатели пробовали себя в жанре хоррор. С академической точки зрения такие работы можно отнести к литературным «сорнякам», но они прошли испытание временем и их сила остается непоколебимой.

Перри Магнусон, щеголевато одетый студент с первого ряда, с узкими губами и с видом превосходства, присущим выпускникам, осуждающе качавший головой при упоминании Пруста и Манна, поднял руку.

– Прошу, – разрешил Йен.

– Вся проблема в том, что ужастики – это популярная, а не серьезная литература.

– Вы считаете это проблемой? Мистер Магнусон, вы ведете антиинтеллектуальные разговоры. Неужели вы хотите сказать, что значение литературного произведения зависит от его темы?

– Нет, конечно, – ответил молодой человек.

– Тогда как вы можете делать такие прямолинейные заявления? Дело в том, что между так называемой «популярной» литературой и литературой «серьезной» нет четкой границы. В свое время произведения и Диккенса, и Харди относились к разряду «популярных». Так же, как произведения Толстого и Достоевского. Уж не хотите ли вы сказать, что их вклад в литературу уменьшился из-за популярности их работ среди читателей?

– Конечно, нет.

– Тогда почему вы позволяете себе автоматически отбрасывать литературу ужасов на основании этого критерия? Только время может определить, останется ли произведение в истории. И, может быть, Сола Беллоу[38] через десять лет забудут, а работы Сидни Шелдона[39] будут жить в веках.

Класс грохнул.

– Конечно, я шучу, но уверен, что подобная элитарная идея о том, что мы, академические ученые, единственные, кто может определять, является ли та или иная книга произведением искусства с большой буквы «И», очень опасна.

– Но если взять Кинга, – вмешался в разговор Джания Хольман, – вам не кажется, что все его отсылки к современности и навешивание современных ярлыков делают его литературу сиюминутной?

– Знаете, а у меня та же проблема возникает со Стейнбеком. Его работы очень сиюминутны. Все эти отсылки к Великой депрессии… Великий боже, а этот Хемингуэй?

Класс рассмеялся.

– Вот этого-то многие люди и не понимают. То, что сюжет произведения развивается в каком-то определенном времени, не делает его сиюминутным. Это просто обеспечивает рамки сюжета. Если посмотреть шире, то литература – это продукт своего времени. И очень часто именно из-за этого, а не вопреки этому некоторые работы продолжают читать и изучать. Работы Эдисона, Стила и Александра Поупа ценятся и как источники исторических сведений, и как произведения большой литературы. И, может быть, за первое даже больше. А что касается «навешивания ярлыков», то я советую вам взглянуть на работы Томаса Пинчона[40], которого сложно назвать литературным легковесом. Он одобрен кафедрой английского языка, а его работы полны отсылками к поп-культуре. И это никак не сказывается на его известности или на достоинствах его работ… – Йен взглянул на часы. – Уже поздно. Давайте заканчивать. К следующему занятию вы должны прочитать два рассказа М. Р. Джеймса[41] и «Поворот винта»[42]. Будьте готовы обсуждать обоих Джеймсов, их сходства и различия. Подсказка: все это будет у вас на экзамене в середине семестра.

Как всегда, небольшая группа студентов осталась, чтобы задать вопросы, высказать свое мнение, которое они постеснялись сказать в аудитории, и немного пролоббировать свои оценки. Но на этот раз Йен вежливо извинился и поторопился к себе в кабинет, где бросил свои записи и книги, прежде чем направиться в «Акапулько», ресторан, где он должен был встретиться за ленчем с Элинор.

Элинор…

Такая же эмоционально нестабильная особа, как Мими в «Преследуемых»[43].

Почему он подумал об этом сейчас?

А почему он не подумал об этом раньше?

Не важно. Йен запер дверь кабинета, спустился по лестнице вниз и направился к преподавательской парковке.

Когда он приехал, Элинор уже ждала его. А как же иначе. Она заняла кабинку и так четко и подробно описала его администратору, что его повели к столику еще до того, как Эмерсон успел назвать свое имя.

Прошло уже почти две с половиной недели с момента, когда они виделись последний раз – самое длинное расставание за всю историю их отношений, – и Йен понял, что немного нервничает. Проскользнув в будку, он сел рядом и положил Элинор руку на ногу, а администраторша водрузила на стол перед ним меню.

– Сегодня мы рекомендуем суп с кукурузными лепешками и фахитас с креветками.

Эмерсон безразлично кивнул ей и подождал, пока она отойдет, прежде чем заговорить.

– Я скучал, – сказал он Элинор.

– Да неужели? – Она едва улыбнулась в ответ.

– Ты же знаешь… – Он откинулся назад и осмотрел ее. – А я думал, что все закончилось. Что мы больше не будем ссориться.

– Мне очень жаль. – Она покачала головой. – Пока ждала тебя, я все гадала, почему ты не отвечал на мои звонки и продолжал жить, будто ничего не произошло. И подумала: а имеет ли для тебя хоть какое-то значение, есть я или нет? Мне показалось, что ты продолжал бы жить, даже не заметив, что я исчезла.

Йен очень рассчитывал, что на его лице появилось страдание.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Знаю ли?

– Я сам не знаю, – сказал он после паузы. – А ты?

– Мне кажется, я знаю, – сказала Элинор, кивнув.

Эмерсон взглянул ей в глаза и вспомнил нечто, что когда-то сказала ему Джинни, его девушка до Сильвии, когда они, наконец, решили расстаться. Они как раз разбирали вещи в своей квартире, деля материальные свидетельства их совместной жизни, когда ему в руки попалась коробка с фотографиями, которые они не успели разложить по альбомам.

– Мои те, на которых люди, – сказала Джинни. Произнесла она это небрежно, без всякой задней мысли, но Йен тут же понял, что она права, и задумался, почему сам никогда этого не замечал. Она фотографировала его, их, друзей и родственников в различных местах, которые они посещали. Все это были моментальные снимки. На его же фото людей не было никогда – он всегда фотографировал места. Пейзажи, стерильные и специально скомпонованные. Йен вспомнил, как накануне летом, фотографируя в Долине монументов, выбросил из кадра Джинни, поскольку та загораживала один из пиков.

Больше Джинни ничего не сказала, но ее слова давили на него, когда они делили фото. И фразу «мои те, на которых люди» он запомнил лучше, чем все остальное, что она сказала об их отношениях.

Эта фраза все еще беспокоила его.

Йен заставил себя улыбнуться и взял Элинор за руку.

– А что, если мы сбежим на весь оставшийся день? Я не пойду на последние две лекции, а ты позвонишь в офис и скажешь, что у тебя что-то там случилось. Мы можем отправиться или на побережье, или в кино…

Элинор рассмеялась.

– Я серьезно.

– Добрый день, я… ой, доктор Эмерсон!

Йен взглянул на официантку, которая пришла принять у них заказ. Она выглядела смутно знакомой и, очевидно, была его бывшей студенткой, но он так и не смог вспомнить ее имя.

– Здравствуйте.

– Я Марианна Гейл, – напомнила девушка. – Вы вели у меня вводный курс два года назад.

– Как ваши дела? – Йен никак не мог ее вспомнить, но притворился, что вспомнил, и она рассказала ему, что заканчивает в этом семестре, что планирует заниматься рекламой и что только что поступила на стажировку в «Макмахан и Тейт».

После того как официантка записала заказ и исчезла, Элинор покачала головой.

– От них никуда не скроешься.

– К этому привыкаешь. – Йен пожал плечами. – Так что насчет моего ненормального предложения?

– Я бы хотела, но…

– Да ладно тебе.

Элинор подумала минуту и согласно кивнула:

– Ладно, договорились. Скоро вернусь. Мне надо позвонить. – И, встав, она вышла из кабинки.

* * *

Весь день они провели в Лагуне, блуждая по магазинам и галереям, и к тому моменту, когда вернулись в Брею, было совсем темно. Элинор решила остаться у него, как будто между ними ничего не произошло. Они заказали по телефону сандвичи, приняли вдвоем душ и занялись любовью.

После этого, лежа в постели и в сотый раз наблюдая «Жар тела» по каналу HBO, она спросила его, как начался семестр.

Йена так и подмывало рассказать ей все, выразить в словах то смутное ощущение отчужденности, которое он испытывал, ту непонятную необычность, которая, как ему казалось, накрыла кампус с началом учебного года, но это было слишком сложно, и он решил, что сейчас не время и не место.

– Нормально, – ответил Эмерсон.

– А как твой курс по хоррору?

– Народу больше, чем я ожидал. Сначала записалось очень мало, но в течение недели курс хорошо прорекламировали. И хотя сейчас, на мой взгляд, хоррор находится в некотором загоне, спрос на него все равно имеется.

– Или он проще, чем Милтон.

– Может быть, и так.

– И что, Кифер все еще достает тебя?

– Шутишь? – Йен фыркнул. – Я не только должен оправдываться всякий раз, когда предлагаю курс по хоррору, но в этот раз он сказал мне, что хочет, чтобы я изменил название. По-видимому, «Литература ужаса» звучит недостаточно престижно для каталога. Он хочет, чтобы я назвал курс «Фантазии в мировой литературе».

– В этом весь Кифер, – засмеялась Элинор, качая головой.

– Да уж…

– Полная задница.

Йен слегка похлопал ее по пятой точке и усмехнулся:

– Как раз это я собирался сказать тебе.

Элинор медленно перекатилась на живот и застенчиво взглянула на него.

– И она твоя.

Йен вопросительно поднял брови.

– Ты что, не хочешь?

– Ты это серьезно?

Она кивнула, слегка смущенная, но не желающая это показывать.

– Правда?

– Я подумала, что мы могли бы попробовать. Мне тоже интересно.

– Но ведь ты…

– Мое мнение изменилось.

– Ты не подумай, я не жалуюсь. Просто думал, что…

– Если не хочешь, то не надо.

– Дело не в этом. Ты же знаешь, что я хочу.

Элинор улыбнулась ему.

– Тогда марш за вазелином.

Йен быстро поцеловал ее и выкатился из кровати.

– Люблю тебя, – сказал он ей с улыбкой.

Они оба знали, что он впервые произнес эти слова, но Элинор решила не заострять на этом внимание.

– И я тебя, – просто ответила она, улыбнувшись.

II

– Пятнадцать человек пострадали? – Джим, щекой прижимая трубку к плечу, взглянул на Хови и продолжил печатать. – Трое в больнице? Минутку… – Он остановился, выпрямил шею, взял телефон в руку и пояснил другу: – Беспорядки на футбольном матче университетской футбольной лиги.

– И начали всё мы? – негромко спросил Хови, глядя на него.

– Ну да, – Джим кивнул. – Наши пропустили после неправильного решения судьи, и зрители стали протестовать. Получилось все как на футболе в Европе. Толпы людей вывалились на поле и стали толкаться и драться. Форд говорит, еще счастье, что оказалось так мало пострадавших.

– Яна Андерсон, – сказал Хови. – Концерт в клубе.

Джим опять прижал трубку к плечу.

– Ладно, – сказал он спортивному редактору, – продолжай. Трое в больнице?..

Спустя десять минут, прочитав по телефону статью Форду и внеся по ходу дела необходимые исправления, Джим повесил трубку. Затем откинулся в кресле и положил ноги на столешницу.

– Боже мой! Изнасилования, самоубийства, беспорядки… Этот семестр стал воплощением мечты любого журналиста.

– Или кошмара любого нормального человека. – Коляска Хови загудела, и он подкатился к столу Джима.

Тот повернулся к своему другу.

– А ты уже слышал про обвинения в растлении малолетних, а?

Хови попытался покачать головой, но смог лишь слегка двинуть ею.

– Нет.

– Сейчас этим занимается Стив. Публикация будет в четверг. Две пары родителей, независимо друг от друга, заявили, что их дети подверглись растлению в детском центре. Я, правда, не знаю, насколько основательны эти обвинения – после дела Макмартина в центре установили очень строгие правила, и у меня такое впечатление, что дети просто не могут остаться наедине с учителями или воспитателями, – но родители утверждают, что мальчика ласкали, а девочку заставили совершить акт орального секса в кладовой.

– А есть такое преступление, которое в этом семестре еще не совершали?

– Если и есть, то до декабря этот недостаток исправят…

– И тебе все это не кажется немного… подозрительным?

– Подозрительным? – Джим выпрямился и спустил ноги со стола.

– Ну да. Сам подумай, все это произошло в универе за очень короткий промежуток времени. Разве это не выглядит немного необычно?

– Согласен.

– Я хочу сказать, что даже городской совет это заметил. – Хови указал на номер «Брея газетт», лежавший у него на коленях. Заголовок над сгибом сообщал, что городской совет принял резолюцию об увеличении количества полицейских в кампусе.

– Так к чему ты клонишь?

– Не знаю… Просто мне становится не по себе, когда я думаю обо всем этом.

Джим почувствовал ледяной озноб.

– Преступность растет везде.

– Но не на две тысячи процентов, или на сколько там еще. – Хови откатился, и Джим встал. – Знаешь, есть теория, что для всех идей и изобретений существует свое время и открытия делаются не потому, что появляется очередной гений, а потому, что этот гений первым сумел схватить то, что уже давно носится в воздухе. И если б Томас Эдисон не изобрел лампочку накаливания, то за него это сделал бы кто-то другой. И все из-за цайтгейста[44]. Просто для этого изобретения наступило время. Так вот, мне кажется, что сейчас происходит то же самое. Только, может быть, сейчас наступило время для насилия. Ведь не получилось же так, что в этом семестре у нас собралось больше всего студентов, склонных к насилию? Просто оно… оно носится в воздухе. Наступило время.

Озноб превратился в полноценную гусиную кожу.

– Бред какой-то.

– Неужели? Мы не можем связать происходящее ни с одним конкретным человеком, ни с одним централизованным источником. Но все эти вещи связаны между собой и подчиняются какому-то порядку, тренду.

– Совсем не обязательно.

– Да ладно.

– Обсудим все это позже, хорошо? А сейчас мне надо напечатать заметку, переделать первую страницу и вставить ее в макет. Типография должна была получить его сорок пять минут назад. Мне придется звонить им и объяснять, что придется подождать еще час.

– Хочешь, чтобы я посмотрел, не остался ли кто-то в отделе новостей?

– Нет. Все уже ушли. Я даже Джин отправил домой.

– У Фарука вечерняя лекция. Могу вызвать его.

– Нет, я все сделаю сам. Это работа для одного человека. А ты отправляйся домой. Встретимся в общаге.

– И обсудим неожиданную склонность нашего универа к насилию?

– Сколько твоей душе будет угодно.

– Ладно, Лу Грант[45]. – Хови хихикнул. – Пока.

– Пока. – Джим проводил Хови до двери и посмотрел, как его друг катится по коридору в сторону лифтов.

В одиночестве он вернулся в отдел выпуска.

* * *

Это заняло у него больше времени, чем он предполагал.

Джим рассчитывал на час, сказал людям из типографии про полтора, но прошло почти два часа, пока макет наконец был готов. И проблема заключалась не в статье Форда. Да и саму полосу Паркер переделал достаточно быстро. Но в процессе он заметил массу ошибок – орфографических и синтаксических, – из-за чего был вынужден перепечатывать и вновь вставлять по нескольку строк в каждый материал.

После этого он стал проверять другие полосы.

И исправлять ошибки и в них.

Завтра редакторам предстоит выслушать не очень приятную лекцию.

С подачей материала в типографию Джим опоздал на добрых три часа, но он позвонил и объяснил ситуацию. В типографии ему сказали, что работы у них сегодня не очень много, так что все равно газета будет напечатана и готова для распространения к шести часам утра.

Джим быстро прибрался в помещении, выключил всю аппаратуру, погасил свет и запер дверь. Потом прошел в отдел новостей и забрал свой рюкзак.

Было уже больше одиннадцати; Паркер находился в кампусе начиная с семи часов утра. Шестнадцать часов. Он так устал, что чуть не уснул в лифте, убаюканный едва заметным покачиванием крохотной кабины. Потом она остановилась, дернулась, и Джим проснулся как раз в тот момент, когда раскрылись автоматические двери.

На нижнем, сейчас абсолютно пустом, этаже здания стояла полная тишина. Даже продавцы пончиков уже разошлись по домам. Холл освещали притушенные флуоресцентные лампы на высоком потолке, но свет отражался от стекол, и мир за окнами выглядел бесформенным и черным. Джим шел по выложенному плиткой полу, и эхо его шагов разносилось по помещению. Дойдя до входной двери, он приоткрыл ее. В лицо ему пахнуло холодным воздухом, который ворвался внутрь из-за разницы в давлении, и он полностью распахнул дверь и вышел на улицу.

Так поздно в кампусе Джим никогда еще не бывал. Когда он уезжал из него раньше, рядом всегда оказывалось несколько запоздавших студентов: одиноких ботаников, идущих от библиотеки к своим машинам, или влюбленных парочек, сидящих на каменных скамейках возле цветочных клумб. Но сегодня даже библиотека была уже закрыта, и все вечерние лекции давным-давно закончились. Фонари во дворе горели вполнакала, а окна зданий были черными.

От вида темного, пустого кампуса бросало в дрожь, и Паркер крепче сжал коробку с макетом газеты. Когда он торопился на парковку, звук его шагов громко раздавался в пустоте, и единственным звуком, который с ним конкурировал, был отдаленный гул транспорта, проносившегося по Имперскому шоссе.

– Неплохая ночка.

Услышав голос, Джим дернулся, споткнулся и чуть не упал. Из тени возле здания возник мужчина – невысокий, коренастый, с густой, неухоженной бородой.

– Или, может быть, не так уж она и хороша, а?

Мужчина вышел на неяркий свет, и Джим увидел перед собой преподавателя. Или, по крайней мере, он был на него похож. Пожилой, в твидовом пиджаке. Но что-то с ним было не так. Даже в полутьме его глаза ярко сверкали и, казалось, совсем не мигали. Он не отрываясь смотрел Джиму в лицо.

– Ну да, – Паркер попытался проскочить мимо него, – как скажете.

– Я знаю, что здесь происходит, – сказал мужчина.

Джим остановился и повернулся к нему лицом.

– Этот Университет – Зло. И будет становиться все хуже и хуже. Чтобы его спасти, нам необходимо уничтожить этого сукина сына. Взорвать его ко всем чертям. – Мужчина ухмыльнулся, но его невероятно серьезный взгляд ничуть не изменился, и ухмылка исчезла так же быстро, как и появилась.

– Я опаздываю, – сказал Джим. – Мне надо бежать.

– Спросите доктора Эмерсона. Он знает, – сказал мужчина. – Сейчас еще не поздно.

Джим продолжил свой путь, не оборачиваясь и глядя прямо перед собой. Перед ним раскинулась темная парковка. Слишком темная. В попытке сократить операционные расходы администрация установила в фонарях, расположенных по сторонам парковки, энергосберегающие лампы. Эти лампы постоянно мигали, но даже когда они работали, то работали вполсилы. И вместо полутьмы на парковке царил полусвет – то тут, то там виднелись слабые и размытые круги света, которые с расстоянием сходили на нет. Отсюда Йен уже мог видеть свою машину. Когда утром он приехал из общаги, был самый час пик; ему еще повезло, что удалось найти место. Но сейчас его «Хёнде» одиноко стояла на почти пустой парковке – одна из немногих машин, оставленных здесь на ночь.

Сойдя с тротуара, Джим облизал губы. Идя по асфальту, он чувствовал себя голым и незащищенным и никак не мог избавиться от ощущения, что этот мужчина, преподаватель или кем бы он ни был, наблюдает за ним, глядя ему в спину. Джим старался идти спокойно и вести себя так, будто ничего не произошло, но чем больше он старался, тем больше понимал, что ему это мало удается. Ему казалось, что его шаги стали неловкими, а поведение – неестественным. Джим попытался небрежно оглянуться, чтобы проверить, здесь ли еще этот преподаватель, но тени были слишком черными, да и отошел он уже достаточно далеко.

Слева от него что-то треснуло, как будто сломали ветку.

Он дернулся. И бегом преодолел оставшееся до машины расстояние.

Глава 10

I

Ночью были перебои с напряжением, и вместо того, чтобы проснуться под звуки радио в предрассветных сумерках, Фэйт пробудилась под громкое тарахтение мотора «Шеви» их соседа Мартинеса. В окна лился яркий свет утреннего солнца. Она мгновенно села в кровати, увидела цифры 12.00, мигающие на будильнике, быстро накинула халат и бросилась в комнату матери. Как и ожидалось, той уже не было дома. Механические часы на туалетном столике показывали 9.35.

Она пропустила уже две лекции.

Черт, почему же мамаша не разбудила ее? Она ведь знает, что в понедельник, среду и пятницу у нее лекции по утрам…

Или не знает?

Сложно было сказать, сколько внимания эта сука уделяет сейчас домашним делам.

Пройдя в ванную, Фэйт начала было причесываться, но остановилась и посмотрела на себя в зеркало. Ей правда хочется идти сегодня в универ? После того как она бросила ботанику, на сегодня у нее оставалась всего одна лекция. А в библиотеке она вполне может подмениться и отработать в другой день…

Какая-то ее часть идти не хотела. Эта другая часть не хотела ходить в универ, начиная с самого первого дня. Что-то в Университете Бреи заставляло ее чувствовать себя… не в своей тарелке. И Фэйт никак не могла понять, что именно. Конечно, это было как-то связано со студентами. Правда, американская литература была единственным ее курсом, на котором сидели абсолютные задницы. И Джим был для них достойным противовесом. Нет, здесь было что-то иное, что-то из области женской интуиции и предчувствий, в которых она никогда не была сильна. В Санта-Ане у нее всегда были конкретные поводы любить или ненавидеть, но те двусмысленные ощущения, которые Фэйт испытывала в Брее, были совсем другими. И уже одно это заставляло ее нервничать.

В то же время, чем еще ей заняться сегодня? Сидеть дома? Ждать, пока появится мамаша, чтобы посмотреть, кого она притащит с собой на сей раз? В универе, по крайней мере, будет чем заняться. И, кроме этого, ей реально нравится работать в библиотеке.

А уж если совсем начистоту, то ей действительно хочется увидеть Джима.

В зеркале Фэйт заметила, что улыбается. И попыталась убедить саму себя, что Джима ей надо увидеть потому, что хочется узнать, что именно газете удалось выяснить о докторе Остине и о том, как он издевается над животными. Хотя главным было то… было то, что Джим ей нравится.

И это решило все.

Она едет в универ.

Фэйт быстро причесалась, почистила зубы, влезла в джинсы и выцветшую майку с эмблемой Гринписа и схватила сумочку и ключи от машины с комода у себя в комнате.

На американскую литературу она вошла в пяти шагах позади преподавателя.

Обсуждали «Мудрую кровь» Фланнери О’Коннор. Это был коротенький роман, но Фэйт прочитала только половину, поэтому намеренно молчала и не участвовала в дискуссии. Джим, сидевший рядом, много говорил, не соглашаясь с интерпретациями других студентов. Она не могла решить, кто из них прав, а кто нет, но в любом случае была на стороне Джима и мысленно подбадривала его, как будто литературная дискуссия была футбольным матчем, а он – квотербеком ее команды.

После занятия они вместе пошли к лифту.

– Как там со статьей? – спросила Фэйт. – Вы что-нибудь выяснили?

– Хотел бы я сказать «да», – Джим вздохнул, – но я не смог найти подтверждений твоему рассказу. Доктор Остин все отрицает. В понедельник я был на твоем потоке и поговорил с парочкой студентов, но они тоже говорят, что ничего подобного не было.

– Так, значит, я вру? Да?

– Нет. Просто…

– И ты мне не веришь, правильно?

– Верю. – Джим взглянул на нее.

Мгновение они стояли посреди коридора не двигаясь.

– Но почему? – спросила наконец Фэйт. – То есть я хочу сказать, что на твоем месте я бы не поверила.

– Не знаю, – ответил Паркер. – Может быть, потому, что я думаю, что ты честный человек. Может быть, потому… потому что твой рассказ не кажется в этих стенах абсолютно невероятным.

Фэйт хотелось спросить Джима, что он имеет в виду. У нее было такое чувство, что они оба что-то понимают и с чем-то оба согласны, но почему-то она сдержалась и ничего не сказала.

– Знаешь, – сказал Джим, – мы могли бы напечатать статью с твоей точкой зрения, используя тебя как единственного свидетеля. Я возьму у тебя интервью, процитирую его, расскажу о том, что случилось… Обычно мы требуем, в соответствии с нашей политикой, чтобы было по меньшей мере два источника информации, но в данном случае я могу сделать исключение. Хотя, скорее всего, тебе придется непросто. На твою голову выльются ушаты грязи.

– А вы печатаете письма к редактору? – спросила Фэйт.

– Иногда.

– А что, если я напишу такое письмо? Тогда тебе не придется нарушать вашу политику, а я смогу рассказать людям, что же произошло в действительности.

– Ты точно не хочешь заняться журналистикой? – Джим улыбнулся. – А то я готов составить тебе протекцию.

– Кто знает, может быть, этим кончится…

– Колонка редактора выходит по вторникам. В номер на этой неделе ты уже опоздала, а материалы в следующий надо было представить еще вчера. Так что если хочешь, чтобы тебя напечатали через неделю, материал должен быть у меня в понедельник. Иначе все снова отложится.

– Ты получишь его в пятницу.

– В пятницу меня не будет на занятиях.

– Ах вот как. – Фэйт постаралась не показать своего разочарования. – Но я могу принести его в редакцию.

– Я не в курсе, что именно у нас будет в пятницу. Так что давай в понедельник.

– Договорились. – Она кивнула.

– В восемь утра тебе нормально?

– В понедельник. Ровно в восемь.

– У меня останется время отредактировать материал, а у тебя – переписать его, если понадобится.

– Переписать?

– Политику можно менять – стандарты незыблемы.

– Договорились. – Фэйт рассмеялась.

Они подошли к лифтам. Джим нажал обе кнопки.

– Ты что?..

– Да, мне надо идти на работу. Когда я бросила ботанику, то поменяла свое расписание. Теперь я буду раньше заканчивать.

Двери лифта открылись, прозвучал унылый сигнал и зажглась стрелка «ВВЕРХ». Люди в кабине потеснились, чтобы дать место Джиму.

– Ну что ж, увидимся, – сказал он, зайдя в лифт.

– Пока.

– Не забудь, в восемь.

– Буду.

Двери стали закрываться.

– Подожди! – крикнула Фэйт и просунула между ними руку. – А где находится редакция?

– В этом же здании. Третий этаж. Комната триста шесть.

Сделав шаг назад, она взмахнула рукой.

– Увидимся.

Двери закрылись. Не желая ждать следующего лифта, Фэйт повернулась и стала спускаться по лестнице.

«Вообще-то стоило бы поволноваться по поводу письма к редактору», – подумала она. Ей же полагается ощущать груз ответственности. Но чувствовала она себя просто великолепно.

* * *

Фэйт считала, что университетская библиотека – прекрасное место для работы. Зарплата была невысокой, но ей нравилась атмосфера, тишина, старательные студенты и бесконечные ряды книжных шкафов. Особенно нравилось расставлять книги по полкам, хотя это была работа, которой большинство старалось избегать. Нравилось натыкаться на книги, до которых в иной ситуации Фэйт никогда не добралась бы, рассматривать их обложки, читать названия. Иногда, если книга казалась ей интересной, она доставала ее и изучала информацию на пыльном переплете или даже заглядывала в нее и читала отдельные абзацы, страницы, главы. Это в какой-то степени заставляло ее чувствовать себя полной дурой, понять, насколько мало она знает, насколько отрывочно ее образование и насколько мала ее вселенная. И в то же время вдохновляло ее и давало ощущение того, что ей все по плечу, словно перед ней раскинулся громадный мир, ждущий, когда она его изучит. В жизни было так много непознанного, так много интересного, такой большой выбор – и все это было, если можно так сказать, в ее распоряжении.

В принципе Фэйт всегда нравились библиотеки. Еще будучи ребенком она любила ходить в них, поэтому летом они с Китом обычно заходили в публичную библиотеку Санта-Аны, проходили в детскую комнату и набирали пачки из десяти-двенадцати книг, из которых в конце концов прочитывали не больше одной четверти.

Больше всего из тех походов ей запомнился уникальный и ни с чем не сравнимый запах книг. Фэйт не знала, в чем причина – то ли в бумаге, то ли в переплетах, то ли в типографской краске, – но этот любимый знакомый запах всегда казался ей ароматом знаний и даже сегодня давал ей тепло, уют и безопасность.

Шестой этаж.

Это было то, о чем она не думала.

Фэйт взяла с тележки следующую книгу и, прежде чем поставить ее на полку, прочитала название. «Розовый бархат. Эротическая лесбийская поэзия 1900–1940». Она оглянулась, чтобы убедиться, что поблизости нет Гленны, и открыла книгу. Гленна ей нравилась, она считала ее своей подругой, но была уверена, что та – лесбиянка. Эта специалистка по физической культуре действительно была похожа на таковую: низкий, грубый, напоминающий мужской голос, почти квадратный торс и мужская стрижка, обрамляющая лицо без грамма краски. Фэйт сексуальные предпочтения Гленны совершенно не волновали – ей это было абсолютно все равно, – но она не хотела, чтобы помощница библиотекаря подумала что-то не то или чтобы ей пришлось объясняться, пытаясь выйти из неловкой ситуации.

Наугад открыв книгу, Фэйт прочитала:

Я раскрываю ее, как подарок,

Я целую ее во влажные губы,

В ее секс со вкусом соли и меда.

Ого! И это написано так давно? Очень атмосферный стих…

В проходе между шкафами послышались шаги, и Фэйт быстро закрыла книгу, поставив ее на место на полке.

К тележке подошла Гленна.

– Я так и знала, что найду тебя здесь. Фил собирает всех в абонементе.

– А в чем дело? – Фэйт выпрямилась.

– Вообще-то я не должна говорить, но… – Гленна оглянулась, чтобы убедиться, что рядом никого нет. – Дело в Сью.

– А что с ней не так?

– На нее напали. Какой-то мужик поймал ее и лапал до тех пор, пока она не заехала ему ногой по яйцам и не убежала. – Гленна понизила голос. – Это был профессор. Преподаватель истории. Фил хочет поговорить со всеми нами.

– Боже… и когда же это случилось?

– Около часа назад, – ответила Гленна. – Наверху. На шестом этаже.

II

Йен осмотрел помещение клуба, увидел Бакли за столом у задней стены и направился к тому месту, где сидел его друг. Тот подозвал официантку и заказал пиво для Йена и еще одно для себя.

– А народу не так много, – заметил Йен, осматриваясь.

– Питие уже перестало быть тем спортом, которым было когда-то. Все нынче стали такими чертовски ответственными и повернутыми на здоровом образе жизни… Бывало, я читал лекции полностью в хлам. А теперь чувствую себя виноватым, если выпил бульон во время ленча. Мир стал другим.

– Но на тебя это почти совсем не повлияло, – рассмеялся Йен.

– Какого черта, сегодня мой день рожденья.

– Кстати, о дне рождения. Твой подарок лежит у меня в кабинете.

– И это что-то, что я смогу поставить на вертушку?

– Может быть, и так.

– Какой друг. Какой парень. Человечище!

Официантка вернулась с двумя кружками пива, и Бакли полез за бумажником, но Йен остановил его:

– Я плачу́. В честь твоего дня рождения.

– Всегда знал, что ты можешь на что-то пригодиться.

Йен заплатил официантке, одной из своих прошлогодних студенток, и оставил ей необычно большие чаевые, чтобы она не посчитала его дешевкой. Он не совсем понимал, почему его так волнует мнение бывших студентов, но оно его действительно волновало, а это, в свою очередь, приводило к покупке никому не нужных вещей и к слишком большим чаевым.

Бакли допил остатки в первой кружке и сделал большой глоток из свежей. Посмотрев на Йена, покачал головой.

– Эти гребаные республиканцы, приятель…

– А что с ними не так?

– У меня на курсе по современной литературе есть паренек. Абсолютный фанатик правого толка. Вечно тыкает мне в нос своим Рейганом: «Президента не так поняли… Нельзя задавать вопросы во время съемки… Восемьдесят процентов загрязнения воздуха вызывается растениями… Кетчуп – это овощ… Видел одного психа – видел их всех…» Совсем как в старые добрые времена. Когда в национальных проблемах винили Конгресс, законников и средства массовой информации.

– Вот в этом-то и заключается главная проблема нашей страны, – усмехнулся Йен. – Представительная демократия, американская система правосудия и свободная пресса. Стоит избавиться от всего этого, и мы заживем в достаточно приятном месте.

Несколько мгновений Бакли молчал. Потом сделал еще один большой глоток.

– А ты думал раньше, что из всего этого получится? Я хочу сказать, такой ты ожидал увидеть эту страну через двадцать пять лет, когда был двадцатилетним?

– Так вот в чем дело…

– Нет, дело не в возрасте. – Бакли тупо уставился на кружку. – Дело в этом пареньке. Он выносит мне мозг. Прошло всего – сколько? – две-три недели, а я уже знаю об этой личности гораздо больше, чем хотел бы знать. – Он допил свое пиво. – Я хочу сказать, что парень вооружился до зубов, готовясь к неизбежному краху общества.

– А разве так не всегда бывает? Те, кто выступает наиболее проамерикански, не верят в американскую правительственную систему. Им вечно кажется, что или она рухнет, или ей положат конец внутренние или внешние враги. А вот мне всегда казалось, что она довольно стабильна.

Бакли поднял палец, чтобы привлечь внимание официантки.

– Это все потому, что бранты этого мира обладают достаточным оружием, чтобы сдерживать коммуняк.

– Бранты?

– Ну да. Брант Килер.

– Этот парень ходит ко мне на литературное творчество.

– Твою мать!.. Он уже успел сунуть свою башку буквально везде.

– Он пишет очень неплохую порнуху.

– Порнуху? Брант? – Бакли поднял голову. – Ты шутишь.

– Нет, я серьезно.

– Так, так, так!.. Может быть, из него все-таки что-то получится. – Бакли подозвал официантку.

– А ты уверен, что…

– Не уверен, но сегодня мой день рождения, и пошли они все к черту. – Он улыбнулся подошедшей девушке. – Еще одно, милочка. И за его счет.

– Спасибо, – поблагодарил Йен.

Бакли перегнулся к другу через стол.

– Но хоть в порнуху он политику не вставляет?

Тот отрицательно покачал головой.

– Очень странно. Я хочу сказать, что преподаю ему современную литературу, и там бывает место для политических рассуждений, но этот паренек не может жить без политики ни дня. Хотел даже спросить, не записался ли он на курс политологии. Я действительно иногда сомневаюсь, что он понимает, что находится на занятиях по литературе. Этот парень – просто нечто.

Йен рассмеялся.

– И в этом нет ничего смешного.

– По-моему, он тебя околдовал, нет? – Йен взглянул на своего друга.

– Ну да. То есть, твою мать… Я живу здесь уже двадцать лет и успел привыкнуть к вашим тепличным фашистам из Оринджа.

Йен улыбнулся, ибо знал, кого имеет в виду Бакли. Об этих людях он разглагольствовал после каждых выборов. Это было тупое с политической и неграмотное с философской точек зрения население, получавшее свои знания о гражданских правах из фильмов о «комитетах бдительности» и полицейских сериалов. В мире этих людей честные, неподкупные полицейские всегда арестовывали только тех, кого надо, а излишне «добренькие» суды вечно выпускали на свободу самых опасных преступников. И хотя эти люди считали себя неутомимыми борцами за американский стиль жизни, они демонстрировали пугающий уровень недоверия к американской судебной системе и явно хотели заменить ее на систему «закон-и-порядок», присущую тоталитарным режимам.

И этим выводили Бакли из себя.

– Хотя Брант – это нечто другое. – Бакли покачал головой. – Он… – И замолчал. – К черту! Я больше не хочу говорить об этом маленьком никчемушнике. Давай сменим тему.

– С удовольствием. Как насчет поговорить о сексе?

– Вот теперь это мужской разговор… Как тебе задница той официантки?

– Потише. Это моя студентка.

– Нынешняя?

– Нет. Прошлогодняя.

– Тогда не дергайся. – На лице Бакли появилась ухмылка. – Вспомни прежние времена! Еще до всего этого дерьма с харрасментом. Когда мы заседали здесь, а вокруг нас собирались все наши почитательницы-выпускницы и ловили на лету каждое наше слово, писая в трусики от нашей гениальности…

– Это ты о тех временах, когда незаконно использовал свой опыт и знания для того, чтобы залезть под юбку восемнадцатилетним лохушкам?

– Ну да.

– Ты извращенец.

– И счастлив этим.

– Так какие у тебя планы на день рождения?

– Спорт по ящику, полдюжины пива и массаж от заезжей проститутки.

– Я серьезно.

– Ладно. – Бакли хихикнул. – Спорт по ящику и полдюжины пива… Хочешь присоединиться?

– Почту за честь.

– Тогда договорились. Да, кстати, а как у тебя все прошло с Элинор?

– Наверное, хорошо.

– Наверное?

– Наверное.

Они помолчали. Официантка принесла и поставила перед Бакли кружку пива, а Йен заплатил за него, вновь оставив космические чаевые. Бакли одним глотком осушил полкружки и нахмурился.

– В чем дело? – поинтересовался Йен.

– Да так, ничего.

– И все-таки?

– Этот паренек, Брант… – Бакли поднял глаза, покачал головой и отвернулся. – Он меня здорово беспокоит.

III

– …рабство было очень выгодной с экономической точки зрения формацией. Если б Юг не был так зациклен на сельском хозяйстве и смог бы успешно диверсифицировать свои усилия и перевести рабскую рабочую силу в промышленность, он стал бы могущественной экономической силой мирового уровня.

Джим прекратил записывать и взглянул на преподавателя.

Элвин Джефферсон, единственный темнокожий студент на курсе, поднял руку.

– Но как можно говорить о процветающей экономике, когда люди в ней не зарабатывают вообще никаких денег?

– Все зависит от того, что вы подразумеваете под термином «процветающая». От того, думаете ли вы об обеспечении минимального уровня жизни даже для беднейших слоев общества или же вас волнует общий уровень производства и валовый национальный продукт. Действительно, сами по себе рабы не были безупречны с точки зрения экономики. Но в то же время они облегчали давление на остальное общество и обеспечивали основу экономического роста, который так и не смогли повторить после отмены рабства.

Что он слышит? Что здесь происходит? Джим оглядел небольшую аудиторию и увидел студентов, сосредоточенно записывающих что-то в тетради. Разве никто не заметил, что эта лекция становится… немного странной?

По-видимому, Элвин это заметил, и, взглянув на него, Джим встретился с ним глазами. Элвин с отвращением покачал головой.

Джим подумал о ботаническом классе Фэйт и об издевательствах над животными.

Профессор облокотился о кафедру.

– С экономической точки зрения в рабстве был большой смысл.

– Я возражаю против вашей интерпретации рабства. Вы говорите о нем так, как будто вне экономики его не существовало. – Элвин встал со своего места. – Но ведь существует же человеческий элемент…

– Присядьте, мистер Джефферсон. – Взгляд профессора был холоден, улыбка натянута. – У нас здесь занятия по экономике, а не по этике, и обсуждать здесь мы будем именно экономику. – Он указал на доску. – Как я уже объяснил вам, американской экономике рабство было на пользу. На большую пользу.

Девушка, сидевшая у левой стены, подняла руку.

– А что, если б Юг победил в Гражданской войне и Северу пришлось бы ввести у себя экономику, основанную на рабском труде?

– Хороший вопрос, мисс Пауэлл. – Преподаватель улыбнулся. – По моей оценке, которая совпадает с оценкой большинства серьезных историков и экономистов, результатом было бы укрепление производственной базы в важный период развития индустриальной революции…

Элвин встал, демонстративно собрал свои учебники и тетради и направился к двери, расположенной в дальней стене аудитории.

– И в отдаленной перспективе Америка значительно выиграла бы от распространения рабства… – Дверь с грохотом захлопнулась.

Какое-то время профессор молча смотрел на дверь, а потом на его лице расцвела улыбка.

– Ниггер, – произнес он.

Студенты ухмылялись и хихикали.

– Обезьяна, – сказал кто-то.

– Черномазый.

Профессор осмотрел аудиторию.

– Ниггер, – повторил он и хихикнул.

IV

– Туда, – сказала Рут, – где стоят все машины.

Рон припарковался за «Джипом».

Рут открыла дверь и взглянула на листок бумаги, который держала в руке.

– Вверх по этой длинной подъездной дорожке.

– Так пошли.

Рон тоже выбрался из машины, запер двери и обошел багажник, чтобы взять Рут за руку. С того самого момента, как он стал членом Тета-Мю, скорее даже с того момента, как он встретил Мать-Наставницу и поговорил с Сатаной, его жизнь изменилась. Конечно, теперь у него появилась Рут, и это было самое большое изменение, но другие вещи тоже постепенно вставали на свои места. Учился он все лучше, в редакции ему поручали все более ответственные задания, у него появилось множество новых друзей, он становился все более популярным, а на работе получил повышение.

Ничего подобного раньше с ним никогда не происходило. И если б он не был членом Тета-Мю, его никогда не пригласили бы на вечеринку в доме профессора.

И тем не менее, несмотря на то что его жизнь шла по восходящей, в ней было что-то неправильное, что-то, что ему не нравилось. И когда, оказавшись ночью в постели в одиночестве, Рон обдумывал происходящее, ему хотелось, чтобы он тогда не пришел в Тета-Мю, чтобы оставался нудным, одиноким студентом-середнячком, каким был до этого.

– Мы не опаздываем? – спросила Рут.

– Не думаю, – с улыбкой ответил Рон.

Петляющая дорога закончилась перед деревянным домом, расположившимся на склоне каньона. Это было бунгало в стиле сороковых годов, которое достроили и превратили в современную конструкцию. Входная дверь была широко распахнута, крыльцо и холл полны людей. Не найдя здесь никого знакомого, Рон и Рут прошли внутрь дома.

Как и экстерьер дома, его интерьер был полностью изменен, и остатки былого виднелись лишь в арках вестибюля и закругленных потолках. Внутренние перекрытия в доме были полностью разрушены и заменены на новые – несколько больших помещений заменили множество маленьких. Кроме того, в некоторых стенах были проделаны дополнительные окна. Блестящие деревянные полы контрастировали с пустыми белыми стенами. Забранные в рамки репродукции импрессионистов в нарочитом беспорядке украшали весь дом. Мебели было немного: низкие кушетки, стеклянные столики и черный «Стейнвей» на персидском ковре.

– Рад вас видеть!

Из толпы появился доктор Коултер, который шел к ним, держа за руку азиатскую женщину поразительной красоты, значительно моложе его.

– Рад, что вы нас пригласили. – Рон улыбнулся ему.

– Знаете, мы устраиваем подобные сборища раз-два в семестр. Это очень украшает жизнь. – Профессор хихикнул. – Хотя мне не хотелось бы, чтобы вы думали, что это может улучшить ваши оценки.

– Я на это и не рассчитывал.

– Простите, вы ведь еще не встречались с моей женой?

И Рон, и Рут покачали головами.

– Это Мияко. Она была моей выпускницей несколько лет назад. И встретились мы на одной из таких вечеринок.

– Рада знакомству. – Улыбнувшись, Мияко кивнула.

Рон кивнул ей в ответ и тоже улыбнулся. Он понял, что не отрываясь смотрит на эту женщину. Попытался отвести глаза, но не смог. Доктор Коултер, как мужчина, вполне мог произвести впечатление – умный, харизматичный, умеющий говорить, – но все равно трудно было поверить, что он достоин такой женщины, как Мияко. Она, без сомнения, была самой красивой женщиной, которую Рон видел в жизни. Выглядела она как манекенщица, но только лучше. В ней не было ни одного недостатка, которые обычно появляются у манекенщиц, если смотреть на них не под «тем» углом. Как бы Мияко ни поворачивалась, как бы ни двигалась, она была совершенством.

Мияко пристально посмотрела на Рона, опустила глаза к его промежности, а потом вновь посмотрела ему в лицо. Ее улыбка стала шире.

Рон почувствовал, как ногти Рут впились в его ладонь.

Она заметила.

Рон отвернулся.

– Чувствуйте себя как дома, – говорил меж тем профессор. – На кухне есть напитки и аперитивы. Выбирайте что хотите. Празднества начнутся чуть позже… – Он взглянул им за спины. – А вот и новые гости. Надо их поприветствовать. – Коултер быстро поцеловал Рут в щеку и похлопал Рона по плечу. – Поговорим позже.

Мияко, проходя мимо, тоже легко коснулась плеча Рона.

– Она выглядит слишком дружелюбной, – заметила Рут.

– Ревнуешь? – Рон ухмыльнулся.

– Нет.

– Вот и хорошо. Пошли, найдем себе что-нибудь выпить.

В кухне оказалось много людей. Даже слишком много. Рон взял колу для себя и пиво для Рут и уже собирался выйти в гостиную, но Рут встретила какую-то знакомую, так что он передал ей пиво и оставил на кухне. Быстрый обход гостиной показал, что в ней Рон никого не знает. С новыми людьми ему встречаться не хотелось, так что он отошел в угол, где и остался стоять, потягивая свою колу.

Из окна Рон видел небольшой каньон, золотистую траву на его склонах, ставшую красноватой в лучах заходящего солнца. Из-под нижнего этажа постепенно выползали вечерние тени. Неплохой вид. И место неплохое. Неплохо самому пожить так когда-нибудь.

Особенно с такой женой, как Мияко…

Кто-то тихонько похлопал его по плечу. Когда он повернулся, перед ним стояла жена профессора.

Рон потерял дар речи и не знал, что сказать.

– Скоро начнется, – сказала ему Мияко. Говорила она с легким японским акцентом. – Хочешь быть первым?

– Первым в чем? – поинтересовался Рон.

– Первым среди тех, кто трахнет меня.

Рон сморгнул и почему-то подумал о Матери-Наставнице и о Сатане.

– Лучше быть первым. Потом все становится немного неопрятно.

Он не понимал смысла того, что ему говорили. Мияко спрашивала его, хочет ли он заняться с ней сексом, и при этом стояла перед ним в обтягивающем, ничего не скрывающем платье. Она была самой красивой женщиной из всех, кого он видел, и при этом предлагала ему быть первым среди тянущих поезд, забойщиком среди участников групповухи, и он все это выслушивал и спокойно обсуждал с ней. При этом Рон как бы дистанцировался от всего этого, как будто слышал этот разговор со стороны, не участвуя в нем.

– Я бы хотел вас поиметь, – услышал он свой голос.

– Тогда иди к роялю. Там начало очереди.

Свет стал тусклым, разговоры прекратились. Затем раздался удар гонга. Поверх голов и плеч Рон увидел доктора Коултера, теперь одетого в какой-то темный японский халат, с небольшой барабанной палочкой с мягким концом в руках. Гонг, все еще продолжавший звучать, стоял на рояле.

– Время, – провозгласил профессор.

Мияко дотронулась до руки Рона, слегка сжала ее и сквозь толпу прошла к профессору. Очередь уже стала формироваться, и Рон втиснулся в нее. Он был не первым и не вторым – третьим. Оглянувшись вокруг, он, ища глазами Рут, посмотрел в кухню, но ее нигде не было видно.

Рон вновь повернулся к роялю и увидел, что Мияко раздевается. Обнаженная, она была еще прекрасней, чем он себе представлял. У нее была маленькая грудь с темными сосками, большими и идеальной формы; волосы между ногами выглядели заманчиво и были изысканно прорежены.

Мияко легла спиной на скамейку для рояля. Затем подняла ноги вверх, подхватила их под коленками и подтянула выше головы – теперь ее раскрывшаяся вагина смотрела прямо вперед.

– Обслуживание в порядке очереди. – Профессор ухмыльнулся. – Или, может быть, лучше сказать: «Первый начал – первый кончил»?

Парень стоявший первым, студент с придурковатым лицом, которому было не больше восемнадцати, уже расстегивал брюки, доставая свой член.

Затем он взобрался на Мияко.

Доктор Коултер, ухмыляясь, наблюдал за происходящим. Прошло всего несколько минут, и на нее забрался второй мужчина.

Рон стоял, ожидая своей очереди. Часть его не знала, куда деться от омерзения, часть была в ярости, а еще одна часть была настолько возбуждена, что он понял, что расстегивает ремень, молнию на брюках и достает свой начинающий твердеть член.

– Следующий, – весело объявил профессор.

Мужчина перед ним вынул свой член и слез с Мияко, и Рон подошел к скамейке для рояля. Мияко улыбалась ему между коленями, а он, посмотрев на нее сверху вниз, внезапно ощутил пустоту и печаль, такую печаль, что слезы навернулись ему на глаза. Он был одним из, наверное, пятнадцати человек, стоявших в очереди, но чувствовал себя таким одиноким, как никогда в жизни. Это не его люди.

И это не он сам.

Он поднес член к влажному отверстию Мияко, и тот легко вошел в нее.

Рон стал двигаться.

Через пару минут все закончилось, и вот он уже застегивает свои брюки и отступает в глубь комнаты, озираясь в поисках Рут. Казалось, что все девушки и женщины собрались на кухне возле самого большого окна, где они разговаривали, пили и ели, притворяясь, будто ничего необычного не происходит, но Рут нигде не было видно.

Дамская комната. Может быть, она вышла в дамскую комнату…

И она действительно появилась спустя пять минут и троих отстрелявшихся мужчин. Рон помахал ей, но она проигнорировала его, и, чувствуя свою вину и смущение, он не сделал попытки догнать ее и объясниться.

Рон вновь повернулся к роялю и стал равнодушно наблюдать за происходящим. В перерыве между мужчинами Мияко улыбнулась ему.

Потом она опустила ноги и объявила своему мужу, что устала.

– Моя жена устала, – громко произнес доктор Коултер. – Кто-нибудь готов занять ее место?

– Я, – это был голос Рут.

Рон хотел возразить, хотел сказать, что она не должна, хотел схватить ее и утащить к чертовой матери, но вокруг было слишком много людей, а он не хотел устраивать перед ними сцену, – так что молча наблюдал, как Рут подошла к скамейке, сняла свой топ и трусики и, наклонившись над скамейкой, встала на четвереньки.

– Приступайте, пока она не остыла, – призвал профессор.

Рон смотрел, как пожилой мужчина, стоявший в очереди первым, спустил брюки, достал свой необычно большой член и ввел его в Рут.

Такого не должно быть. Этого не должно было случиться. Они же ехали сюда, чтобы выпить и пообщаться с умными людьми. Они же должны были…

Рут закричала.

Рон не знал, кричит она от боли или от удовольствия, но что-то в нем сжалось от этого крика. Он отвернулся и отошел к разговаривающим женщинам.

Мияко догнала его на кухне, где он взял себе банку пива.

– Тебе понравилось? – Она улыбнулась.

Ему хотелось заехать ей по физиономии, но вместо этого Рон устало кивнул.

– Да, – сказал он.

– Пойдем, – сказала Мияко, беря его за руку.

– Куда?

– Они почти закончили.

Вслед за ней Рон вернулся в гостиную. Рут уже одевалась. На ее ногах блестела влага, но он не знал, пот это или сперма.

Теперь мужчины и женщины перемешались, и Мияко через толпу провела его вперед, туда, где доктор Коултер стоял со свертком, завернутым в японский шелк.

Мияко сильнее сжала его руку. Рон увидел на ее лице нетерпение, смешанное с восторгом.

К горлу Рона подступила тошнота, и он вновь вспомнил о Матери-Наставнице и о Сатане.

Профессор развернул шелк. На крышке рояля оказался набор ножей.

Коултер повернулся к собравшимся и ухмыльнулся.

– А теперь, – сказал он, – настало время для кровавых игр.

Глава 11


Университет (перевод Петухов Андрей)

Глава 12

I

«Книжные шкафы на трех верхних этажах библиотеки забиты бесконечными книгами, а сами шкафы расположены параллельно белым трубкам флуоресцентного освещения, вделанным в потолок. Книги расставлены в порядке математической прогрессии, от букв к цифрам и к датам. Здесь история плавно перетекает в философию, философия так же плавно – в политические науки, и так дальше, и дальше, и дальше. Все выглядит аккуратным, упорядоченным, логичным. Все и есть аккуратно, упорядоченно и логично. За исключением книг по компьютерам, которые слишком рьяные компьютерные фанатики разбрасывают где попало.

А шестой этаж…»

Фэйт остановилась и перечитала написанное. Слова лились легко и быстро, ручка просто порхала над желтой разлинованной бумагой, и писала она с такой скоростью, что не была уверена, имеет ли написанное какой-то смысл. Но, взглянув на написанный абзац, увидела, что слова без усилий цепляются друг за друга, а фразы подчиняются некоему естественному ритму.

Фэйт была удивлена. На литературное творчество она записалась лишь потому, что оно показалось ей никому не нужным курсом, на котором легко получить высшую оценку, и, по ее мнению, этот курс должен был выступить в качестве противовеса более трудным и обеспечить ей нормальный средний балл. До этого она написала несколько стишков, начала несколько кошмарных подростковых эссе с названиями типа «О любви» или «Об искусстве», но писала Фэйт всегда медленно и с трудом, а результаты ее творчества получались практически нечитабельными даже после многократного редактирования и переписывания.

А вот сейчас – почему-то – ее мысли были ясными, идеи получались законченными и легко ложились на бумагу. Это было поразительно, будто существовал акведук, по которому к ней текли эти слова, и Фэйт задумалась, не так ли чувствуют себя настоящие писатели, когда говорят, что являются лишь посредниками для передачи посланий и что их работы принадлежат не им, а являются результатом божественного прозрения.

Не менее тревожил ее тот факт, что она никогда раньше не писала ничего, что хоть отдаленно напоминало бы хоррор, – ее стишки всегда были или слащавыми сонетами, или ультрамодными, свободно рифмованными виршами на злобу дня. А сейчас перед Фэйт лежало начало рассказа ужасов. И не просто начало. В голове у нее уже сформировалась вся история, и теперь, возвращаясь к ней, она уделяла основное внимание конкретному описанию героев, их специфическому языку и уже сложила для себя завершающую, убойную фразу.

Фэйт хотела остановиться, лечь в постель и закончить историю утром, перед тем как ехать в универ, но поняла, что не сможет этого сделать. У нее просто не хватит на все времени. Презентовать работу она должна уже завтра, а до этого еще надо сделать копии для всех студентов курса.

Кроме того, у Фэйт появилось странное ощущение, что рассказ, каким она его задумала, будет зудеть у нее в голове, пока она его не напечатает, и совершенно не важно, сколь долго она будет откладывать сам процесс написания.

Фэйт вновь перечитала написанное и взяла в руки ручку.

«Я не знаю, что особенного было в шестом этаже, что так привлекло мое внимание…» – начала она.

И полностью погрузилась в работу.

* * *

Кит появился, когда она уже перепечатывала написанное в гостиной, барабаня по старой раздолбанной клавиатуре пишущей машинки матери. Когда он вошел, Фэйт подняла на него глаза. Кит подстригся, полностью сбрив волосы на левой половине головы, и теперь зачесывал на эту лысину длинные пряди с правой стороны. Прическа выглядела нелепой, но Фэйт ничего не сказала брату – лишь проследила за тем, как он свалил кучу купленных книг на диван.

– Все еще участвуешь в этой крысиной гонке? – поинтересовался Кит.

– Вообще-то это называется «получать образование».

– То образование, которое они тебе навязывают, вполне может быть не тем, которое тебе нужно. – Брат пожал плечами.

– Слова настоящего продавца пластинок.

Он взглянул на нее, хотел что-то сказать, но передумал и вышел на кухню.

Фэйт сразу же пожалела, что раскрыла рот. Почему она все время к нему прикапывается? Разве не достаточно того, что их мамаша не дает ему ни минуты покоя? Она сидела, прекратив печатать и глядя на кухню. У брата было страдальческое выражение лица, и ей стало не по себе от осознания того, что виновата в этом она сама. Кит молод и еще не успел повзрослеть, вот и всё. И хотя его псевдоинтеллектуальные закидоны могут вывести из себя кого угодно, ей не следует слишком остро на них реагировать. Надо держать себя в руках.

Подумав немного, Фэйт встала и вышла на кухню. Кит пил апельсиновый сок прямо из кувшина, который достал из холодильника. Когда она вошла, он посмотрел на нее.

– Ну что, будешь нудить, что надо было взять стакан?

Фэйт покачала головой. Она хотела извиниться перед ним, но знала, что не сможет этого сделать. Не так они жили раньше… Девушка открыла шкаф и достала коробку «Принглз», хотя есть ей не хотелось.

– А где ма? – спросила она.

– А кто ее знает…

– Последнее время она здорово тебя достала.

– И что в этом такого необычного?

Они посмотрели друг на друга. И все встало на свои места.

Брат допил сок и поставил пустой графин в раковину.

– Как думаешь, сколько мужиков она трахнула?

– Кит!

– Да ладно тебе. Ты знаешь ее не хуже, чем я. Так сколько?

– Не знаю, – Фэйт покачала головой и пожала плечами.

– А как ты думаешь, она трахалась на стороне, когда был жив… па?

– Нет.

Отрицание вырвалось у нее мгновенно и было произнесено от души. Она уже много раз задавала себе этот вопрос, вспоминала о той, прошедшей, жизни и все время приходила к одному и тому же выводу.

– А как ты считаешь, она вела бы себя так, если б па был с нами?

– Не знаю. Не думаю. Мне кажется… Мне кажется, она была слишком молода, когда все произошло. И не знала, как жить со всем этим.

Кит, кивнув, отсыпал себе чипсов из ее коробки и, выйдя из кухни, направился к себе в комнату. Она услышала, как он запер дверь.

Постояв несколько минут, Фэйт убрала чипсы и вернулась в гостиную, заканчивать свой рассказ.

* * *

Из дома она уехала рано утром, не позавтракав. По дороге заскочила в «Кинко» и сделала копии рассказа еще до того, как началась алгебра, ее первая в тот день лекция.

По пути из здания физического факультета в Нельсон-холл Фэйт вдруг занервничала. Она не любила читать перед аудиторией, особенно если это было ее собственное произведение, и вера в то, что она написала хороший рассказ, которая появилась у нее накануне вечером, испарилась.

На ходу Фэйт стала еще раз перечитывать написанное, уставясь на страницу в руках. И, хотя думала, что видит, куда идет, и что заметит краем глаза возникающие перед ней препятствия, она не заметила студента, пересекавшего ее путь, и со всего размаха врезалась в него, попав вытянутой рукой ему в плечо.

Смутившись, Фэйт подняла глаза:

– Простите. Мне очень жаль.

Юноша взглянул на нее пустыми, ничего не выражающими глазами.

– Отвали, сука.

Она следила за ним, пока он шел в сторону факультета общественных наук. По ходу тоже врезался в проходящего парня, и тот толкнул его. Первый ответил. И через несколько мгновений они уже дрались друг с другом.

Что не так с этим местом?

Фэйт отвернулась от драки, прижала рукой бумаги и заторопилась в Нельсон-холл.

Тайной мечте о том, что большинства студентов на занятиях сегодня не будет, не суждено было сбыться. Когда Фэйт вошла в аудиторию, то увидела, что та полна и свободными остаются лишь несколько мест в первом ряду.

Когда она садилась, доктор Эмерсон улыбнулся ей.

– Готовы?

Фэйт покачала головой, стараясь выглядеть более уверенной, чем чувствовала себя на самом деле.

– Нет, но, думаю, смогу притвориться.

– Доктор Эмерсон!

Оба они посмотрели на задние ряды, где тянул руку бледный молодой человек.

– Слушаю вас, мистер Килер, – сказал преподаватель.

– На следующем занятии меня не будет, а я должен читать на нем свой рассказ. Можно, я поменяюсь и сделаю это сегодня?

– Я не возражаю, но главная у нас тут мисс Пуллен. Не возражаете, если мы позволим мистеру Килеру почитать сегодня?

Фэйт обернулась на бледного студента – и не почувствовала того облегчения, которое должна была бы почувствовать, когда ее сняли с крючка и перенесли на следующее занятие. И тем не менее она согласно кивнула:

– Конечно.

– А вы сделали копии? – спросил доктор Эмерсон молодого человека.

– Не-а. Я забыл.

– Тогда, может быть, отложим до того момента, как вы вновь появитесь на занятиях?..

– Рассказ совсем коротенький. Я могу сейчас прочитать его, а копии оставлю в вашем ящике, и вы раздадите их в следующий раз.

Что-то в голосе этого студента, какое-то проскользнувшее в нем отчаяние, заставило Фэйт почувствовать себя не в своей тарелке.

Доктор Эмерсон задумался.

– Хорошо, – согласился он и посмотрел на часы. – Думаю, мы можем начинать. Готовы?

– Ага.

– Так начинайте, – преподаватель кивнул. – Вам слово.

– А мне надо встать перед аудиторией? Или можно читать с места?

– Как вам будет удобнее.

Студент осмотрелся. На мгновение его взгляд остановился на Фэйт, и у нее заколотилось сердце. Что-то в выражении его лица показалось ей знакомым, что-то, чего она не могла определить, что-то, что заставило ее занервничать.

Килер улыбнулся ей и посмотрел на страницу у себя в руках.

– Книжные шкафы, – начал он, – на трех верхних этажах библиотеки…

У Фэйт пересохло во рту, когда она услышала, как ее собственные слова читают вслух. Пальцы девушки, лежавшие поверх копий рассказа на столе, задрожали.

– Книги расположены в порядке математической прогрессии, от букв к цифрам и к датам…

II

– У меня мурашки по телу побежали, – сказал Джим.

– То есть препод у тебя – фанатик. – Фарук пожал плечами. – Ну, и что в этом такого?

– Дело не в этом. А в том… – Джим старался придумать, как поточнее описать весь сюрреализм произошедшего, то ужасающее равнодушие, которое сопровождало всю эту неправдоподобную сцену, – …что все отнеслись к этому вполне равнодушно и никто не заметил в его словах ничего странного. Никто, кроме Элвина. Я хочу сказать, что этот парень слетел с катушек. И вел себя так, что если его за это не отчислят, то неприятности он себе точно обеспечил. Но всем было до фонаря.

Стив усмехнулся.

– И что тебя так рассмешило? – поинтересовался Джим.

– Ты. И все эти твои розовые сопли. Это универ. А ты – будущий журналист. Ты что, никогда не слыхал о свободе слова?

– Тут речь не о свободе слова.

– А о чем тогда?

– Тебе надо было там быть. Это выглядело… как-то странно.

– Ну да, конечно. – Стив фыркнул.

– Ты уже сделал свою полосу? – Джим взглянул на него.

– Отвали.

– Что?

– Это не твое дело. За свою полосу я отвечаю сам.

– Не мое дело? Я, между прочим, главный редактор. Твой редактор.

– Ну и подавись!

И это не было попыткой добродушно огрызнуться – Стив говорил на полном серьезе, и Джим с трудом поборол желание врезать ему по физиономии.

Что, черт побери, здесь происходит? Он осмотрел своих сотрудников. Большинство из них работают вместе с прошлого семестра и прекрасно притерлись друг к другу. Но в этом семестре… в этом семестре все разваливается. Шерил витает где-то в облаках, Стив становится неуправляемым, а желание Фарука держаться от всего подальше больше напоминает апатию. Остальные же редакторы, когда берут на себя труд появиться на рабочем месте, приходят дергаными и грызутся между собой и с репортерами.

Все изменилось.

Хови прав. Все действительно изменилось. Джим не знал, когда это началось и что послужило этому причиной, – он вообще не мог определить, что именно происходит. Но знал, что это происходит, и это его пугало. Может быть, Хови и прав. Может быть, каким-то событиям должно соответствовать определенное время? Социальные волнения в шестидесятые не имели единой причины, они просто произошли. Может быть, это то же самое?

Нет, это глупо. Он принимает все слишком близко к сердцу.

Паркер взглянул на Фарука, который пожал плечами и отвернулся.

– Ну, и что ты мне сделаешь?

Джим мог пригрозить вышвырнуть Стива из редакции. Он мог поговорить с Нортоном, перетянуть советника на свою сторону и, может быть, уговорить его пригрозить Стиву пониженной оценкой. Они вместе могли бы использовать свой авторитет, чтобы восстановить хоть какой-то порядок в этой редакции.

Джим прошел мимо пустующего стола спортивного редактора, мимо стола для работы с графикой, прямо в кабинет советника. Дверь была закрыта, но он распахнул ее не постучав и плотно прикрыл за собой.

– Нам надо поговорить, – сказал Джим.

Нортон сидел за столом. И выглядел ужасно. Действительно ужасно. Раньше Паркер не обращал внимания на состояние советника; правда, в этом семестре они встречались не так уж часто. Весной Нортон посещал редакцию почти так же часто, как Джим. И он реально вносил свою долю в работу, переписывая статьи, не соответствовавшие стандартам, меняя дизайн полос, перегруженных новостями, – то есть работал, а не просто давал советы. Но в начавшемся семестре в редакции он появлялся крайне редко, а когда появлялся, закрывался в своем кабинете, как сегодня, прятался от сотрудников и ни с кем не общался.

И вот теперь Джим настороженно посмотрел на него.

– С вами всё в порядке? Вы что, больны?

Советник покачал головой, попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получилась гримаса.

– Всё в порядке. Просто немного устал.

Джим кивнул. Нортон выглядел раздраженным и истекал пóтом, совсем как плохой пародист, передразнивающий Энтони Перкинса[46]. На него было больно смотреть, и Паркер сосредоточился на точке на стене у него над головой, вместо того чтобы встречаться с ним взглядом.

– Нам надо поговорить.

– Начинай.

– Мне кажется… гм… вам надо больше участвовать в ежедневной деятельности редакции. А вы в этом семестре несколько самоустранились, и некоторые студенты восприняли это как сигнал, что они могут творить все что угодно…

– И это действительно так. – Нортон усмехнулся.

– Но мне кажется, что они должны…

– В чем дело, Джим? Трудно приходится?

– Нет, дело не в этом…

– Тогда в чем же?

Паркер заставил себя посмотреть прямо на советника. Тот все еще усмехался, но усмешка держалась на его лице слишком долго и теперь стала слегка увядать по краям, исчезая в напряженных лицевых мышцах.

– Нортон… – начал Джим.

– Я увольняюсь, – сообщил советник, – и уже сказал об этом декану. – Усмешка окончательно исчезла, уступив место выражению смертельной усталости.

– Но почему?

– Я́ больше так не могу.

Джиму показалось, что советник вот-вот заплачет. Он даже подумал, не испытывает ли Нортон нервный срыв?

– Может быть, вы хотите поговорить? Может быть…

– Я хочу, чтобы ты убрался из моего кабинета!

Джим попятился и рукой нащупал ручку двери.

– Ладно. Ладно. – Он открыл дверь, примирительно улыбнулся и вышел.

Стив, ухмыляясь, стоял возле стола.

– Недолго же ты там пробыл, а?

– Ты уволен. – Джим повернулся к нему. – Очищай свой гребаный стол. Больше тебя в газете не будет.

– Эй, погоди! – Ухмылка исчезла.

– Ты меня слышал.

– Я просто пошутил! Джим…

– Чтобы я тебя больше здесь не видел, – сказал Паркер.

Проходя по комнате к своему столу, он даже не обернулся.

III

– Здравствуйте, доктор Эмерсон.

Проходя мимо стола секретаря, Йен кивнул Марии и подошел к почтовым ячейкам.

– Как дела, Мария?

– Были бы еще лучше, если б вы сообщили мне свое расписание. Прошел уже месяц, студенты звонят по поводу приемных часов, а мне нечего им сказать.

– Простите, – извинился Йен. – Я забыл. Сегодня обязательно сообщу.

– Это я уже слышала.

В его ячейке лежало несколько писем, и Йен выгреб их, глубоко засунув в нее руку. Стоя рядом со столом Марии, быстро просмотрел почту. Ту, что была ему не нужна, он выбросил в корзину для бумаг: рекламу нового учебника английского языка периода романтизма, брошюру о какой-то компьютерной программе, протокол последнего заседания кафедры…

А это что такое?

В руках у него был пухлый конверт, на котором значилось его имя, доставленный, по-видимому, курьером.

Эмерсон с любопытством открыл его.

Внутри он нашел план кампуса. Здесь же были другие планы и поэтажные чертежи зданий и проходящих по ним трубопроводов и электрических кабелей. Он понял, что это схематические планы университетских коммуникаций.

На каждом таком рисунке стояли две или три красные пометки «Х».

Повернувшись к Марии, Йен показал ей конверт и схемы:

– Вы не знаете, кто это принес?

– Сегодня никто ничего не приносил, – секретарша покачала головой. – Может быть, вчера вечером?

Под планами и рисунками оказалась еще одна бумага со списком различных химикатов. Эмерсон просмотрел список и прочитал короткую строчку в самом низу под списком. Это была какая-то формула или же рецепт, и хотя прямо на это нигде не указывалось, он решил, увидев слово «глицерол», что это инструкция по производству взрывчатки.

Йен вновь просмотрел рисунки, обращая внимание на отметки «Х». Это что, угроза подложить бомбу? Или в отмеченных местах бомбы уже заложены?

Йен быстро сложил бумаги. Надо отнести их в полицию, и пусть там решают…

– Доктор Эмерсон?

Он поднял глаза.

Мария показывала на небольшой листик бумаги, выпавший на пол.

– Это из вашей почты.

Нагнувшись, он поднял листок. «План уничтожения Зла» – было напечатано в его верхней части. А под этими словами, почти нечитаемым почерком, были нацарапаны два слова: «Скоро позвоню». Они были подписаны инициалами Г. и С.

Г.С.?

Гиффорд Стивенс?

В биографии на четвертой сторонке обложки говорилось, что Стивенс является экспертом в области разрушений.

И это тоже было очень странно. Йен перечитал записку, пересмотрел рисунки и изучил рецепт бомбы. Он знал, что должен передать все это в полицию, рассказать там все, что знает, и передать им «диссертацию» Стивенса. Очевидно, этот человек планирует взорвать Университет. И не менее очевидно, что он выбрал Йена своим помощником.

Но что-то удерживало его, что-то мешало пойти прямо в полицию, и он вновь развернул бумаги, вложил их обратно в конверт и вышел из приемной, направившись в собственный кабинет. Здесь сел за стол, подумал несколько минут и вновь перечитал список химикатов. Затем достал из среднего ящика стола университетский телефонный справочник и позвонил на химический факультет Ральфу Скофилду, чтобы выяснить, действительно ли можно из всего этого сделать бомбу.

* * *

По дороге домой Эмерсон остановился возле «Карл’з Дж», чтобы купить себе чизбургер с беконом, порцию тонко нарезанной картошки и огромный шоколадный шейк.

Он все еще испытывал стыд, покупая нездоровую пищу.

Влияние Сильвии.

Ел Йен в машине, пока стоял на светофорах, так что когда он добрался до дома десять минут спустя, с едой было покончено.

В полицию Эмерсон так и не позвонил, хотя и собирался сделать это несколько раз в течение дня. Но в конце концов он не стал сообщать о Стивенсе соответствующим органам, хотя и не мог объяснить самому себе почему. Это была действительно инструкция по изготовлению очень мощного взрывного устройства, а дальнейшие осторожные расспросы нескольких ремонтных рабочих показали, что бомбы, расположенные в тех местах, которые были отмечены знаком «Х», нанесут зданию наибольший ущерб.

И все равно Йен никому об этом не сказал.

Он не хотел в это верить, не хотел об этом думать, но теперь было понятно, что он в какой-то степени верит в теорию Стивенса.

И это было жутко.

Йен зашел в дом, выбросил пустые обертки в мусорное ведро и налил себе холодной воды из кувшина, стоявшего в холодильнике, после чего прошел в гостиную и позвонил Элинор. Дома ее не оказалось, но в сообщении на автоответчике говорилось, что она уже едет к нему.

В гостиной царил бардак, оставшийся с утра – газеты разбросаны, стол с остатками завтрака стоит возле дивана, – так что он быстренько прибрался, сложив посуду в посудомойку, а газеты собрал и оставил возле мусорного ящика на улице. После этого вернулся в гостиную, осмотрелся, поправил несколько подушек, а потом уселся на диван и включил ящик, притворившись, что уже давно расслабляется в аккуратно прибранной комнате.

Слава богу, он успел купить себе эту вредную пищу!

Йен взглянул на часы. Как раз начало часа и лучшее эфирное время. Так что он уже успел пропустить новости на местном и национальном каналах, и ему пришлось переключиться на Си-эн-эн.

– Главная сегодняшняя новость, – сообщил Бернард Шоу, – это взрыв в Университете Мехико, во время которого были убиты десять и ранены сорок три человека.

На записи было видно многоэтажное здание без одной стены, со смотрящими прямо на улицу внутренностями нескольких этажей. Спасатели разбирали завалы на земле, а к поврежденным этажам вели приставные лестницы. Сцена напоминала землетрясение, случившееся несколько лет назад.

– Сейчас у нас на связи доктор Гиффорд Стивенс, специалист по разрушениям из Америки, который случайно оказался в университете во время взрыва.

Камера изменила угол, и на экране появился Стивенс, стоящий перед разрушенной кирпичной стеной с микрофоном в руках.

Неожиданно Йену стало холодно.

На экране вновь появился Бернард Шоу.

– Добрый вечер, профессор. Как я понимаю, во время взрыва вы находились в поврежденном здании…

Стивенс кивнул, и Йену показалось, что он старается сдержать улыбку.

– Да, именно так, Бернард. И, должен вам сказать, я никогда не испытывал ничего подобного.

– Вы специалист по разрушениям?

– Именно.

– Как вы считаете, что могло вызвать взрыв?

– Сейчас об этом говорить еще рано, и мы ничего не будем знать наверняка, пока не доберемся до точки взрыва…

В дверь позвонили, и Йен подпрыгнул от неожиданности.

– …это какая-то пластиковая взрывчатка того же типа, что используют…

В дверь опять позвонили. Йен поторопился открыть, краем уха продолжая прислушиваться к передаче.

– Благодарю вас, доктор Стивенс. Как мы уже сообщали, десять человек умерли, а сорок три получили ранения. Мы будем продолжать держать вас в курсе относительно деталей произошедшего. К другим новостям…

Когда он открыл дверь, Элинор улыбалась, но ее улыбка увяла, как только она увидела выражение его лица.

А какое у него выражение лица?

– В чем дело? – спросила она, дотрагиваясь до его щек. – Ты здоров?

И Йен чуть не рассказал.

Чуть не рассказал все: о Стивенсе, его «диссертации», формуле взрывчатки, планах университетских зданий с указанием их критических точек и о новостях по телевизору.

Но в последний момент передумал, взял ее за руки и улыбнулся.

– Со мной все в порядке, – сказал Эмерсон. – Просто устал немного.

Он закрыл за ней дверь и провел ее в гостиную.

Глава 13

I

Закончив макет газеты и отправив Стюарта в типографию, Джим поблагодарил сотрудников за еще один отличный номер и отправился в общагу через парковку.

Еще один отличный номер…

Еще одно изнасилование. Продолжение истории о растлении малолетних. Статья о находящемся в самоволке профессоре, который не показывается с самого начала семестра и чье исчезновение расследует ФБР.

Типичный день в Университете Бреи.

Удивительно, насколько быстро человеческие существа привыкают к ужасам и перестают обращать внимание на необычное. Сам Джим всегда считал себя внимательным, заботливым человеком и никогда не думал, что будет одним из журналистов, настолько пресыщенных, что людские страдания и катастрофы перестают их трогать. Он никогда не видел себя делающим ставки на смерть, когда люди спорят, сколько еще протянет жертва нападения, после того как ее сначала расстреляли, а потом поместили в палату интенсивной терапии.

Но нынче он поймал себя на том, что, меняя макет первой страницы, чтобы разместить заметку о еще одном изнасиловании, думает не об изнасиловании как таковом, не о том, что это преступление против одной из его коллег-студентов, а рассматривает его как часть структуры газеты.

И даже сейчас он не мог найти в себе ничего, что помогло бы ему ассоциировать себя с тяжелым положением жертвы. Наоборот, какая-то его часть радовалась этому изнасилованию, потому что газета получила еще одну интересную историю. Если дела будут развиваться так в течение семестра или, что еще лучше, до конца учебного года, газета сможет завоевать целую кучу творческих призов.

Ну, и что это за мысли?

Практичные.

Награды и хорошие работы помогут ему после выпуска получить приличную работу.

Выпуск…

Неожиданно Паркера накрыло осознание того, что это его последний год в универе и после того, как в следующем семестре он закончит практику, ему придется выйти в мир и начать зарабатывать себе на жизнь.

Эта грозная мысль испугала Джима. С самой школы он хорошо знал, чем хочет заниматься в будущем, и именно поэтому пошел на журналистику, а все его дополнительное образование готовило его к выполнению этого жизненного предназначения. Он знал свое дело – легко получал высшие оценки как по творчеству, так и по теории, а последние два семестра показали, что Джим способен трудиться в условиях жесточайшей нехватки времени и принимать при этом правильные редакторские решения, – но все-таки не был готов выйти в реальный мир. Он не чувствовал себя достаточно квалифицированным или подготовленным, чтобы брать на себя ответственность в настоящей газете. И, несмотря на свою внутреннюю уверенность, где-то глубоко внутри себя считал, что все это игра, репетиция, подготовка.

Что настоящая жизнь совсем другая.

Но на нынешнюю она тоже совсем не похожа. Изнасилования, нападения, растление…

А может быть, это действительно настоящая жизнь? Правда, в ней подобные проявления должны иметь совсем другие причины.

Джим вспомнил профессора, которого встретил в ту ночь возле Нельсон-холла…

Это Зло

…и подумал о том, что говорил ему Хови, и о курсе ботаники Фэйт Пуллен, на котором истязали животных. А еще о своей лекции по экономике и том тревожном отношении к Университету, которое появилось у него еще до начала семестра, и понял, что верит. Верит, что Хови прав. Верит, что прав этот полубезумный профессор. Верит, что прав был его инстинкт. Все это не простые совпадения. С этим Университетом что-то не так. Может быть, его захватила нечистая сила, а может быть, всему происходящему есть научное объяснение – этого он не знал. Но с этим местом точно что-то не в порядке, и оно влияет на студентов, которые здесь учатся, и на учителей, которые здесь преподают.

Оно влияет и на него тоже.

Ведь это он почувствовал радость, когда узнал о новой жертве изнасилования, потому что это могло помочь газете получить награду.

Джим подумал о Шерил – и мгновенно почувствовал себя виноватым.

Что бы здесь ни происходило, ему надо оставаться настороже. Он должен знать, что происходит, и бороться с этим. Он не может позволить себе роскоши попасть под влияние происходящего.

На парковке никого не было, несмотря на большое количество машин, но сегодня ему было не страшно. Паранойя, охватившая его ранее, исчезла. Паркер остановился, обернулся и посмотрел на здания Университета на фоне горизонта. Ничего необычного в их силуэтах он не заметил – в них не было и намека на враждебность, прячущуюся за освещенными окнами, и ничто не указывало на то, что что-то не в порядке.

Джим вновь двинулся в сторону общаги.

Сначала он услышал ее и только потом увидел – грохот рэпа и рока лишь подчеркивался менее ритмичными голосами громко разговаривающих студентов. Джим прошел между двойной оградой из разросшихся кустов олеандра, окружавших парковку, и выбрался из них в районе гаражей под окнами его комнаты. Подойдя к лестнице, стал было подниматься по ней, но передумал, развернулся и прошел к входу на первый этаж. Дошел по коридору до комнаты Хови и постучал в дверь.

– Хови! Это я!

– Заходи, не заперто.

Повернув ручку, Джим распахнул дверь. Хови сидел в своей коляске перед экраном телевизора, держа в руках пульт от «Нинтендо». Паркер закрыл дверь, подошел и посмотрел на экран.

– И тебе это нравится?

– Нет, но это должно положительно влиять на мою мелкую моторику и координацию.

– Хрень какая…

– Ладно. Тогда я играю в эти игры потому, что это лучше, чем делать домашнее задание. Удовлетворен?

– Вот это больше похоже на правду. – Джим осмотрел небольшую, специально оборудованную комнату и заметил, что в ванне никого нет и обе кровати в комнате не заняты.

– А где Дэйв?

– На свидании.

– А что, если тебе вдруг приспичит…

– Испражниться? – Хови усмехнулся. – Что ж, я вполне могу потерпеть до его возвращения. Хотя хорошо, что ты пришел. Мне как раз захотелось отлить.

– Да ладно тебе. Только не сейчас.

– Тебе просто надо поднять меня и поднести к стульчаку.

– А потом достать его и направить в цель?

– Да ладно тебе. – Хови продолжал усмехаться. – Ты же сам знаешь, что мечтаешь взять в руки мое мужское достоинство.

– Тебе действительно приспичило?

– Нет, конечно. – Хови рассмеялся. – Просто решил тебя попугать. И мне это удалось, правда?

– Какая же ты задница. – Джим плюхнулся на кровать друга и откинулся назад. – Я все никак не могу понять, почему ты живешь не дома.

– Я же говорил тебе – хочу быть независимым.

– Но ты же не можешь им быть. Тебе необходима сиделка. А мне кажется, это проще, когда тебе помогают родные, а не какой-то чужак. Да и дешевле.

Лицо Хови окаменело.

– Прости. – Джим сел прямо. – Ты же сам говорил, что у тебя обострение.

– Летом у меня был тяжелый период. А сейчас я опять самый обычный калека.

«Нет, не обычный», – хотел сказать ему Джим, но сдержался.

– Послушай, если ты пришел, чтобы надоедать мне…

– Нет, не за этим.

– Тогда зачем?

– Просто захотелось потрепаться.

Какое-то время они оба молчали.

– Мне кажется, что ты прав насчет Бреи, – произнес наконец Джим.

Хови попытался повернуть шею, но отказался от этого занятия и изменил положение коляски, двигаясь вперед-назад, пока не оказался лицом к кровати.

– Здесь происходит чертова уйма всякой хрени.

И он рассказал Хови все, начиная с самого начала, с того, как ему не хотелось возвращаться в универ, и заканчивая своими сегодняшними ощущениями по поводу того, что жестокость в кампусе может сделать газету интереснее и помочь ему с карьерой.

Хови пытался кивать, и его голова странно дергалась.

– Вопрос в том, что мы будем со всем этим делать.

– А ты не общался с доктором Эмерсоном?

Джим покачал головой.

– Тогда, может быть, стоит это сделать? Или, может быть, это сделать мне? Мужик, которого ты встретил, может быть психом, а может и знать, о чем говорит. Да и разговор с доктором Эмерсоном никому не помешает.

– В прошлом семестре Эмерсон преподавал у меня античную литературу. Неплохой препод.

– Тогда поговори с ним.

– А о чем мы вообще говорим? – Джим сел прямо. – Если по правде? Это место что, захвачено нечистой силой? Или… – Тут он задумался. – А знаешь, в Аризоне существует теория, что люди, идущие в горы Суеверий[47] на поиски «Потерявшегося голландца», сходят там с ума из-за того, что в том районе очень много магнитной руды, влияющей на мозг человека. Так, может быть, здесь у нас тоже происходит что-то похожее? Может быть, в физических лабораториях проводят какие-то закрытые исследования? А может быть, правительство финансирует какой-то оборонный заказ и мы все подвергаемся некоему влиянию, которое и заставляет нас вести себя подобным образом?

– Может быть. – В голосе Хови слышалось сомнение.

– А что ты сам думаешь?

– Не знаю. Я открыт для любых предложений. И ничего не отрицаю с порога.

– Завтра я увижусь с доктором Эмерсоном. – Джим встал.

Хови слабо улыбнулся.

– Хоть это и похоже на извращение, – сказал он, – но мне кажется, что будет интересно.

– Ага, – Паркер кивнул. – Вроде как история про братьев Харди[48] или что-то в этом роде.

Они посмотрели друг на друга, но ни один из них не улыбнулся.

– А может быть, – заметил Джим, – нам будет не до интереса.

II

После того как смена Фэйт закончилась и та ушла домой, Гленна получила шестой этаж в полное свое распоряжение. Теперь она сидела на плиточном полу и расставляла по полкам книги по искусству. На металлической тележке возле нее лежали сотни книг с одинаковым буквенным кодом, которые сдали в библиотеку за последнюю неделю. Гленна ненавидела книги по искусству. Многие из них были таких размеров, что плохо помещались на стандартных полках, а большинство имели схожие цифровые коды, и некоторые тупые библиотечные работники вечно их путали.

Но ей нравилось работать в этой секции шестого этажа. Здесь книжные шкафы находились так близко друг от друга, что между ними не оставалось места для столов, стульев или подставок для книг. Так что здесь царили одни книги. И когда люди приходили сюда в поисках нужного им издания, они проводили здесь всего несколько минут, находили то, что им нужно, и спускались на один из этажей, чтобы прочитать найденное. А это значило, что бóльшую часть времени она находилась в одиночестве.

И это ее полностью устраивало.

После шума коридоров и холлов, после толп беспрерывно болтающих студентов, пытающихся проложить себе дорогу в аудиторию или из нее, домой или в закусочную, мирная тишина библиотеки успокаивала и освежала.

Тук – тук – тук.

В тишине Гленна ясно услышала звук шагов, доносившийся из главного прохода возле лифта. И не просто шагов.

А шагов человека, идущего в сапогах.

Ковбойских сапогах.

Она быстро встала и почистила джинсы. Ее лицевые мускулы ощутимо напряглись. Она знала, что он появится сегодня утром, чтобы извиниться и сгладить вчерашнее. Гленна стала толкать тележку с книгами вдоль шкафов в сторону клетки с временными полками у дальней стены, но знала, что движется недостаточно быстро. Колхаун перехватил ее, когда она пересекала главный проход. Он был в своих обычных прямых «ливайсах» и клетчатой рубашке, с выражением смиренного раскаяния на физиономии.

Какое-то время оба они молчали – Гленна смотрела на него со злобой, а он глазами умолял ее о прощении. И первым подал голос:

– Прости, я просто…

– Проваливай, – холодно ответила она и попыталась протиснуть тележку мимо него, но он схватился за нее и не пустил.

– Я был идиотом, – сказал Колхаун. – Признаю. Мне надо было позвонить и сказать…

– Два часа! – воскликнула Гленна. Ее громкий голос больше походил на крик, и она заговорила тише: – Я ждала два часа! Думала, что с тобой что-то случилось. Попал в аварию или на тебя напали хулиганы…

– Мне очень жаль.

– А потом я позвонила к тебе домой и выяснила, что ты ушел в клуб со своими дружками-придурками.

– Я позабыл!.. Ну, что мне еще тебе сказать? Позже я пытался с тобой связаться…

– Вранье. Я весь вечер просидела дома.

– Ну, может быть, ты уже спала, когда я звонил…

– Я ждала перед этим гребаным рестораном целых два часа.

– Это ты уже говорила.

– Правда? Ну так вот, я говорю это еще раз. Два часа я ждала, пока ты появишься. – Она оторвала его руку от тележки. – И вот тебе бесплатный совет, Колхаун: в следующий раз, когда пригласишь кого-то на свидание, постарайся на нем появиться.

– Да ладно тебе, – сказал он. – Ты же не позволишь такой мелочи разрушить наши отношения.

– Какие отношения? У нас нет никаких отношений. Однажды у нас было свидание, и это чуть не повторилось.

Гленна добралась до клетки, отперла дверь, затолкала тележку внутрь и вошла вслед за ней. Захлопнув за собой дверь, заперла ее. Теперь она смотрела на него через проволочную решетку. Глубоко вздохнув, заставила себя успокоиться.

– Я сейчас больше не хочу разговаривать. Пожалуйста, уходи.

Несколько секунд Колхаун смотрел на нее, а потом покачал головой:

– Я тебе не верю.

– Прошу тебя, уходи.

– Это университетская библиотека, а не твой дом. Ты не можешь вышвырнуть меня отсюда. И не можешь диктовать мне, что мне делать, а что нет.

– Если ты не оставишь меня в покое, я попрошу, чтобы тебя вывели из помещения.

– Отвали, сука, – вдруг выдал Колхаун, фыркнув. – Откуда у тебя весь этот гонор? Сначала ты заставила меня выслушать свою гребаную тираду, а теперь, когда тебе надоело, ты грозишься вызвать охрану… Я тебе не верю. – Он просунул пальцы сквозь ячейки решетки и придвинулся ближе. Гленна невольно отступила. – Я же сказал, что был не прав, что мне жаль, – чего еще тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты ушел и оставил меня в покое.

– Хорошо. – Колхаун отошел от клетки; его лицо смешно сморщилось, будто он улыбался, но голос у него дрожал. – И вообще, ты наверняка бревно в постели.

Он повернулся, чтобы уйти, но потом неожиданно бросился назад и ударил кулаком по двери клетки. Вся конструкция затряслась.

– Иди ты к такой-то матери!

Гленна демонстративно отошла к задней стенке.

– Я звоню в полицию, – сказала она громко и твердо.

– Меня здесь уже нет.

Она прислушалась.

Тук – тук – тук.

Гленна закрыла глаза и прислонилась к стене. Она слышала его шаги, удаляющиеся по главному проходу, но глаза открыла, лишь когда услышала, как раскрылись двери лифта. И тут поняла, что вся дрожит. У нее тряслись руки, и она чувствовала себя полным трусом. Конечно, Гленна злилась на Колхауна, но не настолько, насколько пыталась его в этом убедить. И ждала она его вчера сорок пять минут, а не два часа. Ей было стыдно за себя, но она смогла использовать эту ситуацию себе на пользу. Его недомыслие облегчило ей жизнь, и не пришлось искать приличный предлог, чтобы мягко намекнуть ему, что она больше не хочет с ним встречаться. Ей было легче закончить отношения ссорой, в которой они оба начали бы ненавидеть друг друга, вместо истории, начинающейся словами: «Мне очень жаль, но…» Ссора делала ее менее виноватой, менее агрессивной и позволяла Колхауну думать, что разрыв – это его инициатива, что, она была в этом уверена, было лучше для его эго.

Гленна не любила обижать людей.

Все еще дрожа, она посмотрела на заднюю стенку своей клетки. Слава богу, ее блеф сработал. Телефона здесь нигде не было, так что она не смогла бы позвонить, если б он напал на нее.

Хотя она не думала, что он настолько выйдет из себя.

Главный вопрос: почему она продолжает встречаться с парнями? Ведь ей это неинтересно. Или ради приличия? А какое ей дело до приличий?

И тем не менее эти самые приличия ее волновали. Вот что было самым смешным. Она ведь даже родителям не говорила о своих предпочтениях. Да что там родителям! Гленна не сказала об этом даже родной сестре.

Грустно было то, что попытки держаться в рамках приличий не давали ей завести серьезные отношения. И она порхала от одного дурацкого свидания к другому…

Рядом с клеткой вновь раздались шаги, и Гленна вновь напряглась. Шаги были мягче, чем шаги Колхауна, это были теннисные туфли, а не сапоги, и она расслабилась.

– Здесь теперь слишком много насилия, – произнес мужской голос.

– Ага, – ответил ему кто-то. И захихикал. – Но здесь есть девочки, которых я не отказался бы трахнуть на бережке.

– Я тебя услышал.

– А у вас антропологию ведет эта южаночка? Черт, я бы точно завалил ее и сделал ей мясную инъекцию, если б это сошло мне с рук.

Первый студент рассмеялся.

Гленна не шевелясь стояла возле стены. Что это за разговор? Она услышала, как эти двое прошли по одному из проходов, и подумала о преподавателе, докторе Николсоне, напавшем на прошлой неделе на Сью. Он читал у нее на первом курсе мировую историю. И выглядел таким нормальным и приятным… Она никогда бы не подумала…

По его виду не скажешь.

Гленна вспомнила о Колхауне, о том, как далеко от библиотеки она сегодня припарковалась, и задумалась, не может ли он напасть на нее где-то на полпути от библиотеки до машины. Ведь он знает ее машину. И это вполне возможно.

Она вздрогнула.

Нет, это просто паранойя. Не стоит об этом думать. Она заводится на пустом месте и очень скоро будет бояться выйти из этой клетки.

Она и так боится из нее выйти…

Гленна сказала себе, что вовсе не боится, попыталась притвориться, что ей не страшно, и стала раскладывать книги по тележкам, заставив себя поверить в то, что она делает эту работу, поскольку это необходимо, – но так и не вышла из клетки, пока через полчаса не пришел Фил и не сказал ей, что пора сделать перерыв.

Глава 14

I

Ричард увидел объявление в тот же самый момент, когда услышал шум толпы.

Он сидел в клубе, поглощал ленч и пытался незаметно выяснить у Анжелины, не было ли у нее каких-то секретных фантазий по поводу ее подружки Кристал. А когда выбрался на солнечный свет, в глаза ему бросилась ярко-красная бумажка на стенде для объявлений. Она гласила:

«Дебаты между кандидатами на пост президента Объединенного студенческого совета состоятся сегодня в полдень на внутреннем дворе. Ты предупрежден. Приходи».

Внизу был пририсован небольшой американский флаг.

Со стороны внутреннего двора доносились восторженные вопли толпы.

Обычно о таких вещах сообщают сильно заранее, публикуют объявления в университетской газете и зачитывают по радио, но, насколько знал Ричард, об этих дебатах вообще ничего не сообщалось. Он даже этого объявления не видел, когда заходил в Студенческий центр.

Джим об этом тоже ничего не говорил, но, может быть, он и сам ничего не знал. А неплохо будет пойти туда и сделать несколько фото – толпы и кандидатов – на всякий пожарный случай.

Ричард направился в сторону внутреннего двора, выбрав короткий путь вокруг книжного хранилища. Завернув за угол библиотеки, снял крышечку с объектива. Толпа оказалась гораздо больше, чем он ожидал, больше, чем толпы на предыдущих дебатах, которые он мог вспомнить, поэтому Ричард пристроился на периферии и постарался запечатлеть ее размеры широкоформатным объективом своего «Кэнона».

– Американские университеты должны быть местами, где американские студенты получают свое образование, – говорил щуплый спикер придурковатого вида; он стоял на ступенях административного здания и говорил в микрофон, подсоединенный к передвижной акустической системе. – Но когда наших добрых, честных и верноподданных американцев вышвыривают ради япошек, чурок, погонщиков верблюдов и придурков с полотенцами на головах, которые даже не могут изъясняться на нашем гребаном языке

Толпа восторженно зашумела.

Класс! Полемика. Джиму обязательно понадобятся фото всего этого.

Ричард протолкался сквозь ряды студентов и оказался в пятидесяти футах перед выступающим. Здесь он сделал четкое фото, которое давало представление о размерах толпы.

– Меня зовут Брант Килер, – объявил выступающий, – и я борюсь за президентский пост, стоя на проамериканской платформе. Некоторые из вас могут задать вопрос: а какое отношение проамериканская платформа имеет к офису президента Объединенного студенческого совета? Что ж, я вам объясню. Кому-нибудь из вас отказывали в займах? А я знаю япошку на моем курсе по алгебре, которому не отказали. Далее, кому-то из вас приходилось посещать занятия вольнослушателем, потому что на курсе для вас не оказалось места, хотя вы и записались сильно заранее? Это недавно произошло лично со мной. И я знаю этого полотенцеголового иранца, который занял мое место. По-вашему, это справедливо? Честно?

– Нет, твою мать! – крикнул кто-то.

– Нет, твою мать, – повторил Брант и хрипло рассмеялся. – И этим странам даже не пришлось воевать с нами. Мы сами отдали все, что им было нужно. – Он сделал паузу. – Но война идет, – прошептал он в микрофон. – И некоторые из нас не капитулировали еще до ее начала.

– Смерть чуркам! – раздался крик.

– Да, – прошептал Брант. – Смерть чуркам.

– Бей арабов!

– Да, – вновь послышался его шепот. – Бей арабов.

За спиной Бранта из здания администрации вышел студент-азиат, тащивший очень тяжелый, судя по виду, портфель. Ричард сменил место, встал на колени и направил объектив вверх, чтобы получить на одном фото Бранта с микрофоном и азиата, спускающегося по ступеням у него за спиной.

– Япошка! – взвизгнул кто-то.

Брант ухмыльнулся.

– Япошка! – повторил кричавший.

Остальные подхватили его крик:

– Япошка! Япошка! Япошка!

Пальцы указывали на лестницу за спиной Бранта.

Сначала казалось, что он ничего не слышит и ничего не знает о том, что происходит у него за спиной, но как только студент-азиат ступил на одну с ним ступеньку, Брант, кандидат в президенты Объединенного студенческого совета, повернулся, одним ловким движением схватил студента за руку и выбил из нее портфель.

Тот расстегнулся, и вылетевшие бумаги усыпали лестницу.

– И куда же ты собрался? – спросил Брант.

Студент в недоумении огляделся вокруг. Осмотрел Килера и толпу. Попытался нагнуться и поднять бумаги, но кандидат крепко держал его.

– Я задал тебе вопрос, япошка. Куда ты направляешься?

Студент стал вырываться.

– Мне нужна ваша помощь, – объявил Брант.

Трое придурков бросились вверх по ступеням и схватили студента.

– Надрать ему зад! – крикнул кто-то.

Остальные присоединились к нему, выкрикивая собственные предложения по расправе над несчастным, но очень скоро «надрать ему зад», фраза с хорошим ритмом, превратилась в лозунг, который все скандировали хором.

Ричард сменил объектив, выбрав зум, и теперь делал фотографии отдельных лиц. Дебаты превращались в кошмар, и это почти физически ощущалось в поведении толпы. Горячность постепенно уступала место фанатизму, и даже те, кто просто остановился на краю толпы, чтобы посмотреть, что происходит, начали тоже скандировать этот лозунг.

– Надрать-ему-зад! Надрать-ему-зад! Надрать-ему-зад!

Девушка рядом с Ричардом, блондинка с красотой профессиональной чирлидерши, громко визжала; ее хорошенькое личико было искажено злобой. Глаза, те, которые, наверное, наполняются слезами, когда в семейных фильмах умирают питомцы, ярко сверкали, а приподнятые в восторге брови придавали лицу выражение ненависти.

Он быстро сделал шаг назад и сфотографировал это лицо.

Пленка почти закончилась, и Ричард опустил камеру, поправив ремень на плече. Еще раз взглянул на стремительно деградирующие дебаты и скандирующих студентов. От всего этого он чувствовал себя не в своей тарелке.

То есть не так – от всего этого он должен был бы чувствовать себя не в своей тарелке.

Но почему-то не чувствовал.

Наоборот, все это казалось ему правильным.

Студент-азиат попытался сбежать, попытался вырваться из рук придурков, но те крепко держали его.

– Давайте унизим его так же, как его иностранные друзья унижают нас, – прокричал Брант в микрофон.

Звук рвущейся одежды невозможно было услышать сквозь рев толпы, сквозь ритмичное скандирование и злобные крики, но Ричарду показалось, что он слышит его, когда придурки разорвали на юноше рубашку. Это сопровождалось громкими криками, а за рубашкой последовали брюки и нижнее белье. Крики стали еще громче, когда азиат разрыдался.

– Отрезать ему яйца! – крикнула девушка рядом с Ричардом.

– Можно, – согласился с ней Брант. – А можно его… подвесить!

– Подвесить! – заревела толпа.

Кто-то достал веревку, которую передавали по рядам из рук в руки, пока она не добралась до кандидата. Килер быстро завязал самодельную петлю и накинул ее на шею несчастного, а другой конец оставил у себя в руках. Студент во весь голос звал на помощь, отбиваясь от держащих его придурков.

Брант рассмеялся. Держа микрофон за шнур, он шлепнул им по промежности азиата. Шлепок был многократно усилен динамиками. Брант вновь взял микрофон в руки:

– А у тебя там не так много, япошка, да?

Толпа захохотала.

Ричард тоже. Ему было не до смеха, но, черт возьми, это было так смешно! Он взглянул на камеру. Осталось четыре кадра. Если ему повезет, студента повесят. И это будет классное фото. Но над лестницей не было никаких веток или блоков, через которые можно было бы перекинуть веревку. Или им придется куда-то перейти, или они его просто задушат, а с точки зрения зрительного восприятия это не так интересно.

– Свиньи[49], – крикнула женщина из задних рядов.

Ричард повернулся и увидел группу из пяти полицейских, пробивающихся сквозь толпу к лестнице.

– Расходитесь, – повторял один из них.

В голову ему попал камень.

На свет появились дубинки, полицейские двинулись вперед, но неожиданно в них со всех сторон полетели разные предметы. Офицеров отталкивали, били, теснили.

Беспорядки!

Это даже лучше, чем повешение.

Многочисленные ранения.

Кровь!

Ричард взобрался на бетонное кашпо, чтобы снять сверху тех из полицейских или студентов, кто не выдержит натиска и упадет.

Он увидел, как кто-то ударил полицейского и тот взмахнул дубинкой. И умудрился сделать снимок как раз в тот момент, когда дубинка коснулась щеки ударившего.

Боже, как здорово!

Если б только у него было побольше пленки…

II

– Я думал, что нам надо начать со статьи о новой изгороди возле Нельсон-холла. Может быть, поместить фото до и после, а потом напечатать статью о проблеме самоубийств…

– Вы только послушайте, – вмешался Джим. – И это говорит редактор отдела новостей! У нас здесь массовые беспорядки, вызвана полиция, а ты хочешь поместить на первую полосу историю о загородке?.. Я рад, что доверил тебе эту работу.

Фарук покраснел.

– Ладно, ладно. Я просто подумал, что коль у нас есть фото для этой статьи, то, с визуальной точки зрения, она будет лучше смотреться на первой полосе…

– А фотографий беспорядков у нас нет? Ты что, никого не послал туда, когда услышал, что происходит?

– Хотел, но никого рядом не оказалось. – Фарук облизнул губы.

– Никого рядом не оказалось? Если никого нет рядом, то ты сам должен брать камеру и делать эту работу.

– Прости.

– Твою мать… – Джим покачал головой.

В этот момент в помещение влетел Ричард с широкой улыбкой на лице.

– Есть! – заявил он. – Фотографии! И будь я проклят, если хоть одна из них не потянет на Пулитцеровскую[50] премию!

– Фотографии? – Джим подбежал к нему, сделав вид, что сжимает его в своих объятьях, как брата, давно потерянного и вновь обретенного. – Я люблю тебя!

– И поэтому ведешь себя как девчонка. – Ричард вырвался. – Сколько у меня места?

Фарук взглянул на Джима.

– На первой странице, пять на семь, три колонки в рамке. – Тот взглянул на разложенные на столе полосы. – И еще три на второй.

– А размер?

– Одна на три колонки и две на две. Каждая по четыре дюйма.

– Будет сделано.

На другом конце комнаты ответственная за выпуск закончила печатать материал, вынула диск из машины и передала его своей помощнице.

– Послушайте, – сказала она, – я не знаю ваших планов, но материалы от вас я должна получить максимум через полчаса. И точка. Мне надо вычитать их, и уверена, что вам это тоже не помешает. Мы же не хотим провести здесь всю ночь.

– Ты же знала, что у тебя будет ненормированный рабочий день, когда подписывала контракт. – Джим уставился на нее.

– Я могу понять задержку на час, и то время от времени. Но на три часа? Четыре раза в неделю? Брось! У нас же не настоящая газета, а университетская.

– У нас настоящая газета. И единственная, которая пишет об Университете. Мы обязаны обеспечить наших читателей своевременными новостями.

– А ты не думаешь, что очень скоро они прочтут обо всем этом в «Тайм»[51]?.. Возьми себя в руки. Люди вполне могут прочитать об этом там. А кроме того, совсем не важно, есть ли…

– А для меня это важно, – прервал ее Джим. – И главный редактор здесь – я.

– Может быть, тебе стоит иногда забывать об этом?

– А тебе, может быть, стоит подумать о другой работе?

– Может быть, ты и прав.

Они не отрываясь смотрели друг на друга.

– Послушайте, – подал голос Хови из угла, – успокойтесь, расслабьтесь и остыньте.

Джим прекратил игру в «гляделки» и повернулся к своему другу. Вздохнув, попытался улыбнуться.

– Ты прав, – сказал он и вновь повернулся к Джин. – Послушай, прости. Мы все здесь в стрессе. Я не хотел наезжать на тебя. Если тебе надо на занятия, то иди, я все закончу сам.

Выпускающая молча смотрела на него какое-то время, а потом медленно покачала головой.

– Я все сделаю. Просто не хочется, чтобы это вошло в привычку. Я знаю, что в последнее время здесь происходит много всякого дерьма, и вам, ребята, это только на пользу, и я надеюсь, что вы завоюете кучу наград, – но у меня действительно есть другие занятия.

– Знаю, – сказал Джим. – У меня тоже. Только я их почти забросил.

Раздался звук инвалидной коляски, и Хови выехал на середину комнаты.

– Так чего тогда мы все ждем? Мы опять друзья. Давайте же закончим этот гребаный номер.

– В течение часа, – добавила Джин.

– В течение часа, – согласился с ней Паркер и повернулся к редакторам. – Все, кто закончил, могут убираться. Остальные – шевелите булками.

Хови проехал вслед за Стюартом и Эдди к двери.

– Я – домой, – сказал он. – Моя работа сделана.

– Я зайду попозже, – предупредил его Джим.

– Буду ждать.

– Ну, вы прям как две подружки, – заметил Ричард.

– А ты убирайся в лабораторию и не показывайся, пока фото не будут готовы! – велел ему Паркер.

– Увидимся! – крикнул Хови.

Джим помахал другу рукой, а потом вслед на Ричардом прошел в лабораторию, чтобы посмотреть отпечатки.

* * *

О беспорядках сообщили в новостях в одиннадцать часов вечера.

Один из студентов с факультета массовых коммуникаций догадался схватить видеокамеру, когда началась вся заваруха, и, по-видимому, уже успел продать пленку «Каналу-2». Джим смотрел новости в комнате Хови. Он увидел панораму толпы, сделанную, скорее всего, с одной из лестничных площадок в здании физического факультета, а потом камера сфокусировалась на одном из полицейских, подвергшихся нападению.

– Боже ты мой, – заметил Хови, – а я и не знал, что все так плохо.

– Я тоже, – согласился с ним Джим.

– Сообщается о четырех легких ранениях, – читал диктор. – Арестовано шестеро. Официальные представители Университета сообщили, что беспорядки имели под собой расовую подоплеку.

Глядя на запись, Джим не мог не почувствовать зависть. Вот студент, который оказался в нужном месте в нужное время и которому хватило амбиций добавить этот материал в свое резюме.

А газета, как и всегда, выйдет на день позже, когда она уже никому не нужна…

Но Ричард смог сделать несколько отличных фотографий. А в их статье гораздо больше фактов, которых не сообщили по телевизору.

Началась реклама, и Джим стал переключать каналы, пытаясь понять, какие из местных каналов освещали беспорядки, но их сюжеты или уже прошли, или никто из них не уделил эфирное время произошедшему.

Паркер выключил телевизор и какое-то время смотрел на темный экран. Неожиданно он испугался за кампус. Страх и неуверенность, которые Джим чувствовал до этого, были более личными, более сиюминутными, и только сейчас, увидев универ на экране, посмотрев на него объективным взглядом незаинтересованной стороны, он смог оценить размеры случившегося.

С доктором Эмерсоном он встретится завтра – и тогда выяснит, прав ли был тот странный профессор и знает ли Эмерсон хоть что-то о том, что происходит.

– Ты еще думаешь, что вот это все – нормально? – спросил Хови.

– Я никогда не говорил, что это нормально.

– И что же это такое, по-твоему?

– Не знаю.

Какое-то время они молчали.

– Включи музыку, – попросил Хови. – Здесь тихо, как в гробу.

Джим встал, подошел к книжной полке и стал просматривать пачку дисков, лежавших сверху книг в бумажных переплетах.

– Что поставить?

– Что хочешь.

Джим взял диск «Джудибетс» и вставил его в проигрыватель. Мгновение спустя комната наполнилась броскими гитарными аккордами песни «Вдоль хижин с торчащими спутниковыми тарелками».

– Кстати, – сказал Хови, – чуть не забыл. Когда вы делали газету, к тебе заходила девушка с письмом главному редактору, которое, как она сказала, она должна была передать тебе. Я положил его на твой стол.

– А почему ты не пропустил ее ко мне?

– Почему? Да потому что все полосы уже были заняты.

– Твою мать!

– Ха-ха, – усмехнулся Хови.

– А она обо мне, случайно, не спрашивала?

– Ты знаешь, совершенно случайно – да. Я сказал, что ты занят, но потом свяжешься с ней. Она сказала, что зайдет завтра.

– Хорошо. – Джим взглянул на своего друга. – И прекрати улыбаться, как придурок.

– А почему ты мне о ней никогда не рассказывал?

– Да потому что рассказывать не о чем. Я еще только подумываю о том, чтобы пригласить ее на свиданку.

– Так возьми и пригласи, – сказал Хови.

– Проблема в том, что она ходит на мой семинар по английскому. И если у нас не сложится…

– Если не сложится, отсядешь на другой конец комнаты. Тоже мне, проблема…

– Вот именно что проблема.

– Ну, я не знаю, – сухо заметил Хови.

– А почему ты никого не приглашаешь на свидание? – спросил Джим после недолгого молчания.

– Потому.

– Нет, я серьезно.

– А смысл?

– Что значит «а смысл»?

– Я не хочу, чтобы кто-то ко мне привязывался. Ведь единственное, что я могу сделать, так это умереть у них на руках. Это достаточно понятно?

– Но я же к тебе привязался…

– У меня всегда были сомнения насчет твоих умственных способностей.

«Умереть у них на руках…» Джим попытался улыбнуться.

Универ. Хови. Весь мир катится в тартарары.

– Шучу, – добавил Хови. – Не принимай все слишком близко к сердцу.

– А я и не принимаю, – покачал головой Джим, зная, что друг знает, что он врет. – Совсем не принимаю.

III

По дороге из универа домой Фэйт остановилась на заправке «Тексако» на углу Империал и Кампус-драйв. Машин не было, и хозяин, средних лет выходец с Ближнего Востока, подошел к ней, чтобы отпереть шланг, пока она открывала бензобак «жука».

– Добрый вечер, – поздоровался он.

Она улыбнулась ему в ответ и, взяв шланг, вставила его в бак.

– Привет.

– Вы студентка?

Фэйт кивнула, и в бак полился бензин.

– В Брее?

– Ага.

– Вы были там во время беспорядков?

– Только слышала о них, – Фэйт покачала головой.

– Мне этот Университет не нравится… – Мужчина вздохнул. – С ним что-то не так.

Она ничего не ответила, но, посмотрев на мрачное выражение лица хозяина заправки, почувствовала облегчение, словно кто-то снял с нее тяжкое бремя, которое было ее, и только ее. Слова, произнесенные чужим человеком, вызвали у нее страх, и при этом ей стало лучше. Даже чужаку это очевидно – так что ее собственные ощущения явно не свалились с потолка.

– Честно говоря, – признался мужчина, – мне он никогда не нравился. У меня дочка проучилась там семестр, а потом перевелась в Ирвайн. Мне в этом кампусе было совсем не по себе. И ей тоже. Поэтому она и перевелась.

– Я вас понимаю.

Раздался щелчок, сообщивший о том, что бак полон. Владелец забрал шланг у Фэйт и вставил его в нишу на колонке. Счетчик показал девять долларов и сорок центов, и девушка протянула десятку.

– Это мой первый семестр, и мне тоже не очень нравится.

Мужчина отсчитал шестьдесят центов из кассы рядом с колонкой и протянул ей.

– Будьте осторожны, – сказал он.

– Осторожна?

– В этом университете происходит масса несчастных случаев. – Хозяин заправки взглянул на Фэйт, и по его глазам было понятно, что он говорит абсолютно серьезно. – Я здесь уже пятнадцать лет. И за это время в Брее много чего произошло. Некоторые годы были хуже, другие лучше, но такого плохого, как нынешний, не было никогда. Вы хорошая девушка. Хорошая, симпатичная девушка. Будьте осторожны.

– Обязательно, – пообещала Фэйт, садясь в машину.

Мужчина кивнул, улыбнулся и помахал ей рукой.

– Хорошего вам вечера, и аккуратнее на дороге.

Она помахала ему в ответ и выехала на Империал в сторону скоростной трассы.

Было уже поздно, машин мало, но на 55-й шел ремонт, и прошел почти час, пока Фэйт свернула на Семнадцатую.

Чем ближе она подъезжала, тем большую тяжесть ощущала, и ей захотелось, чтобы библиотека работала двадцать четыре часа в сутки и чтобы она могла позволить себе жить в одном из общежитий.

Ей захотелось никогда больше не появляться дома.

Фэйт проехала мимо мясной лавки Бада. Ночь уже наступила, но все равно был виден смог – едва заметная дымка, сквозь которую светили оранжево-желтые фонари, делавшие окрестности крупнозернистыми, как фотография, увеличенная со слишком маленького оригинала. На тротуаре банда подростков, одетых в одинаковые синие ветровки, приставала к паре, пытающейся сесть в машину.

Боже, как же она ненавидит возвращаться сюда…

Они опять ругались, Кит и их мать. Фэйт услышала крики и злые голоса, едва подъехав к дому и выбравшись из машины, но слов разобрать не смогла. Из соседнего дома доносилась ругань на испанском языке, а из открытых окон нескольких других домов неслись звуки слишком громко работающих телевизоров. На мгновение ей захотелось вернуться в машину, уехать отсюда и никогда больше не возвращаться. Уехать на восток и пользоваться карточками на бензин, принадлежащими ее матери, пока та их не заблокирует, а потом найти работу официантки или какую-нибудь еще в небольшом городке на Среднем Западе, с белеными оградами и счастливыми жителями, прекрасно ладящими между собой…

Реальность напомнила о себе звуком разбившегося стекла, и она заторопилась по ступенькам, чтобы увидеть, что же происходит.

Кит стоял в дверях кухни, с красным от злобы лицом; на плиточном полу у его ног разлилась лужа молока, в которой валялся разбитый стакан. Мать, очевидно, сидела на диване, но сейчас она встала и орала:

– Я не позволю так разговаривать со мной в моем собственном доме!

Кит специально говорил мягким и даже вкрадчивым голосом.

– Да неужели, ма? Ты это серьезно?

– Хватит, – сказала Фэйт, вставая между ними. – Вас слышно на улице.

– А мне наплевать! – взвизгнула мать.

– Что случилось? – поинтересовалась Фэйт.

– Я вернулся домой, а она здесь сосет у какого-то мужика!

– Ты не смеешь так со мной разговаривать!

– То есть делать ты это можешь, а говорить я не могу, да?

Фэйт стало нехорошо. Она хотела оставаться беспристрастной, хотела ни во что не ввязываться, просто намеревалась охладить пыл Кита и матери – но мгновенно встала на сторону брата. У этой женщины что, вообще нет мозгов? Она что, не знает, как вести себя в присутствии собственных детей? Разве не могла она делать эту гадость где-нибудь еще?

– Он сейчас в ванной, – сообщил Кит. – Смывает то, что она не допила.

– Убирайся из этого дома! – крикнула ему мать. – Это мой дом, и я не позволю здесь так разговаривать!

– Отлично, ма, просто отлично, – холодно улыбнулся Кит. – Если ты так хочешь. Я ухожу. – Он повернулся и прошел через кухню к боковой двери.

– Кит! – позвала Фэйт. – Вернись. Мы должны все это обсудить!

– Но только не с этой сукой!

– Проваливай! – кричала ее мать. – Неблагодарное дерьмо!

– Мам! – умоляюще произнесла Фэйт.

– И ты тоже катись к черту! – Мать плюхнулась на диван.

Она была на нем, когда Кит их застукал?

Или стояла на коленях перед этим мужиком?

Фэйт взглянула на мать. И почему она не умерла вместо папы? Тогда все было бы совсем по-другому…

И гораздо лучше.

Она знала, что такие мысли должны вызывать у нее чувство вины. Но они не вызывали. И это было правдой. Ей даже захотелось сказать это вслух, прокричать в лицо матери, но она знала, что сейчас этой женщине все по барабану.

Однако она это запомнит. И использует, когда эффект будет наиболее сильным.

Фэйт даже придумала свой ответ на ее возможные возражения: «Больно слышать правду, не так ли?»

– И чего ты вылупилась? – раздался голос матери. – Убирайся к себе. У меня гость.

«Шлюха», – подумала Фэйт, но ничего не сказала, а просто повернулась и пошла к себе.

Когда она проходила мимо, дверь в ванную открылась. У мужчины, который появился оттуда, вытирая руки об джинсы, был длинный светлый хвостик и тонкие усики.

– Ох уж эти семейные междоусобицы, – сказал он, улыбнувшись Фэйт.

Нет, это была не улыбка.

Это была похотливая гримаса.

Фэйт дошла до своей спальни, захлопнула дверь и заперла ее за собой.

Глава 15


Университет (перевод Петухов Андрей)

Глава 16

I

Несмотря на то что наступили его приемные часы, ему не хотелось общаться со студентами о дополнительных баллах и академических отработках, поэтому Йен закрыл и запер дверь своего кабинета, откинулся на спинку своего кресла и задрал ноги на стол.

Он вовсе не ждал начала этого семестра. Даже без всех этих странностей и без того, что Хантер Томпсон[52] назвал бы «дурным безумием», семестр сам по себе обещал быть достаточно жалким.

Хантер Томпсон…

Интересно, а сейчас студенты читают Хантера Томпсона? И читают ли они вообще? Эмерсон посмотрел на книжные полки и почесал растущую лысину на макушке. Кто для нынешнего поколения играет роль героя контркультуры? В его время это были Воннегут, Хайнлайн, Бротиган. «Бойня № 5», «Чужак в чужой стране», «Ловля форели в Америке». Несколько лет назад таковым являлся Дэвид Линч[53]. Но разве все эти кинорежиссеры не слишком заумны для нынешнего, постлитературного поколения? Не стал ли просмотр фильмов слишком напоминать чтение – то есть тяжелую работу; не стали ли они слишком сложными для понимания?

«Маленькая девочка, большой осел».

Что, черт побери, с ним происходит?

Странность происходящего вокруг обязательно играет свою роль. Сюрреализм, присутствующий в кампусе с самого начала года, смешивается со всем и становится неотделим от его собственных проблем. И львиная доля этих ощущений, этого недомогания – результат его неудовлетворенности самим университетом и академической жизнью в нем, неудовлетворенности, которая стабильно растет последние несколько лет и теперь, возможно, достигла своего критического пика.

Но что еще ему остается?

Было время, когда, в период между выпуском из университета и получением места преподавателя, Йен год проработал в «Нортропе» в качестве технического редактора. Он видел, как живет другая половина человечества, и это ему не понравилось. Его коллеги были слишком заняты деталями своей работы и финансового благополучия, поэтому практически не уделяли внимания вопросам и проблемам, непосредственно влиявшим на их жизни, на само их существование. Многие были слишком заняты, чтобы задуматься о текущих событиях, и в то же время были абсолютно уверены в правильности своих верований и кандидатов, за которых они голосовали на выборах.

Та жизнь вгоняла его в депрессию. И пугала. А больше всего пугало то, что они с Сильвией уже были готовы соскользнуть в пучину этой жизни. И у них уже выработалась определенная рутина: подъем в шесть, отбой в десять, секс по средам, пятницам и в уик-энд. Дни проходили за днями, похожие как близнецы, за ними мелькали недели, и хотя Йен понимал, что с ними происходит, его затянуло это болото, и он не знал, как из него выбраться. Походы в кино по субботам, по магазинам – по воскресеньям.

И только запоздалый переход в Университет Бреи спас их от жизни с близкими и неизменными горизонтами и бесконечным, убивающим однообразием.

И развела их тоже Брея.

Сначала Эмерсону искренне нравился академический мир. Коллеги казались ему энергичными умницами и радикалами, живущими в брызжущем энергией интеллектуальном мире, о котором он так часто думал и к которому стремился. В первый проведенный здесь год Йен был ошеломлен тем фактом, что его усердие и настойчивость принесли свои плоды и что он стал членом внутреннего круга, которого приглашали на премьеры, на приемы, на чтение стихов и на коктейли, на которых он мог обсуждать с одетыми в твидовые пиджаки знакомыми О’Нила и учениками Миллера возможную сексуальную связь между Хемингуэем и Фитцджеральдом…

Но его восхищение академическим миром оказалось очень коротким. Вскоре Эмерсон обнаружил, что другие профессора на кафедре английского языка не были так умны, как он ожидал, и так интересны, как он надеялся. Как и все другие жители этого мира, они погрязли в мелочах и их погребли под собой пустые детали их собственной жизни, а их гламурные фасады были бледным подобием и жалкими попытками сыграть те интеллектуальные роли, о которых они читали в романах или которые видели на экранах. За пределами аудитории, за пределами привычного окружения, Роуз Джейнвэй, специалист по Шекспиру, превращалась в неврастеника, едва могущего самостоятельно купить себе одежду в магазине, а знаток Д. Х. Лоуренса[54] была самоуверенной ханжой, никогда не бывавшей замужем и, насколько знал Йен, ни разу в жизни не ходившей на свидание.

И только Бакли смог стать его настоящим другом – с его почти карикатурной вульгарностью, удачно разбавлявшей выдающуюся помпезность их коллег.

И все-таки презрение к коллегам не помешало Йену стать одним из них, что и оттолкнуло от него Сильвию. Он взглянул на табличку, стоявшую на столе, ее подарок: «Академизм развращает. Абсолютный академизм развращает абсолютно».

Почему он еще не выбросил ее?

Зазвонил телефон, и Эмерсон снял трубку, радуясь, что его отвлекли от его самовлюбленного самокопания.

Звонила Элинор. У нее сломалась машина. С ней всё в порядке, но ей хотелось бы, чтобы он забрал ее после работы в «Пет Бойз»[55]. Машину доставят туда на эвакуаторе.

– «Пет Бойз»? – переспросил Йен с неодобрением.

– А у тебя есть другие предложения?

– Нет, – признался он.

– Так вот, постольку-поскольку ни ты, ни я ничего не понимаем в машинах, а «Пет Бойз» недалеко от моего офиса и как раз тебе по дороге, машину отвезут именно к ним.

– Ладно. Во сколько?

– В пять?

– Буду.

– Люблю тебя, – сказала Элинор.

– Я тоже.

Йен повесил трубку. Тут в дверь кто-то постучал, и Эмерсон замер, не двигаясь и не дыша, в надежде, что кто бы за ней ни стоял, он не слышал его разговор.

Кто-то потряс дверную ручку.

– Йен? Я знаю, что вы здесь.

Кифер. Твою мать…

– Во время приемных часов ваша дверь должна быть не заперта и открыта.

Наклонившись в кресле, Йен отпер дверь и повернулся лицом к завкафедрой, когда тот открыл ее.

– Можете подать на меня в суд. Я паршиво себя чувствую и отменил на сегодня приемные часы. Хотелось посидеть в тиши и покое собственного кабинета, так, чтобы меня никто не доставал.

Неожиданно на лице Кифера появилось озабоченное выражение.

– Может быть, мне зайти позже?

– Не надо. Что вы хотели? – Йен устало покачал головой.

– Нам надо обсудить ваши публикации.

– Публикации? Я как раз пишу эссе по Борхесу, Маркесу и «Кошмару на улице Вязов» для «Парижского ревю».

– Хватит шутить.

– А я и не шучу. Фильм – идеальный образец того, как ранее элитарное литературное направление становится мейнстримом. Или, если хотите, как американизируется литературный феномен Южной Америки.

– Я видел эту ерунду с детьми, и это полный отстой. Вернитесь на землю, Йен. Я не шучу. Мы говорим о вашей карьере.

– Тогда, может быть, влияние творчества Троллопа на «Существо в корзине»?

– Прекратите паясничать, Йен.

– Ладно, ладно… Так в чем проблема?

– Проблема в списке ваших публикаций, который слишком короток. В прошлом семестре вы обещали мне повысить свою производительность.

– Я попытался. И потерпел поражение.

– Да ладно вам… А как поживает ваш роман?

– Какой роман?

– Тот, над которым вы работаете вот уже пять лет.

Йен посмотрел на завкафедрой.

– Знаете, Кен, я все больше убеждаюсь в том, что секрет успешного творчества – не в таланте или способностях, а в наглости. И поэтому так много великих произведений были написаны молодыми людьми. У них есть наглость молодости. Они думают, что всё знают, и уверены, что все их идеи абсолютно оригинальны. Но с возрастом, узнавая все больше и больше, человек начинает понимать, как скудны его познания и как похожи его идеи на те, которые высказывались до него. И на акт творчества начинает давить тяжелый груз.

– А как же Джойс, Пруст, Лоре…

– Все они были наглыми до самого конца. И отказывались замечать схожесть своих работ с работами других. Думали, что они абсолютно оригинальны. Другими словами, им не хватало самокритики.

– То, что вы говорите…

– Я говорю, что я – усталый старик и слишком выгорел изнутри, чтобы создать что-нибудь стоящее.

– Ну, мир легко проглотит еще один роман о кризисе среднего возраста еще одного измученного профессора английской литературы.

– Шутка. – Йен рассмеялся. – Вы заметили, что сейчас пошутили? Для вас еще не все потеряно.

– Это мы обсудим позже. – Кифер улыбнулся. – Но не думайте, что вам удалось соскочить с крючка. На меня давят, а я давлю на вас. Мне необходимо, чтобы до конца семестра вы опубликовали два эссе или обзора или один короткий рассказ. – Он отошел к двери. – Подумайте об этом.

– Обязательно.

Йен захлопнул за ним дверь и вновь откинулся в кресле. Не углубляясь в подробности, он вдруг подумал, а нет ли в системе высшего образования чего-то, что душит творчество? Или, может быть, именно недостаток знаний, свойственный юности и невежеству, обеспечивает способность к безоглядному творчеству? Одному богу известно, как его коллеги-преподаватели, начинавшие как поэты, прозаики и драматурги, ломались под гнетом своих литературных предшественников, тщетно пытаясь достичь уровня классиков, творчество которых они преподавали, и получить одобрение своих коллег. А ведь если б они не знали, с кем пытаются соревноваться, то вполне могли бы создать нечто стоящее…

Сам он с момента ухода Сильвии не пытался написать даже захудалый обзор.

Но на этот раз Кифер прав. Ему пора поднять свою задницу и что-то написать.

– Опубликуй или погибни, – вслух произнес Эмерсон.

Он встал и потянулся. И увидел из окна драку на лужайке под окнами. Двое молодых людей колотили друг друга на зеленом пятачке между Нельсон-холлом и «Хангер хат». Практически мгновенно к этим двоим присоединились другие студенты, набежавшие со всех сторон. Один из юношей обогнал девушку, бежавшую перед ним, и ударил парня за ней в спину. Еще один ударил первого по коленям. Подбежали еще больше студентов. С высоты все это напоминало стычку на хоккейном поле или схватку на бейсбольном – круг дерущихся сжимался, все толкались, били и царапались совершенно бессистемно, желая лишь ударить посильней и попасть, не важно по кому.

«Мы должны убить Университет. Или он убьет нас».

Йен наблюдал за стычкой еще несколько минут, замечая, как ярость дерущихся нарастает, а не ослабевает, как толпа растет, а не уменьшается, а потом отвернулся от окна и сел в кресло. Ему стало холодно.

Подумав мгновение, он взял в руки «диссертацию» Гиффорда Стивенса.

Откинувшись в кресле, открыл первую страницу.

И погрузился в чтение.

* * *

Закончив читать, Йен медленно закрыл папку и положил ее на стол.

«Университет – это живое существо».

Такова была суть и главная идея теории Стивенса. Кампус не захватывали потусторонние силы, его никто не проклинал, его не строили на священной земле или на месте древних захоронений. Ничего из этой набившей оскомину ерунды.

Университет – это живое существо. Живая, развивающаяся сущность.

Причина такого положения дел не называлась – возможно, она была непонятна самому Стивенсу, – но в незрелой философии и скучной претенциозности его работы присутствовали несколько интересных наблюдений и весьма оригинальных выводов. Происходили ли указанные в «диссертации» события в действительности, осталось до конца неясно, но они были достаточно близки к событиям, развивающимся сейчас в Брее, и подобные параллели немного настораживали. По Стивенсу, четырехлетние периоды эскалации насилия ранее регистрировались в Сандерсон-колледже в Нью-Гемпшире, в Окхерст-колледже во Флориде и в государственном университете в Спрингфилде, штат Иллинойс. Во всех трех учебных заведениях все началось с необычно высокого уровня преступности по сравнению с другими, похожими по размеру и структуре, университетами. В каждом из них наблюдался значительный рост количества нападений, изнасилований, нанесения тяжких телесных повреждений и убийств приблизительно в течение двух лет с момента начала исследования. За последние два года наблюдений во всех трех учреждениях в психиатрические лечебницы были помещены двенадцать профессоров, тринадцать сотрудников и пятьдесят студентов. Пятнадцать преподавателей, десять сотрудников и почти сто студентов были обвинены в нанесении тяжких телесных повреждений, изнасилованиях или убийствах и приговорены к тюремным срокам. Еще восемь преподавателей, двенадцать сотрудников и пятьдесят студентов были арестованы и находились под следствием.

Действительно, очень странная статистика. Ошеломляющая. Но еще больше потрясали и пугали анекдотичные истории о кошмарных событиях, якобы происходивших в этих университетах, о которых Стивенс, по его словам, узнал практически из первых уст. В Сандерсон-колледже небольшая группа преподавателей английского, истории и философии – поклонявшихся, согласно друидской религии, деревьям – три года подряд каждый семестр кастрировала по одному студенту с наиболее высоким средним баллом и прибивала их гениталии к вязу, растущему в кампусе, чтобы обеспечить всем членам университетского сообщества здоровье, счастье и долголетие. В Окхерсте футбольная и баскетбольная команды, а также члены двух студенческих братств еженедельно устраивали человеческие жертвоприношения в спортивном зале. Крови их жертв хватило на то, чтобы на три фута наполнить бассейн олимпийских размеров, и президент колледжа с женой проплыли в нем двадцать кругов, а затем спарились, стоя на пятиметровой вышке, под восторженные крики студентов. Целью ритуала было излечение их дочери от синдрома Дауна. В университете в Спрингфилде группа из пятнадцати профессоров-иммунологов из Европы, участвующая в конференции по СПИДу, подверглась групповому изнасилованию, в котором приняла участие сотня ВИЧ-положительных студентов.

И это только наиболее яркие из произошедших событий, а ведь было еще много, очень много других случаев, начиная с таинственных голосов в библиотеках и кончая университетским транспортом, который вдруг начинал двигаться по собственной воле. Все это Стивенс относил на счет самих университетов, которые, по его мнению, являлись живыми существами, способными как мыслить, так и действовать.

«Университет, – писал он, – способен контролировать все вариабельные факторы в пределах своих границ, начиная от размеров аудиторий и кончая температурой, пригодной для размножения насекомых, обеспечивающих рост растений на его территории. Студенты, преподаватели и сотрудники неизбежно превращаются в прислугу, которая обеспечивает удовлетворение все возрастающих и все более безумных аппетитов учебного заведения – они дерутся, убивают, умирают и спариваются ему на потеху, предлагая себя в качестве его пищи, и жертвуют собой ради монстра, требующего жизнь за жизнь».

Стивенс сравнивал эти заведения с ХЭЛом, компьютером из книги «2001 год, космическая одиссея», мыслящей сущностью, полностью контролирующей свое окружение.

И именно поэтому, по мысли Стивенса, Университет необходимо убить. Нельзя позволить ему увеличивать свою мощь. Нельзя позволить ему перейти на следующий «уровень», потому что это и является его главной целью. По Стивенсу, период роста от способности ощущать до независимости составляет четыре года – именно то время, за которое обычный студент получает университетский диплом. В конце этого временнóго периода Университет превратится во что-то новое. И оно будет совершенно независимо, свободно от границ кампуса – и практически неостановимо. Будучи бестелесной, невещественной сущностью, оно не будет ограничиваться какими-либо физическими формами. И тогда уже будет невозможно остановить его рост и распространение на какой-нибудь перекресток, торговый центр, жилой микрорайон…

Или на город.

В своей «диссертации» Стивенс отметил, что все три учреждения, о которых в ней говорилось, «умерли» до окончания четвертого года.

Сандерсон-колледж сгорел дотла.

Окхерст-колледж был разрушен до основания ураганом Хьюго.

Спрингфилдский государственный оказался на пути торнадо.

Конечно, все они отстроены заново, но на новых площадках. И поэтому то «счастливое обстоятельство», объединившее дизайн, расположение и окружение старых зданий и послужившее катализатором «жизни» этих университетов, перестало существовать, и его уже не вернуть.

Йен смутно помнил, что несколько лет назад читал что-то о Сандерсон-колледже, но не мог вспомнить ничего об Окхерсте или Спрингфилде.

В конце своей работы Стивенс приводил список наблюдаемых учебных заведений, демонстрирующих «разумные», как он их назвал, тенденции.

Одним из них был университет в Мехико.

А еще – университет в Брее.

Йен посмотрел на затянутое смогом белое небо за окном. Сама по себе теория была очень странная, более дикая, чем содержание многих романов ужасов, которые он в этом семестре проходил со студентами, но что-то в цифрах и выводах Стивенса заставило его задуматься. Никаких доказательств главного тезиса в работе не было, и мало что в ней поддерживало основную мысль об Университете как о живом существе; но хотя сделанные выводы могут быть и неправильными, проявления… хм, Зла невозможно игнорировать. И каким бы ни был его источник, какой бы ни была его цель, во всех трех учреждениях Зло процветало. И продолжает процветать в Университете Бреи.

Зло.

Этого слова в «диссертации» Стивенса не было, хотя он часто упоминал его в разговоре. Что же могло изменить объективный подход автора?

Йен вспомнил о его руке без обручального кольца.

Может быть, один из университетов убил его семью?

В дверь постучали, и Йен буквально подпрыгнул.

Смутившись, хотя этого никто не видел, он встал и открыл дверь. Студент, стоявший перед ним, смутно напоминал ему кого-то, но Эмерсон не знал, преподает ли он у него или просто видел где-то в кампусе. Поэтому Йен надел на себя пустую и безразличную улыбку и спросил:

– Что я могу для вас сделать?

– Меня зовут Джим Паркер; в этом семестре я редактор университетской газеты, и…

– Я вас слушаю, – поторопил его Йен.

– Вы, наверное, меня не помните… – Джим замолчал и покачал головой. – Не знаю, как это сказать, поэтому начну с самой сути. Вы верите в привидения, доктор Эмерсон?

– Я верю в них как в межкультурный, социологический феномен, – Йен нахмурился, – как в элемент мирового фольклора, как в очень мощную литературную метафору. Но если вы спрашиваете, верю ли я в то, что в физическом мире реально существуют привидения и призраки, то, боюсь, должен буду разочаровать вас и ответить «нет».

– У вас нет опыта столкновения со сверхъестественным?

– Нет, – медленно произнес Йен.

– И вы не думаете, что в этом Университете происходит нечто странное?

Эмерсон молча смотрел на юношу, стараясь не обращать внимания на непонятное дрожание в животе.

– Я спрашиваю потому, что не так давно видел этого дядьку, профессора, как мне кажется, перед Нельсон-холлом. Было уже поздно, после десяти. Я только закончил работу над газетой и шел к машине, когда он остановил меня и стал говорить о Зле, захватившем универ, и о том, что мы должны взорвать его. Он посоветовал поговорить с вами – якобы вы знаете, о чем идет речь.

Сердце Йена отчаянно колотилось, но он заставил себя сохранять спокойствие.

– И вы ему поверили?

– Не знаю, заметили ли вы, доктор Эмерсон, – Джим глубоко вздохнул, – но в этом семестре у нас происходит очень много странных вещей. Я уже говорил, что являюсь редактором газеты, и поэтому мне приходится со всем этим сталкиваться. Изнасилования, беспорядки, самоубийства…

– Я это заметил, – прервал его Йен.

– И вам все это не кажется немного… странным?

– Нет, – ответил Эмерсон.

Это слово вырвалось у него еще до того, как он понял, что говорит. Йен собрался было рассказать пареньку все, все, что сказал и написал Стивенс, все, что думал он сам. Джим выглядел интеллигентным молодым человеком, достойным союзником, и, по правде говоря, Йен почувствовал некое облегчение, услышав некоторые из своих сомнений из уст другого человека, пришедшего к схожим с его собственными выводам совершенно независимо.

Но в самое последнее мгновение он закрылся и ушел в себя.

И солгал.

Йен пытался убедить себя, что сделал это ради студента, чтобы оградить его от того, в чем ему совершенно не нужно было участвовать.

Но он знал, что это неправда.

Очевидно, его слова застали Джима врасплох.

– А тот профессор говорил, что вы знаете, что здесь происходит…

– Я не представляю, с кем вы говорили, – продолжал лгать Йен. – И не знаю, кто этот человек.

Паркер взглянул на него, и Эмерсон вновь почувствовал себя ребенком, лгущим маме, – когда ложь и ее мотивы абсолютно прозрачны и видны всем окружающим.

А какие у него мотивы? Он ведь в самом себе не может разобраться. И не понимает, почему солгал этому мальчику. Репутация? Он что, пытается обезопасить себя на тот случай, если инстинкты его подведут? Он ведь никогда не был ханжой и никогда не уходил от прямого ответа. Так зачем начинать?

Нет, здесь что-то другое, гораздо глубже; что-то, что он не понимает и не может объяснить; что-то, с чем он не хочет сталкиваться. И Йен опять натянул на лицо безразличную улыбку.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но через двадцать минут у меня начинается лекция, а мне еще надо подготовиться.

– Конечно. – Джим порылся в кармане и достал свою визитную карточку. – Если что-то случится – позвоните. Здесь телефон редакции, а на другой стороне я записал свой собственный.

Йен кивнул.

– И держите глаза и уши открытыми. Вас может удивить увиденное. Или услышанное.

– Обязательно.

– А можно мне зайти к вам еще раз? Скажем, через недельку? Может быть, тот дядька позвонит вам или появится лично…

– Я вам немедленно об этом сообщу. Спасибо, что зашли. – Йен махнул ему на прощанье и закрыл дверь.

Он придерживал ручку до тех пор, пока не убедился, что юноша ушел, и только потом выдохнул долго сдерживаемый воздух. Затем сел в кресло – его сердце колотилось как бешеное, руки дрожали, и он ощущал себя преступником, которого только что чуть не раскрыл въедливый детектив, воспользовавшийся ничего не значащей причиной, чтобы задать острые, глубокие вопросы.

Какие странные мысли приходят иногда в голову…

Или не странные?

Эмерсон прочитал достаточное количество хорроров, чтобы понять, что действует сейчас как человек, зараженный злом, как человек, еще чувствующий и рациональный, находящийся по эту сторону баррикад, но постепенно погружающийся в разрушающую его бездну, которая всегда в нем присутствовала.

Как Джек Торренс из «Сияния».

Правда, он не думает, что то, что происходило в «Сиянии», происходит и здесь. И сам он не ведет себя так неразумно и не похоже на себя.

Кроме того, жизнь – это не роман ужасов. И Университет Бреи, несмотря на все его странности, несмотря на то, что пишет о нем Стивенс в своей «диссертации», – это все-таки не Дом на холме, не Адский дом и не отель «Оверлук».

Но здесь действительно происходят странные вещи. И он не единственный, кто обратил на это внимание. В какой-то степени действительно похоже на то, что он – часть разворачивающегося кошмара, и хотя это его пугает, но в то же время и возбуждает. И теперь ему ясно, что, по-видимому, именно из-за этого он дал Джиму от ворот поворот. Он еще не готов ослабить вожжи и поделиться с кем-то своими ощущениями. Это все еще его ребенок, его теоретическая загадка, его интеллектуальная игрушка, и он не хочет, чтобы в нее играл кто-то еще.

Йен еще раз выглянул в окно и нахмурился. Пока он сидит здесь, в своей башне из слоновой кости, внизу царят беспорядки. И смерть.

Джек Торренс.

Правда, если дела пойдут хуже некуда, он всегда сможет связаться с Гиффордом Стивенсом. А если того не будет, то у него все еще есть рецепт изготовления бомбы.

И план зданий кампуса в ящике стола.

II

В редакции Фэйт появилась после шести.

На этот раз никаких экстренных новостей не было, и они смогли сдать газету точно в срок. Остальные редакторы уже разошлись по домам, аудиториям или местам работы, так что Джим с Хови были в редакции одни. Обветшалый стереоприемник в углу комнаты был настроен на единственную в округе Ориндж станцию, передающую музыку в стиле кантри.

– В Аризоне, – говорил Джим, – половина радиостанций передает музыку для копающихся в говне фермеров. А здесь – считай, что тебе повезло, если ты наткнулся… – Он замолчал, увидев стоящую в дверях Фэйт, которая робко стучала по металлической притолоке.

– Прошу прощения, я вам не помешаю?

– Нет, – ответил Джим. – Заходи.

Хови ухмыльнулся ему и неловко повернулся, пытаясь добраться до управления своей коляской.

– Я как раз собрался уходить. – Он откатился от низкого стола, за которым работал, и двинулся в сторону двери, задержавшись на мгновение, пока Фэйт освобождала ему дорогу. – Завтра увидимся!

– Сегодня попозже, – ответил ему Джим.

Фэйт вошла в редакцию. В руке, теперь Паркер это заметил, она держала свернутый номер университетской газеты.

– Уже видела? – спросил он.

– В библиотеке на меня смотрят как на героя.

– А какова реакция студентов?

– Это-то я и хочу у тебя узнать.

– Я почти весь день провел здесь, – Джим пожал плечами, – и не знаю, что говорит народ.

– Почти ничего. – Фэйт вздохнула и присела на стол.

– То есть всем до фонаря, да?

Она согласно кивнула.

– Этого я и боялся.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Наконец Фэйт встала и выпрямилась.

– Я бы поняла, если б писала о какой-то ерунде, о клубе или спортивных состязаниях, или… или, я не знаю… о чем угодно. Но животных убивали. И не просто убивали, но и мучили. – Она опять покачала головой. – Наверное, все дело во мне. В моей манере письма. Я недостаточно хороша…

– Ты прекрасно пишешь. Я уже говорил, что твоя статья превосходна. И дело не в этом. И не в заголовке, или типе шрифта, или в чем-нибудь в этом роде. Все дело…

– В этом Университете, – закончила за него Фэйт.

– Именно. В этом Университете, – Джим кивнул.

– Знаешь, я уже позвонила в отделение ASPCA[56] в Ориндже и в PETA[57]. Они пришлют своих представителей, чтобы те поговорили с доктором Остином.

– Вот видишь. Мы тебе вообще не нужны.

– В общем, да, – Фэйт улыбнулась, – но спасибо за поддержку.

– Зато теперь ты, по крайней мере, можешь всем рассказывать о том, что тебя напечатали.

– С одного из стендов я стащила копий пятьдесят. Знаешь, для друзей, для семьи… И этим борцам за права животных я их тоже покажу, когда они появятся.

– Вот это я понимаю!

– Я просто… немного разочарована.

– А я предупреждал, чтобы ты не ждала чудес.

– Да, но…

– Потерпи несколько дней. Может быть, какой-то результат все же будет. Когда материал прочтут преподаватели, администрация, то, может быть, они скажут свое веское слово.

– Может быть, – с сомнением согласилась Фэйт.

– Сейчас какое-то странное время… – начал было Джим, но поднял руку, сморщился и чихнул. Потом чихнул еще раз.

– Храни тебя Господь, – сказала Фэйт.

– Подожди минутку. Обычно я чихаю три раза подряд. – И он чихнул еще раз.

– Храни тебя Господь.

Джим высморкался и вытер мокрый рот тыльной стороной руки.

– А знаешь, почему люди говорят: «Храни тебя Господь»? Потому что раньше они думали, что, когда чихают, Зло может войти в них через открытый рот. Такая вот превентивная мера.

– Я знаю, что чих может использоваться как законная защита в суде. Когда будешь причиной несчастного случая, скажи в суде, что ты в тот момент чихнул. Когда чихаешь, теряешь контроль над мышцами и закрываешь глаза. Это абсолютно допустимая медицинская защита.

Джим рассмеялся.

– Ну, теперь, когда мы оба продемонстрировали свои знания в области чихания, предлагаю немного перекусить.

– Перекусить? – Фэйт улыбнулась и покачала головой. – А я была о тебе лучшего мнения…

– Как так?

– Да ладно тебе притворяться. Ты хочешь пригласить меня на свидание, но боишься сказать об этом, вот и притворяешься, что мы просто где-то перекусим. Так на тебя ничего не давит, и в случае чего ты сможешь легко слинять…

– Знаешь, – возразил ей Джим, – я не продумывал это настолько глубоко. Сейчас поздно, я голоден. Здесь я уже закончил и подумал, что ты захочешь пойти со мной и поесть.

Девушка покраснела.

«Боже, Фэйт, – предостерегла она саму себя, – побереги эти психозы для аудитории».

– Хотя сейчас я тебе солгал. – Джим усмехнулся. – Ты права, я действительно боюсь пригласить тебя на свидание.

– Я принимаю твое приглашение.

Он схватил свой рюкзак, лежавший возле стола, выключил свет и вывел Фэйт из помещения.

– Мы сможем обсудить твое письмо к редактору.

– Все что угодно, но только не это.

– Американскую литературу?

– И не это.

– Тогда сориентируемся на месте. – Джим закрыл и запер дверь. Он вовсе не был таким спокойным, каким хотел казаться, но постепенно приходил в себя.

Она направились в сторону лифта.

– Ты какую еду больше любишь?

– Я живу не здесь, – призналась Фэйт, – а в Санта-Ане. Так что в этом районе я ничего не знаю.

– Ну, здесь есть китайское заведение, мексиканское, итальянское… – Неожиданно его лицо просветлело. – Мы пойдем в «Билл’з».

– В «Билл’з»?

– Ты никогда не была в «Билл’з бургерз»? – Джим был в шоке.

Фэйт покачала головой.

– Классное место. Похоже на то место в «Субботним вечером в прямом эфире»[58], когда там еще был Джон Белуши. Они ходили туда, а там готовили всякие иностранные парни, которые умели только кричать «Ч-и-и-и-бургер! Ч-и-и-и-бургер! Ч-и-и-и-бургер!». Так вот «Билл’з» похоже на это место. Там лучшие бургеры, которые мне доводилось есть в жизни.

– А я решила, что ты помешан на здоровой пище. Может быть, даже вегетарианец…

– Внешность обманчива.

– Теперь я поняла.

– Так как ты?..

– С удовольствием!

– Тогда вперед, в «Билл’з»! – Джим ухмыльнулся.

* * *

Заведение, торговавшее гамбургерами, находилось на парковке-переростке возле захудалого торгового центра на границе Бреи и Пласентии. Единственный магазин, который был еще открыт в центре, являлся магазином оружия. На фоне света, падавшего из его витрины, Джим увидел двух его владельцев – вульгарно жирных мужчин в одинаковых клетчатых рубашках.

Он проехал мимо магазина и припарковался возле заведения. Фэйт уже успела выйти из машины, не дожидаясь, пока он откроет перед ней дверь, и Паркер обошел вокруг багажника, чтобы предложить ей руку. Вдвоем они прошли к окну заказов в передней части забегаловки. Джим тщетно пытался рассмотреть сквозь грязное стекло команду поваров, о которой он ей рассказывал, но единственным человеком, видневшимся за прилавком, был грузный двойник Эда Аснера[59].

Фэйт вопросительно посмотрела на Джима.

– Не вовремя, – тот пожал плечами.

Они сделали заказ – чизбургеры и кола, жареный картофель и луковые кольца – и уселись за один из двух столов. Второй, слева от них, был оккупирован группой из пяти-шести качков. Одного из них Джим узнал – они вместе ходили на физкультуру на первом курсе, когда Паркеру велели заняться ею в первом семестре.

– Ну, давай говорить, – сказала Фэйт.

– Хорошо.

И оба неожиданно неловко замолчали. По дороге они говорили без умолку, и Джим решил, что Фэйт – интересный и незамороченный собеседник. Он сразу же почувствовал себя с ней легко и непринужденно; между ними не было никого вербального прощупывания почвы, с которого обычно начинается первое свидание. А вот теперь Джим почувствовал неловкость и не знал, с чего начать и что сказать, чтобы это не прозвучало натужным и неуместным.

– Опять я все испортила. – Фэйт покачала головой.

Паркер рассмеялся, и неловкость исчезла.

– Так, как я понял, ты сейчас… ни с кем не встречаешься? – уточнил он.

– Если б встречалась, то не сидела бы сейчас здесь.

– Мне нравится такой подход.

Они услышали свой номер заказа. Джим встал и принес от прилавка поднос с едой. Ели они не торопясь, продолжая разговаривать, и, начав с предметов, которые изучали в универе, и своих предыдущих сердечных увлечений, постепенно перешли на более серьезные и глубокие темы. Джим рассказал ей о своем отце, о пластинке Фрэнка Заппы, о том, как он получил стипендию и встретил Хови.

– Мой папа тоже умер, – негромко сказала Фэйт, не поднимая глаз.

– Мне очень жаль.

– Тебе не о чем жалеть. Это случилось очень давно. – Она помолчала, пытаясь ломтиком жареной картошки сделать из кетчупа квадрат на тарелке.

– А что произошло? – поинтересовался он.

Фэйт улыбнулась, но улыбка ее мгновенно исчезла.

– Он погиб при исполнении служебных обязанностей. Единственный полицейский в участке Коста-Вьехо, погибший при исполнении служебных обязанностей за последние тридцать лет. Они накрыли сборище наркоманов, вот один из них и выстрелил в папу.

Джим втянул воздух.

– Его поймали. То есть я хочу сказать, что там было две группы полицейских, а парень никуда не убегал, но папа умер еще до того, как его привезли в больницу.

– И сколько тебе было лет?

– Девять.

– А ты видела его мертвым?

Фэйт утвердительно кивнула.

– Ма не хотела мне его показывать, но я устроила настоящую истерику, и ей пришлось разрешить… Думаю, так она хотела меня наказать. Он был в металлическом гробу в металлическом помещении в больнице. Наверное, это был морг. Они вымыли его, но отверстие в щеке так никуда и не делось – оно было прямо в центре щеки. Сквозь него был виден один из зубов.

– Твою мать…

– Мне кажется, именно поэтому я так настроена против насилия. Потому что своими глазами видела, к чему оно может привести.

– Слушай, я не хочу лезть к тебе в душу, но мне кажется, что такое должно было сделать тебя… то есть я подумал, что тебе должно хотеться мстить таким людям после того, что произошло с твоим отцом.

– Мне и хочется. Или этого хочется части моего сознания. А вторая его часть говорит, что насилие порождает еще большее насилие и кто-то должен разорвать эту порочную цепь. – Она взглянула на Паркера. – Так почему это не могу сделать я?

– Мысли глобально, действуй локально?

– Что-то вроде этого.

– Ничего себе… – Джим покачал головой, не зная, что сказать.

– Если честно, то мне кажется, что папа хотел мальчика. И расстроился, когда появилась я. То есть он этого никогда не показывал и любил меня больше всего на свете. Но па был одним из этих настоящих крутых мачо, понимаешь? Сначала морской пехотинец, потом полицейский… Он вечно учил меня игре в футбол и бейсбол и разным способам самозащиты. Иногда я думаю, а что он подумал бы обо мне сейчас; был бы он счастлив тем, что из меня получилось?

– Думаю, был бы.

– Я тоже так думаю. – Фэйт улыбнулась.

– А твоя мама?

– А что моя мама?

– Она жива?

– Ну да.

– И вы с ней близки?

Девушка пожала плечами. Джим почувствовал, что лучше сменить тему.

– Иногда жизнь бьет ключом, гаечным, и прямо по голове, да? – выдал он.

– Бывает.

Паркер допил свою колу и засунул в рот кубик льда. Взглянул было на качков за соседним столиком, но его отвлекло объявление на фонарном столбе между двумя столиками. Белый квадрат бумаги резко выделялся на черном фоне, и он не мог понять, почему не увидел его раньше. Вывернув шею, Паркер попытался прочитать красные буквы:

ЧУРКИ. КИТАЕЗЫ И ЯПОШКИ. ИХ ВСЕХ НАДО УБИВАТЬ, И ПУСТЬ С НИМИ РАЗБИРАЕТСЯ САМ ГОСПОДЬ БОГ. БРАНТА КИЛЕРА В ПРЕЗИДЕНТЫ.

– Боже, – вырвалось у Джима. Он встал, обошел столик и внимательно перечитал объявление. В левом углу была гиперболизированная карикатура на восточного человека, которого давит громадный сапог. В верхнем правом углу разместился американский флаг.

– Эй, приятель!

Джим обернулся. Повар за прилавком показывал на объявление.

– Что? – спросил Паркер.

– Я тебя прошу, сорви его к черту, ладно?

– С удовольствием. – Джим протянул руку и сорвал объявление со столба.

– Эй, ты! – крикнул один из качков. – Ты чё творишь?

– Срываю эту гадость.

– А ты чё, против Америки?

– Ага, – возник еще один качок. – Ты ваще кто такой?

– Это я попросил сорвать этот кусок дерьма! – проревел повар. – Здесь мое место, мой столб, и оно мне тут не нужно. А если кому-то из вас это не нравится, то отправляйтесь в «Макдоналдс»!

Качки не стали спорить, но заворчали что-то между собой.

Джим подошел к прилавку и протянул сорванную листовку повару.

– Спасибо, – поблагодарил тот его. – Я собирался это сам сделать, да все времени не хватало.

– Без проблем.

Мужчина посмотрел на все еще недовольных качков.

– Времена меняются, – заметил он.

– Точно, – согласился Джим.

– А все этот гребаный Университет… – Мужчина быстро взглянул на Фэйт. – Прошу прощения.

– Я уже слышала такие слова раньше. – Фэйт улыбнулась и подошла к ним.

– А вы, случаем, не студенты из Бреи, а?

– Боюсь, что да, – Фэйт кивнула.

– Простите. Я не хотел вас обидеть.

– И не обидели, – ответил Паркер, глядя на Фэйт. Та тоже покачала головой. Было видно, что разговор ее заинтересовал.

– Вам не нравится Брея? – спросила она.

– Дело не в том, что мне не нравится Университет, а в том… наверное, мне действительно не нравится Университет. – Мужчина улыбнулся. – Ничего личного, вы же понимаете. Просто студенты в нем стали… вот как они. – Тут он махнул рукой в сторону качков. – Говнюки. – Еще раз посмотрел на Фэйт. – Простите.

– И это я тоже уже слышала.

Мужчина протянул руку:

– Меня зовут Билл.

– Джим.

– Фэйт.

– Рад знакомству, – мужчина кивнул.

– Так вы хозяин этого заведения? – уточнил Джим.

– Верно.

– А где те ребята, которые здесь обычно работают?

– Ч-и-и-и-бургер! Ч-и-и-и-бургер! Ч-и-и-и-бургер! – Мужчина рассмеялся. – Это мои сыновья. У них шутка такая. В жизни они так не говорят.

– Ах, вот как… – В голосе Джима послышалось разочарование.

– Но я скажу им, чтобы они продолжали, если это помогает продажам. Готов поспорить, они даже не подозревают, что у них есть почитатели, – и он вновь засмеялся.

Подошел еще один покупатель, пожилой мужчина, и Билл, извинившись, отошел к нему.

Джим вернулся к столу, собрал все стаканы и упаковки и выбросил их в мусор, пока Фэйт относила поднос к прилавку. Они помахали на прощание, Билл махнул им в ответ, и студенты пошли к машине.

Достав ключи, Паркер открыл пассажирскую дверь. Фэйт стояла очень близко, едва не касаясь его. Она смотрела на него снизу вверх, и он подумал, что она хочет, чтобы он ее поцеловал. Но, не будучи в этом уверенным, решил не рисковать – и в этот момент заметил какое-то движение.

Качки.

– Педик! – завопил один из них.

– Гребаный тупоголовый любитель баклажан!

Озлобленные, они быстро двигались к машине, и Джим распахнул дверь.

– Скорее, – велел он Фэйт. – Залезай.

Он заторопился к водительской двери, но первый качок уже добежал до них и грохнул кулачищем по капоту.

Фэйт, захлопнув и заперев свою дверь, наклонилась, чтобы открыть дверь Джиму. Одновременно она нажала на клаксон, и качок возле капота от неожиданности отпрыгнул в сторону. Фэйт продолжала давить на сигнал, и он звучал непрерывно.

Из-за бургерной появился Билл. В руках у него была металлическая бейсбольная бита; подняв ее, он агрессивно двинулся вперед.

– Убирайтесь к черту с моей собственности! – приказал он. – Я уже предупреждал вас, сукины дети, второго раза не будет!

Джим, сжав кулаки, стоял возле водительской двери, готовый столкнуться с первым качком, но после появления Билла все пятеро нападавших бросились врассыпную.

– С вами всё в порядке? – спросил Билл, подойдя к машине.

– Спасибо, – Джим кивнул.

– Слюнтяи, – презрительно заметил мужчина. – Обязательно им надо сбиться в стаю.

– Простите, – сказал Паркер. – Не хотел доставлять вам неудо…

– Хватит нести всякую хрень. Это все эти говнюки. Клянусь, если еще раз увижу их – вызову полицейских, и те надерут им задницы. – Он улыбнулся и помахал сидящей в машине Фэйт. – И снова здравствуйте…

Та слабо улыбнулась в ответ.

– Ну, давай, – Билл подтолкнул Джима локтем и ухмыльнулся. – Вижу, ты запланировал на сегодня роскошный вечерок. – Осмотрев парковку, он понизил голос: – Только смотри, чтобы за тобой не следили.

– Если станут, то попадут прямо в участок.

– Хорошо, – Билл кивнул.

– И еще раз спасибо вам.

– С нашим удовольствием. – Махнув на прощание, хозяин отправился к своему прилавку. – Увидимся.

Джим уселся в машину.

– Ты прав, – заметила Фэйт. – Место действительно классное.

Паркер рассмеялся и повернул ключ в зажигании.

– Хлеб и зрелища! Чего еще можно желать на первом свидании?

– Так ты действительно запланировал «роскошный вечерок»? – Она лукаво улыбнулась.

– Значит, услышала… – Джим покраснел.

– А вот ответа я так и не слышу.

– А какого ответа ты ждешь?

Фэйт улыбнулась, но промолчала.

Они выехали с парковки и повернули на Империал.

– Знаешь, – начал Джим, – мне кажется… мне кажется, тебе стоит уйти из Бреи. Знаешь, пропустить семестр или перевестись куда-нибудь.

– Почему?

– Мне кажется, здесь небезопасно. – Джим облизнул губы.

– Почему? – Она нахмурилась.

Несколько мгновений он думал, а потом покачал головой:

– Я не знаю. То есть не наверняка. Но ты же видела, что только что произошло? А твоя ботаника? И это только вершина айсберга…

– Это я и сама поняла.

– Ты мне действительно нравишься, – сказал Джим. – В обычной ситуации мы бы с тобой несколько раз встретились за ленчем в кампусе, сходили бы на парочку концертов, и наши с тобой отношения или постепенно развивались бы, или сошли на нет. Но сейчас все происходит так быстро, что я рискну и скажу тебе, что… что ты мне действительно нравишься. Я знаю, что недостаточно хорошо тебя знаю – черт, я вообще тебя не знаю, – но мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Поэтому я считаю, что тебе надо пропустить этот семестр, а на будущий год куда-то перевестись.

– Значит, я тебе «действительно нравлюсь»? – Фэйт улыбнулась. – Вот уж воистину рискованное заявление.

– Я серьезно.

– Я не дурочка. Когда на курсе ботаники стало что-то происходить, я просто ушла. Я не какая-то там дурацкая героиня, которая остается в опасной ситуации, только чтобы доказать свою крутизну и уверенность в своих силах. Если обстановка станет опасной – я тут же слиняю.

– Такой подход мне нравится. – Джим улыбнулся.

– Но пока все не так плохо.

– Сейчас…

– Вот когда станет плохо, я удалюсь. Мне нечего и некому доказывать, и пасовать перед трудностями у меня в крови. Так что никаких проблем. Но сейчас мне интересно, и я остаюсь.

– Ладно, – согласился Паркер.

Какое-то время они ехали молча.

– Так получу я свой запланированный «роскошный вечерок»? – спросил наконец Джим.

– Надеюсь. – Фэйт улыбнулась. – Мне бы этого хотелось.

Возвращаясь в Брею, оба они улыбались.

Глава 17

I

Молоко, апельсиновый сок или нью-йоркскую сельтерскую?

Апельсиновый сок.

Гленна взяла небольшой стаканчик и поставила его на поднос рядом с салатом. Руки ее все еще тряслись, и она была благодарна за металлические направляющие, по которым поднос можно было двигать, а не нести в руках.

Если б она его несла, то весь пол был бы уже засыпан салатом.

Гленна дошла да кассы, заплатила за ленч, а потом нашла себе столик на одного в одном из углов кафетерия. Как можно быстрее прошла к этому столику и рухнула на низкое изогнутое сиденье.

И что ей теперь делать?

Гленна медленно осмотрела помещение, не увидела никого, кого бы она знала, никого с кафедры физкультуры, и благодарно прикрыла глаза, наконец-то позволив себе расслабиться.

Они почти добрались до нее.

Сначала, когда Гленна появилась на тренировке по бадминтону, все было как обычно. Она прошла в раздевалку, переоделась и вместе со всеми вышла в зал. Первым намеком на то, что что-то не так, было то, что ее последнюю отобрали для игры в парах. Гленна не была самой выдающейся в классе, но совершенно точно входила в пятерку лучших, и то, что ее отобрали так поздно, было не просто необычно – это было неслыханно.

Ее это удивило и, если честно, немного обидело, но она не стала на этом зацикливаться и к моменту начала игры уже забыла об этом.

И вот тогда начали происходить какие-то странные вещи.

Она готовилась подавать, когда прилетевший с другой площадки воланчик ударил ей в затылок. Она резко обернулась – и еще один попал ей в лицо. Это было больно, потому что оперение угодило ей в глаз, и Гленна, уронив ракетку, зажала правый глаз рукой.

– Черт возьми! – воскликнула она. – Какой идиот…

Ракетка сильно ударила ее по ягодицам.

От боли Гленна вскрикнула, оторвала руку от глаза и огляделась. Перед глазами у нее все расплывалось, правый глаз жгло, будто он был полон песка, но ей показалось, что все игры в зале прекратились. Та пара, против которой они играли, пролезла под сеткой и шла в ее сторону, а ее партнер стоял слишком близко.

Кто-то сзади схватился за эластичный пояс ее шортов и рывком стянул их вниз.

Гленна наклонилась, чтобы вернуть их на место, и еще одна ракетка шлепнула по ее голым ягодицам.

– Засуньте рукоятку ей в задницу! – крикнул кто-то.

Гленна натянула шорты. Ей было не страшно – пока не страшно, – но она здорово разозлилась, чувствовала себя униженной, и ей было больно, поэтому девушка во всю силу легких выкрикнула:

– Отвалите!

– Засуньте ракетку ей в дырку, – произнес голос совсем рядом, и все внутри Гленны похолодело, когда она узнала голос Джойс Элвин, тренера.

Закрывая правый глаз рукой, она левым осмотрела зал. Все они наступали на нее, забыв про бадминтон. Не зная, что и почему происходит, Гленна мгновенно, не размышляя, бросилась к ближайшему выходу.

Зал наполнился криками, топотом ног и грохотом ракеток, летящих на пол.

Она и без объяснений понимала, что они хотели с ней сделать. Видела это раньше, в старом телефильме с Линдой Блэр. Линда играла роль новичка в тюрьме; остальные заключенные поймали ее в душевой, разложили на полу и изнасиловали то ли рукояткой швабры, то ли скалкой – быстрая смена кадров не позволила рассмотреть получше. В то время Гленна училась в средней школе, и многие ее соученики, как мальчики, так и девочки, нашли эту сцену очень возбуждающей, а ей самой мысль о том, что что-то проникает ей внутрь, была совершенно невыносима и пугала ее до смерти.

Сейчас все было то же самое. И именно этот ужас накатил на нее и толкнул в сторону двери, заставил распахнуть ее и бежать, в слезах, в холл, подальше от зала, через широкий газон, в полицейский участок в кампусе.

Конечно, там ей никто не поверил. Они записали ее показания, завели дело, и полицейский в форме даже прошел с ней в раздевалку, чтобы она могла забрать свою одежду и переодеться. Но в зале все выглядело как всегда. Через дверь раздевалки Гленна видела, как ее сокурсники продолжают играть в бадминтон, а когда еще один офицер полиции, с блокнотом в руках, стал опрашивать Джойс Элвин, та улыбнулась, сказала что-то и покачала головой.

Тридцать против одного. И кому поверят полицейские?

Гленна поблагодарила офицера, который сопровождал ее, и пошла в студенческий центр. Она хотела бы пойти домой, но через час у нее тест по социологии, который она не могла пропустить. Препод был полным ослом, не позволял им краситься и не слушал никаких оправданий…

Гленна открыла глаза, глубоко вздохнула и взяла стаканчик с апельсиновым соком, стоявший перед ней. Открыв его, выпила сок. Офицер, который принял у нее заявление, сказал, что они перезвонят ей дней через пять-семь и расскажут о ходе расследования, но никаких улик не было, свидетелей тоже не нашлось, и Гленна понимала, что все это значит. Они скажут, что она просто слишком эмоционально среагировала на воланчик, попавший ей в глаз.

Может быть, надо было показать им следы от ракетки на заднице?

Нет, они просто посмотрели бы, а потом и это списали бы на несчастный случай.

Механические двери открылись, и она нервно подняла глаза, благодарная за то, что вошедших она не знает.

Ощущение было такое, что она вернулась в выпускной класс и теперь прячется от школьных хулиганов.

Но в универе такие вещи не должны происходить.

Несколько мгновений Гленна тупо глядела на салат, а потом, взяв пластмассовую вилку, начала медленно есть. Так что же ей делать? Одно ясно: с бадминтоном надо завязывать. А как быть с другими занятиями на кафедре? Некоторые из студентов посещали и их тоже.

Что же им захочется сделать с ней теннисными ракетками?

Или бейсбольными битами?

На столике у нее за спиной звякнули стаканы, и Гвенна подскочила, уронив листки салата с вилки на джинсы.

Собрав салат, она бросила его на поднос и вновь закрыла глаза.

День обещал быть долгим.

II

Джонни Макгвейн почувствовал изменения, как только вошел в лестничный колодец в здании факультета социальных наук. Они были небольшими, но ощутимыми, и та летаргия, в которой он находился всю вторую половину дня, моментально исчезла. Его восприятие окружающего немного изменилось, но это не походило на воздействие алкоголя или наркотиков, и он неожиданно почувствовал себя сильнее, умнее и самоувереннее. Это было странное, легкомысленное и пьянящее чувство, которое становилось тем сильнее, чем выше Джонни поднимался по лестнице. Когда он добрался до восьмого этажа, голова его приятно кружилась.

Но под этой внешней приятностью скрывалось еще что-то – темная, неприятная, неявная сила, наполнявшая его голову низким зловещим шумом, напоминающим тот, который, записанный на звуковой дорожке, раздается с экрана на фоне невинных детских голосов в фильмах ужасов. Там этот звук предупреждает о том, что должно случиться что-то кошмарное.

Но нет, думал Джонни, взбираясь по лестнице на технический этаж. Он ошибается. Никакой неявной силы в его приподнятом настроении нет. Он просто ощущает радость, наполненность и бьющее через край жизнелюбие.

Джонни был главным смотрителем Университета Бреи в течение последних пяти лет, и хотя в самом начале он гордился своей работой, с течением времени она совсем перестала ему нравиться.

В его задачи входило направлять уборщиков, чтобы те подтирали пищу с пола кафе в студенческом центре; следить за тем, чтобы перегоревшие лампочки были вовремя заменены, а грязь со двора убрана. Правда, иногда к нему обращались за помощью, когда надо было проследить за выполнением закона об американцах-инвалидах, с тем чтобы все аудитории, туалеты, телефонные будки и фонтаны для питья имели удобный доступ для страдающих физическими недостатками, – но во всем остальном его работа не требовала больших умственных усилий, и ее вполне мог выполнять кто-то другой.

А он заслуживает гораздо большего.

Больше всего его выводило из себя то, что множество преподавателей, этих так называемых «просветителей», были ну п-о-о-о-о-лными идиотами! Когда Джонни только получил работу, на него давили образование и положение этих людей, их биографии и репутация. Он автоматически признал, что они умнее его и умеют делать то, что даже не приходит ему в голову. Но с годами Джонни понял, что они вовсе не похожи на тех непогрешимых гениев, за которых он их принимал, и что они просто самодовольные, самовлюбленные снобы, использующие, и часто в корыстных целях, то доверие, которое ощущают по отношению к ним наивные и бесхитростные студенты.

Он гораздо умнее этих напыщенных придурков. И это он должен преподавать в универе, а не всякие женоподобные слюнтяи, называющие себя профессорами.

Женоподобные слюнтяи, называющие себя профессорами.

Джонни ухмыльнулся. Звучит совсем неплохо, отлично подобранное прилагательное.

Ему надо преподавать английский язык. Поэзию.

Но нет. Вместо этого разные сукины дети всячески унижали Джонни и использовали против него формальное отсутствие образования. Они ставили его на место своими снисходительными улыбками и следили за тем, чтобы он убирал говно в их гребаных туалетах и вытаскивал окровавленные тампоны из ублюдочных корзин для бумаг.

Это его злило, и злило очень сильно, и эта злоба уже была готова выплеснуться наружу в нынешнем семестре, как неожиданно, как гром среди ясного неба, он обнаружил этот лестничный колодец с его… лечебными свойствами. Злоба куда-то исчезла – и теперь ее сменяли свойственный юности восторг, когда он оказывался на лестнице, или усталое спокойствие, когда отходил от нее.

Теперь-то он знает, что ему делать.

Добравшись до верхней ступеньки, Джонни остановился. Отстегнул от пояса кольцо с ключами, нашел тот, что с золотистой скругленной головкой, и открыл им металлическую дверь кладовой.

Она все еще была там, где он ее и оставил, связанная и с кляпом во рту – в слабом рассеянном свете, падавшем из дверного проема, испуганные глаза девушки выглядели комично белыми и большими.

Джонни почесал себе промежность.

– Тебе ведь хочется, правда?

Он рассмеялся, когда она стала извиваться и дергаться в своих путах, а изо рта у нее раздались полные ужаса и практически непонятные звуки, которые смогли проникнуть сквозь тугой кляп.

– Это я пошутил, – сказал Джонни, гладя ее по голове. – Это я так с тобой шучу.

Он дернул за выключатель, включавший лампу без абажура, присел на два ящика с полотенцами, стоящие возле забитых под завязку полок, и долго с восхищением рассматривал ее. Она была очень хорошенькая. Не слишком одетая, но и не слишком раздетая, как это теперь модно среди нынешних студентов, а едва заметный мейкап подчеркивал красоту ее угловатых черт и прекрасных глаз.

С того момента, как он утром притащил ее сюда, она успела замочить трусики. Надо было подумать об этом, как-то приготовиться… Ему было неловко за нее, но Джонни заметил, что от влаги тонкий материал ее трусов прилип к коже, и теперь стали видны контуры промежности. Он смог рассмотреть V-образные очертания и щелку на самом кончике.

Что-то зашевелилось у него между ног.

Джонни взглянул на девушку и улыбнулся. Секс с ней был бы неплох. Без сомнения. Но ему нужна не ее дырочка.

А ее руки.

Ему нужны ее руки.

Эти руки Джонни заметил в первый день занятий. Стоя на лестничной площадке третьего этажа, он привинчивал новую доску объявлений, когда она прошла мимо него и помахала кому-то этажом ниже. Его потрясла симметрия ее пальцев, изящные движения кисти, бледная безупречность ее кожи, и он постарался запомнить ее лицо.

После этого она часто появлялась на лестнице. Джонни узнал, что она первокурсница, специализируется в географии и большинство ее занятий проходят в этом здании. Наблюдательность, настойчивость и чуточка везения позволили ему узнать ее расписание, и Джонни стал появляться на лестнице в одно с ней время и, незамеченный, сопровождал ее на разные лестничные площадки, прислушиваясь к ее разговорам.

Сейчас он уже не был в этом уверен – просто не мог вспомнить, – но, вполне возможно, именно ее руки вдохновили его на создание этого идеального плана, который позволил бы ему войти в академический мир. И лишь совсем недавно Джонни понял, как он может их использовать.

Они необходимы ему для экспериментов.

Проблема была в том, что если он возьмет ее руки, то ему придется убить ее. Даже если она пообещает ему молчать как рыба и сдержит это обещание, ее семья и друзья будут постоянно спрашивать: «А что случилось с твоими прекрасными руками?» Ей придется выдумывать историю, чтобы объяснить их исчезновение, и рано или поздно следы приведут к нему.

Так что придется ее убить.

Ему этого не хотелось. Он не хотел наносить ей ущерб.

Но руки ее были нужны.

Когда он их получит, то сможет завершить свой проект. И… завоюет наконец заслуженное уважение. Вся эта профессура будет вынуждена принять его как равного себе – после того, как он покажет, на что способен. Нет ничего лучше, чем демонстрация собственных способностей. Слова бледнеют перед делами. А когда Джонни продемонстрирует свои знания и таланты, они наконец поймут, что наличие диплома, этого гребаного листка бумаги, не имеет никакого значения, когда дело доходит до сути.

Наверное, он выберет какую-то кафедру на механическом факультете или на факультете естественных наук.

Он не хочет ее убивать, но есть вещи поважнее жизни.

Девушка извивалась, мычала и раскачивалась взад-вперед на своем стуле. Джонни улыбнулся ей. Даже будучи испуганными и широко раскрытыми, ее глаза были прекрасны. У него здесь есть ножницы для проволоки и кусачки с длинными режущими кромками. Он может вытащить ее глаза и оставить их себе. Джонни вспомнил старый эпизод из «Сегодня вечером» с Сэмми Дэвисом-младшим. У старины Сэмми был вставной глаз, и Элис Купер, ради хохмы, пришел на передачу с искусственным глазом на ожерелье.

Он тоже может так сделать.

Вытащить ее глаза и носить их в виде ожерелья.

Нет, это бесполезняк. Бесполезняк и глупость. Ему хочется получить ее глаза, но они ему не нужны. Ему нужны только руки.

Джонни понял, что тянет время. Тянет время, чтобы подольше побыть с ней. Он взглянул на часы. Через пятнадцать минут в матчасти у него встреча со второй сменой. Так что времени нет.

– Прости, – сказал Джонни, вставая, – но мне надо закончить начатое.

Он прошел в конец кладовой, туда, где стоял небольшой холодильник, и достал из него принесенный утром пакет со льдом. Содержимое пакета высыпал на дно холодильника и тщательно разровнял. Сюда он положит руки. Холод позволит сохранить их в хорошем состоянии.

Вернувшись к девушке, Джонни выбил из-под нее стул. Она ударилась головой о бетонный пол и, хотя не полностью отключилась, немного поплыла, ее сознание затуманилось. Он быстро развязал ее предплечья, пользуясь тем, что она временно потеряла ориентацию. Кисти он тоже развязал и вытянул ее руки на полу. Она начала понемногу шевелиться, и Джонни вновь связал ее предплечья.

С крюка на стене он снял лопату.

– Прости, – прозвучало еще раз.

Он высоко поднял лопату.

И с силой опустил ее.

III

Тан Лам сидел в библиотеке, пока та не закрылась, пока библиотечные работники не сказали ему, что пора идти. Он планировал, что в четыре, после последней лекции по механике, пойдет домой, но результаты теста нарушили его планы.

«С»[60]. Он получил «С» за свой первый тест.

Несколько мгновений после того, как профессор вернул ему его форму, Тан просто тупо смотрел на нее, на пометки карандашом, на жирную красную букву, написанную маркером вверху.

«С». Потом он вновь обрел способность думать и попытался представить себе, что скажут его тетя и брат, когда он вернется домой и покажет им эту оценку. В голове у него промелькнула безумная мысль: если он получит отличные оценки за последующие тесты, за экзамены в середине и в конце семестра и если постарается заработать несколько дополнительных «кредитов»[61], то это «С» превратится в «А» с минусом и тест вообще можно не показывать.

Но Тан уже успел рассказать о тесте. Два дня назад, написав его, он сказал, что думает, что написал его удачно. И они ждали результатов.

Они всегда ждут результатов.

Они потребуют, чтобы он их продемонстрировал.

Все было бы не так плохо, если б на него не давили все эти их надежды, все их ожидания. Но его тетя последние десять лет откладывала деньги, которые приносил ей салон красоты, чтобы заплатить за его обучение. Его брат решил не поступать в колледж, чтобы дать ему шанс и чтобы Тан мог учиться в Брее, а не в Фуллертоне. И они постоянно напоминают ему о том, чем пожертвовали ради него.

Он не может показать им это «С».

Тан вышел из библиотеки и побрел на внутренний двор.

Его внимание привлекли ограждения на каждой лестничной площадке Нельсон-холла. Подумав мгновение, он посмотрел на здание факультета общественных наук. Там таких ограждений не было.

И он пошел.

Он ни о чем не думал, пока поднимался на лифте на девятый этаж. Выйдя из лифта, двинулся по длинному коридору, который вел к стеклянной двери, открывавшейся на площадку для курения.

Он вышел на нее.

Здесь Тан оказался не один. Вдоль низкого бордюра, через равные интервалы, стояли другие студенты. Другие вьетнамские студенты. Он узнал Куонг Фама, Лин Нгуена и Лю Нго. Каждый из них держал в руках форму с тестом или тетрадь с сочинением.

Все они тоже получили низкие оценки.

На какое-то мгновение Тан решил отказаться от своей идеи. Не у одного него проблемы в этом семестре, поэтому все это не так унизительно. А может быть, в этом вообще нет их вины. Может быть, существует какой-то академический заговор, какая-то попытка саботажа их отличных оценок…

Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Не важно, что другие тоже получили плохие оценки. Не важно даже, если они все, как один, провалились. Самое главное – это то, что провалился он сам. Что он подвел свою семью.

Поднялся легкий ветерок. Прохладный воздух остужал лицо, и какое-то время Тан, не двигаясь, наслаждался этим. С этой точки он мог видеть практически весь округ Ориндж. Юноша посмотрел на юг, и ему показалось, что он видит «Гарден гроув», азиатский торговый центр в Маленьком Сайгоне, чья громада высилась над более мелкими окружающими его зданиями.

Возможно, Мэй как раз сейчас болтается там в музыкальном магазине.

Когда Тан подумал о Мэй, ему захотелось плакать.

Как же он мог так облажаться? Почему не проводил за учебой больше времени, чем с друзьями?

Нет, он не может никого винить. Во всем виноват только он сам.

Тан сделал несколько шагов вперед, к самому краю площадки, и посмотрел сверху вниз на университетский двор. На него смотрело нечто, напоминающее лицо, сложившееся из растительности, растущей перед зданием, – круглый рот из кустов и косые глаза из зеленой изгороди. Это походило на карикатуру на азиатские черты лица, что только лишний раз подчеркнуло его неспособность жить в соответствии с возложенными на него ожиданиями.

Справа, на одном из столбиков, соединявших барьер с крышей, трепыхался под порывами ветра флайер. Тан смог прочитать несколько первых строк.

«БЕЙ ЧУРОК».

Взглянув налево, он встретился взглядом с Куонг Фамом; справа на него смотрел Лю Нго.

Синхронно двигаясь, они перешагнули через барьер.

Тан глубоко вздохнул и взглянул на бетонный тротуар рядом со зданием. Казалось, что растительная физиономия издевательски улыбается ему.

Он закричал, закричал Куонг, закричал Лю, закричал Лин.

Все, как один, они прыгнули вниз.

Глава 18

I

После того как они закончили заниматься любовью, Йен прошел в ванную, чтобы принять душ. Выйдя из него пять минут спустя, он увидел, что Элинор сидит в постели и читает что-то, похожее на журнал. Он сел рядом и поцеловал ее в затылок.

– Что делаешь?

– Я решила прослушать курс лекций, – ответила она.

– Так я тебя никогда не увижу, – простонал Йен.

– Лекции я буду слушать в Брее. Так что видеться мы будем постоянно.

– Нет, – сказал Йен, выпрямляясь. Он впервые внимательно взглянул на журнал и заметил, что это расписание лекций. – Запишись куда-нибудь еще.

– С какой стати? – Элинор закрыла расписание. – Брея ближе, удобнее…

– Я не хочу видеть тебя там.

– Ты не хочешь меня видеть? – Элинор напряглась. – Прости, но ты мой любовник, а не отец. И я не собираюсь выслушивать от тебя, что могу делать, а что нет.

– Ты можешь посещать лекции в Фуллертоне, в Ирвайне…

– Брея ближе… – Она, прищурившись, взглянула на него. – Уж не прячешь ли ты от меня какую-нибудь студенточку-милашку, а?

– Нет, – пренебрежительно ответил Эмерсон. – Дело не в этом.

– А в чем тогда?

– В этом семестре у нас в кампусе очень много… насилия.

– И что в этом такого нового?

– Это само по себе новость. Массовые беспорядки, нападения, самоубийства…

– Самоубийства? А какое отношение это имеет ко мне?

– Мне кажется, в университете небезопасно.

– Я шесть лет проработала в самом центре Лос-Анджелеса и могу за себя постоять.

Йен взглянул на нее. Он хотел рассказать ей правду, хотел рассказать, как ощущает себя и что думает в действительности. Но здесь, в спальне, рядом с ней, рядом с телевизором, включенным для фона, все мысли показались ему глупыми. Глупыми и детскими. Университет, полный Зла? Даже для него сейчас это звучало нелепо.

– Давай поговорим об этом позже. – Йен поцеловал ее в щеку.

– Мы вообще больше не будем об этом разговаривать. Я хочу прослушать курс, и я это сделаю. И покончим с этим. Тебе слова никто не давал.

– Вчера произошло массовое самоубийство. И пропали две девушки.

– Меня это не касается.

– Хорошо, – согласился Йен усталым голосом и выключил лампу на своей тумбочке. – Делай как знаешь. А я ложусь спать. – Он забрался под одеяло и лег на живот.

– Иногда ты бываешь просто невыносим, – сказала Элинор.

На это Эмерсон ничего не ответил.

– Но я все-таки тебя люблю.

– И я тоже. – Йен закрыл глаза. Несколько секунд спустя он услышал, как она погасила свою лампу и пристроилась рядом.

Йен обнял ее и крепко прижал.

Засыпая, он все еще держал ее в своих объятьях.

* * *

Эмерсон проснулся в шесть, с самыми первыми лучами солнца, проникшими сквозь полузакрытые оконные шторы, и первой его мыслью было, что он забыл поставить будильник и теперь опоздает на утреннюю лекцию.

С бельем в руках он уже почти дошел до душа – и тут вспомнил, что сегодня суббота.

Йен остановился, глубоко вздохнул, протер глаза и посмотрел на кровать. Элинор, свернувшись калачиком, все еще спала – ее совершенно не обеспокоила его паническая попытка не опоздать на работу. Он подумал было, не забраться ли к ней под бочок, но было видно, что она устала и ей надо еще поспать, а он уже совсем проснулся. Так что Эмерсон прошел в ванную, надел белье, набросил халат и направился в кухню готовить кофе. Поставив кофейник и засунув пару ломтиков хлеба в тостер, вышел на улицу, чтобы взять газету. Сегодня ее оставили при въезде, в самом начале подъездной дорожки, и, чтобы забрать ее, Йену пришлось пройти мимо своей машины и машины Элинор.

Возвращаясь на кухню, он просмотрел заголовки. «ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ТОРГОВЫХ ПЕРЕГОВОРОВ МЕЖДУ США И ЯПОНИЕЙ», «ГЛАВВРАЧ БОЛЬНИЦЫ ОСУЖДЕН ЗА МОШЕННИЧЕСТВО», «ЧЕТЫРЕ ПАЛЕСТИНЦА УБИТЫ ВО ВТОРОЙ ДЕНЬ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ», «ПРОФЕССОР УБИЛ СВОЮ СТУДЕНТКУ-ЛЮБОВНИЦУ».

Йен остановился и перечитал заголовок.

«ПРОФЕССОР УБИЛ СВОЮ СТУДЕНТКУ-ЛЮБОВНИЦУ».

Он весь похолодел, пока просматривал текст в поисках названия университета, о котором уже догадался.

Университет в Брее.

Оно было именно там, где он и искал его, – в первой строчке первого абзаца. Йен поискал имя профессора. Доктор Томас Чанг. Имя он слышал, но самого профессора не знал. Чанг был новым преподавателем философии, которого наняли в конце прошлого семестра вместо Гретты Джеймс, официально находившейся в творческом отпуске, а неофициально слегшей с нервным срывом.

Студентку звали Лиза Харрисон. Ее он не знал вообще.

Йен медленно, не отрываясь от статьи, прошел на кухню.

Закончив читать, он положил газету, статьей вверх, на стол перед местом Элинор.

Может быть, это заставит ее изменить свои намерения.

* * *

Они планировали провести день вместе – то есть это он решил, что они проведут его вдвоем. Но ей надо было закончить какую-то работу, так что пришлось уехать домой, к персональному компьютеру и базе данных, и теперь его ожидал день, в который ему нечем было заняться.

Он подумал, не позвонить ли Бакли, но вовремя вспомнил, что тот уехал на выходные в Санта-Круз, чтобы принять участие в панельной дискуссии на кинофестивале Расса Мейера.

Поэтому весь день Йен провел, посещая свои любимые книжные магазины, магазины грампластинок и дискаунтеры. Он заскочил в «Мьюзик маркет», «Мьюзик март» и «Мьюзик сюрплас» в Коста-Меса, притормозил возле «Гудвил эз из йард» в Гарден-Гроув, прошелся по «Алладин букс» и «Бук харбор» в Фуллертоне и, наконец, закончил свой поход в «Самсинг уикед»[62] в Брее.

Припарковавшись прямо перед зданием бывшего банка, в котором сейчас располагался магазин, Эмерсон прошел внутрь. Резкий запах выхлопных газов, наполнявший улицу, исчез за дверями магазина – с загрязнением окружающей среды боролась стена прохладного кондиционированного воздуха, заполнившая дверной проем. И резкий запах города мгновенно сменил мягкий, приятный аромат книг.

Ф.В., продавец, беседовал с молодой стильной парой, одетой в одинаковые черные куртки и серебряные браслеты, так что Йен просто помахал ему рукой и прошел по дальнему проходу в тот угол, где хранился читаный хоррор в мягких переплетах. Остановился перед полками, заставленными книгами в черных обложках, и стал изучать их корешки, чтобы понять, появилось ли что-то новенькое с момента его последнего посещения.

Он нашел издание «Подвала» Ричарда Лаймона, британское издание «Повара» Гарри Крессинга и третий том антологии «Тени», который он когда-то одолжил одному студенту, да так и не получил назад.

Это он удачно зашел.

Йен перешел в следующий проход, чтобы посмотреть литературную критику. В следующем семестре ему предстояло читать курс по европейской литературе. Прошло уже очень много времени с того момента, как он читал его в последний раз, но колесо истории повернулось, и вновь наступила его очередь. Будет гораздо проще освежить память, читая критику, вместо того чтобы перечитывать сами произведения.

В конце прохода пара в черном просматривала пользующиеся стабильной популярностью полки с произведениями битников.

– Берроуз – это что-то божественное, – сказал молодой человек. – «Обед нагишом»…

– «Стили Дэн»… – добавила женщина.

– «Интерзона»…

Слушая эту беседу, Йен ухмыльнулся себе под нос. Модные словечки. Литературная шелуха. Он помнил, как сам грешил этим в юные годы, пытаясь накопить энциклопедические знания, читая книжные суперобложки. На них всегда были краткое содержание произведения, краткая биография автора и список других его работ. Тогда это казалось важным, и, как и другие его сокурсники, он жил одновременно в страхе и в то же время в ожидании «литературных» дискуссий, для которых заранее готовил аргументы, подбирал необходимые, на его взгляд, доводы, долженствующие подтвердить, что он читал книгу, до которой у него на самом деле так и не дошли руки.

Текст, написанный автором, его смысл казались тогда не такими важными, как возможность небрежно вспомнить о нем в дружеской беседе.

Постепенно Эмерсон понял, что все эти модные словечки не так важны, как концепция произведения, а подробности содержания нельзя сравнивать с его идеями и лейтмотивом. Так что от всего этого выпендрежа он отказался еще в старших классах средней школы. Мнимые знания сводили литературу на нет и являлись кощунством по отношению к Искусству. И теперь он говорил на лекциях, что лучше прочитать книгу и полностью забыть ее содержание, чем узнать о ее содержании из сторонних, вторичных источников. Ведь самое важное – это сам процесс чтения, и даже если ты не помнишь детали прочитанной книги, она уже выполнила свою задачу, повлияла на тебя, изменила тебя.

– А как насчет Буковского? – спросил молодой человек.

– «Любовь – это пес из преисподней». – Женщина кивнула.

– Эй! – крикнул продавец из-за прилавка. – Профессор!

Йен вышел в проход и посмотрел на кассу.

– Да?

– Я достал ее для вас. Книгу.

– Какую книгу? – Эмерсон прошел к прилавку.

– Ту, которую ваш друг просил попридержать для вас.

Йен нахмурился. Он никого не просил придерживать для него книгу.

Ф.В. достал с полки за кассой книгу и положил ее на прилавок.

– Это было непросто. Я искал по компьютеру и нашел всего два экземпляра. Один – в Северной Каролине, второй – здесь, в Санта-Барбаре.

Йен взглянул на название.

«Борьба со сверхъестественным с помощью огня».

Автор – Гиффорд Стивенс.

Эмерсон взял книгу в руки. Тонкое дешевое издание. Скорее всего, пилотное, изданное лет десять-двадцать назад. Он открыл обложку и посмотрел на дату. 1979 год.

– Я ее пролистал, – сказал Ф.В. – Довольно интересно.

Йен поднял на него взгляд.

– А кто вас попросил найти ее для меня?

– Какой-то профессор. Я записал на карточке… – Продавец взял книгу у Йена, открыл ее на последней странице и достал карточку три на пять дюймов. – Доктор Джон Монтегю.

Доктор Джон Монтегю.

Профессор из «Призрака дома на холме»[63].

Йен почувствовал мурашки на руках.

Элинор[64].

Все это становится чертовски жутковатым.

– А как выглядел этот доктор Монтегю? – спросил он, уже заранее зная ответ. Ему просто нужно было подтверждение.

– Густая борода, пиджак… э-э-э… среднего роста. – Было видно, что Ф.В. озадачен.

Стивенс.

– А почему вы спрашиваете? Вы что, его не знаете?

– Знаю, – ответил Йен, еще раз посмотрел на книгу и достал бумажник. – И сколько?

– Доктор Монтегю уже заплатил. Скажу больше – переплатил. – Продавец заметно беспокоился. – Мне сдачу вам вернуть или подождать, пока доктор Монтегю вновь нас посетит?..

– Сколько она стоит?

– Двадцать пять пятьдесят семь, включая налоги.

– А он вам сколько дал?

– Пятьдесят.

– Оставьте пока эти деньги. – Йен открыл бумажник. – Я заплачу за нее, а вы вернете ему деньги, когда он появится.

Он добавил книгу к выбранным ранее и заплатил за все. Позволил продавцу положить свой выбор в пакет, а вот «Борьбу со сверхъестественным» понес в руке. Поблагодарив Ф. В., направился к выходу, на ходу рассматривая обложку книги. На ее заднем плане был изображен дом с привидениями, а на переднем – детонатор.

Идя к машине, Йен все недоумевал, откуда Стивенс узнал про его любимый книжный магазин.

II

Раньше она никогда не работала по субботам, так что Фэйт удивилась тому, насколько много было людей в библиотеке. Сама она редко занималась в субботние дни, и ей было странно, что библиотека выглядела практически так же, как и в будни. Отдел бронирования был полон студентов, пытающихся получить материалы, которые отложили для них их преподаватели, и почти все столы были заняты. Несколько групп даже собрались в больших аудиториях на четвертом, пятом и шестом этажах.

Сегодня Фэйт должна была работать с одиннадцати до пяти, с момента открытия библиотеки до ее закрытия, но так как она все время была занята, то часы пролетали незаметно. Во второй половине дня девушка провела бóльшую часть времени, расставляя по полкам возвращенные материалы из спецхранилища.

До этого она была здесь всего один раз, во время ознакомительного тура с Филом, и в обычных обстоятельствах ее до этой части библиотеки не допустили бы, но несколько студентов заболели, а один из волонтеров неожиданно уволился, так что людей не хватало. Фил оставил записку о том, что ей дали допуск и что теперь она отвечает за расстановку по полкам коллекции шведской эротики, которую на этой неделе возвратила одна из преподавательниц-феминисток.

Фэйт медленно шла по разделенному на секции помещению. Теперь она знала, что в дополнение к литературе по Холокосту в Брее хранится одна из самых больших в мире коллекций жесткой порнографии и обширное собрание фотографий, писем и дневников серийных убийц, завещанных Университету самими авторами.

Зачем Университету хранить такие жуткие реликвии?

Она взглянула на шведскую эротику, возвращая книги и журналы на свои места на полках. Неожиданно наткнувшись на журнал «Анальная любовь», быстро пролистала его, рассматривая фотографии.

И подумала о Джиме.

Сегодня они снова встречаются, и она должна быть возле «Спун’з» в шесть тридцать. Он хотел заехать за ней домой, но Фэйт сказала твердое «нет». Уже зная все подробности и то, как она к этому относится, он ее понял.

Теперь Фэйт думала, что лучше было бы назначить встречу на семь тридцать. Ей надо время, чтобы добраться до дома и принять душ.

Вымыться.

И все такое.

Она закрыла журнал и поставила его на полку.

Гленна, как старший помощник, была сегодня главной. Первым делом Фэйт рассказала ей о свидании и спросила, сможет ли кто-то закрыть хранилище вместо нее, так, чтобы она смогла уехать ровно в пять, и Гленна сказала, что та может об этом не беспокоиться. Сегодня все закроют: Ренни, Сью и Даниэль, так что она может уйти вовремя.

Фэйт расписалась в книге в 5.01 и, проходя по лобби к выходу, благодарно помахала рукой Гленне, но подруга ей не ответила. Весь день она была какая-то дерганая, напряженная и думала о чем-то своем, так что Фэйт не один раз хотела спросить, всё ли у нее в порядке и не может ли она чем-нибудь ей помочь. Но она все еще плохо знала Гленну и решила, что если той захочется поговорить, то она сама это сделает.

Фэйт вышла из библиотеки.

Сегодня она оставила машину на преподавательской парковке и теперь боялась, что получит «тикет»[65]. По ее мнению, правила парковки по выходным дням не действовали, но проверить это Фэйт так и не удосужилась.

Она пересекла двор и прошла мимо здания педагогического факультета, срезая путь по газону до тех пор, пока не оказалась на бетонной дорожке между Центром прикладных искусств и зданием биологического факультета, которая вела прямо на парковку.

Фэйт шла быстро, торопясь добраться до машины, но значительно замедлила шаг, дойдя до этой дорожки. Думала она о Джиме и о предстоящем вечере; однако после просторного газона в узкой дорожке было нечто, показавшееся ей угрожающим. Нечто, заставившее ее почувствовать себя не в своей тарелке. Солнце еще не село, но его закрывало здание биофака, так что на дорожке лежали плотные тени от густой листвы, росшей на ветвях деревьев по обеим ее сторонам. И вот эта относительная темнота заставила Фэйт почувствовать дискомфорт. Она подумала о том, что говорил ей Джим, о том, что сама ощущала в этом семестре, – и даже в какой-то момент собралась пойти по длинному пути вокруг здания биофака. Но убедила себя, что это все паранойя и она слишком осторожничает. Ничего страшного там нет. Если она поторопится и перейдет на бег, то преодолеет дорожку за несколько секунд.

Фэйт заставила себя идти вперед, мимо входов в два здания, и не опускать взгляд в землю, как она обычно делает при ходьбе, а смотреть прямо перед собой, чтобы быть уверенной, что перед ней ничего нет, что перед ней никто не…

Движется.

Фэйт остановилась, задохнувшись.

Моргнула.

Тени на дорожке сдвинулись, заколебались и перемешались, словно подул сильный ветер, хотя листва оставалась неподвижной. Фэйт испуганно оглянулась. Стоял полный штиль, не было вообще никакого ветра, и единственным движущимся предметом была она сама. Деревья и высокие кусты по обеим сторонам дорожки оставались неподвижны.

Но тени продолжали двигаться.

И скорость их движения все увеличивалась.

Сердце колотилось у нее в груди, губы пересохли, а кожа покрылась мурашками. Теперь она знала, что ощущают люди в фильмах ужасов, когда, находясь в захваченном привидениями доме, слышат неожиданный стук в стену или вдруг сами по себе начинают открываться и закрываться двери и окна. Если следить за этим на экране, как бы со стороны, подобная реакция выглядит смешной, и она никогда не понимала, почему герои так реагируют на подобные мелочи. Но теперь до нее дошло, что все зависит от контекста и что именно он провоцирует подобную реакцию. Обычные действия становятся жуткими и пугающими, когда их источник неизвестен или необъясним, когда сами они становятся неестественными, когда происходит то, что происходит с ней сейчас: тени кустов двигаются, а сами кусты – нет, и все это еще более усиливается жутким ощущением абсолютной беспомощности.

Тени на бетоне беспорядочно дергались во все стороны.

Фэйт будто окаменела, боясь сделать шаг вперед, боясь отступить назад, не догадываясь, что и почему происходит вокруг, и не зная, как ей следует поступить. Движение теней происходило в абсолютной тишине, и это отклонение от нормы лишь усиливало угрожающую иррациональность происходящего.

Тень крылатого существа, тень, которой не существовало материального соответствия, появилась из перепутавшихся ветвей деревьев и кустов и, отделившись от остальных движущихся теней деревьев и кустарников, двинулась в ее сторону.

Фэйт развернулась и бросилась бежать. Подальше от этой дорожки, от зданий Центра прикладных искусств и биофака, по тому же газону, по которому уже шла.

Она не остановилась, пока не добежала до спорткомплекса.

Прислонившись к стене спортзала, Фэйт на мгновение замерла, чтобы восстановить дыхание, – прежде чем обойти весь кампус по периметру и добраться наконец до парковки и машины.

Глава 19

«Френдли Компьютерс»

1909 Оринджторп, Офис А

Фуллертон, Калифорния 92632

(714) 555–0989


Томасу Олсену

Отдел компьютерной техники

Калифорнийский университет

100 Кампус-драйв, Брея, Калифорния 92590

25 октября


Уважаемый господин Олсен,

С сожалением вынужден информировать Вас, что в связи с очень большим количеством жалоб, поступивших из вашей организации за последний год, и с очень плохим состоянием вашего оборудования мы не будем продлевать ваш сервисный контракт.

Ваш нынешний контракт истекает 31 декабря.

В то же время, являясь исключительно конкурентоспособной компанией в том, что касается времени предоставления услуг и стоимости запасных частей, мы хотели бы сохранить наши отношения. И в связи с этим готовы предложить Вам скидку в 10 %, которую предоставляем всем государственным учреждениям, на каждый вызов.

Если у Вас есть вопросы, звоните по добавочному 5681.

Искренне Ваш,Сафад Х. Рамаал

Глава 20

I

Брант Килер проснулся в отличном настроении.

Он сел в кровати, глубоко вздохнул, затем спустил ноги на пол и стал делать отжимания от пола. Двадцать раз. Последние десять дались ему с трудом, руки дрожали и подламывались, но он заставил себя закончить упражнение, прежде чем выпрямиться и побежать в ванную, чтобы принять душ.

Десять минут спустя Брант появился из наполненной паром ванной комнаты чистым и освежившимся, с выбритым лицом, причесанными волосами и элегантно одетым в рубашку, слаксы и галстук.

Посвистывая, он прошел на кухню.

– Привет, ма. Привет, па.

Они не отрываясь смотрели на него вытаращенными от ужаса глазами с тех стульев, к которым он их вчера привязал. Кровь и слюна, просочившиеся через платки, торчащие у них изо рта, высохли и превратились в до смешного одинаковые красные круги, пачкавшие белую материю, – его предки стали похожи на клоунов-близнецов.

Он, не в силах сдержать смех, погладил их по головам.

– Я люблю вас, ребята.

Пройдя мимо них к холодильнику, он достал масло и джем. Из шкафчика над раковиной выудил упаковку хлеба «Вебер» и засунул пару кусков в тостер. Наливая себе стакан воды из-под крана, посмотрел в окно. На кухне соседнего дома миссис Крэй мыла посуду. Она увидела его, улыбнулась и помахала рукой. Он махнул в ответ.

И вновь повернулся к родителям. Кровь на головах и верхней части грудной клетки за ночь высохла, оставив лишь тусклые рубиновые линии, которые пересекались и скрещивались друг с другом, очень сильно напоминая ритуальные шрамы. По полу, покрытому линолеумом, он подошел и схватил стул ма, развернув его так, чтобы она смотрела в сторону от стола.

Как и накануне, Брант вдруг поймал себя на том, что не отрываясь смотрит на ее груди. Они были полными и тяжелыми, а не сморщенными, как он раньше их себе представлял, белыми и с торчащими сосками. Последний раз он видел ее грудь еще будучи младенцем – и совсем этого не помнил, – а вновь увидел их вчера вечером, когда сорвал с нее одежду, привязал к стулу и сильно порезал. Ему очень захотелось дотронуться до них, пососать и облизать соски языком. Но он не знал, понравится ли это Университету. Поймет ли он его, одобрит ли?

Сейчас Брант увидел белую субстанцию, текущую по ее животу, крохотные капельки, появляющиеся из разделенных на самых кончиках сосков ее больших грудей.

У нее началась лактация. И это после всех прошедших лет!

Волшебным и непонятным образом она снова стала производить молоко.

Университет иногда творит загадочные чудеса…

Ухмыляясь, Брант наклонился к ней, поднял ее левую грудь и стал сосать.

Она задергалась в своих путах и попыталась закричать, попыталась отодвинуть свой стул от него, но он накануне хорошо привязал ее, и она была беспомощна перед его желаниями. Не отрываясь от левой груди, дотронулся до правой и грубо потер ее, размазывая молоко и ощущая под пальцами теплую скользкую субстанцию, покрывающую высохшую на порезах кровь.

Ее тело сотрясали рыдания, слезы потоками лились из вытаращенных глаз.

Он удвоил свои усилия.

Рядом с ним раздавались приглушенные кляпом крики его отца, в ярости пытающегося могучими рывками подвинуть свой стул. Бранту пришлось прерваться, встать и заехать старому говнюку по башке, от чего тот свалился на спину. Старик лежал на полу, напоминая перевернувшегося на спину жука, плача и пытаясь сопротивляться, – Брант на всякий случай вломил ему по ребрам и с радостью услышал крик боли, прорвавшийся сквозь забитый в рот окровавленный платок.

Затем вновь повернулся к ма.

– Растущему организму необходимо молоко, – сказал он.

И, еще раз встав на колени, стал высасывать молоко из сисек своей матушки. Оно было теплым и вкусным.

Сосал он до тех пор, пока не поджарился хлеб.

После завтрака, поставив на место стул отца и несколько раз порезав родителей – так, на всякий случай, – Брант прошел в ванную и почистил зубы. После чего вернулся в спальню, снял кобуру с колышка за дверью и надел ее. Несколько минут любовно поглаживал «ругер», лежавший на столе, а потом вставил его в кобуру. Из верхнего ящика туалетного столика достал нож с выкидным лезвием и засунул его в карман.

Посмотрев на себя в зеркало, Брант улыбнулся.

Он был готов к учебе.

II

Джим оглядел помещение отдела новостей: пустующий стол Шерил, ругающиеся друг с другом Эдди и Форд, угрюмо сидящий в углу Фарук… Что, черт возьми, случилось? В прошлом семестре они работали практически тем же составом и прекрасно уживались друг с другом. А теперь готовы вцепиться друг другу в глотки. То чувство дружбы, ощущение семьи, которое связывало их в прошедшие семестры, начисто испарилось, а его место заняли никчемные мелкие стычки и завистливая ругань. Он всегда старался держаться от этого подальше и позволял ребятам делать то, что они сами считают нужным, и это всегда приносило успех. В прошлом семестре он полностью доверился своим сотрудникам и давал им советы, а не приказы, пытаясь действовать во время споров как третейский судья, а не как диктатор; и в этом семестре пытается вести себя так же.

Но семестр проходит как-то совсем по-другому…

Развернувшись на стуле, Джим посмотрел на дверь кабинета советника. Странно, как быстро необычное становится привычным и как быстро ты адаптируешься к вещам, которые совсем недавно вовсе не воспринимал. Самоубийство вьетнамцев на прошлой неделе вызвало в отделе новостей едва заметное оживление. Неужели они настолько очерствели, что подобная трагедия для них стала общим местом, не заслуживающим хоть какой-то реакции? Или они просто выгорели?

Неужели люди так же относятся к войне? Неужели они именно так переживают катастрофы?

Джим всегда знал, что надежда позволяет людям выжить, что она является противоядием отчаянию; но теперь его интересовало, не является ли «надежда», эта нематериальная субстанция, которой писатели и философы наделяют людей и которая должна отличать их от зверей и давать возможность бороться, несмотря ни на что, забывая про отчаянное положение и ужасные условия, просто изощренной романтической метафорой, искусственно выдуманной концепцией? Может быть, людям помогает лишь элементарная животная способность к адаптации?

А может быть, люди в состоянии пережить насилие, смерть и ужас лишь потому, что быстро к ним привыкают?

Он чувствовал себя островом нормальности в океане хаоса – и ощущал при этом, как волны медленно подмывают его берега.

Джим развернулся назад и посмотрел на толпы студентов, переходящих из одних аудиторий в другие. Черт, да половив кампуса, скорее всего, даже не знает, что тут происходит. Администрация любит называть их «университетским сообществом», но никакого сообщества в реальности не существует. А есть просто сборище студентов, посещающих одни и те же занятия, – половина из них никогда не разговаривала с сидящими рядом сокурсниками. Они слишком заняты, чтобы прочитать университетскую газету, слишком апатичны, чтобы принять участие в университетских мероприятиях; они посещают универ, но не представляют, что происходит вокруг. Брея – это кампус для ежедневного сборища чужаков, и хотя многим людям такое положение дел облегчало жизнь, ему оно ее усложняло.

И ко всему прочему, заболел Хови. Он утверждает, что это грипп, и попросил Джима занести его работу преподавателю по всемирной истории, но при этом был очень бледен, а его мускульная координация была еще хуже, чем всегда. Джим подыграл ему, притворившись, что поверил в историю с гриппом и в то, что завтра Хови будет уже здоров, но тянущее ощущение в животе подсказывало ему, что это обострение болезни. Поэтому он весь день вспоминал измученное лицо друга, когда тот тщетно пытался поднять левую руку и показать ему, где лежит работа по истории.

А ведь Хови может умереть.

Эта мысль давила на Паркера, а он тщетно пытался отогнать ее прочь.

А ведь Хови может умереть.

Но, по крайней мере, у него есть Фэйт. Как бы избито это ни звучало, она была солнечным лучиком во мраке нынешнего семестра. Как говаривал его отец, лучше всего цветы растут из навоза, и Фэйт была сейчас для него более привлекательна, чем была бы при другом положении дел в кампусе.

Только из-за нее он радовался, что приехал в универ в этом семестре.

А могут ли у них возникнуть постоянные отношения? Этого Джим не знал. Сам он думал именно так, но он всегда так думал. И уже строил планы на совместную жизнь с Кэти, Ритой, Дженнифер…

И вот сейчас он начинал представлять себе свое будущее с Фэйт, подстраивая свои жизненные планы под ее присутствие, мысленно отмечая те компромиссы, на которые сможет пойти, компромиссы по поводу места, где они будут жить, что они…

На пол с грохотом упал стул, и Джим поднял глаза. В дальнем конце комнаты Форд дал плюху Эдди. Паркер вскочил.

– Черт бы вас побрал! Прекратите немедленно!

Фарук тоже подбежал, чтобы помочь ему разнять дерущихся.

– Он первый начал, – сказал Форд. – Этот говнюк…

Эдди замахнулся, Форд ушел вправо, и удар пришелся ему по плечу. Он нанес ответный удар.

Джим встал между ними и подставил под удар руку.

– Я сказал, прекратите! – заорал он.

Двое студентов сверлили друг друга взглядами.

– Пусть один из вас убирается отсюда. Второй – останется. И если завтра вы всё еще будете злиться друг на друга, то нам придется обсудить это всем вместе.

– Я ухожу, – сказал Эдди. – Все равно мне надоело смотреть на его уродливую рожу.

– Это лучше, чем смотреть на макушку твоей мамаши, что мне приходится делать каждый раз, когда она сосет у меня!

– Это ты сейчас о своей мамаше подумал! – Эдди схватил тетрадь со стола и направился к выходу.

– Да пошел ты! – крикнул ему вслед Форд.

– Ну, и что вы не поделили?

Форд посмотрел на Джима и отвернулся.

– Не твое собачье дело, – ответил он. Подойдя к столу, собрал свои книги и вышел вслед за Эдди.

– Благослови, Господи, наш счастливый дом, – сухо усмехнулся Фарук.

– Вот именно, – сказал Джим.

Вздохнув, он вновь вернулся за стол, плюхнулся на кресло и включил компьютер. Половину утра тянул время, смотрел по сторонам, мечтал – а между тем ему предстояло одобрить пять или шесть статей, и сделать это надо было до ленча.

Паркер открыл папку сегодняшних новостей и вывел на экран первую статью: она была об угрозе потери аккредитации университетской кафедрой делового администрирования. Он прочитал заголовок, разделил первое предложение на два, просмотрел остальной текст и удалил два графика.

– Я в «Хангер хат», поесть что-нибудь, – сказал Фарук. – Тебе принести?

Джим покачал головой.

– Скоро вернусь.

Он рассеянно махнул рукой. Затем еще раз перечитал статью и собирался уже сохранить отредактированный материал, когда экран компьютера погас.

– Твою мать, – вырвалось у него.

Он наклонился к терминалу, выключил монитор, а потом вновь включил.

Никакого эффекта.

Паркер пошарил под столом. Кабель все еще был воткнут в стабилизатор напряжения, лежавший на полу. Джим выпрямился и снова взглянул на монитор.

Экран заполняли какие-то незнакомые буквы и символы.

Он моргнул, потрясенный скоростью, с которой они появлялись на экране. Ничего подобного Паркер раньше никогда не видел – они не походили ни на китайский, ни на арабский алфавиты, ни на санскрит. Сначала он решил, что все эти значки выводятся на экран наугад, из-за поломки компьютера. Но, понаблюдав, увидел, как символы движутся, сливаются, их окружности и неровности выравниваются, углы спрямляются, и постепенно они превращаются в тугой узел закрученных линий в центре экрана, похожий на сжатую пружину.

А потом пружина разжалась.

Изгибающиеся, колеблющиеся, корчащиеся зеленые линии замелькали по экрану, и из них постепенно формировались брови, глаза, нос, губы, подбородок, щеки.

Лицо.

Перепутанные, торчащие в разные стороны волосы росли лишь на одной половине головы.

Появился задний план.

Графика была простой, но эффективной; перспектива напоминала ту, которая была в древней трехмерной игре «Бэттлзон», в чем-то превосходящей более сложную анимацию.

Джим хотел отвернуться, но не смог оторвать взгляда от пугающей картинки перед ним. Он никогда не видел ничего подобного, но что-то в этом пугающем лице было ему знакомо, что-то разбудило в нем какие-то воспоминания.

Неожиданно Паркер понял, что в комнате он совсем один и рядом никого нет.

Лампы погасли, и изображение стало ярче. Теперь помещение освещалось лишь солнечным светом, проникающим с улицы сквозь затемненные стекла окон, и, хотя день стоял солнечный, углы в комнате были темными, а под столами лежали густые тени.

Он не отрываясь смотрел на лицо.

И оно закричало – это было нечто среднее между визгом грызуна и плачем младенца. Звук полностью совпадал с движением слишком большого рта, в котором неожиданно появились два клыка, и раздавался из динамиков, подсоединенных к стереоприемнику.

Вот только приемник сегодня никто не включал.

Сердце Джима колотилось как сумасшедшее. Когда раздался крик, он подпрыгнул, и хотя черты лица скоро снова стали неподвижными, его страх продолжал расти. Что бы ни происходило с этим Университетом, что бы здесь ни поселилось…

Это Зло.

…оно было достаточно могущественным, чтобы создавать образы на экране компьютера, контролировать освещение в комнате и использовать радио, которое даже не было включено.

Что бы это ни было, это было нечто громадное, и первым желанием Джима было сбежать отсюда к чертовой матери, добраться до общаги, собрать вещички и сесть на первый же автобус, следующий в Уильямс. С этим невозможно бороться – по крайней мере, он бороться не может.

Но если не он, то кто? Он хотя бы знает, что происходит вокруг, и хоть немного разбирается в ситуации. Бегство станет не только трусостью, но и безответственностью.

Паркер подумал о Фэйт и о Хови.

Он в долгу перед людьми, которые ему близки, он в долгу перед самим собой и обязан сделать все, от него зависящее.

Но его решимость не прогнала страх. Сердце продолжало колотиться, а волоски на руках стояли дыбом. Джим был не просто испуган, он был охвачен ужасом. Он не только никогда не сталкивался ни с чем подобным, но и не мог представить себе ничего похожего.

Он посмотрел на лицо на экране.

Оно ухмыльнулось.

И заорало.

Джим выбежал из отдела новостей.

* * *

– Доктор Эмерсон? – Джим без стука распахнул дверь в кабинет.

Вздрогнув от неожиданности, Йен поднял глаза.

– Мне надо с вами поговорить.

– Заходите, садитесь, – профессор устало кивнул.

Паркер остался стоять в дверях.

– Я не знаю, к кому мне обратиться. Но, так как уже говорил с вами, я решил… – Он глубоко вздохнул. – Этот Университет захвачен нечистой силой.

– Я знаю, – Йен мрачно кивнул.

– Знаете?

– Я вам солгал. Здесь что-то происходит. И я это заметил. Я чувствую это. Не знаю что, но знаю, что оно становится сильнее.

– Вы правы. Оно только что прогнало меня из редакции. – И Джим объяснил, что с ним произошло.

Йен был на ногах еще до того, как Паркер закончил свой рассказ.

– Покажите, – сказал он, – вдруг оно все еще там.

Меньше всего на свете Джиму хотелось возвращаться, но он хотел, чтобы профессор увидел изображение на экране компьютера. Может быть, он сообразит, что делать? Если нет, то у него хотя бы будет свидетель, свидетель взрослый, даже преподаватель. А кроме того, что с ними может случиться?

Эта дрянь может выскочить из компьютера и отгрызть им головы к чертовой матери. Вот что может случиться…

Вслед за Эмерсоном он спустился на третий этаж, и они прошли в помещение отдела новостей.

Где за столом сидел Фарук, уплетающий гамбургер.

Лампы горели, и ничто в комнате не намекало на то, что здесь произошло что-то необычное.

Они вдвоем подошли к компьютеру Джима, который оказался выключенным. Его экран был черным.

– Я клянусь… – начал Джим.

– Я тебе верю, – сказал профессор.

Паркер повернулся к компьютеру и стал смотреть, как на его экране появляется безобидное меню. Затем выключил машину, посмотрел на профессора и глубоко вздохнул.

– Почему вы изменили свое мнение? Почему вы мне верите?

– Я и раньше тебе верил.

– Тогда почему вы мне лгали?

– Это сейчас не важно. – Йен пожал плечами.

Джим внимательно следил за его лицом и не мог решить, спускать ли все это на тормозах. Наконец он решил не реагировать.

– И что мы будем теперь делать?

Йен криво улыбнулся и протянул ему тонкую книжицу, которую захватил с собой.

– Если верить этому, то мы должны взорвать это место.

– Взорвать? Вы хотите сказать, бомбами?

– Если верить этому, – повторил профессор, передавая ему книгу. – Она написана моим «другом», тем, кого ты встретил в ту ночь.

– И что же теперь?.. – Джим облизал губы. – Надо доставать динамит или как?

– Это он так думает. – Эмерсон покачал головой. – А я вовсе не уверен, что согласен с ним. Хотя я собираюсь с ним поговорить, рассказать ему, что здесь происходит, и выяснить, что ему об этом известно.

– А что надо делать по-вашему?

– Не имею ни малейшего представления.

– Может быть, надо выполнить какой-то ритуал вроде экзорцизма или чего-то похожего?

– Тебе надо прийти на мой семинар по литературе ужасов. – Йен улыбнулся. – Мне кажется, тебе это подойдет.

– А что, если эта… гадость вернется? Что, если она опять появится на экране?

– Тогда выключи… – Профессор замолчал. – Нет. Подожди минутку. Компьютер подключен к принтеру?

Джим утвердительно кивнул.

– Тогда нажми кнопку «ПЕЧАТЬ». И постарайся распечатать лицо на бумаге. Может быть, это как-то нам поможет.

Джим вспомнил изображение и весь передернулся.

– Попробую. Но эта хрень испугала меня до потери пульса.

– Знаю. И отлично понимаю, что ты чувствуешь… – Йен задумался и оглянулся вокруг. – Скажите, ребята, а у вас есть какой-то склеп, место, где вы держите старые экземпляры газеты?

– Ну, есть.

– А он, случайно, не компьютеризирован? Не подключен к Сети?

– Нет. А что?

– Я подумал, может быть, ты сможешь оказать мне небольшую услугу… Провести некоторые изыскания. Если это возможно, я хотел бы, чтобы ты просмотрел столько старых номеров, сколько сможешь, и составил список всех смертей, которые произошли здесь с момента открытия Университета – самоубийств, убийств, несчастных случаев и так далее. Всего, что, по твоему мнению, может иметь отношение к нашему делу. Всего, что выглядит странно и необычно.

– Сделаю, – Джим кивнул.

– Не знаю, что это нам даст, но знание – сила. И кто знает, вдруг мы на что-то наткнемся…

– Ну, а сейчас-то как? Просто сидеть, ждать и ничего не делать?

– Если у тебя есть другие предложения, буду рад их выслушать. Все, кроме предложения взорвать универ. Потому что мне никакая другая мысль в голову не приходит. Предупреди всех – тех, кто выслушает тебя и поверит. Постарайся поднять тревогу. И держи глаза и уши открытыми. – Йен передернул плечами. – Сделай все, что сможешь.

– Но это не так много, правда?

– Немного, – согласился профессор. – Но сейчас нам больше ничего не остается.

* * *

Джим не смог полностью выбросить физиономию из головы, но затолкал ее достаточно далеко, чтобы иметь возможность сосредоточиться на занятиях и газете. Газету они вообще закончили вовремя. Если не возьмутся за ум, то станут, чего доброго, соблюдать сроки и превратятся в эффективных, компетентных и профессиональных сотрудников.

Он вовсе не собирался возвращаться один в отдел новостей, поэтому перенес свой рюкзак в отдел выпуска, на тот случай, если ему придется остаться после всех. Однако большинство редакторов никуда не разошлись после того, как макет был закончен. И тем не менее, у него не было никакого желания возвращаться в отдел новостей.

За окном было уже темно.

Паркер представил себе, как вырубятся лампы, как захлопнутся и запрутся двери, как экраны компьютеров синхронно замигают и как это трехмерное зеленое чудовище заорет на него со всех четырех мониторов.

Ему захотелось рассказать остальным о том, что произошло, но для этого он был слишком сбит с толку. Даже Фарук, который, Джим был в этом уверен, услышал обрывки его разговора с доктором Эмерсоном, и тот ничего не знал о происшествии. По крайней мере, он ничем этого не выказывал, и когда Джим попросил его закрыть отдел новостей и выключить там компьютеры и свет, сделал это без всяких комментариев.

Паркер почувствовал себя неловко, послав на дело ничего не ведающего человека, и выдохнул, только когда редактор новостей как ни в чем не бывало вернулся несколько минут спустя.

– Спасибо, – искренне поблагодарил он его.

– Обращайся. – Фарук как-то странно посмотрел на него.

Теперь все они собирали вещи и готовились уйти, и Джим сделал всё для того, чтобы коллеги ушли группой и ни один не остался на этаже в одиночестве. И когда Джин вспомнила, что забыла в редакции папку с проектом, Паркер заставил всех ждать, пока она вернется. Некоторым это могло показаться странным, но ему было на них наплевать, и он не стал никому ничего объяснять.

Фарук повез макет в типографию, Джин отправилась в библиотеку, а остальные собрались в клуб, чтобы немного расслабиться. Они и его пригласили, но Джим отговорился, объяснив, что ему еще надо зайти к Хови и проверить, как у него дела.

Расстались они перед зданием, направившись каждый по своим делам. Джим проследил, как его коллеги скрылись из глаз, и только потом побежал в сторону парковки.

Он не остановился и не притормозил, пока не оказался в безопасности общаги.

III

Бакли не мог понять, кто виноват, он или студенты, но что-то сегодня пошло не так, и он распустил свой семинар по Чосеру на час раньше положенного срока. На этом занятии они должны были проработать «Рассказ мельника»[66] – обычно это было одним из самых ярких занятий в семестре, – но сегодня дискуссия тянулась ни шатко ни валко и расшевелить этих разгильдяев было просто невозможно.

Наконец Бакли сдался, устав от звуков собственного голоса, от того, что великолепный вульгарный юмор автора не производил на них никакого впечатления, от того, что перед ним была аудитория, полная тупых физиономий. Но, распуская их, он из вредности велел им написать анализ юмора «Рассказа мельника» на трех-пяти страницах и при этом пользоваться определением юмора, которое дал Нортроп Фрай, а не С. Хью Хольман.

Конечно, это задание добавит ему работенки, потому что придется выставить оценки, но его работа была проще, чем у них, так что он нашел такое наказание вполне соответствующим степени их вины.

А кроме того, он всегда может поручить оценку работ какому-нибудь выпускнику.

Взглянув на часы, Бакли поднял свой портфель. Половина девятого. Неплохо. Он успеет домой до девяти и посмотрит «Клоунов-убийц из космоса». Нет ничего лучше, чем закончить неудачный день просмотром такой восхитительной хрени.

Выключив свет и закрыв дверь аудитории, он пошел по холлу в сторону лифта. Вокруг стояла тишина, которую нарушало лишь его громкое прерывистое дыхание да негромкое шарканье его теннисных туфель по полу.

Бакли пошел быстрее.

Сегодня днем Йен отвел его в сторонку и рассказал свою безумную сказку, и хотя Бакли выслушал ее со скептическим выражением на лице, в действительности он не был так скептичен. Этого он Йену не сказал, поскольку считал, что тот ждет от него каких-то рациональных возражений и здорового приземленного подхода, да и рассказ, в общем-то, не произвел на него слишком сильного впечатления. Демона в компьютере было действительно сложновато воспринять, но эту историю он отнес на счет того стресса, который испытывал Йен. Все остальное – ненормальное поведение и насилие – он и сам успел заметить.

Черт, может быть, даже это существо не было так уж притянуто за уши. Может быть, юнец действительно видел лицо на экране. Может быть, какой-то психованный компьютерщик сделал такую программу, чтобы та его напугала.

Его такие вещи уже давно не удивляют.

Особенно в этом семестре.

Пришел лифт, и Бакли вошел в него, нажав кнопку первого этажа. Он всегда считал Университет немного странным. Правда, он нигде больше не преподавал, так что, может быть, все университеты странные, но он в этом сомневался. Его первым впечатлением было то, что люди в универе – студенты, сотрудники и преподаватели – были необычно недружелюбными. Хотя, конечно, не демонстрировали это слишком откровенно. Было в них что-то, чего он не мог понять или определить. Но тех, с кем ему пришлось столкнуться, окружала аура враждебности, которая ему совсем не понравилась. Со временем, когда Бакли получше узнал людей, эта враждебность исчезла, – и тем не менее он считал, что на кафедре слишком много внутренних склок, а среди студентов слишком высок процент психически и эмоционально нестабильных личностей.

Так что нечто в этом Университете не давало ему почувствовать себя комфортно.

А в нынешнем семестре все странности, казалось, достигли своего максимума. И все те отрицательные моменты, которые он отмечал раньше, сейчас усилились многократно. Те трения, которые раньше прятались где-то глубоко внутри, теперь выплеснулись наружу. Психи вышли из леса.

Даже Майк, бармен из «Бреннан’з», любимого бара Бакли, это заметил. Последний раз, когда он там был, Майк жаловался на грубость студентов в этом году, на их желание и даже стремление решить самые ерундовые проблемы с помощью физических разборок. Майк сказал, что за последний месяц вышвырнул из бара больше студентов, чем за весь прошедший год, и что если дела будут и дальше так идти, ему придется нанимать вышибалу.

Дерьмо сраное…

Двери лифта открылись, Бакли вышел и направился к выходу. Ночь была прохладной, но влажной, и дышалось тяжело. Смог, окутывающий фонари, имел оранжевый оттенок.

Хотя было не слишком поздно, кампус выглядел пустынным. Какая-то парочка сидела на каменной скамье перед библиотекой, да студент, продававший пончики и кофе, одиноко маячил возле своей тележки.

Бакли пересек двор. Слева от него сверкал огнями Центр прикладных искусств – огни в его лобби горели в полную силу. Сегодня что, какая-то пьеса или концерт? Он не помнил, что где-то читал об этом. Сменив направление, Бакли с любопытством подошел к зданию. На входных дверях он увидел приклеенные объявления. Подойдя к ним, прочитал ближайшее: «Трио для флейты, рояля и вопящего садомазохиста. Малый зал. 20.00». Нахмурившись, профессор открыл дверь и прошел в лобби. Из Малого зала доносились негармоничные, атональные звуки рояля, которые перебивались высокими нотами флейты и громкими криками.

Какого черта здесь происходит?

«Шутка», – хотел он ответить самому себе. Но подступившая тошнота говорила о том, что это вовсе не шутка.

Бакли пересек лобби, прошел мимо закрытых дверей зала имени Джона Дауни и открыл дверь в Малый зал, находившийся совсем рядом. Звуки рояля и флейты стали громче.

Как и крики.

Бакли вошел в зал.

Здесь молодая студентка, одетая в синюю форму капельдинера, попыталась всунуть ему программку, но он проигнорировал ее и, пройдя через вторые двери, оказался в темноте зала. Оказалось, что тот полон и все места заняты. На сцене лысый пожилой мужчина в смокинге бренчал на рояле, а женщина, гораздо моложе его, одетая в вечернее платье без бретелек, дула во флейту, стоя спиной к залу. Слева от них крупный мужчина в костюме садомазо прилежно смотрел в ноты, стоявшие перед ним, и периодически хлестал плеткой-девятихвосткой обнаженного мужчину, привязанного к столбу. Обнаженный истекал кровью, лившейся из многочисленных порезов и рубцов, покрывавших все его тело, и было видно, что он испытывает чудовищную боль. Он орал, когда получал удары, и негромко рыдал и всхлипывал в промежутках между ними.

Бакли моргал с каждым ударом плети, а вот пожилая женщина, сидевшая перед ним, мягко покачивала головой в такт душераздирающим крикам. Мужчина, сидевший через проход, отбивал такт свернутой программкой.

Бакли почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Может быть, это перформанс? Некоторые участники перформансов шли на подобную хрень и позволяли наносить себе раны, ставили себе клизмы или делали татуировку на глазах у широкой публики. Может быть, это то же самое?

Но состав зрителей говорил совсем о другом. В зале сидели бывшие выпускники. Консервативные патроны Университета. Пожилые мужчины и женщины, владельцы сезонных абонементов.

И именно это делало происходящее таким жутким.

Красная дымка, хорошо заметная в свете луча, падавшего на сцену, появлялась над ранами при каждом ударе плети, и Бакли показалось, что он может разглядеть со своего места, как микроскопические капельки крови медленно опускаются на сцену.

В паузе между звуками рояля и флейты садомазохист вновь заорал – плеть попала ему как раз по уже поврежденным гениталиям.

«Он участвует во всем этом добровольно?» – подумал Бакли. Мужчина явно бился в агонии. Его должны были заставить пойти на такое. И именно поэтому привязали к столбу…

Бакли подпрыгнул, когда кто-то коснулся его плеча.

Повернувшись, он увидел перед собой капельдинершу.

– Простите, сэр, но, боюсь, вам надо где-то сесть…

– Я уже ухожу, – сказал Бакли.

– Я так и подумала, – ухмыльнулась капельдинерша.

Он выхватил у нее из рук программку и вылетел из зала, надеясь только, что он не выглядит таким же потрясенным, каким ощущал себя.

За его спиной, в унисон с фальшивым арпеджио, раздался крик истязаемого.

IV

Теперь наступила ее очередь закрывать библиотеку, и Фэйт вызвалась закрыть первый, третий и пятый этажи. Все что угодно, лишь бы не ходить на шестой.

Она навела о нем кое-какие справки, даже спросила Гленну и Сью, действует ли он на них так же, как на нее; но, насколько поняла, ее реакция была уникальна. Никто больше не замечал ничего необычного в верхнем этаже библиотеки.

Наверное, рано или поздно она решила бы, что ее реакция слишком болезненна, что она напридумывала себе черт знает что, что ведет себя как ребенок. Но после того, что ей рассказал Джим, и того, что она сама испытала на дорожке накануне вечером, Фэйт ничуть не сомневалась в правильности своих ощущений.

Дорожка.

Она ничего не рассказала Джиму – и до сих пор не могла понять почему. И из-за этого чувствовала вину, как будто предала, или обманула, или выступила против него. Но это была полная чушь.

Ведь правда же?

Нет. Не чушь. И она это знает. Она знает, что Джим думает об Университете, знает о его страхах, знает, что он хочет знать обо всем, что хоть немного выходит за рамки обычного. Знания – сила, и если за окном происходит что-то странное, он должен иметь об этом самую полную информацию.

Так почему же она ничего не сказала о дорожке и о тенях на ней?

Может быть, она молчит, потому что не хочет его волновать? Или потому, что не хочет, чтобы он стал опять доставать ее требованиями немедленно уйти из Бреи, не дожидаясь конца семестра?

Нет.

Она не знала, почему ничего не сказала ему, но понимала, что причины этого были не настолько достойными, не настолько чистыми, не настолько безупречными.

И именно поэтому она ощущает вину.

Раньше Фэйт никогда не закрывала библиотеку, поэтому, еще раз объяснив ей процедуру, Гленна вместе с ней прошла по первому и третьему этажам, дабы убедиться, что Фэйт сначала предупредит посетителей о том, что библиотека закрывается, а потом проверит проходы, рабочие места, аудитории и туалеты. А после того, как все покинут помещения, – погасит свет на всех этажах, начиная с самого верхнего.

Сама Гленна должна была выключить компьютеры и копиры, запереть двери и разобраться с отделом абонемента, поэтому на пятый этаж она отправила Фэйт одну, поднявшись с ней на лифте, а потом спустившись на первый этаж.

Туалеты были расположены рядом с лифтами, и, следуя процедуре, которой она придерживалась на третьем этаже, Фэйт начала с них. Прошла в дамскую комнату, проверила все кабинки и, выходя, погасила в помещении свет. Потом она громко постучала в мужской туалет, подождала ответа и постучала еще раз.

– Библиотека закрывается! – объявила она. Когда никакой реакции не последовало, распахнула дверь, чтобы убедиться, что в туалете никто не остался.

Из самой дальней кабинки доносились звуки шаркающих по плитке ног и шуршание разматываемой туалетной бумаги.

– Простите. – С горящим от смущения лицом Фэйт выскочила из помещения и отошла от двери, чтобы не увидеть выходящего мужчину. Ей в голову пришла детская мысль о том, что специфического запаха в туалете не было.

Может быть, его дерьмо не воняет…

Она улыбнулась про себя и быстро обошла пятый этаж по периметру. Большинство читателей сами заметили, что свет на этаже притушили, и уже ушли, но были, конечно, и такие, кто задержался. Из одной из аудиторий Фэйт выгнала группу студентов с факультета делового администрирования, а потом терпеливо подождала, пока девушка ходила по проходам в поисках книги, которой там – это было сразу понятно – не было.

Мимо нее прошел человек с горой книг, направляющийся к лифту. Он был немного похож на Кита, и Фэйт поняла, что думает о брате. Он ушел из дома и теперь жил в гараже своего друга на Рэйт-стрит. Дома появился лишь когда там не было матери, чтобы забрать свои вещи, и хотя Фэйт и спросила его о планах на будущее, но не слишком допытывалась. Так что она не знала, уехал он навсегда или только на время, пока все не успокоится, но разговоры с ним напоминали ходьбу по яичной скорлупе, и она постаралась ничем не раздражать его, не загонять в угол и не заставлять связывать себя какими бы то ни было обязательствами.

А мать, казалось, даже не заметила, что Кит исчез.

Или ее это не волновало.

Фэйт опять захотелось, чтобы библиотека работала круглосуточно и ей не надо было возвращаться домой.

Она еще раз обошла этаж, на этот раз быстро, дабы убедиться, что он пуст и его покинул последний студент, а потом вернулась к мужскому туалету, чтобы проверить его, прежде чем выключать свет.

И опять она постучала в дверь; подождала, постучала еще раз, открыла дверь и вошла в помещение.

Кто-то спустил воду, и Фэйт услышала сначала звон мелких монеток, а потом звяканье пряжки ремня на натягиваемых джинсах.

Она быстро вышла и стала ждать снаружи, притворившись, что изучает план этажа на стене рядом с лифтом, чтобы не столкнуться с мужчиной, когда тот будет выходить.

Но только он не вышел.

Фэйт ждала.

Две минуты. Три. Четыре.

В туалете явно происходило что-то не то. Фэйт почувствовала озноб, и вдруг ей пришло в голову, впервые за все время, что она находится на пятом этаже совсем одна.

За исключением мужчины в туалете.

Если в туалете вообще есть мужчина.

Она подумала о тенях на дорожке.

Теперь Фэйт испугалась по-настоящему. Все ее инстинкты говорили о том, что ей надо уйти, спуститься вниз, позвонить в полицию или на худой конец попросить Ренни подняться и проверить туалет. Но она решила не обращать внимания на инстинкты. Она – дочь своего отца и не позволит, чтобы какая-то мелочь пугала ее до потери пульса. Особенно после унизительного отступления вчерашним вечером.

Унизительного?

«Вот именно поэтому я ничего и не рассказала Джиму», – дошло до нее наконец. Она была слишком ошеломлена.

Страх и озноб никуда не делись, но пока Фэйт смотрела на закрытую дверь мужского туалета, они на время уступили место упрямству и решимости. Если там кто-то есть, какой-то псих или извращенец, то она надерет ему задницу. А если там никого нет, то спокойно выйдет, погасит свет и отправится на третий этаж, чтобы погасить его и там.

В любом случае она отказывается бояться.

Фэйт глубоко вздохнула и вошла в мужской туалет.

– Библиотека закрывается! – объявила она. – Вам надо уходить. – И направилась к первой кабинке, осматривая по дороге писсуары.

Свет погас.

В непроницаемой темноте Фэйт услышала, как кто-то отматывает туалетную бумагу, и ей показалось, что в зеркале над раковиной мелькнуло что-то белое.

Она с криком вылетела из помещения и, не нажав кнопки лифта, бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки зараз. И не останавливалась до тех пор, пока не добралась до освещенного лобби на первом этаже.

Глава 21

I

Они не были в кино уже несколько недель, поэтому Йен и Элинор отправились в порт в Корона-дель-Мар, где посмотрели последний иностранный релиз – утонченную французскую комедию. Ей она понравилась, ему – нет. После фильма они заглянули в «Хаген-Даз», купили замороженного йогурта и отправились на берег, где устроились на скамейке на скале рядом с океаном.

Ели они в молчании, и единственным шумом было шипение набегающих на берег волн. Здесь, рядом с Элинор, Брея казалась Йену очень далекой, а сумасшествие последних недель превращалось в воспоминания, переходящие в статус истории. Он съел ложку йогурта и стал смотреть на белую пену, слегка фосфоресцирующую на фоне черных волн. Далеко-далеко в море виднелись огни лодок, прыгавших на волнах.

– Так почему же ты не хочешь, чтобы я прослушала этот курс лекций? – Элинор взглянула на него. – Боишься?

Этот вопрос застал Эмерсона врасплох, и все, что мучило его в течение последнего времени, внезапно вернулось, набросив черную вуаль на вещи, в любой другой ситуации невинные или не имеющие к происходящему никакого отношения.

– Нет, – ответил он. – Конечно, нет.

– Мне тоже кажется, что ты не такой тип человека. Но иногда бывает трудно определить сразу. Мой бывший, когда мы только встретились, выглядел образцом современного и либерального мужчины, но когда я стала расти на работе, а он – нет, он стал негодовать по этому поводу. Решил, что мой успех представляет для него угрозу, и обвинил меня в своих собственных неудачах.

Элинор впервые сама заговорила о своем бывшем, и Йен не смог упустить такую возможность.

– Вы разошлись из-за этого?

– Из-за этого – и из-за того, что он трахал какую-то блонду на стороне. – Элинор улыбнулась, хотя веселья в ее голосе было мало. – Так что мы с тобой в этом чем-то похожи.

Ему странно было услышать слово «трахал», которое в ее устах прозвучало резко и озлобленно.

– А ты по нему никогда не скучаешь?

– А ты скучаешь по Сильвии? – Элинор взглянула на него.

– Иногда, – признался Йен.

– Ну, вы просто дольше прожили вместе.

– Ты совсем-совсем не скучаешь?

Она покачала головой.

– Это хорошо.

Взглянув друг на друга, они рассмеялись. Йен бросил коробочку от йогурта в урну возле скамейки и, притянув Элинор поближе к себе, поцеловал ее. Он почувствовал вкус шоколада на ее губах и вкус кокоса на языке.

– Тогда почему? – Она отодвинулась.

– Что «почему»?

– Что ты имеешь против того, чтобы я походила в Университет?

– Да, в общем-то, я не против.

– Нет, против. Ты сам можешь не осознавать этого, но ты против. И в своей обычной пассивно-агрессивной манере ты уже запретил мне посещать лекции по вечерам.

– Я тебе ничего не запрещал.

– Ну, может быть, не напрямую… Но ты явно не хочешь, чтобы я ходила на лекции, и я хочу знать почему.

– Я же говорил тебе, в последнее время у нас было несколько несчастных случаев…

– Причина не только в этом, и ты это знаешь. Есть еще что-то…

Йен посмотрел сначала на волны, потом на Элинор, глубоко вздохнул и начал рассказывать. Он рассказал ей все, начиная с появления Стивенса на его семинаре в первый учебный день и кончая лицом в компьютере Джима, не забыв упомянуть про изнасилования и общественные беспорядки.

Ему потребовалось усилие, чтобы раскрыться, чтобы объяснить ей свои чувства, свои страхи, но в то же время это как-то странно раскрепостило его и выглядело как… как некая победа, которую он одержал, правда, не понимая, над чем именно.

Доверие.

Вот что было действительно важно. Доверие. А после Сильвии, кричавшей, пока мужчина двигался у нее между бедрами.

Йен не был уверен, что сможет кому-то доверять, сможет вновь рискнуть и позволить себе выглядеть глупым и безрассудным. Но сейчас он доверял Элинор и, продолжая рассказывать, видел, что она не отбрасывает автоматически все сказанное им. От этого он становился все увереннее и, перестав описывать голые факты, стал уделять больше внимания своим чувствам и подозрениям, объясняя, почему не хочет, чтобы она посещала лекции в Брее.

Когда Эмерсон закончил, Элинор кивнула:

– Хорошо.

– Хорошо? Вот так просто? – Йен моргнул.

– Я же не идиотка. Ты знаешь, что я не очень верю во всякие там суеверия. Но и отбрасывать вещи только потому, что я с ними не согласна, не хочу. Думаю, ты мне не лжешь, и, если то, что ты сказал, – правда, мне совершенно точно не стоит посещать лекции в Брее. Вместо этого я пойду в Ирвайн.

– Значит, ты мне поверила?

– Мне кажется, меня не очень убедили сумасшедшие теории твоего ученого, но я думаю, что то, что все эти вещи происходят одновременно, о чем-то говорит, а если это вдобавок замечают и другие люди… – Элинор посмотрела на него. – Я доверяю твоим инстинктам.

– Слава тебе, господи, – сказал Йен, улыбнувшись. – А то я уже не знал, как сделать так, чтобы ты не записывалась на эти лекции.

– Надо было просто рассказать мне правду.

– Запомню на будущее, – Йен кивнул.

– Да уж, постарайся.

Ее коробочка от йогурта тоже полетела в урну. Элинор обняла его за плечи, и они стали смотреть на море.

II

Представитель по связям с общественностью.

Никому не нужная работа, теплое местечко, на которое его посадили просто потому, что он знает нужных людей. Клифф Муди не строил на этот счет никаких иллюзий. Вот уже два года, как он прятался в дебрях административного корпуса, выпуская пресс-релизы, когда его об этом просили, отбиваясь от вопросов журналистов, касающихся найма и ухода на пенсию преподавателей, и озвучивая официальную точку зрения руководства, когда студенческие братства выходили из-под контроля. Для этого вовсе не надо сидеть на зарплате, но кто он такой, чтобы жаловаться? Не имея никакого вышестоящего начальства, никого, перед кем он должен был бы отчитываться, Клифф пользовался привилегией поздно появляться на работе, рано уходить и проводить основное время за бесконечными ленчами.

Но сейчас запахло гарью.

Он осмотрел комнату для заседаний. За столом сидели Диана Лэнгфорд, президент Калифорнийского университета в Брее, Ральф Лайонс, начальник отделения полиции в кампусе, и Хардисон О’Тул, декан по работе со студентами.

– Сколько студентов пропало? – спросила президент.

Шеф полиции взглянул в отчет, лежавший на столе.

– Официально – только трое. Хотя у нас есть заявления от друзей и соседей по комнате еще десятерых. Как вы понимаете, не проводя ежедневной переклички, как это делается в средних школах, довольно сложно контролировать посещаемость. Мы можем лишь поговорить с преподавателями и выяснить у них, не замечали ли они, что кто-то пропускает занятия.

Президент взглянула на Клиффа, и под ее взглядом тот выпрямился в кресле.

– Вопрос в том, – сказала она, – как мы сможем об этом умолчать. Как сделать так, чтобы эта информация не дошла до широкой публики и средств массовой информации? На следующей неделе мы начинаем кампанию по сбору средств, и меньше всего хочется, чтобы наши бывшие выпускники узнали о том, что у нас здесь пропадают студенты. Они и так уже, наверное, дергаются из-за этой истории с массовыми беспорядками. Ничто не закрывает чековые книжки быстрее, чем преступление или скандал.

– Я не вижу здесь никакой опасности для нас, – заметил Клифф. – По крайней мере, не с точки зрения связей с общественностью. – Он повернулся к Лайонсу. – Родители подавали официальные заявления? Кто-то из них обращался в полицейское управление Бреи?

Шеф полиции отрицательно покачал головой.

– Что и требовалось доказать. Да и вообще, дело может не стоить и выеденного яйца. Начнем с того, что дети в этом возрасте – существа взбалмошные. Многие из них не знают, что делать со свободой, которой они пользуются в Университете. И постоянно то прогуливают, то отправляются в путешествия, то просто исчезают. Готов поспорить, что рано или поздно все они объявятся. И эти случаи, скорее всего, никак между собой не связаны. Не думаю, что существует кто-то, занимающийся похищением студентов Университета.

Президент согласно кивнула, и Клифф мысленно выдохнул с облегчением. Она это проглотила. Клифф не знал, угадал он или нет, да это его и не интересовало. Ему просто хотелось, чтобы его оставили в покое и не заставляли разбираться с этой проблемой, если она вообще существует. Пусть этим займется кто-то другой. В конце концов, это прямая задача Лайонса.

– Тогда пусть все остается как есть, – сказала президент. – По крайней мере, пока. – Она повернулась к Лайонсу. – Ваши люди могут не предавать это огласке, пока мы не разберемся, что здесь правда, а что нет?

– Здесь все правда, – ответил шеф полиции. – Как я уже сказал, три человека официально числятся пропавшими…

– Но вы сможете не предавать это огласке?

Лайонс вызывающе взглянул на президента.

– Мы не будем сами навязывать информацию, потому что таковой у нас нет. Однако если кто-то поинтересуется, пропали ли трое студентов, то наш ответ будет «да».

– Но про остальных десятерых вы скажете, что они никуда не пропали?

– Мы скажем, что в данный конкретный момент не расследуем их исчезновение.

Президент встала и мило улыбнулась.

– В таком случае я считаю, что на сегодня мы закончили. – Она поочередно кивнула Клиффу, О‘Тулу и Лайонсу. – Джентльмены…

III

– Это первая лекция, которую я пропускаю за четыре года, – сказал Джим, идя с Фэйт по коридору к своей комнате в общаге. – Ты плохо на меня влияешь.

Она даже не улыбнулась.

– Шутка, – пояснил он.

– Я поняла.

Дальше они шли молча. В последние несколько дней Фэйт была необычно молчалива и подавлена, словно совсем недавно пережила какую-то неприятность. Ему очень хотелось узнать, что это было, и он уже был на грани того, чтобы вытрясти из нее признание любым способом, но заставил себя сдержаться. И Хови, после того как он описал ему ситуацию, сказал, что Фэйт все расскажет, когда будет готова, просто ей надо дать время и не давить на нее.

Сам Хови ему не солгал: у него действительно был грипп, а не обострение мускульной дистрофии, так что он был снова здоров – как всегда или насколько это вообще было возможно.

Джим чувствовал себя немного виноватым, потому что проводил с ним мало времени. Нельзя сказать, что он стал пренебрегать общением с другом после того, как у него появилась Фэйт, но время, которое они проводили вместе, драматически сократилось, и хотя Хови всячески демонстрировал понимание ситуации и заявлял, что это его не волнует, Джим знал, что делает другу больно.

Но он обязательно восполнит этот пробел. Рано или поздно.

Паркер достал ключи, нашел тот, который был от комнаты, и открыл дверь.

– Ну, вот, – сказал он. – Это мой дом.

Они вошли внутрь. Джим никогда не отличался неаккуратностью – более того, Хови называл его слишком «чистоплотным и аккуратным для мужчины-гетеросексуала», – и, тем не менее, накануне он провел большую часть вечера, готовясь к «инаугурационному» визиту Фэйт: вытер везде пыль, пропылесосил и разложил все по своим местам.

Она осмотрела комнату, взглянула на его сборные книжные полки, на скелет кактуса-цереуса, на хаотически перемешанные плакаты, фотографии, объявления и рекламу, которые украшали стены комнаты, и сказала:

– Впечатляет.

– Ты это ожидала увидеть?

Она еще раз осмотрела комнату и в первый раз за все утро улыбнулась:

– Да. Вроде бы.

Джим закрыл и запер за ними дверь. Пришли они сюда якобы для того, чтобы Фэйт посмотрела, как он живет, но большая двуспальная кровать, занимавшая всю середину комнаты, недвусмысленно намекала на истинную причину, по которой они сегодня пропустили семинар по американской литературе. Фэйт подошла к ней и присела на край.

– Удобно.

Неожиданно Джим занервничал. Она уже снимала в машине свой топ, и он целовал ее грудь. И они уже успели немного потискать друг друга. Он даже засовывал руку к ней в трусики и вставлял палец ей внутрь.

Но не более того.

Его не оставляло ощущение, что все это должно произойти как-то по-другому. Что настроение должно быть веселее, беззаботнее, солнечнее. И что она должна, по крайней мере, получить удовольствие от того, чем они сейчас займутся.

Но то, что давило на нее в течение последней недели или около того, никуда не делось и продолжало стоять между ними, так что Джим решил: будь что будет, но он выяснит, что же с ней такое произошло.

Опустившись на кровать рядом с Фэйт, он спросил:

– В чем дело? Что не так?

– Ничего.

– Рассказывай.

Казалось, Фэйт не знает, как ей поступить, и Паркер терпеливо ждал, пока она не откинулась на кровать, закрыв глаза, и не сказала:

– Мне кажется, Оно преследует меня.

Он не знал, кто такое это Оно, или знал это неточно, но ощутил растущий страх. Неожиданно в комнате потемнело, и Джим пожалел, что не включил свет или не открыл шторы.

– Что случилось? – негромко спросил он.

– На прошлой неделе, в субботу, после работы, около пяти…

– До того, как мы встретились?

– …до того, как мы встретились, я… кое-что увидела. Я припарковалась на преподавательской стоянке и решила пройти туда коротким путем, по дорожке между биофаком и Центром прикладных искусств, и…

– И что? – поторопил он ее.

– Я знаю, что это глупо звучит, – Фэйт села на кровати, – но тени на дорожке двигались – тени деревьев и кустов. А сами они были неподвижны – двигались только их тени. А потом стали перемешиваться и стекаться в одну, и эта большая, похожая на птицу, Тень отделилась от дорожки и бросилась в мою сторону. Я повернулась и рванула прочь.

– Господи Иисусе! – воскликнул Джим. – И почему же ты не сказала мне сразу же, когда это произошло?

– Не знаю! – Было видно, что она тоже разозлилась. – Они смотрели друг другу в глаза, пока Паркер не отвел взгляд.

– И это все? – спросил он.

– Нет.

Она рассказала ему о мужском туалете в библиотеке, о шуме, производимом несуществующим мужчиной, о том, как погас свет и как она сбежала по лестнице.

– Твою мать! Неудивительно, что мы с тобой так отдалились друг от друга. – Джим взял Фэйт за руку и тихонько пожал. – Но это точно всё? Больше ничего не скажешь?

– Точно всё. – Она улыбнулась.

– На тебя не нападал коврик при входе? Не пытался растерзать унитаз?

– Нет.

Теперь настала его очередь лечь на кровать.

– Боже, а я-то думал, что это все из-за меня… Я думал… – Он замолчал и сел. – А как ты думаешь, такое происходит со всеми? И все замечают подобное?

– Никто в библиотеке не заметил ничего странного. – Фэйт покачала головой. – Я на это всем намекала, но, кажется, никто ничего не видел.

– Тогда у меня вопрос – почему мы оказались избранными?

– Я не знаю.

Джим взглянул на нее. Она улыбалась. Было видно, что ей стало легче, но ему стало тяжелее, словно груз ее знаний перешел с ее плеч на его. Неудивительно, что она ходила такая мрачная. Сила ее духа произвела на Джима впечатление. Он не был уверен, что смог бы справиться с этим так же хорошо, как Фэйт. Увидев лицо на своем мониторе, он сразу же бросился к доктору Эмерсону… Черт, он ведь даже чуть не решил вообще сделать ноги. А вот она никуда не уехала, не прекратила работу в библиотеке и ничего никому не рассказала. Держала это все в себе…

Но ему-то почему она не сказала?

Хотя нет, сейчас рассказала.

Да, рассказала, и это, пожалуй, самое главное.

И хотя ей понадобился небольшой толчок, с ним или без него она, очевидно, доверяет ему настолько, что решилась рассказать ему все, поделиться этим с ним. Неожиданно Джим почувствовал такую их близость, какой не было никогда раньше. Он наклонился и поцеловал ее. У нее были мягкие губы с едва уловимым вкусом черешни.

Фэйт отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

– Люблю тебя, – сказала она.

Сказала без прелюдий, безо всяких попыток спасти лицо, без всяких защитных мер, которые он наверняка принял бы. Только слова, произнесенные и повисшие в воздухе.

– Я тоже тебя люблю, – ответил Джим, и они опять поцеловались. На этот раз поцелуй получился долгий, с языком. Он обнял ее, притянул ближе к себе, но сидели они очень неудобно, поэтому им пришлось отклоняться назад до тех пор, пока они не оказались в объятиях друг друга с переплетенными ногами. Его переполняла глубокая страсть и еще более глубокое ощущение близости, и он перекатился, оказавшись сверху, а она раздвинула ноги, чтобы принять его.

И вдруг неожиданно все исчезло. Ему вдруг захотелось ударить ее. Глаза Фэйт были закрыты, губы полуоткрыты и прижаты к его губам; его член давил на ее мягкую промежность, а ему больше всего хотелось отпрянуть и врезать ей по голове. Ее пассивность выводила его из себя; выводило из себя то, что она лежала, как тряпичная кукла, и покорно ждала, когда он взгромоздится на нее, ждала, как пустоголовая шлюха, каковой всегда была…

Джим оторвался от нее, слез и, вскочив, на нетвердых ногах отошел от кровати.

– В чем дело? – спросила Фэйт. – Что не так?

Паркер покачал головой и постарался восстановить дыхание. Что же действительно произошло? Мгновение назад он был безумно в нее влюблен, а спустя мгновение уже хотел ударить ее, сделать ей больно. Случись такое месяц назад, даже неделю назад, он решил бы, что сходит с ума, подумал бы, что у него шизофрения или что-то в этом роде и что ему срочно нужна психиатрическая помощь. Но эта потребность в насилии шла не изнутри, а снаружи. Она витала в воздухе, как любил говорить Хови, а он, Джим, оказался всего лишь приемной антенной…

Паркер глубоко вздохнул. Что бы это ни было, сейчас оно уже прошло. То ли он его победил, то ли оно исчезло само собой. И, еще не будучи уверенным, что сможет вернуться в то состояние, в котором был всего несколько минут назад, он вновь лег на постель рядом с Фэйт и обнял ее.

Настроение изменилось, но не испарилось окончательно, так что они вновь начали обниматься и целоваться и очень скоро освободились от ее бюстгальтера, его рубашки, ее брюк, его брюк, ее трусиков и его трусов. Он еще не вошел в нее, но уже лежал на ней – она целовала его мягкими губами, нежно гладила руками по спине и двигалась под его весом, негромко постанывая.

Он был тверд, возбужден, готов, но…

Но все это происходило слишком медленно. Он хотел, чтобы это было быстрее и жестче.

Он не хотел заниматься любовью.

Он хотел трахаться.

Фэйт провела рукой по его волосам и облизала губы.

Устав от такой неторопливости, Джим приподнялся, встал на колени у нее между ног и грубо раздвинул ей бедра. Она задохнулась, но не возразила, и между ее набухшими половыми губами он увидел влажный блеск…

Упав на нее, он грубо вошел в нее.

Она взбрыкнула под ним, и он, не преставая двигаться, схватил ее за ягодицы и засунул свой средний палец в узенькое отверстие ее ануса.

За ним последовал безымянный.

И ей это понравилось.

IV

Позже они этого не обсуждали, и Фэйт так и не смогла понять, был ли он так же смущен, как и она.

Или так же испуган.

Она не знала, что на нее нашло. Или на него. Но и ее вагина, и другое… отверстие болели и ныли, а шов ее джинсов, когда она их натянула, терся прямо о воспаленную кожу. Никогда раньше Фэйт не думала о том, что они только что сделали. Даже в своих самых разнузданных мечтах до такого она не доходила и сейчас чувствовала себя униженной, хотя и хотела этого в тот момент, когда все происходило.

Может быть, она действительно дочь своей матери?

Эта мысль ее испугала.

Она достаточно хорошо себя знала. Или думала, что знает. Считала себя достаточно свободной и незакомплексованной, и с точки зрения секса существовало очень мало вещей, которые она не хотела бы попробовать. Так что шокировал ее не сам акт, а неспособность вспомнить, когда она сознательно решилась совершить его. Или подчиниться ему. Страсть – это всегда здорово, и в кино и литературе подчинение ненасытной животной страсти обязательно выглядело привлекательно – естественно, невинно и романтично, – но в реальной жизни это пугало. Все произошло так, будто она была куклой и ее тело подчинялось желаниям другого человека, пока ее собственные мысли и чувства оставались оцепеневшими и спящими. Последний час для нее прошел в каком-то тумане, как будто она была пьяна или обдолбана, так что в потере контроля было все что угодно, но только ничего привлекательного.

Фэйт не знала, что пугало ее больше: то, что ее воля была достаточно слаба, а похоть достаточно сильна, чтобы из нее получилось такое двуличное создание, или мысль о том, что все произошедшее было результатом влияния того, что совершало все эти странные вещи в Брее.

Брея.

И теперь, когда Фэйт пришла к этой мысли, она реально в нее поверила, поверила в то, что ее вины во всем этом нет и что Джим, хотя они это еще не обсудили и он по этому поводу ничего не сказал, думает точно так же.

А это значит, что Джим, по-видимому, так же испуган, как и она. Но если Оно может так легко ими манипулировать, может заставить их выполнять его желания, то какие шансы у них могут быть в попытке победить Его, выстоять против Него?

Никаких.

Оделись они в полном молчании и вместе вышли из комнаты. Джим запер дверь. Фэйт не могла не заметить, что ходит он так же нетвердо, как и она.

Значит, у него тоже все болит.

В холле торчали какие-то студенты, хотя, когда они входили, там никого не было. Все они оказались соседями, друзьями или знакомыми, и Джим знакомил их с ней, пока они шли к лестнице. И Фэйт никак – хотя и очень старалась – не могла избавиться от мысли, что все эти люди вышли из комнат специально, чтобы посмотреть на нее.

Она вела себя очень громко.

И знала, что они ее слышали.

Фэйт быстро здоровалась с друзьями Джима и прятала от них глаза, пока они не добрались до лестничной площадки.

Спускались тоже в молчании, но, когда вышли на улицу, пересекли парковку и вышли в сам кампус, Джим заговорил.

– Что это было? – спросил он. – Что там произошло? – Он взглянул на нее. – Только не говори мне, что ничего не заметила, потому что я знаю, что все ты заметила.

– На тебя напали демоны, – пожала плечами Фэйт, – и теперь я ношу в себе семя Сатаны.

Остановившись возле коричневой «Тойоты», Джим повернулся к ней.

– В этом нет ничего смешного. И не смей шутить по этому поводу.

– Прости. – Она подняла руки вверх.

На заднем сиденье «Тойоты» сидела парочка, не отрывавшая от них глаз; молодой человек злым жестом показал им, чтобы они убирались.

Проходя мимо, Фэйт заглянула в салон и увидела, что его рубашка расстегнута, а топ девушки вылез из пояса ее джинсов. Оба недобро посмотрели на нее. Фэйт взглянула на Джима и, хотя и старалась притвориться серьезной, не смогла не улыбнуться, так что к тому моменту, когда они добрались до следующего ряда машин, оба громко смеялись.

– Хоть что-то остается неизменным, – заметил Джим.

– Мы, наверное, нелепо выглядели перед твоими друзьями по общежитию?

– Ты тоже так подумала?

– А почему иначе все они вышли в коридор?

– Да потому, что они нас слышали.

Теперь, когда Фэйт и Джим оказались на улице, на открытом воздухе, на солнце, и обсуждали случившееся, оно уже не выглядело ни зловещим, ни угрожающим. Да, случилась необъяснимая вещь, и в этом нет никакого сомнения. Но вреда от этого никому не было. Больно – может быть, но не вредно.

А может быть, Оно просто похоже на те привидения, которые сначала захватывают дома, а потом вынуждены сосуществовать с их жителями?

Или время от времени их самих захлестывает желание грубого секса?

Ведь на свете случаются вещи и похуже.

Фэйт вспомнила о своем курсе по ботанике, о тенях на дорожке, о мужском туалете на пятом этаже библиотеки.

– И что ты собираешься делать с библиотекой? – спросил Джим. – Уволишься?

Он как будто прочитал ее мысли и сумел застать ее врасплох.

– Не знаю.

– Мне кажется, тебе надо завязывать с этой работой.

– Я могу попробовать найти другую, но… Мне надо где-то работать, потому что денег у меня нет. Именно поэтому я учусь и работаю.

– Так бросай учиться.

– Только не начинай снова…

– Что важнее, – Джим остановился и обнял ее за плечи, – твоя учеба или твоя жизнь? То есть я хочу сказать, что за предмет в этом семестре так важен для тебя? Американская литература? Ее ты можешь учить где угодно и когда угодно.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем? Ты же знаешь, что здесь происходит. Ты это видела, ощущала, испытывала. Не можешь же ты быть такой дурой, чтобы…

Фэйт вырвалась у него из рук и зашла за машину. Джим заторопился вперед, чтобы перехватить ее.

– Прости. Я вовсе не хотел называть тебя дурой, но…

– Знаешь, – сказала Фэйт, – ты нужен мне не для того, чтобы советовать, что мне делать, а что нет. Я взрослая женщина. И в состоянии принимать самостоятельные решения.

– Хорошо, – согласился Джим. – Давай не будем ссориться.

– А ты сам почему все еще здесь? – Она взглянула на него. – Почему все еще не слинял?

– Потому что… потому что я…

– Потому что ты что?

– Не знаю. Может быть, потому, что я могу что-то сделать. Потому что у меня есть чувство ответственности. Потому что я главный редактор газеты…

– А я, по-твоему, никто, да? И ни за что не отвечаю? И вообще никому не важна?

– Я этого никогда не говорил. – Он в изнеможении покачал головой.

– Ну…

– Ну так почему ты хочешь остаться?

– Я этого не хочу.

– Тогда почему ты не хочешь уехать?

– Я. Не. Знаю. – Фэйт посмотрела ему в глаза.

– Ладно, – сказал Джим. – Ладно. Хорошо. Больше не будем ссориться по этому поводу. Обещаю больше об этом не говорить.

– Но ты будешь об этом думать.

– Черт! – Он ударил кулаком по капоту красного «Лексуса»; сработала охранная сигнализация – судорожное уханье сирены разорвало свежий утренний воздух. Они побыстрее отошли от машины.

– Я о тебе забочусь, я за тебя волнуюсь, и я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Вот и всё. И я вовсе не пытаюсь руководить тобой или ущемлять твои права. То есть, кто я такой, чтобы это делать? Может быть, все, что происходит с тобой, происходит по какой-то причине. Может быть, ты просто должна остаться. Я не знаю. Я не знаю, как работают такие вещи. Никогда не связывался с нечистой силой или чем там еще. Это, черт побери, может быть.

Фэйт глубоко вздохнула, закрыла глаза, потом открыла их и выдохнула.

– Я не хотела тебя доставать. И знаю, что ты за меня волнуешься. Просто… На меня здесь давит постоянный стресс, и мне не хочется, чтобы давил еще и ты. Вот и всё.

Джим взял ее за руку.

– Я не пытаюсь на тебя давить.

– Знаю.

– Может быть, стоит обсудить это с доктором Эмерсоном? Это его область. Вдруг это как-то поможет. Вдруг он знает, что надо делать…

– А о чем ты хочешь с ним поговорить? – Фэйт печально улыбнулась. – Расскажешь ему о нашем… рандеву?

– Не о нем, но обо всем остальном. Возможно, сейчас у тебя в руках ключ от всего, и злой дух, или кто там еще, пытается отправить тебя куда подальше, чтобы ты им не воспользовалась, не решила проблему и не жила бы потом долго и счастливо.

– Ну конечно, как же!..

– А разве это не так работает?

– Такое предположение ничуть не безумнее любого другого.

Они вновь двинулись вперед, направляясь к кампусу.

– Хочешь мне помочь? – спросил Джим.

– Конечно. Обязательно. А что ты имеешь в виду?

– Доктор Эмерсон хотел, чтобы я немного потрудился исследователем и проверил все убийства, смерти, самоубийства, общественные беспорядки и тому подобное, что произошло здесь с момента открытия универа.

– С удовольствием помогу тебе.

– У нас хранятся все номера газеты с того момента, как ее стали публиковать в пятьдесят девятом году. Их целая куча, но если мы займемся этим вдвоем, то дело пойдет гораздо быстрее. Смотреть надо только на первые полосы. То, что мы ищем, – это материал на первую полосу.

– То есть это что, вроде подсчета голосов?

– Ага, вроде.

– И когда начинать?

– Когда захочешь. Можно после занятий. Ты ведь сегодня не работаешь?

Фэйт покачала головой.

– Мне сегодня выпускать газету, так что не стоит рассчитывать на меня, пока я не закончу с этим. Но склеп в твоем распоряжении. Я принесу тебе стул и, может быть, магнитофон, чтобы тебе не было одиноко.

– Склеп… – Фэйт передернула плечами. Точнее сказать трудно.

Сзади них раздался сигнал, и они чуть не подпрыгнули. Фэйт обернулась. Какой-то парень с косичкой, на раздолбанном микроавтобусе «Фольксваген», махал им, высунув руку и голову из окна.

– Вы уезжаете?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – ответил Джим.

– Черт. – Парень выключил двигатель.

Джим сжал ее руку. Она подняла на него глаза, и он состроил гримасу.

– В чем дело? – спросила Фэйт.

Паркер оглянулся, чтобы убедиться, что их никто больше не видит.

– Больно…

– Мне тоже. – Она кивнула, улыбнувшись.

– То есть мне действительно больно. Может быть, даже идет кровь.

– Прости. – Она слегка пожала ему руку.

– Ты здесь ни при чем. Но теперь придется… немного… ну, ты понимаешь.

– Ерунда. – Но это была вовсе не ерунда, и Фэйт почувствовала приступ непонятного раздражения.

Придется ждать несколько дней?

Она действительно дочь своей матери.

Фэйт постаралась не брать в голову это раздражение, постаралась, чтобы ее внутренние ощущения совпали с понимающим выражением на ее лице.

Несколько дней?

Она не была уверена, что сможет выдержать так долго.

V

Йен стоял в приемной кафедры и просматривал свою почту, в надежде – и в то же время в страхе, – что увидит письмо от Гиффорда Стивенса.

Ничего.

Приглашения на конференции, бланки на получение грантов, реклама учебников.

Он свалил всю кучу в корзину для бумаг и, повернувшись, улыбнулся Марии, которая как раз вешала телефонную трубку.

– Как дела?

– Бывало лучше, – секретарша пожала плечами, – а бывало и похуже.

– Такова жизнь.

– Да, мне про это уже говорили.

Йен кашлянул и направился к двери.

– Доктор Эмерсон?

– Да. – Он вновь повернулся к Марии.

– А вы разбираетесь в компьютерах?

– Ничего не смыслю. Но могу притвориться, что разбираюсь. А в чем проблема?

Нахмурившись, женщина указала на экран перед собой:

– Вот, посмотрите.

Эмерсон обошел вокруг ее стола, напоминающего кокпит самолета, и взглянул на экран.

Сердце затрепетало у него в груди.

На экране было лицо.

Ужасно перекошенное, трехмерное лицо, состоящее из изогнутых линий, ухмылялось и грубо подмигивало ему.

Затем оно исчезло. Отдельные линии, составлявшие его, стали разрушаться, двигаться по экрану, превращаться в пиктограммы: скрученные спирали, треугольники с острыми углами, странно угловатые фигурки животных.

– Ну вот, что с ним такое? – спросила Мария, и ее озадаченный, но безмятежный голос говорил о том, что она видит все происходящее просто как одну из последних причуд настольного компьютера, из-за которой нечего волноваться.

Руки Йена тряслись. Ему практически приходилось заставлять себя дышать.

– А вы выключите его, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. – Выключите, а потом включите – вполне возможно, экран очистится.

Она выключила питание.

Пиктограммы никуда не делись.

– Странно. Может быть, выключатель сломался? – Мария стала щелкать им.

Экран опустел.

Она уже хотела было вновь включить компьютер, но из монитора раздалось шипение статического электричества и послышался шум в ритме стаккато, который напоминал электронное воспроизведение звуков, издаваемых погремушками гремучей змеи. Мария быстро отдернула руку, и из темноты экрана вновь возникло лицо, на котором, в такт шуму, раскрывался рот с двумя клыками.

– Доктор Эмерсон? – Она повернулась к Йену, и в ее голосе появились новые нотки.

Испуг.

– Я не знаю, что это такое, – ответил Йен. Он наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть изображение, но его руки оставались на спинке кресла секретарши. Ему не хотелось дотрагиваться до клавиатуры.

Под лицом появилась зеленая полоска, которая развернулась на весь экран, и по ней побежали слова, написанные мелкими черными буквами на зеленом фоне.

Он читал их по мере их появления:

«Передайте доктору Эмерсону, чтобы завязывал».

Движение рта лица и шипение статики были синхронизированы с появлением отдельных слогов, составляющих слова.

– И что это значит? – спросила Мария, а Йен покачал головой, показывая, что он не знает.

Но он знал.

На экране появились новые слова:

«Или я оторву ему голову».

«Скажите доктору Эмерсону, чтобы завязывал, или я оторву ему голову».

Я. Кто такой этот «Я»?

Университет?

На лице в компьютере появилась ухмылка.

Йену захотелось разбить монитор, сбросить его на пол, растоптать, убить, но он знал, что Мария примет его за сумасшедшего.

А кроме того, если он это сделает, лицо вполне может вновь появиться на экране любого компьютера в кампусе.

Почему он верит Стивенсу? Почему думает, что это все проделки самого Университета? Почему не думает, что это какой-то демон, призрак или внешняя сущность?

Да потому что это уже давно у него в голове: «Дом на холме», «Соседний дом», «Сожженные приношения»…[67]

А что, если Стивенс тоже черпал в них свое вдохновение? Что, если это всего лишь куча случайных совпадений, объединенных воедино составителем антологии хоррора, который просто перечитал книг ужасов?

Нет.

Лицо на экране компьютера – реальность. И всплеск насилия в этом семестре – тоже.

– Что это такое? – повторила вопрос Мария, не отрывая глаз от экрана. – Что это должно означать?

– Я не знаю, – ответил Йен.

– Вы думаете, что к этому приложил руку какой-то хакер?

– Возможно, – солгал он. – Думаю, что вам стоит рассказать об этом Киферу и попросить его поговорить с кем-нибудь с кафедры программирования, чтобы они с этим разобрались. А сейчас я на вашем месте отключил бы компьютер и отнес его в кладовую.

– Но он нужен мне для работы…

– А вы что, не можете воспользоваться другим?

– Нет. Все мои материалы на его жестком диске. У меня не было времени создавать копии.

– Ну…

– Пусть стоит. – Секретарша повернулась к нему лицом. – Он прекрасно работал перед тем, как вы пришли, и, возможно, сам себя отремонтирует, когда вы уйдете. Может быть, тот, кто перепрограммировал его, сделал так, чтобы все это начиналось только тогда, когда вы входите в комнату.

Йен хотел сказать ей, что все это полный бред, но вместо этого улыбнулся, кивнул, отошел от ее кресла, обошел стол и направился к двери.

– Простите, что не смог помочь, – сказал он на прощание.

– Вы не виноваты. – Мария махнула ему рукой. – В любом случае спасибо за попытку.

Йен вышел в холл.

– Вот видите! – крикнула она ему вслед. – Теперь он прекрасно работает!

Почувствовав холод во всем теле, Эмерсон вернулся к себе в кабинет.

* * *

– Доктор Эмерсон?

Йен поднял глаза. Он почти уснул, и окружающие его предметы кабинета постепенно превращались в обстановку его детской спальни… Реальность вернулась как по щелчку, и, выпрямившись в кресле, он сфокусировался на фигуре, стоявшей в дверном проеме.

– А, Джим, привет… Заходи.

Паркер зашел в кабинет. Вслед за ним вошла молодая женщина, которую Йен помнил по семинару литературного творчества.

– Доктор Эмерсон? – Джим кивнул ему. – Это моя… м-м-м-м… – Он беспомощно взглянул на свою попутчицу.

– Девушка.

– Моя девушка Фэйт, – с улыбкой сказал Паркер.

– Я ее узнал. – Йен улыбнулся девушке. – Привет.

– Она помогает мне в моих изысканиях, – Джим понизил голос. – Ей все известно.

– Присаживайтесь, – Эмерсон указал на стулья перед своим столом. – Оба.

– Вы не поверите, что мне удалось обнаружить, – сказал Джим, усаживаясь. Он взглянул на Фэйт. – Что нам удалось найти.

– Отлично. Рассказывайте…

– Эй, маменькин сынок!.. – Из-за притолоки показалась физиономия Бакли. Увидев двух сидящих студентов, он замолчал. – Прости. Не знал, что ты занят. Зайду попозже.

– Нет. Заходи. Тебя это тоже касается.

– Что касается?

– Мы как раз обсуждаем Университет. И то, что здесь происходит.

– То, что здесь происходит? Ты это о том…

– Я о всяких странностях.

Бакли прикрыл за собой дверь и придвинул к столу запылившийся складной стул, стоявший возле книжных полок.

– Я весь внимание.

– Это профессор Френч, – представил его Йен.

– Бакли для студентов, которые не мои студенты.

– Джим, – представился юноша, вежливо кивнув. – А это моя девушка Фэйт.

– Джим и Фэйт изучали некоторые наиболее мрачные моменты нашей истории, – пояснил Йен. – Они просматривали архив номеров университетской газеты. Я подумал, что если у нас будут цифры по насилию, то мы сможем вывести какую-то закономерность.

– Хотите знать, что мы раскопали? – спросил Джим.

– Излагай.

– Хорошо, что вы сейчас сидите. – Юноша развернул перед собой лист бумаги. – Немного статистики: восемьдесят семь самоубийств, тридцать убийств, четыреста восемнадцать изнасилований, шестьдесят девять исчезнувших – и все это начиная с тысяча девятьсот восьмидесятого года. Дело в том, что насилие постоянно растет, как количественно, так и качественно. Хотя его уровень здесь всегда был высок. Фэйт воспользовалась данными, имеющимися в библиотеке, чтобы сравнить эти цифры с цифрами из других университетских кампусов Калифорнии, и это совершенно несопоставимо. Мы намного обгоняем их. Но даже для нас прошедшие два семестра были необычными. А уж этот… – Он махнул рукой в сторону окна. – Факты говорят сами за себя. – Джим протянул Йену пачку бумаг. – Я все это распечатал и сделал для вас копию. На последней странице есть даже сравнительный график.

Эмерсон просмотрел бумаги.

– А как насчет других смертей? От естественных причин?

– Они там тоже есть, – кивнув, Джим заглянул в бумагу, которую держал перед собой. – И тоже зашкаливают. Двести шесть сотрудников, студентов и преподавателей умерли от так называемых «естественных причин» за тот же временной отрезок.

– Твою мать, – вырвалось у Бакли. – И что, никто этого так и не заметил? Ни один из этих бюрократов не удосужился заглянуть в отчет и спросить: «Ребята, а это что такое?»

Джим молча взглянул на Фэйт, которая кивнула ему.

– Дело в том, – сказал он, – что они это сделали. В восемьдесят первом. Когда студент застрелил преподавателя за то, что тот поставил ему плохую отметку…

– Я помню этот случай, – сказал Бакли. – Пол Норсон. С химического факультета.

– Именно. Так вот, члены правления тогда написали письмо президенту с требованием провести расследование дисциплинарной политики Университета в связи с тем, что уровень насилия с тяжелыми последствиями слишком высок. Они ссылались на антивоенные демонстрации, «студенческое недовольство» и «внешних агитаторов», а мне показалось, что подобное расследование уже проводилось в шестидесятых-семидесятых, потому что даже для того времени волнения здесь значительно отличались от всего, что происходило в других университетах. Да и в письме своем члены правления винили во всем университет, а не студентов-радикалов. У меня создалось впечатление, что они столкнулись с фактами, которые не смогли объяснить, и стали искать козла отпущения.

– И что потом? – спросил Йен.

– Не знаю. Я нашел только одну короткую статейку по этому поводу, и больше ничего. Я не знаю, чем это все закончилось. Может быть, об этом написано где-то на последних страницах газет – мы же в основном обращали внимание на первые. Но я могу проверить.

– Черт, но в то время мы уже были здесь. – Бакли взглянул на Йена. – Тогда почему же ничего об этом не слышали?

Йен пожал плечами.

– Может быть, вам, господа, стоит почаще читать университетскую газету? – устало улыбнулся Джим.

– Может быть. – Бакли рассмеялся.

– Знаете что, – предложил Паркер, – может, стоит поговорить с администрацией и рассказать там, что происходит? Может быть, они знают что-то, о чем мы не подозреваем?

Бакли презрительно фыркнул.

– Не такая уж плохая идея, – сказал Йен. – Я не знаю, к чему все это приведет или что мы можем со всем этим сделать, но чем больше у нас союзников – тем лучше. Кроме того, Джим прав в том смысле, что они могут взглянуть на все происходящее под другим углом. Нам необходимо консолидировать наши усилия, с тем чтобы не выполнять одну и ту же работу дважды. Я поговорю с президентом Лэнгфорд.

Джим с энтузиазмом кивнул.

– А я могу начать вести колонку в газете, чтобы люди знали…

– Но хотите ли вы, чтобы Оно узнало о ваших действиях? – подала голос Фэйт.

Все разом повернулись к ней. Девушка говорила негромко, но в ее голосе было столько страха и искренности, что она мгновенно овладела их вниманием.

– Что бы это ни было, – продолжила Фэйт, покраснев, – будь это сущностью, неодушевленным предметом или живым существом, может быть, не стоит раскрывать перед Ним все карты? Если Оно узнает, что мы в курсе происходящего, то сможет выработать план действий. А мы вполне способны использовать фактор неожиданности. Нам даже может понадобиться фактор неожиданности.

– Хорошая мысль, – заметил Йен.

– А тогда как мы узнаем, кому можем доверять? – Бакли вздохнул. – То есть я хочу сказать, что это Оно, чем бы оно ни было, реально добралось до некоторых людей. И если мы всё им расскажем, то это узнает и Оно.

– Тоже хорошая мысль. – Йен кивнул. – Надо поговорить с друзьями – может быть, полунамеками, – выяснить их настроения, понять, на чем мы стоим. Насколько я понимаю, у нас здесь два типа людей…

– Те, кто с нами, и те, кто против нас, – перебил его Бакли.

– Не совсем так, мистер Джо Маккарти[68]. Есть еще те, кто, скажем так, были коррумпированы. Те, кто начинает все драки, совершает преступления, убивает себя. И есть такие, как мы, то есть «некоррумпированные». Мы должны разыскать подобных себе и выяснить, сможем ли все вместе что-то придумать. В Университете преподают практически все дисциплины, которые только можно представить. И где-то среди всех этих философов, социологов и ученых мы должны найти людей со свежими идеями. Я поговорю со всеми, кого знаю.

– Я тоже, – пообещал Бакли.

Джим и Фэйт кивнули.

– А потом они переговорят со всеми, кого знают, и так мы достучимся до всех.

– Пирамидальная схема. – Бакли ухмыльнулся. – Хорошая тактика.

– И что, это всё? – спросил Джим. – Это всё, что мы можем сделать?

Йен покачал головой и осмотрел всех по очереди.

– А еще я думаю, – сказал он, – что нам пора побеседовать с этим загадочным Гиффордом Стивенсом.

* * *

Во вторник занятия у Эмерсона заканчивались поздно. По вечерам он читал курс современной литературной критики. И хотя в прошлых семестрах этот курс доставлял ему удовольствие, потому что всегда привлекал знающих толк в литературе студентов, знакомых с последними тенденциями и теориями и жаждущих поучаствовать в бурных дискуссиях, в этом семестре курс, казалось, состоял из заскорузлых математиков и инструкторов по физкультуре. То есть студентов, которые не только не понимали литературу, но и активно ее ненавидели.

Сегодня Йен вновь убедился, что практически никто в аудитории не прочитал заданные произведения, и хотя его так и подмывало отправить всех по домам до тех пор, пока они не выполнят всех указанных в программе заданий, какая-то извращенная часть его разума решила сделать прямо противоположное. Поэтому он отчитал все положенное ему время, не оставив ни минуты для обсуждения, каким бы интересным оно ни могло оказаться, и даже задержал всех, закончив лекцию в десять вечера, то есть на пятнадцать минут позже положенного.

Его бросало в дрожь от того, что рассказал накануне Бакли: точно то же самое происходило у него на семинаре по Чосеру – полное отсутствие интереса и отторжение. Это здорово его беспокоило. Здесь уже проглядывала какая-то система. А он не любил систем.

Со Злом гораздо легче бороться, когда оно бессистемно.

Йен постоянно возвращался к этому слову. Зло. Оно уже давно вышло из моды, даже в современной литературе ужасов, став, по-видимому, фактором культурного релятивизма в эти пост-клайв-баркеровские[69] дни, но в данном случае подходило как нельзя лучше. Он не был уверен, что разделяет иудейско-христианскую концепцию Зла, эту ничтожную и очень сильно персонифицированную веру, которая считала тривиальные человеческие слабости, такие как обжорство и гордыню, смертными грехами. Это ему явно не подходило. Но любое намеренное убийство или причинение страданий он, без всякого сомнения, считал злом.

А Университет убивал и причинял страдания.

Ради, если верить Гиффорду Стивенсу, собственного удовольствия.

Стивенс.

Йен постарался сделать все, что было в его силах, чтобы связаться с этим «психопрофом», как назвал его Бакли, но ему это не удалось. Номер, указанный на последней странице «диссертации», оказался заблокирован, и ему пришлось проделать все, что пришло на ум: начиная от звонков в справочные всех городов, расположенных в округе Ориндж, и кончая звонком в издательство, выпустившее книгу «Борьба со сверхъестественным с помощью огня», и это помимо звонков на Си-эн-эн с попытками выяснить, не записали ли там адрес или телефон Стивенса после истории с университетом в Мехико на тот случай, если им еще раз понадобится помощь специалиста по разрушениям.

Ничего.

Это, в общем-то, его не удивило, но, тем не менее, разочаровало. Стивенс был тем, кто начал всю эту бодягу, – это он завел их всех, а потом благополучно исчез. Вполне возможно, сейчас он находится в одном из университетов, указанных в списке, и пытается сколотить там коалицию против того самого университета. Но Йену казалось странным, что человек, настолько непреклонный и воинственный, каким показался ему Стивенс в первый день учебы, занимается такой ерундой, как записочки, планы и рецепты изготовления бомб или заказы редких книг в местных специализированных магазинах. Ведь это он, кажется, воспринимал ситуацию слишком серьезно и считал ее практически критической, чтобы тратить свое время на такую никому не нужную ерунду.

Может быть, Бакли прав и Стивенс действительно псих?

Йен взял портфель, выключил свет в аудитории и закрыл за собой дверь.

Обычно в это время в холле стояла полная тишина. Насколько он знал, его лекция была последней на этом этаже здания. Но сегодня из помещения недалеко от лифта раздавались звуки скандирования, кто-то отбивал четкий ритм; все это напоминало какой-то ритуал. Эти звуки, в это время и в этом месте – и особенно в нынешней ситуации, – казались зловещими, и у него по рукам побежали мурашки. Шум, пока он шел по тускло освещенному холлу в сторону лифта, становился все громче. Торопясь по коридору, Эмерсон вдруг понял, что они доносятся из все еще освещенной аудитории, в которой Элизабет Сомерсби должна была вести семинар по Лоуренсу.

Но семинар должен был закончиться в девять.

Кто же там сейчас?

Йен подумал, не развернуться ли ему и не направиться ли в противоположную сторону к лестнице вместо лифта, потому что впереди происходит что-то не то. Но любопытство не уступало страху, и Эмерсон продолжал идти на свет. Подойдя ближе к открытой двери, он узнал голос Элизабет, и его первой мыслью была мысль о том, что она просто задержалась и все еще продолжает семинар. Но выпускники не будут скандировать хором, и он задержал дыхание, на цыпочках приближаясь к аудитории.

Остановившись рядом с дверью, прислушался.

– Мы все знаем, что «Пернатый змей»[70] – это лучшая работа Лоуренса, ярчайшее выражение его философии и выстраданных теорий. Вера Лоуренса в превосходство «супермена», которая объединяет его политические, религиозные и сексуальные теории, просматривается уже в его ранних произведениях и в несколько размытом виде присутствует в более поздних. Но здесь его уникальное видение присутствует в своем самом полном проявлении.

– Утренняя Звезда! – хором выкрикнула аудитория.

– Да, – произнесла Элизабет, и ее голос опустился на октаву. – Мы собрались здесь, чтобы поклоняться Утренней Звезде.

– Утренняя Звезда!

– Я лидер этого семинара, так?

– Так точно! – как военные, ответили слушатели.

Звук, который услышал Йен, напоминал удар хлыстом по крышке стола.

– Я – хозяйка, а вы – мои рабы! Так?!

– Так точно!

Еще один удар хлыстом.

– А теперь закройте дверь. Наступило время для секса. Время познать, насколько он может быть, по словам Лоуренса, «прекрасным, когда люди отдаются ему полностью, когда относятся к нему как к дару Богов и когда он заполняет весь мир»!

Неужели это говорит Элизабет? Закомплексованная, чопорная старая дева Элизабет?

В холл вышел молодой человек, чтобы закрыть дверь. Он был полностью обнажен, за исключением черной набедренной повязки, и обладал телом спортсмена-тяжелоатлета. Йен сделал несколько шагов назад, боясь, что его могут заметить, но студент лишь с издевкой улыбнулся ему, захлопывая дверь.

И вновь из комнаты раздалось скандирование: «У нас одна кровь! У нас одна кровь!»

– Так пусть! – взвизгнула Элизабет. – Пусть наступит секс!

Крики эхом разносились по полутемному коридору. Крики удовольствия. Крики боли. Йен весь покрылся потом. Он хотел было открыть дверь, хотел встать лицом к лицу с Элизабет и ее аудиторией, хотел до конца понять, что же происходит в помещении, но вместо этого заторопился дальше, стараясь не шуметь, и когда перед ним раскрылись двери лифта, быстро вошел в него, нажал кнопку первого этажа и, прислонившись к холодной металлической стенке, закрыл глаза.

VI

Теоретически в общежитии существовал комендантский час. И время, когда все должны были расходиться по комнатам. Это помимо правила, по которому в комнатах на ночь не должно было оставаться гостей противоположного пола.

Но ничего из этого не работало.

Они как раз обсуждали последнее, издеваясь над первым. На дворе стояла полночь, а Джим устроился в комнате Хови, громко рассуждая о том, смог бы он тайно провести в общагу Фэйт, чтобы провести с ней ночь.

– Официальным лицам все это до фонаря, – считал Хови. – А вот матушке Фэйт это может не понравиться.

«Ее матери это тоже, скорее всего, до фонаря, – подумал про себя Джим. – Просто сама Фэйт может этого не захотеть».

– И тогда ты попал, – продолжил Хови.

Паркер взял салфетку из коробки с пиццей, скатал ее и бросил в Хови.

– Викторианец несчастный.

– Я? Викторианец? Да я, если хочешь знать, стопроцентный защитник американских ценностей.

Джим взглянул на часы. Он все еще так и не перешел к причине своего прихода. На часах было без пяти двенадцать.

– Когда должен вернуться Дэйв? – спросил Паркер. Помощник Хови отправился на свидание, и его все еще не было.

Хови пожал плечами.

Глубоко вздохнув, Джим повернулся к другу.

– Мне кажется, тебе надо убираться отсюда подальше, – сказал он. – Похоже, здесь становится довольно опасно.

Хови улыбнулся и задвигался в своем кресле, стараясь поднять голову.

– Я создан для опасностей.

– Нет, ты создан для детских поллюций. – Джим улыбнулся, но улыбка мгновенно исчезла у него с лица.

– Ты обо мне не беспокойся, – сказал Хови.

– А я вот беспокоюсь.

– Я не так уж беспомощен. – В голосе друга послышалось раздражение.

Джим в изнеможении запустил руку в волосы.

– Я этого никогда не говорил. Но здесь все становится очень всерьез.

– Я все это знаю.

– Знаешь?

– А ты что, думаешь, я несчастный, бедненький беспомощный инвалид, который…

– Хватит нести всякую хрень.

Сильно дернувшись, Хови наконец смог откинуть голову назад и уставился на Джима.

– Я знаю, что ты обо мне беспокоишься, и мне это приятно, но беспокоиться действительно не о чем.

– А я думаю, есть о чем. Что, если б на том концерте ты оказался один? Что, если б я тогда не пошел с тобой? Как думаешь, что бы произошло там с тобой?

– То же, что и с остальными посетителями. То есть ничего. В худшем случае в меня попала бы брошенная наугад бутылка, но такое может случиться в любом из клубов Лос-Анджелеса. В этом нет ничего нового.

– Послушай. Люди исчезают. Людей убивают. Только что были беспорядки на расовой почве, и осталось совсем немного времени до того момента, когда неприятие расовых меньшинств превратится в неприятие людей, страдающих физическими недостатками.

– Я уже сказал, что благодарен тебе за заботу. Но давай посмотрим на факты. Прошла уже половина семестра…

– Две трети…

– Хорошо, пусть будет две трети. В универе, наверное, тысяч двадцать пять студентов. Даже если насилие будет возрастать, это значит, что до конца семестра убьют еще человек десять. Десять из двадцати пяти тысяч? И какой у меня шанс попасть в число этих десяти? – Хови сделал движение рукой, которое должно было что-то обозначать, но Джим его не понял. – Я учусь на старшем курсе. Когда этот семестр закончится, мне останется всего один предмет, чтобы получить диплом. И я не собираюсь выбрасывать этот семестр псу под хвост и приговаривать себя еще к целому году учебы, какие бы странные вещи ни происходили вокруг.

– Но они могут стать фатальными.

– Я справлюсь.

– Все, что ты говоришь, логично и резонно, – Джим покачал головой, – но я хочу, чтобы ты понял: происходящее вокруг далеко не так логично и совсем не резонно. Логику и резоны ты можешь вышвырнуть в окно. Та хрень, которая здесь происходит, относится к разряду сверхъестественного. Это настоящий фильм ужасов, только наяву.

– Я это знаю, – негромко сказал Хови.

За дверью раздался стук, и в комнату вошел Дэйв, засовывая в карман ключи.

– Привет, – он кивнул Джиму.

– Как дела?

– Только что одна сисястая, с пастью как пылесос, прочистила мне все трубы, так что я собираюсь принять долгую-долгую ванну. Что еще надо человеку в жизни? – Сказав это, Дэйв ухмыльнулся, прошел в ванную и закрыл за собой дверь.

– Просто очаровательно, – сухо заметил Джим, повернувшись к Хови.

Тот повернул кресло спиной к кровати и произнес:

– Мне кажется, тебе пора. Уже поздно.

– Подожди минуточку. Нам надо договорить.

Хови нервно двигал свое кресло вперед-назад.

– Иди уже. Завтра договорим.

В его голосе слышалась настойчивость, которой Джим никогда до этого не слышал, и это заставило его насторожиться.

– Что… – начал он.

– Ему не нравится, когда ты здесь.

– Кому не нравится? – Джим моргнул.

– Просто иди!

– Эй вы, любовнички! – раздался голос из ванной. – Потише там!

Хови мгновенно замолчал и бросил на Джима взгляд, которым молил его ничего не говорить. Было ясно, что он боится своего помощника.

Паркер покачал головой. Ублюдочность Дэйва могла вывести из себя кого угодно, но это ровным счетом ничего не значило. Его нанял Хови для того, чтобы Дэйв за ним ухаживал. Хови был его работодателем. Его боссом, если говорить простым и ясным языком. И ему вовсе ни к чему терпеть выходки этого говнюка. А если тот начинает выступать или плохо выполняет свои обязанности, Хови нужно просто дать ему коленом под зад.

Да он и сам, твою мать, вправит мозги этому ублюдку, как только тот вылезет из ванны.

– Прошу тебя, – подал голос Хови. – Иди.

Джим посмотрел на своего друга. А что, если над ним издеваются или что-то в этом роде? Что, если этот придурок его растлевает?

– Дэйв с тобой что-то делает? – спросил Джим. – Он как-то мучает тебя?

– Нет.

– Послушай, все, что тебе надо сделать, это вышвырнуть его вон и найти…

– Я хочу, чтобы ты ушел, – повторил Хови.

– Я…

– Прошу тебя.

Голос друга звучал жалобно, в глазах его застыла мольба, и что-то заставило Джима согласно кивнуть:

– Хорошо.

– Я сам во всем разберусь, – сказал Хови, – но я хочу сделать это сам, понятно? И не хочу, чтобы за меня это делал ты.

– Ладно, но если тебе понадобится моральная поддержка, или свидетель, или…

– Просто иди.

– Ладно, – Джим кивнул.

– Я позвоню завтра.

– Я зайду.

– Иди.

Собрав учебники, Паркер направился к двери. Уже выйдя из комнаты, он услышал, как открывается дверь ванной и спускается вода в туалете.

– Я сказал тебе, что не хочу, чтобы он здесь бывал, – произнес голос Дэйва.

– А я тебе сказал, чтобы ты мной не руководил, – ответил Хови.

Джим бесшумно прикрыл за собой дверь. На мгновение он остановился в холле, чтобы убедиться, что из комнаты не доносится никаких криков и что в ней никто не ссорится, но там стояла полная тишина. Взглянув на позолоченную ручку, решил вернуться и проверить, всё ли в порядке с Хови. Ведь он только прикрыл дверь, но не захлопнул ее, так что вернуться можно было без проблем.

Но затем Паркер вспомнил голос Хови, вспомнил его глаза – и понял, что если сделает это, то его друг, скорее всего, никогда его не простит.

С тяжелым чувством вины Джим прошел по холлу и стал подниматься по лестнице на свой этаж.

Глава 22

I

Брэд Макдональдс опоздал в универ, но на сей раз его это не парило. Занятия по музыке и межэтнической антропологии начинались в час, и обычно он подъезжал к студенческой парковке где-то в двенадцать пятнадцать, выбирал очередь поменьше и сидел в машине, закусывая и ожидая среди толпы таких же, как он, оснащенных колесами стервятников, готовых броситься на первое же освободившееся парковочное место. А сегодня Брэд подъехал в половине первого и стал легкомысленно кататься вдоль рядов припаркованных машин, включив радио на всю катушку и не обращая внимания на время. Парковка по какой-то неизвестной ему причине сегодня была забита больше, чем обычно, и на каждое занятое парковочное место приходилось по несколько ожидающих машин, так что было уже около часа, когда какая-то блондинка на мини-траке задом выехала с места и Брэд втиснулся на него прямо перед носом у ожидающей «Тойоты». Ее водитель, вне себя от злости, опустил окно и высунул голову.

– Я здесь первый стою, говнюк! Убирайся к чертовой матери!

Бред вынул ключ из зажигания, вылез из машины, запер дверь, весело насвистывая мелодию из «Семейки Брейди», открыл багажник, достал свой пистолет с глушителем и навел его на водителя «Тойоты». Тот быстро завел машину и задним ходом заторопился подальше от Брэда.

– Ты псих! – крикнул он из открытого окна. – Я записал твой номер!

Брэд не услышал, что он кричит – да и по фигу, что он там кричит, – и с грохотом захлопнул багажник машины. До сегодняшнего утра он никогда не держал в руках оружия. Сейчас оно удобно, плотно и естественно лежало в его руке. Через парковку он направился в центр кампуса.

Впервые в жизни Брэд не испытывал страха, направляясь на учебу. Раньше он всегда чувствовал ужас. В детстве он был невысоким и немного неуклюжим, с неизменной вышедшей из моды стрижкой, носить которую его заставлял отец. Другие дети, постарше, и даже некоторые мальчики из его класса вечно мучили его и издевались над ним. Однажды двое мальчишек прижали его к земле, а третий стянул с него штаны. С покрасневшим лицом Брэд орал во всю глотку, требуя, чтобы они прекратили это, но мальчишки окончательно стянули их с него и немного поиграли в «а ну-ка, отними», а потом забросили их на дерево, где штаны повисли на одной из веток. Ему тогда пришлось прыгать, а толпа мальчишек и, что было уже совсем унизительно, девчонок смотрела и смеялась над его тщетными попытками добраться до своей одежды.

Все время своего обучения Брэд играл роль естественной жертвы. Несколько раз в начальной и средней школе его засовывали головой в мусорные баки, где он упирался носом и ртом в шкурки бананов, корки сандвичей и использованные бумажные носовые платки, а каждый год перед началом учебы проводил ночь без сна. Его семья не была религиозной, но Брэд придумал свою собственную молитву-защитницу. Забравшись в постель и с головой укрывшись одеялом, он складывал руки и молился про себя: «Господи, сделай так, чтобы меня не били, не стаскивали с меня штаны, не совали головой в мусорный бак. Аминь».

Эту же молитву он произносил в течение первых двух семестров учебы в универе, хотя шансы быть избитым, лишиться части одежды или попасть головой в мусорный бак здесь были минимальными.

Однако сегодня Брэд чувствовал себя просто отлично и накануне вечером, впервые в жизни, с нетерпением ждал начала учебного дня.

Он поднялся на тротуар и по дорожке прошел между зданиями биофака и Центра прикладных искусств, крепко сжимая пистолет в руке. Хотя сам внутренний двор был практически пуст, четыре здания на его флангах кишели людьми. Брэд чувствовал их присутствие сквозь стены, ощущал, как они ерзают на неудобных сиденьях в аудиториях, читают, пишут, разговаривают… Он поднял глаза на крышу здания факультета общественных наук, находившуюся на высоте шестого этажа, и ощутил легкий приступ тошноты при мысли о тысячах тел, заполняющих закоулки универа. Затем ускорил шаги. Несколько парочек расположилось на зеленых лужайках, какие-то ботаники читали учебники, сидя на скамейках и низких стенах, но даже если эти студенты его заметили, они не обратили внимания на пистолет, который он нес, прижав к бедру. А возможно, просто решили, что он или студент актерского факультета, который тащит куда-то реквизит, или слушатель то ли исторического, то ли правового факультета, на котором как раз сейчас непонятно для чего изучают оружие.

Брэд направлялся прямо в библиотеку на дальнем конце внутреннего двора. Именно там он впервые услышал голоса, именно там с ним впервые заговорил Учитель и рассказал ему, что надо сделать, и именно там находилась цель всей его миссии. Он прошел через небольшую рощицу, пересек асфальт перед самой библиотекой, рывком распахнул дверь из тонированного стекла и вошел внутрь. За стойкой сидел Майк Эрнандес, который вяло перебирал карточки студентов, задержавших книги, потому что больше заняться ему было нечем. Когда дверь открылась, он поднял глаза и помахал вошедшему Брэду: «Привет, приятель!»

Пистолет был уже заряжен, и Брэд, подняв руку, направил его в голову Майка и нажал на спусковой крючок. Не успело на лице Эрнандеса появиться выражение шока, страха и ужаса, как голова его лопнула, нос исчез в рваной кровавой дыре, обрывки мускулов, лоскутья кожи и один глаз разлетелись в разные стороны. Кровь и куски черепной коробки попали на белый календарь, висевший за спиной Майка, и превратились там в кровавые пятна из теста Роршаха, а его тело рухнуло на пол; при этом то, что осталось от головы, задело кресло, на котором он сидел.

Спустив курок, Брэд больше не смотрел на Майка. Он целенаправленно пересек лобби, прошел мимо столов и оказался перед лифтом. Возле терминалов электронного каталога стояли несколько человек, но они даже не взглянули на него, когда он проходил мимо.

Отлично.

Голос звучал у него в голове – шепчущий, жесткий, как наждачная бумага, он наполнял его благоговейным трепетом и ужасом. Брэд вызвал лифт.

Четвертый этаж.

Голос Учителя эхом раздавался у него в черепной коробке. На каком-то интуитивном уровне этот голос пугал его, но на уровне более сознательном наполнял его почтением, и Брэд чувствовал потребность ублажить Учителя и выполнить Его требования.

Раздалось негромкое «динь» прибывшего лифта, и двери открылись. Брэд вошел, повернулся лицом к двери и нажал кнопку четвертого этажа.

– Подождите! – услышал он женский голос и цокот высоких каблуков по плиточному полу.

К лифту бежала молодая женщина. Латиноамериканка с раскрашенной, как у проститутки, физиономией, в короткой юбке и с кучей книг в руках. Брэд еще раз нажал на кнопку, но было понятно, что она добежит до него еще до того, как двери закроются, так что он поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Она упала лицом вперед, книги разлетелись в разные стороны, а из дыры в животе хлынула кровь. За мгновение до того, как двери закрылись и отрезали его от криков, он увидел студентов, бросившихся на помощь судорожно дергавшейся на полу жертве.

Шлюха это заслужила.

Да, она это заслужила. Так же, как и Майк Эрнандес. Как и те, кто сейчас находится на четвертом этаже.

Учитель все рассказал ему о людях в библиотеке – как о посетителях, так и о работниках. Все они были выродками: женщины – шлюхами, мужчины – извращенцами. Эту информацию Учитель стал нашептывать ему на ухо в начале семестра, когда Брэд сидел в одной из кабинок, пытаясь читать. Сначала он подумал, что это какая-то шутка, и внимательно осмотрел пространство вокруг кабинки, пытаясь найти шутника, но его там не было. Тогда он перешел на другое место, но шепот перешел вместе с ним. Брэд заглянул под стол, рассчитывая увидеть там скрытые динамики, но их тоже не было. В тот день он ушел из библиотеки, но в лобби столкнулся с роскошной блондой в обтягивающих шортиках, и голос нашептал ему, что больше всего она любит в зад.

Брэд ушел, но не перестал думать об этой блонде и ее предпочтениях, а на следующий день вновь оказался в библиотеке.

И на следующий.

И через день.

Постепенно Учитель открыл ему глаза на его собственное «я». Он знал о Брэде такие вещи, о которых тот никогда никому не рассказывал, и относился к нему с пониманием и симпатией. А еще Учитель поведал ему о том, что люди в библиотеке издеваются над ним у него за спиной и что они заслуживают наказания.

Неожиданно лифт словно уменьшился в размерах. Ладони Брэда стали мокрыми, но не от страха, а от возбуждения и нетерпения. Он сильнее сжал рукоятку пистолета.

Убей их всех.

Да, он так и сделает. Брэд оглядел панель у себя перед глазами, остановившись на цифрах, написанных азбукой Брайля под кнопками. Потом поднял глаза и стал следить за мелькающими цифрами. Два. Три.

Пальцы сжались на рукоятке.

Четыре.

Двери лифта открылись.

Он сделал шаг наружу и открыл огонь.

II

В клетке на шестом этаже Фэйт толкала перед собой тележку с книгами. Вдоль стен клетки по алфавиту стояли полки, заваленные книгами, которые или сдали читатели, или нашли в кабинках сотрудники и которые надо было вновь рассортировать по полкам. Она подошла к секции с книгами по искусству и взяла часть из них, чтобы положить на тележку. Тут ее захлестнула волна холода – ощущение было материальным и в то же время не материальным. Фэйт быстро положила книги. Казалось, что на мгновение прямо на нее направили поток кондиционированного воздуха, и хотя она знала, что такое в принципе невозможно, Фэйт вздрогнула и потерла свои обнаженные руки, стараясь согреться. Неожиданно клетка перестала казаться такой безопасной, как раньше. В ней лежали все те же книги – они ничуть не изменились, – но атмосфера, настрой, эмоции, разлитые в воздухе, стали другими. И запертая клетка уже не казалась надежной защитой от чего бы то ни было – она напоминала ловушку… клетку, в конце концов. Клетку, из которой в случае необходимости не так легко будет выбраться.

Неожиданно Фэйт остро почувствовала, что на шестом этаже она совсем одна и что ближайшие люди находятся этажом ниже.

Шестой этаж.

И зачем она здесь осталась? Надо было спуститься вместе с Гленной, когда та пошла на перерыв. Фэйт стояла неподвижно, вцепившись в края тележки. Впервые она поняла, что на этом обычно тихом, как склеп, этаже тоже слышны шумы – едва слышные шорохи, которые она ни за что бы не услышала, если бы рядом были люди. Фэйт задержала дыхание и прислушалась. Шум был не настолько ритмичен, чтобы оказаться механическим, но в то же время был недостаточно рваным, чтобы оказаться скрипом полок или потрескиванием расширяющегося/сжимающегося здания.

Едва слышные звуки походили на человеческий голос.

И в то же время не были им.

Фэйт стала складывать книги на тележку, напевая себе под нос старую мелодию «Ю-ту». Она была испугана, но подумала, что если будет достаточно громко шуметь – так, чтобы заглушить остальные звуки, – то перестанет их замечать.

Ничего подобного.

Шепоты раздавались у нее в голове, как угрожающий контрапункт веселой песенке, которую она напевала. Фэйт с шумом бросила книгу на тележку и сказала себе, что бояться ей совершенно нечего.

Но она знала, что это не так.

Она бы уже давно ушла, спустилась бы на менее необитаемый этаж, но мысль о том, что для этого ей, совершенно беззащитной, придется пройти по проходам между высокими книжными шкафами, пугала. И хотя в этой клетке она как в ловушке, ей, по крайней мере, видно то, что происходит вокруг. А кто знает, что может выскочить из-за угла прохода, что может идти параллельным с ней курсом по соседнему проходу, что за рука или когти могут просунуться между полками и схватить ее за руку?

В дальнем конце этажа раздался мелодичный звон, возвестивший о прибытии лифта. Сердце Фэйт упало в пятки. По какой-то непонятной причине она вспомнила Джона Тейлора. Почему он пришел ей в голову, девушка так и не поняла – ведь она ни разу не вспомнила о нем после того кошмарного свидания почти месяц назад, – но ее первой мыслью было: «Господи, пусть это будет не он!»

Раздались приглушенные шаги человека в теннисных туфлях.

Собравшись с духом, Фэйт взглянула в щель между двумя книжными полками, где сквозь проволочную стену могла видеть проход, ведущий к клетке. Она даже не поняла сразу, что затаила дыхание, но сейчас выдохнула, почувствовав ни с чем не сравнимое облегчение. По проходу в ее сторону шла Гленна, вернувшаяся после своего перерыва. Успокоившись, Фэйт отодвинулась от своего наблюдательного пункта.

Гленна постучала в дверь клетки, и Фэйт торопливо открыла ее.

Она немедленно поняла: что-то случилось. Невозмутимое выражение лица, характерное для Гленны, куда-то исчезло, и его сменил страх. Кожа была как бумага, а губы побелели.

– Собирайся, – сказала она без всяких предисловий. – Надо выметаться отсюда. Здание эвакуируют.

Фэйт почувствовала, как застучал ее пульс.

– Почему? – спросила она, хотя знала, что не хочет слышать ответ.

– Какого-то придурка переклинило минут десять назад на четвертом этаже, и он начал стрелять. Перебил кучу народа. – Гленна повернулась и пошла по проходу в сторону лифта, даже не взглянув, идет ли за ней Фэйт.

Та быстро заперла дверь клетки и заторопилась за подругой, глядя прямо перед собой, не поворачивая голову ни вправо, ни влево и понимая, что шепоты сейчас заглушают звук их шагов.

Сейчас они больше всего напоминали ей смех.

III

«ЧЕТВЕРО УБИТЫ, ШЕСТНАДЦАТЬ РАНЕНЫ ПРИ СТРЕЛЬБЕ В БИБЛИОТЕКЕ»

Еще один заголовок на две полосы 96-м шрифтом. Фото под заголовком вновь было достойно премии: закрытые мешками тела, лежащие вдоль ступеней перед библиотекой, и полицейские с машинами «Скорой помощи», отражающиеся в ее окнах.

Ричарду вновь удалось сделать блестящие фотографии. Он каким-то образом смог уболтать копов в оцеплении и успел отснять две кассеты, прежде чем его вышвырнули. Джим всего один раз видел отпечатки, да и то всего несколько мгновений, но они так и стояли у него перед глазами. Ручейки крови, вытекающие из большой лужи на полу, – их изгибы резко контрастируют с геометрически правильными линиями плитки. Рухнувшие книжные полки, гора книг, из которой торчат неподвижные руки, ноги, сломанные под невозможными углами. Три пожилые женщины из библиографического отдела: одна лежит на столе с кровавой маской вместо лица, вторая на полу, с согнутыми руками и ногами, в изорванном пулями платье, из прорехи которого свисает грудь, и последняя, в кресле, с разведенными в стороны руками, с мертвыми, вытаращенными от шока глазами, смотрящими прямо в камеру. Часть ее лица снесена пулей, и видны обнаженные кости черепа.

Впечатляющие фото.

Внушающие ужас, отвращение и страх.

Но впечатляющие.

Зазвонил телефон.

– Слушаю. Отдел выпуска, – ответила Джин. Послушав несколько минут, она кивнула, не выпуская из руки макета первой страницы. – Джим! Это тебя. Декан Йенсен.

Хотя сейчас Йенсен отвечал за работу со студентами, в недалеком прошлом он был советником газеты и, к счастью, не потерял за прошедшие семестры связи с ней. Паркер встречался с ним всего один раз – Йенсен сразу же ему понравился. Он был единственным представителем администрации, всегда готовым сообщить нужную им информацию или процитировать кого-то из руководства, а в последнем семестре он часто звонил им первым, когда узнавал, что они работают над какой-то важной статьей.

Джим протолкался сквозь толпу, подошел к столу и взял трубку из рук выпускающей.

– Слушаю.

– Это главный редактор?

– Да. Это Джим Паркер.

– Привет, Джим. Это декан Йенсен. Хотел сказать: мне только что звонили из городской больницы – там умер еще один студент. Я узнал об этом минут пять назад и решил сообщить вам, ребята. Кто-то еще звонил по этому поводу?

– Нет. Мы сами звонили в больницу с полчаса назад, но с тех пор больше ни с кем не разговаривали.

– Иногда администрация больницы ничего не сообщает университетской газете, пока об этом не узнают телевизионщики и крупные игроки. Вот я и подумал, что надо обеспечить вам некоторое преимущество.

– Спасибо, – поблагодарил Джим. – А имя можете назвать?

– Прости, но они еще не сообщили семье. У вас когда срок?

– Наступил около часа назад.

– А когда самый-самый последний срок?

– Издатель говорит, что мы должны закончить к восьми.

– Да, времени мало, – сказал Йенсен. – Еще раз могу подтвердить, что один из госпитализированных умер. Дальше вам самим решать, что с этим делать. Можете попытаться дозвониться до больницы и выяснить у них подробности.

– Ладно. Спасибо за информацию. – Джим повесил трубку. – Фарук! Позвони в больницу и выясни, что там происходит. Мы перепишем редакционную статью и изменим заголовок. А в конце воткнем диаграмму.

– Нет, только не это, – простонала Джин.

– Да. Именно это.

– Но мы не можем соперничать с телевидением или взрослыми газетами. У них собственные типографии, другие сроки… – Джин покачала головой. – Мы и так делаем все, что возможно в нынешних условиях. Чего еще тебе нужно?

– Я хочу, чтобы мы были лучшими. И главный редактор здесь – я.

– Я ухожу через час. И это максимум. Если вам понадобится что-то позже – будете разбираться сами.

– Отлично.

– Они отказываются говорить, наотрез отказываются; сказали только, что никакой информации до утра не будет. – В комнату вбежал Фарук. – Что мне делать? Я могу сослаться на декана Йенсена.

Джим взглянул на выпускающую, а потом на часы. Было уже без десяти восемь, а ехать до типографии добрых пятнадцать минут.

– Ладно, – вздохнул он. – Сошлись на декана, и давайте заканчивать.

– Вот это я называю правильным решением главного редактора, – Джин кивнула.

Пятнадцать минут спустя все исправления были сделаны, полосы собраны, и Стюарт рванул в типографию.

Джин осталась, чтобы прибраться, а Фарук, Эдди и Джим перешли в отдел новостей. Из холла донеслось жужжание кресла Хови, и Паркер повернулся, чтобы поздороваться.

– Привет.

– И тебе тоже. – Кресло затормозило. – Насколько все плохо? Я слышал, что трое ранены.

– Трое? – Джим поднял брови. – А пятерых убитых и пятнадцать раненых не хочешь?

– Боже, – выдохнул побледневший Хови и облизал губы. – Есть кто-то из знакомых?

– Я никого не знаю, а тебе список покажу чуть позже.

– Но это был не ветеран?

Джим покачал головой. Отец Хови служил во Вьетнаме, и у Хови была почти фобия, связанная со всем, что касалось возможного ухудшения «восприятия свихнувшегося ветерана обществом», как он это называл.

– Я об этом ничего не слышал, – сказал Джим. – Парню лет двадцать – двадцать пять, и он изучал антропологию. Как я понимаю, просто вошел и начал стрелять, а потом, когда кончились патроны, сел на пол в ожидании полиции.

– Боже…

Джим собрал книги, взял рюкзак, помахал на прощание редакторам и напомнил Фаруку, чтобы тот запер дверь, когда будет уходить.

– А где Шерил? – спросил Хови, взглянув на стол редактора отдела культуры.

– А хрен ее знает. – Джим вздохнул. – Я не вижу ее вот уже неделю. Пока мне приходится самому писать ее колонку, но, думаю, придется искать нового редактора.

Хови промолчал.

Вдвоем они спустились на лифте на первый этаж.

Перед зданием стояла группа из пяти-шести студентов, больше похожая на банду. Они молча сгруппировались возле северо-восточного угла Нельсон-холла, и кончики их сигарет в темноте светились оранжевым светом. Стояли они в полном молчании, и только туман от дыхания клубился в холодном воздухе над их головами. На лужайке перед ними яростно спаривались две темные фигуры, едва видные в тусклом, рассеянном свете, падавшем из окон аудиторий. И это тоже происходило в полном молчании.

Отсутствие звуков пугало так же, как и присутствие этих людей, и Джим быстро спустился по ступеням лестницы, а Хови воспользовался съездом для инвалидов. Вместе они прошли по тротуару, пересекли двор и подошли к парковке.

– Просто жуть берет, – заметил Хови.

– И не говори, – Джим согласно кивнул, оглядываясь на группу возле угла здания.

Они уже почти миновали несколько деревьев в центре двора, когда Хови остановился.

– А это что такое?

Жужжание его коляски прекратилось, и наступила практически полная тишина.

– Где? – спросил Джим. Ему не понравилось, что они остановились. Место было темное. Слишком темное.

– Я почувствовал что-то под колесами. Вроде как вибрацию.

– Землетрясение?

– Нет. Не такое очевидное, как землетрясение. Это больше похоже… – Хови широко раскрыл глаза. – Ну вот, опять! Чувствуешь?

Джим, неожиданно замерзнув, передернул плечами. Он ничего не почувствовал.

– Нет.

– Как будто я на водяном матрасе. Или в океане. Такое движение вверх-вниз… Опять! – воскликнул Хови.

– Я ничего не чувствую. Давай двигаться.

– Как будто земля… дышит. Вдыхает и выдыхает.

– Если ты хотел меня испугать, то тебе это удалось.

– Я серьезно.

– Давай-ка убираться отсюда. – Джим быстро пошел к парковке и через мгновение услышал жужжание коляски. Хови следовал за ним. Здесь, в центре двора, было очень холодно, гораздо холоднее, чем вокруг, хотя и там было не жарко. Джиму стало интересно, почувствовал ли это Хови?

Он пошел еще быстрее.

Впереди возвышалось здание библиотеки. Оно было закрыто, а за желтой лентой стояли трое полицейских, следившие, чтобы никто за нее не заходил. На широком тротуаре прямо перед входом была припаркована патрульная машина. По дороге на стоянку им пришлось пройти мимо, и хотя Джим всячески сдерживал себя, он вдруг почувствовал непреодолимое желание бежать от библиотеки, как черт от ладана. Что-то во мраке затемненных стекол испугало его.

А Фэйт была там, когда все это случилось?

Этого Паркер не знал. Первое, что он сделал, услышав новости, это проверил имена жертв, чтобы убедиться, что ее нет среди них. В списках Фэйт действительно не было, но она не позвонила и не появилась после стрельбы, а он был слишком занят, чтобы попытаться ее разыскать.

Он позвонит ей из общаги и убедится, что с ней всё в порядке.

На углу библиотеки, как раз перед территорией, оцепленной полицией, стояла еще одна группа молчаливо куривших студентов.

– Пойдем. – Джим повернулся к Хови. – Поторапливайся. Давай убираться отсюда.

И они заторопились на парковку.

* * *

Фэйт.

Она, обнаженная, ждала его в комнате, стоя на кровати на четвереньках, и хотя Джим не знал, как она смогла попасть внутрь, не имея ключей, он не стал задумываться.

Когда он добрался до кровати, то тоже был уже голым.

И с громадной эрекцией.

Он знал, чего она хочет, и тоже хотел этого, поэтому схватил ее за талию и шлепал до тех пор, пока ее ягодицы не стали ярко-красными, а потом стал на колени у нее между ног и грубо вошел в нее сзади.

Глава 23

I

Машина Элинор опять была в ремонте. Механики обнаружили еще одну поломку, связанную с тормозами, ценой в сто долларов, а так как Элинор придерживалась философии «береженого бог бережет», то она одобрила ремонт и согласилась расстаться с сотней баксов.

Его последняя лекция закончилась в три, с работы она могла уйти не раньше пяти, так что даже с ремонтом и пробками на скоростном шоссе Ориндж Йен добрался до ее офиса, имея в запасе уйму времени.

Здание TRW, конструкция из коричневого кирпича и зеркального стекла, располагалось в бизнес-парке, построенном в середине восьмидесятых на землях, традиционно занятых ранее трущобами. Само здание было самым дальним из трех, расположенных буквой U, а между ними в центре двора находился фонтан и сквер. Йен припарковался на парковке для посетителей, отмеченной зеленым цветом, лицом к скверу. Несколько мгновений он сидел неподвижно. Теоретически Элинор должна была освободиться лишь через пятнадцать минут, но ему не хотелось ждать ее в машине, и Эмерсон решил, что если она увидит его, то, может быть, сможет сбежать чуть раньше. Поэтому он вылез из машины, запер дверь и через сквер прошел к зданию TRW.

В лобби он назвал свое имя охраннику за стойкой и сообщил, что хотел бы встретиться с Элинор Мэтьюз из управления кадров. Охранник позвонил по внутреннему телефону, получил какое-то подтверждение, вручил Йену карточку гостя и направил к лифтам.

На четвертом этаже секретарша с избыточным весом улыбнулась ему и махнула рукой в сторону кабинета Элинор.

Та сидела за столом и читала пачку каких-то распечаток.

Когда он вошел, она подняла глаза.

– Привет.

– И тебе тоже.

– А ты не шутил насчет Бреи. – Элинор продолжила просматривать документы. – Я тут кое-что проверила насчет твоего университета… У этого заведения была незавидная репутация еще до всех этих убийств.

– Последних убийств, – поправил ее Йен.

– Да, правильно, последних убийств. – Найдя наконец искомое, она вытащила лист из пачки. – Штат Калифорния регулярно проводит рейтинг как среди университетов, так и среди вообще всех учебных заведений. Это делается в связи с вопросами страхования. В последние три года Брея стабильно занимала последнее место среди всех университетов Калифорнии, а в последние два года была на последнем месте среди вообще всех учебных заведений. О вас говорят как о заведении «высокого риска», и, согласно этим отчетам, шанс столкнуться с насилием, которое закончится тяжкими телесными повреждениями или смертью, в вашем университете в два раза выше, чем в университете, стоящем в списке прямо перед вами, хотя он и расположен в более неблагополучном районе. А вот ваши непосредственные соседи, Фуллертон и Ирвайн, находятся во главе списка самых безопасных учебных заведений.

– Я же тебе говорил, – Йен кивнул.

– Университет на плохом счету у руководства штата, и фонды, выделяемые ему, корректируются в соответствии с этим отношением. – Элинор подняла пачку распечаток и уронила ее на стол. – И все это только вершина айсберга. За твоим универом тянется бумажный след длиной в милю. Государственные и финансовые учреждения знают о вас. Хэдхантеры и рекрутеры, работающие в колледжах и университетах, внесли вас в самый конец своих списков. От вас дурно пахнет.

– Значит, ты мне поверила?

– Я тебе всегда верила. Только не знала, что это будет так… хорошо задокументировано.

– Честно говоря, я тоже этого не подозревал. – Йен кивнул в сторону пачки документов. – Можешь сделать мне копию?

– Ты же знаешь, что нет.

– Да я на всякий случай спросил.

Элинор взглянула на настенные часы, встала и достала из-под стола сумочку.

– Пошли. Из мастерской звонили час назад – машина готова. Ты можешь закинуть меня туда по дороге домой.

– Отлично. А потом мы…

Подняв руку, она заставила его замолчать и обошла вокруг стола.

– Мы ничего не сможем сделать. Я так увлеклась университетом в Брее, что не приготовила ту таблицу, которую должна буду представить завтра.

– Хорошо. Тогда останемся дома. Я что-нибудь приготовлю…

– Думаю, что сегодня мне придется поехать домой. – Элинор улыбнулась и взяла его за руку. – Мой домашний компьютер подсоединен к базе данных, и я смогу вытащить из нее то, что мне нужно.

– Или ты можешь скачать ее, скопировать на диск и захватить с собой.

– Сегодня мне хочется побыть дома. – Элинор покачала головой.

Дома.

Йен почти забыл, что ее «дом» располагается в трехуровневом кондоминиуме на Анахайм-хиллс. За последнюю неделю она перевезла к нему почти все свои наряды, и хотя иногда заскакивала к себе, чтобы полить цветы и забрать почту, последние две недели каждую ночь проводила у него, так что Йен решил, что они живут вместе.

Его первым инстинктивным желанием было спросить, что случилось и что он сделал не так. Может быть, чем-то обидел ее и теперь она собирается наказать его тем, что будет сидеть у себя дома, пока он не извинится? Или ей нужно официальное приглашение переехать к нему на постоянной основе?

Или она раздвигает ноги для кого-то еще?

Он ведет себя как параноик. И нечестно по отношению к ней. Элинор никогда и ничем не намекнула ему, что она чем-то недовольна или что ей нужен кто-то другой. Она его любит.

Все они шлюхи.

Будь проклята Сильвия. Именно опыт с ней наносит отпечаток на его отношения с Элинор, заставляет сомневаться, думать о вещах, которых нет и в помине, и подрывает установившееся между ними доверие.

Или он не прав?

И что-то другое толкает его в этом направлении и вкладывает ему в голову все эти мысли?

Университет?

Эмерсон не ощущал, что им кто-то манипулирует, что на него что-то влияет, но, может быть, это вообще невозможно почувствовать?

Это не исключено. И даже вполне вероятно.

– Пойдем, – сказал он. – Поехали.

Притворившись, что всё в порядке, Йен не стал ничего обсуждать, по дороге говорил о посторонних вещах, и когда они приехали в мастерскую, все уже успело забыться настолько, что если б ему и захотелось вернуться к этому вопросу, то выглядело бы это совершенно неуместно.

Подождав, пока Элинор расплатится, и убедившись, что ее машина завелась, он собрался уезжать.

– Я тебе позвоню, – обещала она.

– Я буду ждать.

– Затаив дыхание? – уточнила Элинор.

– А как же иначе? – Йен поцеловал ее через открытое окно и вернулся к своей машине.

На шоссе два левых ряда были заблокированы столкнувшимися автомобилями; начался вечерний час пик, и движение было даже хуже, чем обычно. До дома Эмерсон добрался лишь в половине седьмого.

Дом был пуст, тих и полон воспоминаний о Сильвии. Он немедленно включил ящик и переключился на новостной канал. На автоответчике мигала лампочка, и, взяв на кухне банку пива из холодильника, Йен перемотал пленку и включил воспроизведение.

Всего один звонок.

От Гиффорда Стивенса.

Он хотел встретиться.

* * *

Он сидел за дальним столиком в зале для курящих ресторана «Коко’с». Перед ним стояла заполненная до краев пепельница. Ресторан был полон, но ему каким-то образом удалось занять кабинку на шестерых, и теперь он восседал в самом центре изогнутой скамейки, покрытой винилом, лицом к входу.

Йен мгновенно узнал Стивенса. Хоть он и видел этого мужчину всего один раз, но впечатление тот произвел неизгладимое и выглядел точно так же, как Йен его запомнил: густая неухоженная борода, пронизывающие голубые глаза и твидовый пиджак.

– Значит, началось, – сказал Стивенс, когда Эмерсон подошел к столу.

Тот кивнул и сел у самого входа в кабинку. Стивенс подвинулся и оказался прямо напротив.

– Этот номер, который вы дали, – начал Йен. – В вашей диссертации. Тот, по которому, как вы сказали, вам можно звонить. Он не работает.

– Приходится быть осторожным. Я не могу сразу отличить друга от врага, хотя обычно начинаю с преподавателей английского, потому что доверяю им. Особенно тем, кто имеет дело с фантастической литературой. Они обычно не так зашорены. Это у меня такое личное суеверие.

– То есть вы выбрали меня из всех лишь потому, что я веду курс по литературе ужасов?

– Надо же было с чего-то начинать. А преподаватели литературы обычно неплохие люди. Пока еще ни один из них меня не подвел. – Он наклонился через стол. – Значит, вы прочитали мою диссертацию?

– Две недели назад.

– И что вы можете сказать по ее поводу?

Стивенс, в ожидании, не отрываясь смотрел на него, и Йен неожиданно растерялся. Что этот человек ждет от него – мнение о его теории или критический разбор его литературного стиля? Он взглянул в ярко-голубые глаза, и надежда, что Стивенс сможет каким-то образом изгнать то Зло, которое овладело Университетом, исчезла. С самого начала было ошибкой доверять этому очевидному безумцу. С первого взгляда он показался Йену неотесанным деревенщиной, и глупо было думать о нем иначе.

Эмерсон отвернулся и облизал губы, не понимая, о чем его спрашивают и что он должен отвечать.

– Вы мне поверили?

Значит, Стивенс все-таки интересуется своей теорией, а не «диссертацией». Может быть, еще не все потеряно…

– Да, – ответил Йен.

– Отлично. Отлично. – Стивенс улыбнулся, показав желтые от табака зубы.

– Но я не совсем понимаю, как вы пришли к выводу, что Университет – живое существо.

– А вы что, думаете, Он захвачен нечистой силой?

– Нет, я… – Йен покраснел.

– Ага, – Стивенс кивнул. – Вы сейчас думаете о Джексоне, Мараско, Кинге…

– Да. – Йен почувствовал облегчение от того, что говорит с ним на одном языке. Ему стало интересно, смогли бы они стать друзьями в другое время и при других обстоятельствах.

– У них были живые здания. А здесь это существо включает в себя здания как часть своего тела.

Странно было обсуждать хоррор как нечто реальное, а не метафорическое и смотреть на романы как на отчеты о реально происходивших вещах, а не как на результаты творчества.

– А я думал, что у этой сущности нет материального тела.

– Я говорю образно. Конечно, это не физическая сущность. Это не какой-то Годзилла, который вот-вот начнет давить людей ногами. Но кампус – земля и находящиеся на ней постройки – наиболее подходит под термин «тело». И как я уже говорил – а вы имели возможность убедиться собственными глазами, – Он может использовать эти физические элементы, манипулировать и оперировать ими в своих собственных целях.

– Понятно.

Стивенс сильно затянулся сигаретой.

– Хотя при всем этом реальной основой этой сущности являются люди.

– Но я прочитал у вас, что люди нужны ей в качестве жертв.

Стивенс отмахнулся от Йена:

– Я ошибался. Я подошел к решению с традиционной точки зрения и ничего не понял. С тех пор я многому научился. Он жив. И состоит из всех тех, кто имеет отношение к Университету, – студентов, преподавателей, сотрудников… Именно они составляют Его организм, если вообще можно так сказать. Каждую отдельно взятую личность можно сравнить с клеткой организма. Только не спрашивайте меня, как это происходит. Не знаю, да и знать не хочу. Я не знаю, отдают ли люди в данном случае свои жизненные силы, или свою ауру, или электрическую энергию, или что-то еще, но в Университете такого размера, где столь высока концентрация личностных устремлений, создающийся организм получается действительно очень мощным.

– Тогда почему это не происходит повсеместно? Во всех колледжах и университетах?

– А это происходит. Просто никто ничего не замечает. Обычно характеристики этого организма постоянно меняются, как меняется река в своем течении. Организм меняется, когда меняются люди, которые в нем преподают, работают и учатся. Но почему-то в некоторых случаях таких изменений не происходит. То ли люди, которые приходят в такое учреждение, изначально поражены злом, то ли это Оно заражает их им, я не знаю, – но Его характер остается неизменным. Именно это и происходит в Брее.

– Проще говоря, все университеты – это живые существа. Но, как и люди, они бывают и хорошими, и плохими. А Брея?..

– А Брея – психопат.

– Психопат?

– Она полностью и абсолютно сошла с ума. – Стивенс подался вперед.

Появилась официантка, снова бывшая студентка, и хотя Стивенс ее явно пугал, она набросилась на Йена, настойчиво пытаясь поделиться с ним тем, что произошло с ней после того, как она прослушала курс его лекций, хотя в действительности он ее едва помнил. Наконец она приняла у них заказ – кофе для Стивенса и чай со льдом для Йена. Вернувшись через несколько мгновений, принесла напитки, поблагодарила и удалилась.

Эмерсон высыпал в свой напиток подсластитель и размешал его трубочкой. Стивенс сидел откинувшись; казалось, энергия, которую он излучал в последние несколько минут, покинула его. Он сделал последнюю затяжку и затушил сигарету в пепельнице.

– Но если Брея – это такое порочное место, – спросил Йен, – полное таких порочных людей, то каким образом там оказался я?

– Она не вся такая. – Стивенс пожал плечами. – Вы – одна из здоровых клеток, окруженная раковыми, если хотите. И вы не единственная такая клетка. Существуют другие достойные люди…

– Я знаю и сейчас пытаюсь собрать всех их вместе.

– Отлично! В количестве – сила!

– Но почему мы ничего не замечали до этого семестра? Я хотел бы это понять. Ведь Брея не стала порочной за одну ночь. Если вы правы, то Университет гниет изнутри вот уже много лет. И почему этого никто не заметил? Объясните, почему в прошлом семестре, и в семестре до него, и еще раньше я чувствовал себя здесь так чертовски комфортно?

– А вы действительно чувствовали? – Стивенс уставился на него.

Йену стало неловко.

– Ну, я не знаю, – признался он. – Может быть, и нет. Но я действительно не замечал ничего необычного и выходящего за рамки повседневности.

– А меж тем это было всегда. Вы просто не знали, где искать. Теперь же… Теперь не заметить этого просто невозможно.

– Тогда что мне делать? Что мы все должны делать? Бежать? Убираться, пока не стало слишком поздно?

– Вы не можете бежать. Потому что вы – Его часть. Вы – часть Университета, часть организма. Это как кожа. Кожа – это часть вашего организма. И клетки вашего эпидермиса не могут просто так взять и решить, что они больше не ваша часть. Это попросту невозможно. Клетки не могут мыслить самостоятельно.

– А я могу. И могу уехать, если захочу.

– Да неужели?

– Люди постоянно куда-то уезжают, переводятся, приезжают новые…

– Это всё волосы, ногти. Они никому не нужны. Они не являются жизненно важными органами.

– А я являюсь?

– Да! В этом ваша слабость и ваша сила. В какой-то степени вы зависите от этого Университета, но вы также можете влиять на него и разрушать его изнутри. Может быть, аналогия с организмом не совсем корректна, потому что люди в Брее не делятся в зависимости от их функций, как человеческие органы, но вы – часть этого существа и можете нападать на другие его части.

– Как корпускулы, которые нападают на вирусы?

– Вот именно! – Стивенс одним глотком выпил свою чашку кофе. – Скажите, Он уже с вами разговаривал?

– Разговаривал? Вы хотите сказать?..

– Ну да. Вы что-нибудь слышали? Он уже пытался общаться с вами напрямую, используя слова?

Йен медленно кивнул и рассказал о послании на компьютере Марии.

– С разными людьми Он общается по-разному. Кто-то слышит голоса. В других случаях Он использует радио или видео. В вашем – компьютер. – Стивенс покачал головой. – Это не есть хорошо. Он вас знает. Знает, кто вы. А одним из ключевых факторов является анонимность. Может быть, один из ваших людей сможет преуспеть…

– Преуспеть в чем?

– Я же вам уже говорил. Мы должны взорвать этого сукина сына.

– Как университет в Мехико?

– Вот именно. – Ухмыльнувшись, Стивенс кивнул.

Официантка вернулась с новой порцией чая для Йена и кофе для Стивенса и, хотя ей явно хотелось задержаться и поболтать, ледяное молчание и взгляд Стивенса быстро отправили ее восвояси.

– Так как же вам удалось все это выяснить? – поинтересовался Йен.

– А также что случилось с моей женой?

Эмерсон кивнул, не отводя глаз.

– Все преподаватели хоррора задают эти вопросы. – Стивенс опять одним глотком выпил свой кофе, достал из внутреннего кармана пиджака очередную сигарету и прикурил ее. – Ладно, – сказал он, выдохнув дым, – я расскажу вам. Как вы знаете из суперобложки, я жил в Нью-Мексико со своей женой Пат. Я преподавал английский и только что закончил свою антологию. Пат учила детишек в подготовительной школе в кампусе, куда ходила и наша дочь Эми.

И вот я заметил, что за последние три-четыре года интерес студентов к моему предмету значительно снизился. Сначала я подумал, что это связано с общим снижением уровня обучения, с которым наша страна столкнулась в последние десятилетия. Но в тот год, когда Эми пошла в подготовительную школу, все стало происходить с калейдоскопической быстротой. Студенты были не просто апатичными – они стали враждебными и очень агрессивными. Да и другие преподаватели вели себя как-то странно…

– Все это мы уже проходили, – заметил Йен.

– А как же. – Стивенс затянулся и загасил сигарету в пепельнице, хотя она была почти целая. – Но самым страшным было то, что изменились Пат и Эми. Они стали очень молчаливыми, очень отстраненными, и хотя я постоянно пытался выяснить, что с ними такое, мне было сказано, что у них все хорошо. Я стал думать, что, может быть, Эми – или Эми и Пат – подвергаются растлению и сексуальным надругательствам. Хотя никаких реальных причин так думать у меня не было. То есть я хочу сказать, что в подготовительной школе преподавали только сертифицированные, как и моя жена, педагоги, а все вспомогательные функции выполнялись выпускниками педагогического факультета. Тем не менее я спросил об этом Пат, и у нее сорвало крышу. Мы здорово поссорились, и я отправился спать на диван. Но ночью она пришла в гостиную, устроилась рядом со мной и рассказала, что очень боится. Пока ничего не произошло, но студенты мужского пола вдруг начали помогать в подготовительной школе, атмосфера, по ее словам, стала очень странной, и она чувствует себя не в своей тарелке. Я сказал ей, что надо немедленно забирать оттуда Эми, но Пат заявила, что с дочерью ничего не случится, пока она рядом. И она будет за этим следить.

На следующий день – и это действительно был следующий день – у меня был семинар по началам литературного творчества. Я попросил студентов написать эссе об абортах, о всех «за» и «против», объемом в три-пять страниц, и к тому времени, когда я вошел в класс, все они сдали свои работы. По крайней мере, я так подумал. Но оказалось, что на моем столе лежит пачка листков, на каждом из которых написано: «Я трахал вашу дочь».

– Боже, – вырвалось у Йена.

– Я посмотрел на аудиторию – все они смотрели на меня с какими-то полуулыбками – и перепугался до потери пульса. Неожиданно я понял, что должен забрать Пат и Эми из подготовительной школы и бежать из кампуса. В тот же самый миг я выбежал из аудитории и бросился через кампус к тому месту, где находилась подготовительная школа… – Стивенс закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдох. – Я сразу же заметил, что на небольшой игровой площадке находится слишком много народу. Слишком много взрослых. Бежал я изо всех сил и на бегу слышал смех взрослых и крики детей, а подбежав, увидел двух звезд нашей футбольной команды, одетых лишь в набедренные повязки, раздевающих маленького мальчика, прижав его к игрушечной черепахе из бетона, стоявшей на игровой площадке. Ни Пат, ни Эми на площадке не было, поэтому я перепрыгнул через низенькую загородку и вбежал в здание. Пат и еще две женщины, голые, сидели, связанные, в углу. А мужчины насиловали мою дочь!

– О господи, – не смог сдержаться Йен.

– И пользовали они ее не в вагину! – Стивенс хлопнул рукой по столу и возвысил голос. – И не в рот! – Он еще раз ударил по столу. – И даже не в зад! – Еще один удар. – Они вспороли ее живот и насиловали ее печень, почки, кишки! – Теперь он уже практически кричал, и все посетители ресторана таращились на него, но старались делать это незаметно. – Трое из них были на ней, двое дожидались своей очереди, а еще один, с длинным хером, мочился на ее кровь. Тут я взбесился, схватил стул и разбил ему его гребаную башку, а те, что ждали своей очереди, набросились на меня, и я практически забил их до смерти. – Тут он вновь закрыл глаза и сильно зажмурил их, будто старался избавиться от образов, заполнявших его сознание. – На полу лежали другие мальчики и девочки, окровавленные и мертвые, но некоторым из детей, наверное, удалось убежать, потому что трупов было не так много.

К ним с испуганным видом подошла официантка.

– Доктор Эмерсон? – неуверенно обратилась она ко мне. – Сэр?

– Отвали! – рявкнул на нее Стивенс.

Она мгновенно исчезла.

– Трое оставшихся молодчиков сбежали. Я поднял Эми, положил ее на стол и развязал Пат. Вместе мы как-то донесли ее до клиники. Но она была уже мертва. Я вызвал полицию, та все зафиксировала, и я взял двухнедельный отпуск. А потом решил, что не могу больше преподавать, и послал свое заявление об отставке. Пат поехала вместе со мной, чтобы разобрать мой стол.

Неожиданно Стивенс замолчал, и глаза его уставились в никуда. Йен не знал, закончил ли он или собирается продолжать, но давить на Гиффорда ему не хотелось, поэтому он просто пил свой чай, давая собеседнику собраться с мыслями.

– До моего кабинета мы не добрались, – сказал наконец Стивенс очень тихо. – Я сразу заметил, что в кампусе все изменилось. Я чувствовал эту разницу. Я знал, что все стало не так и что мне надо разворачиваться и ехать, не оборачиваясь, куда подальше. И ничего не забирать из кабинета. Стекла в зданиях были разбиты; несколько больших лип, росших перед университетом, стояли без листьев и не подавали признаков жизни, хотя на дворе стояла весна и две недели назад с ними все было в порядке. Студентов в кампусе почти совсем не было видно.

И, тем не менее, мы направились через лужайку к зданию гуманитарных наук. Прошли мы ровно половину пути, когда Пат толкнула меня. По крайней мере, я так подумал. Я упал навзничь, а когда поднял голову, она сидела на пятой точке справа от меня и выглядела не менее удивленной, чем я. А потом… потом трава между нами стала двигаться, стала взбираться на пригорок. Я мог видеть, как она извивается, как ее белые корешки движутся, сплетаются вместе, и внезапно пригорок превратился в Нечто. В существо из книг Лавкрафта, с зубами из травы, щупальцами из грязи и непомерно большими глазами.

И это существо сожрало мою жену.

Я наблюдал за тем, как оно отделилось от остальной лужайки, наползло на мою жену и проглотило ее, а потом вроде как утекло в землю. Она даже не успела закричать. И я тоже. Я вскочил и посмотрел туда, где моя жена исчезла в земле, но там уже ничего не было – ни следов, ни даже намека на то, что здесь что-то произошло. На том месте, где появилось это существо, теперь была полоска грязи, но там, где исчезла Пат, не было абсолютно ничего.

Я стал копать, рвать траву руками, и, наверное, кто-то увидел это, потому что меня увели в сторону. Я рассказал всем, что произошло, и хотя никто мне не поверил, думая, что я сдвинулся от того, что произошло с Эми, они раскопали это место. И, конечно, ничего не нашли. Они вырыли яму глубиной футов в десять, но в ней ничего не оказалось. Даже структура почвы не была нарушена, хотя никто не смог объяснить мне, откуда взялась полоска грязи.

Стивенс взглянул на Йена.

– Я взорвал это место к чертовой матери! Я достал гребаный динамит и таймеры, установил их в каждом здании и взорвал все на хрен! А то, что осталось, сжег зажигательными устройствами, которые тоже установил. А потом ушел и ни разу не обернулся. С этого все и началось.

– И это единственный способ бороться с Ним? – откашлялся Йен.

– Единственный известный мне. – Стивенс пожал плечами. – И на сто процентов эффективный.

Официантка вернулась с мужчиной, одетым в деловой костюм, который назвался управляющим, улыбаясь фальшивой улыбкой.

– Джентльмены, – произнес он, – ваше присутствие беспокоит некоторых из наших посетителей. Сегодня ваш заказ будет для вас бесплатным, но мы будем благодарны вам, если вы продолжите вашу дискуссию где-нибудь в другом месте.

Стивенс достал еще одну сигарету, не обращая на говорившего никакого внимания.

– Все будет в порядке, – сказал Йен, жестом прося управляющего уйти. – Просто подождите минутку, хорошо?

– Конечно.

Управляющий с официанткой удалились.

– Почему бы нам не поехать ко мне? – предложил Эмерсон. – Там мы сможем обсудить план действий.

– А может быть, лучше ко мне? – откликнулся Стивенс. – Я вам кое-что покажу.

* * *

Жил Стивенс в убитом жилом комплексе в Ла-Хабра, где все стены были расписаны граффити, а грязные подъезды магазинов все как один защищены коваными железными воротами.

Йен, вслед за грязным «Тандербёрдом», заехал на засыпанную битым стеклом парковку. Стивенс припарковался на свободном месте и, не дожидаясь, стал подниматься на второй этаж к своей квартире.

Эмерсон заторопился следом.

На входной двери было три дверных засова, и Стивенс как раз открывал последний из них, когда его догнал Йен. Хозяин осмотрел лестничную площадку, словно хотел убедиться, что никто не проникнет в квартиру вслед за ними, быстро открыл дверь и жестом пригласил Йена войти.

В квартире не было абсолютно никакой мебели. Стивенс включил верхний свет. С порога Эмерсон смог рассмотреть кухню, гостиную и спальню на одного, и только низкая кушетка, стоявшая в ней у стенки, свидетельствовала о том, что квартира – это не только склад, но и жилое помещение. Коробки, набитые книгами и рукописями, выстроились вдоль дальней стены, удачно загораживая единственное окно в гостиной.

Ковер на полу был закрыт развернутыми газетами, на которых через идеально ровные интервалы стояли предметы, похожие на пластиковую взрывчатку, и обмотанные проводами гаджеты – наверняка таймеры или детонаторы.

Одну из стен кухни от пола до потолка покрывал коллаж из фотографий взрывов и пожаров.

– Могущество Университета растет, даже пока мы с вами здесь разговариваем. – Стивенс повернулся к Йену. – Он копит силы.

– Для чего?

– Декабрь, – негромко сказал Стивенс. – Выпуск.

– Об этом вы писали в своей диссертации. А что потом?

– У Него тоже будет выпуск. И если это произойдет, то мы Его больше никогда не сможем остановить. Разве что термоядерным зарядом, который уничтожит половину округа Ориндж.

– Значит, Его надо остановить сейчас.

– Совершенно верно.

Стивенс ухмыльнулся, и что-то в этой ухмылке Йену не понравилось. Хозяин квартиры осторожно прошел по газетам, взял один из обмотанных проводами механизмов и любовно погладил его.

– Давайте поговорим, – сказал он. – Давайте поговорим об огне.

Глава 24

Из «Брея газетт» за 12 ноября:

Местные продавцы объединились с домовладельцами в попытках протестовать против того, что они называют «отсутствием должных дисциплинарных правил» в Калифорнийском университете Бреи и «недостаточной активностью со стороны полиции университета».

Представители Университета и городской администрации встретились в понедельник, чтобы обсудить проблемы, заботящие граждан. Читая заранее приготовленный текст, Бретт Самуэльс, председатель группы, теперь называющей себя «Жители города против преступности» (ЖГПП), заявил, что более тридцати работающих в городе бизнесменов отдали свои голоса в поддержку предложения, которое будет представлено в Городской совет на следующей неделе. В этом документе говорится о необходимости независимого расследования университетских правил и полицейских процедур.

Самуэльс подчеркнул, что за последний год в Университете произошло около ста серьезных преступлений, связанных с насилием, и что элементарный пересмотр требований, предъявляемых к поступающим, смог бы снизить эту цифру процентов на 50. Он сказал, что большинство преступлений было совершено рецидивистами, которые не смогли бы поступить в Университет, если б необходимые изменения были внесены вовремя.

Ни один из студентов, заметил он, не является жителем Бреи.

Представитель ЖГПП также обвинил в растущей преступности полицейский участок в кампусе, который он охарактеризовал словом «шутовской». При поддержке других членов группы Самуэльс предложил, чтобы участок, пользующийся сейчас независимым статусом, перешел в подчинение полицейского управления Бреи, с тем чтобы «более эффективно и ответственно реагировать на запросы населения».

«Мы злы как черти и больше подобное терпеть не намерены, – сказал Самуэльс. – Если администрация Университета не в состоянии выполнять свою работу, мы с удовольствием сделаем это сами».

Представители Университета спокойно выслушали эту критику и ответили по пунктам на каждую из жалоб.

В процессе горячей перепалки с Самуэльсом начальник университетского полицейского участка Ральф Лайонс признал, что количество преступлений по сравнению с прошлым годом возросло, но заметил, что винить в этом надо не правила или процедуры, а самих студентов.

«Они же уже были такими, когда поступили к нам, – сказал он. – Ведь это не мы их воспитали. И если б вы, вместо того чтобы организовывать комитеты, уделили бы больше внимания воспитанию ваших детей, то, возможно, они не стали бы преступниками».

Клифф Муди, представитель Университета по связям с общественностью, был более дипломатичен: «Я не хочу преуменьшать важность вопросов, заботящих этих людей. Но, честно говоря, нам нужны скорее пиарщики, а не изменения в правилах. Все это вопрос восприятия нас широкой общественностью. А с политикой или полицией у нас нет никаких проблем».

Предполагается, что ЖГПП представит свой документ в Городской совет в понедельник.

Глава 25

I

Шерил понадобилось несколько недель на то, чтобы вернуться в редакцию, хотя она не была уверена, что все еще работает там. Под колонкой новостей культуры по-прежнему стояла ее подпись как редактора, хотя она им не была с…

С момента изнасилования.

Изнасилование. Теперь Шерил могла думать о нем, хотя какое-то время это было для нее невозможно. Она напоминала стороннего посетителя в своей собственной жизни, ежедневно выполняющего рутинные поступки, вместо той, которая когда-то звалась Шерил Гонзалес, в то время как самой Шерил приходится ходить по минному полю и стараться избегать любых намеков на то, что с ней произошло. Она не забросила учебу, никому ничего не рассказала, но в качестве отложенного последствия постепенно перестала посещать занятия на любых этажах, кроме первых.

Она не хотела вновь оказаться на лестнице.

В последнее время Шерил много спала, быстро уставала и даже потеряла десять фунтов веса, поскольку почему-то больше не испытывала чувства голода. Еда была ей противна.

Она даже потеряла всякий интерес к музыке, чего никак от себя не ожидала. А вот сегодня… Сегодня все было по-другому. Утром Шерил проснулась на удивление отдохнувшей, наполненной незнакомым ощущением того, что сегодня ей надо что-то сделать, что-то совершить. Она не имела ни малейшего представления, о чем идет речь, но, подчиняясь этому ощущению, направилась в универ и, позже, в редакцию газеты.

Перед входом Шерил заколебалась. В отделе новостей было много народу, он был полон шума и кипучей деятельности, которых она в последнее время старалась избегать и теперь не была уверена, что готова погрузиться в них. Шерил спряталась в холле, как раз рядом с входной дверью, и рассуждала сама с собой, то ли ей зайти, то ли бежать куда подальше, когда из лифта вышел Стюарт, сразу ее заметивший.

– Шерил! – воскликнул он. – Где ты пропадала?

Стало ясно, что она попалась в ловушку. Надев на лицо искусственную улыбку, Шерил помахала ему рукой и вошла в комнату. Ее немедленно окружили, и в первые несколько мгновений, когда все ее приветствовали, ей было по-настоящему приятно. Здесь ее ждали. Здесь она была нужна.

А потом кто-то дотронулся до ее руки, а кто-то до спины, а Эдди вообще попытался обнять ее, и у нее началась паника. Сделав шаг назад, она попыталась вырваться. Эдди что, пытается ее лапать? А Фарук смотрит плотоядным взглядом? Она специально надела мешковатые блузку и джинсы, но, может быть, они все равно видят? Может быть, видны контуры ее тела?

Видна ее грудь?

Ее вагина?

Ей стало жарко, она вспотела; стало трудно дышать. И впервые Шерил заметила, что в комнате собрались не все. Не было Стива. И Форда. Ей в голову пришла мысль, что они могут быть на занятиях или на задании, но почему-то она знала, что это не так.

А еще Шерил заметила, что само помещение отдела новостей изменилось. Исчезли постеры, которые она повесила на стену у себя за спиной, исчезли цветы в горшках, которыми Нортон украсил комнату. Исчез и сам Нортон. Жалюзи в кабинете советника было поднято, и комната, в которой остался только письменный стол, выглядела совсем маленькой. Помещение было грязнее и неопрятнее, чем ей казалось раньше. На плиточном полу виднелись черные следы, столешницы были исцарапаны и изрезаны, а в гипсовой стене зияла дыра величиной с кулак.

Шерил поблагодарила всех за теплый прием, объяснила Джиму, что была больна, но что сейчас всё уже в порядке, и спряталась за своим столом, со вздохом опустившись в кресло и радуясь тому, что это хоть какая-то защита.

Она просмотрела пачку обзоров, которые лежали в ящике для входящей почты. И услышала, как остальные редакторы, понизив голос, обсуждают ее и сплетничают у нее за спиной. Она притворилась, что ничего не замечает, что занята чтением одного из обзоров, но держала ушки на макушке и внимательно слушала, что о ней говорят. Эдди действительно сказал: «Сука психованная»? А Фарук – «Гребаная мокрощелка»?

Неожиданно ей пришло в голову, что в этом семестре она единственная девушка-редактор. Почему? Для квоты? А может быть, Нортону и Джиму не нравятся женщины? Или им нравится она? Может быть, они ее хотят? Может быть, они все ее хотят? Она вспомнила об уборщике на лестнице, и ей вдруг опять стало жарко, тесно и душно.

Шерил заставила себя глубоко вдохнуть. Нет, она вовсе не поэтому единственный редактор-девушка в этом семестре. Джим не такой. Она знает.

Знает ли?

Что-то велело ей открыть верхний ящик стола. Шерил сделала это – и там, на пачке бумаги для заметок, лежал нож. Новый, длинный, острый и блестящий. Она осторожно протянула руку и дотронулась до него. Твердый металл приятно холодил руку.

Если б только у нее был такой, когда она оказалась на лестнице… Она этому гребаному мудаку яйца отхватила бы.

Яйца.

Мысленно Шерил увидела нож у себя в руке, свои изящно сжимающие его пальцы и то, как он разрезает кожу, связки, яички…

А ведь сегодня она пришла сюда именно для этого. Именно это было ее целью, которую она никак не могла понять. И именно это она должна будет сделать.

Отрезать ублюдку яйца.

Это знак судьбы. Кто-то положил его к ней в стол, и что-то привело ее сюда, и теперь все неожиданно встало на свои места.

Кисмет[71].

Джим улыбнулся ей, а Шерил улыбнулась ему в ответ, думая при этом о том, как бы вытащить нож и отрезать ему причиндалы.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – уточнил он.

Шерил кивнула ему, продолжая улыбаться и думая о его отрезанных яйцах.

– Все хорошо, – ответила она. – Я в полном порядке.

II

Рон Грегори сидел посреди двора на скамейке и пытался сосредоточиться на учебнике истории, который держал в руках.

Пытался.

Но безуспешно.

Кажется, он теперь вообще ни на чем не может сосредоточиться. С той самой вечеринки у доктора Коултера.

С того самого дня, когда они порезали Мияко.

Даже сейчас это казалось ему неправильным. И Рут сколько угодно могла говорить ему о том, что Мияко сама этого хотела, что все это естественно и абсолютно нормально и что если он не хочет навечно остаться неотесанным деревенщиной, то пора бы ему повзрослеть. И все равно Рон не мог воспринять то, что они сделали. Он продолжал слышать крики Мияко, продолжал видеть выражение панического осознания на ее лице в самом конце, когда она уже поняла, что неизбежно умрет, – и не хотела умирать. Может быть, в начале ей этого и хотелось, но в конце точно нет, и он был единственным, кто это заметил.

И это преследовало его с тех самых пор.

Рут ушла от него, и, наверное, это к лучшему. Это было ее решение. После той вечеринки Рон перестал выходить, постоянно сидел дома, а она с ним задыхалась, чувствовала себя как в клетке – и предупредила его, что если он не изменится, то она от него уйдет. Возможно, какая-то его часть и хотела, чтобы она ушла, и именно поэтому он предпочел свое уединение и отказался меняться, хотя мог бы легко подчиниться желанию Рут и сохранить ее.

Как только он вступил в Тета-Мю, Джим снял его с темы студенческих братств, и после этого Рон вроде как неофициально покинул газету. Он никогда ничего не говорил Джиму, никогда не отказывался от курса журналистики, а просто перестал появляться на занятиях и не выполнил свое последнее редакционное задание.

И вот теперь Рон размышлял, позволит ли ему Джим вернуться обратно. Он скучал по газете. Скучал по людям, по работе, по… по нормальной жизни. Ведь его жизнь как-то чертовски странно изменилась после того, как он встретился с Матерью-Наставницей…

И Сатаной

и хотя многое в его жизни изменилось к лучшему, иногда ему хотелось, чтобы ничего этого не произошло и он продолжал бы жить своей скучной, но нормальной жизнью.

Рон оторвался от учебника и увидел одинокого афроамериканца, члена Черного университетского братства, с большим деревянным крестом с полумесяцем на шее, который шел по асфальтовой площадке в самом центре двора. Справа от него, под деревьями, стояла большая группа белых студентов, внимательно наблюдавших за ним.

– Член ходячий! – крикнул один из них вслед афроамериканцу.

Тот продолжал идти, не оборачиваясь.

– Эй, ты! Обезьяна! Что это за гребаная деревяшка болтается у тебя на шее?

Афроамериканец обернулся. На лице у него не было злобы, но оно слегка вытянулось, когда он увидел размер группы. Рон встал и собрал книги. Волосы у него на руках встали дыбом. Мать-Наставница говорила, что нечто подобное должно произойти. Несколько недель назад она прошептала своим шелестящим голосом, что будет война, что члена одного из братств убьют в кампусе члены другого братства и после этого на них падет кара, которая приведет к полномасштабному противостоянию.

Так неужели это происходит у него на глазах?

Белые студенты вышли из-под деревьев, и Рон заметил, что некоторые из них одеты в камуфляж.

– Хочешь, я заткну этот полумесяц в твою грязную черную задницу? – крикнул один из них.

Черный студент остановился и повернулся к ним лицом.

– А может быть, мне лучше трахнуть твою мамочку? – Он сделал паузу. – Еще раз?

Как по команде, толпа бросилась вперед.

По периметру двора сидели другие студенты; кто-то переходил из корпуса в корпус, но ни один из них даже не попытался помочь, когда банда налетела на члена братства и стала его избивать. Некоторые остановились, глядя на происходящее, но остались пассивными, как зрители на стадионе.

«Этого не может быть», – подумал Рон. Он вспомнил о Китти Дженовезе, Родни Кинге, Реджинальде Денни[72], о всех тех, кто пострадал или даже умер только из-за того, что люди, подобные ему, не нашли в себе силы вмешаться, выступить, прекратить все это.

А он достаточно смел, чтобы что-то сделать?

Бросив книги на землю, Рон бросился вперед. Атакующие громко орали, но даже сквозь эти крики он слышал члена братства – его короткие возгласы, полные агонии. В промежутках между камуфляжами и цветными рубахами он видел мелькающую коричневую кожу, белые зубы и кровь. А потом студент упал на землю, и они стали обрабатывать его ногами.

Он прав. Именно это предсказала Мать-Наставница.

Сердце Рона лихорадочно билось, ладони вспотели, и он боялся, но не на физическом, а на гораздо более глубоком, первобытном, уровне, заставляя себя при этом двигаться вперед. Сделать он ничего не мог – ни один человек в мире не мог противостоять этой разъяренной толпе, – но что-то подсказывало ему, что он должен попытаться, и Рон подбежал к кричащему студенту, одетому в куртку армейского образца, и с силой ударил его в спину. Студент споткнулся, но удержал равновесие и попытался повернуться, но Рон заехал ему по уху – и почувствовал, как по костяшкам пальцев потекла кровь. После этого он бросился в самую гущу драки и стал самозабвенно размахивать руками, нанося удары, царапаясь и вырывая клочья волос. Он не мог рассмотреть, с кем дерется, но ему было, в сущности, все равно. Вокруг царил хаос, но как раз он-то ему и нравился, и, хотя Рону тоже неслабо прилетело пару раз, он все-таки бил больше, чем били его, и это доставляло ему радость. Весь покрытый потом и кровью, Рон настолько вошел в раж, что не мог остановиться. В какой-то момент он понял, что присоединился к атакующим, что стал одним из них и что сейчас он топчет чернокожего студента, но это его мало волновало, поэтому он поднял ногу и врезал черному по голове, а потом врезал еще раз, с удовлетворением почувствовав, как кости черепа подались под его ногой.

«Да, – думал он, – да!»

Он был частью этой толпы, он был одним из них, и в этом было что-то необъяснимо прекрасное, и с криком «ниггер!» он продолжал бить вместе со всеми, пока студент не умер и его безвольное, обвисшее тело не стало совсем неузнаваемым.

III

Сядь на него.

Президент выбросила карточку в корзину для бумаг. Ей показалось, что за спиной у нее раздался какой-то щелчок. Она дернулась и резко обернулась, но в кабинете больше никого не было и дверь была закрыта. Облизав губы, президент посмотрела в корзину на небольшой квадратик плотной белой бумаги, который почему-то приземлился надписью вверх.

Сядь на него.

Когда она утром зашла в кабинет, карточка лежала у нее на столе.

Рядом с керамическим пенисом.

Раздался еще один щелчок. И он ей не показался. Она его четко слышала. На этот раз ей показалось, что источник звука находится в воздуховоде, проходящем по потолку и закрытом звукоизолирующей плиткой. Там что, что-то прячется, шпионит за ней, наблюдает? Или, может быть, кто-то установил в кабинете скрытую камеру и скрытые динамики?

Да, такое вполне возможно.

Это сделал тот же человек, который принес сюда пенис.

Диана обошла вокруг стола, рассматривая объект и при этом не желая доставлять скрытому наблюдателю удовольствия своей реакцией на его приколы.

Естественно, увидев пенис в первый раз, она дернулась, но это было почти незаметно, и, вполне возможно, этот ее испуг никто не заметил.

Она понимала, что надо позвонить Лайонсу, сказать ему, что в ее кабинет кто-то проник, и заставить его обыскать помещение на предмет скрытых камер и подслушивающих устройств, а потом пусть он найдет ублюдка, сотворившего весь этот ужас, и надерет ему задницу.

Она остановилась, чтобы получше рассмотреть громадный член. Первой ее мыслью было, что это шутка и что его поставили сюда Харт или Грей, – но, естественно, никто из них не смог бы до такого додуматься, не говоря уже о том, чтобы претворить в жизнь нечто настолько тупое и бессмысленное.

Диана хотела убедить себя, что его оставил здесь кто-то, кого она знает, что это просто такая шутка, юмора которой она не может понять. Объект выглядел достаточно угрожающе, и то, что его мог оставить какой-то незнакомец в качестве некоего послания, пугало Диану.

Ее внимание привлек какой-то промельк; у основания фаллоса появилось что-то белое, чего не было еще мгновение назад.

Еще одна карточка.

С бьющимся сердцем она подняла ее.

Диана.

Боже! Оно знает ее имя! Чем бы Оно ни было, Оно знает ее имя!

Оно?

На столе появилась еще одна карточка.

Сядь на него Диана.

Она вновь взглянула на объект. Коричнево-синего цвета, тот слегка изгибался влево и по длине был с половину бейсбольной биты. Толстые вылепленные вены оплетали его от самого низа, заканчивающегося плоской площадкой, до скругленной головки.

Она еще раз прочитала карточку: «Сядь на него Диана».

В этом декларативном предложении было что-то требовательное, а отсутствие знаков препинания еще больше превращало его в приказ. Разозлившись, она разорвала карточку и бросила ее в мусорную корзину. Никто не смеет ею руководить. Никто не смеет приказывать ей, что делать. Она – президент этого Университета, черт побери! И не собирается выслушивать приказы от какого-то марающего бумагу психа-скульптора. Это зашло слишком далеко. Надо убрать этот ужас со стола и позвонить Лайонсу.

У основания фаллоса появилась еще одна карточка. Диана знала, что ее не следует брать в руки. В том, как эти карточки продолжали появляться, было что-то жутковатое, что-то неправильное, и она знала, что ей надо убраться из кабинета, приказать секретарше позвонить Лайонсу и не возвращаться в кабинет до прибытия шефа полиции и его людей.

Но она все-таки взяла карточку и прочитала надпись.

Сядь на него Диана.

На этот раз требование было не столь явным. Слова остались прежними, но сейчас надпись выглядела мягче и больше походила на предложение, заботливое предложение, а не приказ.

Появилась еще одна карточка, и она подняла ее.

Сядь на него Диана.

На это раз это было не предложение. Это было приглашение. Или призыв. Она смотрела на гигантский пенис и не могла понять, почему он показался ей таким угрожающим. Это было вовсе не оружие. Да, он большой, но в нем нет ничего угрожающего или злобного. Более того, в какой-то степени он выглядел манящим.

«И вообще, – подумала Диана, – каким бы большим он ни казался, вполне возможно, я смогу принять его в себя. Я действительно смогу на него сесть».

Прежде чем она поняла, что делает, Диана уже успела сбросить туфли и забраться на стол. Она встала над фаллосом и посмотрела на него сверху вниз. С этого угла смогла разглядеть небольшую ложбинку, проделанную в его кончике, а то, что она смотрела на него именно сверху вниз, дало ей ощущение власти. Как ее вообще мог испугать какой-то пенис? Он ничего не может ей сделать и существует только для того, чтобы она его использовала.

Инструмент.

Точно, инструмент. Улыбнувшись, Диана стянула колготки и бросила их на пол. Взгромоздившись на пенис, задрала юбку и присела на корточки.

Вопреки ее ожиданиям он не был холодным, твердым и негнущимся, а наоборот, теплым и податливым, как…

Как если б он был живой.

Ей стало больно. Член был слишком толстым, и она почувствовала трещинку на внешней стороне вагины в том месте, где кожа натянулась слишком сильно, но при этом почувствовала и удовольствие, задрожав от которого, опустилась на этот громадный столб. Она медленно двигалась вверх-вниз, и с каждым разом фаллос входил в нее все глубже и глубже.

А потом Диана прекратила двигаться и неподвижно замерла на корточках, но почувствовала, как он движется внутри, пульсирует, нежно толкается вверх, и ей показалось, что она словно только что очнулась от транса. Диана увидела свои туфли и колготки на ковре – они лежали рядом с двумя последними карточками – и с отвращением поняла, что сидит на корточках на своем столе с глиняным членом внутри.

Только сейчас он уже не ощущался как глиняный, а скорее, как настоящий; он был скользким, мускулистым, будто сделанным из плоти, и это почему-то было самым отвратительным и тошнотворным.

Она попыталась встать, но гигантский пенис становился все толще, он увеличивался в размерах, продолжая двигаться, и она не могла с него слезть.

Боже! Этого не может быть. Диана выпрямилась, но пенис поднялся вместе с ней, все еще накрепко зажатый ее вагиной, и ей захотелось закричать, но она знала, что если сделает это, то в кабинет прибежит Надин, а Диана не хотела, чтобы секретарша видела ее в таком положении.

Плоская основа пениса болталась у нее где-то в районе колена; она дотянулась до нее и попыталась выдернуть эту штуку, но та вертелась и вырывалась из ее рук. Пенис проникал в нее все глубже, она задыхалась; последние остатки удовольствия исчезли, осталась только боль. Боль и паника.

И страх.

Что произошло? Как она во все это влипла?

Диана вновь присела на корточки и осторожно, используя руки, сползла со стола.

Это все снимается или записывается? Это что, часть какой-то неестественной, тщательно продуманной, плотской и откровенной съемки скрытой камерой?

Что-то подсказывало ей, что это не так, поэтому Диана встала в центре кабинета и еще раз наклонилась, чтобы схватиться за основание пениса и вырвать его из себя. Она тянула изо всех сил, не обращая внимания на странную пульсацию этой штуки, и на какое-то мгновение ей показалось, что она смогла вытянуть ее на пару дюймов. А потом он вошел в нее еще глубже, и Диана закричала.

Итак, это произошло. Она не могла больше сдерживаться. Ей была необходима помощь. Стыдно не стыдно, но она должна выбраться из этого кабинета к чертовой матери.

Диана заковыляла в сторону двери.

Мимо пролетел письменный стол, едва не задев ее, и, врезавшись в дверь, заблокировал выход. Ковер под ногами у Дианы пошел волнами. Ее кресло осторожно двигалось вперед-назад, как бык или тореадор, а потом бросилось на нее. Она отскочила в сторону, болезненно приземлилась на плечо и увидела, как кресло врезалось в стену, отскочило от нее, а потом завертелось на своем вертлюге, словно высматривало ее.

И оно ее нашло.

С ускорением кресло бросилось на нее по волнующемуся ковру – Диана закрыла глаза и закричала, когда металлические колесики ударили ее по голове, а керамический фаллос радостно проник еще глубже.

Последнее, что она слышала, были щелчки.

Это был звук смеющейся мебели.

Глава 26

I

Джим проснулся от огорчения, что забыл только что увиденный сон. Фэйт лежала рядом, прижавшись к его спине и обняв за талию, но даже ее присутствие не могло победить то странное ощущение меланхолии, которое, казалось, охватило его в течение ночи. Почему-то он стал думать о Хови, и ему захотелось позвонить другу и проверить, всё ли у него в порядке, но, посмотрев на часы и поняв, что Хови будет спать еще час, Джим решил дать ему доспать. Он просто превращается в параноика…

Но было трудно в него не превратиться.

Фэйт пробормотала что-то во сне и перекатилась подальше от него. Он осторожно выбрался из постели. Член болел, и когда Джим посмотрел на него, то увидел каплю засохшей крови на головке.

Чем же они занимались вчера вечером?

Он не мог вспомнить.

Глубоко вздохнув, Джим направился в ванную, чтобы принять душ.

* * *

Все они встретились в девять утра в кабинете Йена. Джиму было не по себе, потому что он не привел с собой Хови, но, несмотря на то что его друг утверждал обратное, он был просто физически неспособен делать все то, что делает сам Джим, и в таком состоянии подверг бы себя серьезной опасности. В данном случае лучше перебдеть, чем недобдеть. И если это дискриминация, то и черт с ней. Ему наплевать. Джим любил Хови и не хотел, чтобы с тем что-то случилось.

А если Университет узнает, что Хови с ними, то с ним обязательно что-то случится.

«Интересно, а сколько знает Университет?» – подумал Джим.

Без сомнения, у Него есть доступ ко всем их записям, как бумажным, так и компьютерным. Но может ли Он реально читать их мысли или только следит за их действиями? Этого Джим не знал. И никто из них этого не знал. Именно поэтому они исходили из худшего.

Последним явился Бакли. Он вошел с коробкой пончиков, уселся, положив ее на колени, и стал поглощать содержимое, никому не предложив.

Йен осмотрел всех, встал и стал расхаживать за своим столом.

– Я с ним встретился, – сказал он, откашлявшись. – Я встретился со Стивенсом. – И замолчал.

– И?.. – поторопил его Бакли.

Йен глубоко вдохнул и рассказал им о встрече, о том, что услышал от Стивенса, о квартире, полной взрывчатки.

– Срань господня. – Бакли присвистнул.

– Так что же, мы станем… мы станем террористами? – Фэйт облизнула губы. – Мы что, взорвем Университет? – Она покачала головой. – Не знаю, готова ли я к этому. А что, если он ошибается? Если это не то, о чем мы думаем? Что, если пострадают невинные люди?

– Я тоже не уверен, что это наш путь, – признался Йен, садясь за стол.

– Тогда что нам делать? – спросил Джим.

– Думаю, нам надо придерживаться начального плана. Рекрутинг, поиск союзников, объединение усилий и мыслительных способностей.

– Аналитический центр охотников за привидениями, – усмехнулся Бакли.

– В какой-то степени. Мы будем встречаться, обмениваться мнениями, искать выход. Сведем Стивенса с учеными и философами и посмотрим, что они смогут нам предложить.

– А если ничего?

– Огонь от нас никуда не денется.

Они замолчали.

– А из каких клеток состоит мозг? – задал вопрос Джим.

– Что?

– Из каких клеток состоит мозг, по его мнению?

По лицу Бакли было ясно, что до него стало доходить.

– Точно!

– О чем вы? – Фэйт смотрела то на Джима, то на Бакли. – Расскажите же.

– Убей мозг, и тело умрет само.

– Нет.

– Да.

– И нам что, надо убить весь мозг? Разве мы не можем сделать лоботомию или что-то в этом роде? То есть я хочу сказать, что мы ведь говорим не о настоящих клетках. Мы говорим о людях.

– «Убей» в данном случае – фигура речи. Мы будем убивать мозг Университета. Но это не значит, что нам придется убивать людей. До тех пор, пока мы всё будем делать правильно.

– А если ошибемся?

– Жертвы войны. – Джим пожал плечами.

– Но ведь именно это Он и делает! Убивает людей! И именно поэтому мы с Ним боремся!

– Суровые времена требуют суровых решений. Происходящее здесь вышло из-под контроля. А мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться.

Йен покачал головой и поднял руку.

– История про клетки – это просто аналогия. Он сказал, что никаких органов или чего-то подобного не существует.

– А что, если он ошибается? Что, если ему удалось ухватить основную мысль, а вот с деталями у него проблема?

– Именно поэтому нам и надо со всеми встретиться. У нас нет достаточно надежной информации, чтобы принимать решения или строить планы на будущее. Мы не можем бороться с тем, чего не знаем. Единственное, что нам известно на сегодняшний день, – это то, что этот Университет воплощение Зла. И что мы те единственные, кто должен Его остановить.

– Это еще счастье, что мы нашли друг друга, – заметила Фэйт. – Правда?

– Так это и работает. – Йен покачал головой. – И именно поэтому мы должны быть сверхосторожными. Во всех книгах ужасов всегда есть группка людей, которых сводят вместе неназванные силы Добра для борьбы с силами Зла. А нас всех собрал Стивенс. Он – учитель английского, любитель хоррора и тоже знаком с этой спецификой. Насколько все мы знаем, именно он является причиной происходящего, тем, кто запустил всю эту махину.

– Нет, – возразила Фэйт. – Это только вас с Джимом свел вместе этот мужик. А мы с Джимом нашли друг друга благодаря моему курсу ботаники и еще потому, что он случайно оказался на моем курсе по литературе. – Тут она махнула рукой в сторону Бакли. – И я уверена, что вас двоих свел вовсе не Стивенс. Вы, наверное, знаете друг друга уже много лет.

– А в том, что она говорит, есть смысл, – усмехнулся Бакли.

– И это беспокоит меня еще больше. Мы действуем по какой-то заранее продуманной схеме. И если это не выдумка Стивенса, то тогда это значит, что она, возможно, реальна, – добавил Йен.

– А я думал, что вы с этим мужиком приятели, – заметил Бакли.

– Я встречался с ним. И я ему верю. До определенного момента. Но осторожность никому не помешает. Мы не можем позволить себе ошибиться.

– А что, если Он ждет от нас именно этого? – спросил Бакли. – Что, если Он манипуляциями заставляет тебя делать то, что нужно Ему? Что, если все мы находимся под Его влиянием? Что, если мы лишь думаем, что действуем самостоятельно, а в действительности Он дергает нас за ниточки?

– Тогда мы в полной ж… – Йен пожал плечами. – И с этим мы ничего не сможем поделать.

– Мне кажется, – заметил Джим, – что мы очень много времени тратим на эти… встречи на высшем уровне, или как их еще назвать… Возможно, Стивенс прав и нам просто надо все взорвать к чертовой матери.

– Не думаю, чтобы это было нашей единственной возможностью. И я согласен с Фэйт – в этом случае лечение будет ничуть не лучше, чем заболевание.

– Вы так полагаете?

– А что, если нам просто уехать? – вмешалась в разговор Фэйт. – Что, если мы уговорим всех уехать? Мы можем заставить администрацию закончить этот семестр пораньше и отправиться на каникулы. А когда вернемся…

– Когда мы вернемся, – продолжил Йен, – то начнем всё с того места, на котором остановились. – Он помолчал. – И потом, почему ты думаешь, что мы сможем уехать?

– Я же уезжаю каждый день. Возвращаюсь домой после уроков или после работы.

– Но на следующий день ты вновь приезжаешь сюда…

– Он прав. – Джим, кивнув, повернулся к Йену. – Я здорово о ней беспокоился и предложил ей все здесь бросить и перевестись в другой универ, но она не согласилась.

– Потому что я не хотела, – зло огрызнулась Фэйт.

– Потому что ты не могла.

– Как сказал Стивенс, мы – здоровые клетки этого организма. Но мы – лишь клетки. А это значит, что в какой-то степени находимся под влиянием Университета. И именно поэтому я хочу, чтобы все мы были сверхосторожны.

Бакли встал и выбросил коробку из-под пончиков в корзину для бумаг.

– У меня лекция в девять сорок пять у первокурсников, – сказал он, отряхивая крошки. – Мне пора.

– Поговори со всеми, с кем сможешь, – попросил Йен. – И сегодня же. Мы больше не можем откладывать.

– Есть, сэр-р-р! – Бакли взял под козырек, затем кивнул Джиму и Фэйт: – Увидимся.

– У меня тоже занятия. – Йен встал. – Почему бы нам не встретиться опять завтра и не обсудить, что нам удалось сделать?

– Хорошо, – Джим кивнул.

– Может быть, нам стоит помолиться? – предложила Фэйт, вставая.

– Не помешает, – ответил Йен, даже не улыбнувшись.

II

Когда они вышли из кабинета доктора Эмерсона, Фэйт почувствовала озноб. Пока все они вместе были в кабинете, все было вроде бы прекрасно. Сидя и разговаривая там, она чувствовала себя так, как будто может свернуть горы и преодолеть любые препятствия на своем пути. Но как только вышла за дверь, почувствовала себя разведчиком, передвигающимся по вражеской территории.

Нет, не так.

Она почувствовала себя Пиноккио в животе кита.

Да. Точно. Фэйт посмотрела вдоль коридора, и ей показалось, что она находится внутри какого-то монструозного врага и передвигается внутри его тела по кровеносным сосудам.

Американскую литературу они благополучно пропустили, так что она была рада, когда Джим сообщил, что у него есть свободный час или около того. Фэйт сразу же припомнила ему его обещание пойти вместе с ней в библиотеку, чтобы поставить Фила в известность, что она увольняется. Ей все еще отчаянно нужна была работа, но она ни за какие деньги не могла оставаться в библиотеке.

Так что – назад в «Бургер Кинг».

Фэйт пошла медленнее. Работа вне кампуса. Разве это не уменьшит ту власть, которую Университет имеет над ней? Она будет продолжать ходить на занятия, но не будет здесь больше работать, выйдет из программы для учащейся молодежи, финансируемой Университетом. Так не даст ли ей это чуть больше независимости?

А вдруг Он не позволит ей уволиться?

Она постаралась отогнать эту мысль.

Сью работала на абонементе и сказала, что Фил на четвертом этаже подстраховывает сотрудников библиографического отдела.

Кровь уже смыли, сломанную мебель заменили, но что-то в отделе не позволяло Фэйт расслабиться. Количество сотрудников теперь сократилось до двух человек, так что Фил вместе с Адой Симмонс сейчас сидел за стойкой лицом к лифту и к двери, ведущей на лестничную клетку. Перед ними была лишь стойка с разложенными на ней периодикой и каталогами. В этом открытом пространстве они выглядели очень уязвимыми, и Фэйт испугалась за них.

Но не знала, как им об этом сказать.

Она медленно подошла к стойке, не выпуская руку Джима из своей; ее каблуки громко цокали в окружающей тишине. Некоторые линии между плитками на полу были темнее, чем остальные, но, заметив это, Фэйт не стала нагибаться, чтобы внимательнее их рассмотреть. Она догадывалась, почему они потемнели, и ей не нужно было никаких дополнительных подтверждений этого.

– Ты увольняешься, – сказал Фил, когда Фэйт подошла к стойке, еще до того, как она успела открыть рот.

– Да. – Кивнув, Фэйт подумала, что ей надо как-то объясниться, но Фил лишь печально ей улыбнулся.

– Я понимаю, – сказал он.

– Я…

– Всё в порядке. Тебе ничего не нужно объяснять. Все бумаги я пошлю сегодня, во второй половине дня. Так что ты сможешь перейти на другую работу в рамках программы.

– Я выхожу из программы и собираюсь работать за пределами кампуса.

– Может быть, это и не такая плохая идея… – Он встретился с ней глазами. Что было в его взгляде? Понимание? Поддержка?

За его спиной, в небольшом кабинете, по экрану компьютера побежали незнакомые буквы.

Фил глянул на Аду, сидевшую слева от него, а потом подался вперед.

– И не возвращайся. Запишись в публичную библиотеку. Если так уж хочется, то переведись в Фуллертон. Но только не возвращайся.

Это было предупреждение, а не угроза с его стороны, предостережение, добровольно данное человеком, которому она небезразлична, и Фэйт кивнула.

– Спасибо.

Фил посмотрел на Джима:

– Береги ее.

– Она сама может за себя постоять, – ответил Джим, и Фэйт сжала его руку.

– Надеюсь, – сказал Фил. – Очень надеюсь.

* * *

Казалось, что за стенами библиотеки, в кампусе, идет совершенно обычная жизнь. Студенты с учебниками в руках переходили из корпуса в корпус – поодиночке, или парами, или небольшими группами. Столы и стенды, промотирующие различные организации и политические направления, стояли вдоль аллеи, ведущей к студенческому центру. Обычный день в обычном Университете Южной Калифорнии. Если б она ничего не знала, то подумала бы, что вокруг нее не происходит ничего необычного, ничего выходящего за общепринятые рамки, ничего неправильного.

Но, может быть, все как раз не так…

Просто Он хочет, чтобы они так думали. И устраивает эту демонстрацию «обычности» для того, чтобы успокоить людей чувством ложной безопасности.

Две молодые женщины, погруженные в оживленную беседу, прошли мимо нее. Фэйт услышала слово «кровь».

Не надо слишком углубляться в происходящее, чтобы понять, что здесь действительно что-то не то.

– Ну, и какие планы? – спросил Джим.

– Думаю, пойду искать работу.

– Где?

– Где-нибудь в Санта-Ане, поближе к дому. И как можно дальше от универа.

– На ночь ты сегодня останешься?

– Нет. – Фэйт покраснела и отвернулась. – Лучше я сегодня поеду домой. Правда, я сомневаюсь, что мою ма это как-то волнует – вполне возможно, она вообще не заметила, что меня нет, – но я хочу показаться, так, на всякий случай.

– Думаю, что проводить здесь много времени не есть хорошо. – Джим кивнул. – Ведь моя общага с технической точки зрения все-таки находится на территории кампуса. Кто знает… – Он замолчал.

Фэйт подумала о царапинах на внутренней стороне ее бедер.

– Ага.

– А кроме того, я смогу отстирать простыни от крови.

Она удивленно взглянула на него, но Джим не отвел взгляда.

– Нам надо будет как-нибудь поговорить об этом. Не знаю, как тебя, но меня это пугает до дрожи.

Неожиданно во рту у нее все пересохло.

– Это ненормально, – продолжил он. – И неправильно.

– Это ненормально, – согласилась Фэйт. – Но кто сказал, что это неправильно? Нам ведь обоим… это вроде как нравится.

– Ты так думаешь? То есть мне интересно, занимались бы мы этим не здесь, а в каком-нибудь другом месте, или это Он заставляет нас быть такими?

Она молчала.

– Ты же сама об этом тоже думала.

– Да, – призналась Фэйт.

– Тогда, может быть, нам обоим лучше немного охолонуть?

– А мы сможем?

– Не знаю.

Они проходили мимо корпуса биофака, и Фэйт пошла медленнее, глядя на открытую дверь большой аудитории.

Она взглянула на часы и оглянулась на Джима.

– Там сейчас как раз мой курс по ботанике сидит.

– А из РЕТА или откуда-то еще приходили, чтобы вправить мозги этому лектору?

– Не знаю. – Она продолжала смотреть на аудиторию.

– Хочешь послушать?

Фэйт и хотела, и не хотела, но, держа Джима за руку, она поднялась по низким ступеням к двери в аудиторию. Внутри на кафедре стоял профессор, повернувшись лицом к учащимся. Фэйт слегка сдвинулась вправо, чтобы он не заметил ее за дверным косяком.

– На нашей следующей встрече, – говорил лектор, – я продемонстрирую вам, как эти токсичные растения влияют на малышей с нашей собственной площадки для молодняка. – Он хихикнул. – И вы сами увидите, как кожа сгорает и слезает чулком…

Почувствовав приступ тошноты, Фэйт отошла от двери.

– Может быть, действительно лучше взорвать это гребаное место к чертовой матери? – предложил Джим, когда они спускались по ступеням.

Фэйт глубоко вздохнула.

– Может быть, – ответила она.

III

Чапман Клементс.

Бакли стоял перед кабинетом зоолога и вытирал о штаны влажные от пота руки. Он никогда не умел этого делать. Интриги никогда не были его сильной стороной. Он знал это – и прекрасно с этим уживался. Или, если точнее, его это ничуть не волновало.

Но сейчас ему надо будет прощупывать своих друзей и знакомых, вовлекать их в ничего не значащие беседы, а потом, как бы ненароком, определять, как они относятся ко всей этой хрени, которая происходит вокруг.

Это не его сильная сторона. Он этого не любит. Это совсем не в его вкусе.

А что, если эти его намеки окажутся слишком явными? Что, если они на него набросятся? Судя по тому, что говорил Йен, они вполне могут схватиться за нож и выпотрошить его, как гребаную рыбину.

Нет, он точно не создан для таких интриг.

Собравшись с духом, Бакли постучал в дверь кабинета Клементса.

– Да, заходите! – крикнул зоолог.

Бакли распахнул дверь.

* * *

Значит, он не сошел с ума.

Чапман стоял в дверях своего кабинета и следил за удаляющейся фигурой Бакли. А он думал, что это происходит только с ним, что он слегка подвинулся из-за того, что проводит слишком много времени в поле, а не в аудитории.

Но Бакли с Эмерсоном тоже это заметили.

От этого известия ему должно было бы стать лучше, но этого не случилось. В данном случае лучше ошибаться и быть сумасшедшим, чем быть правым и нормальным.

Особенно когда дело зашло так далеко.

Бакли привел ему много примеров, но ничего не сказал о причинах, и Чапман не мог понять, знает ли профессор английского, что же происходит на самом деле. Наверное, знает, и, наверное, именно это будет обсуждаться на встрече.

Чапман почему-то вспомнил о двух своих вводных лекциях в класс млекопитающих. На них был один паренек, рыжий и очень странного вида, увидев которого в первый раз Клементс весь покрылся мурашками. Этот паренек даже приснился ему однажды. Пока он не брал никаких заданий и не участвовал в опросах, но лекции посещал регулярно, сидел на самом первом ряду и смотрел на него так, что это приводило его в замешательство.

Паренек – явно часть всего этого.

Чапман взглянул на часы. Время ленча. Обычно он выходил, чтобы купить себе какую-нибудь еду, но сегодня не чувствовал голода, поэтому решил, что сейчас гораздо важнее найти других, похожих на него, тех, кто пока еще не изменен. Как сказал Бакли – чем больше, тем лучше. Им нужна поддержка абсолютно всех, с кем они смогут связаться.

Но с кого начать?

Джобсон. Джобсон – это то, что надо. Если кто-то и остается ни в чем не замешанным и способным выдерживать стресс, то это энтомолог. Он – единственный преподаватель, который еще больше обособлен, чем сам Чапман.

Точно.

Джобсон.

* * *

Клементс. Этот поц. Этот ходячий кусок дерьма. Кого он хочет обмануть этим своим: «Привет-что-с-тобой-случилось-не-видел-тебя-целую-вечность»?

Задница.

Кен Джобсон закрыл дверь в лабораторию и запер ее.

Этот ублюдок за ним шпионит. Хочет узнать его самый главный секрет. Но это никому не удастся. Пока он не опубликует свои изыскания. Когда он их закончит, то покажет миру, что открыл, и после этого человеческие отношения – сексуальные отношения – уже никогда не будут прежними. И для того, чтобы получить сексуальное удовлетворение, больше не нужен будет партнер противоположного пола.

Джобсон достал ключ от кладовой и открыл дверь.

Целия все еще лежала на полу, с кляпом во рту. Вся покрытая мухами, она извивалась не переставая.

– Да, – воскликнул он. – Да! – Небольшое помещение было наполнено сильным запахом меда, которым Кен покрыл ее тело, чтобы привлечь мух, и мускусным ароматом ее возбуждения.

Сколько же оргазмов у нее было?

Тридцать, определил он на глаз. И записал эту цифру у себя на планшете. Цифра будет неплохо смотреться в публикации.

А как же он назовет свое открытие?

Энтомолог хихикнул. «Насекомофилия»[73]. Может быть, он назовет его «насекомофилией».

Целия задергалась сильнее. Сквозь кляп Джобсон услышал, как она пытается вскрикнуть.

Тридцать первый.

Он и сам возбудился, и его напряженному члену было больно в штанах, поэтому Кен спустил их и сбросил ботинки. Потом, сняв рубашку и нижнее белье, абсолютно обнаженный, растянулся на полу рядом со своей ассистенткой.

Взяв банку с мёдом, намазал им свой член.

И в то же мгновение его покрыли мухи. Сотни мух. Он чувствовал их крылышки, их лапки, которые двигались по его стержню, по головке, стимулируя чувствительную кожу, и его возбуждение почти достигло пика. Задыхаясь, Джобсон схватил лабораторную мензурку с муравьями. Перекатившись на бок, засунул в нее свой член и почувствовал, как муравьи переползли на него.

Кончил он от первого же укуса.

Глава 27

I

Стюарт и Эдди, последние, кто оставался в редакции, собирались уходить. Хови посмотрел на часы. Половина восьмого. Если б Джим хотел прийти, он уже давно был бы здесь.

Напрягшись, Хови приподнял руку и позволил ей упасть на тумблер своей коляски. Сжав вместе большой и указательный пальцы, смог отодвинуть ее и развернуться.

– Эдди, – позвал он.

– Чего? – повернулся к нему спортивный редактор.

– Я не могу дотянуться до телефона. Ты не мог бы подвинуть его поближе. – Он попытался улыбнуться, но не был уверен, что ему это удалось. – Будь другом.

– Ах ты деточка…

Хови еще раз развернул кресло и подъехал к столу Джима, а Эдди подвинул телефон ближе к краю.

– Ну, и какие планы на вечер? – спросил Стюарт.

Хови попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на него, но смог только увидеть ручку собственного кресла.

– Да никаких вроде.

– Мы с Эдди собираемся на баскетбол. Они прислали кучу пропусков для прессы. Хочешь присоединиться?

– Да нет, – ответил Хови. – Спасибо за приглашение.

– На здоровье. – Стюарт пожал плечами.

Хови повернулся к телефону. Он мог бы попросить Эдди снять для него трубку и даже набрать номер, но чувствовал себя неловко уже из-за того, что вообще попросил его о помощи. Он не хотел надоедать людям больше, чем это было необходимо.

Хови наклонялся вперед, пока его грудь не уперлась в столешницу, а потом выбросил вперед руку и зацепил трубку. И тянул руку назад до тех пор, пока трубка не оказалась на краю стола рядом с ним. Захрипев, он вновь выбросил руку вперед и на этот раз позволил ей приземлиться на наборный диск. Положив ее поудобнее, засунул палец в отверстие с цифрой шесть и стал двигать диск по часовой стрелке, пока тот не уперся в стоппер, после чего позволил диску вернуться в начальное положение.

То же самое он повторил и для шести последующих цифр.

Дэйв ответил после третьего звонка:

– Слушаю?

Голос его помощника звучал зло, с намеком на агрессивность, и Хови неожиданно побоялся попросить его приехать с фургоном и забрать его.

– Э-э-э-э, привет, – сказал Хови.

– Ах ты, говнюк! Тебя где носит?

Теперь его агрессивность была очень хорошо слышна.

– Я все еще в редакции.

– Не надейся, что я сейчас примчусь и заберу тебя оттуда. У меня своя жизнь есть.

– Да я даже просить не собирался.

– А тогда на хрена звонишь?

Во рту у Хови все пересохло.

– Я так и понял. Сам найдешь дорогу домой. – Линия замолчала.

Хови всего трясло, пока его пальцы искали тумблер коляски, чтобы отодвинуть ее. Дрожь была какая-то чрезмерная, как пародия на человека, который притворяется испуганным. Он не хотел возвращаться к себе. Не сегодня. И не тогда, когда там Дэйв.

Он боялся своего помощника.

А может быть, Джим уже в общаге? Или вернется туда попозже?

– Мы уходим, – сказал Эдди. – Тебе тоже пора. Мне надо все запереть.

– А приглашение на баскетбол все еще в силе? – спросил Хови.

– Конечно, – Стюарт кивнул. – Ты что, передумал?

– Ага. Хотелось бы пойти.

– Отлично.

Хови нажал на тумблер, и коляска пересекла комнату и выкатилась в холл. У Джима будет достаточно времени, чтобы вернуться домой, если он сейчас с Фэйт или занят. После игры Хови позвонит другу и выяснит, вернулся ли он и можно ли провести у него ночь. Если нет, – ну что ж, он всегда может позвонить предкам. Конечно, не хотелось бы им все объяснять – особенно матушке, – но это все же лучше, чем встретиться с Дэйвом.

Все, что угодно, только не Дэйв.

Эдди запер дверь и спрятал ключ в карман.

– Ну что, по коням?

* * *

Спортивный зал был полон, и к тому времени, когда они пришли, почти все места на трибунах были заняты, хотя до начала было еще не менее пятнадцати минут. Оставались места только на самой верхотуре, и хотя Эдди и Стюарт предложили постоять рядом с ним, Хови велел им шевелить булками и занять места, пока их никто не увел у них из-под носа.

– Ладно, – сказал Стюарт. – А ты встань где-то возле выхода. Мы найдем тебя после первой половины.

– Хорошо.

Хови посмотрел, как они взбираются по деревянным ступенькам, а потом двинулся на своем кресле сквозь толпу, мимо судейского столика, в направлении вы