Book: Да. Нет. Не знаю



Да. Нет. Не знаю

Татьяна Булатова

Да. Нет. Не знаю

© Федорова Т. Н., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

На самом деле история Леры Спицыной началась давно, а вовсе не тридцать пять лет назад. И на первый взгляд в этой истории не было ничего необыкновенного, если не брать в расчет некий «генетический каприз», о котором любила говаривать Лерина престарелая бабка, последние лет десять живущая на даче под Митяевом, в небе которого грохотали рокочущие истребители. Звали восьмидесятилетнюю даму Аурика Георгиевна Одобеску.

Отец ее – коллекционер Георгий Константинович Одобеску, обрусевший румын, чья родословная явно носила характер больше мифологический, нежели конкретно-исторический, – неоднократно объяснял вспыльчивой дочери Аурике, что человек «головой может заработать гораздо больше, нежели руками». Будучи по природе человеком наблюдательным и артистичным, Георгий Константинович легко сходился с людьми, невзирая на происхождение, социальный статус и уровень развития собеседника. Барон Одобеску, как называли его между собой коллеги по цеху московских коллекционеров, четко усвоил главное правило поведения, способствующее тому, чтобы собеседник начал нуждаться в тебе, как в воздухе, незаметно для себя самого. «Просто смотри и слушай!» – инструктировал он импульсивную Аурику, выкладывая перед ней на черную бархатную салфетку ювелирный шедевр, добытый при помощи декларируемого правила.

– Красиво? – любовался Георгий Константинович и аккуратно, двумя пальцами, подносил украшение к ушку единственной дочери. Аурика казалась ему прекрасной, хотя со стороны выглядела как небольшая по размеру тумбочка на тонких ножках. Но барон Одобеску умел игнорировать мелкое и незначительное и укрупнять то, что по-настоящему важно.

К дочери Георгий Константинович относился, как к главной жемчужине своей ювелирной коллекции, поэтому был весьма озабочен вопросами ее будущего замужества, невзирая на то, что девочка еще только входила в пубертатный период и в перспективе оставалось еще достаточно времени, чтобы подыскать пухлой Аурике достойную партию. «Только не из наших!» – давал зарок про себя Одобеску, в глубине души опасающийся подвоха не столько со стороны своих юрких коллег, сколько со стороны государства, недвусмысленно намекающего, что, дескать, еще существуют в Москве места, где готовы принять на вечное хранение некоторые экземпляры его знаменитой коллекции живописи и фарфора.

Музеев и картинных галерей Георгий Константинович боялся, как огня, хотя сотрудничал с ними долгие годы, часто выступая экспертом в определении истинной ценности того или иного артефакта. Но вид одетых в синюю форму смотрительниц музеев, шикающих на не в меру болтливых посетителей, навевал на Одобеску такую тоску, что хотелось «плюнуть да бежать!». И он бежал, как правило, в сторону знаменитого в городе ресторана «Колизей», где собиралась богема и где у Георгия Константиновича была репутация постоянного посетителя особой значимости, к услугам которого предлагался отдельный кабинет, декорированный тяжелыми портьерами из малинового бархата. Там барон Одобеску обхаживал привередливых клиентов, общался с коллегами по цеху и изредка, совсем изредка, обедал с какой-нибудь юной красавицей, у которой после встречи с вальяжным бароном появлялась исключительная возможность начать жизнь заново.

Но свою жизнь начать заново коллекционер Одобеску уже не мог, а потому довольствовался тем, что есть. И, кстати, было не так уж мало, в чем Георгий Константинович с удовольствием признавался самому себе на сон грядущий, полеживая в холостяцкой кровати. Была в Спиридоньевском переулке огромная квартира, гораздо больше напоминающая музей, нежели человеческое жилище. Была непоколебимая репутация среди коллег и клиентов. Были серьезные капиталовложения и сбережения на черный день, не к ночи он будь помянут. Наконец, была Аурика – отрада всей его жизни и приятное невесомое воспоминание о той, чье имя практически стерлось из его цепкой памяти…

Единственное, чего не было у Георгия Константиновича, так это ощущения полной безопасности, для достижения которой он разработал целую систему мер, призванных сформировать лояльное отношение городских властей к его скромной, как он частенько говаривал, персоне. В их число входили добровольные пожертвования крупным музеям столицы, а также «ни к чему не обязывающие» презенты влиятельным лицам, кои неоднократно уверяли дарителя в дружественном расположении к нему. Однако, как только Георгий Константинович покидал очередного покровителя, тот, забыв об уверениях в абсолютной симпатии, тут же приглашал профессионального оценщика, чтобы уточнить истинную ценность презента.

Всех оценщиков барон Одобеску знал лично, многие из них были его коллегами по московскому цеху коллекционеров, а потому никогда не ставил их в неудобное положение. Все его презенты имели исключительную художественную значимость и могли принести своему владельцу достойное материальное вознаграждение в случае продажи.

Георгий Константинович разбирался в людях так же хорошо, как и в тонкостях ювелирного дела, поэтому в вопросах дарения был щедр, а в вопросах протекции – скромен и застенчив. Разумеется, внешне скромен и внешне застенчив, как и подобает среднестатистическому советскому служащему. Стратегия имела успех: барон Одобеску был причислен московскими властями к рангу неприкасаемых. Но даже это не освобождало известного коллекционера от тайных страхов и заставляло его с особой тщательностью инспектировать свое ближайшее окружение. В число доверенных лиц входили только домработница Глаша и Аурика. И то потому, что ни черта не понимали в предметах роскоши и относились к тому, что их окружает, как к должному. Подумаешь, часы семнадцатого века?! А что, бывают другие?.. Они вообще здесь всегда стояли, накрытые стеклянным колпаком. Аурика это знала так же точно, как свои пять пальцев.

О картинах можно сказать то же самое: висят и висят. Никому не мешают. Нравится – смотри. Не нравится – не смотри. Глаша так вообще – метелкой пыль смахнет и скажет: «Надо бы влажной тряпкой!», но Георгий Константинович не разрешает. Странный человек! «Кто ж так делает?!» – изумляется она и с недоумением рассматривает странный инструмент для борьбы с пылью: резная рукоять из слоновой кости и длинные перья невиданной птицы.

Глаша – это вообще отдельная история. Для потомков, впрочем, как и долгое время для самой Аурики, а потом и ее детей, она была ни кем иным, как «дальней, очень дальней деревенской родственницей» Георгия Одобеску. Причем вопрос о том, что делали румыны по фамилии Одобеску в глухом рязанском селе, никому даже в голову не приходил, равно как и вопрос о том, почему у «дальней, дальней родственницы Георгия Константиновича», дамы незамужней, столь редкая для румын фамилия Проскурина?

Долгое время Аурика воспринимала Глашу как няньку, просто по доброте душевной и из благодарности к Георгию Константиновичу взвалившую на себя еще и нехитрые обязанности по дому. «Исключительно добровольно», – подчеркивал Одобеску и теребил пояс стеганого халата, который Глаша уважительно называла «домашним пальто».

До подросткового возраста Аурика не догадывалась о тайной стороне отношений, которые существовали между отцом и «няней Глашей». А когда поняла, возмутилась и потребовала от отца объяснений, как всегда, в категоричной форме.

– Я видела, – сообщила она Георгию Константиновичу и кивнула головой в сторону Глашиной комнаты.

Барон Одобеску оправдываться не стал, а, посадив гневную Аурику перед собой, начал издалека:

– Понимаешь ли, золотая моя девочка, мужчины и женщины – это… – седовласый Георгий Константинович взял паузу, а потом продолжил: – Это… как птицы. Иногда они сходятся вместе, чтобы свить гнездо и…

– И отложить яйца, – недовольно скривилась пятнадцатилетняя Аурика. – Я знаю, зачем сходятся мужчина и женщина. Но почему – Глаша? – подняла широкие темные брови разочарованная дочь барона Одобеску. – Она же моя нянька. И твоя родственница.

– Золотко мое, ты знаешь, что в переводе с румынского означает твое имя? – попробовал увильнуть от ответа Георгий Константинович.

– Знаю, – отмахнулась Аурика и снова повторила вопрос: – Почему Глаша?

– А кого бы ты хотела видеть на ее месте? – доброжелательно поинтересовался отец.

– Маму, – выпалила девочка, и ее византийские глаза влажно блеснули.

– Когда-то я тоже хотел… – философски изрек Георгий Константинович и разгладил атласный воротник на своем «домашнем пальто».

– Ты мне никогда про нее ничего не рассказываешь. Она что, умерла?

– Проще было бы сказать, что умерла.

– А на самом деле?

– На самом деле она сбежала от меня с любовником.

– И ты так спокойно об этом говоришь?! – удивилась Аурика.

– А почему я должен нервничать? – искренне удивился барон Одобеску. – Я точно не остался внакладе. У меня есть ты. Поэтому я простил твою маму, отпустил ее из памяти с миром и дал себе слово никогда не бередить прошлого и не жениться.

– Уж лучше бы ты женился! – буркнула обескураженная дочь. – Тогда бы не пришлось «вить гнездо» с Глашей.

– Глаша – это моя дальняя, очень дальняя родственница, – хитро улыбаясь, начал Георгий Константинович. – Настолько дальняя, что… В общем, ты поняла, моя золотая девочка. И не суди Глашу. Она стала для тебя второй матерью.

– Первой, – поправила отца Аурика.

– Второй, – не согласился барон Одобеску. – Первой стал я.

– Хорошо, что ты не женился на Глаше, – неожиданно прильнула к отцу девочка и обвила его шею руками.

– Почему? – заинтересовался Георгий Константинович.

– Потому… Потому что она… – Аурика никак не могла подобрать нужных слов, чтобы объяснить отцу, как он разительно отличается от женщины, которая тайком заходит к нему в спальню. Аурика Одобеску не хотела обижать Глашу, но вместе с тем ей было крайне неприятно осознавать, что ее красивый, умный, величественный отец спит со своей домработницей – слишком простой и, как казалось девочке, совершенно непривлекательной.

К чести Георгия Константиновича нужно отметить, что сам он приходил в неслыханную ярость при любом неуважительном, как ему казалось, упоминании имени Глаши, даже если оно исходило из уст самой Аурики. Вопреки сложившимся обстоятельствам, барон Одобеску пытался настоять на том, чтобы Глаша садилась за стол вместе с ним и дочерью, но женщина изо всех сил сопротивлялась, ссылаясь на то, что сыта – мол, пока готовила, напробовалась…

– Тогда просто посиди, – просил Георгий Константинович и показывал на место напротив Аурики. И Глаша, смущаясь, усаживалась на стул и сидела, не смея поднять глаз на «поперечную» девочку, впавшую в подростковый нигилизм. Нянька боялась своей воспитанницы, чувствуя себя виноватой за то, на что никогда бы сама не осмелилась, не прояви хозяин к ней интереса. Уж кто-кто, а сама Глаша прекрасно понимала: где она и где Георгий Константинович! Не случайно после встречи с Аурикой у дверей хозяйской спальни молодая еще, кстати, женщина даже попыталась прекратить и так достаточно редкие встречи с хозяином, но ничего из этого не вышло. К обоюдному, скажем так, удовольствию.

Сам Георгий Константинович с себя ответственности за происходящее не снимал и всячески пытался загладить перед Глашей свою невольную вину, предлагая ей то одно, то другое. От денег сверх тех, что платились ежемесячно и по договору, она категорически отказывалась и с обидой, отвернувшись от хозяина в сторону, роняла: «Нехорошо, Георгий Константинович. По согласию ведь. Разве ж за это берут?» Не зная, как выразить свою мужскую и отцовскую благодарность, Одобеску перепробовал все, что можно. Даже путевку в санаторий на Рижское взморье приобрел, откуда Глаша сбежала ровно через неделю от неизбывной тоски по дому.

– Ну зачем ты приехала? – взмолился Георгий Константинович, пережидавший жаркий июль за задернутыми шторами в опустевшей квартире.

– Не могу я там, – не выдержала Глаша. – Душа прямо так и рвется. Все думаю, как вы там один у меня. Поди, голодный. Нет, думаю, поеду. Лучше дома.

– Ну, что же ты, детка, – выдохнул Одобеску и с жадностью притянул беглянку к себе. – Хлопотунья какая! – бормотал он, скользя губами по Глашиному лбу.

– Скажете тоже, – засмущалась она и даже глаза закрыла от простого бабского счастья: «Приехала вот. И он рад».

На «вы» Глаша называла Георгия Константиновича всю свою жизнь, став его второй половиной, отделенной от хозяина только увешанной иконами стеной, глядя на которые женщина твердила слова молитвы вперемежку с благодарностью за счастливую судьбу.

Когда Глаши не стало, барон Одобеску сократил свое объемное в плане страниц завещание ровно на один пункт, ей посвященный. Другого претендента не было. Главной наследницей нелегального состояния стала роскошная в своей женской зрелости Аурика Георгиевна, уполномоченная отцом распорядиться оставшимся имуществом по своему усмотрению. Ни одна из четырех внучек, в которых Георгий Константинович души не чаял, в завещание известного московского коллекционера внесена не была.

– Почему? – удивилась Аурика, ознакомившись с перечнем не просто экзотических наименований, но и проставленными в скобках цифрами, призванными отразить материальную стоимость всех экземпляров коллекции.

– А зачем? Ты мать. Ты сама знаешь, как этим распорядиться.

– Но это же твои внучки! – умудрилась обидеться на Одобеску дочь.

– Это совсем другое, – улыбнулся Георгий Константинович и лукаво посмотрел на нотариуса. Старый еврей с пониманием закивал и глубокомысленно изрек:

– Слушайте своего отца, деточка.

Аурику ответ не удовлетворил, и она пустилась в пространные рассуждения о том, о чем пока не имела ни малейшего представления. «Первые дети – первые куклы. Первые внуки – первые дети», – вещала она прописные истины, даже не подозревая, что в каждом отдельном случае в цитируемое выражение могут быть внесены серьезные поправки. «Мне говорили, – проговорила Аурика с вызовом, – что внуков любят больше, чем детей. Разве это не так?» – обратилась она одновременно к двум пожилым людям. «Так!» – поспешил уверить ее нотариус. «Нет», – не согласился с ним Георгий Константинович.

– Ты не любишь моих девчонок? – сразу же обвинила его Аурика.

– Люблю, – успокоил ее отец. – Но тебя я люблю сто крат больше – лукавить не буду. И даже предвижу, что наступит время, когда ты вспомнишь мои слова.

– Такого не будет никогда! – с апломбом заявила чернобровая дочь и уселась в кресло, словно созданное для ее роскошных форм. Аурика никогда не отличалась особой чуткостью, в отличие от своего отца и застенчивого мужа. Она даже не заметила, что старый Одобеску постепенно заменил почти всю мебель в доме, по-отцовски переживая, что дочь может испытывать дискомфорт, втискивая свое крупное тело в строгие и узкие кресла павловских времен.

– Будет, – заверил ее Георгий Константинович. – Обязательно будет, как только ты увидишь, как твой единственный и любимый ребенок окажется в полном подчинении у твоих внуков. И тебе станет жалко собственное дитя, потому что оно не спит, потому что страдает и беспокоится… И ты станешь воспринимать его обиды на детей, как свои собственные. И даже начнешь читать нотации потомкам, объясняя элементарные вещи…

Барон Одобеску не успел завершить мысль до конца, как Аурика его перебила:

– Ни-ког-да!

– Не спорьте с женщиной, Георгий Константинович, – обратился к барону нотариус и попросил разрешения откланяться, если к нему как к лицу официальному у наследницы нет никаких вопросов.

Вопросов и правда не было. К нотариусу. Проводив его, старый Одобеску вернулся в гостиную и обнял дочь:

– Аурика, Золотинка моя, не торопись говорить «никогда».

– Зачем ты меня дразнишь?

– Ни боже мой, девочка. Только предупреждаю.

– Ты странный человек, папа, – смягчилась Аурика. – Ты все время загадываешь мне загадки и никогда не даешь ответа, хотя и знаешь его.

– Ты тоже знаешь его. Но пока об этом не догадываешься.

– Почему просто не сказать: «Аурика, запомни».

– У тебя хорошая память. Она тебя не подведет, – улыбнулся Георгий Константинович. – И потом: я еще жив! Ты всегда можешь спросить меня о том, что тебя волнует.

– Тогда я спрошу?

Одобеску сел напротив дочери и взял ее за руки.

– Ответь мне на один вопрос. Ты жил с Глашей тайком, столько лет. Но для всех она оставалась моей нянькой и домработницей.



– Помощницей, – поправил дочь Георгий Константинович.

– Это ничего не меняет. Для всех она была просто нянькой и просто домработницей. У нее была отдельная комната. Отдельная от нас жизнь.

– Это тебе только так кажется, – устало проронил Одобеску. – У нее была только наша жизнь. И потом – я никогда не обманывал тебя, и ты прекрасно знала о наших отношениях. Но ты была сурова и неприступна до тех пор, пока не вышла замуж. А потом тебе стало все равно. Ты просто забыла про свою состарившуюся няньку и обзавелась своей помощницей. Что тоже понятно. У тебя четверо детей. Муж. А у меня осталась одна Глаша.

– Тогда почему ты на ней не женился?

– Зачем?

– Ты же сам говорил, все люди рождаются одинаковыми и каждый имеет право…

– Говорил, – согласился Георгий Константинович. – Но ей это было не нужно. Ты же видела: Глаша всегда была всем довольна. Если она чего-то и боялась, так только того, что я умру раньше нее.

– Тогда – тем более!

– Тем более – что? – не понял Одобеску.

– Ты мог это сделать. Не афишируя. Просто, чтобы она была счастлива.

– Она не стала бы от этого счастливее, я тебя уверяю. И потом – я никогда не любил ее. И она об этом знала.

– А кого ты любил? Маму?

– Маму? – удивился Георгий Константинович. – Я даже плохо помню, как она выглядела. Хотя… Что-то помню, конечно, но это не важно. Важно, что она оставила мне тебя, мою Золотинку.

– Тогда кого? – продолжала настаивать Аурика.

– Тебя, – незатейливо просто ответил барон Одобеску и выпустил из своих рук руки дочери.

– Но это неправильно, – промямлила ошеломленная Аурика. – Любовь к дочери – это совсем другое.

– Конечно, другое, – согласился с ней Георгий Константинович. – Но именно любовь к дочери и стала главной любовью моей жизни. Вот это, наверное, стоит запомнить.

Это было несложно сделать. В тот день Аурика вернулась от отца чернее тучи и заперлась в спальне, чем ввергла в изумление свою семью, вкупе с домработницей Полиной, которую она грозилась уволить всякий раз, когда по той или иной причине омрачалось ее, хозяйское, настроение. На защиту бедной женщины вставал робкий, но принципиальный математик – Михаил Кондратьевич Коротич, имеющий неосторожность много лет тому назад полюбить пламенные очи страстной Аурики Одобеску.

* * *

Тогда Миша Коротич категорически не понравился капризной папиной дочке. Во-первых, потому что был на полторы головы ее ниже. Во-вторых, потому что был до раздражения застенчивым. И в-третьих, молчаливым. Аурика же мечтала о чернобровом трубадуре, красавце под стать себе: рост, вес и мужественность, помноженные на добрый нрав и прекрасное чувство юмора. Еще хотелось бы, чтобы присутствовал навык игры на музыкальном инструменте, умение слагать стихи, но это Прекрасная Золотинка считала не столь обязательным.

По мнению Георгия Константиновича, подобно орлу, выглядывающему из гнезда в поисках опасности, такие особи водились исключительно в институтах физической культуры и спорта. Этих барон Одобеску просто недолюбливал, потому что видел в них угрозу целомудрию своей не по годам развитой Аурики. А вот молодых людей, разбиравшихся в искусстве гораздо больше, чем в очевидных прелестях его Золотинки, Георгий Константинович терпеть не мог и в разговоре с Глашей презрительно называл «эти стервятники».

Аурика Георгиевна считала отцовскую подозрительность «шпионскими страстями» и поднимала на смех всякий раз, когда обнаруживала Георгия Константиновича за «неблагородным делом»: барон Одобеску, маскируясь портьерами, разглядывал с высоты своего второго этажа всякого, кто провожал главную жемчужину его коллекции до дверей квартиры в доме в Спиридоньевском переулке.

В соседях у известного московского коллекционера проживали министр, физик-ядерщик и оперная певица, которые не просто раскланивались с Георгием Константиновичем, но даже бывали у него в гостях. Кавалеры Аурики были людьми образованными: они умели читать и активно использовали этот навык, рассматривая медные дощечки на внушительных двустворчатых дверях квартир престижного дома. Надо ли говорить, что озабоченные своей дальнейшей судьбой молодые люди предпочитали навещать завидную невесту дома? Разумеется, нет. И это было барону Одобеску явно на руку. Георгий Константинович не возражал против сложившейся традиции и обязательно знакомился с каждым, кто торопился назвать его Аурику своей девушкой.

Миша Коротич оказался единственным, кто при первой встрече наотрез отказался перешагнуть порог заповедной квартиры Одобеску, сославшись на исключительную занятость. Это Георгия Константиновича всерьез насторожило.

– Что за юноша? – поинтересовался озабоченный отец у довольной отказом девушки.

Аурика закатила глаза, всем своим видом демонстрируя никчемность отцовского вопроса:

– Папа, он больше здесь не появится. Вот увидишь!

– Откуда такая уверенность, золотко?

– Он меня бесит.

– Чем?

– Всем.

– Хороший ответ, – засмеялся Одобеску и пододвинул к ногам дочери комнатные туфли. – А кто же тогда вам, барышня, по нраву?

– Ну, какая разница тебе, папа? – хихикала Аурика, готовая произнести отложенный про запас аргумент «я же не лезу в твои отношения с Глашей».

– Огромная, Золотинка. Тебе двадцать лет, и это значит, что у меня в любой момент может появиться конкурент.

– У тебя нет конкурентов! – легко соврала Аурика и чмокнула отца в щеку.

– Этого не может быть! – не поверил ей Одобеску. – У меня должно быть сто конкурентов. Но главный, – добавил он, – один. Кто мой главный конкурент?

Возбужденная разговором с отцом, Аурика проскользнула в гостиную и с размаху плюхнулась на дореволюционный обитый кожей диван. Внимательно посмотрев на раскрасневшуюся дочь, Одобеску догадался: «Влюблена!» и не на шутку расстроился, но вида не показал и занял выжидательную позицию.

Любопытство Георгия Константиновича вскоре оказалось удовлетворено. Аурика свой секрет выболтала по телефону, в деталях рассказав близкой подруге все подробности своего головокружительного романа. Находясь под впечатлением от собственного повествования, студентка третьего курса исторического факультета МГУ забыла о правилах конспирации и опрометчиво не проверила, дома ли Глаша. Бывшая нянька не ставила перед собой цели выяснить имя возлюбленного Аурики, это случилось нечаянно, но, по убеждению Георгия Константиновича, как нельзя кстати.

Избранника звали Сергеем, фамилию он носил обыкновенную и даже не особенно звучную. Но Аурике казалось, что по красоте звучания пара слов «Сергей Масляницын» может сравниться только с первыми жизнеутверждающими аккордами свадебного марша Мендельсона. Все просто: полногрудая Золотинка хотела замуж. Причем со всеми вытекающими отсюда последствиями, о прелестях которых шепотом рассказывали однокурсницы, познавшие эту сторону взрослой жизни. Так почему бы Аурике не сравняться с ними в правах?!

О том, что пышнотелая и чернобровая Аурика – девственница, студент догадался сразу же, как только попытался засунуть руку ей в трусики. Однокурсница автоматически сдвинула ноги, но руку не оттолкнула. «Значит, нравится!» – подумал Масляницын и воспрял духом, умело поглаживая пальцами набухающий бугорок. Довести Аурику до оргазма столь излюбленным для девственниц способом оказалось легче легкого, и Сергей начал проделывать с ней это неоднократно, медленно, но верно подводя к мысли о том, что есть ощущения, гораздо более приятные и приносящие истинную радость обоим партнерам.

Пока Аурика собиралась с духом, а именно об этом она и поведала закадычной подруге, комсомолец Масляницын времени даром не терял и с завидным постоянством посещал общежитие университета, где проживали сговорчивые студентки, просвещенные в вопросах войны полов и выступавшие за дружбу между народами.

На вопрос Сергея: «Когда?» Аурика отвечала: «Скоро», – и ждала дня, когда квартира в Спиридоньевском переулке опустеет на какое-то время. Для этого исподволь уточнялись планы Георгия Константиновича, Глашу в расчет даже не брали: если в доме были гости, она старалась без нужды никогда не выходить из своей комнаты.

«Глаша не помешает», – опрометчиво рассуждала Аурика, даже не догадываясь о том, какую знаковую роль уготовили бывшей няньке сердобольные ангелы-хранители семьи Одобеску. Пока двадцатилетняя девица ломала голову над тем, какое задание дать наивной Глаше, чтобы отвлечь ее внимание, та, мирно полеживая на плече Георгия Константиновича, в деталях пересказывала разговор воспитанницы с той самой подругой, которую ровно через два дня отлучат от дома Одобеску раз и навсегда. Что-что, а отношения выяснять Аурика в принципе не умела, поэтому всегда скатывалась к оскорблениям. Помня об этом, Георгий Константинович редко когда позволял себе открытое сопротивление. Но в момент, когда дочь совсем уж палку перегибала, сквозь зубы выдавливал интеллигентное: «Аурика Георгиевна, извольте выйти вон».

До «извольте выйти вон» в этот раз не дошло, потому что вся накипь негодования досталась ни о чем не подозревающей и, в сущности, верной закадычной подруге, имя которой Аурика Одобеску категорически запретила упоминать в своем присутствии.

Разгневанная Аурика прижала ее к стене университетского коридора и громовым шепотом прошипела:

– Иуда! Что ты ему наговорила?

– Кому? – обмерла ошарашенная наперсница.

– Ты знаешь кому! – шипение Прекрасной Золотинки заполнило весь коридор. На двух студенток стали оборачиваться.

– Кому? – ни жива ни мертва повторила подруга.

– Хватит валять дурака! Только ты знала об этом…

– О чем? – никак не могла взять в толк бедная одногруппница.

Аурика не сдержалась и стукнула ее по плечу:

– Сволочь! Ненавижу тебя! Чтоб ноги твоей больше не было в моем доме!

Кто, спрашивается, после таких слов решится уточнить, что же все-таки случилось, отчего вельможная пани впала в такую немилость?! А ведь при более внимательном отношении к делу сообразительная Аурика легко могла бы обнаружить некоторые нестыковки во всей этой истории. Но страсти разыгрались нешуточные, и оскорбленная отказом девушка в речи предполагаемого жениха не заметила оговорок такого рода: «Да если бы я знал, кто твой отец, разве бы я сунулся?» или «Мне моя жизнь, между прочим, тоже дорога. Еще молодой – не нагулялся, а ты сразу – замуж!» Кстати, про «замуж» Аурика действительно поведала исключительно разжалованной в негодяйки подруге.

– Как ты думаешь, Глаша, – задумчиво произнесла зареванная Аурика, отхлебывая из стакана отвар валерьяны, заблаговременно приготовленный подлинной осведомительницей, – почему люди совершают предательство?

– Завидуют… – быстро среагировала Глаша и погладила воспитанницу по голове.

– А мужчины? – добавила вдогонку Аурика, словно те не люди.

– Не любют, – подлила масла в огонь бывшая нянька и заварила пустырник: «Хуже не будет».

В том, что Сергей Масляницын отказался от визита к румынской царевне, на самом деле не было ничего удивительного. Раздавленный рассказом Глаши, Георгий Константинович Одобеску шума поднимать не стал, а через доверенных лиц пригласил сексуально-прыткого студента в свой «кабинет», закрепленный за бароном в знаменитом «Колизее». Отказаться от приглашения Масляницын не мог: уж очень ласковы и одновременно настойчивы были просители. Брали под локоток, шептали на ухо, похлопывали по плечу. В общем, вели себя крайне бесцеремонно, хотя внешне – невероятно обходительно.

Увидев Георгия Константиновича, вальяжно рассевшегося в кресле «личного кабинета», Сергей от испуга покрылся красными пятнами. Внешнее сходство сидящего перед ним человека с той, что со дня на день должна была превратиться в еще один, причем не самый интересный экземпляр его коллекции, было поразительным и не вызывало никаких сомнений.

«Чего она могла ему наговорить?» – лихорадочно начал соображать студент Масляницын, пытаясь предвосхитить вопрос старшего Одобеску. Георгий Константинович гостя присесть не пригласил, видимо, наслаждаясь растерянностью молодого человека, который чуть не украл прямо из-под носа отцовское сокровище.

– Сергей Владиславович Масляницын? – наконец-то разжал губы отец Аурики. – Родом из Брянска, 1928 года рождения, студент третьего курса исторического факультета МГУ, член ВЛКСМ, проживающий в общежитии при университете, где имеет репутацию человека в интимных отношениях неразборчивого и легкомысленного. Так?

Масляницын сглотнул и кивнул головой, понимая, что любой вызов с его стороны может закончиться для него не самым лучшим образом.

– Разрешите представиться: Георгий Константинович Одобеску, отец Аурики, будем считать – неожиданно отменивший важную встречу в связи с предстоящими событиями матримониального свойства.

Что такое «матримониального», Сергей не понял, но слово ему не понравилось, от него исходила какая-то невнятная угроза.

– Я узнал, – кивнул Масляницын, не смея поднять голову.

– Что же вы, Сергей Владиславович, не поинтересуетесь, зачем вы здесь? – тихим голосом произнес Одобеску, и ироничная улыбка исчезла с его лица.

– Зачем? – с готовностью произнес студент.

– Затем, что до меня, вашего покорного слуги (Георгий Константинович, когда волновался, начинал говорить витиевато), дошли, так сказать, слухи о вашем романе с моей дочерью.

Масляницын отрицательно замотал головой.

– Нет, говорите, никакого романа? – Одобеску поднялся с кресла и подошел к еле живому от страха студенту, проклинающему тот день, когда нелегкая его дернула присесть рядом с чернобровой красавицей с горящими голодными очами. – Правильно, молодой человек. Я тоже так думаю: нет между вами никакого романа и быть не может. Ну, а коли вы все-таки будете настаивать на продолжении отношений с моей дочерью, а я об этом непременно узнаю, уверяю вас, Сергей Владиславович, то вынужден буду принять меры. Крайние, я бы так сказал, меры.

Георгий Константинович застыл над Масляницыным, а потом, взяв его за подбородок, резко поменял тон разговора и почти прикрикнул:

– А, может быть, вы и вправду хотите жениться на Аурике Георгиевне? Незамедлительно и на всю жизнь?!

Сергей повел подбородком – Одобеску хватку не ослабил. Наоборот, сделал свое прикосновение еще более унизительным, заложив Масляницыну за шею свою левую руку.

– Хотите? – прошептал он молодому человеку на ухо.

– Нет, – промычал студент, ибо произнести слово внятно, при условии, что твой подбородок зажат двумя цепкими пальцами врага, не было никакой возможности.

– Тогда зачем, юноша, вам понадобилась моя девочка? Разве к вашим услугам не готовы предоставить свои прелести многочисленные подружки, нрава легкомысленного и, я бы сказал, весьма вольного? Попробую догадаться! – Георгий Константинович наконец-то отпустил масляницынский подбородок: – Хотите, попробую?

Сергей изо всей силы замотал головой.

– Так вот! Девочка из хорошей семьи. Вся такая чернявенькая. Даже усики над губой. Вы ведь и правда верите в то, что черные усики над верхней женской губой – это признак темперамента? Она пышная. И к тому же, девственница! Как мило! И даже нервы щекочет: потому что у старого дурака-отца под боком… Та-а-ак?

Масляницын снова отрицательно покачал головой.

– Так. Я знаю, что так. Но вы, молодой человек, недооценили серьезность ситуации и наделали много ошибок. А за ошибки надо платить. Вы готовы платить?

– Я ничего не сделал, – наконец-то высвободился из объятий Одобеску Сергей Владиславович. – Я не настаивал. Аурика меня сама пригласила.

– Не хочу в это верить, но допускаю мысль, что все было именно так. В нашем роду женщины отличаются особой страстностью и смелостью решений. Но ведь вы могли отказаться?

Масляницын посмотрел на Георгия Константиновича как на идиота, но потом быстро понял, чего от него добивается вальяжный румын, и с готовностью произнес:

– Я откажусь.

– И правильно, – поддержал его Одобеску. – Откажитесь.

– Откажусь, – снова повторил студент.

– И как вы это сделаете, позвольте спросить? – полюбопытствовал Георгий Константинович, предложив гостю присесть.

– Ну… Я скажу, что не могу.

– Она спросит, почему.

– Скажу, что не люблю.

– Исключено.

– Скажу – болен.

– Она будет ждать, когда вы поправитесь. Может быть, сказать, что у вас есть невеста?

– Невеста? – удивился Масляницын.

– Невеста. Нет, лучше скажите, тайная жена, и вы боитесь огласки.

Глаза несостоявшегося жениха стали круглыми.

– Ну, хорошо, скажите, что ваши отношения стали темой для обсуждения на курсе и вы, как порядочный человек, не хотите компрометировать избранницу, тем более что серьезные отношения в ваши планы не входили. И предупреждаю: ни слова о нашем случайном знакомстве! Кстати, может быть, вы хотите денег?

«Кто ж их не хочет?» – подумал Сергей, но вместо этого произнес:



– Я хочу, чтобы вы меня отпустили.

– А кто же вас держит-то? – картинно удивился Одобеску и через секунду оказался около дверей кабинета, задернутых, как и окна, малиновыми бархатными портьерами:

– Пожалуйста… Выход здесь. Прошу вас, Сергей Владиславович. Не обессудьте, – продолжал фиглярничать барон. – Надеюсь на взаимопонимание…

Студент Масляницын с опаской выглянул из дверей кабинета, проверяя, нет ли в коридорах, застланных ковровыми дорожками, тех двух, навязчивых, что сопровождали его от здания на Герцена, пять, до знаменитого «Колизея». Никого не было, если не допускать мысли о том, что от долгого стояния за дверью те двое превратились в пыльные финиковые пальмы, торчавшие из кадок, выкрашенных масляной краской цвета охры.

– Никого? – ехидно шепнул барон Одобеску и подтолкнул гостя в спину. – Счастливого пути, молодой человек. Рад знакомству.

В тот вечер, когда Георгий Константинович, без аппетита поужинав в «Колизее», вернулся домой, Аурика пребывала в отличном расположении духа и с кем-то мурлыкала по телефону, параллельно рассматривая себя в старинное зеркало, обрамленное фацетом по периметру. Увидев отца, она подставила щеку для поцелуя. Поцелуй последовал незамедлительно. Георгий Константинович вспомнил нюансы сегодняшней беседы с господином Масляницыным и заметно приуныл, понимая, какую бездну боли и разочарования придется испытать его Золотинке буквально завтра.

– Ты уезжаешь? – Аурика наконец-то повесила трубку.

– Уезжаю, – легко солгал Одобеску. – Чем будешь заниматься?

– Я? – залилась вдруг краской дочь.

– Ну, я-то знаю, чем занимаются одинокие молодые особы, как только их убеленные сединами отцы отправляются из дома по неотложным делам, – усмехнулся Георгий Константинович и, не дождавшись ответа от дочери, зычно прокричал в сторону кухни: – Гла-а-аша! Согрейте чаю!

Та выскочила из кухни, пообещала «побыстрее» и тут же исчезла, оставив хозяина с дочерью вдвоем. Они так и стояли напротив большого зеркала, испытующе глядя друг на друга, словно хотели что-то сказать, но не осмеливались. Например, Аурике хотелось поведать отцу, что завтра в ее жизни произойдет самое главное: она станет женщиной, а через какое-то время – женой. «И мне не страшно», – мысленно сообщила отцу Аурика и тут же улыбнулась: страшно и правда не было. «А мне – очень, – мог бы ответить Георгий Константинович, если бы догадывался, о чем думает его Золотинка, – потому что этот подонок тебя не любит. Он мой коллега, – хотелось отцу предупредить дочь. – Только я собираю вещи, а он коллекционирует женские души. Нет, неправильно! Я коллекционирую души старинных вещей, а он – женские тела. Это – большая разница!»

– Так чем они занимаются? – выдавила из себя Аурика.

– Они прогуливают занятия в университете и целый день наряжаются для того, чтобы вечером вывести себя в мир соблазнов. Правда, золотко мое? Ты тоже из их числа?!

Аурика хихикнула.

– Слава богу, – рассмеялся Одобеску, продолжая усыплять дочернюю бдительность. – Я так и думал. В твоей прекрасной головке должны роиться мечты о наслаждениях.

Аурика с пониманием кивнула и прильнула к отцу.

– Обещай не скучать и хорошенько повеселись. Кстати, ты ходишь на танцы?

– Мне это неинтересно.

– Это неправильно, – пожурил ее Георгий Константинович. – Танцы – это лучшее, что придумало человечество для того, чтобы между людьми проскальзывали искры. Танец дает мужчинам и женщинам уникальные возможности понимать друг друга без слов, только при помощи прикосновений и красноречивых взоров. Ну и запахи, конечно. В танце зарождается страсть. Например, танго. Ты танцуешь танго, Золотинка?

– Я же сказала, мне это неинтересно.

– У тебя просто нет подходящего партнера для танцев, – сделал вывод Одобеску и представил студента Масляницына танцующим вприсядку. – Смотри, – повернулся он к дочери и, приобняв ту за талию, запел свою любимую мелодию Сиднея Бише «Маленький цветок»: – Пам-пам, тиба-да-тиба-да… Тара-рара-ри-ра-ра… Давай, золотко мое, папа покажет тебе, как это красиво и замечательно – танцевать танго!

Аурика поддалась чарам волшебной мелодии, которую ее отец напевал практически всегда, когда приходил в прекрасное расположение духа. Она даже попробовала подпеть Георгию Константиновичу, но тут же сбилась с ритма и застеснялась.

– Смотри, детка, – притянул ее к себе Одобеску и показал несколько экстравагантных па. – Попробуй, это просто. Главное – слушать музыку.

Аурика попробовала повторить за отцом пару движений. С первого раза не получилось, она топнула ногой и прикрикнула с очевидным раздражением:

– Папа! Я не умею. Я как слон!

– Какие глупости! – запротестовал Георгий Константинович: – Пару уроков у прекрасной Изольды – и ты начнешь танцевать, как Анна Павлова.

– А кто такая Изольда? – заинтересовалась Аурика, наблюдая за пританцовывающим отцом.

Продолжая мурлыкать себе под нос, Георгий Константинович охотно пояснил:

– Прекрасная Изольда – это прозвище известной танцовщицы, имя которой гремело во времена моей юности. Мы с товарищами были ее страстными поклонниками. Долгое время она преподавала в хореографическом училище, параллельно занимаясь частной практикой.

– И сколько же ей лет?

– Неприличный вопрос, дитя мое, – засмеялся Одобеску.

– И все-таки…

– Если мне не изменяет память, где-то около восьмидесяти. Сейчас она похожа на чудом сохранившуюся мумию с трюфелем на голове.

– С чем? – не поняла Аурика.

– Трюфелем, – повторил Георгий Константинович. – Это такой гриб.

– А я думала, конфета.

Одобеску зажмурился, видимо, представляя знаменитую Изольду, и тут же согласился:

– Так тоже можно. Гриб… Конфета… Какая, в сущности, разница. Главное, что она обладает исключительным педагогическим талантом и способна научить танцевать танго даже неповоротливого бегемота.

– То есть меня, – подытожила Аурика.

– Кокетка! – проворчал Георгий Константинович. – Ты хочешь, чтобы я убеждал тебя в обратном?

– Какой смысл? – трезво отметила дочь.

– Знаешь ли, золотко, род Одобеску издревле славился крупными дамами. Местами – очень крупными. И, поверь мне, наши мужчины всегда умели это ценить! Роскошные формы – это визитная карточка темперамента и визуализация способности к деторождению. Это я тебе говорю как представитель рода Одобеску.

– И сколько детей обычно рожали ваши крупные дамы? – язвительно поинтересовалась Аурика, особо, кстати, не ломающая голову над тем, как привести свое тело к общестатистическим в студенческой среде нормам.

Георгий Константинович замялся, как будто его поймали с поличным, и, придав своему лицу важное выражение, торжественно заявил:

– Много.

– Ну сколько? – продолжала настаивать Аурика.

– Ну много, – не сдавался барон Одобеску.

– Сколько? – сдвинула брови дочь и дернула отца за руку.

– Точно не знаю, но, думаю, что много, – начал юлить Георгий Константинович.

– Насколько я знаю, господин Одобеску, вы на этом свете один, как перст. Значит, либо ваша маман родила вас одного-единственного, либо…

– Во всем виновата революция, – свалил вину на исторические обстоятельства Георгий Константинович, а потом, сделавшись серьезным, шепотом признался: – В моем случае произошла генетическая поломка.

– Чего?

– Мои родители были кузенами. С точки зрения эволюции – связь, чреватая осложнениями. В итоге – из Одобеску сегодня только двое: ты и я. Кстати, что ты сделаешь с нашей фамилией?

– А что ты хочешь, чтобы я сделала с нашей фамилией?

«Ну, уж точно, не поменяла ее на фамилию Масляницына или Иванова», – подумал Георгий Константинович, и у него испортилось настроение.

– Папа, – окликнула его дочь и повторила вопрос: – Что ты хочешь-то?

– Хочу, чтобы ты была счастлива, – странно ответил Одобеску и опустил голову.

– Что-то я ничего сегодня не понимаю! – разозлилась Аурика, в голове которой никак не выстраивалась логическая цепочка. – То ты уезжаешь! То ты танцуешь! То ты хочешь, чтобы я была счастлива!

– В чем вы меня обвиняете, Аурика Георгиевна? – Одобеску привстал на цыпочки и поцеловал дочь в макушку.

– Па-а-апа! – запротестовала девушка и притопнула ножкой, обутой в атласную туфельку с аппликацией из лебяжьего пуха, выкрашенного в темно-коричневый цвет. Туфельки были ручной работы: Георгий Константинович не признавал в своем доме некрасивых вещей массового производства.

– Ну что «па-а-апа»?! – передразнил Аурику отец. – Ты будешь учиться танцевать танго или нет?

– Нет.

– Какой ужас! – притворно закатил глаза Одобеску. – Моя дочь не хочет учиться танцевать танго! Тогда что вы танцуете, дитя мое? Эту безумную летку-енку?

Оказалось, что Аурика ничего не танцует.

«Это плохо!» – мысленно подвел итог Георгий Константинович, но вслух произнес следующее:

– Женщина должна красиво танцевать, Золотинка. Давай наймем Изольду.

– Эту восьмидесятилетнюю старуху? – скривилась Аурика.

– Эта восьмидесятилетняя старуха, девочка, двигается так, что со спины вы не сразу догадаетесь, кто перед вами. Зато педагогический опыт! Так сказать, владение ремеслом! Давай, детка?!

– Танго танцуют вдвоем, – резонно заметила Аурика.

– Пригласи своего молодого человека, – быстро среагировал Георгий Константинович и впился в дочь глазами. – У тебя есть молодой человек?

– Ну, па-а-апа, – снова заныла девушка.

– Ладно-ладно, – тут же сдался барон. – Не хочешь являть миру своего избранника, – а ведь он у тебя есть, я уверен, – твой отец будет твоим партнером!

– Ты?

– А чем я тебе не подхожу? – Одобеску выкатил грудь, расправил плечи и манерно отвел локоть в сторону, чтобы его двадцатилетняя дама могла пройти с ним в гостиную рука об руку.

С точки зрения Аурики, все складывалось как нельзя лучше. Во время чаепития Георгий Константинович рассказывал о своих завтрашних планах, предупреждал, что может задержаться в Коломне, обещал позвонить, если возникнут непредвиденные обстоятельства, и настоятельно рекомендовал Глаше тоже развлечься как следует. Например, сходить в кино или в театр.

– Глаша, вы любите театр? – картинно разглагольствовал Одобеску, развалившись на кожаном диване.

Глаша молчала и с готовностью кивала в ответ.

– Не сидите, Глаша, дома. Идите в кино. Кино вас устроит?

Глаше было все равно. Она могла простоять несколько часов неподвижно, если только это понадобится хозяину. В кино? В театр? В парк? Надо, значит, надо.

– Какие картины показывают нынче в кинотеатрах? – обращался Одобеску к дочери, правильно рассчитав, что та моментально откликнется на брошенный призыв. – Что порекомендует нам просвещенная в вопросах киноискусства молодежь?

– В «Центральном» идут «Друзья-товарищи». Посмотри, няня, – внешне доброжелательно и спокойно порекомендовала Аурика, а ее сердце в груди забилось быстро-быстро, как будто она бежала стометровку.

– Сеансы? – поставил задачу Георгий Константинович и почувствовал легкое головокружение.

– Надо звонить, – Аурика метнулась к телефону и по памяти стала набирать номер кинотеатра.

– Шесть часов подойдет? – спросил у Глаши Одобеску.

Та согласно кивнула.

– Или половина восьмого?

И Глаша снова была не против.

– Лучше на половину восьмого, – вмешалась Аурика и выказала готовность купить билет заранее.

– Ну а ты, золотко, сама придумаешь, чем занять вечер, – улыбнулся Георгий Константинович, уговаривая себя быть спокойным.

На самом деле в душе темпераментного Одобеску бушевали страсти, удерживать которые ему час от часу становилось все труднее и труднее. Повышалось давление – Георгий Константинович чувствовал это по повторяющемуся головокружению. Чуткая Глаша не сводила преданных глаз с хозяина, молниеносно подмечая незаметные чужому глазу изменения в его лице. Барон и сам понимал, что любое промедление может привести его к гипертоническому кризу, но все равно пытался сохранять спокойствие и изображать полное благодушие, ненавидя себя за этот тщательно срежесированный спектакль.

– Что с тобой, папа? – заметила Аурика, перехватив взволнованный взгляд бывшей няньки. – Тебе плохо?

– Что ты, что ты! – замахал руками Георгий Константинович. – Немного волнуюсь перед завтрашней встречей.

– Ты-ы-ы? – вытаращила глаза девушка. – А что там у тебя за особенная встреча?

«Это не у меня особенная встреча! – хотелось закричать Одобеску. – Это у тебя встреча!» Но потом барон вспомнил, что встречи у его дочери завтра не будет. И ему стало стыдно – и за подлый маневр, предпринятый им несколько часов тому назад по отношению к этому парню по фамилии Масляницын, и за свое лицедейство, длящееся целый вечер. Ему захотелось признаться во всем, но отцовские чувства заставили его справиться с нахлынувшим раскаянием, и он жестко сказал себе, что так поступил бы на его месте любой.

«Любой!» – снова и снова повторял он себе, ворочаясь в постели под грохот собственного сердца. Эта сердечная канонада измотала Георгия Константиновича так, словно всю ночь его допрашивали с пристрастием. Причем, главный страх барона Одобеску был связан не столько с тем, что его дочь приговорена собственным отцом к убийственному разочарованию, личной драме, называйте это как хотите. Главный страх был связан с другим. С тем, что она узнает о его причастности к происходящему и не простит. «А вдруг этот идиот ненароком проговорится?!» – метался Георгий Константинович из стороны в сторону. – Нет, – успокаивал он себя. – Этот юноша слишком труслив. Не посмеет». «А если глуп?» – точил его червь сомнения. «Ну почему сразу же глуп? – делал Одобеску шаг назад. – По-моему, вполне сообразительный юноша!»

Георгий Константинович был и прав, и не прав. Из благородства он мог бы представить старомодное объяснение в духе романтических историй, где искусителю ночью является ангел и грозит пальцем, после чего прозревший преступник садится в седло и несется на край света со словами раскаяния: «Простите меня… – говорит он той, которая ради него готова отказаться даже от честного имени. – Я виноват перед вами. И покидаю вас, чтобы не губить вашу душу, чистую и невинную». «Ах-ах!» – падает в обморок обманутая барышня, а через год выходит замуж за пожилого генерала, рожает ему дюжину детей и живет долго и счастливо на лоне природы в окружении своего семейства.

Жизненный опыт подсказывал встревоженному отцу, что время романтических историй кануло в Лету, а значит, делать ставку на людское благородство, по меньшей мере, глупо: красивого расставания не получится. И Георгию Константиновичу не оставалось ничего другого, как уповать на то, что студент Масляницын просто исчезнет из жизни его драгоценной Аурики, не обременяя себя никакими объяснениями.

Почти так и случилось: в тот день испуганный до истерики юноша просто не явился к означенному времени, понадеявшись на то, что его избранница молча сглотнет обиду и из гордости перестанет с ним здороваться.

Почему Сергей Владиславович делал ставку на ее девичью гордость, не совсем понятно. Уж кто, как не он, должен был представлять себе истинные размеры готовности, которую Аурика проявляла в вопросах сексуального характера! Да и за подтверждением далеко не надо было ходить: встреча была назначена за неделю, накануне оговорены детали, и самому Масляницыну только и осталось, что прийти, увидеть и победить этот девственный бастион.

Не тут-то было! Совсем не гордая, получается, Аурика взяла быка за рога и затащила бывшего возлюбленного в закуток возле деканата, используемый влюбленными парочками для продолжительных и жарких поцелуев. О существовании этого «уголка утех» знали все, в том числе и преподаватели, но тактично делали вид, что, кроме пустых ведер, пары швабр и обломков развалившейся от студенческой энергии мебели, в нем ничего особенного нет. Одним словом, на историческом факультете жили по законам любимого в Средневековье Праздника дураков, когда можно почти все, но только раз в году и с разрешения муниципалитета. Факультетская власть в этом «приюте влюбленных» никакой угрозы для образовательного и воспитательного процесса не усматривала. Проходя мимо укромного местечка, откуда порой доносились рваные вздохи вперемешку с причмокиванием. «Молодежь!» – улыбались профессора и спокойно шли мимо, гася в себе зависть.

– Почему? – потребовала объяснений Аурика, под глазами которой от бессонной ночи залегли даже не черные, а темно-фиолетовые тени.

Масляницын, забившись в угол, молчал, лихорадочно вспоминая подсказки, оставленные ему на память господином из «Колизея».

– Почему? – прошипела Одобеску, и лицо ее исказилось настолько, что от южной ослепительной красоты не осталось и следа. Это преображение придало Сергею сил, и он с трудом выдавил из себя то, что вспомнилось первым:

– Я отказываюсь.

– Почему? – Аурика не отступила ни на шаг, продолжая теснить рослого Масляницына своей пышной грудью. В любой другой ситуации бойкий студент бы облизнулся при виде столь внушительного сокровища, но сейчас ему было не до соблазнов: перед глазами стояло лицо Георгия Константиновича, по которому скользила язвительная усмешка Всемогущего.

– Исключено, – повторил Масляницын еще одно слово из череды запомнившихся. – Так будет лучше.

– Кому-у-у? – взмолилась измученная бестолковостью ответов девушка.

– Тебе, – нашелся Сергей и выставил вперед руки, пытаясь отодвинуть от себя разгоряченное существо с пылающими глазами и дергающимся ртом.

– Мне не лучше! – бросилась в бой Аурика. – Мне плохо. Мы обо всем договорились. Я тебя ждала. Готовилась, как дура. Думала, наконец-то… Ты же сам говорил: «Давай, чтобы первая брачная ночь прошла на ура!» – процитировала она слова профессионального соблазнителя с комсомольским значком на груди.

Масляницын растерялся и не нашел ничего лучше, чем выборочно и очень по-своему повторить слова барона Одобеску про осведомленность курса, наличие тайной жены и боязнь огласки.

– Сама разболтала, – пригвоздил он Аурику к противоположной стене. – А у меня жена! Объясняйся теперь… Все знают: че и почем. А мне жить дальше. И вообще, если бы я знал, кто твой отец, разве б я сунулся! С тобой кто про свадьбу-то речь вел, чудо ты мое?! Кто чего обещал? – Масляницын раздухарился от собственной смелости и даже хлопнул свою одногруппницу по плечу. – Кто-о-о?

– Ты, – заплакала Аурика от невыносимой обиды, прослушав в тираде Сергея самое главное и обратив внимание на ключевые для себя слова: «свадьба», «жена», «жить дальше», «разболтала».

– Я-а-а? – возмутился студент Масляницын и словно раздулся от негодования. – Чего я тебе такого говорил? Сразу бы дала – вообще бы никаких разговоров не было. А так – и себя, и меня мучила. Подумаешь, целка! Не ты первая, не ты последняя. Замуж! И главное, кто тебя за язык-то тянул?!

– Я никому не говорила, – неожиданно спокойно произнесла Аурика.

– А ты подумай, – обронил Сергей и отодвинул ее в сторону: – Отойди.

Все стало ясно. Язык мой – враг мой. Никому доверять нельзя. О грандиозных планах Аурики знала единственная близкая подруга, с которой детали предстоящего события обсуждались громким шепотом по телефону. Значит, кроме нее, никто разболтать не мог. «Не Глаша же пойдет всем рассказывать!» – решила Аурика, даже не подозревая о том, как близка она была к горькой истине. «За предательство дают в морду!» – подсказала сама себе студентка Одобеску и отправилась на поиски заклятой подруги, чтобы раз и навсегда вычеркнуть из своей жизни человека, не оправдавшего ее ожиданий.

Эта удивительная способность Аурики вычеркивать из памяти тех, кто по той или иной причине навлек на себя справедливый гнев чернобровой красавицы, была хорошо известна ее домашним. Поэтому Глаша, опираясь на инструкции хозяина, продолжала заваривать успокоительные травы с завидным усердием, а Георгий Константинович продолжал вести с дочерью душеспасительные беседы о том, что «женщины в роду Одобеску всегда отличались стойкостью характера и стремились к улучшению породы…».

– Ага, – без энтузиазма выдавливала из себя Аурика. – Особенно дед с бабкой. Кем, ты говоришь, они друг другу приходились? Кузенами?

– Кузенами, – подтверждал Одобеску и одаривал дочь очередным ювелирным шедевром.

– Какой смысл все это на себя надевать? – бунтовала печальная Золотинка. – Кто на это смотрит?

– Все надевать и не требуется, – ласково успокаивал дочь Георгий Константинович. – В вопросах обладания красотой мера – главный критерий. А вот про то, что «никто не смотрит», это вы, Аурика Георгиевна, зря! Ей-богу! Смотрят! И мой вам совет: остерегайтесь тех, кто смотрит пристально и со знанием дела. Вот так, – показывал Одобеску, и выражение его лица менялось на глазах, становясь подозрительно хищным.

– Так на меня не смотрит никто, – жаловалась Золотинка и укладывала на плечо отцу свою тяжелую увитую черными кудрями голову.

– Так уж и никто?! – Георгий Константинович возвращался к своему прежнему образу. – Может быть, ты не видишь? Влюбленные женщины обычно дальше своего носа не способны ничего разглядеть. – Ты же влюблена? – неожиданно интересовался Одобеску и косо посматривал на смуглый профиль печальной Аурики.

– Нет, – опровергала Золотинка отцовские предположения и еле сдерживалась, чтобы не посетовать на то, что после истории с Масляницыным на нее вообще перестали обращать внимание. Смотрят, как на пустое место. Как будто ее и нет.

Если бы Аурика была чуть-чуть откровеннее, она бы рассказала отцу о постигшем ее несчастье и пожаловалась бы на одиночество. Но вместо этого она с явным вызовом дразнила Одобеску заявлениями о том, что вообще не выйдет замуж, потому что все человеческие отношения от долгого срока службы утрачивают свою ценность и превращаются в никому не нужные обязательства. И тот факт, что она росла без матери, с нянькой, – прекрасное подтверждение тому, что долгосрочные союзы превратились в анахронизм.

– Это неправда, – вступал в спор Георгий Константинович, прекрасно понимая, чем вызван протест дочери. – Семья, полноценный брак – это прекрасно. Вот что бы я делал, если бы у меня не было тебя?

«Или тебя», – мысленно повторяла про себя притаившаяся в прихожей Глаша, любовно поглаживая хозяйский плащ.

Аурика чувствовала, что в ее разговоре с отцом незримо присутствует третий, и кричала в сторону прихожей:

– Няня!

Глаша заглядывала в гостиную.

– Няня, – повторяла младшая Одобеску, – скажи: вот, если бы ты жила в другом месте, у тебя была бы семья, дети, своя квартира, ты бы расстроилась?!

Глаша кивала и в растерянности смотрела на Георгия Константиновича.

– Почему? – сердилась Аурика на бестолковую няньку. – Какая тебе разница?!

Одобеску с благодарностью смотрел на застывшую в дверях гостиной женщину и медленно произносил:

– Потому что, дорогая моя Золотинка, как там у вашего Островского: «Жизнь человеку дается только один раз, и прожить ее надо так, чтобы…»

– Знаю, знаю, – махала рукой Аурика. – Но при чем тут это? Вы что – прикованные к постели лежите?

– Вот это точно здесь ни при чем, – мягко останавливал ее Георгий Константинович. – Ты задала вопрос, на который можно ответить, только прожив другую жизнь. Ни у кого из нас – ни у меня, ни у Глаши – нет такой возможности. Значит, нужно быть благодарным за то, что ты имеешь. Я благодарен судьбе, – неожиданно пафосно произносил Одобеску, поднимаясь с дивана: – А вы, Глаша?

– Она благодарна, – отвечала за нее Аурика, даже не глядя на няньку.

– А ты? – аккуратно, без нажима интересовался отец.

– А мне за что быть благодарной?! – возмущалась девушка. – За то, что меня бросила мать? За то, что меня предала близкая подруга?! За то, что… – Аурика останавливалась, подбирала нужные слова и искривленным ртом произносила: – За то, что я толстая и на меня не обращают внимания мужчины?

– Какая глупость! – нервничал Одобеску. – А кто же сегодня провожал тебя из университета домой? Женщина?!

– Это Мишка! – прикрикивала на отца раскрасневшаяся в споре дочь. – И он меня бесит. Никто не просил его провожать. Сам увязался. А то я дороги не знаю?! И вообще – при чем тут это?

– Ты недовольна своей жизнью, – подводил итог Георгий Константинович. – И мне грустно. Кажется, я сделал все, чтобы было по-другому.

– Ты – да, – молниеносно соглашалась девушка. – А мама?

– А что мама? – спокойно уточнял Одобеску. – Мама хотела взять тебя с собой. Но я был против. Так что тут не мама виновата, а я, получается.

– Хорошо, – Аурика опускала голову. – А эта тварь? – она имела в виду бывшую подругу. – В этом тоже ты виноват?

«Определенно», – хотелось сказать Георгию Константиновичу, но он молчал.

– Глупый разговор! – заявляла Аурика и тут же взволнованно добавляла: – Глупый, и никчемный, и бестолковый, потому что ничего не меняет. Без мамы я как-нибудь проживу. Привыкла уже. Даже неинтересно. Тоже мне мать! Ни разу не попыталась узнать, как поживает ее дочь. Или попыталась? – с подозрением смотрела она на отца.

– Нет, – честно отвечал Георгий Константинович, чувствуя, что и своей вины ему хватает, брать лишнюю незачем.

– Вот видишь! – радовалась Аурика оправдательному вердикту. – Кстати, без этой гадины, – она снова вспоминала подругу, – мне тоже нормально. Уже привыкла.

На самом деле – это неправда. Без «этой гадины» плохо. И скучно. И очень хотелось проорать домашним, папе и Глаше, что она ненавидит этого Масляницына, ненавидит всеми фибрами души, и вообще всех мужиков ненавидит, кроме папы, потому что от них одни неприятности, обиды и разочарования!..

А еще ей хотелось добавить, что она скучает – не столько по идиоту Масляницыну, сколько по тому, что они делали с ним вместе, по этим ощущениям, от которых ее тело покрывалось мурашками и там, внизу, все становилось влажным и горячим. И если бы не «эта сволочь», все так и было бы, даже лучше… А теперь – сиди и толстей от Глашиных плюшек, и жди, когда кто-нибудь куда-нибудь тебя позовет! Например, в «музэй», – передразнивала она своего на данный момент единственного кавалера, длинной и узкой тенью следующего за ней по пятам, вместо того чтобы властно взять за руку, как это делал Сергей, и потянуть на себя с такой силой, чтобы от неожиданности голова закружилась…

– Золотинка, девочка моя, – невольно читал ее мысли Георгий Константинович. – У тебя еще все впереди. Ты красивая, ты умная, ты – Одобеску.

– Одобеску, – чуть не плача, Аурика с жадностью выхватывала из рук отца протянутую конфетку. – Ты со мной, как с маленькой! – жаловалась она и засовывала конфету в рот.

– А ты для меня всегда будешь маленькой, – растроганно говорил Георгий Константинович и гладил дочь по голове.

– Мне двадцать лет, – напоминала ему его Золотинка.

– Тебе двадцать лет, – повторял Одобеску. – Но это ничего не меняет.

– Меняет, – бурчит с набитым ртом Аурика и смотрит на часы. Сейчас придет придурок Коротич и принесет ей очередной журнал, в котором описываются достижения науки и техники.

– Он ждет, – неожиданно вступала в беседу Глаша и показывала глазами на окно.

После ее слов отец и дочь Одобеску вскакивали с дивана и неслись к окну: на тротуаре стоял тщедушный Миша Коротич, сжимая под мышкой свернутый в трубку журнал.

– Скажи, что меня нет дома, – взрывалась Аурика.

– Почему? – всплескивал руками Георгий Константинович.

– Потому что меня он бесит!

И правда, бесит. Белобрысый, невысокого роста. И все время молчит. А рукой коснется – краснеет, как девочка…

* * *

Зато Георгию Константиновичу Миша нравится. Нравится своей отрешенностью и полной неосведомленностью в вопросах искусства. Ему все равно, кто перед ним: Мане или ранний Модильяни. Он не спрашивает о том, каков возраст китайской фарфоровой вазы, и ни о каких китайских династиях не имеет ни малейшего представления. А если что и слышал, то естественным образом пропустил эту, для него пустую информацию мимо ушей. Он вообще к проявлениям внешнего мира глуховат, это барон Одобеску замечал неоднократно.

Миша Коротич для него являл тот тип человека, который тщательно выбирает, каким богам служить. И пока в его пантеоне их было только два: Аурика и математика. Со временем, предполагал Георгий Константинович, количество богов немного увеличится, но это будет нескоро. А пока Михаил Кондратьевич Коротич с гордостью носил знаменитую в научном мире фамилию отца и мечтал о карьере математика.

Своей матери, так же, как и Аурика, он никогда не видел, но благодаря воспоминаниям Коротича-старшего имел о ней четкое и благостное представление как о человеке утонченном и нежном. Во всяком случае, ее фотографии, развешенные на стенах отцовского кабинета, свидетельствовали именно об этом.

К браку своих родителей Миша Коротич относился с невероятным пиететом еще и потому, что этот не вовремя и так трагически распавшийся союз стал для него воплощением абсолютной любви и преданности. Умершая от родов мать словно и не исчезала из жизни невольного виновника своей смерти и своим незримым присутствием ограждала в муках рожденного сына от обвинений отца, так и не смирившегося с этой страшной заменой. И хотя он точно знал, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, в своем случае старший Коротич мог утверждать обратное: меняется!

Став взрослым, Миша легко простил отцу периодически возникающую отчужденность в свой адрес. Как будущий математик, юноша видел тщетность отцовской теории, основанной на нахождении хорошо известной неизвестной. Отцовское уравнение не могло быть решено в принципе, потому что к нему приложила руку равнодушная Судьба, которой, в сущности, глубоко наплевать на научные законы.

В отличие от коллекционера Одобеску, пытающегося своим воспитанием стимулировать в дочери инстинкт продолжения рода, старший Коротич делал все, чтобы продемонстрировать сыну опасность серьезных отношений: «Боги завистливы!» – не уставал он повторять сыну избитую истину, сопровождая это, как ему думалось, подходящим советом:

– Не женись, друг мой. Терять – это так больно!

– Терять вовсе не обязательно, – как мог, сопротивлялся отцу Миша, но в ответ натыкался на глухое молчание.

Младший Коротич задыхался в атмосфере вечной памяти по ушедшей: его собственное воображение рисовало ему живой образ матери, а отец настойчиво подводил его к холодному могильному камню, всякий раз произнося одну и ту же фразу: «Миша, скажи: «Здравствуй, мама»». – «Здравствуй, мама», – сначала с готовностью, а потом – с растущим сопротивлением произносил юный Коротич и рвался из кладбищенского холода домой. Прервать традицию еженедельных поездок на кладбище можно было, только уехав на край земли. Но «край земли» не подходил будущему математику по одной-единственной причине: там не было высшего учебного заведения, где, как казалось юноше, и кипит настоящая жизнь. Поэтому он мечтал о переезде в Москву, невзирая на мощное сопротивление отца.

– Неужели мы не можем поладить? – недоумевал профессор.

– Я должен проложить себе дорогу самостоятельно, – упирался будущий студент мехмата МГУ.

– Но зачем?

«Затем, – мысленно отвечал Миша Коротич, – что я хочу жить по-другому. Не так, как ты: в окружении старых фотографий и маминых вещей. Я тоже люблю ее, но это не значит, что мы оба должны пребывать в непрекращающейся скорби. Я хочу совершать собственные ошибки. И даже если переезд в Москву – это ошибка, я никогда об этом не пожалею!»

Разумеется, ни о чем подобном младший Коротич вслух и не заикался: он просто молча делал свое дело, избегая общения с отцом, взгляд которого вызывал в нем тоскливое и гнетущее чувство вины. Поэтому, когда решение о переезде обернулось реальностью, ощущение вины в юноше усилилось. Профессор Коротич наотрез отказался сопровождать собственного сына в Москву и на сообщение о том, что тот стал студентом первого курса механико-математического факультета МГУ, отреагировал вяло, сопроводив это словами: «К чему изобретать колесо? От добра добра не ищут».

Понимая, что обижает сына, старший Коротич не находил себе места, переходя от одного портрета жены к другому, но признаться самому себе, что он просто тоскует по этому белобрысому и с виду тщедушному мальчику, ему не хватало мужества. «Временное неудобство, – пытался он рационально объяснить новые чувства, сидя в полумраке своего кабинета с давно остывшим стаканом чая в руках. – Выучится, вернется».

«Не вернется», – подсказывала ему интуиция, но он гнал от себя дурные мысли, пытаясь представить, что рано или поздно все будет хорошо.

Узнав о планах сына, приехавшего домой, в Ленинград, на первые в своей жизни студенческие каникулы, профессор Коротич понял, что мечтам не суждено сбыться. И, чтобы скрыть свое разочарование, предложил партию в шахматы. Впервые за столько лет его послушный и мягкий Миша отказался от игры, объяснив это тем, что хотел бы просто поговорить.

– Одно другому не мешает, – заметил отец.

– Мешает, – возразил ему сын.

– Тогда о чем ты хочешь со мной поговорить? – поинтересовался старший Коротич и подумал, что сын сейчас произнесет традиционное «о маме», но Миша молчал, видимо, размышляя над тем, в какую форму облечь мучительный для себя вопрос.

– Почему ты никогда не был со мной ласковым?

Профессор растерялся, и у него предательски задрожали руки. Чтобы скрыть это, он даже засунул их в карманы:

– Я не люблю все эти телячьи нежности. И потом – я никогда не опускался до криков в твой адрес. Никогда не унижал тебя лишними замечаниями. Всегда давал тебе право на самоопределение. Никогда не вмешивался в твои отношения с товарищами… Я уважал тебя и общался с тобой, как с равным. Откуда этот вопрос? Разве ты был чем-то обделен?

– Ты ни разу не погладил меня по голове, – опустив глаза, произнес Миша, понимая, что следующий вопрос, который он собирался задать отцу, может привести к полному разрыву между ними.

– Это неправда, – разволновался профессор и начал расхаживать по кабинету.

– Это правда, – продолжил его сын. – Знаешь, у меня всегда складывалось впечатление, что я тебе мешаю.

– Нет, – поторопился ответить старший Коротич, а через секунду добавил, присев рядом: – Хотя, если быть честным…

– Я так и думал, – проронил Миша и коснулся отцовской руки: – Но я же не виноват…

– А кто виноват? – чуть громче, чем обычно, произнес профессор. – Кто виноват в том, что ее не стало?

– Но ведь ты тоже…

– Что я тоже?

– Ты тоже имеешь отношение к моему рождению.

– Если бы я знал, что так будет, то настоял бы на том, чтобы Эмма отказалась от этой дурацкой идеи – иметь детей во что бы то ни стало. У нее было больное сердце, – смягчившись, объяснил он сыну и постучал по ручке дивана своими длинными пальцами. – Что это меняет теперь?

– Ничего. Но, знаешь, очень тяжело жить и постоянно чувствовать себя виноватым в маминой смерти.

– Какая глупость! – отрекся от своих слов профессор.

– Это не глупость, – не поддался на отцовскую уловку юноша. – Ты подчеркивал это всегда.

– Но я тоже живой человек, – сдался старший Коротич.

– И я, – напомнил ему сын и отвернулся. – Мне тяжело приезжать домой.

– А от меня что ты хочешь?

– Свободы, – самонадеянно потребовал Миша.

– Ты свободен, – молниеносно отреагировал профессор. – И ты можешь не утруждать себя ничем. Как-нибудь переживу. Мне не впервой терять близких.

– Папа, но я же не умер.

– Умер я, – отрешенно произнес старший Коротич и резко встал. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – автоматически ответил растерявшийся юноша и молча проводил взглядом выходящего из кабинета отца.

Это была их последняя встреча. И внешне она ничего не разрешила, даже, казалось, только усугубила разрыв между родными людьми. Любовь между отцом и сыном, так повелось изначально, всегда имела привкус обиды, которая в случае с профессором усиливалась еще и от того, что сын не принял его мучительной жертвы ценою в целую жизнь. «Да и что эта молодежь знает о жизни?» – успокаивал себя старший Коротич, держа перед собой портрет жены. Впервые за столько лет его посетило ощущение бессмысленности своего существования, но не оттого, что не стало Эммы, а оттого, что по-настоящему опустел дом, по которому бродил задумчивый беленький мальчик, обделенный отцовской любовью. «Но ведь она была!» – бормотал себе под нос профессор и понимал, что надо бежать, искать исчезнувшего мальчика, просить о прощении, признаваться в собственной глупости, рассказывать о своих чувствах и говорить, говорить… Но с места не трогался и только в сердцах переворачивал портрет жены. На плотном картоне химическим карандашом была сделана запись: «На добрую память». «Тень тени», – профессор цитировал Платона и думал о своем. Было счастье, осталась тень. Была Эмма. Тоже тень. Он сам стал «тенью тени», и его сын вырос в тени. А теперь он из нее вышел и не хочет обратно. «Имеет право», – с грустью признался себе профессор и впервые за много лет заплакал с каким-то странным наслаждением. Сын хотел свободы, а на самом деле – свобода нужна ему, старому дураку! «Какой смысл жить дальше?» – спрашивал себя он и радовался тому, что знает ответ. Жаль, что так поздно. Нет, хорошо, что так поздно: когда за плечами уже целая жизнь, и есть взрослый мальчик, и впереди – долгожданное освобождение от скорби буден. И все произойдет само собой, без всяких усилий с его стороны, просто потому, что пришло время…

Известие о смерти отца настигло младшего Коротича по возвращении из гостеприимного дома Одобеску, где Георгий Константинович, преисполнившись несвойственного для него доверия, показывал тому свою коллекцию ювелирных украшений, объясняя состав сплавов, чистоту камней и специфику огранки. Миша Коротич слушал отца божественной Аурики вполуха. Ну да, красиво. Разноцветные. Блестят. Глаз радуют.

Испытывая поклонника своей Золотинки на прочность, барон Одобеску за партией в шахматы задавал тому внешне ничего не значащие вопросы: о жизненных планах, об отношении к браку, к детям, к профессии. Ответы Коротича убеждали Георгия Константиновича в том, что сидящий перед ним молодой человек мог бы стать хорошей партией для его дочери. Не хватало одного: согласия самой Аурики.

– Бесит, бесит, бесит! – кричала девушка на отца, как только тот призывал ее повнимательнее присмотреться к поклоннику.

– Ну что тебя бесит, дитя мое? – поднимал брови Одобеску и готовил аргументы.

– Он ниже меня на голову.

– В нашем роду все женщины на голову выше своих мужей. Это не новость. Это дань традиции.

– Но ты же высокий, – парировала отцу Аурика.

– Ошибка природы, я уже объяснял. Да и потом, кроме моего отца, никто не пытался жениться на родственницах.

– Ну и что? Представляешь, как мы смотримся?

– Меня лично не смущает. Низкорослый мужчина преумножает красоту своей женщины. Это общеизвестный факт. Твоя красота столь ослепительна, что небольшие погрешности во внешности партнера ей точно не помешают.

– А с чего ты вообще решил, что я хочу замуж? Ты что? Хочешь от меня избавиться?

– Упаси бог, Золотинка. Будь моя воля, я превратил бы тебя в камень и водрузил бы его на своем ночном столике.

– Ага, – смеялась Аурика, – а Глаша бы смахивала с него пыль и клала бы к его подножию лютики.

– Никаких лютиков, – вступал в игру Георгий Константинович. – Только лилии!

– Папа, ну хватит дурачиться. Я все поняла. Ты не хочешь, чтобы я выходила замуж!

– Ты меня разгадала! – хватался за голову Одобеску и одним глазом подмигивал Глаше. – Но все-таки я не стал бы с такой категоричностью отказывать небезызвестному молодому человеку.

Аурика собралась было вновь завести свою привычную песню о том, что Коротич – дурак, но вовремя спохватилась и выложила следующий аргумент:

– Между прочим, твой Миша просто мой товарищ. У него вообще в голове, кроме математических формул, ничего не задерживается. Он даже в кино о своей математике думает. Да он вообще в мою сторону не смотрит. Когда девушка нравится, ведут себя по-другому.

Георгию Константиновичу хотелось спросить: «Как Масляницын?», но вместо этого серьезно произнес:

– Аурика Георгиевна, не путайте робость с сухостью, а скромность с глупостью.

– Хороший мальчик, – осмелилась вставить Глаша и тут же опустила голову.

– Вот и выходи за него замуж! – захохотала Аурика. – Если он, конечно, не против.

– Место занято, – фривольно заявил Одобеску, нахмурив брови.

– Хватит, – оборвала развеселившегося отца дочь. – И так тошно…

Тошно было не только Аурике, но и Мише, трясшемуся в сидячем вагоне поезда Москва – Ленинград и в сотый раз перечитывавшему скупой текст телеграммы: «скончался», «соболезнования», «коллеги».

Город встретил Михаила Кондратьевича дождем, но в этом не было ничего особенного: Ленинград есть Ленинград. Не привыкать. В квартире – соседи, коллеги отца и ни одного студента. «Они его не любили», – догадался Миша, не отрываясь глядя на портрет в траурной рамке. Знакомое недовольное выражение лица. Строгий взгляд. Перерезавшая высокий лоб глубокая морщина. В гробу лежит другой человек. Спокойный и свободный.

– Сердце, – вздыхали присутствующие и торопились лично принести соболезнования, испытующе рассматривая младшего Коротича.

– Я знаю, – ответил он и опустил голову.

«Никакое это не сердце. Отец слишком долго ждал, когда это случится. Всю мою жизнь. Он же обещал маме. И себе: вот дождусь – и все, свободен. Он просто устал ждать, а когда перестаешь ждать, все происходит само собой. Так, как положено. И никто в этом не виноват: ни мама, ни я, ни он», – размышлял Миша, не сводя глаз с нового отцовского лица.

«Черствый мальчик», – перешептывались у него за спиной соседи. А Миша не был черствым – просто сдержанным, как и его отец. Откуда всем знать секрет, известный только отцу и сыну Коротичам, неожиданно воссоединившимся друг с другом при столь трагических обстоятельствах?

«Определенно – черствый», – повторяли, укоризненно переглядываясь, соседки. «Молчите, непосвященные! – машет крыльями сердитый ангел смерти. – Не мешайте им разговаривать. И так ничего не слышно. Приходится слух напрягать». У ангела своя работа. Самая что ни на есть обыкновенная, часто надоедает, потому что приходится делать дело в неподходящих условиях: стоны, слезы, плачь, вой. А есть легкие пациенты: ррраз – и все! Вот, например, этот. И парень у него тоже сообразительный, как будто знает, сейчас не поговоришь – не успеешь. Ангелу больше всего нравится эта часть: последние «прости, клянусь, если б я знал…». Чаще всего такой текст, но некоторые по-другому разговаривают, молча, хотя слышно хорошо, потому что по существу.

«Я буду о тебе всегда помнить», – мысленно обещает Миша отцу и трогает его холодные руки.

«Я тоже», – знает ответ юноша.

«Ты не сердись, что я уехал».

«Давно было пора», – подсказывает ангел и голосом профессора повторяет:

«Давно было пора».

«Говорят, на том свете…»

«Всякое наговорить могут! Доподлинно неизвестно».

«Все равно, – мысленно обращается к отцу младший Коротич. – Передай привет маме».

«Всенепременно, – отвечает за профессора ангел и усаживается рядом с молодым человеком. – Все будет хорошо», – обещает он и легко касается плеча Миши Коротича, отчего тому кажется, что над лицом отца воздух приходит в какое-то странное колебание и возникает ощущение, что покойник дышит.

«Не может быть», – грустит младший Коротич и пытается запомнить незнакомый отцовский облик, вытесняющий из памяти тот, который оказался запечатлен на портрете…


В Москву Миша вернулся с ощущением гулкой пустоты. Подумал пойти к Одобеску, но не решился и долго блуждал по переулкам, расположенным поблизости к Спиридоньевскому. Больше всего на свете он боялся сейчас встретить легкомысленную Аурику, отнесшуюся к его исчезновению как к своеобразному избавлению от недужных, как она считала, отношений с неинтересным во всех смыслах представителем противоположного пола. И только проницательный Георгий Константинович вспоминал о симпатичном ему юноше с грустью всякий раз, когда в его доме появлялось очередное двуногое недоразумение с пустыми и жадными глазами.

– Мне кажется, или ты не находишь себе места? – с опаской спрашивал обеспокоенный отец, замечая, как меняется Аурика.

– Все нормально, – отмахивалась девушка и приводила в дом поклонника за поклонником.

– Я даже не успеваю их запомнить, – жаловался Георгий Константинович Глаше и с надеждой смотрел на календарь в ожидании начала учебы. «Девочка мечется, – успокаивал себя Одобеску. – Ей хочется любви».

– Какая любовь! – взбрыкивала Аурика. – Этого только мне не хватало! Ты же прожил без любви всю свою жизнь!

– Это чушь! – устало возражал Одобеску.

– Ах, да, простите, – язвила Золотинка. – Я совсем забыла: у тебя была тайная любовь за закрытыми дверями. Между прочим, это ханжество!

– Ханжество – строить отношения, исходя из материальных и социальных характеристик.

– Да что ты, папа?! – сверкала глазами Аурика. – Не ты ли мне говорил: «Руби дерево по себе»?

– Это не я, – отказывался от авторства Георгий Константинович. – Это народная мудрость, активно используемая многочисленными представителями художественной словесности. Привести пример?

– Не надо, – бурчала Золотинка и рассматривала свои крупные руки с таким вниманием, как будто видела их в первый раз в жизни. – Знаешь что! Если рубить по себе, боюсь, топор будет не в кого втыкать – уж больно мелкая поросль. А мы, Одобеску, корабельные сосны.

– Только по комплекции, только по комплекции, – хлопотал отец и прижимал дочь к себе: – Аурика, посмотри вокруг! Неужели ты не видишь вокруг себя достойных людей? Что влечет тебя к этим бодрым спортсменам с дынями вместо рук?

– Какими дынями? – не понимала отца девушка.

– С этими, – объяснял Георгий Константинович и показывал на свои плечи. Аурика быстро понимала предложенный отцом ассоциативный ряд и смеялась над точностью его наблюдения:

– Это бицепсы.

– О-о-о-о, – картинно удивлялся Одобеску. – Мое золотко стало разбираться в анатомии?! А что говорит историческая наука о роли бицепсов в создании семьи? Или этот факт учеными замалчивается?

– Ничего не замалчивается, – опровергала отцовское предположение Аурика и всерьез отвечала: – Вся история Древнего мира – это история бицепсов.

– Где я могу об этом прочитать, Золотинка?

– Везде! – торопилась девушка наконец-то закончить этот разговор.

– Я бы не прижился среди варваров, – делал вывод Одобеску. – С детства ненавижу все эти подъемы с переворотом и бессмысленное размахивание стопудовыми гирями.

– Ты что-то путаешь, папа, стопудовых гирь не бывает!

– Увы, ты в этом разбираешься лучше, чем я, – сдавался Георгий Константинович. – Слава богу, я живу в наше время, когда помимо бицепсов ценится ум… – он замолкал. – И еще раз ум.

– Можно подумать, – отчаянно сражалась Аурика, – «ум и еще раз ум» – это исключительно свойство современного человека.

– К сожалению, нет, – голос старшего Одобеску становился строже. – И я вижу, что в последнее время тебя тянет именно к этим, с бицепсами. И мне вообще кажется, что ты с ними не разговариваешь!

– Почему?! – удивлялась Золотинка.

– Извини, конечно, но я не слышу. Вернее, слышу: или смех, или полное молчание.

– А ты что? Подслушиваешь? – поражалась Аурика.

– Нет, – отрицал свою причастность Георгий Константинович, а потом сдавался и тут же заявлял: – Да. Конечно, подслушиваю. Все нормальные родители подслушивают и подсматривают за своими детьми, торопясь «подстелить соломку».

– Какую соломку? – пугалась дочь.

– Господи, Золотинка, ты закончила три курса исторического ликбеза, а до сих пор не знаешь смысла выражения: «Знал бы, соломку подстелил». Объясняю: всякий родитель старается предостеречь свое дитя от ошибок и только этим можно оправдать его вмешательство в личную жизнь отпрыска.

– По-моему, хватит! – кривилась Аурика. – Ты стал вмешиваться чересчур часто.

– Старею, – пытался усыпить бдительность дочери Георгий Константинович. – Становлюсь ревнив и подозрителен.

– Па-а-па, – тянулась к нему Аурика. – Ну, что ты, ей-богу?!

– Да, – капризничал Одобеску. – Я не успеваю запоминать в лицо твоих поклонников. Они меняются слишком часто. А ты даже не заботишься о том, чтобы мне их представить.

– Па-па! Зачем? Разве я тебя не знаю? Ты запоминаешь только тех, кто тебе нравится.

– Это нормально, – стоял на своем Георгий Константинович, лихорадочно соображая, как бы ему ввернуть упоминание о Мише Коротиче, столь неожиданно исчезнувшему с горизонта.

– Скажи мне, папа, тебе хоть кто-то из моих знакомых нравился?

– Нет, – мгновенно реагировал Одобеску. – То есть да. Один.

– Один?! – буквально подпрыгивала от возмущения Аурика, еще недавно плакавшаяся на отсутствие внимания к себе со стороны лиц мужского пола. – Попробую угадать. Уж не Коротич ли это?

– Как ты угадала, глупая девчонка? – рычал Георгий Константинович и поправлял волосы надо лбом.

– И чем же тебе этот валенок так нравится?

– У него есть принципы! – вставал на Мишину защиту Одобеску.

– Какие?! – стонала его дочь.

– Зачем тебе знать, глупое дитя?!

– Интересно, – не сдавалась не на шутку разозлившаяся Аурика.

– Если бы тебе было интересно, ты бы забила тревогу! Ну, на худой конец навела бы справки: куда делся этот юноша, безмолвно таскавшийся за тобой с журналом под мышкой? Да-а-а! Забыл совсем – он же ниже тебя на голову. Или на полторы?

– Твой Коротич испарился, не сказав ни здрасте, ни до свиданья. Просто исчез – и все.

– А если у него обстоятельства?!

На шум в гостиной выглядывала Глаша.

– Няня, – призывала ее к ответу Аурика. – Тебе нравится Коротич?

– Миша? – переспрашивала Глаша.

– Вы что, сговорились?! – вскакивала девушка и с остервенением хлопала себя по бокам.

– Спокойно, – срывался Одобеску. – Спокойно, моя девочка. Зачем так нервничать?!

– Да потому что ты все решаешь за меня! – кричала Аурика и покрывалась пятнами.

– Княжна Тараканова! – ахал Георгий Константинович и бросался к полкам, уставленными альбомами с репродукциями. – Смотрите, – доставал он увесистый том, посвященный истории Третьяковской галереи, и быстро находил нужное изображение. – Точно! Одно лицо!

Аурика выхватывала из рук отца книгу и внимательно смотрела на репродукцию картины Флавицкого.

– Ничего общего, – отказывалась она признать сходство и, захлопнув альбом, швыряла на диван.

Георгий Константинович хватал дочь за руку и насильно усаживал рядом с собой.

– Ну, хорошо, хорошо, – соглашался он и гладил ее по голове. – Не хочешь быть княжной Таракановой, не надо. Но мне кажется, очень похоже. Смотрите, Глаша, – звал он помощницу и предлагал подтвердить сходство.

– Нет, – отрицательно качала головой женщина и с жалостью смотрела на воспитанницу.

– Вот видишь, – злорадствовала Аурика.

– Вижу, – отвечал Одобеску и, усаживаясь поудобнее, хитро интересовался у Глаши. – А на кого похожа?

– На вас, – быстро отвечала женщина и прятала глаза.

– Слышала? – обращался Георгий Константинович к дочери. – На нас.

Маневр удался, Аурика разом обмякала и прижималась к отцу уже совершенно с другим чувством:

– При чем тут вообще княжна Тараканова?

– Да ни при чем, – отказывался от своих слов Одобеску. – Померещилось…

– Мне кажется, ты нарочно меня дразнишь.

– Нарочно, – соглашался Георгий Константинович. – Потому что «и в гневе ты прекрасна», дитя мое.

Аурике нравились слова отца, но она по привычке сопротивлялась:

– Вообще-то я не самозванка.

– Ты – нет, – устало выдыхал Одобеску. – Вокруг тебя – пустые самозванцы.

– Ты преувеличиваешь, – успокаивала его дочь.

– Имею право. Ты у меня одна. И все это, – Георгий Константинович обводил глазами гостиную, – ничего не стоит, если какой-нибудь самозванец украдет тебя у меня.

– Ты говоришь так, как будто…

– Я говорю так, потому что ты не разбираешься в людях. Найди Коротича, Золотинка.

– О господи! Дался тебе этот Коротич!

– Мне не с кем играть в шахматы, – жаловался Одобеску и пытался скрыть улыбку, чувствуя, что цель близка.

– Поиграй со мной, – предлагала промежуточное решение Аурика.

– Ты занята, – притворно вздыхал Георгий Константинович, усыпляя бдительность своей Золотинки. – Каждый вечер ты исчезаешь из дома в неизвестном направлении и оставляешь меня одного. И ведь часто – почти до утра. Я волнуюсь. Мне грустно…

– Зато когда я дома, ты запираешься у себя в комнате.

– Все правильно: в гостиной ты пьешь чай с очередным самозванцем, а у меня пересыхает во рту, и я чувствую себя лишним.

– Ты ведешь себя, как ребенок, – начинала раздражаться Аурика, понимая, куда клонит отец. – Не ты ли сам неоднократно говорил мне о том, что парки и подъезды – не лучшее место для беседы?

– Я и сейчас так думаю, – признавал правоту дочерних слов Одобеску. – Но что-то подсказывает мне, что тебе не о чем с ними разговаривать.

– С какой стати?! И почему ты вообще считаешь возможным указывать мне, с кем общаться?!

– Ты не права, Золотинка. Я не указываю.

– Нет, указываешь! – взбрыкивала Аурика, вырываясь из отцовских объятий.

– Все равно, – улыбался Георгий Константинович, – найди Коротича. Вы же товарищи?

– Ну, – ворчала девушка.

– Вот и найди.

* * *

Отцовскую просьбу Аурика пропустила мимо ушей. Делать ей нечего. Исчез и исчез – скатертью дорога. Захочет – объявится. Никуда не денется! А не объявится – еще лучше. В сентябре все равно увижу. А пока лето – нужно получать удовольствие на полную катушку! Весь август. Потом будет некогда. Начнется учеба – не до того…

Вот Аурика и старалась изо всех сил, легко отзываясь на традиционное: «Хорошая погода, не правда ли?» Щедро раздавала номер своего телефона, принимала приглашения в кино, на прогулку, с готовностью отвечала на рукопожатия, доверчиво открывала губы для поцелуев и пару раз даже отправлялась в гости к плохо известным молодым людям, прихватив с собой для безопасности двух бывших одноклассниц, оставшихся коротать лето в городе.

И оба раза Аурика Одобеску сбегала из гостей в самый неподходящий момент по нескольким причинам: во-первых, ей, как правило, доставался ухажер по остаточному принципу – на тебе, боже, что мне негоже, а, во-вторых, – ему точно не до беседы: он сразу, без объяснений, попытался перейти к «главному». Про то, как выглядит это «главное», девушка догадывалась. Но она так не хотела. Ей противно: чужой дом, смятая постель и вместо скатерти – газета, на которой разложено скудное угощение.

– Ну что ты носишься со своей девственностью, как с писаной торбой! – посмеивались над ней ее бывшие одноклассницы. – Ты зачем сюда поехала? Чай пить?

– Я так не могу, – пожимала плечами Аурика.

– Тогда зачем? – недоумевали девицы и щедро делились друг с другом подробностями вчерашней ночи. – Зря ты ушла, – сочувствовали они Аурике, самонадеянно считая ее наивной дурочкой, избалованной папиной дочкой.

– Больше не пойду, – зарекалась их одноклассница, но уже к вечеру наряжалась «на охоту».

– Какая красавица, – шептала Глаша ей вслед и запирала дверь на все замки.

– Это-то меня и тревожит, – огорчался Георгий Константинович и отправлялся к себе. Ему не до Глаши: перед ним не законченная с Коротичем шахматная партия, из суеверных соображений оставленная на доске до возвращения Миши – вдруг вернется! Но неожиданно, буквально через два часа, вернулась Аурика: брови сдвинуты, выражение лица кислое, от быстрой ходьбы испарина на высоком лбу.

– Ты рано сегодня, – вышел ей навстречу Одобеску, услышавший знакомую поступь. – Свидание отменяется?

– Нет, – скупо ответила девушка и прокричала Глаше, чтобы набрала ванну.

Георгий Константинович больше не задавал никаких лишних вопросов и снова прятался у себя, чтобы не попасться под руку явно чем-то недовольной Аурике.

«Что происходит?» – тревожился Одобеску, на цыпочках подкрадываясь к дверям в ванную, как будто по шуму льющейся воды можно догадаться, что именно. «Душно на улице», – подсказывала ему Глаша и робко гладила руку Георгия Константиновича, а потом, испугавшись собственной смелости, отдергивала свою и прятала ее в кармане фартука. «Наверное», – шептал встревоженный отец, в глубине души понимая, что дело совсем не в этом.

Через какое-то время Аурика вышла из ванной с угрюмым лицом. Решительно подошла к окну, раздвинула шторы, сощурилась от света и снова задернула их, наслаждаясь искусственным полумраком гостиной. «Так мне и надо!» – размышляла девушка и с особым сладострастием страдалицы вспоминала детали сегодняшней встречи у памятника Пушкину, где она обычно встречалась со своими одноклассницами перед тем, как пуститься в ежевечернее странствие в поисках удовольствий. «Сомнительных удовольствий», – честно призналась себе Аурика, но внутри что-то предательски екнуло, и она добавила: «Чертовски соблазнительных удовольствий».

Своих приятельниц Аурика увидела сразу же, удовлетворенно отметив, что те стоят в окружении трех молодых людей пижонского типа. Издалека они показались ей воплощением мужественности и стиля. Отметив, что компания обратила на нее внимание, девушка радостно помахала им рукой и, втянув живот, чтобы казаться стройнее, направилась в их сторону.

– А вот и наш «крейсер «Аврора», – поприветствовал ее один из трех парней, оценивающе глядя на ее высокую грудь. – Что киль, что корма, – подмигнул он товарищам и протянул девушке руку, явно воодушевленный развязным хихиканьем ее подружек.

– Семен, – представился он оторопевшей Аурике и с силой потянул ее на себя.

За пять секунд компания оказалась разбита на парочки, о чем свидетельствовали быстрые и не в меру бурные объятия молодых людей. Аурика, оскорбленная приемом, с недоумением посмотрела на подруг, но ничего, кроме подленького злорадства, в их глазах не увидела.

– Как там тебя? – обратился к ней один из трех парней, имя которого девушке пока не было известно. – Ты, часом, не еврейка? А то – похоже.

Аурика, плохо понимая, что происходит, злобно поинтересовалась:

– А что? Есть какая-то разница?

– А нам – что еврейка, что грузинка, лишь цела бы серединка! – схохмил Семен, вызвав приступ хохота у своих товарищей, и обнял Аурику таким образом, что его правая рука снизу коснулась ее груди. – Ого! Что-то есть!

Девушка спокойно отвела руку молодого человека и, не отрывая глаз от подруг, с вызовом переспросила:

– Подержаться не за что?

Девчонки с пониманием переглянулись и хором зачирикали, противно растягивая слова:

– Аури-и-ика, ну, что-о-о ты-ы-ы! Ну, пусть ма-а-а-льчик потро-о-огает. Тебе что-о-о-о? Жа-а-алко?

Одобеску вытаращила глаза на бывших (это она сразу же решила) подруг и быстро нашлась, что ответить:

– А мальчику плохо не станет?

– Мальчику станет хорошо, – ответил за них Семен и ущипнул Аурику за попу.

От неожиданности она взвизгнула и залепила хаму затрещину.

– Ты что? Сдурела? – зашипел Семен и так сжал ее руку, что его собственные пальцы побелели от напряжения. Он явно был разгневан: знакомство приобретало какой-то неожиданно агрессивный оборот. – Ты чё руками-то машешь, корова?

– Отпусти руки, сволочь! – вошла в раж Аурика и, колыхнув грудью, прошипела ему прямо в лицо: – Руки отпусти, я сказала.

Семен, заметив, что на них обращают внимание, попробовал обернуть все в шутку и, в очередной раз подмигнув товарищам, агрессивно обнял девушку и со всхлипом впился в ее губы.

– Горько! – мяукнули две дуры и прижались к кавалерам, посчитав инцидент исчерпанным. – Мы же говорили, поедет. Поломается – и поедет.

– Сволочь! – еле выдохнула Аурика и попробовала вырваться из стальных объятий.

– Какие мы грозные, – прищурился Семен и поцокал языком. По его выражению лица стало понятно, что он сдаваться не собирается. – Повторим?

Аурика дернулась, тот сжал ее еще сильнее и подтолкнул сзади, демонстрируя свою готовность с боем взять неприступную крепость. Почувствовав, как напряглось его мужское достоинство, девушка на ходу сменила тактику и сама прижалась к нему.

– Ну, вот, – ослабил хватку Семен, – теперь хорошая девочка.

– Я вообще хорошая девочка, – прошептала Аурика и повернулась к нему лицом, облизывая губы.

Семен, поддавшись на уловку, потянулся, и в этот момент раскрасневшаяся от борьбы Аурика Одобеску схватила его за член и сжала с такой силой, что у молодого человека перехватило дыхание.

– Дернешься, подонок, без детей останешься, – прошипела она и сжала еще раз, как кошка, выпустив когти.

Ударом в грудь Семен отшвырнул ее от себя под громкий хохот своих приятелей:

– Иди к черту, паскуда!

– Мальчику стало страшно? – ехидно осклабилась Аурика.

– Поехали! – скомандовал Семен и направился в сторону метро, сопровождаемый участливо щебетавшими девицами на пару с обескураженными случившимися ухажерами. – Предупреждать надо, – донеслось до Аурики, и она, поправив на себе измятое платье, направилась к рядом стоявшей скамье.

– Присаживайтесь, юная леди, – проскрипел сидевший на скамье элегантно одетый пожилой мужчина и приподнял шляпу.

Аурика обрушилась рядом и истерично захохотала.

– Не надо расстраиваться, – не поворачивая головы, посоветовал мужчина и, дождавшись, пока девушка успокоится, тихо добавил: – Не та аудитория.

– Что? – опешила Аурика.

– Не та аудитория, смею заметить. Имел прискорбие наблюдать это полнейшее безобразие. Возмущен нынешними нравами, но не вмешался. Возраст, видите ли.

Девушка внимательно посмотрела на соседа по скамейке, мысленно просчитала возраст (не исключено, что ровесник отца, даже чуть старше) и с вызовом поинтересовалась:

– Никогда не знала, что у добропорядочности существует возраст.

– Существует, – подтвердил мужчина и внимательно посмотрел на сидящую рядом Аурику. – Позвольте представиться: Вильгельм Эдуардович.

– Аурика, – буркнула она и добавила: – Георгиевна.

– Не хотите ли, Аурика Георгиевна, составить мне компанию?

– Вам? – поразилась девушка.

– А что вас удивляет, прелестница? – ухмыльнулся мужчина и положил соседке на колено свою жилистую руку.

Аурика оторопела, не отводя взгляда от крупной мужской руки с длинным лакированным ногтем на мизинце.

– Это надо делать вот так, – чуть слышно произнес Вильгельм Эдуардович и, чуть надавив на колено, медленно заскользил по направлению к бедру. По спине Аурики поползли знакомые мурашки. Похоже, сидящий рядом с ней «старикан», как она его тут же мысленно окрестила, точно знал, что делает. Аурика, не отрываясь, смотрела на его руку, подмечая все новые и новые детали: желтые у ногтей пальцы, широкое и не совсем чистое ногтевое ложе, заскорузлые трещинки суставов.

– Что вы делаете? – наконец-то очнулась девушка и подняла голову.

– По-моему, вам приятно, – с пониманием улыбнулся Вильгельм Эдуардович и убрал руку. – У вас роскошная грудь. Сколько вам лет?

Аурика, как загипнотизированная, правдиво ответила на вопрос:

– Двадцать.

– Я так и думал, – признался мужчина и положил ногу на ногу. – Дайте вашу руку.

Зачарованная Аурика с готовностью протянула ему ее.

– Породистая рука. Крупная ладонь, длинные пальцы. На вас дорогие украшения, – мимоходом отметил Вильгельм Эдуардович и поднес руку Аурики к лицу. – Какой запах, – простонал он и незаметно коснулся ее запястья языком. – Пойдемте со мной, юная леди, вы не пожалеете, – поднял он глаза на девушку и втянул носом воздух. – Какой божественный запах, – повторил Вильгельм Эдуардович и аккуратно положил руку Аурики ей на колено. – Вы девственница? – неожиданно откровенно спросил он и закусил нижнюю губу.

Аурика молчала.

– Можете не отвечать, я это чувствую. – Голос Вильгельма Эдуардовича становился все брутальнее, опутывая сознание девушки невидимыми нитями усиливающегося интереса.

Она вспомнила Масляницына, ровно на секунду. Но этой секунды хватило на то, чтобы понять всю никчемность его умений по сравнению с тем, что демонстрировал сидящий рядом с ней мужчина, по возрасту годящийся ей в отцы. Аурика почувствовала возбуждение и сжала ноги. Это движение не ускользнуло от внимательного взгляда Вильгельма Эдуардовича. Он наклонился к ее уху и хрипло произнес:

– Я живу здесь неподалеку. Абсолютно один. И я не извращенец, если вас что-то пугает. Я настоящий ценитель. Вам нужен настоящий ценитель, эстет (Аурика тут же вспомнила слова Георгия Константиновича и поразилась), способный доставить вам истинное удовольствие, исследуя каждый сантиметр вашего великолепного тела. Целуя каждую складочку… – голос Вильгельма Эдуардовича становился все глуше, а желание Аурики все сильнее. – Пойдемте ко мне. Это безопасно, поверьте. Я не сделаю вам ничего дурного. Пойдемте? – Он неожиданно отстранился и обвел глазами сидящих на скамейках посетителей сквера.

– Куда идти? – спросила Аурика и тяжело поднялась со скамьи, боясь расплескать подкатывающее к самому горлу возбуждение.

Вильгельм Эдуардович поправил шляпу и, опираясь на трость, зашагал к выходу, не повторяя приглашения. Аурика успела заметить, что он прихрамывает на левую ногу. Девушка, как завороженная, шла за своим новым знакомым, боясь потерять его из вида. «Как крыса на дудочку», – подумалось ей, и вдруг стало страшно от собственной решимости проделать это прямо сейчас с абсолютно незнакомым человеком. «Что я делаю?» – пыталась образумить саму себя Аурика, но больше всего на свете сейчас ей хотелось, чтобы повторились те ощущения, которые она испытала от его прикосновений на скамейке сквера…

Вильгельм Эдуардович приостановился, обернулся назад и, кивнув головой, исчез в арке между домами на улице Горького. «Он уверен, что я иду следом», – догадалась Аурика, и ей стало не по себе. Она замедлила шаг и остановилась, понимая, что тот ждет ее внутри.

«А если я не пойду? Что будет?»

«Ничего», – прозвучало в голове голосом Вильгельма Эдуардовича. «Вот именно, что ничего», – решила Аурика и призналась сама себе, что ведет себя, как обыкновенная шлюха, пренебрегающая безопасностью ради удовлетворения своих низменных инстинктов. «Я не шлюха!» – запаниковала внутри Аурика и задрала голову, рассматривая лепнину вдоль края арки: на нее сверху уставился серый купидон с толстыми щеками и отколотым носом. Во взгляде искусителя не было ничего живого: глаза без зрачков. «Это чтобы не стыдно было!» – осенила догадка Аурику, и она тут же проверила себя: ей стыдно не было. И страшно не было. И даже интересно: сможет она или нет вот так взять и отдаться незнакомому мужчине со странным именем Вильгельм. «Если вернется, – загадала Аурика. – Пойду». Вильгельм Эдуардович не вернулся, спокойно дожидаясь свою новую знакомую у подьезда. Он понимал щекотливость ситуации, всегда оставляя своим юным избранницам возможность выбора. Некоторые уходили. Другие покорно шли за ним в темное нутро подъезда, молча поднимались и, преодолев смущение, перешагивали порог его холостяцкой квартиры, словно созданной для утонченных утех профессионального искусителя.

Пока Аурика Одобеску, задрав голову, завороженно рассматривала арочный декор, из прохода между домами прямо на нее вынырнула пожилая женщина благопристойного вида с клеенчатой сумкой в руках. Внимательно посмотрев на растерянную, как ей показалось, девушку, дама с готовностью предложила помощь, поинтересовавшись, не заблудилась ли та.

– Вы находитесь на улице Горького, – громко провозгласила она и ткнула пальцем на табличку с обозначением улицы.

– Я знаю, – скупо улыбнулась ей Аурика.

– Какой дом? – прокричала женщина, видимо, в силу возраста туговатая на ухо.

– Не знаю, – ответила ей девушка и еле удержалась, чтобы не спросить, не видела ли та элегантного мужчину с тростью в руке.

– А кого вы ищете? – незнакомка настойчиво предлагала помощь.

Аурика хотела сказать, что ищет Вильгельма Эдуардовича, но вовремя осеклась, догадавшись, что на самом деле его могут звать совсем по-другому: не Вильгельм, и не Эдуардович – просто Иван Иванович под какой-нибудь совершенно простой фамилией типа Иванов-Петров-Сидоров.

– Уже никого, – проронила девушка и поправила свои невероятной красоты черные вьющиеся волосы.

– Если хотите, – проскрипела дама, – я могу проводить вас до вокзала. Мне все равно, в какую сторону: туда или сюда…

– Спасибо, – Аурика наконец-то поняла, что та принимает ее за приезжую. – Я здесь прекрасно ориентируюсь.

Во взгляде пожилой женщины проскользнуло нечто, напоминающее недоумение, и она, смерив высокую девушку взглядом, разочарованно протянула:

– Я думала, вы приезжая.

– Нет, – покачала головой Аурика и манерно попрощалась: – Всего вам доброго.

– А вы москвичка, – дама словно не слышала, что ей говорят.

– Я москвичка, – наклонилась к ней красавица Одобеску и почувствовала какой-то специфический запах. «Так пахнет старость», – подумала Аурика, и ей стало жутко: когда-то и от нее будет пахнуть так же. «Не хочу, чтобы так!» – разволновалась она и прокричала на ухо доброжелательной даме: – Вам помочь?

Та отпрыгнула в сторону, покачала своей головой в седых кудельках и засеменила в сторону гастронома. Аурика пошла следом за ней, плохо соображая, что же делать дальше. Но, дойдя до стеклянных витрин, опомнилась и стремительно зашагала в сторону пешеходного перехода на противоположную сторону улицы Горького. Ей захотелось домой с такой силой, что Аурика прибавила шаг и уже через несколько минут почти бежала вниз по своему Спиридоньевскому переулку с одной-единственной мыслью: залечь в глубокую ванну и смыть с себя всю грязь. Душа Аурики жаждала перерождения…


– Афродита, – окликнул ее отец и присел рядом: – Не помешаю, Золотинка?

– Как ты меня назвал? – глухо поинтересовалась девушка.

– Афродита, – улыбнулся Георгий Константинович. – Из пены рожденная. Чистая. Великолепная.

– Хватит, папа, – оборвала его дочь и попыталась отогнать от себя воспоминания.

– Ты грустишь, девочка?

– Грущу, – призналась Аурика. Ей хотелось плакать.

– Я тоже грущу, – повторил за ней Одобеску и начал жаловаться: – Твоя жизнь проходит мимо меня. Ты закрыта и неприступна. Я чувствую себя ненужным и старомодным. Знаешь, таким старым, растрескавшимся от долгих путешествий кожаным саквояжем. Каждый вечер я ощущаю себя стоящим на вокзале и провожающим поезд, в котором от меня уезжает моя дочь. Куда ты рвешься, Золотинка?

– Никуда я не рвусь, – прошептала Аурика.

– Это тебе так кажется, – остановил ее Георгий Константинович и поправил влажные пряди ее волос.

– Ничего мне не кажется.

– Я тоже был молод.

– Ты и сейчас молод, – еле заметно улыбнулась Аурика и нежно поцеловала отца в щеку. У барона Одобеску защемило в груди, он был растроган и еле сдерживался, чтобы по-отцовски не притянуть дочь к себе и не покрыть поцелуями ее смуглое личико, как это бывало в детстве, когда та была чем-то расстроена. Вместо этого Георгий Константинович предложил партию в шахматы.

– Не хочу, – отказалась Аурика. – Давай посидим просто так.

– И это предлагает мне неистовая Золотинка? – рассмеялся Одобеску, но на самом деле ответ дочери пришелся ему по душе. Ему нравилось сидеть в полумраке гостиной «просто так», не включая света. – А хочешь, – он испытующе посмотрел на Аурику, – поедем к морю? В Крым? В Абхазию? Когда еще получится вырваться?

– Не хочу, – односложно ответила дочь, и отец понял, что ее отказ не имеет ничего общего с девичьим капризом истеричной барышни.

– Почему?

– Какая разница? Москва? Море? Везде одно и то же. Это только в романах: уехали из столицы, остановились у моря и за ночь переродились. Так не бывает?

– Что же гнетет тебя, Золотинка?

– Не знаю, – нахмурилась Аурика и замолчала, потому что и правда не знала, как объяснить своему великодушному отцу, что происходит. Не рассказывать же ему про то, как настойчиво, изо дня в день, она ищет подтверждения своей привлекательности, рискуя именем и элементарной безопасностью. Ищет – и не находит, получая взамен торопливое тисканье в темноте кинотеатров, или еще хуже – сомнительные предложения от незнакомых или почти знакомых парней, которым нет никакого дела до того, что ей нравится. Один Вильгельм Эдуардович чего стоит! Хотя вот с ним бы (Аурика на минуту представила) все могло бы быть по-другому. Но ей это тоже противно. Пальцем поманил – и пошла. «А, может, так и надо было сделать?» – засомневалась она, а потом вскочила с дивана и как ни в чем не бывало спросила:

– Мы ужинать-то сегодня будем?

– Будем, – подыграл ей Георгий Константинович и продолжил: – И не дома. Одевайся, Золотинка.

– Куда? – ахнула та.

– Поужинаем в «Колизее», – объяснил Одобеску. – Пусть Глаша отдохнет.

– В «Колизее»? – Аурика не сразу поверила в готовность отца приоткрыть завесу над своей мужской жизнью и впустить ее туда, куда «посторонним вход воспрещен».

– А что в этом особенного? – не понял природы дочернего изумления Георгий Константинович.

– Ты никогда раньше не брал меня в «Колизей».

– Было не время.

– А сейчас время?

– Сейчас время, – подтвердил Одобеску. – Потому что потом такой возможности может не представиться.

– Это почему же? – нахмурилась Аурика, обнаружив в словах отца какой-то трагический смысл.

– Это потому же! День-другой – и моя красавица будет ужинать в сопровождении другого мужчины.

– Папа, прекрати, – засмеялась девушка. – Пока – ты единственный мужчина в моей жизни!

– Это пока, – проворчал Георгий Константинович, но было видно, что слова дочери ему очень приятны.

Аурика оделась и вышла к отцу, на ходу поправляя на неуловимой по ощущениям талии кованый кубачинский поясок. Одобеску критически посмотрел на дочь и на минуту исчез в своей спальне, откуда вышел с продолговатым футляром в руках.

– Иди сюда, – подозвал он свою Золотинку к зеркалу и, обняв дочь за плечи, встал у нее за спиной. – Посмотри на себя.

Аурика послушно подняла глаза и увидела перед собой собственное отражение.

– Видишь?

– Вижу.

– А теперь закрой глаза, – приказал отец и не торопясь достал из футляра на первый взгляд неброское черненого серебра ожерелье с вкраплениями горного хрусталя. – Не подсматривай, – предупредил он дочь, внимательно наблюдая за выражением ее лица.

– Скоро? – начала поторапливать его Аурика, сгорая от любопытства.

– Скоро, – усыплял ее бдительность Георгий Константинович и медленно колдовал над хитрой застежкой.

– Ну! – не терпелось девушке.

– Сейчас, – пообещал скорое избавление Одобеску и расправил серебряную вязь на ее груди: – Готово!

Аурика секунду помедлила, а потом открыла глаза и внимательно посмотрела на собственное отражение. Оно стало явно красивее, чем было несколько минут тому назад. И не потому, что на груди у нее мерцали капли горного хрусталя, висевшие на тончайших, почти невидимых серебряных нитях, а потому что объявленная отцом игра придала ее лицу особое выражение таинственности.

– Глаша! – закричал Георгий Константинович, не способный в этот момент переживать восхищение дочерью в одиночку. – Посмотрите, разве моя дочь не прекрасна?!

Аурика прижала ожерелье к груди, пытаясь спрятать от Глашиных глаз изумительное по красоте украшение, а потом безвольно опустила руки и, зардевшись, дала домашним насладиться собственным великолепием.

– Красавица! – всхлипнула Глаша, для которой, как и для барона Одобеску, в Аурике не было никаких изъянов.

– Ну что ты, няня! – сопротивлялась очевидному ее воспитанница. – Такую красоту на кого ни надень…

– Нет, Золотинка, – строго прервал ее отец. – Ни один камень не способен преобразить человека, сделать его краше, чем он есть на самом деле. Но зато он может усилить то, что в нас есть: красоту, благородство, ум, породу. Не случайно горный хрусталь называют осколками кристалла истины. Впрочем, что я тебе об этом рассказываю?! – остановил сам себя Георгий Константинович. – Алхимики Средних веков использовали этот камень в своих ритуалах.

– «Магический кристалл»? – подсказала отцу Аурика.

Глаша ничего не поняла, но тут же кивнула головой, демонстрируя свое полное согласие.

– Ну, – улыбнулся Одобеску, – можно сказать, что магический. Тебе очень к лицу, Золотинка. Ты вся словно светишься изнутри.

Ничего такого Аурика в своем отражении не заметила, но быстро поверила в магическую силу камня и даже пожалела о том, что так часто пренебрегала лекциями отца об удивительных свойствах камней, ставших украшением его ювелирной коллекции. Ей стало стыдно собственного равнодушия к отцовскому увлечению, и она попыталась реабилитироваться, предложив, при случае, рассказать ей еще что-нибудь.

– Обязательно, Золотинка, – с удовольствием пообещал величественный барон и приказал Глаше не скучать в их отсутствие.


Вернулись отец и дочь Одобеску под утро. Довольные друг другом и жизнью в принципе. Георгий Константинович был недвусмысленно горд собой и собственным творением, на которое бросали восхищенные взгляды посетители и персонал «Колизея», поначалу принявшие Аурику за молодую пассию известного коллекционера.

– Они думают, что ты моя любовница, – откровенно признался он дочери и хмыкнул. – Не будем их разочаровывать?

– Папа, – засмеялась девушка. – Мы с тобой похожи, как две капли воды. Только слепой не заметит, что мы родственники.

– А как же магический кристалл? – шутливо надул губы Георгий Константинович и предложил дочери массандровского портвейна.

– Ну, если только на него рассчитывать?! – подыграла отцу Аурика и немного пригубила из протянутой рюмки. – Какой крепкий! – растерялась она. – А если я опьянею?

– С какой стати? – успокоил ее Георгий Константинович. – Это благородный напиток.

– Можно подумать, что к опьянению приводят только неблагородные, как ты говоришь, напитки.

– Пьяным, деточка, можно быть и без вина, – изрек старую истину Одобеску и заложил себе за воротник салфетку. – Приступайте к еде, дорогая Аурика Георгиевна. Да сложится наш вечер сегодня так, чтобы у вас о нем остались воспоминания на всю жизнь. Даже когда меня не станет, – просто добавил он и вооружился столовыми приборами. – Не грустите, моя прелестная леди. Жизнь прекрасна!

С этим ощущением отец и дочь Одобеску бродили по вечерней Москве. Аурика потащила Георгия Константиновича к памятнику Пушкину, обещая показать место, где, как правило, до наступления сумерек негласно проводились «смотрины», а потом из-за этого многократного переглядывания сгущался воздух и начинал искрить стойким интересом сторон друг к другу.

– Ну, это не новость, – поражал дочь своей осведомленностью барон Одобеску и оценивающе смотрел на попадавшихся навстречу нарядных девушек.

– Папа, – сделала ему замечание Аурика, – ты, вообще-то, со мной!

– Я помню. Поэтому так и смотрю. Изучаю, так сказать, конкурентную среду.

– Что ты изучаешь? – опешила его дочь.

– Я изучаю «предложение». Между прочим, законы управления экономикой твоему отцу тоже известны. И я хочу тебе сказать, детка, их «предложение» не отвечает моему «спросу». Из чего я делаю вывод, что у нас с тобой, а точнее, у тебя конкурентная среда не сформирована.

– Папа, мы не на ярмарке, – вспылила Аурика. – Ты смотришь на этих девочек так, словно собираешься их съесть с потрохами.

– Да ты что?! – притворно изумился Георгий Константинович. – Неужели я выгляжу таким кровожадным? На самом деле это моя гордость превращает меня в надменного старика.

– Ты не старик! – запротестовала девушка.

– Рядом с тобой – нет. Рядом с тобой – я молодой и красивый. Немного полноват, но моему костюму это нисколько не мешает.

– Потому что ты – Одобеску, – подыграла отцу Аурика и повисла на его руке.

На статную пару оборачивались прохожие, сидевшие на скамейках провожали их взглядом, про себя сочиняя невообразимые истории их знакомства, в которых внешнее сходство – это знак судьбы.

– Пройдемся по Тверской, – предложил Георгий Константинович, используя старомосковское название улицы, и поцеловал дочери руку, подмигивая одним глазом. Аурика не возражала: «Играть так играть», – разрешила она сама себе и любовно провела рукой по отцовским волосам.

– Не дразни гусей, Золотинка, – прошептал ей Одобеску и, выпрямившись, одарил ее восхищенным взглядом.

«Красиво!» – призналась себе девушка и, преисполненная благодарности отцу, величаво пошла рядом, отбросив от себя двусмысленные впечатления последнего месяца жизни. Они лишние.

* * *

Спустя много долгих лет резкая в своих выводах Аурика Георгиевна заявила своим дочерям о том, что ее удачная женская жизнь – это результат мудрого воспитания Георгия Константиновича, чего не скажешь о них – четырех девицах Коротич.

– Как ты можешь?! – возмутилась старшая, Наталья, усмотрев в материнских словах неуважение к своему отцу, Михаилу Кондратьевичу. – Папа нас всегда поддерживал.

– Вас поддерживал, – надменно изрекла перевалившая семидесятилетний рубеж седовласая и очень полная Аурика, – а меня мой папа держал и удержал. Это, скажу я вам, не одно и то же. И вот в итоге – у меня счастливая женская судьба, а у вас что?

– Ты сама не понимаешь, что говоришь! – кричала на мать Наталья Михайловна, и за спиной у нее сверкали глазами три остальные сестры Коротич.

Об этом же в свое время беседовал с дочерью и барон Одобеску, периодически намекавший своему любимому дитя на ее удивительную неспособность усваивать жизненный опыт.

– Аурика Георгиевна, – покрикивал он. – Вас жизнь не учит! Отчего вам нравится наступать на грабли с завидным упорством?

– Потому что он меня бесит! – рычала разгневанная дочь, в очередной раз выгнав из дома тихого Коротича.

– Вы – хамка, дитя мое!

– А ты сводник! – не оставалась в долгу Аурика и, захлебываясь, глотала воду, пытаясь успокоить пересохшее от возмущения горло.

– Потрудитесь уйти к себе! – не выдерживал Георгий Константинович, хватаясь за сердце.

– Вот только не надо! Не надо показывать, что я довела тебя до сердечного приступа, – визжала младшая Одобеску, размахивая руками, но требованию отца подчинялась безоговорочно. Однако, не дойдя до своего убежища, ныряла в Глашину комнату:

– Няня, ему, наверное, плохо. Вечно доведет себя, а потом я виновата! Накапай ему чего-нибудь сердечного.

Глашу дважды просить не было никакой необходимости: на прикроватной тумбочке в узкой граненого голубого стекла водочной рюмке уже благоухали разведенные в воде капли Зеленина, количество которых менялось в зависимости от накала страстей. Сегодня их было тридцать.

– Отнеси скорее! – торопила Аурика, и Глаша сломя голову неслась к Георгию Константиновичу, расхаживающему по гостиной взад и вперед.

– Спасибо, – не глядя, протягивал он руку и залпом опрокидывал в себя волшебное зелье.

«Сдался ему этот Коротич!» – бунтовала у себя в комнате строптивая Золотинка.

– Не хочет – не надо! – бушевал Георгий Константинович и через минуту стучался в комнату к дочери со словами примирения.

– Нельзя! – отказывалась общаться Аурика и проклинала тот день, когда отправилась искать пропавшего Коротича в студенческое общежитие.

К этому шагу ее подтолкнуло не столько желание встретиться со старым товарищем, сколько потребность угодить отцу, открывшемуся ей в тот знаменательный августовский вечер совершенно с неожиданной стороны. И еще ей было до крайности любопытно, в чем кроется секрет отцовской привязанности к самому неинтересному, как она думала, и скучному из ее ухажеров. Аурика по-прежнему продолжала считать, что Коротич – редкостный зануда, навевающий тоску на всех, кто появляется в его поле зрения. Тоски, по мнению Аурики, вокруг и так было предостаточно, но, если отец так хочет, она вернет Коротича на место, чего бы ей это ни стоило.

Знай Миша о том, какие мысли роились в кудрявой голове драгоценной Золотинки, он не потрудился бы даже спуститься с испачканных побелкой козел, чтобы поприветствовать гостью. Но неожиданное появление Аурики в стенах ремонтируемого к учебному году общежития обезоружило будущего математика, так и застывшего с малярной кистью в руках.

– Коротич! Слезай, – приказало ему заметно пополневшее за то время, что они не виделись, божество. – Куда ты делся?

– У меня были дела, – растерялся Миша и послушно спрыгнул с шатких козел.

– Это не дает тебе права исчезать без предупреждения, – пожурила его Аурика, воодушевленная тем, как реагирует на нее это «чудо» с заляпанной краской газетой на голове. – Что у тебя случилось?

– С каких это пор ты стала интересоваться происходящим вокруг?! – неожиданно для нее не остался в долгу заметно осунувшийся Коротич.

– Это не я, – вспыхнула Аурика. – Папа хотел тебя видеть. Ему, видишь ли, не хватает партнера для игры в шахматы.

– Передай Георгию Константиновичу, что я обязательно его навещу.

– И все? – у Аурики странно сжалось внутри.

– А что еще? – потемнел лицом Миша.

Девушка разочарованно промолчала, чувствуя определенную враждебность в свой адрес:

– Глаша тоже о тебе все время спрашивает, – произнесла она через минуту.

– Спасибо ей, – только и ответил Миша и опустил голову.

– Слушай, Коротич, – вдруг смилостивилась Аурика. – Ну, я понимаю, что ты на меня обижен. Но ведь это не я исчезла в неизвестном направлении.

– Если бы исчезла ты, мне, правда, было бы легче.

– Чего? – Аурика не поверила своим ушам.

– Мне было бы легче, – еле выдавил из себя Коротич и снова опустил голову, словно стыдясь собственной смелости.

– Да что это такое происходит?! – возмутилась она и подошла к нему ближе. Парень отшатнулся, ударившись спиной о деревянную конструкцию. – Что ты от меня шарахаешься?! Я что, такая страшная?!

– Ты красивая, – выдохнул Миша и смутился.

– Т-т-ты, т-т-ты, – начала заикаться Аурика и автоматически сделала вперед еще один шаг.

– У меня отец умер, – буднично сообщил Коротич и все так же, не поднимая головы, переступил с ноги на ногу.

– Ка-а-ак? – ахнула Аурика и неожиданно для себя искренно огорчилась. – Давно?

– Скоро месяц.

– А почему же ты не сказал?

– А зачем?

– Ну, мы вроде как товарищи, – замялась девушка.

– Мы не товарищи с тобой, Аурика, – грустно улыбнулся Миша и покраснел. – Никогда не были. И не будем, – поторопился добавить он.

– Мне очень жаль, – протянула она к нему руку и как-то очень по-доброму коснулась его плеча.

– Испачкаешься, – буркнул Коротич и отодвинулся в сторону.

– Ну и ладно, – чуть слышно произнесла Аурика. – Ничего страшного.

– Точно.

– Придешь?

– К Георгию Константиновичу? – уточнил Миша, страстно желая услышать в ответ, что не только к Георгию Константиновичу. Аурика, набычившись, молчала, почувствовав, чего от нее хочет Коротич. И ей хотелось сказать, что не только к нему, но дурацкая девичья гордость не давала ей раскрыть рта. С Мишей у нее не было связано никаких приятных воспоминаний. Наоборот – одно раздражение от его скованности и не по возрасту присутствующей стеснительности. Да и потом, он даже внешне не был ей приятен: блеклый, словно пылью подернутый. Но все равно его было жалко, и Аурика выдавила из себя:

– Почему только к папе? Вообще заходи. Только не приноси своих научных журналов: все равно читать не буду. Скучно.

«И сам ты весь скучный до невыносимости», – захотелось выпалить ей, но она удержалась и протянула Коротичу руку в знак примирения.

Миша смутился, вытер о штаны обе ладони, внимательно на них посмотрел, но руку девушке пожать не решился.

– Я приду, – пообещал Коротич и сдвинул брови, отчего его лицо приобрело на редкость свирепое выражение. – Пойдем, провожу.

По коридору они шли в почтительном расстоянии друг от друга: Миша впереди, Аурика на шаг сзади. «Как два верблюда», – подумалось девушке, и она еле удержалась от того, чтобы не рассмеяться в голос.

– Слушай, Коротич, ты меня стесняешься?

– Почему? – опешил Миша.

– Ты бы еще на пять метров вперед от меня отскочил!

– Ничего я не отскочил: я тебе дорогу показываю.

– А то я ее не знаю. Не провожай дальше, а то увидят, – поддразнивала его Аурика, чем вводила в еще большее смущение.

– Ну и что?

– Будут думать, что я твоя девушка.

– Ты, конечно, не моя девушка, но я был бы не против, – в очередной раз осмелел Миша Коротич и обернулся к Аурике: – Хотя нет. Я – против. Против категорически. Больше всего на свете не люблю самонадеянных папиных дочек, убежденных в том, что если вокруг мир и существует, то исключительно для них и ради них.

– Тебе виднее, – не осталась в долгу оскорбленная Одобеску и неожиданно чмокнула своего провожатого в щеку. – Не забудь умыться, Коротич! Я же ядовитая, как и все папины дочки.

– Всенепременно! – прокричал ей Миша сверху, наблюдая, как та спускается вниз по лестнице, а потом чуть слышно добавил, потирая горящую от поцелуя Аурики щеку: – Я не против.


Известие о возвращении Коротича так вдохновило барона Одобеску, что он окончательно утратил покой:

– Рад. Очень рад, – повторял он все время, удивляясь самому себе. Этот юноша как-то неожиданного для самого Георгия Константиновича запал ему в душу, хотя их встречи можно было бы пересчитать по пальцам. «Десяток-другой сыгранных партий, а вот на́ тебе – скучаю», – признавался Глаше барон и радовался, как дитя, известию дочери о том, что она нашла этого «дурака Коротича» и «дурак явится». Во всяком случае – обещал.

Он и правда выполнил свое обещание, простояв не менее получаса в тот дождливый августовский вечер под окнами дома в Спиридоньевском переулке, так и не решаясь войти в помпезное парадное.

– Стоит, – объявила Георгию Константиновичу Глаша и аккуратно поправила портьеры.

– Где? – спохватился Одобеску и подскочил к окну.

Долгожданный гость торчал на тротуаре с букетом астр и с перевязанной бечевкой коробкой в руках.

– С цветами, – выдохнула Глаша.

– Вижу, – подтвердил Георгий Константинович и тут же добавил: – Золотинке не говори.

Глаша с пониманием кивнула хозяину и снова поправила портьеры, смахнув с тяжелой ткани какую-то невидимую ниточку.

– Тише, – шикнул на нее Одобеску. – Увидит.

Испуганная Глаша тут же испарилась из гостиной, укрывшись в кухне, где с волнением подошла к окну, чтобы снова удостовериться: стоит ли? Коротича внизу не было. «Неужели ушел?» – огорчилась женщина и, в задумчивости подойдя к раковине, включила воду – бухнула колонка, и в гофрированной трубе страшно загудело. Глаша вздрогнула, так и не привыкнув за много лет пользования к приветствию кухонного дракона. «Того и гляди, на воздух взлетим», – в который раз подумала женщина и выключила горячую воду – колонка натужно застонала.

– Гла-а-аша! – донесся до нее голос Аурики. – Мы сегодня ужинать будем?

– Будем, – себе под нос ответила женщина и загремела посудой. «Не решился, бедненький», – сделала она вывод и снова метнулась к окну: вдруг – там?..

Вместо «там» оказалось, что «здесь». В дверь позвонили. Глаша не тронулась с места, хотя в доме Одобеску дверь гостям обычно открывала она.

– Глаша, звоня-я-ят! – снова донесся до нее голос Аурики.

– Слышу, – снова себе под нос ответила женщина, но с места не тронулась, предполагая, что там и без нее обойдутся.

Дверь открыл взъерошенный Георгий Константинович.

– Ну, что же вы, батенька, – заискрился радостью Одобеску. – Бросили старика. Лишили старого брюзгу умственной, так сказать, пищи. Но я рад…

Особой радости не выказала только Аурика, павой выплывшая из своей комнаты.

– Здравствуй, Коротич! – поприветствовала она смущенного гостя. – Пришел? А я уж думала – не придешь.

– Это вам, – Миша от волнения перешел на «вы» и протянул дочери хозяина дома скромный букет августовских астр.

– Очень мило, – ехидно скривилась Аурика и положила цветы на банкетку.

От Георгия Константинович не ускользнуло дочернее пренебрежение к подарку, он тут же постарался исправить ситуацию и, повернувшись к дочери спиной, тайком от гостя показал ей кулак:

– Прелестные цветы, Миша. Что может быть прекраснее августовских астр?

– Августовские розы, – ответила за Коротича надменная девушка и протянула руку за коробкой: – Это что? Торт?

– Пирожные, – поправил ее Миша и вместо того, чтобы передать презент из рук в руки, поставил его на банкетку. Аурика так и осталась стоять с протянутой рукой. «А парень-то не простак», – отметил про себя Одобеску и запретил гостю разуваться.

– Ни в коем случае, – коснулся он плеча Коротича.

– Я так не могу, – покраснел Миша и снова нагнулся.

– Нет-нет, – настаивал Георгий Константинович и уже тянул гостя в комнату.

– Я, собственно говоря, к вам, – объяснил он цель своего визита, на что Аурика подняла свои брови и усмехнулась.

– Аурика Георгиевна, – строго произнес отец и сделал дочери страшные глаза.

– Не буду мешать, – картинно откланялась девушка и, резко повернувшись на каблучках своих домашних туфелек, отправилась в гостиную.

– К себе, – вернул ее Одобеску и, поддерживая Коротича под локоть, провел его в кабинет.

По пути в комнату оскорбленная Золотинка нарочито весело выкрикнула:

– Не буду мешать!

Весь вечер Георгий Константинович держал гостя у себя, отменив традиционный ужин и довольствуясь поданными Глашей закусками и чаем.

– Вы не голодны, Миша? – для приличия поинтересовался хозяин дома и тут же закрыл дверь в кабинете, сославшись на дефицит мужского общения: – Знаете ли, эти дамы!..

– Могу представить, – улыбаясь, поддержал Георгия Константиновича Коротич, недоумевая, к чему вся эта конспирация.

– Расскажите мне о себе, – попросил Одобеску и тут же объяснил свое любопытство: – Прикипел я к вам, милый человек.

– Да мне и рассказывать, Георгий Константинович, нечего.

– Это вы так думаете, – не согласился Одобеску и для спокойствия гостя подвинул к нему шахматную доску. – Сыграем партию?

Миша автоматически сделал первый ход.

– Неверно, – заметил Георгий Константинович, чем вверг гостя в полное изумление.

– Почему?

– Потому что ваша стратегия неверна. Золотинка – избалованная девчонка. Моя вина, – сделал ответный ход Одобеску. – Росла без матери. Хотел, чтобы ни в чем не знала отказа. Ваш ход…

Коротич коснулся рукой черной пешки, но раздумал и выбрал другую:

– Я не понимаю…

– Зато я понимаю. Опыт, если позволите. Что вы о ней думаете? – внимательно рассматривая комбинацию шахматных фигур, задал вопрос Одобеску.

– О ком?

– Ну не о пешке же, – быстро отреагировал Георгий Константинович. – Отвечайте честно: никакого лукавства. Я на вашей стороне.

– В смысле? – оторопел Миша.

– В смысле? В смысле – вы мне симпатичны. И вы, и ваши принципы. Но я не могу настаивать. Возможно, за время вашего отсутствия что-то изменилось и наш разговор абсолютно бессмыслен? Поставьте слона на место, он мешает вам думать.

Коротич послушно вернул шахматную фигуру на место.

– Вы понимаете меня, милый друг? – пронзительно посмотрел Одобеску на оглушенного Коротича. – Вы медленно реагируете на мои вопросы. Я начинаю сомневаться, имел ли право вообще затевать этот разговор.

– Что вас интересует? – Мишино лицо пылало, со стороны могло показаться, что температура воздуха в кабинете барона Одобеску достигла сорока градусов по Цельсию.

– Все, – незатейливо просто ответил Георгий Константинович и, коснувшись черной королевы, тут же исправился: – Но в первую очередь, конечно, она.

– Вы имеете в виду Аурику? – сознание Коротича требовало ясности формулировок.

– Разумеется, – откинулся на стуле довольный понятливостью визави Одобеску.

– Аурика мне нравится, – низко опустив голову, сообщил Миша.

– Я не понимаю это ваше «нравится – не нравится». Нравиться может соседка по лестничной клетке, актриса Любовь Орлова, пирожное эклер, новорожденные котята. Мне бы хотелось большей определенности. Любите ли вы мою дочь?

Коротич чуть не свалился со стула под натиском Георгия Константиновича.

– Я не слышу ответа, – почти прорычал Одобеску.

– Да.

– «Да» – это коварная частица, используемая мужчинами и женщинами для ухода от ответственности. Сопроводите ее нужной интонацией, и вместо «да» выплывет гораздо более определенное «нет».

– Люблю, – выдавил Миша и поднял голову.

И тогда Георгий Константинович, не отводя взгляда от собеседника, пафосно заявил:

– Тогда вам мат.

– Мат?

– Полный мат, – подтвердил Одобеску. – И не может быть никакого компромисса.

– Но партия не закончена, – промямлил Коротич.

– Увы, – усмехнулся Георгий Константинович и уронил черную королеву. – Закончена. Как отец, я поставил вам мат. Вы – шляпа. Идете на поводу у моей капризной дочери, наивно предполагающей, что мужья – это не что иное, как приятное добавление к ее имперскому портрету. У вас мало шансов. Но они есть.

– Есть? – не поверил хозяину дома гость.

– Есть. Читайте русскую классику, молодой человек. Не обязательно русскую, любую другую. Аурику нельзя завоевать, руководствуясь математическими формулами. Ей нужна романтика. Бросьте ее.

– Я не понимаю, – взмолился Миша.

– Не валяйте дурака, юноша. И перестаньте смотреть ей в рот. Огрызайтесь. Назначайте свидания и не приходите, сославшись на занятость. Расскажите ей о своей первой любви, пожалуйтесь на гнетущие воспоминания, неутихающую боль, которую вам причинила другая женщина. Наконец, скажите ей, что она вам не подходит, потому что выше вас на полторы головы, легкомысленна и не так уж хороша собой. Романтизьм! Романтизьм творит с женщиной чудеса, превращая ее из пантеры в домашнюю кошку. Кстати, – Георгий Константинович перевел дыхание, – вы хотите детей?

– Не знаю, – честно ответил Коротич, еще вчера не предполагавший такого поворота. Но его корабль был в руках многоопытного капитана, уже объявившего пассажирам о приближении Земли.

– Никаких «не знаю»! Пообещайте при случае дюжину, сопроводив это словами о том, что все они, как две капли воды, будут похожи на свою мать. Вот здесь смело пускайте слюни изо всех сил. Женщинам это нравится. Все остальное они дорисуют сами, сами поверят и сами предложат вам руку и сердце. Хотите?

– Хочу, – признался Миша и тут же добавил: – Но я так не умею.

– Я тоже, – засмеялся Одобеску. – Но это ничего не меняет. Дерзайте, мой друг!

Надо сказать, нарисованный Георгием Константиновичем план действий казался влюбленному Коротичу абсолютно нежизнеспособным. Самое большое, на что мог решиться бедный Миша, это на демонстративное равнодушие к великолепной Аурике, при приближении которой он по-прежнему покрывался алыми пятнами смущения и мог говорить только об очередном головокружительном достижении советской науки. Стоило же им остаться наедине, как Коротич замыкался в себе и, скрестив руки на груди, скользил взглядом по потолку, невпопад отвечая на коварные вопросы младшей Одобеску.

– Зачем он к нам ходит? – донимала она отца одним и тем же вопросом.

– Не к нам, а ко мне, – строго поправлял дочь Георгий Константинович, явно недовольный замедленными реакциями будущего жениха.

– Ну, хорошо, – пожимала плечами Аурика. – К тебе.

– Мы товарищи, – объяснял Одобеску, не позволяя себе никаких намеков на истинные причины почти ежедневного появления Коротича у него в доме.

– А-а-а… – с пониманием тянула красавица и радовалась тому, что внимание ее бывшего, как называла его Глаша, «кавалера» теперь приковано исключительно к персоне отца. – Тогда ясно.

– Мы тебе мешаем? – интересовался Георгий Константинович, сознательно подчеркивая свою с Мишей отчужденность от Аурики.

– Нет, – успокаивала его дочь, но внутри что-то непривычно поскребывало: то ли обида, то ли разочарование. Прекрасная Золотинка гнала прочь незнакомые ощущения и, открыв дверь гостю, привычно сообщала: – Отец у себя в кабинете, Коротич. Ждет-с, – язвила она и стремительно удалялась.

– Аурика Георгиевна, здравствуйте, – галантно приветствовал ее Миша и успевал увидеть только ее широкую спину с полукругом вьющихся волос.

За несколько месяцев постоянных посещений Коротич стал своим в доме. Глаша привычно готовила ужин на троих и загадочно улыбалась, накрывая стол. Интуитивно она верила, что выкладывает столовые приборы возле тарелки будущего зятя Георгия Константиновича, но из суеверных соображений помалкивала и тайно молилась о надлежащем исходе дела, осуществлявшемся под руководством барона Одобеску.

Во второй половине декабря Георгий Константинович сделал своему товарищу Михаилу Кондратьевичу Коротичу, как иногда он называл юношу во время конфиденциальных совещаний в кабинете, официальное предложение, суть которого сводилась к совместной встрече Нового 1952 года.

– А как же? – Миша показал глазами на дверь, подразумевая Аурику.

– А так же, – кивнул головой Одобеску и потер ладони.

– Я пригласил Михаила к нам на встречу Нового года, – спустя несколько дней объявил Георгий Константинович домашним и приготовился выслушать претензии возмущенной Золотинки.

– С какой стати?! – завизжала Аурика и даже выскочила из-за стола. – Почему я должна встречать Новый год с этим идиотом?

– Вы оскорбляете моего гостя! – Одобеску повысил на дочь голос. – Это непозволительно.

– Но я не хочу! – чуть не заплакала девушка. – Почему никто со мной не считается? Разве мое мнение больше ничего не значит? Новый год – это семейный праздник. Мы никогда не отмечали его с чужими людьми. Зачем он тебе сдался?

– Миша – мой товарищ, – завел старую песню Георгий Константинович. – И притом – он придет к нам не один.

– Не один?! – одновременно воскликнули Аурика и Глаша.

– Не один, – подтвердил Одобеску и заложил руку за воротник своего «домашнего пальто». – Он придет со своей избранницей. Похоже, в его жизни наметились серьезные изменения.

– Тогда я уйду из дома! – пригрозила отцу раскрасневшаяся Золотинка.

– Зря ты кипятишься, – мягко поставил дочь на место Георгий Константинович. – Мальчик недавно похоронил отца. Мы – его единственные близкие люди. Ему важны наша поддержка и одобрение. Неужели нельзя укротить свой нрав и оказать моему товарищу уважение? В конце концов, никто не запрещает тебе пригласить для парности молодого человека, если тебя так все это смущает.

– Ничего меня не смущает, – огрызнулась Аурика. – Мне вообще все равно.

– Ну, раз тебе действительно «все равно», то я прошу тебя выступить хозяйкой дома и с честью принять моих гостей, – торжественно произнес Одобеску и тут же ласково добавил: – Умница моя, Золотинка…

– А если я все-таки уйду?

– Ты вправе принять любое решение, – завершил разговор Георгий Константинович, на корню пресекая желание Аурики разбушеваться. – Делай, как считаешь нужным.

Никогда еще Аурика Георгиевна Одобеску не чувствовала себя так неуверенно: никто ее не уговаривал, никто не упрашивал: просто «делай, как считаешь нужным», и все. Аурику точила обида. На отца. На придурка Коротича. На Глашу, не сказавшую ни одного слова в защиту ее, между прочим, законных прав.

Девушка всерьез подумывала уйти встречать Новый год на сторону, но, как назло, не поступало никаких предложений. Похоже, ее персона не представляла особого интереса ни для сокурсников, ни для бывших одноклассниц, канувших в Лету после той знаменательной истории около памятника Пушкину. Подруг у Аурики не было, и понятно почему: дружить она не умела, наивно предполагая, что если друзья для чего-то и существуют, то, очевидно, ради того, чтобы скрасить ее незамысловатые будни. Королевна требовала преклонения, обожания, немыслимого терпения и вечно хорошего настроения, подкрепленного скользящей улыбкой на лице товарища. Другого к себе отношения Аурика не принимала, подозревая всякого, кто выказал ей так или иначе свое неудовольствие, в склонности к предательству и нечистым помыслам.

– У нее нет подруг, – сетовал Георгий Константинович и с надеждой смотрел на задумавшегося над ходом Коротича.

– А? – отрешенно поднимал он голову.

– У нее нет подруг! – громче говорил Одобеску и одним пальцем раскачивал не подходящую для игры пешку.

– Ну, я-то точно ее подругой не стану, – усмехался Миша и объявлял шах.

– Нет, милый друг, не считается, – юлил Георгий Константинович. – Вы застали меня врасплох.

– Вы тоже в этом смысле не отличаетесь особой щепетильностью, – посмеивался Коротич, вспоминая свое возвращение в дом Одобеску.

– И что делать?

– Ждать! – изрекал Миша и торопился раскланяться.

– А ужин?

– Ужин подождет, – успокаивал Георгия Константиновича Коротич и шел в прихожую, где наготове, с пальто в руках, стояла Глаша, жалея «мальчика», потому что и не «пальто вовсе, а срам один», – выговаривала она хозяину, дипломатично намекая, что так наша «избалованная в его сторону и смотреть не станет».

– Станет, – улыбался Одобеску, зарывшись в Глашины раскинутые по подушке волосы. – На все время нужно.

– Не знаю, – осмеливалась усомниться женщина в правоте хозяйских слов и целовала Георгия Константиновича в плечо.

В канун Нового года Аурика взбрыкнула по-настоящему, поставив отцу условие: или я, или он.

– Конечно, ты, – поторопился успокоить ее старший Одобеску, ломая голову над тем, как сохранить отношения с дочерью и одновременно не отступить от намеченной стратегии.

– Тогда скажи, что я заболела, и отмени встречу.

– Ты заставляешь меня лгать?! – картинно мрачнел Георгий Константинович и грустно смотрел в глаза дочери.

– А ты меня не заставляешь лгать?! – возмутилась Прекрасная Золотинка и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы наконец-то проорать отцу все, что она думает по этому поводу.

– Хорошо, – неожиданно для Аурики сдался Одобеску, но, вспомнив, что «хитрость города берет», схватился рукой за сердце и направился к себе в спальню. – Хорошо. Как скажешь, – донеслось до взбешенной Золотинки, и ее гнев испарился сам собой, оставив вместо себя ощущение какой-то недосказанности. Аурика Одобеску жаждала генерального сражения, а в ответ получила – полную и безоговорочную капитуляцию. Это настораживало.

– Папа, – крикнула вслед отцу девушка и бросилась за ним.

Георгий Константинович прибавил шагу и захлопнул перед носом дочери дверь: Аурика только и услышала, как щелкнул замок.

– Оставь меня, – томно отозвался барон Одобеску из-за двери и, торжествующе улыбаясь, трагично произнес: – Я буду думать, как выйти из этого неудобного положения. Из этого вопиющего пердимонокля.

– Из чего? – напряглась девушка, услышав неизвестное слово.

– Пустое, – артистично проронил под дверью Георгий Константинович и специально шумно вздохнул, таким образом пытаясь остановить рвущийся изнутри смех. Чем сильнее он вживался в образ обиженного дочерью отца, тем веселее ему становилось.

– Папа, – засуетилась Золотинка, по наивности вступившая в развязанную бароном игру. – Тебе что? Плохо?

– Да, – произнес Одобеску, но дверь не открыл, опасаясь провала. – Мне очень плохо. И у меня болит сердце. А еще больше болит душа. И пусть Глаша нальет мне капли Зеленина, хотя до этого я ни разу не слышал, чтобы это снадобье помогло человеку сохранить свою честь незапятнанной.

– Папа, – напугалась Аурика. – Ну, хочешь, я сама принесу тебе капли?

– Нет, – Георгий Константинович намеренно оставался неприступным.

– Ну почему?

– Потому что… (Одобеску перевел дыхание.) Потому что ты поставила под удар мою честь, Золотинка! Я не знаю, как отменить приглашение! Но! Но, если моя девочка на этом настаивает, я сделаю так, как она хочет.

После этих пафосных слов в душе Прекрасной Золотинки снова зашевелилось сомнение: уж очень нетрадиционно вел себя отец, обычно уступавший только в том случае, когда удавалось убедить его в нецелесообразности того или иного шага. А сейчас все его жесты и слова отдавали какой-то театральностью, и, к тому же, он прятался у себя в спальне, как лис в норе, вместо того чтобы, как обычно, взять ее, Золотинку, за руку, усадить рядом и поговорить спокойно.

– Папа! – задергала дверную ручку Аурика и для пущей убедительности даже пнула дверь ногой: – Открой мне.

– Зачем? – Георгий Константинович, услышав непривычную для себя интонацию, насторожился.

– Открой! – снова потребовала дочь, навалившись плечом на дверь.

– Нет, – в очередной раз дал отпор барон, не переставая ломать голову над тем, как действительно выкарабкиваться из этого «пердимонокля». Игра, похоже, затянулась и могла закончиться для него полным поражением.

Тогда Георгий Константинович решил сменить тактику и неожиданно открыл дверь.

– Где мои капли? – зычно прокричал он в коридор, намеренно не замечая дочь.

– Капли? – Аурика была девушка неглупая и быстро сообразила, что к чему.

– Да, капли, – высокомерно посмотрел на нее отец и попытался выйти из комнаты.

– Ах, капли, – протянула дочь и, глядя отцу в глаза, ехидно уточнила: – Зеленина?

– Зеленина, – дрогнул Одобеску и сделал шаг назад.

– Ты что? Нарочно все это придумал?! – зашипела разгадавшая отцовский ход Золотинка. – Чтобы я испугалась? Да?!

– Да! – впервые за много лет вышел из себя Георгий Константинович и чуть не «выпрыгнул» из своего «домашнего пальто», в карманах которого он держал руки, чтобы ненароком не залепить своей дочери затрещину. – Да! Потому что ты эгоистка! Черствая! Холодная! Не способная принимать человека таким, какой он есть! Придумала себе черт-те что! Принцы! Гамлеты!

– Принцы?! – ехидно и спокойно переспросила Аурика. – Гамлеты? Кому нужны твои Гамлеты, безнадежный романтик? Это Коротич-то у тебя Гамлет? Да он без логического обоснования, выраженного в логарифмах, стакана воды не выпьет, потому что это, видите ли (она очень точно передразнила своего ухажера), «нецелесообразно». И кто дал тебе право распоряжаться моей жизнью? Диктовать мне, с кем общаться? С кем не общаться? (Девушка прекрасно знала, что в ее словах не так уж много правды, но сдаваться не собиралась принципиально). И почему ты навязываешь мне своего Коротича, игнорируя все, что не входит в твои планы? Мы что? Плохо без него жили? Ты же обходился без него как-то двадцать один год? А теперь – планы?! Какие у тебя планы, папа? Поскорее выдать меня замуж и наконец-то зажить спокойно со своей кухаркой?!

– Не смей называть Глашу кухаркой! – разбушевался Одобеску.

– А кто мне это может запретить?

– Я! – взвизгнул барон и автоматически схватился за сердце: защемило на самом деле.

– Ну, а вот это – совершенно лишнее, – смерила его взглядом родная дочь и собралась было повернуться на сто восемьдесят градусов, но не успела, потому что Георгий Константинович побледнел и, схватившись рукой за косяк, начал оседать вниз.

– Глаша! – заголосила Аурика и бросилась к отцу.

– Уйди, – с трудом вдохнул в себя воздух Одобеску и закрыл глаза.

– Глаша, – только и успела вымолвить Прекрасная Золотинка, обмирая от страха: по отцовскому лицу разлилась свинцовая бледность.

В этот вечер Георгию Константиновичу капли Зеленина не понадобились: вместо них ему было предложено место в Первой градской больнице, от которого барон Одобеску категорически отказался, ссылаясь на надвигающийся праздник в кругу семьи.

– Гусарничаете, батенька, – сделал ему замечание пожилой доктор и, приложив палец к губам, посчитал пульс у больного. – Нервишки, немолодой человек! Не по возрасту, знаете ли. И вы, барышня! Беречь надо папеньку, беречь и не перечить. Правда, мамаша? – обратился он к заплаканной Глаше. – Покой и никаких излишеств. Слышите меня?

Глаша старательно закивала головой, как будто от нее в действительности что-то зависело, и схватила доктора за руку:

– Скажите…

– К профессору Лукашику. Рекомендую. Сам пользуюсь и, как видите, жив-здоров, чего и вам желаю. И еще раз: покой, покой и покой. Понятно?

«Еще бы непонятно», – хотел ответить Георгий Константинович, но не решился и просто прикрыл глаза в знак согласия.

Пока Глаша провожала бригаду «Скорой помощи», Аурика зачем-то переставляла с места на место какие-то склянки, избегая смотреть в сторону, где лежал отец.

«Доигрались», – пробубнила она себе под нос и попыталась прочитать название лекарства на пустой большой ампуле с неровным сколом.

– Не видно? – еле слышно поинтересовался Георгий Константинович, не переставая ни на секунду наблюдать за своей Золотинкой.

– Магния сульфат, – все-таки прочитала девушка и с виноватым выражением лица присела на отцовскую кровать.

– Надо найти Михаила, – попросил ее Одобеску. – И отменить визит. Скажи, что болен. И никогда больше не говори о болезнях в моем присутствии: ты меня сглазила, – проворчал Георгий Константинович, в ряде вопросов суеверный до жути.

– Ты это серьезно? – не поверила своим ушам Аурика. – Я, между прочим, про себя говорила.

– Нет никакой разницы. Ты и я – одно целое.

– Ты мне тоже наговорил – мало не покажется! Тебя послушать, так хуже меня нет никого на свете. Возьми свои слова обратно.

– Извини меня, Золотинка, – попросил прощения Одобеску.

– Ты тоже меня извини, папа. Я сделаю так, как ты хочешь.

– Не надо, – великодушно отказался Георгий Константинович от намеченных планов. – Я же болен, – усмехнулся он и потянулся к дочери.

– Это ненадолго, – хихикая, встречно нагнулась к нему Аурика. – Придет Глаша, поплещет на тебя святой водичкой, протрет все дверные ручки в доме, заставит тебя это выпить, и к утру ты проснешься розовощеким младенцем. Вот увидишь.

– Твои слова да Богу в уши, – поддержал ее отец и поцеловал дочери руку. – Все-таки ты невыносима.

– Ты тоже, – не осталась в долгу девушка, и хрупкий мир в семье Одобеску был восстановлен.

* * *

Тридцать первого декабря в квартире царило непривычное для всех спокойствие. Суетилась только Глаша, то и дело хлопая холодильником для того, чтобы впихнуть в него очередную порцию закусок.

– Ты готовишь, словно на свадьбу, – сделала ей замечание Аурика и влезла пальцем в кастрюлю с остывающим заварным кремом. – А потом все выставишь на стол и спрячешься у себя в комнате. И охота тебе?

– Так как же? – удивилась немногословная нянька. – Новый год все-таки. Гости.

– А то тебе нужны эти гости, – хмыкнула младшая Одобеску.

– Георгий Константинович приказал, – сослалась Глаша на хозяина.

– Твой Георгий Константинович посидит за столом полчаса и ляжет спать. А мне – развлекай ваших гостей! Как будто заняться больше нечем, – посетовала Аурика, но дальше развивать мысль не стала, вспомнив, чем закончилось ее последнее выступление. – Няня, тебе что, все равно, как отмечать Новый год?

Глаша молчала. Кажется, ей действительно все равно: Новый год, не Новый год. Какая разница. Как Георгий Константинович скажет, так она и сделает. Скажет, Новый год в сентябре, будет в сентябре, скажет – в мае, будет в мае. Ей все хорошо, все ладно.

А Аурике было не по себе: она ходила из угла в угол, периодически натыкаясь на мурлыкающего себе под нос отца, весь день пребывающего в приподнятом настроении.

– Чему он так радуется? – зудела Прекрасная Золотинка, зорко высматривая, чего бы еще стащить из-под ловких нянькиных рук.

– Так гости же, – снова повторила Глаша и поскребла ложкой по фарфоровой чашке, перетирая кусок сливочного масла с сахаром. Аурика поморщилась от неприятных звуков и, открыв дверь холодильника, внимательно изучила его наполненное угощениями нутро. – Мы обедать сегодня будем?

– А? – вздрогнула увлеченная процессом нянька.

– Понятно, – подытожила девушка. – Не будем.

– Вся ночь впереди, – обнадежил ее подтянувшийся на кухню отец и тоже заглянул в холодильник. – Глаша, а где селедка?

– Селедка? – непонимающе посмотрела на него женщина.

– Селедка, – повторил Георгий Константинович, не обращая внимания на благоухающие разносолы. – Водку я чем буду закусывать?

– Какую водку?! – возмутилась Аурика.

– Обыкновенную, дитя мое, ледяную, из лафитника.

– Так нельзя же, – осмелилась Глаша высказать свое мнение.

– Можно, – лукаво улыбнулся хозяин. – Ради удовольствия – все можно. Ни одному здоровому человеку это еще не повредило.

– Здоровому – нет, – поддержала Глашу Аурика.

– А кто из вас болен? – изумился Георгий Константинович и потребовал, чтобы селедка обязательно присутствовала на столе.

К вечеру и селедка, и салаты, и заливное из судака ждали своего часа в полутемной гостиной. По заведенной многолетней традиции барон Одобеску запретил включать свет до одиннадцати, не отступая от этого правила ни на шаг даже сегодня.

Последние пятнадцать минут до означенного часа Георгий Константинович расхаживал по коридору, периодически останавливаясь около зеркала для того, чтобы в сотый, наверное, раз поправить шелковый шейный платок. А еще он волновался и старательно прислушивался ко всем звукам, доносящимся из парадного. Придуманная им же самим история знакомства с выдуманной избранницей Коротича щекотала его нервы.

Одобеску подошел к зеркалу, поправил волосы и, прокашлявшись, произнес: «Вы один?» По мнению Георгия Константиновича, получилось неубедительно, и он, подняв бровь, повторил, добиваясь натуральности звучания: «Михаил Кондратьевич!» Потом Одобеску отступил от зеркала ровно на шаг в глубь коридора и вдруг резко приблизил свое лицо к мутноватой от старости амальгаме, чтобы найти соответствующее чувству изумления выражение: «Вы один?!» Дальше Георгий Константинович предположил, каким будет ответ Коротича, и решил поменять вопрос: «Боже мой, Миша! У вас все в порядке?» Этот вариант понравился Одобеску больше, и он тоненьким голосом ответил за гостя: «В порядке», но снова почувствовал фальшь и начал искать третий вариант: «Друг мой! Наконец-то!» «Наконец-то» прозвучало лучше. Барону понравилось. Можно сказать, его творческая натура неожиданно нашла себе достойное применение. «Подлый лицедей», – вынес себе строгий приговор Георгий Константинович и окончательно пришел в прекрасное расположение духа.

Из комнаты вышла Аурика. Некстати. Ее появление было явно не по душе отцу. Он наморщил лоб, но удержался от того, чтобы попросить дочь удалиться, и, распахнув объятия, изобразил потрясение:

– Богиня! – воскликнул он и в умилении склонил голову. – Афродита!

– Папа, – пресекла поток восторгов дочь. – Ты уже битый час ходишь по коридору взад и вперед и корчишь рожи перед зеркалом.

– Ты подсматривала за мной, Золотинка? – погрозил ей пальцем Георгий Константинович, всерьез побаиваясь разоблачения. – Ай-я-я-яй! Как некрасиво!

– Никто за тобой не подсматривал, – пробурчала Аурика, изучая свое отражение в зеркале. Она была великолепна и сама чувствовала это.

– Красавица, – обнял ее отец за плечи и неожиданно для себя заметил, что дочь почти с него ростом. – Разреши, я поправлю, – попросил он Аурику и убрал с лица черные вьющиеся пряди волос.

Прекрасная Золотинка вернула их на место, причем больше из вредности, нежели из-за каких-то эстетических соображений. Георгий Константинович снова поправил дочери прическу и ловко намотал волосы на руку.

– Ай! – вскрикнула Аурика. – Больно!

– Прости, пожалуйста, – испугался Одобеску и подул ей в затылок.

– Что ты делаешь?! – обернулась к нему дочь.

– Знаешь, на кого ты похожа? – ушел от ответа отец.

– Знаю, на княжну Тараканову.

– На княжну Тараканову ты была похожа в прошлый раз. И то не очень. Сегодня ты похожа на брюлловскую красавицу Джованину Пачини с картины «Всадница». Помнишь, на коне?

– Не помню, – отмахнулась от отца Аурика, хотя все прекрасно помнила, но делала вид, что ей все равно.

– Такая же ослепительная, – любовался дочерью сентиментальный Одобеску.

– Ты все время меня с кем-нибудь сравниваешь! – капризничала Аурика, но барон чувствовал, что девушке приятно, поэтому старался изо всех сил и пытался придумать еще какое-нибудь сравнение, но мысль его оборвалась – в дверь позвонили.

– Звонят, – Аурика показала глазами на дверь.

– Я слышу, – ответил Георгий Константинович, но не сделал ни шагу. Присутствие дочери в момент встречи Коротича и его придуманной половины, очевидно, не входило в его планы.

– Давай, открою, – удивилась медлительности отца Аурика и направилась к двери.

– Не надо! – прошипел ей вслед Одобеску и замахал ей рукой, чтобы вернулась.

– Почему?

– Ты смутишь гостью, – прошептал барон.

– Я что, такая страшная?

– Нет. Слишком красивая, – отчаянно польстил дочери Георгий Константинович. – Настолько красивая, что можешь испортить людям праздник.

– Ну, мне же интересно! – сопротивлялась Аурика, но уже не так настойчиво.

– Мне тоже, – оборвал ее Одобеску и развернул лицом к гостиной. – Иди, скажи Глаше.

– Ты думаешь, твоя Глаша глухая?

– Аурика Георгиевна, – рассердился барон и подтолкнул ее в спину. – Делайте, что вам говорят.

В то время, пока отец и дочь Одобеску препирались по поводу того, кому открыть дверь, в холодном полумраке парадного переминался с ноги на ногу вспотевший от волнения Миша Коротич, ощущавший себя перед входом в квартиру, как девушка перед первым причастием. В руках молодого человека – два чахлых букета из трех гвоздик, а в бездонном кармане ветхого пальто – бутылка «Цимлянского».

За последние полгода Мишина привязанность к Георгию Константиновичу стала столь прочной, что юноша был вынужден честно признаться себе: даже если надменная Аурика не сегодня-завтра выскочит замуж, ему все равно хотелось бы оставить за собой право посещать этот гостеприимный дом в Спиридоньевском переулке. Боявшийся очередного сиротства Миша Коротич с легкостью готов был поступиться собственной гордостью в обмен на возможность по-прежнему именоваться младшим товарищем старшего Одобеску. Невольно он сравнивал Георгия Константиновича со своим отцом, всякий раз испытывая из-за этого угрызения совести, но удержаться не мог и продолжал это делать с завидным постоянством. «Я предатель», – клеймил себя Коротич и пытался воскресить хоть что-то из приятных детских воспоминаний. Но вместо этого память подсовывала ему изображение серого могильного камня, которому по настоянию отца нужно было всякий раз говорить: «Здравствуй, мама».

«Двадцать лет я здоровался с булыжником», – мрачно про себя шутил Миша, но от этого ему становилось еще хуже, а предательство словно удваивалось. Тогда он запретил себе думать о прошлом, но память жила по своим законам, и внутренний конфликт ощущался им все острее и острее, всякий раз напоминая о себе в тот момент, когда он пересекал порог дома Одобеску.

Сегодня, как ни странно, внутренний голос помалкивал весь день, словно отпросившись на выходные. Но Коротича это спокойствие не радовало: интуитивно он ждал какого-нибудь подвоха. Впрочем, деваться было некуда, и он нажал на звонок.

«Иду-иду», – донеслось до него из-за двери, и Мишино настроение мгновенно изменилось в лучшую сторону.

– Михаил Кондратьевич! – с готовностью раскрыл объятия Одобеску, но, вспомнив, что должен быть использован вариант приветствия номер три, тут же исправился: – Друг мой!

– Добрый вечер, – смутился Миша и протянул хозяину правую руку, левая была занята увядающими на глазах гвоздиками.

– Наконец-то! – Георгий Константинович решил не отступать от намеченного сценария. – Один?!

Коротич вытаращил на Одобеску глаза.

– Я так и думал! – проревел тот и подмигнул товарищу.

– Что случилось? – прошептал Миша.

– Аурика! – позвал дочь Георгий Константинович и сжал руку Коротичу.

Младшая Одобеску, настороженно прислушивавшаяся к тому, что говорится в прихожей, не заставила себя долго ждать и эффектно распахнула двери гостиной, явив себя миру во всем своем великолепии. Но шоу не получилось: соперницы за дверью не было. Вместо нее стоял потерявший дар речи юноша в потертом пальто столетней давности.

– С Новым годом, Коротич! – поприветствовала его Аурика. – А где…

– Горжу-у-усь! – рявкнул Георгий Константинович и, не дав вымолвить дочери ни слова, тут же обратился к гостю: – Согласитесь, Михаил Кондратьевич, прекрасна, как никогда.

Коротич пожал плечами и промолчал.

– Вы не согласны, друг мой? – опечалился Одобеску.

– Вообще-то, папа, это нескромно, – пожурила отца Аурика и снова собралась задать мучивший ее вопрос о том, куда делась обещанная соперница: – А скажи мне, Миша, где…

– В гостиную! – скомандовал Георгий Константинович. – Прошу вас к столу, друзья мои.

– Вообще-то твой друг до сих пор в пальто, – подметила Аурика. – Коротич, ты что, так и будешь стоять как вкопанный, с цветами в руках? Давай, вручай уже! И где…

– Гла-а-аша! – завопил Одобеску, напугав и так смущенного гостя. – Примите пальто у Михаила Кондратьевича.

Принаряженная по случаю праздника Глаша с готовностью бросилась в прихожую, но не успела, потому что сама Аурика Георгиевна, отодвинув в сторону отца, подошла к Мише и дружелюбно протянула ему руку:

– Раздевайся, Коротич, а то так и встретишь Новый год возле двери. И мы вместе с тобой.

Миша, покраснев, презентовал Аурике один из букетов и поискал глазами Глашу:

– Это вам, – неуклюже поклонился Коротич, отчего та зарделась и, приосанившись, приняла цветы, с улыбкой оглянувшись на хозяина дома.

Достав из внутреннего кармана пальто бутылку «Цимлянского» и тоже протянув ее Глаше, Миша наконец-то стащил с себя пальто.

– Сейчас плечики дам, – метнулась к нему помощница барона, но бывшая воспитанница снова ее опередила и приняла из рук гостя верхнюю одежду:

– Кстати, Коротич, папа сказал мне, что ты будешь не один. Где же…

– А вы бестактны, Аурика Георгиевна, – вмешался Одобеску и укоризненно покачал головой. – Не обращайте на нее внимания, Миша, – обратился он к гостю и, приобняв того за плечи, повел в гостиную.

Сев за стол, компания оживилась. Глаша, то и дело вскакивая со стула, пыталась ухаживать за всеми одновременно до тех пор, пока Георгий Константинович не усадил ее рядом с собой и не приказал замереть до завтрашнего утра.

– Я так не могу, – вслух пожаловалась его помощница и снова попыталась встать.

– Сидите! – остановил ее Одобеску, а Аурика потребовала у Коротича пустую тарелку со словами:

– Давай, поухаживаю.

– Я сам могу, – буркнул гость, но тарелку протянул.

– Вообще-то, – напомнила ему младшая Одобеску, – этим должна была заниматься другая. Кстати, где она?

– Кто? – растерялся Миша и вопросительно посмотрел на Георгия Константиновича.

– Как кто? – возмутилась Аурика бестолковости гостя. – Твоя, как это, избранница. Правда, папа?

– Какая избранница? – заволновался Коротич.

– Твоя, – пожала плечами девушка.

– Моя?!

– Ну не моя же! – Аурика посмотрела на парня, прищурившись сквозь наполненный шампанским фужер.

– Простите, Миша, – Георгий Константинович медленно поднялся со стула и, приложив руку к груди, виновато поклонился: – Не удержался. Рассказал. Приношу свои извинения.

Не успел Коротич открыть рот для того, чтобы поинтересоваться, о чем, собственно, как Одобеску перехватил инициативу в свои руки и покаянно признался:

– Взревновал, знаете ли. По-стариковски. Буйство чувств, половодье глаз, так сказать.

– Половодье чувств, – поправила его дочь и прыснула себе под нос.

– Смейся! Смейся над стариком, Прекрасная Золотинка, – чуть не зарыдал Георгий Константинович.

– Папа, что за спектакль?

– Спектакль?! И это ты называешь спектаклем? Слышите, Глаша?! Они (Одобеску словно нечаянно объединил сидящих напротив Аурику и Коротича) называют это спектаклем! Молодые и бессердечные. Далекие от меня… – Георгий Константинович взял паузу, посмотрел на сидевшую рядом помощницу и воодушевленно продолжил: – И от вас.

Одобеску говорил еще много разного, абсолютно непонятного и вроде как не к месту, но с такой экзальтацией, что скоро все присутствовавшие за столом перестали понимать, о чем идет речь, и просто терпеливо ждали, когда завершатся словесные эскапады вошедшего в раж хозяина дома. Испуганная Глаша посматривала на часы, отмечая про себя, что минутная стрелка неумолимо подползает к двенадцати, а тарелки у присутствующих за столом почти ничем не заполнены, а она ведь так старалась, чтобы было вкусно и красиво…

Аурика и Коротич постоянно переглядывались, посматривая на неумолкающего Георгия Константиновича, и даже улыбались друг другу, интуитивно чувствуя какую-то свою причастность к происходящему. Со стороны пятнадцатиминутное выступление барона Одобеску напоминало бенефис провинциального актера, собравшегося покинуть сцену, а потому считавшего своим долгом сказать все и сразу, потому что потом такой возможности не представится. Поэтому, когда он плавно перешел к признаниям в любви ко всем присутствующим, и особенно к молодым, Аурика не выдержала и прикрикнула:

– Папа! Хватит. Новый год все-таки.

– Новый год?! – вспомнил Георгий Константинович. – Боже мой! А я о своем. Простите, люди, – поклонился он и добавил: – И дети.

– Дети? – чуть не задохнулась Аурика и ткнула Коротича в бок.

– Конечно, дети, – подтвердил Одобеску, отказавшись считать вырвавшуюся фразу оговоркой. – Прекрасные, молодые, всемогущие дети. Дайте мне хоть на минуту почувствовать себя отцом двух прекрасных детей. Тебя, Золотинка. И вас, мой юный друг. Ты знаешь, детка, – с любовью посмотрел он на дочь. – Больше всего на свете мне хотелось быть отцом дюжины детей. Но бог не дал мне такой возможности. И вот на старости лет – такая удача. Взрослый мальчик, благородный и мужественный. Мечта любого отца. Я не зря растил тебя, Прекрасная Золотинка, ты принесла в наш дом счастье, сама того не ведая. И я, грешным делом, подумал: можно умирать, дело сделано. И пусть не муж, зато брат. Я счастлив, дети! С Новым годом!

Мише стало неловко. Аурике – обидно. Получалось, что главная ее миссия состояла в том, чтобы явить миру этого придурка Коротича. Она тут же надула губы и, подняв фужер с шампанским, потянулась к гостю:

– Ну что? С Новым годом, брат.

– С Новым годом, Аурика! – прошептал Миша и громко добавил: – С Новым годом, дорогой Георгий Константинович! С Новым годом, дорогая Глаша!

– С Новым годом! – засиял улыбкой барон Одобеску и начал одаривать присутствующих, не зная меры в проявлении щедрости.

– Я не могу это принять, – отказался от подарка Коротич, обнаружив в коробке старинные швейцарские часы в золотом корпусе.

– Ну что вы! – расстроился Георгий Константинович. – Это от всей души.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь, но…

– Но?

– Это слишком дорогой подарок, причем по совершенно незначащему поводу. Всего лишь Новый год.

– А если бы этот подарок презентовал вам ваш покойный отец? Вы бы его приняли?

– Мой отец не стал бы этого делать, – как отрезал Миша и помрачнел.

– Коротич, не отказывайся, – поддержала отца Аурика. – Считай, что это не подарок, а знак отличия. Ты же теперь Одобеску, правда, папа? – съязвила девушка, недобро сощурившись.

– Я не Одобеску. Я – Коротич, – жестко произнес гость и, развернувшись к Георгию Константиновичу, попросил: – Не обижайтесь на меня. Это принципиально.

– Я понимаю. Понимаю, – забормотал барон Одобеску, проникнувшись к молодому человеку еще большим уважением.

В отличие от гостя, Аурика Георгиевна себя утруждать не стала. Она приоткрыла продолговатый деревянный футляр, мельком взглянула на спрятанное в нем украшение и тут же захлопнула крышку, не проявив никакого любопытства к отцовскому подарку. Коротича это неприятно покоробило, он даже хмыкнул. Аурика оскорбилась и, нагнувшись к гостю так, чтобы он один мог ее услышать, прошипела:

– Чему ты удивляешься, Михаил Одобеску? Из года в год он мне дарит одно и то же. Ни один нормальный человек не выдержит.

– У кого щи пусты, у кого жемчуг мелкий, – не остался в долгу Коротич.

– Щи, это, конечно, у тебя?

– У меня, конечно, императрица Аурика Георгиевна.

– Ты меня бесишь, – еле сдержалась девушка, чтобы чем-нибудь не запустить в сидящего рядом гостя.

– Ты меня тоже, – с елейной улыбкой произнес тот и предложил тост.

– Тост? – обрадовался Георгий Константинович, не прекращавший наблюдать за передвижениями «противника».

– Георгий Константинович! – Миша встал со стула и замер с фужером шампанского. Он очень волновался. Это было видно по тому, как он сжимал и разжимал кулак левой руки. – Глаша! И вы, Аурика Георгиевна. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пригласили меня к себе встречать Новый год. Для меня это невероятно значимо. Особенно сейчас, когда я оказался абсолютно один. Наверное, я не имею на это права, но все-таки скажу. Я вам завидую. Мне очень хотелось бы быть одним из вас, хотя, наверное, кое-кто, естественно, против. – Он посмотрел на Аурику.

– Естественно, – не удержалась она, но тут же опустила голову, не выдержав отцовского взгляда.

– Я все-таки продолжу, – подбодрил себя Коротич и, развернувшись лицом к старшему Одобеску, выдохнул: – Георгий Константинович, я понимаю, что вы разочарованы отношением своей дочери ко мне, и это, конечно, несколько осложняет ситуацию, но, правда, позвольте мне приходить к вам, невзирая на явное отсутствие симпатии в мой адрес со стороны Аурики Георгиевны.

– Миша, – Одобеску сглотнул комок в горле, – друг мой…

– Подождите, – оборвал его Коротич и попытался договорить, но вконец смутился и выдавил из себя: – Будьте здоровы! И вы, и вы, Глаша, и вы, Аурика Георгиевна.

– Буду! – незамедлительно пообещала последняя и резко встала, не обращая внимания на укоризненный взгляд отца. – Давайте выпьем! Папа, цепляй свою селедку! Аурика Георгиевна будет говорить тост.

Назревал скандал, барон Одобеску чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, но вмешиваться остерегался, отмечая про себя, как недобро блестят глаза Прекрасной Золотинки.

– Может, горячее нести? – засуетилась Глаша.

– Рано! – отрезала Аурика и, приняв вальяжную позу, обратилась к соседу: – Коротич, ты нудный. Поэтому я желаю тебе быстрее жениться на какой-нибудь библиотекарше, чтобы вечерами перед сном читать с ней «Науку и жизнь». Ни на что другое ты больше не способен. Только предупреждаю: не вздумай приводить свою грымзу в мой дом! Мало не покажется. А вам (она с вызовом посмотрела на отца) я желаю оставить меня в покое и не пытаться устраивать мою жизнь по своим правилам. И перестаньте прятаться, наконец! Вы взрослые люди, а ведете себя, как дети. Будьте здоровы, мои дорогие родственники, и продолжайте встречать Новый год, а я, пожалуй, вас покину. Пойду пройдусь, пока не покрылась плесенью.

Договорив, Аурика поднялась и демонстративно удалилась, прикрыв за собой распахнутые двери гостиной.

– Ариведерчи! – злобно прокричала она из прихожей и начала одеваться.

– Я ее верну, – вскочил Миша, но тут же был водворен на место:

– Не вздумайте. Пусть идет.

– Новый год же! – взмолилась Глаша и тоже попыталась выбраться из-за стола.

– Ну и что?! – резонно отметил Георгий Константинович и не двинулся с места. – Моя дочь позволила себе хамскую выходку по отношению ко всем присутствующим. Это непозволительно. Мне очень горько осознавать, что именно я немало поспособствовал тому, что из нее выросло такое чудовище. Отцовская любовь слепа.

– Любая любовь слепа, – тихо добавил Коротич.

– Налейте мне водки, мой друг, – попросил его Одобеску. – Помянем мою безмятежную старость.

– Вы прекрасный отец, – попытался поддержать его Миша. – Поверьте! Мне есть, с чем сравнивать.

– Увы! – помрачнел Георгий Константинович. – Нельзя завидовать мертвым, но, похоже, ваш отец оказался на порядок прозорливее меня. Я это вижу.

– Это не так!

– Это так, – Одобеску опрокинул налитую рюмку, отвел руку Глаши с нанизанным на вилку куском селедки. – Простите меня, Миша. За испорченный вечер. За дочь. Право, хотел, как лучше. Старался. Зря.

– Не зря, – выкрикнул гость, не зная, что предпринять для того, чтобы хоть как-то успокоить хозяина дома. – Я сейчас! Буквально пять минут. Найду и приведу.

– Приведите ее, Миша, – всхлипнула Глаша. – Ночь на дворе. А она девушка.

Георгий Константинович не сказал ни слова. И только когда хлопнула за Коротичем дверь, подцепил колечко пропитанного подсолнечным маслом лука и задумчиво отправил его себе в рот.

В последнее время праздники в его семье перестали получаться. И что странно, размышлял про себя барон Одобеску, всегда по одной и той же причине – Аурика. Даже будучи, по выражению Глаши, «поперечной девочкой», она доставляла ему гораздо меньше хлопот: по пальцам можно было пересчитать какие-то оставшиеся в памяти крупные ссоры. Зато в прошедшем году! Дня не проходило, чтобы Золотинка хоть что-нибудь да не выкинула. Как с цепи сорвалась!

– Замуж ей надо! – в унисон хозяйским мыслям произнесла Глаша и поставила перед Георгием Константиновичем чистую тарелку.

– Не хочу, – ответил он ей. И тоже получилось двусмысленно: то ли чистой тарелки не хочу, то ли дочернего замужества.

– Бесится она, – непривычно резко для себя определила помощница Одобеску и села рядом с хозяином, подперев рукою щеку.

– Вижу, – безропотно признал Одобеску. – А мне что делать? Ты знаешь, сколько мне лет?

– Знаю, – Глаша прильнула к Георгию Константиновичу. – Да сколько б ни было! Все ваши.

– Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, что такое единственная дочь, единственное любимое дитя!

– Так откуда ж? – моментально согласилась женщина. – Своих-то у меня отродясь не было.

Георгий Константинович почувствовал, что допустил бестактность, и поцеловал Глашу в висок:

– Это все из-за меня.

– Как Боженька решил, так и сталося, – успокоила она хозяина и прижалась еще сильнее.

Одобеску оценил благородство Глаши и даже хотел было выпить еще одну рюмку за нее, но раздумал.

– Устал я что-то, – пожаловался он. – И на душе неспокойно. Где вот она?!

А разобиженная Аурика в это время брела по пустынному Спиридоньевскому переулку вверх, внимательно вглядываясь в искрящиеся разноцветными огоньками окна домов. Дойдя до улицы Горького, она на секунду оглянулась назад, а потом смело шагнула в новогоднюю сутолоку: прохожие останавливались, поздравляли друг друга, то там, то здесь взрывались петарды, трещали бенгальские огни.

Какая-то пьяная компания налетела на Аурику, окружила ее, завалила поздравлениями, поинтересовалась, почему одна, и пригласила с собой в праздник:

– Пойдемте, девушка, не пожалеете.

«Пожалею», – хотела сказать Аурика, но не сказала, а просто пошла рядом, куда глаза глядят: с ними, но вроде бы сама по себе. И не страшно даже было, а интересно. Но вскоре азарт исчез, и девушка свернула в сторону, не обращая внимания на пьяные окрики случайных знакомых.

«Не хочу так», – вздохнула Аурика и повернула обратно, автоматически отвечая на хмельные поздравления с Новым годом. Дойдя до поворота к Спиридоньевскому, она неожиданно почувствовала страх и, оглядевшись, не идет ли кто следом, почти бегом начала спускаться к дому.

Нырнув в парадное, беглянка поднялась на четвертый этаж и, опустившись на ступеньки, привалилась плечом к перилам: «Никто меня не ищет, – подумала она и с тоской посмотрела перед собой. – Сидят, празднуют. И этот самозванец Коротич, лжебрат несчастный, тоже. А я, законная и единственная дочь, сижу в подъезде».

«Сумасшедший дом какой-то!» – прошептала девушка и уставилась вниз в надежде, что кто-то выйдет из квартиры и отправится на ее поиски. В конце концов, неужели им все равно: где она? с кем? Откуда глупой Аурике было знать, что «этот дурак Коротич» уже давно и безрезультатно рыщет в потемках, пытаясь прочитать своими близорукими глазами ее следы, а Георгий Константинович и Глаша не находят себе места. Все происходящее казалось ей ужасно несправедливым, ей хотелось отмщения, поэтому она и не торопилась возвращаться. «Вот и пусть мучаются теперь», – злорадно пробурчала Аурика и почувствовала, что под ложечкой засосало. «Наверное, от голода», – подумала она и представила уставленный Глашиными закусками стол, торт в холодильнике. «Ну с какой стати!» – возмутилась девушка и только собралась подняться со ступенек, как внизу в парадном хлопнула входная дверь.

Аурика свесилась вниз, но, увидев взъерошенного Коротича, тут же вернулась на место, пытаясь унять непонятно откуда взявшееся сердцебиение. Тот поднимался быстро, похлопывая рукой по перилам и негромко чертыхаясь. Но в тишине парадного это «черт-черт-черт» слышалось отчетливо.

Увидев, что Миша остановился перед дверью в квартиру, девушка не выдержала и окликнула:

– Коротич!

– А? – тут же отозвался он и, безошибочно определив источник звука, задрал голову вверх.

– Коротич, – позвала Аурика. – Подожди, я спущусь.

– Не надо, – остановил ее Миша и начал подниматься вверх. – Ты что? Все время здесь сидела?

– Нет. Прогулялась. Потом замерзла и вернулась. Ты где был?

– Тебя искал.

– Зачем?

– Они там волнуются.

– Поня-а-а-атно, – протянула Аурика. – Они. Там.

– Я тоже волнуюсь, – неожиданно миролюбиво признался Коротич.

– Тебе-то что?

– Мне, конечно, все равно, но по-братски тревожно, – пошутил Миша, на что девушка моментально отреагировала:

– В тебе проснулось чувство юмора, что понятно, ты же теперь Одобеску.

– Не уверен, что это плохая фамилия.

– Ну, так возьми ее себе! – щедро распорядилась Аурика.

– Не могу, – рассмеялся Коротич. – У меня своя есть.

– Так себе фамилия, – продолжала ерничать девушка.

– Меня устраивает. Между прочим, у меня отец – известный математик. Был.

– Ясно. Значит, любовь к математике у вас – наследственное.

– Получается, что так.

– Все получается не так, – Аурика неожиданно стала серьезной. – Коротич! Откуда ты взялся на мою голову?

– Меня Георгий Константинович пригласил: видит – парень неплохой, вот и позвал.

– А-а-а! А я-то грешным делом подумала, что вы, Михаил Кондратьевич, определенно его дочерью заинтересовались.

– Определенно, – признался Миша, – но только в самом начале. Ты помнишь, как мы познакомились?

– Помню. Ты, как дурак, тащился за мной от самого университета до дома, думая, что я тебя не вижу.

– А ты что? Меня видела? – изумился Коротич.

– Тебя только слепой бы не заметил! – рассмеялась Аурика. – Пришлось подсесть к тебе в читальном зале, чтобы ты хоть рядом мог идти, а не за пятьдесят метров от меня. Жалко мне стало: думаю, совсем паренек пропадает. А вдруг – гениальный математик?! Тогда придется ответ держать перед страной.

– А я думал, это случайно получилось, – расстроился Миша.

– Конечно, случайно. Если бы я знала, во что это выльется, я бы ни за что не села с тобой за один стол.

– Между прочим, это ты меня первая пригласила.

– Между прочим, я помню. И теперь об этом жалею. Хотя чего жалеть! Как говорит мой папенька, «ощущать себя отцом двух прекрасных детей» очень приятно.

– А давай не будем лишать его такой возможности? – робко попросил Коротич и придвинулся к Аурике чуть ближе.

– Конечно, не будем, – согласилась девушка и взяла молодого человека за руку. – Мы будем с тобой изображать примерных брата и сестру, вместе отмечать праздники, но как только в моей жизни появится тот, кто будет устраивать меня во всех смыслах, я – налево, ты – направо. У тебя же есть девушка, брат?

– Нет у меня никакой девушки, – смутился Миша.

– Я так и думала! – хлопнула себя по коленке Аурика и рассмеялась.

– Что-то я ничего не понимаю, – растерялся Миша и с интересом выслушал историю про смотрины. – Однако, – только и мог сказать он. – Что-то Георгий Константинович чудит. Я, правда, не имею к этому никакого отношения.

– Да понятно, – согласилась с ним девушка. – Актер из тебя никакой. Это видно. Но, если честно, я все равно не понимаю: что мой отец в тебе нашел?

– Того, что не нашел в тебе, – коротко объяснил молодой человек.

– Интересно, что это в тебе есть такое, чего нет во мне? – вскинулась Аурика.

– Ну… например, я добрый.

– Угу… А я злая.

– Я тактичный, – посмеиваясь, добавил Коротич. – Воспитанный.

– Понятно, я же бестактная.

– У меня есть принципы.

– Каки-и-ие? – простонала девушка.

– Не брать чужого.

– Да? – осклабилась Аурика Одобеску. – Ну, я бы не была в этом так уверена.

– Это почему?

– Это потому! Мой отец, конечно, не вещь, но вы, Михаил Кондратьевич, явно узурпировали право считаться его сыном.

– Ничего подобного, – отказался принять довод Аурики Коротич. – Я честно признаюсь, что был бы горд считать Георгия Константиновича своим отцом, но уважение к собственному родителю не позволяет мне этого сделать. Давай договоримся, что мы с твоим отцом – просто товарищи, партнеры, так сказать, по игре в шахматы.

– По-моему, ваша партия несколько затянулась, не находите?

– Нисколько.

– Ладно. Дальше. О каких принципах еще поведаете?

– Я считаю, что мужчина должен всего добиваться сам. Только тогда он достоин уважения своих близких.

– Это что-то вроде «мужчина – главный в доме»?

– Это что-то вроде «я несу ответственность за себя и за свою семью».

– Господи, Коротич, какой ты правильный. А если будет по-другому?

– Не будет, – с уверенностью отрезал Миша. – Продолжать?

– Продолжай.

– Я хочу, чтобы у нас с тобой было много детей.

– Чего? – оторопела Аурика.

– А что в этом такого? У тебя – свои, у меня – свои, – вывернулся Коротич. – И еще я хочу, чтобы моя жена меня уважала. Именно поэтому я больше не рассматриваю твою кандидатуру как возможную.

– Ты что? Спятил? – зашипела Одобеску. – Да кто вообще тебе дал право разговаривать со мной в таком тоне?! Не соблюдая приличий?!

– Есть у кого учиться, – резко оборвал ее Миша и приблизился к лицу Аурики так, что стал ощущаться тонкий запах, идущий от ее волос. – Беру пример с тебя.

– Ты дурак, – прошептала Одобеску, и голос ее словно стал ниже на тон.

– Ты думаешь, у меня не хватит наглости назвать тебя дурой? – поинтересовался Коротич, чувствуя, что вот еще немного, пару миллиметров, и ему будет трудно сдержаться, потому что воздух наполнился сексуальным возбуждением двух молодых и здоровых людей, почувствовавших странное, но сильное влечение друг к другу… неожиданно для себя.

– Только попробуй, – пригрозила ему Аурика. – Это будет стоить тебе жизни.

– Не страшно, – выдохнул Миша и поцеловал беглянку в губы.

– Что ты делаешь?! – растерялась девушка и покрутила пальцем у виска. – С ума сошел? Я же тебя терпеть не могу!

– Я тебя тоже, – заверил ее Коротич и повторил попытку. Аурика больше не сопротивлялась, неожиданно для своего противника она стала податливой и послушной. Настолько податливой и послушной, что из головы Коротича разом выветрились все страхи по поводу своей мужской несостоятельности. Оказывается, поцелуям, равно, как и всему остальному, совершенно не обязательно учиться. Природа закладывает эти знания в самый фундамент человеческой натуры, оживляя их ровно тогда, когда это необходимо. Были они и в нем, прежде никогда не ведавшем женских поцелуев.

– А ты говорил, что у тебя не было девушки, – пытаясь перевести дух, усомнилась в словах Коротича Аурика.

– У меня и сейчас ее нет, – попытался ответить Миша, не отрывая своих губ от губ младшей Одобеску. – Сестра есть, присутствует. Насчет девушки сомневаюсь.

– Но мы же с тобой цивилизованные люди, Коротич!

– Конечно, цивилизованные, – согласился тот и добавил: – Настолько цивилизованные, что целуемся, сидя в подъезде, в то время, пока твой отец вместе с Глашей сходят с ума, ломая голову над тем, куда же запропастилась их глупая Аурика.

– Не думай, что мы единственные, кто сейчас получает удовольствие. Твой обожаемый Георгий Константинович наверняка тоже занят приятным делом. В этом плане у него, – съязвила Одобеску, – принципы отсутствуют.

– Он имеет на это право, – вступился Коротич и отодвинулся от Аурики. – Хватит, пойдем.

– Зачем? – удивилась девушка.

– Ты знаешь, который час? – Миша посмотрел на часы, но ничего в темноте разглядеть не смог. – У меня куриная слепота, – признался он. – Ничего не вижу. Посмотри, пожалуйста.

– Ты что? Очки носишь?

– Ношу, – усмехнулся Коротич и объяснил: – Но стараюсь их надевать как можно реже: тренирую зрение.

– Помогает?

– Нет, но все равно тренирую.

– Я никогда тебя в очках не видела.

– Не думаю, что это делает мой образ более респектабельным. Я до сих пор стесняюсь. А ты хочешь, чтобы я заявился в дом к самому Одобеску с этим безобразием на носу! У меня и так мало шансов.

– У тебя их вообще нет, Коротич.

– Все равно скажи, который час, – не расстроился Миша и протянул Аурике руку.

– Начало четвертого, – объявила Одобеску и поднялась со ступенек. – Правда, пора.

Дверь в квартиру Аурика открыла своими ключами и, стараясь не шуметь, заглянула в темную гостиную. За праздничным столом было пусто, а закуски оказались накрыты предусмотрительной Глашей льняными салфетками.

– Иди сюда, – поманила она молодого человека и указала рукой на опустевшие стулья: – Видел? Хорошо празднуют! Спят уже, как сурки, а завтра скажут, что прождали всю ночь. Между прочим, могли бы и побеспокоиться, где я.

– Зачем? Они и так поняли, что мы вместе.

– Вот и я хочу, чтобы ты понимал, почему мы вместе. Мы с тобой были, я подчеркиваю еще раз, были вместе исключительно ситуативно, си-ту-а-тив-но: Новый год, пара фужеров шампанского, темнота, располагающая к объятиям… И все!

Коротичу стало неприятно:

– Не все.

– Да ладно тебе, Михаил Кондратьевич. – Аурика сняла с пиджака молодого человека какую-то ниточку. – Поцеловались – и баста. С кем не бывает. Хорошо время провели. Можно сказать, не зря Новый год встретили.

– Зачем ты так говоришь?! – понизив голос, спросил Коротич.

– Как?

– Так, словно это ничего не значит. Словно ты могла бы это проделать с такой же легкостью с любым, кто оказался бы в тот момент рядом с тобой. Это же низко!

– Низко, говоришь?! – Аурика выпятила грудь и двинулась на гостя с выражением лица базарной бабы, готовой вцепиться в волосы обидчика. – Так это исключительно высокие помыслы заставили тебя целовать меня взасос и мять мою грудь?! И тебе ничего не хотелось?! Ничего из того, что обычно делают мужчина и женщина?! Совсем ничего?! Ни так? – она, тяжело дыша, стала расстегивать на нем рубашку. – А может, вот так? – Аурика неожиданно скользнула рукой между ног и несильно сжала твердую плоть Коротича. – Ого! Это, видимо, высокий дух заставляет подниматься орган столь низкой природы! Да вы не бойтесь, Михаил Кондратьевич! Все ваши достоинства и принципы так при вас и останутся. Ничем не придется жертвовать до свадьбы. Так что терпите! – она наконец-то убрала руку, после чего Миша брезгливо отряхнул штаны и, презрительно скривив губы, тихо произнес:

– Я, конечно, Аурика Георгиевна, предполагал, что вы распущенны, но что настолько…

– Насколько? – медленно облизнула губы девушка и вновь двинулась к Коротичу. – Насколько?

– Да ни насколько! – неожиданно жестко и без доли иронии сказал Миша. – Развратница из вас никакая! Грубая, примитивная. Жалкая. И все это по́шло. Не знаю, в каких книжках вы ознакомились с такой техникой соблазнения, но либо вы читали невнимательно, либо ученица из вас бездарная.

– Все сказал?

– Нет. Не все, – оборвал ее юноша.

– А по-моему, уже достаточно, – тон Аурики изменился, она побледнела: – Хватит.

– Нет, не хватит. Я разочарован.

– Я сказала, хватит, – надменно подняла брови младшая Одобеску. – Ты вообще-то у меня в гостях.

– Я не у тебя в гостях. Меня пригласил Георгий Константинович, но, если бы я знал, что меня ждет, точно бы отклонил приглашение.

– Кто тебе мешает это сделать в следующий раз?

– Теперь – никто, – отрезал Коротич и вышел в прихожую, чтобы одеться.

Аурика не тронулась с места. И только когда сработал, щелкнув, английский дверной замок, она подошла к окну и, отодвинув портьеру, посмотрела вниз. Из подъезда вышел Миша, перешел на другую сторону и, не поднимая головы, пошел прочь.

* * *

«Придурок, – пробормотала девушка и резко задернула плотный занавес. – Разочарован он, видите ли!» Но на самом деле слова Коротича неприятно задели ее своей правдивостью, у Аурики возникло ощущение гадливости по отношению к самой себе. В сущности, Миша не сделал ей ничего дурного. Ничем не обидел. Какая муха ее укусила?! Могли бы и правда стать товарищами. «А, может, и не товарищами», – подумала девушка и тут же честно себе призналась, что теперь-то уж точно нет. Теперь Коротич будет от нее шарахаться так же, как когда-то Масляницын. Увидит – и перейдет на другую сторону или сделает вид, что не заметил.

«Что со мной не так?» – задумалась Аурика и попыталась проанализировать их с Мишей словесную перепалку там, наверху, для того, чтобы понять, что именно могло ее так разозлить, отчего она потеряла контроль над собой и устроила ту омерзительную сцену. Ревизия не принесла никаких ощутимых результатов, кроме одного: при воспоминаниях о поцелуях Коротича ее тело начинало реагировать знакомым возбуждением, после которого ей обязательно была нужна разрядка, иначе странное томление не покидало ее и мучило целый день, распаляя воображение и заставляя бросаться на окружающих в поисках выхода этого невнятного раздражения.

«Это не там», – догадалась Аурика и попробовала вспомнить, что произошло, когда они вошли в дом. «Ты могла бы это проделать с такой же легкостью с любым, кто оказался бы рядом», – всплыло в ее сознании. «Вот оно!» – поняла девушка по тому, как к лицу прилила кровь. «Да какое он имеет право!» – возмутилась она, но быстро сникла, вспомнив свои августовские приключения, встречу с Вильгельмом Эдуардовичем и еще много чего, что превращало горькие слова Коротича в жестокую правду. «Я такая же, как и моя мать. Я даже хуже», – пригвоздила она себя к позорному столбу и ткнулась лбом в холодное стекло. «Я не хочу так, как она, – пыталась унять бившую ее дрожь Аурика. – Не хочу. Я не такая». «Такая!» – продолжала она мучить себя, испытывая странное наслаждение от подступающих к горлу рыданий, которые оборачивались нехваткой воздуха. «Нет!» – выкрикнула она так громко, что разбудила Глашу, задремавшую на хозяйском плече.

– Аурика, – затрясла она Георгия Константиновича.

– А? Что? – испугался тот и, забыв накинуть халат, в одних штанах бросился в гостиную. – Золотинка, девочка моя! – Он сразу понял, что что-то случилось, и притянул дочь к себе. – Что с тобой?

– Мне очень плохо, – обескуражила она отца ответом и безропотно дала себя обнять.

– У тебя что-то болит? – засыпал ее вопросами Одобеску. – Что? Где?

– Ничего у меня не болит, – Аурика пыталась сдержать слезы.

– Тогда почему ты плачешь?

– Я не плачу, – ответила девушка и разрыдалась.

Мудрый Одобеску довел ее до дивана, усадил, махнул рукой обеспокоенной Глаше, чтобы та не входила в комнату, и приготовился ждать. Он не торопил дочь ненужными вопросами, не успокаивал, не гладил по голове. Он просто молча сидел рядом в своих полосатых пижамных штанах, из под которых виднелись худые босые ноги. И он мог бы просидеть так целую вечность, не двигая ни рукой, ни ногой. «Хоть до смерти!» – думал Георгий Константинович и, закрыв глаза, ощущал себя непозволительно счастливым от того, что вот она, Аурика, рядом, и пусть она плачет, ведь это полезно, потому что со слезами выходит боль, а душа освобождается, делается чистой и щедрой. Он это знает так же хорошо, как и то, что женские истерики рано или поздно заканчиваются, поэтому до смерти досидеть не придется. По характеру всхлипываний становилось понятно, что сила «горя», оплакиваемого девушкой, становится все слабее, зевота все слаще. Одобеску краем глаза сквозь разметанные по лицу дочери кудри видел: еще немного – и она заснет, прямо здесь, на отцовском плече. «Когда это было!» – мысленно усмехнулся Георгий Константинович, но вспомнить не смог, а потому шепотом спросил зареванную Золотинку:

– Хочешь, я принесу тебе подушку? Ляжешь?

Аурика отрицательно помотала головой, выдохнула из себя нечто напоминающее сердитое фырканье ежа и попробовала подняться:

– Давай я тебя отнесу? – явно переоценивая собственные возможности, предложил Одобеску.

– Ага, – словно с набитым ртом промямлила не очень-то прекрасная в этот момент Золотинка и добавила: – А потом тебя отнесут на Ваганьковское кладбище, в те ряды, где хоронят цирковых артистов. Там тебе понравится – с ними весело.

– Не уверен, что их там хоронят, но, пожалуй, мне лучше остаться с тобой. С тобой тоже нескучно, – сострил Георгий Константинович и, опередив дочь, заторопился к ней в комнату, где умело разобрал кровать, не забыв аккуратно – край к краю – сложить покрывало и взбить подушки. – Ты шутишь, – обернулся Одобеску к подоспевшей дочери. – Это хороший знак.

– Это – знак качества, – подтвердила Аурика и бухнулась на кровать, не раздеваясь.

– Ты только подумай, – высокопарно произнес Георгий Константинович. – Твой знак качества – это природное чувство юмора. Этим ты пошла в Одобеску.

– Интересно, а оно хроническое или эпизодическое? У меня такое ощущение, что мое природное чувство юмора в последнее время перешло из состояния комы в состояние летаргического сна.

– А разве это не одно и то же? – усомнился барон.

– Завтра проверим, – пообещала Аурика и ткнулась лицом в подушку.

– Сегодня, – поцеловал ее отец и вышел из комнаты на цыпочках, боясь потревожить моментально уснувшую дочь.


До пяти часов вечера в доме Одобеску царила полная тишина, изредка нарушаемая покашливанием Георгия Константиновича и звяканьем вытираемой Глашей посуды. Телефонная трубка, предусмотрительно снятая хозяином с аппарата, мирно покоилась на столике возле зеркала: барон Одобеску легко пожертвовал возможностью получать поздравления в обмен на хрупкое спокойствие, воцарившееся в доме.

Георгий Константинович прозорливо предположил, что вчера за короткое время их с Глашей отсутствия между Аурикой и Коротичем могло произойти нечто, что изменило порядок вещей в целом, но волевым усилием гасил собственное любопытство, подозревая, что вчерашние слезы дочери могли быть вызваны причинами не обязательно приятного свойства.

Об этом же размышляла и Глаша, по-собачьи вскидывавшая голову всякий раз, когда хозяин заходил на кухню. Но она тоже тактично молчала, понимая, что и без нее разберутся.

– Обедать будете? – теребила женщина Георгия Константиновича и, получив отказ, в сердцах убирала посуду в буфет и выключала на плите газовые конфорки.

– Как вы думаете, Глаша, – первым не выдержал Одобеску, облюбовавший для себя место за кухонным столом, заставленным не уместившимися в холодильнике закусками, – что бы это могло значить?

– Что? – не сразу поняла его Глаша и уселась напротив.

– Эти слезы, истерика…

– Бесится она, – в который раз повторила помощница Одобеску, поглаживая и так гладкую клеенку.

– Почему?

– Может, обиделась. А, может, сама обидела. А потом пожалела. И вот вам…

– Ну, вы же знаете, Аурика Георгиевна – кремень, – отказался принять Глашину версию Георгий Константинович.

– Все мы – кре́мень, пока по сердцу не царапнуло.

– Не представляю, как Миша мог обидеть ее, чтобы девочка так плакала.

– А чего ж «Миша»? – удивилась Глаша. – А то мы знаем, где она вчера была?

– Доподлинно – нет. Но я почему-то предполагаю, что Михаил ее нашел, иначе бы он вернулся и поставил нас в известность. Он, скажу я вам, сверхответственный молодой человек, на него можно положиться, – рассудил Одобеску.

– На него – можно, на Аурику – нельзя.

– Нельзя, – моментально согласился Георгий Константинович, но все-таки решил придерживаться собственной версии. Мысль о том, что его дочь неразборчива в связях, иногда посещала его, а в прошлом августе – довольно часто, но, как и любой отец, Одобеску легко находил массу объяснений, в результате чего над головой Аурики начинал мерцать ангельский нимб, примиряющий наивного отца с действительностью.

– Хватит валять дурака! – остановила полет фантазии младшая Одобеску, подслушав, о чем разговаривают отец с нянькой. – Мы кое-что обсудили с Коротичем и единогласно пришли к выводу, что он здесь больше не появится, потому что…

– Почему? – помрачнел Георгий Константинович.

– Потому, что он переводится в Ленинград.

– Да? – удивился Одобеску. – Он не говорил мне об этом.

– Он тебе и о своей девушке ничего не говорил, но это же тебе не помешало! Я вообще подозреваю, папа, что ты сделал это нарочно, чтобы заставить меня ревновать. Так вот, я хочу тебя успокоить: ревновать можно только того человека, кто тебе хотя бы приятен. А Коротич… – Аурика перевела дыхание.

– Тебя бесит, – продолжил Георгий Константинович и поднялся из-за стола. – Значит, так. С сегодняшнего дня мы закрываем эту тему раз и навсегда. Я, честно скажу, разочарован.

«Еще один разочарованный!» – отметила про себя младшая Одобеску и дослушала до конца отцовскую тираду о том, что теперь он «не хочет никаких сношений».

– Отношений, – поправила его Аурика. – Он не виноват, папа. Ты сам назначил его в наперсники. В сущности, Мишка неплохой парень. Только уж очень правильный. Чересчур, – задумчиво произнесла она и незаметно для себя покраснела. – У меня, кстати, тоже дел по горло. Через два дня экзамен – а ни коня, ни воза…

– Так занимайся, черт возьми! – вдруг закричал на дочь Одобеску. – Займись наконец-то делом. И перестань…

– Что перестань?

– Все перестань!

– А что ты кричишь?

– Я не кричу. Я не кричу! – орал Георгий Константинович, становясь багровым. – Я ни на кого не кричу! Никогда!

– А что ты делаешь-то? – спокойно поинтересовалась Аурика и подмигнула Глаше.

– Возмущаюсь, – признался Одобеску. – Это надо же! В Ленинград!

– Да не едет он ни в какой Ленинград, папа. Я тебя обманула.

– Зачем?! – в один голос воскликнули Георгий Константинович и Глаша.

– Затем, – непонятно ответила Аурика и, подойдя к отцу, попыталась обнять его.

Впервые за двадцать с лишним лет Одобеску увернулся и отстраненно посмотрел на собственную дочь:

– Зачем?

– Затем, что мне все это надоело, – объяснила девушка и добавила: – Папа, ну что нам мешает жить, как раньше? Ты, я и Глаша. Зачем тебе еще кто-то? «Двое прекрасных детей», – передразнила она отца и насупилась. – Ты думаешь, мне приятно?

– Все, – устало выдохнул Георгий Константинович. – Хватит. Не хотите, как хотите. И вообще, Аурика Георгиевна, поступайте так, как считаете нужным. Ваше право!

– Какое право?! – взвилась девушка. – Нас со стороны послушать, так это чистый бред. О чем мы вообще разговариваем?! О каком-то Коротиче, о каких-то детях, о дружбе, о любви! Чушь полная!

– Это не чушь, – обиделась за Одобеску Глаша и поджала губы. – Георгий Константинович беспокоится.

– Пусть он за тебя беспокоится! – тут же нахамила ей Аурика. – И за себя. А за меня – не надо! Сама разберусь. Моя жизнь!

– Твоя, – поддержал ее Одобеску. – Целиком и полностью. За вычетом двадцати лет.

– Скажи еще, что я неблагодарная, – никак не могла остановиться Аурика.

– Неблагодарная, – прошептала за хозяина Глаша и заплакала.

– Ну, знаешь ли, – чуть не задохнулась от возмущения девушка. – Еще всякая нянька мне будет указывать?!

– Пошла вон! – спокойно произнес Георгий Константинович, но вышел из кухни первым.


Военные действия в семье Одобеску длились на протяжении всей зимней сессии. Периодически объявлялись дни перемирия, совпадающие с днями экзаменов, но это не отменяло предгрозовой атмосферы в доме. Она проявлялась в нарочитой вежливости отца и дочери Одобеску, обращающихся теперь друг к другу исключительно на «вы». «Кто-то же должен остановиться первым», – призывал себя к порядку Георгий Константинович, но продолжал себя вести по-прежнему, прячась от суровой действительности у себя в комнате. То же самое проделывала и Аурика, демонстративно запирая на ключ свою дверь. Гостиная пустовала, Глаша плакала и приносила еду на подносе прямо в комнаты, умоляя одуматься. Никто не хотел сдаваться первым.

– Пусть он (она) извинится! – требовали через третье лицо друг от друга противники и торопились захлопнуть за Глашей дверь.

– Чисто дети, – бормотала себе под нос та и продолжала исполнять функции Красного Креста. – Нашла коса на камень.

Естественно было бы предположить, что Георгий Константинович сделает первый шаг к перемирию, но тот выжидал, все свое время проводя за разбором шахматных партий: «Где же этот Коротич?» – порой спрашивал он себя и тут же пугался, вспоминая, из-за чего разгорелся весь сыр-бор, и пересаживался на место противника, чтобы сделать очередной ход.

«И где этот придурок?» – беззлобно задавалась тем же вопросом Аурика, честно признаваясь себе в том, что очередное исчезновение Коротича ее странно волнует. «Мог бы, между прочим, сказать что-то внятное, а не просто хлопать дверью! Ладно – я. А папа?» – мысленно упрекала она молодого человека в невнимании к своему отцу, уже не претендуя на первую роль в упряжке.

«Пришел бы, что ли», – мечтала Глаша, надеясь таким образом примирить отца с дочерью, и всерьез подумывала о том, чтобы разыскать пропавшего юношу и буквально за руку привести в дом.

И только Коротич, оскорбленный до глубины души словами Аурики, истязал себя воспоминаниями о случившемся и безуспешно пытался отвлечься от гнетущих мыслей. Он даже подумывал перевестись из Москвы в Ленинград, но любовь к науке и грядущие перспективы остаться при кафедре прикладной математики в качестве аспиранта пересиливали соблазн, заставляя все больше и больше нагружать свой мозг.

Осунувшийся и бледный, Миша корпел над книжками, используя любую возможность для того, чтобы не выходить из общежития и не встречаться с людьми, чей вид напоминал аскетичному молодому человеку о том, что где-то там существует иная жизнь, состоящая не только из бессонных ночей, математических формул и сложных грамматических конструкций немецкого языка. Однако понимая, что сам немало способствует возведению непроницаемого барьера между собой и окружающим миром, Коротич иногда выходил в «свет» и медленно прогуливался по московским улицам, внимательно рассматривая лица попадавшихся ему навстречу прохожих.

Лица некоторых напоминали ему Аурику и Георгия Константиновича Одобеску. Но Миша классифицировал это как результат работы воспаленного воображения и тут же менял маршрут, пытаясь убежать от самого себя. И когда в очередной раз он столкнулся с «Аурикой», совершенно не похожей на настоящую, его терпению пришел конец: «Кого я обманываю?»

В Мишиной жизни уже был опыт трагического служения призраку матери. И Коротич отлично помнил, что из этого получилось. В один прекрасный момент волшебный образ обернулся могильным камнем, задавившим в его взаимоотношениях с отцом естественную потребность друг в друге. В результате Миша оказался один на один с теми вопросами, которые не осмеливался задать отцу, пока тот был жив. Он не успел. А, возможно, знай он то, что его мать так же, как и тысячи других женщин, была обыкновенным человеком, не свободным от недостатков и, может быть, каких-то необъяснимых странностей, то он и любил бы ее по-другому – живой и неровной любовью.

По отношению к отцу и дочери Одобеску происходило нечто подобное: лишенный возможности общения с ними, он дорисовывал в своем воображении несуществующие черты. На самом деле, справедливо догадывался он, эти люди другие. Не лучше и не хуже, просто другие: «Пока я не пойму, что значат для меня эти двое, я так и буду мучиться. Любое уравнение имеет решение. Даже если икс – это ноль. Пусть ноль, но ноль – твой собственный. Жизнь при умножении на ноль не обращается в ничто, она просто меняет свое направление в поисках положительного числа. Любой отрицательный опыт – это опыт. И пусть мне откажут от дома, обвинив в предательстве, в неблагородстве, я задам им этот вопрос! Кто я для вас?»

«А если – никто?!» – пугался Коротич. «Ну и что, – отвечал он сам себе. – Тогда можно будет идти в другую сторону, не оборачиваясь. Во всяком случае, все станет ясно».

Ни один из этих вопросов Миша, разумеется, не задал ни Аурике, ни Георгию Константиновичу. Он появился перед ними, нагруженный неподъемными авоськами, врученными Глашей, обнаружившей Коротича неподалеку от гастронома на улице Горького.

– Миша, – охнула помощница Одобеску и перегородила ему дорогу, расставив руки с тяжеленными сумками.

– Глаша, – обрадовался Коротич. – Очень рад.

– А уж я-то как рада. Почитай, сколько не виделись! Аж с Нового года. Три месяца прошло. Как вы? Смотрю, похудели. Одни глаза остались. Страх прямо.

– Нормально-нормально, – посмеивался Миша, не догадываясь принять из рук женщины авоськи. – А вы все, смотрю, по хозяйству.

– По хозяйству, – расцвела Глаша.

– Как Аурика Георгиевна? – наконец-то решился Коротич. – Замуж не вышла?

– Какой там замуж? – Глаша хотела поставить сумки на землю, но вовремя сориентировалась и вручила их Мише. – Почитай, как сессию вашу сдала, так из дома – ни ногой. Все время за книжками, как будто медом намазано. Серьезная такая стала. Важная.

– В смысле – «важная»?

– Не подступись, – повела головой Глаша и потихоньку двинулась в сторону дома, незаметно увлекая за собой Коротича.

– А Георгий Константинович?

– Сдал Георгий Константинович. Не заладилось у них с Аурикой. Чисто дети. «Выкают» все время, словно неродные. В общем, как вас не стало – все у нас наперекосяк. Уезжали, что ли? – поинтересовалась непривычно словоохотливая Глаша и заглянула Коротичу в лицо. – Вон, даже выше вроде как стали…

– Да нет, – усмехнулся Миша. – Такой же.

– Не знаю прямо, – вздохнула женщина и остановилась. – Пойдете, что ли?

– Я провожу вас. Донесу сумки.

– Уж проводите, – не поверила Глаша собственному счастью и мысленно перекрестилась: не зря Боженьке молилась! Верила почему-то она, что по возвращении этого мальчика жизнь в доме наладится. Объяснить почему не могла, но искренно считала, что так оно и будет. «Больно светлый», – проговорила она про себя и поклялась всеми правдами и неправдами затащить Коротича в квартиру.

Примерно об этом, но только с обратным знаком, думал и Миша, послушно поднимаясь вверх за запыхавшейся от ходьбы Глашей.

– Знаете, – вдруг струсил Коротич, – я, наверное, дальше не пойду.

– Да что это?! – изумилась женщина и ловко всунула ключ в замок. Дверь под ее плечом отворилась, и Миша оказался перед входом в квартиру.

– Глаша, – донесся до него голос Аурики, – это ты? Тебе Маргарита Николаевна звонила, про какую-то рыбу спрашивала. Я сказала, тебя нет, звоните позже. Так теперь она звонит каждые пять минут и интересуется, не пришла ли ты.

– Вот всегда так, – вполголоса пожаловалась Коротичу женщина. – Кричит из комнаты, как будто выйти трудно и прям так и сказать: «Звонили. Насчет рыбы».

– Глаша? – Голос Аурики изменился. – Ты не одна?

– Нет, – выкрикнула женщина и заторопила своего помощника. – Ставьте. Сюда ставьте.

Заинтересованная тем, кто же там, с Глашей, Одобеску вышла в коридор и остолбенела, увидев рядом с нянькой Коротича:

– Т-т-ты? – только и выдохнула она.

– Я, – обмирая от смущения, ответил Миша, и получилось каким-то басом, по-дурацки.

– Коротич, – Аурика медленно подошла к гостю. – А я тебя искала.

Глаша тактично испарилась, забыв снять одежду и оставив сумки там, где они стояли.

– Не может быть, – не поверил ей Миша. – Я бы знал. Мне бы сказали.

– А я тебя не там искала. Просто искала про себя и думала: где же ты? Даже загадывала, встретимся – не встретимся…

– Я тоже, – эхом откликнулся молодой человек. – Думал…

– Коротич, – Аурика подошла к нему так близко, что он снова почувствовал ее запах, как тогда, на площадке четвертого этажа, под самой крышей. – Прости меня. Я – дура.

– Дура, – автоматически повторил обалдевший от прозвучавших слов Миша.

– Ну и ладно. Мир? – девушка протянула ему руку.

– М-м-мир, – заикаясь, промямлил Коротич, отвечая на рукопожатие. – Я пойду.

– А к нему, – Аурика кивнула головой в сторону отцовской комнаты, – ты не зайдешь?

– Нет, – отказался Миша. – Может быть, в другой раз…

– В другой раз меня может не оказаться на месте, – выплыл из своей комнаты барон Одобеску, и всем стало ясно, что он подслушивал. – В другой раз, может быть, меня вообще здесь не будет. И тогда на всю жизнь у вас останется досадное ощущение не сделанного до конца признания. Где вы были, мальчишка? – поменял интонацию Георгий Константинович и заложил большие пальцы за пояс своего халата.

Коротич переминался с ноги на ногу, не произнося в ответ ни слова.

– Может быть, вы валили лес? Или строили… – барон замялся и с надеждой посмотрел на дочь: – Чего там у вас сейчас строят?

– Не знаю, – пожала плечами Аурика.

– И я не знаю, – повторил Георгий Константинович, а потом строго скомандовал: – Все равно отвечайте!

– Сказать мне нечего. Я был в Москве.

– Я так понимаю, между вами и моей дочерью произошел некий инцидент, после которого вы приняли решение не переступать порог моего дома? – никак не мог успокоиться обиженный Одобеску.

– Нет, ничего особенного между мной и Аурикой Георгиевной не было. Скажем так: мне понадобилось определенное время, чтобы все взвесить и обратиться к вам, Георгий Константинович, с просьбой.

– Я слушаю вас, Михаил Кондратьевич, – приосанился барон и замер, весь во внимании.

– Я хотел бы просить у вас руки вашей дочери, – неожиданно для самого себя прознес Коротич и чуть не упал в обморок от собственной смелости. «Черт, что я делаю!» – мысленно простонал он и, протянув руку Аурике, добавил: – Аурика Георгиевна! Вы выйдете за меня замуж?

– А мое мнение вас не интересует?

– А мое? – повторила вслед за отцом Прекрасная Золотинка.

– Честно? – с вызовом поинтересовался Коротич. – Нет. В этой ситуации меня больше всего интересует мое собственное мнение и то, что последует дальше. Назовет ли меня ваша дочь «придурком», как обычно, или вы сам решите мне отказать, я все равно повторю свою просьбу: «Аурика, выходи за меня замуж».

– Я-а-а? – попятилась бледная Золотинка.

– Ты, – просто ответил Миша. – Георгий Константинович здесь, и когда-то он, мне помнится, всерьез рассматривал такую возможность, Глаша – тоже. Так что – все по-честному. Ну а то, что это происходит в прихожей, прямо у двери, тоже факт примечательный. Скажешь «нет», и я просто выйду. Ну?

– Ну? – повторил за ним Одобеску и уставился на дочь, как удав на кролика.

– Коротич, – «вильнула хвостом» Аурика. – Ты себя не слышишь. Между нами ничего нет, о каком замужестве может идти речь?

– О самом обыкновенном, – пожал плечами Миша. – Один раз – и до конца жизни.

– Что-о-о-о?

– Последний раз спрашиваю. – Коротич вновь стал серьезным: – Выйдешь за меня замуж?

– Да, – ответила Аурика, потом произнесла: – Нет. – И завершила свой ответ многозначительным: – Не знаю.

* * *

Это «да – нет – не знаю» стало первой, тщательно оберегаемой от забвения, официальной историей сотворения семьи Коротичей, рассказанной потомкам участниками событий. Причем каждый из них имел еще и свою личную, самую правдивую версию знаменитого предложения руки и сердца, но из соображений политкорректности держал ее при себе. И только Георгий Константинович, склонный, как никто другой, к мифотворчеству, осмелился запечатлеть ответ младшей Одобеску на внутренней стороне обручальных колец в виде витиеватой гравировки.

Таким образом «да – нет – не знаю» превратилось в своеобразный девиз новоиспеченной семьи, автоматически отражающий сложившуюся иерархию и основной принцип воспитания подрастающего поколения. Так барон Одобеску, разомлевший от нежности к появляющимся с завидной периодичностью внучкам, торопился сказать «да». Аурика легко изрекала свое категоричное «нет». И только Михаил Кондратьевич, выслушав обоих, пожимая плечами, в задумчивости произносил: «Ну… я не знаю», – и делал по-своему. Правда, нужно отдать ему должное, никогда не демонстрируя своей оппозиционности по отношению к решениям Аурики Георгиевны.

Энтузиазм Аурики в вопросах воспитания длился недолго. В полной мере от ее пристального внимания пострадала только старшая дочь Наташа. Но так всегда происходит с первыми детьми, именно они призваны выступить точкой приложения родительских амбиций, а их у Аурики на пятом курсе было хоть отбавляй.

Самонадеянная дочь барона Одобеску пыталась удержать все позиции, не собираясь жертвовать ничем ради семьи. Находясь под впечатлением от мифов о женщинах Одобеску, Аурика пыталась сказать свое веское слово в науке и выбрала в качестве разрабатываемой следующую проблему: «Динамика возникновения и развития сеньориально-вассальных отношений в средневековой Франции».

Непонятно, на каком основании, но параллельно с научными Аурика Георгиевна Одобеску наделила себя еще и выдающимися педагогическими способностями, призванными сделать процесс воспитания ребенка легким и радостным. А затем объявила, что в основе удачного брака лежит не столько чувство любви (в любовь Аурика верить отказывалась), сколько взаимное желание партнеров развиваться личностно в выбранных направлениях, пересечение которых совершенно необязательно. «Достаточно общих детей», – неоднократно заявляла она Коротичу в спальне и с наслаждением отдавалась процессу сближения, не думая, что как-то может обидеть своего мужа, считающего чувства супругов краеугольным камнем в построении семьи.

– Мне кажется, – грустил Миша, – ты меня используешь.

– Тебе не кажется, просто, в отличие от тебя, я честно говорю об этом, не усматривая ничего крамольного в приверженности принципу элементарной выгоды. А ты думал, наверное, что принципы есть только у тебя? – недобро шутила Аурика.

– Немыслимо цинична! – пригвождал ее к огромной пуховой подушке Миша и не верил собственному счастью, обладая этим великолепием.

– По-моему, неплохо, – подбадривала его жена и, включив свет, рассматривала Коротича так, словно видит его первый раз в жизни. – Ну это надо же! – удивлялась она. – А ведь когда-то…

– Я тоже считал тебя дурой, – торопился предупредить возможный выпад Миша и целовал Аурику в лоб.

– Конечно, это так удобно, – посмеивалась жена.

– Я бы так не сказал, – спорил с ней Коротич, намекая на то, что роль домохозяйки в исполнении Аурики ему нравится гораздо больше, чем амплуа исторической девы.

В глубине души Миша искренне считал выбор жены проявлением негласного соперничества, но в силу собственного благородства никогда не высказывал своих подозрений вслух, уважая жену за стремление состояться в профессии, хотя изначально было понятно, что никаких особых высот она в ней не достигнет – так и остановится на звании среднестатистического кандидата исторических наук.

Заботливый супруг даже неоднократно пытался предложить ей свою помощь в написании статей, в подборе материала, но всякий раз натыкался на активное сопротивление с ее стороны.

– Не лезь не в свое дело, – раздраженно шипела она и требовала автономности. – Я сама. Целуйся со своей математикой!

Рвение дочери к кандидатской степени казалось Георгию Константиновичу не столько похвальным, сколько абсолютно бессмысленным и нездоровым. Приветствуя, с одной стороны, желание Аурики продолжить образование и поступить в аспирантуру, с другой стороны, Одобеску не мог не признать, что ему, как отцу, гораздо важнее видеть в ней добропорядочную и заботливую мать, с легкостью отметающую все лишнее.

– Зачем ей нужна эта наука? – вопрошал он зятя и резонно добавлял: – Она слишком спонтанна, неуравновешенна и ничего не доводит до конца.

– Не могу с вами не согласиться, – отвечал Коротич и тут же вступался за жену: – Но нужно отдать должное: у Аурики удивительная работоспособность, поэтому тех целей, которые она перед собой ставит, ваша дочь, как правило, достигает. И потом – у нее отменное чувство юмора.

– Лучше бы она больше внимания уделяла Наташеньке, а не пыталась делать то, к чему все женщины Одобеску мало пригодны. У них – большая грудь и средние умственные способности, – ворчал Георгий Константинович и отправлял Глашу на помощь к своей бестолковой Аурике, не перестающей изумляться тому, что величина груди – это явление, впрямую не связанное с интенсивностью выработки молока.

– Нужна кормилица! – била тревогу бывшая нянька и торопилась взять орущую Наташку на руки.

– Положи, – сердилась Аурика. – К рукам привыкнет.

– А хоть бы и привыкнет, – упиралась Глаша и, прижимая девочку к себе, испытывала чувства, доселе неведомые. – Есть она хотит…

– Хочет, – автоматически исправляла ее молодая мать и смотрела на часы. – Рано еще. Полчаса не прошло, как она все высосала. Что за грудь! – сокрушалась Аурика и ощупывала бюстгальтер. – С виду – так полк накормить можно. А на деле…

– Кормилицу бы! – советовала Глаша и пыталась вернуть Наталку (так она называла девочку) в кроватку. Но как только та оказывалась в отведенном «загоне» (словечко Аурики), она начинала верещать с новой силой. Однако мать была непреклонна.

– Прекратите баловать девочку! – повышала она голос и клялась, что в следующий раз не пустит на порог ни отца, ни няньку.

– Кормилицу, – опять заводила песнь Глаша и нарывалась на неприступное «НЕТ».

– Я сказал «да», – бушевал Георгий Константинович и строил планы вызволения внучки из голодного плена.

Решение скоро было найдено: под видом добавочного питания из молочной кухни Глаша приносила бутылочки с женским молоком, за которым каталась на другой конец Москвы, потому что «проверено, женщина вся из себя чистая, порядочная и берет недорого». Поставленный в известность отец ребенка только развел руками и многозначительно произнес: «Ну, я не знаю. Нехорошо как-то. Надо бы сказать Аурике».

– Нет! – в один голос завопили Одобеску и его помощница, чем ввергли невольного конформиста Коротича в уныние.

– Вы что, Михаил Кондратьевич, так и не поняли, на ком женились? – изумился Георгий Константинович и покачал головой: – Где же ваши принципы, друг мой?

– У меня не может быть от жены секретов, – неуверенно произнес молодой отец.

– От жены – нет, а от моей дочери (Одобеску многозначительно помолчал) – вполне.

Так Михаил Кондратьевич в очередной раз вступил в преступный сговор с тестем и нисколько об этом впоследствии не пожалел, потому что вечно голодная Наташка наконец-то наелась и прибавила в весе так, что сама Аурика вознесла хвалу организации детского питания в Стране Советов.

– Слава богу, – обрадовалась Глаша и предложила на какое-то время забрать ребенка к ним, в Спиридоньевский, на что измученная бессонным материнством Аурика Одобеску неожиданно легко согласилась, в отличие от своего супруга, придерживающегося принципа «дети должны расти вместе с родителями».

– Посмотри на себя, Коротич. Ты похож на привидение.

– Ну и что, – сопротивлялся решению жены Миша. – Это временные неудобства, потом будет легче.

– Когда?

– Скоро.

– Скоро – это когда? Когда ты станешь кандидатом наук, а по совместительству – грузчиком в семи булочных?

– В двух, – просопел Коротич, наотрез отказывавшийся от денежной помощи тестя, ссылаясь все на те же принципы. – Я в состоянии прокормить собственную семью. Аурика Георгиевна ни в чем не нуждается, – раз за разом пресекал он попытки Георгия Константиновича «дать на зубочек своей лапочке».

– Моя внучка останется сиротой, дочь – вдовой, а страна лишится крупного ученого. И все потому, что кое-кто не желает брать взаймы.

– Не желаю, – сердился Коротич и мужественно тащил на себе ставку ассистента, не пренебрегая никакой сдельной работой, будь то преподавание в школе рабочей молодежи или разгрузка хлебобулочных изделий.

– Ты никогда не напишешь свою диссертацию, – Аурика иногда преисполнялась жалости к усохшему за полтора года совместной жизни с ней Коротичу.

– На себя посмотри, – пытался отшутиться Миша и, уронив голову на руки, засыпал над математическими формулами.

– Два ученых в одном доме – это чересчур, – шептал на ухо внучке Георгий Константинович и любовно гладил малышку по волосам. – Какая беленькая, – делился он с Глашей, подозревая, что внучка пошла в породу отца. – Прелесть просто.

С тем, что Наташка прелесть, трудно было не согласиться. А когда к концу первого года жизни незаметно для всех толстая девочка облысела, и вскоре ее голова покрылась упругими черными завитками, Одобеску от умиления еле сдерживал слезы и аккуратно, чтобы невзначай не причинить внучке боль, развязывал полотняные бантики, сооруженные Глашей исходя из ее собственных представлений о красоте.

– Ну что это такое? – возмущался Георгий Константинович и целовал девочку в макушку, лелея мечту о том, что вот, еще чуть-чуть, и она назовет его дедом, минуя первое «мама».

Наташка в этом смысле оказалась вполне сообразительной, но вместо «де» сказала «ге», а потом замолчала, невзирая на все старания Аурики разговорить дочь.

– Это мама, – тыкала она в себя пальцем. – Это папа. Это Глаша. Это…

– Ге, – радовалась девочка и обнимала Георгия Константиновича за коленки.

– По-моему, это ненормально, – кипела ее мать и даже иногда требовала возвращения блудной дочери в родные пенаты. – Так она скоро нас узнавать перестанет, – жаловалась Аурика Коротичу, но к решительным действиям не приступала, обнаружив, что переселение Наташки высвободило руки, сделав ее существование достаточно комфортным для того, чтобы органично чередовать занятия наукой с активной женской жизнью.

Последствия не заставили себя ждать: вместо очередной главы диссертации Аурика вскоре разродилась второй дочерью – Альбиной, что повергло старшего Одобеску в определенное недоумение. «Зачем так скоро?» – хотел было спросить он у зятя, но удержался, предполагая, что вопросы деторождения с ним обсуждать никто не собирался. В этом смысле Аурика оставалась верной себе: сначала делала – потом думала.

– А как же Наташенька? – все-таки решился Георгий Константинович уточнить судьбу своей первой внучки на ближайшие полгода.

– Наташенька возвращается домой, – распорядился Михаил Кондратьевич и перевез дочь обратно, невзирая на сопротивление жены, быстро догадавшейся, что удвоенное материнство – это не тот вид деятельности, к которому она стремилась.

– Может, оставите? – взмолилась Глаша, переживавшая вторую молодость в новом для себя качестве то ли мамки, то ли няньки.

– Нет, – категорически отказался Миша, боясь, что изоляция старшей дочери приведет к разрыву между сестрами, о чем, не стесняясь, сообщил родственникам.

– Ну что она понимает? – не поверила ему Глаша.

– Она понимает все, – закончил разговор Коротич и сделал то, что собирался сделать. Возвращение Наташки состоялось вопреки всем, надо сказать, разумным доводам сторон.

Неделю девочка ревела и требовала своего Ге, пока израненный тоской Одобеску не явился с визитом.

– Ге! – взвизгнула Наташка и залезла деду под пальто.

– Вот видишь, – раздраженно заявила Аурика. – И так каждый день. Она ничего не слышит, никого не слушается. И эта орет, не переставая. Но разве с ним можно спорить?

– Нет, – снова сказал Коротич и, предугадывая возражения старшего Одобеску, добавил: – Это исключено. Георгий Константинович, вы один растили Аурику. Вы знаете, как это важно, чтобы девочка могла видеть перед собой собственную мать. Посмотрите, что делает ваша дочь! – неожиданно жестко обратил он внимание тестя на поведение жены. – В ее материнской программе присутствуют только два этапа: беременность и роды. А что делать дальше, когда ребенок чуть подрастет, Аурика не знает. Потому что она росла без матери. Глаша не в счет. Поэтому я очень прошу вас: не мешайте. Дайте своей дочери возможность стать настоящей матерью. Пожалуйста…

– Ты зануда, – замахнулась на мужа Аурика и, не зная, какие доводы привести в свою защиту, выпалила: – А то, что мне тяжело, это никого не интересует? Я вообще ничего успевать не буду.

– Тогда откажись от чего-нибудь одного, – с не меньшим вызовом заявил Коротич.

– Нет, – разрыдалась она. – Я не хочу.

– И не надо, Золотинка, – все-таки вмешался Георгий Константинович, душа которого металась между двумя берегами: с одной стороны, ему было ужасно жаль собственное дитя, с другой – маленькую Наташку, чья история могла бы вполне повторить историю самой Аурики. – Из любого положения есть выход.

– Какой? – всхлипнула Прекрасная Золотинка и прижала к себе дочь, всем своим видом показывая, что она – хорошая мать и ни за что не отступится от своих детей, чего бы ей это не стоило!

Наташке объятия матери пришлись не по нраву: она недовольно рыкнула, а потом куснула ту за запястье.

– Звереныш, – взвизгнула Аурика и легко хлопнула дочь по губам, отчего девочка отпрыгнула в сторону и, не удержав равновесие, приземлилась на попу, что ее скорее развлекло, чем огорчило.

– Что ты делаешь? – изумился Одобеску, не веря своим глазам. – За что ты ее ударила?

– За то, что она меня укусила, – потирая запястье, объяснила Аурика. – А что ты хотел, чтобы я ее за это поцеловала?

– Я бы хотел, чтобы ты понимала, что это ребенок.

– Тебе ли мне об этом говорить? – скривилась младшая Одобеску и подошла к кроватке, в которой кряхтела Алечка. – Хорошая моя, – просюсюкала Аурика и вытащила дочь. – Аля хочет кушать?

– Нет, – ответила за нее Наташка и подползла к материнским ногам. – Я буду.

– Покормите ребенка, – распорядилась Аурика и унесла младшую дочь в спальню, шагнув через толстые Наташины ноги, сосисками раскиданные на ковре.

– А мы можем попить чаю? – робко поинтересовался Георгий Константинович, которого покоробила та легкость, с которой его Прекрасная Золотинка перешагнула через детские ножки.

– Мы можем, – с готовностью откликнулся Коротич и подал дочери руку, чтобы та могла подняться.

Девочка проигнорировала отцовское предложение, подползла, невзирая на свои способности к прямохождению, к ногам деда и встала рядом. Одобеску стало неловко.

– Помнит еще меня, – с извинительной интонацией произнес он и виновато посмотрел на зятя. – Потерпите еще немного, Миша. Детская память – полуденный сон. Скоро отвыкнет.

– Георгий Константинович, – улыбнулся Коротич. – Вы думаете, я ревную? У Наташки с вами любовь. Это понятно. Ни одна женщина, наверное, не смогла устоять перед вашим обаянием. Я знаю свои способности и потому легко снимаю шляпу перед великим обольстителем детских сердец. Но…

– Но? – напрягся польщенный барон.

– Но жить Наташку к вам не отпущу. Не обижайтесь. И не заводите этот разговор.

– Иногда ваши принципы меня отталкивают, – огорченно признался Одобеску. – Какая разница, где живет девочка?! Главное, чтобы она ощущала себя счастливой.

– И все-таки разница есть, – стоял на своем Миша. – К счастью ребенок должен привыкать в собственном доме. Правда, Наташка?

Девочка вопросительно посмотрела на одного, потом на другого, а потом взяла обоих за руки и дала мужчинам отвести себя на кухню, где забралась с ногами на табуретку и тут же умудрилась с нее свалиться.

– Ну вот! – бросился Георгий Константинович к вопящей внучке. – У семи нянек дитя без глаза.

– Ничего страшного, – успокоил его зять и, не отводя взгляда от ревущей дочери, упал, как подкошенный, на пол и тоже завыл. Наташка тут же замолчала и с любопытством посмотрела на отца.

– Что с вами, Миша?! – перепугался Одобеску, не усматривая в падении зятя никакого подвоха.

– Натурально получилось? – прошептал довольный Коротич и запричитал с новой силой.

Наташа встала на ноги и подошла к отцу с серьезным выражением лица двухлетнего мыслителя:

– Больно?

– Больно, – проскулил Миша.

– Дай подую, – предложила девочка свою помощь и дунула в лицо отцу.

– Подуй еще. Уже лучше.

Наташка раздулась, как рыба-шар, и, вытянув губы трубочкой, с новой силой выдохнула в отцовское лицо, обрызгав его еще и слюнями.

– Как сильно! – закатил глаза Коротич и опрокинулся на спину. – Ты меня задула и вылечила. Теперь, если упаду, я плакать не буду. Буду звать тебя. Ты же волшебница: дунула, и все прошло. Подуй еще раз.

– Не хочу, – отказалась девочка и снова залезла на табуретку, предусмотрительно придвинув ее поближе к деду. Рядом с Георгием Константиновичем ей было спокойнее, хотя этот, что валялся внизу, – тоже ничего, только какой-то странный.

– Миша, вставайте, – поманил рукой Одобеску и хитро подмигнул зятю.

– Не могу, Ге, – вздохнул Коротич. – Она меня вылечила, но только не до конца. Придется вам дуть, раз Наташка жадничает.

Георгий Константинович нацепил на лицо важное выражение и, склонившись над зятем, сделал вид, что дует: «Хватит валять дурака, Миша. Она и так ваша», – прошептал он Коротичу. «Не до конца», – ответил зять и заголосил в пространство:

– Ничего не получается! Вы самозванец, а не волшебник.

– Ах, – подыграл Коротичу барон. – Вы меня разоблачили!

«Смерть оккупантам!» – давился от смеха Миша и показывал тестю глазами: «Ложитесь рядом». Георгия Константиновича дважды просить не пришлось: он аккуратно сел на пол, а потом лег рядом с зятем и скрестил руки на груди. «Вы переигрываете», – прошептал ему Коротич. «Это мы еще посмотрим», – пообещал Одобеску и жалобно застонал. Похоже, театрализованное представление, посвященное борьбе за Наташкин интерес, увлекло обоих актеров так, что та, ради которой все это затевалось, вскоре почувствовала себя на своей табуретке одиноко и спустилась с высот на землю. Посмотрев на разлегшихся родственников, Наташка сделала вокруг них пару кругов, а потом протиснулась между ними и легла, скрестив руки на груди точно так же, как и ее ненаглядный Ге.

Все трое лежали с закрытыми глазами, не произнося ни слова. Именно в таком состоянии их и обнаружила Аурика, притащившаяся на кухню в поисках еды. Радуги, стоящей над улегшимися на полу родственниками, измученная голодом и Алечкиными капризами женщина не заметила и зычно призвала всех к ответу:

– Вы что?! С ума сошли?! На грязном полу! Папа! – Аурика автоматически наделила отца способностью слышать, полагая, что ни Коротич, ни тем более дочь не сдвинутся с места.

Георгий Константинович, скосив глаза, обнаружил, что его компаньоны даже не пошевелилась, и из солидарности не сдвинулся с места.

– Папа! – повысила голос Прекрасная Золотинка. – Вы нарочно?

– Т-тих-хо! – шикнул на жену Миша и приложил палец к губам.

– Тихо, – поддержал его тесть.

– Глупости какие! – шикнула на них Аурика и потянула за ногу Наташку: – Вставай, а то простудишься. Пол холодный и грязный.

Девочка отдернула ногу и, словно мячик на резинке, вернулась на прежнее место.

– Наташа, – потребовала мать и схватила ту за руку. – Вставай! Кому я сказала?!

– Нет, – объявила девочка и попыталась высвободить свою ручку.

– Вставай! – разозлилась мать и дернула снова, окончательно разрушив наполнившее кухню блаженство.

– Не буду, – пробасила Наташка и вцепилась второй рукой в руку отца.

– Аурика, – не выдержал Коротич и сел: – Ну, что ты делаешь?

– Я? – задохнулась от негодования жена и плюхнулась на табуретку. – Я-то как раз не делаю ничего такого, чтобы можно было покрутить пальцем у виска. А вот вы (она обвела взглядом присутствующих) точно делаете что-то не то! Вам сколько лет?!

Быстрее всех сориентировалась Наташка и показала два пальчика.

– Вот именно! – обрадовалась Аурика и показала мужчинам свои два пальца. – На большее не тянете.

Первым поднялся с пола Георгий Константинович, так, в сущности, и не наигравшийся в очень, как выяснилось, увлекательную игру. Пока Одобеску отряхивал костюм, Прекрасная Золотинка читала отцу мораль по поводу того, как должны вести себя нормальные взрослые люди.

– Раньше бы ты повела себя по-другому, – с грустью посетовал Георгий Константинович и поправил волосы надо лбом.

– Это интересно! Как бы я себя повела?

– Как? Ты всегда включалась в игру с ходу. С азартом и интересом. То акулой была, то динозавром, то принцем. И никто не крутил пальцем у виска, когда ты рисовала себе усы под носом и надевала мои ботинки. А могли бы… Я вот тоже помню, как в невесту превращался, и ничего. Таковы правила игры.

– Это не ответ на вопрос, – скривившись, оборвала отца Аурика. – От твоих воспоминаний мне не холодно, не жарко. Понимаешь, я выросла! Мне уже не до игр! Это вы с Коротичем можете позволить себе валяться на холодном и грязном полу с двухлетним ребенком, а я не могу.

– А раньше могла, – чуть-чуть повысил голос Георгий Константинович. – Раньше бы ты улеглась рядом. Или бы вообще плюхнулась сверху. И была бы куча-мала. И было бы весело. А теперь ты такая правильная и степенная, что я даже не знаю, что и думать.

– А не надо ничего думать, – выкатила грудь Аурика. – Не надо давать советы и заставлять меня жить в моем доме так, как я не хочу. Это моя дочь (она кивнула на Наташку) и мой муж, и мы сами разберемся, в какие игры играть!

– Аурика! – возмутился Миша. – Прекрати!

– Ничего страшного, – обернулся к нему Одобеску. – Ничего страшного. Все в порядке. Золотинка права. В чужой монастырь со своим уставом… Понятно, поделом. Собственно, зашел-то на полчаса. Больше и не собирался. Но рассеян, за временем не слежу.

Внимательно выслушав извинительную речь Георгия Константиновича, Аурика почувствовала, как огорчился отец: об этом говорила характерная для таких случаев витиеватость фраз. Прекрасной Золотинке, все меньше и меньше соответствующей своему лучезарному прозвищу, стало стыдно.

– Папа, – шагнула она к нему. – Прости меня, пожалуйста.

– Ну, что ты, девочка, – растрогался Одобеску. – Это ты меня извини. Старею, понимаешь ли. Оттого впадаю в дидактизм и многословие.

– Ей не привыкать, – прокомментировал реплику тестя Коротич. – Она же у нас специалист по культуре Средневековья, должна понимать, отчего люди абсолютизируют опыт предшественников.

– Вы намекаете на то, что я полезное ископаемое? – ухмыльнулся Георгий Константинович и расправил плечи.

– Я, дорогой тесть, намекаю на то…

– Что плохо представляешь сам, – продолжила Аурика. – Я же не лезу в, – хотела она сказать «математику», но удержалась и предложила перемирие: – Я согласна, все мы погорячились. Но мне можно!

– Это почему? – воскликнул Миша.

– Потому что, во-первых, я кормящая мать. И мать, между прочим, двоих детей. Во-вторых, я недосыпаю. И, в-третьих, я Одобеску.

Последняя реплика особенно понравилась Георгию Константиновичу. И он даже позволил себе небольшой экскурс в историю рода, который прервала заскучавшая среди взрослых разговоров Наташка. Она, вскарабкавшись к деду на колени, просто закрыла его рот своей маленькой ладошкой.

– Молчу-молчу, – рассмеялся Одобеску и сжал внучку изо всех сил. Наташка хихикнула и снова приложила ладонь к подвижным дедовским губам. Тогда он сжал ее еще раз, и девочка от души захохотала.

– А теперь ко мне, – призывно похлопал по коленям отец, предполагая, что дочь ни за что не слезет со своего дорого Ге. Но Наташка на удивление быстро согласилась и залезла к отцу, приготовившись к повторению пройденного.

– Молчу-молчу, – повторил волшебные слова Коротич, девочка приложила к отцовским губам ручку и замерла в ожидании объятий.

– Пум! – ткнул пальцем в Наташкин живот Миша, и она залилась смехом от радости.

– Еще! – потребовала девочка, и отец с готовностью повторил «процедуру», и с такой же готовностью Наташа вновь захохотала.

– Ну, а теперь иди к маме, – позвала дочь Аурика и тоже приготовилась к игре, объединившей всех присутствующих.

Наташка замолчала, внимательно посмотрела на мать, а потом, повернувшись к ней спиной, обняла отца за шею и доверчиво к нему прижалась.

– Ты видел? – обратилась молодая женщина к Георгию Константиновичу. – Вот тебе и доминантные гены: лицом – в мать, а вся насквозь – отцовская.

– Ничего удивительного, – попытался успокоить расстроившуюся дочь Одобеску. – Ты тоже отцовская.

– Ну я-то понятно. Я своей матери отродясь не видела! – возмутилась Аурика.

– Вот как раз, народясь, ты ее и видела пару раз, – поправил дочь Одобеску. – А все остальное время…

– Я знаю, что было в «остальное время»! Но моя-то дочь растет с матерью! – не переставала возмущаться Прекрасная Золотинка. – И значит: или это я дурная мать, которую не любит свой собственный ребенок, или это ребенок какой-то ненормальный.

– А может, у ребенка просто отличный отец? – вступился за Коротича Георгий Константинович. – И ребенок это чувствует.

– Папа! – закричала на Одобеску дочь. – Ты думаешь, что ты говоришь? «У ребенка отличный отец», – передразнила она отца и добавила: – И плохая мать?!

– Я такого не говорил, – отрекся Одобеску от приписываемого ему высказывания.

– А вам не кажется, – подал голос Коротич, – что это, по меньшей мере, глупо: давать оценки матери и отцу в присутствии ребенка. Пусть он сам выбирает.

– Вот видишь! – взъярилась Аурика. – «Пусть выбирает ребенок»! Что он может выбрать?!

– Ребенок выбирает того, с кем ему комфортно: спокойно и безопасно, – решился-таки высказаться Георгий Константинович. – А ты ведешь себя неуравновешенно. Ты ее пугаешь.

– Я не понимаю: на чьей ты стороне? – строго поинтересовалась алчущая отмщения мать и сузила глаза так, что лицо ее превратилось в некое подобие маски японского театра «Кабуки».

– Я, если уж ты так хочешь знать, – не выдержал Одобеску, – на Наташкиной стороне. Нужно учиться управлять своими эмоциями.

– Это я-то не умею управлять своими эмоциями?! – вспыхнула Аурика и высочила из кухни, хлопнув дверью.

– Мне кажется или моей дочери нужен врач? – грустно пошутил Георгий Константинович и начал собираться.

– Не нужен ей никакой врач, – отмел все подозрения Коротич и еще сильнее прижал девочку к себе. – Аурика просто не терпит никаких возражений. Она искренне считает, что абсолютно права. Но как только понимает, что на самом деле все не так, как она себе представляла, то тут же расстраивается, но виду не показывает и уже из принципа настаивает на своем. Она же Одобеску, – хмыкнул Миша и лукаво взглянул на тестя.

– Знаете что, молодой человек, отнюдь не у всех Одобеску такой характер!

– Не обижайтесь, Георгий Константинович. Против Одобеску я не имею ничего против. Мало того: скажу, что некоторые представители рода Одобеску мне нравятся. Вы, кстати, в курсе, что моя супруга из этого же рода?

– В курсе, – пробурчал барон. – Моя дочь, кстати, тоже.

– И как?

– Что как?

– Вас устраивает ваша дочь?

– Более чем, скажу я вам.

– Вот и меня моя жена тоже устраивает, – рассмеялся Коротич и ласково погладил дочь по голове. – Хотя характер у нее… Извините, все-таки дурацкий.

– Не буду спорить с очевидным, – согласился Одобеску и тут же добавил в защиту своей Прекрасной Золотинки: – Но это ничего не меняет.

– Абсолютно ничего, дорогой Георгий Константинович! – торжественно произнес Миша и аккуратно опустил девочку на пол: – Правда, Наташка?

– Нет, – привычно ответила та и попыталась залезть обратно.

– По-моему, дорогой зять, вы ее очаровали, – подметил Одобеску значительные перемены в поведении внучки.

– Я старался, – признался Миша и несколько раз поцеловал дочь в макушку, на что та обернулась и чмокнула отца прямо в нос. Получилось смешно – Коротич хихикнул, Наташка вытерла ему нос и погладила лицо.

– Миша, – любуясь, назвала девочка отца по имени.

– Миша, – повторил Коротич и сглотнул вставший в горле комок, потому что этой минуты он ждал почти месяц, с момента Наташкиного переезда в родные пенаты из гостеприимного дома в Спиридоньевском переулке, который она, судя по всему, и считала своей настоящей родиной.

– Я вас поздравляю, Миша, – с завистью произнес Георгий Константинович и засобирался домой.

– Подождите, – попросил его зять. – Скоро обедать – оставайтесь.

– Нет, друг мой, – отказался Одобеску и назвал истинную причину: – Зависть испортила мне аппетит. Еще час назад это кудрявое создание демонстрировало по отношению ко мне неподдельный интерес, а сейчас оно вообще не смотрит в мою сторону. Что значит – женщина!

– Не завидуйте, Георгий Константинович, – улыбнулся ему Коротич. – Мы ведь с вами не конкуренты, мы с вами – коллеги, потому что служим одному делу и имеем один интерес.

– Два, – поправил его дед-завистник.

– Три.

– Точно – три! – ахнул Одобеску, вспомнив о новорожденной Алечке.

– Иди, поцелуй своего Ге, – обратился Коротич к дочери и, спустив с колен, легко подтолкнул по направлению к тестю. Наташка, вопреки обыкновению, сопротивляться не стала. Подошла к деду, серьезно посмотрела тому в лицо и встала на цыпочки, задрав голову.

Георгий Константинович воспрял духом, подхватил внучку на руки и, расцеловав, поставил на место.

– Наташка, чудо мое! Касаточка, – запел Одобеску. – Ты придешь ко мне в гости?

– Нет, – по привычке произнесла девочка и снова потянулась к деду.

– Вот видите, – удовлетворенно отметил Георгий Константинович.

– Вижу, – в который раз хмыкнул Миша. – И сразу хочу вас предупредить: вам, дорогой тесть, нечего беспокоиться, потому что отличительной чертой рода Коротичей является преданность. Правда, Наташка?!

– Нет, – с готовностью ответила та и помахала деду ручкой. Туманные материи взрослых разговоров ее явно пока не интересовали.

– Золотинка права. Она ваша, – не без уныния повторил Одобеску, даже не предполагая, что этой фразой узаконил классическое для многих семей распределение потомства по двум лагерям: маминому и папиному.

* * *

Но в случае с Коротичами традиционный сценарий оказался подвержен принципиальным изменениям. Все девочки, а их в итоге получилось четыре, рождались похожими на отца, как две капли воды: маленькие, голубоглазые, с белесыми, еле заметными бровками, между которыми располагалась закрепившаяся еще внутриутробно складочка. Но к полуторагодовалому возрасту их внешность разительно менялась. Светлые жиденькие волосенки благополучно покидали девичьи головы, и взамен них появлялись жесткие, как проволока, черные завитки, больше напоминающие волосяной покров негроида, нежели европейца. К двум с половиной годам кудри приобретали какую-то особенную пластичность и кокетливо падали на девичьи плечики черноголовыми змейками. Это было очень красиво, и на счет великолепной Аурики зачислялся очередной балл со знаком «плюс».

Примерно те же процессы происходили с бровями и с цветом глаз. К трем годам каждая из девочек превращалась в обладательницу бархатных очей цвета переспелой вишни и соболиных бровей, расстояние до которых было прочерчено стрелами густых и загнутых ресниц. «Это – тоже мое!» – заявляла Аурика Георгиевна и победоносно осматривала свое потомство, с удовольствием отмечая отсутствие сходства с отцовской внешностью.

Третьим аргументом, благодаря которому все дети могли бы быть отнесены к материнскому «лагерю», выступало специфическое телосложение, помноженное на зашкаливающий вес. Впоследствии станет ясно, что фигуры у девочек являют собой точную копию фигуры Аурики: широкая спина, впечатляющая размерами грудь и большой бочкообразный живот на тонких мускулистых ногах, не знающих возрастных повреждений в виде сосудистых сеток, варикозных узлов и ослабленного тургора кожи. Такие ноги словно жили отдельно от своих владелиц, не подчиняясь неумолимой логике Времени. Таким ногам можно было завидовать. И даже больше – таким ногам нужно было ставить памятник. Кстати, сама Аурика Георгиевна неоднократно высказывала эту мысль в присущей ей ироничной манере. Но это – гораздо позже, а пока все четыре девочки внешне напоминали собой перекачанные воздушные шарики особой конструкции: голова – живот – ножки-палочки.

По поводу лишнего веса никто, кроме участкового врача, не волновался, списывая это на родовую особенность. «Какая щитовидная железа? – бушевал барон Одобеску, внимая жалобам Прекрасной Золотинки на врачебную глупость. – Что значит «нестабильный гормональный статус и первая стадия ожирения»?!» – «Предожирения», – поправляла его дочь. «Какая разница?! Ожирение?! Предожирение?! Нормальные дети! Прекрасные упитанные дети: приятно смотреть, приятно трогать!» – «А может, все-таки проконсультироваться?» – заражался тревогой участкового Михаил Кондратьевич, но быстро сдавался под напором тестя и непримиримо настроенной жены, с точки зрения которой у ее детей не могло быть никаких проблем. Никаких отклонений от нормы Аурика не признавала, потому что они невольно разрушали тщательно создаваемый ею образ непогрешимой матери. Понимание того, что девочки нуждались в постоянном врачебном наблюдении и медикаментозной коррекции, придет к самоуверенной в ряде вопросов матери спустя много лет, когда обнаружится трагическая закономерность: беременности ее дочерей заканчиваются выкидышами. У всех, кроме Наташи. Она, наверное, тоже не стала бы исключением из правил, просто, в отличие от своих сестер, никогда не была замужем и никогда не планировала «рожать для себя». Все материнские предложения подумать о том, кто в старости «подаст тебе стакан с водой», Наталья отметала на раз.

– Зачем мне слуги? – вопрошала она мать. – Я умру так же скоропостижно, как и Ге. Правда, перед этим напьюсь воды, – мрачно шутила Наташа и бесстрашно, с материнской, стоит отметить, категоричностью признавалась в том, что «априори не любит детей».

– Какой ужас! – бил тревогу Михаил Кондратьевич, но это положения дел не меняло. Все оставалось на своих местах, и Аурика всякий раз с гордостью отмечала отпечатки своего драгоценного «Я» во внешности дочерей. Однако это был аспект формальный, содержательная же сторона выглядела несколько иначе и являла собой прямую соотнесенность с отцовской породой.

За исключением старшей, Наташи, характер девочки унаследовали отцовский. И Алечка, и Ирина, и самая младшая, Валечка (но эта – только в детстве), были невероятно застенчивы, немногословны и покладисты. Аурике иногда казалось, что они вообще на одно лицо. Так же, как и их отец, они никогда без необходимости не вступали в конфликт с быстро воспламеняющейся матерью, отчего Аурика приходила в бешенство: «Бесхребетные! Безынициативные! Скучные!» Но как только та или иная из дочерей демонстрировала способность к сопротивлению, их мать заводилась по второму кругу и напрочь отметала от себя любое напоминание о том, что все они – Одобеску. «Все в отца! – неиствовала Аурика Георгиевна. – Такие же упертые и ограниченные, как и все Коротичи! Дурная кровь!» К слову сказать, из семейства Коротичей лично она была знакома только с одним – с собственным мужем, чью фамилию носили ее дети.

История взаимоотношений супруга со своими родителями Аурику Одобеску совершенно не интересовала, она не ломала голову в поисках причин, объясняющих ту или иную черту Мишиного характера. Ее все устраивало, потому что право на глубокую внутреннюю жизнь она присвоила исключительно себе, объясняя это тем, что в «одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Роль лани, естественно, Аурика уготовила для себя. Коротичу же досталась непрезентабельная роль «счетовода» – так Прекрасная Золотинка презрительно именовала представителей математической профессии.

Но Михаил Кондратьевич не обижался, предчувствуя, что рано или поздно возьмет реванш. Так и получилось. Наташа пошла по стопам отца и выбрала математику. Ирочка – примерно то же направление, только утяжеленное педагогическим профилем. Валина любовь к математическим изысканиям оказалась применима к бухучету. Но цифирьщицей Аурика Георгиевна упорно именовала только старшую дочь, словно в отместку мужу, сумевшему передать свою увлеченность наукой той, которая, единственная из всех четырех, все-таки имела материнский нрав – правда, несколько видоизмененный. Оказывается, в роду Одобеску тоже происходили процессы эволюционного типа при сохранении основной доминанты.

Тема «неравномерного распределения в детях отцовских и материнских черт» продолжала волновать Аурику Георгиевну Одобеску еще долгое время. И к ее обсуждению молодая женщина возвращалась неоднократно, но предпочитала это делать в безопасных для себя условиях, а именно – наедине со своим отцом в знаменитом доме на Спиридоньевском.

– Невероятно! – простирала руки к воображаемому небу разошедшаяся не на шутку Аурика. – Все дети – в отца! Скажи мне, – теребила она резко сдавшего за последний год Георгия Константиновича, – что это за ошибка природы?! Можешь ты мне объяснить?!

– У тебя что, Золотинка? Близорукость или дальнозоркость?

– У меня стопроцентное зрение. При чем тут это?

– Могу поспорить. Ты не видишь того, что творится у тебя под носом.

– А что творится у меня под носом?

– У тебя под носом имеются четыре твои точные копии, но пока только одна из них может считаться практически полностью совпадающей с оригиналом.

– Это Алька?

Одобеску поморщился. Его, как человека старомодного, всегда раздражала неприятная способность дочери переводить красивые женские имена в какое-то плебейское состояние: Алька, Валька, Ирка.

– Ну, так что ты молчишь? – возмутилась мать четверых детей. – Алька?

– Мимо, – Георгий Константинович вытянулся у себя в кресле. – Это Наташа.

– Нет, – взвизгнула Аурика. – Эта – полностью отцовская.

– Она полностью Одобеску, – не согласился с дочерью барон. – Ну, может быть, более сдержанная и рассудительная. Я бы даже сказал, что такой характер больше соответствует мужчинам в нашем роду, нежели женщинам. Но это – Одобеску! Нет никаких сомнений.

– Ты намекаешь, что Наташка – твоя копия? – делано рассмеялась Аурика, заподозрив отца в том, что ей самой он отказывает в умении быть «сдержанной и рассудительной».

Георгий Константинович сразу же понял, что дочь на него обиделась, и тут же исправился, явно пренебрегая принципом объективности:

– Ты тоже, Золотинка, не совсем типичная Одобеску. Из всех наук наши женщины обычно выбирали кулинарию. А вот ты…

– Знаешь, папа, ты говори, да не заговаривайся. Было время, когда ты мне рассказывал о том, что все женщины в роду Одобеску были одарены недюжинными способностями, равнявшими их с мужчинами. Например, интеллектом. Помнишь, какая-то из твоих теток даже играла на бирже…

– Я такое говорил? – отказывался от своих слов Георгий Константинович.

– Говорил, – настаивала на собственной правоте Аурика.

– Ну… значит, преувеличивал. Видимо, того требовал момент. Может быть, ты не хотела учить уроки? – улыбался барон, пытаясь свести к минимуму постигшее его разоблачение. – Мы, между прочим, довольно часто вынуждены говорить не то, что думаем. Как матери, тебе это уже хорошо известно, ведь правда?

– Ничего подобного. Я всегда предпочитаю говорить правду своим детям. В отличие от твоего принципиального Коротича, который хлопает в ладоши над каждой уродливой загогулиной к 23 февраля. «Ложь – религия рабов и хозяев», – процитировала Аурика. – Так Горький говорил.

– Так говорил не Горький, а Сатин.

– Вот только не надо, пожалуйста, меня учить. Всем прекрасно известно, что это слова Горького, просто вложены они в уста героя.

– А ты никогда не задумывалась: какого героя?

– Обыкновенного, – безапелляционно заявила Аурика Одобеску.

– Нет, дорогая моя девочка, – по-лисьи начал свою речь Георгий Константинович. – Позволь с тобою не согласиться. Это вам в вашей школе вбили в голову. Причем, хорошо вбили, как я посмотрю. Сколько лет назад ты ее закончила? Помнишь?

Аурика попыталась в уме сосчитать, но тут же сбилась и просто отрицательно покачала головой.

– А я помню! – возвысил голос барон Одобеску. – Помню и ужасаюсь! – Георгий Константинович перешел к кульминационной части своего высказывания. – Ты – мать четырех прекрасных девочек – на полном серьезе рассказываешь мне о том, что это слова Горького. Не такой уж дурак этот ваш Горький, чтобы такую чушь декларировать. «Ложь – религия рабов и хозяев», – передразнил дочь Георгий Константинович и встал с кресла. – Чушь! Эти слова говорит Сатин, босяк, которому нечего терять: ничем не владеет, ничего не делает, ни перед кем не несет ответственности. Хлыщ! – зарычал Одобеску и начал расхаживать по гостиной, пытаясь справиться с волнением. – Запомни, Золотинка, правду говорят только ограниченные люди. Я имею в виду – полную, объективную, как принято выражаться, «голую правду».

– С этим можно поспорить, – взъярилась Аурика и собралась хлопнуть дверью, но потом раздумала и, присев на диван, печально произнесла: – Ты тоже с ним заодно.

– С кем? С Горьким? – неудачно пошутил Георгий Константинович, но Золотинка впервые за много лет не вступила в словесную дуэль и нахохлилась:

– С Коротичем.

– Чисто по-мужски, чисто по-мужски, – заюлил Одобеску. – А так – я целиком и полностью на твоей стороне.

– Папа, не ври мне. И так тошно. Я ощущаю себя никому не нужной. Дети предпочитают проводить время с отцом. Запираются у него в кабинете, рисуют какие-то карты. Испортили весь паркет. Прошлый раз разрисовали Вальке все пузо зеленкой.

– В доктора играли? – догадался Георгий Константинович.

– Хоть в поддоктора, – буркнула младшая Одобеску. – Дело не в этом: я им совсем не интересна. Наташка, так та прямо говорит: «Мама, уйди, мешаешь. Мы сами».

– А ты что?

– А что я? Ухожу. У нас же свобода слова. А попробовала бы она так отцу сказать! Ты представляешь, они его видят пару часов в сутки, а ждут так, словно с фронта. Ирка даже слезу пускает от радости. Нюня какая-то. Засмеется и заплачет. В мгновение переключается.

– А что в этом удивительного? Ты тоже меня ждала в прихожей часами, Глаша даже тебе стульчик ставила, чтобы из-под двери не дуло. Бороться было бесполезно. Вот и они так же.

– Но мне-то, кроме тебя, ждать было некого. А у них есть мать. Хотя все говорит о том, что их мать – это их отец.

– Ты ревнуешь? – без нажима поинтересовался Георгий Константинович.

– Да, – молниеносно согласилась Аурика.

– Это хорошо, – задумчиво произнес Одобеску. – Это значит, что ты в них нуждаешься больше, чем они в тебе. Счастливые девочки, живут с ощущением абсолютной стабильности: мама – в доме, папа – придет, все хорошо, все правильно. Ни о чем не нужно беспокоиться.

– Но мне же это неприятно!

– Что тебе неприятно? Что ты мать счастливых детей?

– Ты меня успокаиваешь?

– Конечно, успокаиваю. А что ты хотела услышать?

– Ну, например, скажи, что они меня любят.

– Они тебя любят.

– Что нуждаются.

– Нуждаются, но просто не так остро, как раньше, когда их жизнь целиком и полностью зависела от тебя.

– А мне кажется, это не так. Они меня не любят, не больно-то и нуждаются и вообще – я им, в отличие от отца, абсолютно неинтересна.

– Ты заблуждаешься. В большинстве семей константа – это мама. Ее присутствие так же незаметно, как воздух: дышишь себе, и все, и не задумываешься, что произойдет, если воздуха окажется недостаточно. Только сразу предупреждаю тебя, Аурика, не вздумай проверять это на практике. Не закатывай истерик, не изображай симптомов тяжелых недугов, не обижайся на своих детей. Материнская обида – разрушительная энергия. И знаешь, что еще? Дай своим детям возможность любить обоих родителей с одинаковой силой.

– Его больше, – не удержалась, чтобы не вставить, посветлевшая лицом Золотинка.

– Ну вот, опять ты за свое! Наберись терпения. Твое время еще не пришло. Ты им пока непонятна, это пугает. И вообще? Ты наряжаешься в их присутствии? Поешь песни? Танцуешь дурацкие танцы?

– Я что, сумасшедшая? – Аурику начали раздражать безумные вопросы отца.

– Тогда стань ею.

– Как?

– Не разочаровывай меня, дорогая! – взмолился Георгий Константинович. – Уж кому-кому, а тебе фантазии не занимать. И вообще: как ты умудрилась вырасти так быстро, что забыла, каким ты была ребенком?!

– Каким?

– Ты была прекрасным ребенком, – Одобеску даже закрыл глаза, а потом открыл их и с воодушевлением заговорил: – Прекрасным! Чудесным! Веселым! Жизнерадостным!

– У меня такое чувство, что это не про меня, – не поверила Аурика.

– Уж поверь мне, – насупился Георгий Константинович.

– Мои дети другие.

– Такие же. Просто ты слишком строга к ним, а это – девочки. Их нужно баловать, лелеять, а не заставлять сдавать экзамены на соответствие маминому идеалу.

– Да какому идеалу?! – зароптала измотанная разговором младшая Одобеску. – Дети тут вообще ни при чем!

– В смысле?

– Я плохая мать, – разрыдалась Аурика и уткнулась отцу в плечо. – Я неласковая, вспыльчивая, завистливая, меня раздражают собственные дети, я все время вижу в них недостатки и не могу любоваться собственными творениями. И вообще – я с удовольствием хожу на работу, хотя по закону могла бы сидеть дома. Но дома мне невыносимо: я не хочу готовить, не хочу убираться, не хочу видеть, как они болеют. А на работе я отдыхаю. И я, если честно, даже не понимаю, зачем я их рожала. Четверых! Это ужасно, но я вполне могла бы без них обойтись. Уж я-то знаю! Ду-у-ура! Лучше бы докторскую написала!

Георгий Константинович дождался, когда рыдания дочери пошли на спад, и, поправив ей волосы, развернул к себе так, чтобы их глаза оказались на одном уровне:

– Аурика, детка, ты совсем запуталась. Тут какая-то ошибка: плохая мать никогда не задается такими вопросами. Плохая мать никогда не пытается стать лучше. Плохая мать лишена сомнений. Ты просто устала. Тебе нужен отдых: четверо детей, а тебе всего-то тридцать четыре года. Поезжай, отдохни. Хочешь одна, хочешь – с Мишей. Рождение детей – это прекрасно, но это, прости меня, девочка, не единственное предназначение женщины. Поэтому, пусть извинит меня мой дорогой зять, на твоем месте я бы поехал один.

– А как же?

– А так же. Здесь я, Глаша, Миша. На работе можно договориться. Наконец – взять больничный. Поезжай, Золотинка.

– Я не могу, – пожаловалась Аурика.

– Можешь, – прикрикнул Георгий Константинович и обнял дочь: – Можешь. И я как отец на этом настаиваю, потому что люблю тебя больше жизни. И мне сейчас все равно, как отреагирует твоя семья на принятое тобою решение. Главное, чтобы мой ребенок был счастлив.

– Ты – провокатор, – улыбнулась ему Аурика.

– Я не провокатор, – Одобеску вальяжно облокотился на спинку дивана. – Я – отец.

– Вообще-то, ты еще и дед, – напомнила ему дочь.

– Как дед, я тоже настаиваю на твоем отъезде, потому что, как деда, меня очень беспокоит тот факт, что мои драгоценные внучки видят перед собой вместо спокойной, красивой и уравновешенной матери измученное и нервное существо с плохим цветом лица.

– Я что? Плохо выгляжу? – напугалась Аурика.

– Ты выглядишь прекрасно, – улыбнулся барон.

– Я люблю тебя, – потянулась к отцу Золотинка, на что Георгий Константинович мстительно произнес:

– Напоминаю, последний раз я это слышал много лет тому назад, но я же не ставлю под сомнение твою любовь. Потому что я умный и терпеливый, чего нельзя сказать о тебе, дорогая моя девочка, умудрившаяся обидеться на весь мир в лице своих дочек. Аурика Георгиевна, вам нужно работать. Над собой.

К сожалению, многие советы младшая Одобеску понимала буквально. И в стремлении тщательно выполнить все рекомендации не знала меры. Слова отца о том, что надо быть чуть-чуть сумасшедшей, Аурика попыталась претворить в жизнь фактически сразу же, как только покинула отчий дом в Спиридоньевском переулке. Вместо того чтобы отправиться в свою квартиру на улице Горького, окрыленная прекрасными перспективами женщина (что-что, а надежды внушать Георгий Константинович умел мастерски!) спустилась в метро, добралась до площади Дзержинского и на радость продавщицы в одном из отделов детского мира сразу купила шесть целлулоидных масок.

– Можно разные? – обратилась она к зевающей девушке, навалившейся грудью на прилавок.

– Где я их возьму, разные-то? – изумилась та, как будто ее попросили о чем-то в принципе невозможном.

– Где-то надо взять, – голос Аурики стал строже, и она надменно посмотрела прямо в глаза девушке.

– Счас посмотрю, – тут же стушевалась продавщица и юркнула под прилавок.

Совсем разные купить не получилось. Коза, волк, три поросенка и козленок. «Алюль», – произнесла про себя затейница и зачем-то приложила маску козленка к своему лицу.

– Козу наденьте, – доброжелательно посоветовала ей девушка и записала на бумажке сумму, которую Аурика должна была заплатить в кассе. – Вообще-то сейчас не время. Маски обычно к Новому году привозят. А эти – старые. С прошлого года валяются. Хотите, приходите в ноябре-декабре. Будет из чего выбирать.

– Мне сейчас надо, – отказалась ждать покупательница и отправилась к кассе.

По дороге домой Аурика пыталась зримо представить, что она будет делать с приобретенным театральным реквизитом, но точного сценария в голове не образовывалось – все больше какие-то расплывчатые эпизоды, напоминающие фрагменты домашнего спектакля, где главная роль принадлежала Матери-Козе.

Подобное с Аурикой происходило довольно часто: загоревшись какой-то идеей, она все силы своей души посвящала невнятной цели, а потом искренне расстраивалась, что ничего путного из этого не вышло. «Не надо было торопиться», – придумывала себе оправдание Аурика Георгиевна и снимала с себя всяческую ответственность, списывая фиаско на нехватку времени и на недоброжелательное к ее инициативе расположение звезд. «Не в этом дело!» – неоднократно намекал муж на то, что причина скрыта в ней самой. «В твоем сознании есть некое размежевание посылки и вывода. А планирование – это алгоритм!» – пытался объяснить Коротич жене методику достижения любой цели. «Творчество – это не математика! – мгновенно воспламенялась Аурика и цитировала свое любимое: – В одну телегу…» – «Должна быть импровизация! Спонтанность!» – «Ты мне напоминаешь игрока в рулетку, который уповает на звезды», – мрачнел Михаил Кондратьевич и запирался у себя в кабинете, к которому через пять минут выстраивалась женская очередь с Наташкой во главе.

Переубедить Аурику было практически невозможно. Она была человеком «быстрого реагирования», приоритетом которого становилось положение «здесь и сейчас». Причем мгновенно!

Вот и сегодня, торопясь домой, мать четверых детей знала только одно: ее задача поразить девочек раз и навсегда.

Именно это у нее и получилось! На вопрос старшей дочери: «Кто?», Аурика ответила басом: «Ма-а-ама!» и нацепила на себя маску козы. Открыв матери дверь, Наташа потеряла дар речи, а подбежавшая самая младшая Валечка истошно заверещала от ужаса и попыталась спрятаться под юбкой у старшей сестры. Зрелище, открывшееся перед глазами девочек, действительно впечатляло. В полумраке лестничной клетки стояла длинноволосая кудрявая двухметровая коза в бежевом пальто и на высоченных каблуках. «Ме-е-е!» – вымолвило чудовище и протянуло к детям обтянутые лайковыми перчатками руки.

– А-а-а-а! – завизжала Валечка и вцепилась в ноги старшей сестры. – Бабайка!

На крик ребенка из глубин просторной квартиры принеслась домработница Полина, представившая себе обещанную расправу при условии, «если с моими детьми что-нибудь случится», но, увидев перед собой нарядившуюся в козу хозяйку, оторопела и встала как вкопанная:

– Батюшки-светы, – только и смогла произнести нянька и нагнулась к младшей девочке, пытаясь взять ту на руки.

– Бабайка, бабайка, – как заведенная повторяла Валечка, закрыв глаза от ужаса.

– Это не бабайка, – уверила сестру Наташа и покрутила пальцем у виска, отчего домработница Полина впала в полуобморочное состояние, предположив, чем все закончится.

– Нет, бабайка, – всхлипывала Валечка, отказываясь смотреть на стоявшую перед входом в квартиру козу.

– Нет, не бабайка, – промычала через маску Аурика и, так и не догадавшись стащить с себя страшное изображение, добавила: – Это я, мама.

– Мама? – приоткрыла один глаз девочка.

– Мама, – подтвердила Наташа и присела на корточки. – Это наша мама с нами поиграть решила. Ходила-ходила, работала-работала, а потом – р-р-раз! – и решила сыграть с нами в козу. Идет коза рогатая, идет коза бодатая… Забодаю-забодаю-забодаю, – стала щекотать она сестренку, пытаясь развеселить девочку.

Присутствие второй мифической козы в виде растопыренных двух пальцев Валечке совершенно не понравилось, и она отвела руку сестры.

– Аурика Георгиевна, – наконец-то решилась Полина слово молвить: – Вы бы это… (Она показала себе на лицо.) Страсть бы эту сняли.

Аурика опомнилась, стащила с себя маску, представ перед всеми потной и растерянной. Чуда не получилось. Зато получилось то, ради чего она все это затевала.

– С ума сошла? – прошипела ей недовольная старшая дочь.

– Поговори еще у меня! – возмутилась мать и шагнула через порог. Валечка смотрела на нее с подозрением, не доверяя собственным глазам. Аурика присела и протянула дочери руку, предварительно сняв перчатку: – Валька, глупая! Чего ты так напугалась? Я же поиграть с вами хотела. Это же смешно: дверь открыл, а там – коза.

Девочка слушала мать молча, насупившись, и, когда та замолчала, серьезно произнесла: «Ты – бабайка», а потом запросилась на руки к няньке. «Ну что ты, что ты? – забормотала Полина. – Напугалась? Не надо маму бояться. Мама хорошая. Посмотри, какая мамочка!» Домработница развернула было Валечку лицом к матери, но напуганная малышка с такой силой вцепилась в нянькину шею, что та всерьез обеспокоилась по поводу гарантированных синяков.

– Унеси ее в комнату, – скомандовала Аурика и присела на банкетку, чтобы расстегнуть ремешок на туфлях. – Где Аля с Иркой?

– Играют, – доложила домработница Полина.

– С интересом, видимо, играют. Даже не вышли мать встретить.

Полина подумала про себя: «Вот и правильно. Вот и хорошо», – но вслух ничего не сказала.

– Ты что стоишь? – обратилась Аурика к старшей дочери, строгий вид которой напоминал ей о произошедшем фиаско.

– Смотрю, – немногословно ответила Наташа, уставившись на материнские лаковые туфли молочного цвета с пряжкой, инкрустированной поблескивающими стекляшками в виде драгоценных камней.

Аурика перехватила взгляд дочери и вместо традиционного – «вот вырастешь, тоже в таких ходить будешь» – предложила:

– Хочешь примерить?

– Я-а-а? – растерялась двенадцатилетняя девочка.

– Ну, я-то их и так ношу. На, – мать протянула Наташке одну туфлю.

Девочка вставила ногу, Аурика придирчиво посмотрела на дочь и протянула второй:

– Этот тоже надень, а то непонятно.

Наташка с готовностью вставила и вторую ногу, а потом выпрямилась и выгнулась таким образом, что Аурика увидела в девочке себя, только много лет тому назад. Ей стало не по себе… До нее неожиданно дошло, что миновало почти тринадцать лет ее брака, а она так и не почувствовала себя по-настоящему счастливой, все время надеясь на то, что рано или поздно наступит момент и счастье ввалится в ее дом, как солнце к Маяковскому на дачу. Получается, что эти тринадцать лет ее жизни напоминали генеральную репетицию…

«А ведь премьеры не будет! Второй раз повторить не получится!» – ахнула Аурика и попыталась мысленно перечислить значимые события своей жизни. «Свадьба?» – подумала она, но тут же отмела прочь, потому что внутри ничего не дрогнуло. Свадьба как свадьба. «Рождение Наташки?» Пожалуй. Рождение Алечки (Аурике даже стало стыдно на минуту) таких эмоций не вызвало. «Ирка, может быть?» И тоже внутри – ничего особенного. При мыслях о Валечке немного повысилось настроение. И все. Ни окончание университета, ни аспирантура, ни переезд в новую квартиру, ни кандидатская диссертация – ничего не вызвало в ее душе отклика. «Это что же? – мысленно возмутилась Аурика. – В моей жизни не было ничего значащего?!» Она тут же вспомнила сегодняшний разговор с отцом: «Это не единственное предназначение женщины».

– Мама, – окликнула ее дочь. – Посмотри: как раз.

– Ну-ка, – мать вставила палец между задником и пяткой, – посмотрим. Почти впору.! Полсантиметра – не больше. Слушай, это какой же у тебя размер-то? – поразилась Аурика произошедшим в дочери переменам.

– Тридцать семь с половиной, – со знанием дела сообщила девочка и уселась на банкетку рядом с матерью, вытянув ноги так, чтобы оказалась видна вся ослепительная красота лаковой обуви.

– И у меня тридцать семь с половиной, – поделилась Аурика. – Просто стопа широкая, поэтому беру тридцать восьмой. А иногда и вообще – тридцать девятый.

Наташа пожала плечами, она не могла вступить в дискуссию, потому что была лишена возможности обсуждать с матерью все эти девичьи моменты. Как-то так повелось: обычно одежду ей покупал дедушка, причем не в магазине. Почему-то почти всегда вещи располагались у Одобеску на диване, и они несколько отличались от того, что она видела в детском мире, когда вместе с отцом ездила за канцелярскими принадлежностями к школе. Примерно об этом же подумала и ее мать, вспоминая, с какой тщательностью отец отбирал для нее красивые вещи, никогда не утруждая ее хождениями по магазинам. «У меня даже тапочки – и те были ручной работы! – поразилась Аурика. – И все наряды покупал папа. И если мне что-то не нравилось, никогда не настаивал – просто в шкафу висело, а потом куда-то исчезало. Наверное, Глаша относила в комиссионку».

– Наташка, – полушепотом окликнула она дочь. – А скажи честно, тебе дед разрезает шоколадную конфету на восемь кусков?

– Разрезает, – прошептала девочка и наконец-т о согнула ноги в коленях.

– А хлеб с маслом разрезает?

– Разрезает.

– А камушки свои показывает?

– Показывает, – призналась Наташа, хотя не имела на то морального права: дед объявил, что это секрет.

– А как он тебя называет, когда ты у него дома?

– Золотинка. – Девочка пару секунд подумала, а потом добавила: – И еще Золотко. И Медной горы хозяйка. И девочка моя дорогая. И иногда – Наталья Михайловна.

– А папа?

– И папа – Наталья Михайловна, но это когда сердится. А так – Наташа или Наташенька. И еще про тебя все время рассказывает.

– Про меня?! – поразилась Аурика.

– Про тебя, – выдала Наташка очередной секрет. – И папа, и Ге.

Взволнованная Аурика Георгиевна хотела было поинтересоваться, что именно, но не решилась и переформулировала вопрос:

– И что, тебе интересно?!

Наташка дрогнула ресницами и, не поворачивая головы в сторону матери, подтвердила:

– Интересно.

– А почему у меня не спросишь?

Девочка не торопилась с ответом, и по тому, как аккуратно она сняла с ноги сначала одну туфлю, потом – другой, Аурика догадалась – не может.

– Я разрешаю тебе спрашивать меня обо всем, что захочешь, – мать выдала дочери карт-бланш. – Если интересно, конечно.

– Мне интересно, – выдавила из себя девочка, а Аурика в это мгновение буквально впилась в дочь глазами, пытаясь понять: искренне та говорит или нет. – Но просто ты никогда не дослушиваешь до конца.

– Я-а-а?! – опешила женщина, но тут же справилась с нахлынувшими эмоциями и поменяла интонацию: – Я не замечала.

– И сразу кричишь, когда с первого раза тебе что-то непонятно.

– Мне просто не нравится ощущать себя дурой, – Аурика была сегодня не похожа сама на себя.

– Мне тоже не нравится. Но ведь ты меня еще и обзываешь.

– Я-а-а?

– Ты. И даже не замечаешь. Обзовешь – как будто так и надо.

Аурика действительно с ходу не могла сообразить, в чем ее упрекает девочка. Она была готова согласиться с предыдущими замечаниями, но обвинение в том, что она незаметно для себя обзывает собственную дочь, выбило ее из колеи:

– Скажи, как?! – потребовала она.

– Неповоротливым тюленем, тупицей и бестолочью.

При слове «бестолочь» Наташка потупилась, не зная, чего в этот момент ожидать от матери.

– Я н-н-не помню такого, – отказалась от своих слов Аурика и покраснела. Впервые за столько лет ей стало неловко при мысли о том, что она – взрослая женщина, мать четырех детей, кандидат исторических наук – так и не избавилась от своей детской привычки с легкостью награждать окружающих обидными прозвищами. А порой и того хуже: переходить к нелицеприятной брани в адрес тех, кто осмелился оказать ей сопротивление. Когда-то Аурика гордилась своей, как она считала, уникальной способностью «за словом в карман не лезть», а сейчас ей было страшно посмотреть в глаза собственной дочери.

– Но я-то помню! – твердо произнесла Наташка и на всякий случай отодвинулась от матери в сторону.

«Кошмар!» – зарыдала внутри себя Аурика и снова вспомнила слова Георгия Константиновича: «Своей неуравновешенностью ты их пугаешь».

– Хочешь, тоже обзови меня тюленем, тупицей и бестолочью.

– Не хочу, – неожиданно для матери отказалась девочка. – Ты же не тюлень, не тупица и не бестолочь. Ты, – Наташка секунду помолчала, – просто нервная.

– Это тебе папа сказал? – побледнела Аурика.

– Нет, – честно призналась девочка. – Но они с дедушкой все время говорят, что тебе простительно, потому что у тебя четверо детей, кандидатская диссертация и какая-то ставка на работе.

– А при чем тут «нервная»? – засомневалась Аурика Георгиевна, пытаясь выяснить автора цитаты.

– Это няня сказала, – проговорилась Наташа.

– Какая няня? Глаша?

Девочка, опустив голову, молчала.

– Полина? – продолжала допытываться Аурика у дочери.

– Не скажу, – вдруг выпалила девочка и собралась было подняться с банкетки, но тут же оказалась водворена матерью на место.

– Это почему же? Можно узнать?

– Потому что ты ее уволишь, – невольно выдала автора высказывания Наташа, и в сознании Аурики все встало на свои места.

– Раньше надо было эту деревенскую дуру увольнять, – прошипела она себе под нос. – Пока та разговаривать не научилась. Теперь поздно, – посетовала Аурика и пообещала себе обязательно устроить домработнице такую выволочку, что та сама обратно в деревню запросится. Но обещанию не суждено было сбыться, потому что Наташка была за справедливость и мгновенно вступилась за Полину.

– Она не дура, – запротестовала девочка.

– Еще какая дура! – уверила дочь Аурика Георгиевна и пожаловалась вслух: – Господи, как же я устала сегодня. Вон, посмотри! (Она вытянула ноги). Разве это нормально? Отекшие лапы! Где мои тапочки?

– Сейчас. – Наташа с готовностью вскочила с банкетки и достала из нижнего отделения полусерванта, стоящего в прихожей, сафьяновые тапочки с загнутыми носами. Их местонахождение было девочке хорошо известно еще и потому, что сестры довольно часто использовали алые тапочки в играх – они в равной степени подходили и невестам, и принцессам, и ведьмам, и феям, и даже докторам.

Аурика вставила ноги в тапочки и закручинилась:

– Ну, вот! Еле влезла.

– А ты папины надень, – посоветовала ей дочь и продемонстрировала готовность принести еще одну пару тапочек.

– Еще не хватало, – отказалась мать и со стоном поднялась с банкетки.

– Мама, – легко тронула ее за руку девочка и даже приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть сумрачной Аурике в глаза: – Не увольняй няню. Она хорошая. Я тебе нечаянно сказала.

– А вдруг она обо мне разные плохие вещи говорит? – сузила глаза мать, не отводя взгляда от дочери.

– Не-е-ет, – запричитала Наташка. – Она ничего плохого не говорит. Она жалеет тебя всегда. И говорит, что «умом бы тронулась», если б столько книг, как ты, прочитала. И еще говорит, что ты раскрасавица. И умница… И молодая такая… И полная…

Когда нечто подобное в защиту Полины произнес и Михаил Кондратьевич, Аурика Одобеску заподозрила мужа в измене.

– Ты спишь с домработницей? – смело поинтересовалась она в самый неподходящий момент, когда по-прежнему влюбленный в собственную жену Миша Коротич старательно выполнял свой супружеский долг и плохо соображал, что к чему. Тем не менее будущий доктор наук не растерялся и со свойственной ему иронией уточнил:

– С чьей?

– С нашей домработницей, – пояснила Аурика, не сводя глаз с супруга.

Ответить достойно не получилось, и Михаилу Кондратьевичу пришлось невольно прерваться, потому что дело дальше не заладилось.

– Вот видишь, – нравоучительно изрекла Аурика Георгиевна. – При упоминании о ней ты даже не можешь кончить.

– А тебе не кажется, что должно бы было быть наоборот? Коли я сплю, как ты говоришь, с нашей домработницей Полиной, то любое упоминание ее имени должно приводить меня в некое, скажем так, возбуждение. Что-то явно не склеивается, дорогая Аурика.

– Не зна-а-аю, – задумчиво протянула та и села в кровати. – В любом случае, ты относишься к ней с особой симпатией.

– А как иначе я должен относиться к человеку, которому доверяю заботу о моих детях и моем доме? Я что – должен ее ненавидеть и подозревать во всех страшных грехах?

– Ты должен быть к ней абсолютно равнодушен и не вмешиваться в наши отношения. Я – хозяйка. И я лучше знаю, что моя домработница должна делать.

– Откуда? – искренно изумился Михаил Кондратьевич.

– Я всю свою жизнь живу с домработницами.

– С Глашей? – уточнил Коротич.

– Ну, хоть бы и с Глашей, – согласилась супруга и перекинула через плечо тяжелую прядь черных волос.

– Тогда ты не хуже меня знаешь, что Глаша – это не совсем домработница, – доброжелательно улыбнулся Миша Коротич и переместился в постели так, чтобы находиться напротив Аурики.

– Вот именно поэтому я и хочу знать точно: спишь ты с нашей домработницей или нет?

– Слушай, а что ты хочешь от меня услышать? – Михаил Кондратьевич начал медленно закипать.

– Мне все равно, – надменно произнесла Одобеску и посмотрела поверх головы сидящего напротив нее супруга.

– Это вранье! – возмутился Коротич. – Иначе бы ты не завела этот разговор.

– Не хочешь, не отвечай, – разрешила Аурика и попыталась улечься на бок.

– Нет, уж я отвечу, – развернул ее лицом к себе Михаил Кондратьевич. – Моя беда в том, что я вообще не могу спать с домработницами. Не именно с Полиной, и ни с какой бы то ни было другой. Я вообще не могу спать ни с одной женщиной, кроме тебя. И это, поверь мне, огромное несчастье для здорового и молодого мужчины: быть сконцентрированным исключительно на одной женщине, которая последние тринадцать лет только и делает вид, что ее замужество – это сплошной мезальянс. Я же прекрасно вижу, что ты терпишь наше надуманное тобою неравенство. А в чем оно? Ты и сама-то не можешь ответить! Но, знаешь, любить одну-единственную женщину – это одновременно и огромное счастье, потому что твоя душа лишена сомнений. Ты точно знаешь, чего ты хочешь. Тебе не нужно выбирать и терзаться. Прямая дорога! О чем еще можно мечтать человеку, настроенному на твою волну с самого первого момента встречи?! И даже если жизнь распорядится таким образом, что твоя дорога пойдет вразрез с моей, ничего не изменится. Для меня-то уж точно.

– В жизни бывает всякое, – прошептала растроганная Аурика и почувствовала, что сейчас просто разрыдается от нежности к «этому дураку Коротичу».

– Всякое, – моментально согласился Михаил Кондратьевич и тут же добавил: – Но если я пересплю с домработницей, это будет означать, что я тебя разлюбил. И тогда ни при каких условиях я не останусь с тобой в одном доме, невзирая на то, что у нас с тобой на двоих четверо детей и в придачу к ним еще один большой ребенок по фамилии Одобеску. А теперь снова спроси меня, сплю ли я с нашей домработницей?

– Только попробуй, – погрозила пальцем счастливая Аурика и потянулась к мужу.

– Кстати, нашу домработницу зовут Полина, – напомнил гуманист Коротич и принял жену в свои объятия.

– Какая разница? – только и успела вымолвить Аурика Георгиевна и торопливо потушила свет в спальне.


С этого момента Полина почувствовала, что в ее жизни начался новый этап, проходящий под знаком знаменитого высказывания: «Стерпится – слюбится». Аурика Георгиевна смилостивилась и причислила домработницу к лику блаженных, выведя ее раз и навсегда из ряда возможных соперниц. Аурике было приятно чувствовать себя благородной по отношению к убогой (так она называла Полину), поэтому угрозы «выгнать эту дуру вон» сменились на снисходительное «ты бы отдохнула». Иногда все же Аурика Георгиевна срывалась, переходила на визг, топала ногами и не стеснялась в выражениях, но к утру остывала и одаривала проплакавшую всю ночь Полину то вышедшим из моды платьем, то туфлями, то еще чем-нибудь, что душа капризной Аурики отторгала за ненадобностью.

Рачительность домработницы в плане распоряжения дарами не знала границ. Будучи по комплекции раза в три тоньше хозяйки, Полина из одной вещи делала две. Туфли, судя по всему, сдавала в комиссионку. А остальное увозила в деревню многочисленной родне, завидовавшей невероятному везению родственницы. Как это не парадоксально, о вздорном характере хозяйки Полина ничего родным не рассказывала, все больше повествуя о «добром барине» и «милых детках».

А милые детки росли с такой скоростью, что впору было задуматься о вечном. Как и предвещал мудрый Георгий Константинович, Аурика и глазом не успела моргнуть, как все четыре девочки продемонстрировали своей маме полную готовность отпочковаться в сторону самостоятельной жизни, под которой они понимали не отдельное ведение хозяйства и не полную ответственность за свои поступки. Им, как водится в большинстве случаев, хотелось иметь прежнее «ВСЕ», но при этом обладать определенным суверенитетом, смысл которого можно свести к нескольким положениям: «это моя жизнь», «не ваше дело», «надо будет, скажу». И когда Аурика в сердцах пожаловалась на сложившуюся ситуацию мужу, Михаил Кондратьевич усадил ее на диван, тщательно закрыл дверь в кабинет и прошептал жене на ухо:

– Наконец-то! А я-то уж начал беспокоиться, что в нашей семье возникло отставание в развитии.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла загадочного высказывания супруга Аурика Одобеску.

– Сколько лет нашим детям?

Аурика на минуту задумалась, посчитала в уме:

– Наташке – семнадцать, Альке – пятнадцать, Ирке – одиннадцать, Вальке – семь.

Михаил Кондратьевич, услышав правильный счет, но в сочетании с плебейским «Наташка-Алька-Ирка-Валька», скривился и, присев рядом с женой, попытался развернуть ее к себе лицом. Сделать это было не так уж просто, потому что после последних, четвертых, родов Аурика каждый год набирала очередные два-три килограмма, и это очень беспокоило профессора Коротича, потому что у его драгоценнейшей супруги появилась не только одышка, но и склонность к отекам, а ведь ей всего сорок… Михаил Кондратьевич бил тревогу, взывая к благоразумию жены, но супруга с присущим ей легкомыслием ссылалась на генетические особенности женщин из рода Одобеску и даже призывала в свидетели незабвенного Георгия Константиновича, надо сказать, тоже врачам не доверяющего.

Барон Одобеску с пристрастием смотрел на раздобревшую дочь, потом – на худосочного зятя и торжественно заявлял, излучая довольство и благодушие:

– Копия – моя мама. Один в один.

Аурика в этот момент с облегчением выдыхала, Михаил Кондратьевич проклинал собственную недальновидность («Нашел, кого призывать в свидетели!»), а Георгий Константинович с присущим ему романтизмом изрекал:

– Дорогой мой Миша! При всем уважении к вашему беспокойству не могу не отметить, что спор с природой – дело неблагодарное. В роду Одобеску полнота – отличительная особенность всех дам. Ну и (Георгий Константинович с очевидным удовольствием поглаживал свой внушительных размеров живот) господ тоже. Но, вынужден признать, не всех. Я, можно сказать, редкое исключение.

– Тогда не стоит торопиться с обобщениями, дорогой тесть, – сухо комментировал Михаил Кондратьевич.

В семье Одобеску к полноте, и это он понял на собственном опыте, существовало свое отношение. Полнота считалась воплощением красоты и здоровья. Самое страшное, чего боялись все Одобеску, – это неожиданно похудеть. Подобного рода метаморфозы воспринимались ими как проявления неизлечимых болезней, поэтому вопрос об обращении Аурики к врачу остался без ответа, а Михаил Кондратьевич смирился с выбором жены и стал приспосабливаться к новым условиям существования, ибо к одышке и отекам прибавился еще и оглушительный храп супруги. И снова профессор Коротич проявил чудеса такта и остался почивать в спальне, правда, при этом обзаведясь берушами, которые тщательно прятал в карман пижамных штанов. В результате по-прежнему прекрасная в глазах мужа Золотинка ни о чем не догадывалась и с удовольствием укладывалась рядом со своим профессором, даже не подозревая, на какие жертвы идет супруг.

Вот и в этот раз, отвечая на вопрос жены о том, что же все-таки случилось с их девочками, раз они все разом запросили свободы, Михаил Кондратьевич отказался от удобного месторасположения на диване, подтащил стул и уселся прямо напротив Аурики.

– Чего тебе рядом не сиделось? – резонно поинтересовалась та и откинулась на спинку дивана.

– Разговор серьезный, – вывернулся Коротич и положил свои мелкие руки на колени жены. – Вот, смотри: Наташе уже семнадцать. В этом году она окончит школу и поступит в вуз. Вспомни себя: о чем ты думала в семнадцать? О папе?

– Я не помню, – честно призналась Аурика.

– А ты вспомни, – посоветовал ей муж. – Ты считала себя взрослой, но при этом совершенно не задумывалась о том, откуда что берется. Разве ты знала, как наполняется холодильник? Ты просто открывала дверцу и брала оттуда все, что тебе хотелось. Но при этом ты требовала уважения к себе, запрещала входить в комнату без стука, отказывалась принимать слабости других людей и открыто указывала отцу на недопустимость его отношений с Глашей.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – кивнул головой Коротич. – Я прекрасно помню, какая ты была в двадцать. Не думаю, что они чем-то отличались от твоих семнадцати. Так что можешь оставить Наташу в покое! Ты и так на ней всласть натренировалась со своим правильным, с точки зрения педагогики, воспитанием. Благодари бога, что твоя дочь оказалась мудрее собственной матери и смогла выстроить с тобой отношения, невзирая на постоянные конфликты. Я вообще замечаю, что вы стали достаточно близки.

– Ничего удивительного, – расправила плечи Аурика и, вспомнив слова отца, повторила их: – Она – моя точная копия.

– Не совсем точная, но на восемьдесят пять и пять десятых процентов совпадает.

– Ну, хорошо, а Алька?

– А чем тебя Алечка не устраивает? Вспомни себя в пятнадцать! У нас вообще проблем нет: спокойная, покладистая, ответственная девочка. Никакой «поперечности», как Глаша не скажет. Не чета другим подросткам.

– Она скрытная, – пожаловалась Аурика. – Все приходится тащить клещами. Что ни спросишь, все у нее «нормально». Со всем соглашается, никогда не возмутится. Скажешь – сделает. Тоже ненормально.

– А ты не спрашивай! Не тащи клещами. Захочет, расскажет.

– Как же! Расскажет она!

– Расскажет. Если правильно задашь вопрос.

– Ты будешь учить меня правильно задавать вопросы? – насупилась Аурика, недвусмысленно намекая на педагогический опыт.

– Я не буду тебя учить задавать вопросы собственной дочери. Я только напоминаю тебе, что вопрос, адресованный студенту, – это одно. А вопрос, адресованный пятнадцатилетней девочке, – это другое. Знаешь, каким тоном ты спрашиваешь: «Как дела»?

– Каким? – буркнула Аурика.

– А таким! – Коротич вскочил со стула. Встал на середину кабинета. Принял величественную позу и мерзким голосом произнес: – Ну-у-у… Ты ела?

– Хватит передергивать! – возмутилась супруга.

– Тогда скажи сама.

– И скажу.

– И скажи.

– Аля! Ты е-э-эла?

Получилось очень похоже на то, что минутой раньше показывал Михаил Кондратьевич. Аурика сморщилась:

– Да что за ерунда!

– Это не ерунда, – разгоряченно возразил Коротич. – Когда меня спрашивают таким тоном о том, обедал ли я, у меня пропадает аппетит и начинается несварение желудка.

– Не надо преувеличивать, я говорю с детьми иначе!

– Ты просто себя не слышишь, – сник профессор и снова присел на стул.

– Это ты себя не слышишь. А ты знаешь, что у этой тихони есть мальчик?

– Знаю.

– Откуда?

– Полина сказала: она их всякий раз из окна видит, когда они из школы возвращаются.

– А мне не сказала, – расстроилась Аурика.

– И правильно сделала, потому что ты легко можешь сказать: «Не твое дело». Кому это понравится? А еще хуже, что ты можешь призвать к себе Алечку и с присущей тебе прямолинейностью спросить о том, что обычно скрывают от родителей.

– Слушай, Коротич, тебе не кажется, что меня поздно перевоспитывать?

– А я тебя и не воспитываю.

– А что же ты делаешь?

– Я защищаю наших детей.

– От кого?

– От тебя.

– От меня? – опешила Аурика. – Ты защищаешь детей от их собственной матери?! Ты что, с ума сошел? Это что такое?! Я не ослышалась?! Коротич! Ты идиот! – завопила она и попыталась вскочить с дивана, но не удержала равновесие и плюхнулась обратно. Под ней чвакнула черная обивочная кожа.

– Не кричи, – тихо попросил Михаил Кондратьевич. – Вообще-то, я тебя пытаюсь успокоить.

– Меня?! – изумилась Аурика. – Ты только что сказал, что пытаешься от меня защитить наших детей.

– Одно другому не мешает. Я просто хорошо тебя знаю. Ты расстроена, что внешне девочки демонстрируют абсолютную автономность от твоего мнения. Но ты видишь только то, что лежит сверху. Глубже тебе лень опуститься, хотя ты все время напоминаешь всем вокруг о своих педагогических талантах, забывая, что есть разница между преподаванием предмета и воспитанием собственных детей. Неужели ты не видишь, что по возрасту каждая из наших девчонок вошла в такой период, когда происходит переход количества в качество. Они словно замерли в своей скорлупе, чтобы вырасти еще на одну позицию. Они – в процессе внутренний ревизии, а ты пытаешься искусственно переломить ситуацию и вторгнуться в их пространство. А ведь нужно просто подождать, и все разрешится само собой. Мне жалко тебя, Аурика, ты не видишь ничего положительного в том, как растут твои дети. Ты почему-то только и замечаешь, как они к тебе относятся. Не что в них изменилось, а что изменилось по отношению к тебе. То есть для тебя по-прежнему отсчет начинается с собственного «я». А когда ты начинаешь сомневаться в собственном величии и в собственной значимости, ты совершаешь необдуманные поступки, которые в конечном итоге приводят тебя к разочарованию в себе самой же. И тогда ты снова думаешь только о себе. О себе! А не о них. И сейчас ты бесишься оттого, что никак не можешь определить, какое место тебе уготовили собственные дети. Так вот, если ты хочешь, чтобы это место тебя устраивало, отнесись с уважением к тому, что происходит, перестань думать о себе и постарайся сделать все, чтобы их взросление стало психологически комфортным. А если просто, тогда так: отстань от них, Аурика.

– Я ненавижу тебя, Коротич, – зашипела супруга, пытаясь удержать навернувшиеся на глаза слезы. – Ты все время пытаешься сделать из меня дуру. Когда я с тобой разговариваю, у меня создается ощущение, что я самая плохая на свете мать. Ты думаешь, мне приятно?

– Слава богу, – вздохнул Михаил Кондратьевич, – что тебя еще посещают такие мысли. Значит, все небезнадежно. Ты хорошая мать, Аурика. Я же вижу, какая ты можешь быть веселая и (Коротич на секунду задумался, подбирая верное слово) озорная, хулиганистая даже. Я же вижу, как строгая Наташа ловит каждое твое слово, хотя делает вид, что ей это абсолютно безразлично. И этим мне она напоминает тебя.

– Ты уже говорил, – всхлипнула Аурика Георгиевна и сжала руки мужа.

– Ну и что?

– Ты говоришь так же, как папа. Как будто вы сговорились.

– Конечно, сговорились, – пошутил профессор Коротич. – Причем много лет тому назад, в квартире в Спиридоньевском переулке, за игрой в шахматы.

– Хватит дурачиться, Мишка. – Аурика вытерла слезы. – Ты думаешь, мне легко?

– Конечно, легко, – засмеялся Михаил Кондратьевич и поправил волосы жены. – Ведь у тебя же есть я.

– И папа, – потребовала справедливости супруга.

– И папа, – молниеносно согласился Коротич и пересел на диван.

– И все равно, – задумчиво произнесла Аурика и подозрительно посмотрела на мужа: – И все равно! Ну ладно, Наташке – семнадцать, Альке – пятнадцать. А эти-то две?! Им-то одиннадцать и семь! У них это откуда: «я сама», «мы справимся»?

Михаил Кондратьевич усмехнулся:

– Сразу видно, что ты – единственная дочка в семье. Абсолютно не знаешь, каково влияние коллектива.

– А ты, конечно, знаешь, – не преминула съязвить Аурика. – Ты же у нас рос в окружении сестер и братьев.

– Не думай, что ты застала меня врасплох. В отличие от тебя, у меня были товарищи. И я гулял во дворе, а потому на собственной шкуре узнал, что такое пример взрослых перед глазами.

– Что ты врешь, Коротич?! В каком дворе ты гулял? Ты же тоже рос с нянькой, как и я. Ты же рассказывал!

– Нянька у меня была только до третьего класса, а потом отец ей отказал, посчитав, что я уже достаточно взрослый для того, чтобы справляться с домашними делами самостоятельно.

– Ты что? – искренно удивилась Аурика. – Сам готовил? Стирал? Убирал? Сам?!

– Ну, не в таких масштабах, как ты себе представляешь. Приходила два раза в неделю женщина: готовила и убирала. Стирали в прачечной. Ну, а самое элементарное, конечно, сами. Отец в этом смысле был человеком жестким, поблажек не давал, но надо отдать ему должное: привычку к чистоте выработал у меня на всю жизнь. У него, кстати, в кабинете тоже всегда был образцовый порядок. Все на своих местах.

– Понятно теперь, в кого ты такой педант и зануда.

– Это, между прочим, дорогая, не самые худшие качества, которые достались в наследство от моего родителя. Я, если что, не пропаду: яичницу пожарить, кашу сварить – проще простого. Ты что? Забыла? Я же жил в общежитии!

– Успокойся, Коротич, я ничего не забыла, разговор вообще не про тебя, между прочим.

– Я помню, – усмехнулся Михаил Кондратьевич, – разговор у нас был про тебя.

– Не про меня, а про детей, – поправила мужа Аурика и задумчиво поинтересовалась: – Так ты на самом деле думаешь, что они копируют старших?

– Кто? – не сразу сообразил Коротич.

– Ирка и Валька.

– В смысле? – растерялся Михаил Кондратьевич, увлекшийся воспоминаниями о собственном детстве.

– В прямом! – воскликнула Аурика. – Эти две пигалицы видят, как старшие себя ведут, и им подражают: «я сама», «не надо меня контролировать», «раньше ты этого никогда не делала, не надо и сейчас», «я в курсе» и так далее…

– Ну, может быть, не все так?! – взмолился профессор Коротич, уставший следить за прихотливым движением мысли супруги.

– Все так! – заверила его Аурика и тут же добавила: – Я тоже так думала. Просто хотела проверить, насколько это очевидно.

– Проверила? – чуть заметно улыбнулся Михаил Кондратьевич.

– Проверила. Моя интуиция меня не обманула.

– А-а-а-а, – протянул супруг. – А я-то думал, сработали твои знания возрастной психологии и великий педагогический опыт.

– Напрасно иронизируешь, – оскорбилась Аурика Георгиевна и тяжело поднялась с дивана. – Я же не лезу в твою математику, – оставила она за собой последнее слово и с ощущением абсолютной правоты пошла прокладывать дальнейший правильный курс в воспитании младших членов семьи.


Со стороны поступки Аурики могли показаться лишенными логики, но логика была – просто не та, на основании которой строится любая формула, в том числе и математическая. Логика младшей Одобеску носила характер спорадический и парадоксальный. Пожалуй, опираясь на строгость критериев, ее даже нельзя было назвать логикой. Но все-таки это была именно она, просто в предельно суженном значении: это была логика непростого характера великолепной Аурики Георгиевны.

Соответственно, главный вывод, который оказался вынесен из столь продолжительного и трудного разговора с мужем, начавшегося с жалобы на то, что все четыре девочки, вне зависимости от возраста, не сговариваясь, объявили о собственной самостоятельности, состоял в том, что первостепенная задача матери определяется необходимостью сформировать в детях, особенно в девочках, любовь к чистоте и порядку, помноженную на умение самообслуживания. И неважно, что сроки были пропущены. «Делать дело», по разумению Аурики, было никогда не поздно.

Руководствуясь этим положением, Прекрасная Золотинка, а в глазах окружающих – умудренная опытом мать, объявила своим дочерям о необходимости проведения генерального совещания. Тема его предварительно не оглашалась, но была сопровождена глубокомысленным: «Это будет очень, очень серьезный разговор».

Для того чтобы он состоялся, Аурика Георгиевна предусмотрительно побеспокоилась о сервированном к чаю столе в гостиной, а также об отсутствии двух возможных оппонентов – мужа и домработницы. Усадив девочек за стол, как всегда нарядно и со вкусом одетая, Аурика с пафосом огласила повестку дня, поочередно переводя взор с одной девочки на другую. «Дорогие мои дочки!» – начала Аурика Одобеску издалека, отчего самая младшая Валечка с нетерпением заерзала на стуле, испытывая явный дискомфорт от того, что речь матери звучит столь торжественно.

– Я собрала вас сегодня здесь для того, чтобы напомнить вам о тех правилах, которые должна знать каждая женщина (мать зачем-то посмотрела на старшую Наталью), девушка (на Альбину) и девочка (взгляд скользнул по лицам Ирины и Вали).

– Мам, – протянула Наташа и выложила на стол руки. – Можно немного побыстрее, мне еще к олимпиаде готовиться.

– Никуда твоя олимпиада не денется, – не полезла за словом в карман Аурика и продолжила: – Когда говорят музы, пушки молчат. Теперь о главном: каждая женщина, девушка и девочка…

– И бабушка, – автоматически подсказала старшая дочь.

– И бабушка, – Аурика старательно не замечала подвоха. – Должны содержать себя и свой дом в чистоте.

– А что делать, если у меня нет своего дома? – резонно поинтересовалась сообразительная Валечка.

– Как это – у тебя нет своего дома? А где же ты живешь тогда? – спросила младшую дочь Одобеску.

– У тебя, – быстро ответила девочка.

– Значит, – Аурика Георгиевна изо всех сил пыталась не выходить за границы выбранной роли мудрой и терпеливой матери, – мой дом – это твой дом.

– Тогда почему у тебя есть своя комната, у папы есть, у няни есть, а я живу вдвоем с Иркой?

– У меня нет отдельной комнаты, это наша с папой спальня, твоя няня вообще ночует в темнушке, а твои сестры – Наташа и Аля – тоже делят одну комнату на двоих.

– Молчи, – шикнула на младшую сестру Наташа и приготовилась слушать дальше. – Ну, так что там, с чистотой? Говори скорее.

Аурика Георгиевна перевела дыхание и продолжила:

– С сегодняшнего дня каждая из вас будет выполнять определенный набор обязанностей. Теперь посуду каждый за собой моет сам, а не Полина. Стирает свои трусы и чулки тоже сам. Моет за собой обувь. Полы в комнате. И…

– А Полина что тогда будет делать? – попробовала было спросить Наташка, но тут же замолчала, потому что Аурика посмотрела на дочь так красноречиво, что та быстро сообразила и опустила свою дерзкую голову.

– Для непонятливых объясняю еще раз. Коли вы такие самостоятельные, то теперь вы самостоятельны во всем. В том числе и в уходе за своими вещами и комнатами. В обязанности Полины входит приготовление еды, походы по магазинам и в ЖЭК, а также генеральная уборка раз в месяц. Этого достаточно!

– Мама, – подняла руку первоклассница Валечка. – А ты тоже будешь, как мы?

– Я – это я, – с вызовом ответила Аурика и прокомментировала свою позицию: – Я, дорогие мои, ваша мама, папина жена и хозяйка этого дома. Поэтому я сама буду решать, что я буду делать, а что не буду. Понятно?

Девочки закивали головами, Наташа с Алей переглянулись, а младшие так и застыли с выражением вопроса на лицах.

– Кому что непонятно, спрашивайте! – великодушно разрешила довольная собою мамаша и, не услышав в ответ ни одного слова, с чувством выполненного долга отправила детей заниматься делом. Когда те вышли из гостиной, Аурика пересела из-за стола на диван и удовлетворенно пробурчала себе под нос:

– Самостоятельности хотите?! Получите, дуры несчастные.

Больше всех расстроилась домработница Полина, молча выслушавшая от хозяйки все указания по поводу сокращения объема ее личных обязанностей по дому.

– Аурика Георгиевна, – чуть не плача спросила она, – вы, никак, уволить меня хотите? За что? Вроде я все делаю. Стараюсь. Так вы скажите, что не так…

– Не лезьте не в свое дело, Полина, – высокомерно заявила хозяйка, но потом раскаялась, пришла на кухню и, уставившись на заплаканную домработницу, объяснила, в чем дело, и даже пообещала повысить жалованье, невзирая на сокращение объема работы.

– Главное, – отметила Аурика Георгиевна, – не бросаться к ним по первому зову, а дать девочкам настоящей самостоятельности. Хотят есть – пожалуйста. Налить, подать – это ради бога. А вот убирать – не сметь! Пусть сами.

– Так перебьют же, – расстроилась Полина, видимо, подразумевая посуду.

– Ничего, – успокоила ее хозяйка. – Разобьют – уберут. Новую купим.

– А Валечка? – с мольбой в голосе поинтересовалась домработница, с ужасом думая о том, что лишит свою младшую воспитанницу привычной заботы.

– А эта – особенно, – приказала Одобеску, вспомнив коварный вопрос наследницы по поводу того, как будет участвовать во всем этом сама Аурика. – Слышишь меня, Полина?!

– Ну, как же, – всплеснула руками женщина, но тут же прикусила язык, увидев, как потемнело лицо хозяйки.

Первую неделю Аурика Георгиевна самолично следила за процессом и указывала перламутровым ноготком на обнаруженные ею недоработки. Увидев, что домработница перемывает за девочками посуду, она пришла в ярость и пообещала в очередной раз уволить Полину за то, что та осмеливается нарушать общие правила:

– Я сказала: сами!

– Так чтоб чисто было, – оправдывалась женщина. – Они ведь у вас не приученные.

– Не у вас, а у тебя! – шумела Аурика, не желая взять на себя ответственность за отсутствие женского воспитания. – Куда ты все время смотрела?!

Полина пугалась, опускала голову и тихо плакала.

– Что ты воешь?! – бросалась на нее хозяйка. – Что я тебе такого обидного сказала? Ничего не понимаю!

На самом деле Аурика прекрасно понимала неправомочность собственных претензий, но так ей было удобнее: всегда можно свалить свою вину на кого-то. И этим кем-то оказалась несчастная Полина. Это благодаря ей «дети оказались ни к чему не приспособленными»: «непонятно, за что деньги платили» и вообще, «куда смотрела».

– Никуда я не смотрела, – оправдывалась бедная Полина. – Че говорено было, то и делала, – жаловалась она Глаше – непререкаемому авторитету в области воспитания и домоводства.

– А ты не перечь, – успокаивала ее бывшая нянька Аурики. – Неделю-другую пошумит и успокоится.

Прогнозы Глаши были точнее, чем календарь майя. К концу второй недели бдительность Аурики Георгиевны притупилась, и на вопрос младшей дочери: «Мама, мне что? Парадный фартук тоже гладить?» – автоматически ответила: «Скажи няне – пусть приготовит». Валечка вытаращила глаза, бочком подошла к матери и очень осторожно спросила: «А можно?»

– Чего можно? – не поняла вопроса дочери мать.

– Попросить можно?

– Что? – снова поразилась Валечкиной глупости Аурика.

– Ниче, – ответила довольная девочка и понеслась на кухню, захлебываясь от желания отдать тысячу приказаний одновременно, потому что под подушкой была сложена кипа грязных трусов, а под кроватью стояла стопка грязных тарелок с остатками еды.

– Поля! – заговорщицки прошептала она няньке и обняла ту с неожиданной для семилетней девочки силой.

Полина крякнула и наклонилась к воспитаннице:

– Что, мое золотце?

– Поля! Мама разрешила, чтобы ты погладила мой фартук. Завтра – в парадной форме.

– Точно? – засомневалась домработница, памятуя разговор с хозяйкой, итогом которого стало медленная, но верная ликвидация порядка в доме. – Ой ли?!

– Ниче не «ой ли»! Сказала – можно.

Пока Полина обдумывала Валечкино поручение, первоклассница, пользуясь моментом, приволокла из комнаты грязные тарелки и, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до нянькиного уха, озвучила еще одну просьбу по поводу трусов.

– Нет, – отрицательно покачала головой Полина. – Мама сказала.

– Ну, Полечка, ну, пожалуйста, – заканючила хитрая Валя и ткнулась в плечо своей худосочной няньке, отчего та еле удержалась на ногах.

– Уволит меня твоя мама, – вздохнула Полина, но выполнить просьбу пообещала.

Примерно по тому же пути пошли и остальные девочки, за исключением Наташи, давно испытывавшей чувство неловкости от того, что Полина возилась с ее девичьим бельем. Аля подобных чувств не испытывала в принципе, в этом смысле она была как-то странно безразлична и со спокойной совестью подкидывала, словно нечаянно и по привычке, бывшей няньке нехитрую работенку в виде небольшой постирушки или мытья забытой в раковине чашки. Трясущаяся от страха Полина тайком удовлетворяла не сформулированные девочками просьбы и всякий раз ждала момента, когда на ее бедную голову обрушится хозяйкин гнев. Но чем дальше уходила Аурика Георгиевна от начала их первого договора, тем слабее становился контроль за происходящим в доме. И уже довольно скоро великолепная Аурика, обнаружив на столе в гостиной тарелку с недоеденным пирожным, завизжала на весь дом от возмущения и призвала к себе Полину с целью устроить той очередную выволочку.

– В чем дело? – чуть слышно, но ледяным тоном произнесла хозяйка и ткнула пальцем на вопиющее, с ее точки зрения, безобразие.

– Аурика Георгиевна, – начала, заикаясь, оправдываться Полина. – Вы же сами…

– Что?! – задохнулась Аурика от возмущения.

– Вы же сами сказали: «Ничего не трогать».

– Мало ли что я тебе сказала?! – легко отказалась от своих слов Одобеску. – Ты думаешь, я плачу тебе деньги за красивые глаза? За то, чтобы возвращаться к себе домой и видеть этот беспорядок? Ты когда последний раз полы в детской мыла?

Полина опустила голову, понимая, что в сознании хозяйки произошла полная ликвидация прежнего сценария действий, о котором она либо забыла за ненужностью, либо изменила его до неузнаваемости.

– Я требовала от тебя просто ограничить помощь девочкам, а не забросить дом полностью. Готовить я и сама могу. Зачем тогда тебя держать?! Чтобы у меня портилось настроение, когда я вижу этот бардак?

Аурика перевела глаза на злосчастную тарелку, потом на растерянную Полину, отчетливо поняла, что перегнула палку, ну и, чтобы наверняка, решила дожать до последнего:

– Ты уволена, – объявила она домработнице. – Собирай вещи, Михаил Кондратьевич придет и выдаст тебе расчет. – Потом подумала и добавила: – Нет, не Михаил Кондратьевич! Я сама выдам тебе расчет и отпущу тебя на все четыре стороны без хороших рекомендаций.

– Аурика Георгиевна, – попробовала было вымолвить Полина, как тут же сникла под взором пламенных хозяйских очей. Похоже, сегодня госпожа Одобеску зашла так далеко в своих капризах, что из принципа не сделает ни одного шага назад. – Ну что ж, – она медленно развязала на себе фартук и тихо сказала: – Уволена – так уволена. Терять нечего. Без рекомендаций – так без рекомендаций. Только не думайте, Аурика Георгиевна, что я себе работы не найду. Найду. И без рекомендаций возьмут, как только узнают, что у вас работала. Так за такие деньги никто сейчас и работать не станет: четыре девчонки и дом, и все на мне. Вы, видать, думали, что я тут с вами нянчусь ради денег ваших? Да я приходящей по разным домам больше бы заработала! Прикипела я к вам, привыкла. За своих, вроде, считала. Думала, уж так с вами и доживу до старости. Валечке-то всего семь, нужна еще буду. Да и вы тоже – не век молодой будете! Вспомните еще! А и того хуже: позовете – назло не пойду!

Аурика Одобеску внимательно выслушала смелую речь прислуги, быстро сообразила, что раз та так заговорила, значит, и впрямь уйдет, не оглядываясь, – обижена потому что. И вместо того, чтобы показать рукою на дверь, как это обычно водилось, тронула Полину за плечо и с выражением презрения на лице поинтересовалась:

– Так ты еще и разговаривать умеешь?

– Э-э-эх, Аурика Георгиевна! – всплеснула руками женщина и, всхлипнув, направилась к себе собирать вещи.

– Я… тебя… пока… никуда не отпускала, – металлическим голосом проговорила Аурика и тут же добавила: – Вернись.

Полина и ухом не повела, растворившись в темноте коридора. Обнаружив, что на ее приказы никто не реагирует, Аурика в растерянности присела к столу, поковыряла пальцем засохшее пирожное, подцепила какую-то крошку и в задумчивости отправила ее себе в рот. То, что оказалось на языке, было какого-то невнятного вкуса, а очень хотелось сладкого, и она подумала было крикнуть Полину, чтобы та принесла ей шоколадных конфет, спрятанных от детей в буфете, но раздумала, вспомнив, что только что, буквально минуту тому назад уволила свою главную помощницу.

На душе скребли кошки. А в желудке – голод. И Аурика подумала о том, что неплохо бы и подкрепиться, но накормить ее теперь было некому, а это значит, что ей придется побеспокоиться о себе самой. И не только о себе, но еще и Михаиле Кондратьевиче, а также о детях. Перспектива вырисовывалась нерадостная. Настолько нерадостная, что в желудке перестало посасывать, зато во рту пересохло. Организм настойчиво сигнализировал своей хозяйке о том, что его жизнь находится в опасности. От этого Аурика стала сама не своя и даже пожалела о содеянном. Как сказал бы профессор Коротич, великолепная Аурика Георгиевна вошла в аналитическое состояние, сделала правильный вывод и через минуту скреблась в дверь Полининой каморки.

– Поля, – заискивающе протянула она за дверью. – Могу я войти?

Оскорбленная домработница не подавала никаких признаков жизни, но Аурика не рискнула открыть дверь и снова озвучила свою просьбу:

– Могу я войти?

Полина появилась на пороге и с вызовом ответила:

– А чё ж не можете? Чай, вы у себя дома.

– Полина, – Аурика Георгиевна тяжело вздохнула. – Я погорячилась.

Женщина внимательно смотрела в лицо хозяйке и ждала следующей фразы.

– Я погорячилась, – уже более уверенно произнесла та и сделала шаг вперед. – Ну, с кем не бывает? Ты же знаешь, у меня такой характер.

– У вас, Аурика Георгиевна, здесь у одной характер, все остальные, видать, без характера.

– Ты зря мне дерзишь, – Аурика дала слово держать себя в руках. – Я, между прочим, не просто так пришла.

– Ну, раз пришли, – сделала шаг назад Полина, – заходите.

Аурика вошла в комнату к домработнице и поразилась ее сходству с Глашиной. На одну минуту у нее даже возникло ощущение, что она оказалась в стенах отцовского дома, где до сих пор жила женщина, заменившая ей мать. Аурике стало неловко перед Полиной, и, не зная, что предпринять, она уставилась на стену, увешанную пожелтевшими фотографиями и, ткнув пальцем в первую попавшуюся, отстраненно спросила:

– Это кто?

– Мамка моя, – беззлобно ответила Полина.

– Такая молодая? – удивилась Аурика.

– Так это ж давно, когда она в девках ходила.

– А сейчас? Сейчас фотография есть?

– Нету, – строго ответила Полина. – Померла наша мамка. И батька помер.

– Так ты сирота? – подняла брови Аурика Георгиевна.

– Че ж это я сирота? У меня, чай, сестры есть. Семеро нас.

– Сколько?

– Семеро. Зинка, Верка, Тонька, Танька, Лидка, Ленка и я.

– Ты самая младшая?

– Нет. Я середняя.

– А сколько же тебе лет, Полина? – впервые за много лет жизни бок о бок заинтересовалась Аурика.

– Так столько же, сколько и вам. Сороковины в этом году.

Упоминание о том, что Полина ей по возрасту ровня, еще больше усугубили копошащееся внутри чувство вины. Аурика разом вспомнила свое детство, Глашу, отношение к ней Георгия Константиновича, и на фоне этих воспоминаний ее собственные придирки показались ей глупыми и никчемными до безобразия. Полная и роскошно одетая, она уселась на аккуратно застеленную пикейным покрывалом кровать и, склонив голову набок, вздохнула:

– А ты ведь не замужем. Мужчина-то хоть есть?

Полина смутилась и опустила голову.

– Да говори, не бойся.

– А я и не боюсь, – повела плечами домработница. – Есть, вроде как.

– Что это за «вроде как»?

– Ну так, Аурика Георгиевна, для здоровья, – с неожиданной открытостью ответила Полина и, заявив о себе как о женщине, почти сравнялась с Прекрасной Золотинкой в правах.

– Это хорошо, – одобрила ответ Аурика.

– Ну, не знаю, плохо иль хорошо. А все равно надо.

– Надо, – печально согласилась с ней Аурика. – Слушай, Полина, а если я попрошу тебя остаться, останешься?

– А хоть бы и останусь, – на удивление быстро продемонстрировала свою готовность к примирению обиженная хозяйкой работница.

– У меня же характер плохой, – напомнила ей Аурика.

– Так у вас он всегда такой, а то я не понимаю. Зато вы не жадная.

– Ты ж сказала, что больше могла бы зарабатывать?! – ввернула Аурика, намеренно оттягивая момент, когда ей придется сделать домработнице очередное предложение, а потом скрепить договор рукобитьем.

– Могла бы. Но вроде и вы с Михаилом Кондратьевичем не обижаете.

– Я прибавлю тебе пять рублей. Согласна?

– А чего ж не согласна?

– Но характер у меня не изменится, Полина. И работы меньше не будет.

– Так это понятно. Что ж, в первый раз, что ли?

– Ну… прости уж меня тогда.

– Да ладно вам, Аурика Георгиевна, – запричитала Полина. – Разве ж я жалуюсь? Ну, с кем не бывает. Покричала – остыла. Все равно ж вы – человек хороший. Добрый. А то, что нервная, так это понятно. Мыслимое дело: женщине столько работать и все в этих ваших институтах. И там дергают, и сям дергают, и домой придешь – беспорядок всякий. Полина недоглядела. Да и не могу я без вас. Столько лет… Девчоночки-то – как свои. Все ведь на глазах выросли. А уж Михал Кондратьевич – что за человек! Так что, как ни гоните – сама не уйду. Если уж только самолично сундук соберете – и вон, за порог.

– Какая ты болтливая, Полина! – рассмеялась Аурика и протянула работнице руку. Полина тщательно вытерла свои ладони об юбку и с поклоном пожала руку хозяйке. Мир в доме был восстановлен, процесс формирования самостоятельности в девицах Коротич завершен, а у Полины появилась первая в жизни котиковая шуба, любезно снятая барыней Одобеску со своего круглого плеча в знак искренней признательности за терпение.

* * *

О произошедшем инциденте между домработницей и собственной супругой Михаил Кондратьевич узнал спустя какое-то время из уст младшей дочери, рассказавшей отцу хорошо известную сказку про то, как бедная Поля плакала, а мама ей подарила свою шубу. «И ведь главное, – возмущалась девочка, – не мне, дочке своей, а Польке!»

– Так тебе, что, Полину не жалко?

– Жалко.

– А чего же вы, Валентина Михайловна, сердитесь?

– Шубу тоже жалко, она из котика, – честно призналась младшая дочь и залезла на колени к отцу, невзирая на свои семь полноценных и, как она говорила сестрам, «взрослых лет».

– А что еще у нас в доме творится? – больше для поддержания разговора поинтересовался Коротич, совершенно не ставя перед собой цели узнать нечто такое, что приоткрыло бы завесу над тайной жизнью домочадцев.

Валечка немного подумала, а потом с выражением таинственности на лице прошептала отцу на ухо:

– К Полине приходил дядя.

– Какой дядя? – изумился Михаил Кондратьевич, привыкший воспринимать помощницу жены как практически бесполое существо без каких-либо притязаний на женскую привлекательность. – Родственник, что ли?

– Принес шоколадку, – тараторила, как из пулемета, Валечка, – банку с персиками и сидел у нее в комнате очень долго. А потом они собрались и ушли. Наверное, в кино. Или в парк.

– А почему ты решила, что «в кино или парк»? – еле заметно улыбнулся Коротич, искренне обрадовавшийся за Полину, которая по-человечески была ему симпатична, потому что обладала редким для домработниц тактом и ценным умением оставаться незаметной. Например, входя в кабинет к профессору и обнаружив того работающим за столом, Полина, не произнося ни слова, пятилась задом и плотно, но бесшумно закрывала за собой дверь, которую сама же регулярно и смазывала, чтобы не скрипела. Михаила Кондратьевича она воспринимала как наделенное сверхспособностями существо с другой планеты. Человека в нем выдавали склонность к сладкому, как и у всех в этой семье, членораздельная, но очень тихая речь и располагающая к себе доброжелательность. А еще, Полина это поняла сразу, главное слово в доме принадлежало ему, несмотря на то, что голос великолепной Аурики Георгиевны звучал повсюду и громко. Так громко, что через несколько лет, проведенных в доме Коротичей, женщина научилась воспринимать его как шум, воспроизводимый постоянно работающим на кухне репродуктором.

Пока Михаил Кондратьевич размышлял над перипетиями Полининой судьбы, Валечка поменяла тему.

– Нашу Наташку никто не любит, – открыла она отцу страшную тайну.

– В смысле? – не сразу понял профессор Коротич. – Что значит – «ее никто не любит»? Я ее люблю, мама, дедушка, Глаша.

– Алька, Ирка, я, – молниеносно продолжила Валечка. – Но это не считается.

– Как это не считается?!

– Так. Наташка говорит, что у них в классе «эпидемия парности», но по закону подлости, именно ей пары не хватило. Теперь все любят друг друга, ходят в парк или в кино, а ее не берут. Потому что «никому не нужна толстая верзила».

– Что за глупости! – возмутился Михаил Кондратьевич. – Наташа – красивая девушка, никакая она не «толстая верзила».

– Мама тоже так сказала. А еще она сказала, что если Наташке так уж не хочется быть толстой, то нечего жрать Полины пироги и закусывать их шоколадными конфетами.

– А больше твоя мама Наташе ничего не говорила?

– Говорила, – тут же призналась Валечка. – Говорила, что, когда ей самой было семнадцать лет, то она над такими глупостями вообще не задумывалась. Потому что никто из нормальных людей на такое внимания не обращает. Главное – быть уверенной в себе, а для этого нужно красиво одеваться и иметь хорошее чувство юмора.

– И что Наташа?

– Наташа сказала, что она вообще замуж не выйдет, потому что из «всех нормальных людей» остались только ты и дедушка, а вы уже заняты. Точнее, Ге – старый, а ты – мамин муж. И еще она сказала: «Чем нравиться идиотам (Валечка поморщила лобик, словно пытаясь вспомнить еще что-то важное), лучше не нравиться никому».

Ответ старшей дочери Коротичу, с одной стороны, понравился, с другой – насторожил. Михаил Кондратьевич усмотрел в нем знакомую резкость всех Одобеску, но при этом и несвойственное для их породы уныние. «Что значит: «Никогда замуж не выйду»?!» – ломал голову профессор, не зная, как выйти на разговор с дочерью и как возродить в ней чувство уверенности в собственной привлекательности.

– Она и правда очень красива, – поделился Коротич с женой и тут же наткнулся на встречную волну беспокойства.

– Да если бы я была в ее возрасте такой же красавицей!

– А ты и была такой красавицей, – автоматически поправил ее муж.

– Откуда ты знаешь?

– Я помню.

– Но ведь я в ее возрасте абсолютно не была обеспокоена грядущим замужеством. И потом – у меня всегда были ухажеры. Ты же помнишь? – обратилась Аурика к супругу и томно прикрыла глаза.

– Делать мне больше нечего, как только твоих ухажеров помнить, – неожиданно рассердился Михаил Кондратьевич, вдруг как наяву увидевший манерно дефилирующую мимо него будущую жену под руку с каким-нибудь подобием греческого атлета.

– Что бы ты сейчас ни сказал, – оборвала его Аурика Георгиевна, – но я в семнадцать лет была другой.

– Во-первых, я ничего и не говорю. Во-вторых, какой ты была в семнадцать лет, я могу себе только представить, ибо познакомились мы позже.

– Не намного, – поправила его супруга.

– Но то, что ты была абсолютно легкомысленной, мне было ясно, как божий день, уже тогда! И я вообще до сих пор удивляюсь: как ты решилась выйти за меня замуж?!

– Я тоже удивляюсь. И все время думаю, не поторопилась ли, – пошутила Аурика Одобеску и игриво ткнула мужа в бок локтем.

– Ну, если ты и сейчас живешь с ощущением, что тебе семнадцать, – поддержал шутку Коротич, – то пересмотреть принятое решение никогда не поздно.

– Поздно, – вздохнула Аурика. – У меня старшая дочь на выданье, три на подходе и масса конкуренток в лице твоих молоденьких аспиранток.

– Пока у меня не было ни одной молоденькой аспирантки. Впрочем, как и собственной аспирантуры.

– Зато ты на профессорской должности, – напомнила ему жена и отодвинулась в сторону.

– Это не идет ни в какое сравнение с твоей красотой.

– Коротич, – засмеялась Аурика, – ты все-таки дурак, хоть и профессор. О чем ты думаешь? У нас с тобой дочь киснет.

– Извольте принять меры, Аурика Георгиевна! – отдал приказ Михаил Кондратьевич и со вздохом обнял жену. – Я так не хочу, чтобы они становились взрослыми. Я просто теряюсь при мысли, что рано или поздно они станут жить отдельно. А я только и буду, что приходить к ним на праздники, потому что им всегда будет не до меня.

– Коротич, не ты первый, не ты последний. Посмотри на моего папу.

– Послушай, неужели тебе не жалко?

– Кого? – не поняла Аурика.

– Чего.

– Чего? – повторила она.

– Того, что они растут, и рано или поздно…

– Честно тебе сказать? (Михаил Кондратьевич молча кивнул головой). Не жалко. Наоборот, я хочу, чтобы они поскорее выросли и стали жить от меня отдельно. Сколько моей женской жизни осталось?! Ты только подумай: мы столько лет в браке, а ни разу не съездили на отдых вдвоем, отдельно от детей. А ведь могли бы! Помнишь, сколько раз нам папа предлагал оставить девчонок и немного отдохнуть. А ты все время: «Дождемся лета! Дождемся лета – и на месяц в Крым». А я, между прочим, ненавижу этот Крым. «О, этот Крым! О, эта Ницца!» – с издевкой переврала она известную цитату и мрачно добавила: – Всероссийская здравница детей и обезумевших от скуки мамаш. Одним словом – я хочу поехать куда-нибудь вдвоем.

– Но я не хочу без детей, – взмолился Коротич, подозревая, что раз Аурика об этом заговорила, то не сегодня-завтра она придумает какую-нибудь поездку и потащит его за собой, невзирая на присущее ему желание постоянно находиться дома.

– Ты просто не понимаешь, чего мы оказались лишены, сразу увлекшись процессом деторождения!

– Ты заговорила языком текущей пятилетки, – засмеялся молодой профессор и развел руками: – Так получилось…

– Как получилось – так получилось, – признала правоту мужа Аурика Георгиевна и погладила его по щеке, отчего тот замер, ибо подобное проявление ласки со стороны Аурики Георгиевны было необычайной редкостью. – Знаешь, Мишка, мне нас жалко. Ведь мы еще сравнительно молодые с тобой. Мир могли бы посмотреть…

– Всему свое время, – философски изрек Коротич и попытался вернуться к прежней теме: – И все-таки: может быть, ты поговоришь с Наташей? Ну, как-нибудь по-женски… Она тебя послушает.

– Никого она сейчас не послушает. А то ты ее не знаешь: если уж что-нибудь вбила себе в голову, то это навсегда. В этом смысле она – твоя точная копия. Такая же принципиальная.

– Не вижу ничего в этом дурного.

– А я вижу, – взбунтовалась Аурика Одобеску. – Женщина должна уметь идти на компромисс.

– Да? – изумился Михаил Кондратьевич. – Что я слышу?! И давно вы, Аурика Георгиевна, освоили столь неспецифическое для вас искусство?

– Давно, – буркнула жена.

– И когда же это? – никак не мог успокоиться ошеломленный ответом супруг.

– Как только согласилась выйти за тебя замуж, Коротич. И вот сейчас я пожинаю плоды своего компромисса, с одним из которых ты просишь провести воспитательную беседу.

– Не воспитательную, а дружескую.

– Ты будешь учить меня, как разговаривать по душам с собственными детьми?

– Я не буду, а вот привлечь Георгия Константиновича к этому разговору явно не помешало бы.

– Георгий Константинович, – ехидно произнесла Аурика, – подарит Наташке очередное сокровище («Лапочке – на лапочку», – передразнила она отца), поцелует в лоб, признается в любви и уйдет домой. А на следующий день Наташка пойдет в школу, обнаружит там, что наши слова не имеют ничего общего с реальной действительностью, и вообще перестанет с нами разговаривать, пока что-нибудь не произойдет.

– А что должно произойти, чтобы она с нами заговорила?

– Не знаю, Миша, – вздохнула супруга и с тоской подумала о предстоящем разговоре с дочерью.


Аурика искренне считала себя виноватой перед Наташкой. Девочка, исключительно по праву первородства, оказалась той самой экспериментальной площадкой, на которой молодая мамаша попыталась осуществить свой педагогический замысел, сформированный под влиянием надлежащей научной литературы, которая, как потом выяснилось, не имела ничего общего с реальной жизнью. Но тогда, семнадцать лет назад, Аурика Георгиевна считала иначе и грозно покрикивала и на отца, и на Глашу, а уж тем более – на Коротича, признававших один-единственный закон воспитания: закон абсолютной любви. Это сейчас Аурика со стыдом припоминала, как натужно орала Наташка от голода, от обиды, от тоски по человеческому теплу, а тогда наивная мамаша была уверена, что лучше перетерпеть один раз, чем дать поблажку и «закабалить себя» на всю жизнь.

Не давала ей покоя и память о том, как скоро Наташка была передана в руки трясущихся от нежности Глаши и Георгия Константиновича – исключительно под предлогом того, что иначе великолепная Аурика Одобеску не справится с написанием кандидатской диссертации и страна так и не узнает имени новорожденного исследователя. На самом же деле, и в этом она мужественно признавалась сама себе, ей надоели визг, пеленки и ночные бдения возле дочери, которая осмелилась развиваться вопреки описанным в книгах законам. Ну, а когда родилась Алечка, Наташка окончательно перешла в разряд старших детей и автоматически оказалась лишена надлежащего внимания.

Будучи молодой матерью, Аурика не замечала, а сейчас мучилась от воспоминаний о том, как девочка ломала язык, пытаясь говорить с младенческой интонацией. Но вместо того, чтобы лишний раз обнять дочь, усадить к себе на колени, расцеловать в пухлые щеки, взбить эти черные, как смоль, пышные волосы, она шлепала ее по губам и обещала поставить в угол. Что и говорить: если бы не Георгий Константинович, а с ним – Глаша и Коротич, Наташка могла бы ожесточиться и вырасти нелюдимой и зажатой. Но вместо этого свету Божьему предстала рассудительная, острая на язык, не по годам развитая девица, говорившая с собственной матерью с покровительственной интонацией чуть ли не с пятилетнего возраста. А дела было-то – на копейку! Ни дед, ни отец, ни старая нянька не усматривали ничего противоестественного в детских лингвистических изысках Наташки и старательно коверкали собственную речь для того, чтобы у девочки родилось представление о том, что ее понимают взрослые люди и, если той так угодно, считают ее такой же маленькой, как и маленькую Алечку.

«Наверное, если бы я была с ней более мягкой и ласковой, Наташа росла бы с ощущением собственной красоты. Ведь, кроме деда, отца и Глаши, она должна была отражаться в восхищенных глазах матери, а вместо этого она видела в них строгий взгляд экзаменатора», – точно определила Аурика одну из причин происходящего. «Неправда! – тут же оправдывала она себя. – Я всегда считала своих детей красивыми». – «Потому что тебе это льстило! – строго выговаривала сама себе Аурика Георгиевна Одобеску. – Четыре красивые девочки, как две капли воды похожие на собственную мать. Вот и получалось, что в них ты видела исключительно отблеск собственного великолепия!» – «И не такая уж я великолепная, – вновь и вновь оспаривала саму себя Аурика. – Я обыкновенная. Толстая. У меня огромный живот. Фигура табуретки. И двигаюсь я, как слон на цыпочках…» Но дальше логическая цепочка не выстраивалась: Аурика по поводу своего внешнего вида в сомнениях не пребывала, однако осознала это свое преимущество впервые – исключительно в связи с Наташкиным «несчастьем». Это послужило поводом для вознесения хвалы Георгию Константиновичу, сумевшему привить собственной дочери ощущение уверенности в собственной привлекательности.

Разговор с Наташей Аурика решила отложить, дабы та, в силу собственной прозорливости, ничего не заподозрила. Прежде чем начать работать над самооценкой старшей дочери, мать прокрутила в голове все возможные варианты. В любом другом случае она отправилась бы за советом к Георгию Константиновичу, но не сейчас: крайне не хотелось признаваться в собственных «недоработках». Одним словом, Аурика побоялась разговора с отцом. Ей не хотелось, чтобы вновь всплыла тема ее материнской несостоятельности. Младшая Одобеску решила разобраться с возникшей проблемой самостоятельно.

Совершенно неожиданно на помощь супруге пришел Михаил Кондратьевич, ненароком поинтересовавшийся у Наташи о ее планах, имея в виду выбор вуза и, соответственно, профессии.

– Мехмат, – не раздумывая, выпалила девушка, не переставая при этом жевать. – А что еще?

– Всю жизнь счетами греметь? – язвительно передернула Аурика, еще не предполагавшая, куда их заведет спор о будущей профессии.

– Ну, я же не бухгалтером собираюсь быть! – встала на защиту собственного выбора Наташа.

– Если бы бухгалтером, мне бы было понятно. А что такое мехмат?

– А что такое истфил? – не осталась в долгу старшая дочь и с вызовом посмотрела на сверкающую глазами Аурику. – Мама, что ты к мехмату прицепилась? Тебе-то какая разница?! Учиться же мне.

– Наташа, девочка моя дорогая! Во-первых, мне обидно. Почему математика? С чего это вы все взяли, что у тебя способности исключительно к точным наукам? Ты даже не представляешь себе, как интересно заниматься историей. Археологические экспедиции, раскопки, архивы, исторические документы…

– Что-то я не помню, чтобы ты проводила время, зарывшись головою в песок, – моментально отреагировала девушка, увидев, что мать вошла в роль настоящего ученого.

– Имею полное право! У меня – четверо. Экспедиции вполне без меня обойдутся. Зато в анализе фактов…

– Да, – не выдержал Михаил Кондратьевич. – Анализ фактов – это, безусловно, процесс важный и без тебя немыслимый.

– Не надо унижать мою профессию! – огрызнулась Аурика. – За все семнадцать лет твоя дочь, Коротич, даже не соизволила поинтересоваться, чем это ее мать занимается. Могла бы, хоть для приличия, и на кафедре у меня появиться. Посмотреть, что это за зверь такой.

– Видела я твоего зверя, – отмахнулась Наташка. – Ты меня туда притаскивала. Ничего интересного. Одни карты и призраки.

– Не знаю, каких ты призраков ты имеешь в виду…

– Призраки веков, – страшным голосом произнес Михаил Кондратьевич, но тут же осекся, разглядев гневные искорки в пламенных очах возбужденной Аурики.

– Это твоя математика – сплошной призрак, никакой вещественности, одни умозаключения.

– Хватит спорить, – вмешалась Наташа, почувствовав, что мать разошлась не на шутку. – Все равно решать буду я.

– Решай, конечно, – воскликнула Аурика. – Только помни, дорогая: невзирая на то, что тебя будут окружать по преимуществу мужчины, это будут особые мужчины – сухари и педанты. Скучные, неинтересные и абсолютно неромантичные.

– Неправда! – запротестовал Коротич. – Я не такой. Среди математиков романтиков ничуть не меньше, чем среди остальных представителей профессий.

– Меньше! – строго сказала Аурика и пнула мужа ногой под столом.

– Ну, может быть, чуть-чуть, – сдался Михаил Кондратьевич.

– Не чуть-чуть, а значительно меньше, – назидательно произнесла мать и, повернувшись к дочери, изрекла: – Он (Аурика показала пальцем на мужа) исключение. Так и знай.

– Наташа, – обратился к ней отец, – а может, мама права? Может быть, есть смысл рассмотреть еще что-нибудь, кроме мехмата? Пока есть время.

Привыкшая доверять отцу, девушка растерянно перевела взгляд с одного родителя на другого, пожала плечами и потянулась за конфетой.

– Какая конфета! – возмутилась Аурика. – Ты же суп ешь.

– В желудке все переварится, – вывернулась Наташка.

– И все-таки, – Коротич вернулся к начатому, – сделай маме приятное (Аурика снова стукнула его под столом ногой): сходи, посмотри, пройдись по факультетам, посмотри кафедры, лаборатории – а там решишь.

– Да не хочу я! – взмолилась Наташа, но, заметив, как погрустнело материнское лицо, согласилась: – Ну, ладно. Хотите – схожу, но только предупреждаю…

– Ладно-ладно, – в один голос воскликнули родители и с облегчением переглянулись.


Если бы Аурика Георгиевна Одобеску в числе массы достоинств на тот момент имела еще и стратегическое мышление, она бы тщательно подготовилась ко встрече с дочерью в стенах собственного вуза. Ну, например, поговорила бы с коллегами, продумала бы экскурсионный маршрут, включающий в себя различные достопримечательности института, отвела бы Наташку в богатейшую библиотеку, созданную силами студентов и преподавателей и известную на всю Москву собранием редких книг. На худой конец – в приемную комиссию, заседавшую в огромном, не приспособленном для данного вида деятельности зале, на стенах которого были развешаны огромные стенды с характеристиками факультетов.

Но ничего подобного доцент Одобеску предпринимать не стала. Мало того, она благополучно забыла о договоренности с собственной дочерью. И в день Наташиного визита на кафедру всемирной истории Аурика Одобеску всерьез была озадачена совершенно другим вопросом. Речь шла о плохой успеваемости вверенной ей кураторской группы и, в частности, студента Снежкина, завалившего зимнюю сессию и в очередной раз не явившегося на переэкзаменовку, официально назначенную деканатом.

Внешне Андрюша Снежкин был абсолютно непрезентабелен, но это не помешало ему снискать в студенческой аудитории громкую славу знатока женских сердец. Легкомысленный юноша был хронически весел, знал огромное количество пикантных анекдотов и умел брутально прошептать на ухо нечто такое, отчего румянец покрывал девичьи щеки.

К Аурике Георгиевне, читавшей на их курсе историю Средних веков, Андрей относился с особым трепетом. Поэтому он всякий раз, когда оказывался перед очами великолепной Аурики, затаив дыхание, замирал и, не отрываясь, смотрел на внушительный бюст преподавательницы, пытаясь мысленно представить, как же это выглядит на самом деле. Роскошные формы доцента Одобеску довольно часто выступали предметом обсуждения в студенческой аудитории, причем – и в мужской, и в женской ее части, а благодаря студенту Снежкину они превратились в главную достопримечательность факультета, на которую приходили взглянуть даже студенты с других специальностей. И, по мнению абсолютного большинства зрителей, оно того стоило.

Вот и сегодня бедный юноша стоял перед преподавательницей, не поднимая головы. Аурика Георгиевна по неведению принимала это за проявление стыда и раскаяния. На самом деле Снежкину нравилась именно эта позиция, потому что она давала злостному нарушителю учебной дисциплины возможность любоваться главным женским сокровищем, невнятно проглядывавшем сквозь полупрозрачную ткань кремового батиста.

– Посмотрите на меня, Снежкин, – наконец-то не выдержала Аурика, устав лицезреть перед собой ту часть студенческой головы, в которой, по определению, должны располагаться чудом сохранившиеся обрывочные знания о предмете.

Студент поднял глаза и с вожделением посмотрел на полные губы строгой преподавательницы.

– Я прождала вас тридцать минут. Вы не явились. Могу я полюбопытствовать, прежде чем напишу на вас очередную докладную: в чем причина вашего отсутствия?

– Я не смог, Аурика Георгиевна, – промычал Снежкин и облизнулся.

– Что значит «не смог»?! – возмутилась Аурика.

– Не смог, – Снежкин был немногословен.

– Тогда что вы хотите от меня, господин Не Смог?

– Сдать хочу, Аурика Георгиевна.

– Сдавайте, – разрешила доцент Одобеску и, взяв в руки блокнот, приготовилась назначить время. – Только предупреждаю: принимать буду в присутствии коллег. То есть – комиссии.

– Я знаю, – подтвердил Снежкин, но вдруг за спиной у великолепной Аурики он увидел нечто такое, отчего лицо его изменилось до неузнаваемости.

– Что с вами? – озабоченно поинтересовалась Аурика Георгиевна, заметив, что ее визави застыл с раскрытым ртом. – Вам плохо?

Снежкин отрицательно замотал головой и сделал шаг в сторону, явно увлекшись чем-то, что не отвечало теме разговора между ним и строгим доцентом Одобеску.

– Что случилось? – забеспокоилась Аурика и обернулась в том направлении, куда был направлен взгляд нерадивого студента: у нее за спиной стояла Наташа, с любопытством наблюдавшая за происходящим. – Пришла? А я тебя не заметила.

– Я только что, – пояснила девушка и завертела головой в поисках того, кому можно было бы адресовать приветствие. Кроме сидящей за столом лаборантки кафедры, по прозвищу Щелкунчик – за непропорционально выдающуюся вперед нижнюю челюсть, вышеупомянутого Снежкина и доцента Одобеску, в комнате никого не было.

– Здравствуйте, – тем не менее поздоровалась девушка и встала рядом с матерью, оказавшись с ней одного роста.

– Здрасте, – сомлел ошеломленный красотой Наташи Снежкин и расплылся в преглуповатой улыбке.

Аурика внимательно посмотрела на дочь, потом на изрядно поднадоевшего всей кафедре должника и поразилась тому, что впервые видит перед собой человека, с ходу не заявившего о том, что мать и дочь похожи, как две капли воды.

– Это моя старшая дочь, Снежкин, – представила Наташу Аурика Георгиевна не столько из соображений этикетных, сколько из соображений практических – ей была любопытна реакция студента. – Похожи?

– Нет, – пропел Андрей, и лицо его стало абсолютно глупым и счастливым. – Вообще! Не похожи. Ни грамма.

Наташа и Аурика переглянулись. Пауза затягивалась. Студент млел и не двигался с места.

– Все? – сдвинув брови, уточнила доцент Одобеску.

– Нет, – ответил Снежкин и в умилении склонил голову набок, не отрывая взгляда от покрасневший от удовольствия девушки. (Впервые за семнадцать лет Наташиной жизни никто не произнес традиционного: «Копия мамы! Вылитая Аурика!»)

– Тогда что еще? – полюбопытствовала Аурика Георгиевна.

– У вас очень красивая дочь. Правда! Можно мне с ней познакомиться?

– Можно, – рассмеялась Аурика и тут же добавила: – Но на сдаче экзамена это никак не отразится, я вам обещаю.

– А можно я приду пересдавать к вам домой? – размечтался Андрюша, и взгляд его странно затуманился.

– Можно, – нарочито ласково ответила ему мать чернобровой красавицы. – Но только после армии. Там у вас будет достаточно времени для того, чтобы восстановить все пробелы. А пока, – Аурика покровительственно взглянула на низкорослого Снежкина, – идите, готовьтесь.

– Спасибо, Аурика Георгиевна, – не растерялся студент. – Разрешите откланяться.

Аурика никак не отреагировала на игривые слова Снежкина, повернулась к нему спиной, показывая таким образом, что разговор закончен, и, обняв дочь за плечи, повела ее за шкаф, где находилось некое подобие уголка отдыха, в котором можно было уединиться для чаепития, переодевания, переобувания и обмена «секретными» новостями.

– Хочешь чаю? – по-домашнему предложила вышедшая из образа строгого преподавателя Аурика.

– Нет, – отказалась девушка, присела на ручку кресла и огляделась. Видеть мать в этой убогой обстановке было как-то странно. Наташе даже показалось, что та нескромно одета. Хотя ничего вызывающего в наряде Аурики не было. Прямая юбка кофейного цвета, батистовая блузка. Роскошным образ матери становился благодаря изысканным лакированным туфлям в цвет юбки и крошечным жемчужным запонкам на манжетах. Все остальное, предполагала Наташа, ничем не отличалось от стандартного одеяния преподавателя высшей школы. Но когда за шкаф стали заглядывать вернувшиеся с пары преподавательницы, дочь еще раз смогла убедиться в том, как поразительно отличалась сидящая в кресле знакомая и одновременно незнакомая ей женщина от своих коллег.

На минуту девушка ощутила чувство гордости за мать и призналась сама себе, что хотела бы обладать такими внешними данными, как у Аурики. Но при этом наблюдательная девушка тут же отметила, что в глазах своих коллег ее мать не находит ни одобрения, ни восхищения. В обмене приветствиями не было ни теплоты, ни искренних переживаний. «Они ее не любят!» – догадалась Наташа и с пристрастием посмотрела на Аурику, вальяжно сидевшую в единственном кресле. Со стороны могло показаться, что доцент Одобеску единственная из всех обладает правом ощущать себя хозяйкой даже здесь, в импровизированном уголке за шкафом, настолько естественны и величественны были ее движения, царственна посадка головы и снисходителен тон.

«Откуда это в ней?!» – озадачилась вопросом Наташа и еще раз внимательно посмотрела на Аурику. Ответ был очевиден: Аурика Георгиевна Одобеску не играла в хозяйку жизни – она была ею, умело отодвигая от себя все, что заставило бы ее чувствовать себя иначе. Прекрасная Золотинка на самом деле ощущала себя красавицей, умницей и относилась к этому не как к подарку судьбы, а как к своему естественному праву. Ей не были нужны комплименты, поклонники, не были нужны факты, подтверждающие ее величие. В этом смысле воспитание Георгия Константиновича и преданность Миши Коротича дали свои результаты и почти полностью освободили статную Аурику Георгиевну от каких-либо сомнений.

Означало ли это, что для Аурики Одобеску не существовало никаких авторитетов? Вовсе нет. Они присутствовали. Но в весьма ограниченном количестве. Аурика сама назначила для себя референтов, короткий список которых не менялся на протяжении всей ее долгой жизни. Но состав лиц держался ею в строжайшем секрете: ни Георгий Константинович, ни Михаил Кондратьевич, а уж тем более, Наташа, даже не догадывались о той истинной роли, которая была им уготована в ее мире. Знай об этом старшая дочь Аурики Георгиевны, она не испытала бы зависти к той, которая ее родила. И никогда бы не вступила в долгосрочное соревнование с матерью, которое со стороны выглядело, как продолжение преподавательской династии, а на деле носило характер изматывающего состязания: «выше, дальше, лучше».

Увлекшись процессом, Наташа словно забыла, что у жизни есть и другие стороны, соприкосновение с которыми способно доставить человеку удовольствие. Об их существовании она, конечно, подозревала, но увлеклась другим: ею руководило стремление выстроить жизнь рационально, с учетом своих первостепенных потребностей. И одной из них стала потребность «догнать и перегнать» великолепную Аурику. Наташа поверила, что это возможно, в тот самый день, когда мать распекала у нее на глазах нерадивого студента Снежкина, потерявшего дар речи от одного-единственного взгляда на нее, старшую дочь доцента Одобеску. «Я ничуть не хуже!» – ликовало тогда девичье сердце и подталкивало свою обладательницу к решительным действиям: красный диплом – аспирантура – кандидат наук – доцент – заведующая кафедрой – будущий доктор – проректор. Все так и выстраивалось, но радости от свершений не было. А когда Наташа поняла, что негласное соревнование не имеет смысла, оказалось слишком поздно. Невзирая на убедительность достигнутых результатов, не случилось главного: не сложилось женской жизни, то есть того, что делало опыт ее матери гораздо более ценным, чем ее собственный.

И не то чтобы Наталья Михайловна Коротич не нравилась мужчинам. Нравилась, но каким-то «не тем». Не того роста, не того веса, и главное – не той порядочности, о которой она так много слышала из уст своего любимого Ге и обеспокоенного женской судьбой дочери Михаила Кондратьевича.

– Чего им из-под нее надо?! – метал молнии Георгий Константинович и гневно потрясал кулаками. – Московскую прописку? Квартиру?

– Ты не поверишь, – сокрушалась Аурика, единственная, пожалуй, кто еще мог хоть как-то объяснить происходящее. – Им не нужна ни московская прописка, ни квартира, им нужна ее голова.

– Чего?! – пугался старший Одобеску.

– Голова, – спокойно повторяла Аурика Георгиевна и, отодвинув от себя руку в перстнях, какое-то время их рассматривала, а потом грустно сообщала: – У нее это называется «научный патронаж». А на самом деле, ее, как дуру, используют разного рода молодые и хваткие аспиранты вкупе с не менее пронырливыми ассистентами. И ведь, что самое печальное, – Аурика вздохнула, – наша Наташка искренне верит, что за всем этим скрывается какой-то скрытый смысл, наподобие тайной влюбленности. Она же изначально хорошо думает о людях. Забыл, чью фамилию она носит? Но самое ужасное – не в этом…

– А в чем?

– В том, что сама Наташка настолько уверовала в свою просветительскую миссию, что как только из ее жизни испаряется очередной протеже, она тут же находит другого. Причем сама. Погрустит-погрустит, а потом слышу: «Такой талантливый парень. Немного несобранный, но это легко можно исправить». И – понеслось. Лыко-мочало, начинай сначала. «Можно Наталью Михайловну?» Конечно, можно. Вот она, ваша Наталья Михайловна! Вместо того, чтобы над собственной докторской работать, с вами очередную кандидатскую состряпает. Мишке говорю – тот только плечами пожимает. «По-моему, это нормально!» – передразнила она мужа. – А, по-моему, не нормально! Ненормально, когда молодая и красивая женщина вместо того, чтобы принимать ухаживания в свой адрес, ухаживает за мужчинами сама. Она даже их в театр водит! Чтобы духовно развивались. Я даже сомневаться начала: уж не попахивает ли это преподавательским грешком. Знаешь, бывает такое, когда преподавательницы студентами увлекаются. Но те – понятно, с какой целью. Женские судьбы разные, иногда на безрыбье и рак – рыба. Лишь бы что-то в штанах имелось. А потом вижу: нет! Не в этом дело.

– А в чем? – покраснев, произнес Георгий Константинович, неприятно пораженный откровенностью Аурики.

– Я не знаю, – простонала она и скрестила руки на груди, словно пыталась закрыться от отцовского вопроса. – Она ведет себя с ними, как самоотверженная мать. Сначала бескорыстно помогает, потом окружает вниманием и заботой, а через какое-то время мальчик привыкает к мысли о том, что ему без нее никуда. И правда ведь никуда. И ночами сидит, и работы их правит, что-то сама дописывает. Разве плохо? А как только дело сделано, они из дома вон. В настоящую, взрослую жизнь. Оттолкнутся от нее ножками, и в счастливое будущее. Я ей говорю: «И тебе это надо? За спасибо?» А она мне, представляешь: «Я мзду не беру! Что ж делать, коли рожей не вышла и никто замуж не зовет?!» И не позовет! Мужики таких дур за версту чуют, чтоб и «коня на скаку… и в горящую избу». Но на таких не женятся. Таких либо в любовницах держат, чтобы было кому на жену пожаловаться, либо – в товарищах. А время-то уходит!

– Ну, может быть, не все так плохо? – занимался самоуспокоением Георгий Константинович, порядком уставший от несправедливости жизни. Так он называл странное несоответствие своих дедовских ожиданий реальному положению вещей. С его точки зрения, Наташа заслуживала совершенно иной женской участи. «Не понимаю!» – то и дело восклицал он, расхаживая по комнате, и звал Глашу, как будто та могла ему что-то объяснить. «Почему?!» – тиранил он одним и тем же вопросом бедную женщину. «А кто ж знает? – философски изрекала изрядно постаревшая помощница, и голос ее звучал старчески неровно. – Может, сглазил кто? Цыганка, например, какая-нибудь».

– Ерунда! – сердился Георгий Константинович, но слова Глаши ранили его, и потом он долго над ними думал, стесняясь признаться самому себе в том, что все сильнее и сильнее хочется ему поверить в это нелогичное предположение. Не справляясь с тревогой, барон Одобеску даже покрикивал на Глашу, а потом извинялся и, как ребенок, обещал: «Больше не буду». Но мысль о сглазе, цыганках и нечистой силе продолжала неприятно волновать его. И, наведя справки у знающих людей, Георгий Константинович отправился по выученному наизусть адресу в район Лефортово – в сопровождении Глаши, по такому случаю наотрез отказавшейся ждать хозяина дома.

Строение за номером три нашли быстро. Старое. Судя по всему – под снос. «В чем только душа держится?» – сказала Глаша, словно о человеке, и смело отворила входную дверь. В подъезде, вплоть до второго этажа, стояли люди с обреченными и усталыми лицами. Некоторые стояли молча, некоторые оживленно беседовали, но старались это делать как можно тише, вполголоса, поэтому в подъезде и стоял еле различимый гул.

Не искушенные в вопросах хождения по знахарям и гадалкам Георгий Константинович и Глаша попробовали было подняться по лестнице, но тут же были остановлены наиболее ответственными членами очереди:

– Куда?!

– Квартира девять, – автоматически подчинившись атмосфере таинственности, прошептал барон Одобеску.

– Всем – девять, – сделала страшные глаза стоявшая в конце очереди женщина и тут же посоветовала: – Записываться надо было.

– У кого? – почтительно поинтересовался Георгий Константинович, испуганно озираясь по сторонам.

– Ни у кого, – прошипела стоящая на последней ступеньке женщина вполне респектабельного вида с ультрамодной велюровой чалмой на голове. – Вот, – она протянула ладонь, на которой был написан порядковый номер.

– Тридцать два, – еле разобрал Одобеску и вопросительно посмотрел на даму. – Как много!

– Да что вы! – чуть громче, чем полагается, воскликнула она и тут же прижала ладонь к губам. – Обычно бывает гораздо больше. К ней (она показала глазами на выстроившуюся на второй этаж очередь) со всего Союза едут. Особенно, если пропал кто, она сразу говорит, искать или нет. Некоторые надеются: вдруг жив человек, а Манефа на фотографию взглянет и сразу скажет: «Нет его». Или, наоборот: думают, умер, сгинул, а она: «Нет, не умер. Жив-здоров, в тюрьме сидит».

– Так прямо и говорит? – не выдержав, вмешалась в разговор Глаша, сраженная наповал словами женщины про тюрьму.

– Еще, говорят, она краденое находит, на завистников показывает, в делах помогает и даже (дама в чалме нагнулась к самому уху Георгия Константиновича) глаз снимает. Вы сюда зачем?

– А вы? – снова вмешалась Глаша и тронула хозяина за рукав пальто.

– Я по делу, – вывернулся Одобеску и тут же услышал дружный вздох очереди:

– Тут все по делу.

– Ничего, – обратился никогда прежде не стоявший в очередях Георгий Константинович к своей верной помощнице. – Подождем.

– Подождем, – согласилась Глаша и замерла рядом.

Принимала Манефа как-то странно: одних – быстро, других – медленно. Никто не возмущался, входя в положение страждущего, но выходить из очереди боялись: никогда не предугадаешь, как пойдет процесс. Периодически сверху спускались люди, лица которых были либо подсвечены радостью, либо искорежены страданием. На вторых очередники смотрели с сочувствием, на первых – с надеждой: «Вдруг и мне повезет?!»

Простояв в очереди не меньше часа, Одобеску устал: давал о себе знать возраст. Чуткая Глаша предложила Георгию Константиновичу пройтись, тот отказался. И правильно, потому что буквально через полчаса после того, как зашел очередной посетитель, на площадку второго этажа вышел горбатый мужичонка и, свесившись в пролет, басом выкрикнул:

– Румын кто?

– Я! – всполошился Одобеску и робко поднял руку.

– Иди сюда, – приказал ему тот и отвернулся. Вся очередь провожала барона завистливым взглядом.

– Везде блатные, – возмутилась дама в велюровой чалме, но на большее не решилась, почувствовав на себе взгляд горбуна.

– Георгий Константинович, – бросилась было за хозяином Глаша, но подняться следом не рискнула и обреченно осталась стоять внизу.

Одобеску в сопровождении омерзительного мужичонки вошел в квартиру.

– Туда иди, вон, – ткнул горбун посетителя в спину и зачем-то накинул на дверь цепочку.

«Господи, жуть какая», – напугался Георгий Константинович, но виду не подал и пошел в указанном направлении. В маленькой по размерам комнате, напоминающей вытянутый вверх цилиндр, за столом сидела та, которую все называли Манефой. За спиной у нее белела полукруглая стена, на которой висел старинный темный образ, из-под черных углов которого торчал высохший чертополох. Одобеску внимательно посмотрел на икону и безошибочно определил ее ценность.

– Не продается, – проскрипела Манефа и поманила гостя указательным пальцем. – Принес?

– Фотографию? – волнуясь, переспросил Георгий Константинович и полез во внутренний карман пальто.

– Карточку, – по-своему подсказала женщина и прикрыла глаза.

Одобеску достал портмоне и вынул из него фотографию Наташи, любовно разгладив загнутый край.

– Что за люди, – выдохнула Манефа и протянула руку. – Чего только рядом с деньгами не кладут. И иконки, и молитвы, и карточки детские. А ведь нельзя. Деньги – грязь.

– Я не знал, – попятился от ясновидящей Георгий Константинович и оглянулся на дверь.

– Сядь, – приказала ему женщина и положила на запечатленное на фотографии лицо Наташи свою узкую ладонь. Пока она, закрыв глаза, раскачивалась на стуле, Одобеску успел ее внимательно разглядеть.

Внешность Манефы не производила отталкивающего впечатления: ясновидящая была худощава и миловидна. «Удивительно правильные черты лица», – отметил про себя Георгий Константинович и уставился на Манефу, ему даже показалось, что он ее где-то видел. «На какой-нибудь картине», – предположил барон Одобеску и сосредоточился. «Петроградская мадонна! – осенило его. – Петрова-Водкина. Один в один».

Отнестись к сидящей перед ним просто как к женщине мешал уродливо повязанный черный платок и горящая перед ней церковная восковая свечка, огонек которой горел неровно, с треском и копотью. Складывалось впечатление, что вот-вот – и он погаснет.

– Не погаснет, – снова скрипнула ясновидящая, не открывая глаз.

Одобеску почувствовал себя пойманным с поличным и смущенно кашлянул.

– А чего ж тетеньку свою внизу оставил, с собой не взял? – Манефа открыла глаза и строго посмотрела на Георгия Константиновича. – Вон она к твоему плечу клонится.

Одобеску в растерянности посмотрел на свое плечо и поежился.

– Чего елозишь? Всю жизнь возле тебя. Все равно, что веревкой привязана. Так до конца и будет.

– До какого конца? – обмер Георгий Константинович. – Моего?

– Моего – не моего! Зачем это тебе? За другим же пришел? Вот? – Манефа ткнула длинным указательным пальцем в Наташино изображение и попала прямо в лоб. Ноготь ударился о плотную бумагу, послышался сухой щелчок.

Одобеску в волнении привстал со стула и склонился над фотографией внучки.

– Пустая, – медленно проговорила Манефа.

– Что значит: пустая? – напугался Георгий Константинович.

– Вся пустая. Ни мужа, ни детей.

– Ну, так она же еще молодая, вот пока и нет.

– Не будет, тебе говорю. Ни порчи нет, ни сглаза нет. И женской доли нет. Судьба такая.

– Как же? – прошептал сгорбившийся Одобеску, и голос его дрогнул. – Совсем ничего хорошего?

– Много хорошего, – бесстрастно сказала Манефа. – Хозяйкой будет. Много детей рядом с ней будет. Но все чужие. И жить будет долго. Как ты. Нет, больше. А у ней, – ясновидящая снова постучала ногтем по Наташиному лицу. – Все в голове. Все-все. Внутри пусто-пусто, а в голове… – Манефа словно поперхнулась и замолчала. Георгий Константинович протянул руку за фотографией, ясновидящая снова накрыла Наташино лицо ладонью и, закрыв глаза, прошептала: – Нету беды. Счастья нету, но и беды нету. Оставь карточку-то, почитаю. Хуже не будет.

Поняв, что больше он ничего внятного не услышит, Одобеску снова достал бумажник и, заикаясь, произнес:

– Сколько я должен? Мне не сказали.

– Ему вон отдай, – устало выдохнула Манефа и показала глазами на дверь.

Георгий Константинович обернулся и вздрогнул: у него за спиной стоял горбун и шевелил губами. «Откуда он взялся?» – подумал Одобеску и тут же получил ответ:

– Ты чего ж, Тимофей, людей-то пугаешь? Как гриб из-под земли выскакиваешь! – пожурила помощника ясновидящая и тут же приказала: – Давай, следующего зови. Все равно зря стоит: нету уж никого.

От сказанного у Георгия Константиновича по спине поползли мурашки, и он поймал себя на мысли, что все происходящее попахивает какой-то чертовщиной.

– А ты не суди, – прикрикнула на него Манефа. – Божье дело! Мне отец Игнатий благословение давал. Не просто так.

Измученный и расстроенный, Одобеску вытащил из портмоне все его содержимое и протянул горбуну. Тот, как ни в чем не бывало, послюнявив палец, пересчитал купюры и выдал Георгию Константиновичу пять рублей.

– На птичку, – непонятно произнес мужичонка и распахнул перед носом потерявшегося барона дверь: – Тама выход.

Одобеску безошибочно нашел входную дверь и, выйдя на площадку, почувствовал, как предательски подрагивают колени. Георгий Константинович, ухватившись за перила, начал спускаться, все время думая о том, как бы не упасть. Преодолев пролет между вторым и первым этажами, он интуитивно нащупал взглядом Глашино лицо и пошел прямо на него, как слепой на голос.

Увидев, что с хозяином творится неладное, Глаша бросилась ему навстречу.

– Все? – только и вымолвила она, заглядывая Одобеску в глаза.

– Все, – одними губами ответил тот и, шатаясь, направился к выходу.

Выйдя на улицу, Георгий Константинович понял, что не дойдет до остановки. В этот момент к страшному дому на Госпитальной улице подкатило такси, из которого выпорхнула молодая женщина и безошибочно направилась к тому же подъезду.

– Такси! – Одобеску мысленно поблагодарил провидение и по-молодецки свистнул.

Машина тут же подъехала, из окна высунулся веселый водитель и с пониманием поинтересовался:

– Ну чего, отец? Совсем ноги не держат? Садись давай. Птицей долетим! Куда едем?

Услышав про птицу, Георгий Константинович лишился дара речи и беспомощно посмотрел на свою спутницу:

– Спиридоньевский переулок, дом девять, – назвала Глаша адрес и помогла хозяину усесться в такси. Машина тронулась с места под щелканье счетчика, на который пассажир Одобеску даже внимания не обратил. Добравшись до места, он просто вынул из кармана пальто возвращенные ему горбуном «на птичку» пять рублей и протянул их водителю.

– Так это… – протянул парень.

– Сдачи не надо, – отвернулся Георгий Константинович и с трудом вылез из автомобиля.

Поездка к Манефе примирила барона Одобеску с несправедливой действительностью. Из жалости он даже хотел переписать завещание, таким образом пытаясь компенсировать ту пустоту, которая была отмечена ясновидящей. Но потом раздумал и оставил все, как есть.

– От судьбы не уйдешь, – тяжело вздыхала Глаша и, как обычно, следила за хозяином преданными глазами.

– От судьбы не уйдешь, – повторил ее слова Одобеску и позвонил родителям Наташи. – Надо отделять девочку. Пора. Тридцать лет – не шутка. У тебя в ее возрасте уже три девчонки по дому бегали.

– Предлагали, – признался Михаил Кондратьевич, на самом деле внутренне противящийся Наташиному отделению, – не хочет. Говорит, дома спокойнее.

– Еще бы не спокойнее, – моментально ввязалась в бой Аурика Георгиевна и встряхнула головой, пытаясь отбросить с лица непослушную прядь волос, совсем чуть-чуть тронутых сединой. – На всем готовом. Вполне можно позволить собой заниматься. Места много, живи – не хочу.

– А тебе жалко? – не выдержал Михаил Кондратьевич, мучительно переживавший тот факт, что две дочери – Аля и Ирина – покинули родовое гнездо, наладив свою личную жизнь, и, кажется, в отличие от старшей сестры, вполне удачно.

– Мне не жалко, – Аурика повысила голос, но потом, взглянув на отца, попыталась вернуться к нормальному тону. – Мне, Коротич, места не жалко. Но если бы она собой занималась, а то ведь – непонятно кем.

– Она дописывает докторскую, – вступился за Наташу профессор. – Сейчас не время…

– Скажи просто, что ты не хочешь ее отпускать.

– Не хочу, – Михаил Кондратьевич не стал спорить. – А ты думаешь, Георгий Константинович хотел?

– У Георгия Константиновича, – язвительно произнесла Аурика, – была одна-единственная дочь. А у тебя – четыре, две из которых не живут с нами уже достаточно длительное время, а Алька так вообще семь лет. Ты же по ней не убиваешься?!

– Золотинка, – вмешался Одобеску, – ты не права. У Наташеньки другая ситуация.

– Никакой особенной ситуации у Наташеньки нет. Она – взрослая незамужняя женщина, без пяти минут доктор наук. Насколько я знаю, это самая молодая заведующая кафедрой в институте. Я специально узнавала. Но и у будущих докторов наук должна быть своя личная жизнь. И организовывать эту жизнь под носом у папы и мамы, по меньшей мере, неловко. Она элементарно мужчину к себе привести не может!

– А может, не хочет?! – вышел из себя обычно выдержанный Коротич.

– Хочет! – заорала Аурика на мужа. – Ей просто некого!

– А что, как только она переедет, он появится?! – задал резонный вопрос Михаил Кондратьевич.

– Он не появится, – грустно изрек Георгий Константинович, и оба супруга моментально успокоились. – Он не появится.

– Откуда такая уверенность? – скривилась Аурика.

– Опыт, – уклончиво ответил отец и поджал губы, покачивая головой. – Но может быть всякое…


И всякого, действительно, было больше чем достаточно. Наталья Михайловна Коротич так и не вышла замуж, и даже неизвестно, случился ли в ее жизни тот единственный раз, после которого у женщины появляется право при случае сказать: «А вот, помню, у меня…» – и загадочно улыбнуться.

Зато, как обещала Манефа, и беды не было. Была головокружительная научная и административная карьера. Зарубежные командировки. Отдельная трехкомнатная квартира на Кутузовском. Дача в Акулинине. И наконец – выстраданное в ожесточенной войне интересов и амбиций почти собственное детище в виде негосударственного вуза под скромным названием «Институт управления, бизнеса и права». Причем что важно: под крылом этого учреждения нашлось место всем трем сестрам Коротич и даже Наташиной племяннице – Алиной дочке Лерочке Спицыной (в замужестве Жбанниковой).

* * *

Но прежде чем Наташа превратилась практически в полноправную хозяйку того, что потом назвали неудобоваримой аббревиатурой НОУ МПИУБП, в ее жизни начались изменения необратимого характера. В сущности, одно из них было вполне логичным, но при этом – совершенно неожиданным и, с точки зрения Натальи Михайловны Коротич, абсолютно неправильным. В возрасте восьмидесяти пяти лет умер Георгий Константинович, которого по старой привычке она так и называла Ге. И Наташа, узнав о случившемся, прилетела из Варны, отложив очередной научный доклад на очередном конгрессе разномастных математиков. Она буквально ворвалась в квартиру в Спиридоньевском переулке, невозможно для такого случая нарядная, в красном платье с этнической вышивкой по подолу, купленному в Болгарии в дурацком магазине для одуревших от солнца туристов, и долго стояла перед дедом на коленях, проговаривая все то, что должна была сказать ему при жизни. И когда опухшая от слез Аурика заявила такому же опухшему от слез Коротичу, что вот он – конец, раз ушел в мир иной главный мужчина ее жизни, Наташа поднялась, посмотрела на мать, единолично присвоившую себе право оплакивать ссохшегося от старости Георгия Константиновича, и презрительно усмехнулась, а осиротевшая Аурика Одобеску торопливо добавила: «Правда, еще один остался».

Во время похорон Аурика добровольно уступила свое почетное место старшей дочери, и это не вызвало никакого ропота у остальных девочек, чей возраст уже давно перевалил за ту черту, когда их можно было так называть. Никто не оспаривал Наташиного права быть главной любимицей Ге, наоборот – и Альбина, и Ирина, и Валя свои соболезнования приносили в первую очередь не матери, а старшей сестре.

– Наташка, – обнимали они ее по очереди. – Ну, хватит тебе, не плачь. Этого же следовало ожидать. Чего ты хочешь?! Восемьдесят пять лет! Не мальчик. Жалко, конечно. Но что поделаешь?!

И только Альбина искала другие слова для того, чтобы хоть как-то облегчить Наташину скорбь:

– Он легко… Я была здесь, когда приезжала «Скорая». Просто заснул. Лег на бок, сложил руки под щеку, и все. Не больно, не страшно… Счастливый человек. Можно было бы смерть заказывать – такую же себе просила бы. Веришь, мама даже не сразу поняла, что он умер. Спит и спит. А оказалось…

– Если бы она (Наташа кивнула головой в сторону матери) чаще его навещала, может быть, спасли бы.

– Зачем? – грустно спросила Альбина и взяла сестру за руку.

– Как зачем?! – изумилась простоте вопроса Наташа.

– Зачем? Вспомни Глашу.

Умерла Глаша странно: просто заболел живот. Болел два дня; она не давала вызвать «Скорую» до тех пор, пока Альбина не ворвалась в ее комнату в сопровождении деда и не потребовала показать то, что помощница барона Одобеску тщательно прятала под одеялом, подворачивая его под себя, чтобы, не дай бог, не сползло. «Острый живот», – моментально определила уже практикующая Алечка и потребовала вызвать «Скорую».

«Не отдавайте меня, Георгий Константинович», – слезно попросила Глаша хозяина. Взъерошенный и испуганный Одобеску с мольбой обернулся к внучке: «Может, не надо?» – «Надо, дедуль», – уверенно и почти весело ответила ему Алечка, наивно веря, что под присмотром врачей будет надежнее.

К вечеру третьего дня позвонили из реанимации и сообщили о смерти пациентки, ошибочно произнеся ее фамилию, отчего Георгий Константинович не сразу понял, о ком идет речь, и даже, на всякий случай, перезвонил, чтобы убедиться, не произошла ли ошибка.

– Умерла, – сказала трубка равнодушным голосом и для проформы сообщила время смерти.

Тогда Алечка стояла перед Ге на коленях и плакала, пытаясь объяснить убитому горем Георгию Константиновичу, что если бы не возраст, то спасли бы, непременно спасли…

– Ты – врач, – еле слышно произнес Одобеску и посмотрел зареванной внучке в глаза. – Но не бог. Ты что, действительно думаешь, что Глаша умерла от того, что у нее была непроходимость кишечника? Сахарный диабет? Высокое давление?

– Да, – кивнула головой Аля.

– Нет, – покачал головой Георгий Константинович и всхлипнул: – Моя Глаша умерла от того, что пришло время.

– Наташа, – снова теребила сестру Альбина. – Не вини маму, вспомни Глашу. Ну, вспомни.

– Ну, что-о-о-о?! – никак не могла взять в толк старшая сестра.

– Вспомни, что сказал Ге! Глаша умерла оттого, что «пришло время». Наташа, он тоже умер оттого, что «пришло время», – пыталась заглянуть в лицо сестре Аля.

Но Наталья Михайловна Коротич оставалась безутешной и не торопилась возвращаться к реалиям привычной жизни, ошибочно предполагая, что та значительно изменилась после ухода Ге. А ведь все было прежним, просто на кладбище появилась еще одна свежая могила, усыпанная свежими цветами, часть из которых к вечеру окажется в составе умопомрачительных букетов, предлагаемых в переходах метро или в других общественных местах.

– Наташенька, – пытался Михаил Кондратьевич увести дочь от могилы деда, – пойдем. Люди ждут. Поминки заказаны. Ехать надо.

– Я сама приеду, – упрямилась Наташа. – Скоро.

– Так не положено, – шептал ей в ухо расстроенный отец.

– Кто сказал? – огрызнулась Наташа и, увидев, что к ним направляется Аурика, тут же добавила: – Еще одна. Вырядилась, как на свадьбу… Даже жемчуг и тот черного цвета нацепила. Чтоб шел к ее печальным очам.

– Мама тебя чем-то обидела?

– Нет.

– А тогда почему ты считаешь себя вправе обсуждать ее со мной в таком тоне? – Коротич развернул дочь к себе лицом. – Она одета подобающе случаю. А то, что она выглядит элегантно, есть не что иное, как следствие ее вкуса, а не желания поразить публику. И ни одна женщина, даже ты, не смеет в моем присутствии высказываться о моей жене в таком тоне, а уж тем более – обвинять ее в лицемерии. Кстати, был бы жив Георгий Константинович, он сказал бы тебе то же самое. Не надо думать, что только твое горе безутешно, а остальные ничего не чувствуют.

– И что ты чувствуешь? – выдохнула ему в лицо Наташа. – То же, что и я?

– Мы не можем чувствовать с тобой абсолютно одинаково, но и для тебя, и для мамы, и для меня, – Михаил Кондратьевич с трудом проглотил ком, стоявший в горле, – это… Это…

Профессор Коротич растерянно покрутил головой по сторонам, словно пытаясь подобрать нужное слово, но не найдя такового, по-детски заплакал и уткнулся в Наташино плечо.

– Па-а-ап, – протянула она и провела по седым волосам отца загоревшей крупной рукой. – Ну что ты плачешь-то? Ты-то чего?

– Не могу-у-у, – всхлипывая, ответил профессор и поднял голову. – Я когда своего отца хоронил, так не плакал. А тут вот вроде сразу двоих.

– Кого двоих? – вклинилась в разговор отца с дочерью подошедшая Аурика.

– Никого, – буркнула Наташа и посмотрела на мать. Посмотрела и вся внутри сжалась: перед ней стояла не та величественная Аурика, какой она могла показаться со стороны. Перед ней стояла шестидесятилетняя женщина, выглядевшая на свой возраст, а, может быть, даже старше. Словно впервые Наташа разглядела, как изменилось материнское лицо. Оно стало водянисто-одутловатым, но даже это не скрывало провисшего контура, делавшего ее лицо похожим на бульдожью морду с брылами. Конечно, в нем еще проглядывали черты былого великолепия, но только черты… «Как она постарела!» – напугалась Наталья Михайловна и беспомощно оглянулась на стоящего у нее за спиной отца. Похоже, тот ничего такого не замечал. Он просто старился вместе со своей взбалмошной супругой и думал, что так и надо. Для него она всегда оставалась той Прекрасной Золотинкой, которая во многом благодаря стараниям покойного Георгия Константиновича все-таки разглядела в этом «придурке Коротиче» того единственного, с кем прожила бок о бок долгие сорок лет.

– Наташа, девочка моя, – неожиданно ласково обратилась к дочери Аурика Георгиевна. – Пойдем, люди ждут. Помянем и, если хочешь, обратно вернемся. Как раз часам к пяти успеем.

Материнское предложение тронуло Наталью Михайловну до глубины души, но она точно так же, как когда-то и сама Аурика, не решилась обнародовать свои истинные чувства и с присущей всем Коротичам иронией пробурчала:

– А что, после пяти на кладбище не пустят? Или все вновь захороненные уже в раю окажутся? Не с кем будет поговорить.

– Со мной поговоришь, – пообещала ей мать и окликнула супруга: – Пойдем, Коротич, а то гостей пересчитывать будет некому.

– Ма-а-ама! – зашипела на нее Наташа. – Уймись, что у тебя за шутки дурацкие…

– Твои шутки, конечно, лучше. Правда, Миша? – Аурика взяла профессора под руку и повела его к тем, кто тактично переминался с ноги на ногу, стоя на асфальтовой дорожке, ведущей к выходу с кладбища.

Заметив, что эти трое тронулись в путь, утомленные ожиданием родные и близкие спешно направились в стоящий за кладбищенскими воротами автобус, водитель которого с нетерпением посматривал на часы, но поторопить заказчиков не решался, хотя и опасался того, что может опоздать на очередной вынос.

– Скоро, что ли? – заерзал шофер на своем кресле и для пущей уверенности в том, что успеет, положил руки на оплетенный перфорированной черной кожей руль.

– Сейчас, – пообещала ему красавица Валечка, встретившая свой день рождения в столь неподобающем для такого случая месте. – Представляешь, – обратилась она к сосредоточенной Ирине, – теперь всякий раз буду вспоминать, что в день моего рождения дедушку хоронили. Ничего не скажешь: повезло так повезло!

– Не всякий, – успокоила ее сестра и про себя пересчитала всех усевшихся в автобус. Пока пересчитывала, обнаружила одного лишнего, внешний вид которого мог вызвать определенные опасения. В августовскую жару на мужчине, расположившемся на последнем сиденье (в простонародье – «камчатке»), была надета замусоленная телогрейка, из-под которой виднелось голое смуглое тело. – Господи, это еще кто? – заволновалась Ирина и направилась к непонятно откуда взявшемуся пассажиру.

– Ты куда? – дернула ее за рукав Валечка, преисполненная к себе жалости.

– Подожди, – оборвала ее сестра и вскоре оказалась перед загадочным «гостем». – Здравствуйте, – строго сказала она ему и тут же об этом пожалела: ей в нос ударил резкий запах пота, приправленный устойчивым к изменениям внешней среды перегаром. – Вы кто?

– Я? – дружелюбно уточнил сидящий в одиночестве мужчина.

– Вы.

– Я – Федор.

– А можно полюбопытствовать, Федор, – Ирина старательно боролась с естественным желанием прикрыть нос рукой, – а кем вы приходились покойному?

– Братом, – нисколько не смущаясь, заявил пассажир и скрестил руки на груди.

– Кем? – опешила она, будучи уверенной в том, что у ее деда не было никаких братьев и сестер в результате, как Георгий Константинович любил говаривать, «генетической поломки».

– Братом, – повторил Федор и, не глядя на Ирину, перекрестился.

Вошедшая в автобус Аурика Георгиевна на такую мелочь, как лишний человек, внимания не обратила. Взглядом нашла дочерей, проследила, чтобы разместились в салоне Михаил Кондратьевич с Наташей, и поторопила водителя, на что тот взорвался и по-хамски бросил заказчице через плечо, думая, что та его не услышит:

– Поршнями надо было живее шевелить!

Но Аурика услышала и моментально отреагировала:

– Поршнями ты, недоразумение, будешь шевелить, когда вместо зарплаты выходное пособие получишь. А пока – за руль держись и следи за дорогой.

– Аурика! – возмутился было профессор, но тут же сник, понимая, что любое его вмешательство в процесс приведет к интенсификации этого процесса. К тому же рядом сидящая Наташа только передернула плечами и тут же отвернулась в окно, видимо, боясь расплескать временно наступившее успокоение. Это примирило Михаила Кондратьевича с действительностью, и он устало прикрыл глаза.

– Мама, – окликнула Аурику Георгиевну застрявшая в проходе между креслами такая же полная, как и все женщины семьи, Ирина. – Иди сюда.

– Зачем? – поинтересовалась Аурика, даже не удосужившись повернуть голову так, чтобы увидеть дочь.

– Ну иди сюда, – с не свойственной для нее настойчивостью повторила Ира, не сходя с места.

Аурика Георгиевна кряхтя поднялась с кресла и, с трудом протискиваясь, двинулась по проходу в конец салона:

– Что?

– Ничего. Знакомься. – Ирина сделала шаг в сторону, и взгляду Аурики Георгиевны предстал горделиво восседающий на автобусном сиденье мужчина, на голове которого красовалась шапочка с маленьким помпоном, надетая так же, как и телогрейка, не по погоде. – Видишь?

– Вижу.

– Так вот, знакомься, это дедушкин брат.

– Дедушкин кто? – не поняла Аурика.

– Дедушкин брат Федор, – с присущей Одобеску, а не Коротичам, театральностью представила «гостя» Ирина. Сидящие в автобусе стали оглядываться на странного мужика, чувствовавшего себя под взглядом Аурики спокойно и безмятежно.

– Что-то случилось? – обеспокоился Михаил Кондратьевич и привстал с кресла, чтобы разглядеть происходящее на «камчатке».

– Остановите автобус, – зычно приказала Аурика, и машина встала. – Ты кто? – она склонилась к самому лицу Федора. – Брат?

– Брат, – нагло заявил лжеродственник и, как ни в чем не бывало, посмотрел в мечущие молнии глаза Аурики Георгиевны.

– А ничего, что у моего отца братьев не было?! Ни братьев, – Аурика Одобеску рубанула рукой воздух, – ни сестер.

– Слепа ты, матушка, – смиренно сообщил мужик в телогрейке и снова осенил себя крестным знамением: – «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный…» – запел он на церковный манер, а потом остановился и изрек легко узнаваемое: – Все люди – братья, душа моя.

– Ну, в этом смысле, конечно, – Аурика оценила находчивость лжебрата и сменила гнев на милость. – Христарадничаешь?

– А что делать? – развел руками Федор, отчего его телогрейка распахнулась и приоткрыла фрагмент вытатуированного изображения Ленина.

– А чего ж без креста, юродивый? – учинила допрос Аурика, не обращая внимания на вопли опаздывающего водителя: «Хозяйка, – кричал он. – Ехать надо!» – Кто знает этого человека? – обратилась к присутствующим Аурика Георгиевна.

Оказалось, что никто. Ну, может быть, за исключением шофера, приезжающего к кладбищенским вратам по нескольку раз на дню. Но признаться в том, что лицо прощелыги ему знакомо, означало развязать диалог с хозяйкой, только что недвусмысленно четко указавшей ему на седьмое место в пятом ряду.

– Значит, никто, – пришла к логичному выводу Аурика Одобеску и предупредила брата Федора: – Знаешь, товарищ, я благотворительностью не занимаюсь. Изволь покинуть место обетованное, пока мы тебя под белы рученьки не вывели к царским вратам.

– А я отработаю, – пообещал назвавшийся братом и склонил голову к правому плечу, спокойно ожидая приговора «племянницы».

– Дядей будешь? – догадалась Аурика и показала, куда идти: – Давай, мужик, не задерживай. Ехать надо. Поминки у нас.

– Мама, – робко вмешалась изнывающая от ожидания Валечка, – ну пусть он едет, жалко тебе, что ли? Он все равно сзади сидит.

– Мне хоть сзади, хоть спереди, – моментально отреагировала Аурика Георгиевна. – Не жалко. Но надо по-человечески: подойти, попросить. Никто ж не откажет. А нагло лезть, когда люди в горе, извини, не позволю.

Мужик в телогрейке, внимательно наблюдавший за ходом переговоров, неожиданно для всех покорно встал, а потом так же неожиданно опустился на колени и голосом церковного регента нараспев произнес:

– Простите меня, люди добрые. За самоволие мое. За скверну мою. Ибо не со зла, а чисто по недомыслию моему глупому.

– Хозяйка, – снова взмолился шофер и, посмотрев на часы, тихо тронулся, на всякий случай, не снимая ноги с тормоза. Такое в его практике было впервые. Обычно все нормальные люди бегом с погоста бегут. Изо всех сил стараются: кладбищенскую землю с ног стряхивают, потому как примета такая, в автобус прыгают, друг друга по головам считают и мысленно радуются: «Все, мол, закончилось. Теперь и дальше жить можно. Вот только помянем и…» А эти! Не дай бог кому! То одного недосчитаются, то другого, то лишнего найдут и за своего не признают. Одним словом, никуда не торопятся. А ему что делать? У него – наряд. Заказано к положенному времени. Кому охота покойника в дому лишний час держать? Вот именно, что никому. Да и не по-человечески как-то – на вынос запаздывать. Не свадьба – похороны. А как объяснишь?! Они ведь разговоры разговаривают…

Почему разговоры – было понятно. Вокальные данные мужика в телогрейке так потрясли Аурику, что она не замедлила спросить:

– Ты певчий?

– Певчий, – тут же подтвердил брат Федор, хотя на поверку легко мог оказаться, кем угодно.

– А чего ж людей смущаешь? – пожурила его Аурика Георгиевна.

– Не хотел, матушка, – увильнул от ответа мужичонка, пришедший в прекрасное расположение духа от того, что заметил, как за окнами автобуса меняется пейзаж. То же самое, похоже, отметила и Аурика, неожиданно уставшая от глупого и бессмысленного разговора с незнакомцем, который еще пару минут назад возбуждал в ней чувство негодования, а сейчас – лишь легкое любопытство.

– Допусти, красавица, к поминальному столу, – в голосе Федора появилась какая-то цыганская интонация.

– С какой стати? – возмутилась обычно сдержанная Ирина и подошла к матери.

– С какой стати? – беззлобно повторила вопрос Аурика и предложила стоявшему на коленях владельцу замусоленной телогрейки подняться и сесть на сиденье.

– Не выпью – помру, – явил миру еще одну ипостась своей натуры брат Федор и обратился к сидящим в автобусе участникам завершившейся похоронной процессии: – Пожалейте меня, люди добрые, не похмелюсь – сдохну. На вашей совести грех будет. Да и помянуть покойного – божье дело, как ни крути. Чем шире помин, тем меньше домовин, – понес он совершенно невообразимую чушь.

– Чего-чего? – заинтересовались присутствующие и разом обернулись к красноречивому соседу. – Это как «шире помин – меньше домовин»?

– А вот так, – охотно пояснил Федор и для пущей убедительности вышел в проход, с трудом, но галантно протиснувшись мимо Аурики. – Коли помин широк, – начал он, но, не найдя понимания в обращенных к нему глазах, сбился и попробовал сформулировать иначе: – Когда покойного всем миром поминают, то произносят его имя и закусывают. Тогда ему хорошо. А коли ему хорошо, то и нам хорошо. Он там за всех за нас молится, беду отводит. То есть смерть с косой до дому не допускает. Домовина же – гроб, али не знаете?

– Уже знаем, – буркнула Ирина и, сев на свое место, отвернулась к окну, почувствовав, что Федор добился, чего хотел, и даже больше. Последнее его выступление расположило к нему Аурику настолько, что еще пять минут – и она предложит ему поселиться в квартире Георгия Константиновича. Что ж, дочь явно недооценила аналитические способности своей матери, которая уже просчитала на раз-два все тайные и явные помыслы бродяги и обозначила четкие условия.

– Значит, так, сердечный, – покровительственно заявила она. – Едешь с нами (мужик старательно затряс головой), обедаешь, а потом – чтоб духу твоего.

– Это завсегда пожалуйста, – откинулся на спинку кресла брат Федор, скрестив на груди руки. – Мы, – заговорил он о себе во множественном числе, – люди благодарные. За добро – всегда добро. А если рубль дашь, то около твоего папки ночевать стану, чтоб ни одна ворона сон его не побеспокоила. Они, покойники-то, мне как родные. Особенно если родственники у них понимающие. Вот как ты, например. Дай бог тебе, дочка, здоровья, – пожелал он Аурике Георгиевне, невзирая на то, что та явно была его старше. – И мужу твоему, – он почтительно поклонился сидящему к нему вполоборота Коротичу. – И дочкам твоим.

Обессилевшая от пламенной речи лжебрата Федора Аурика Одобеску сдалась и, махнув рукой, села на первое же свободное кресло, чтобы закрыть наконец-то глаза и ничего не слышать: «Можно было бы заткнуть уши, заткнула бы», – призналась она сама себе, понимая, что еще немного – и у нее начнется истерика, а успокаивать будет некому. На Мишку посмотреть, так его самого впору в гроб укладывать: вон, высох весь. Тогда впервые сознание Аурики пронзила мысль о том, а здоров ли Михаил Кондратьевич? Но мысль эта пронеслась и пропала, разлетевшись под интенсивное потряхивание автобуса на тысячу себе подобных…

Как только вдалеке забрезжило предприятие общепита, известное своими поминальными обедами, водитель автобуса воспрял духом и что было силы закричал: «Приехали!», хотя до кафе было еще метров пятьсот. Пассажиры вместе с пьяницей Федором высыпались из автобуса, как горох, и гуськом потянулись к «заветным дверям», стесняясь признаться себе в том, как же они проголодались. Впрочем, Федор-то как раз и не стеснялся: жизненный опыт приучил его к мысли о том, что намеки – это не самый лучший способ достижения цели. По разумению попрошайки, просьба должна формулироваться внятно – во избежание недопонимания между договаривающимися сторонами. Ну, а если откажут, значит, другого покойника найдем. Более стоящего.

О том, сколько «стоил» очередной покойник, не понаслышке изо всех присутствующих знал только всклокоченный водитель автобуса, с нетерпением ожидавший того момента, когда вверенный ему транспорт освободится, а заказчица вручит ему недостающую сумму денег, которая причиталась сверху за предоставление так называемых дополнительных услуг. В их число, к слову, входила «доставка участников похоронной процессии с кладбища к обозначенному пункту». И, как только передача денег состоялась, издергавшийся шофер выжал сцепление и, добавив газу, сорвал автобус с места с такой скоростью, которая, как правило, немыслима в самом начале движения транспортного средства. Аурика едва успела отскочить в сторону и наглотаться взвившейся с асфальта пыли. «С ума все посходили», – подвела она промежуточный итог сегодняшнего дня и направилась к кафе, в котором малочисленные родственники сидели, тихо переговариваясь, за поминальным столом и ждали команды от Михаила Кондратьевича, в ожидании уставившегося на входные двери.

– Простите, что заставила вас ждать, – извинилась Аурика Георгиевна и встала рядом с мужем. – Говори, Миша.

Это «говори, Миша» царапнуло по сердцу всех, кто давно знал великолепную Аурику: и детей, и верную спутницу Полину, и немногочисленных друзей семьи, и чудом сохранившихся соседей еще по Спиридоньевскому переулку. Стало понятно, что Аурика Одобеску абсолютно не в себе, раз с легкостью передает слово супругу, которого в присутствии третьих лиц никогда не называла иначе, чем «Коротич».

«Говорить не может», – пронеслось в голове у Алечки, и она тут же потребовала у мужа передать ей сумку, чтобы проверить, что взято из седативных средств. Этого добра было предостаточно, Альбина успокоилась, но только на минуту.

– Говорить не могу, – вдруг призналась Аурика Георгиевна и закрыла рукой начавший кривиться рот: лицо ее разом сморщилось.

Михаил Кондратьевич, напуганный реакцией жены, начал суетиться и уговаривать ее присесть, но Аурика стояла и тупо смотрела на портрет Георгия Константиновича, пытаясь в нем разглядеть нечто, чего раньше не замечала. Очень быстро изображение барона Одобеску поплыло и совсем разъехалось, превратившись в черно-белую расплывчатую кляксу…

– Мама, – около нее оказалась Альбина и попыталась усадить Аурику на стул. – Присядь, пожалуйста. Давайте помянем дедушку. Пусть папа скажет. Или Наташа. Присядь-присядь.

Передав бразды правления в руки отца и старшей сестры, Алечка тут же пожалела об этом, потому что увидела, что ни отец, ни сестра тоже не в состоянии произнести ни одного слова. Похоже, только сейчас до них начала доходить мучительная необратимость потери, с которой они так и не могли справиться, хотя все три отведенных ритуальной традицией дня стойко держались и даже пытались руководить процессом. Альбина растерянно посмотрела на мужа, на молча сглатывавшую слезы Ирину, на всхлипывающую Валечку и почувствовала, что сейчас автоматически присоединится к неожиданно обострившемуся горю, отобравшему у здесь присутствующих дар речи.

Помог Федор, терпеливо ожидавший команды помянуть покойного. Оправив свою лоснящуюся телогрейку и стянув с головы шапку, он зычным голосом произнес:

– Давайте помянем покойного (взял паузу, потому что далее должно было следовать имя, а оно ему было неизвестно)…

– Георгия Константиновича, – подсказала ему сухонькая Полина и первая подняла граненый стакан, наполовину заполненный водкой.

– Георгия Константиновича, – с достоинством повторил брат Федор и без всякой спешки медленно и членораздельно произнес: – Пусть земля ему будет пухом. Хороший, видимо, человек был, никак отпустить не можете. Царствие ему небесное, – завершил он речь и стоя выпил.

– Закусите, – прошептала сидящая рядом с ним Полина и протянула мужику блин, намазанный медом.

– Спаси Господь, – поблагодарил Федор и поинтересовался: – Тоже дочка?

Полина отрицательно покачала головой, но объяснять ничего не стала. Поминальный обед прошел в полном молчании, как будто проводился в обществе глухонемых. Тактично помалкивал и словоохотливый Федор, не забывавший пополнять свой стакан из рядом стоящих, но никем не тронутых стаканов, потому что поставлены были про запас: вдруг не хватит. Еда была на редкость невкусной, с чем никак не могла смириться Полина, поэтому-то поклялась на девять дней приготовить все сама, как положено. «В рот не взять!» – жаловалась она увлекшемуся поминовением Георгия Константиновича Одобеску соседу, на что тот с пониманием всякий раз произносил: «И не говори, мать», – и, крякнув, рукой вытирал жирные от блинов губы.

Сидели долго. До того момента, пока заведующая кафе не подошла к Аурике Георгиевне и вежливо не намекнула на то, что пора и честь знать. «Не свадьба все-таки», – переговаривались за стеной пищеблока официантки, периодически выглядывавшие в обеденный зал.

– Конечно-конечно, – засуетилась Аурика и поблагодарила заведующую за обслуживание. Та хотела было ответить традиционным «приходите еще», но вовремя осеклась. Оглядев оставшиеся на столе поминальные пироги, заведующая на всякий случай поинтересовалась:

– Забирать будете?

Аурика Георгиевна хотела сказать, что нет, но приметив следящего за ней глазами с другого конца стола Федора, попросила завернуть остатки в бумагу и отдать «во-о-он тому мужику».

– Счас сделаем, – с готовностью пообещала заведующая и прокричала столпившимся у входа в пищеблок официанткам: – Девочки, пироги гостям заверните.

– Я что-то еще вам должна? – поинтересовалась Аурика Георгиевна у словно приклеившейся к ее столу заведующей.

– Нет, – грустно ответила та и с сожалением выдавила из себя: – Водку забирать будете?

– А сколько осталось?

Заведующая заскользила взглядом по столу, быстро пересчитав наполненные стаканы, примерно прикинула общий объем, тут же его сократила вдвое и сообщила:

– На столе – бутылка, не больше, и в остатках, про запас – одна.

– Ему отдайте, – Аурика опять кивнула в сторону глядящего на нее с мольбой Федора.

– Точно с собой забирать не будете? – строго уточнила заведующая: приметный хлыщ в телогрейке у нее никакого доверия не вызывал.

– Точно, – подтвердила заказчица, а Федор залился краской от удовольствия.

– Мне кажется, вы еще что-то хотите мне сказать, – наконец-то догадалась Аурика об истинных причинах любезности заведующей.

Та, словно пойманная с поличным, тут же засуетилась, объявив, что вверенное ей предприятие всегда стоит на страже интересов клиента, а уж особенно – в такой ситуации, а посему: примите в очередной раз искренние соболезнования и наконец-то «освободите место». Последнюю часть фразы заведующая, безусловно, вслух произносить не стала, но думать в таком же ключе продолжала: «Это для вас развлечение за столом посидеть. А для нас – работа. Ненавижу просто, часами сидят – и ничего не заказывают. Ну и что, что поминки! Делайте в столовой тогда. До чего народ экономный и прижимистый стал, даже куски недоеденные со стола собирают, каждую копейку берегут. А то, что девчонки мои тут перед вами мухами летали – так это, вроде, как их обязанность».

Аурика словно прочитала мысли заведующей и подозвала мужа.

– Коротич, – устало выдохнула она, – оставь девочкам за обслуживание.

– Сколько? – спросил не просвещенный в таких вопросах профессор и достал бумажник.

– Сколько? – не глядя в глаза надоевшей заведующей, уточнила жена.

– Сколько не жалко, – заискивающе прошелестела оживившаяся баба, и глазки ее засветились.

Подошла Наташа, поинтересовалась, в чем дело, попросила счет, внимательно его изучила, нашла по меньшей мере две ошибки в подсчетах, но на скандал нарываться не стала и скупо проговорила:

– Десять процентов от стоимости, – и назвала сумму.

Заведующая поблагодарила, про себя назвав клиентов жлобами, и, покачивая бедрами, двинулась к пищеблоку, откуда ей навстречу спешила одна из официанток с завернутыми в бумагу пирогами и двумя непочатыми бутылками водки.

– Кому отдать? – на бегу поинтересовалась она у начальницы.

– А кому хочешь, – сорвала та на ней зло и исчезла за выложенным мелким кафелем панно, с которого в зал смотрела гигантская баба в русском национальном костюме (кафе называлось «Русская кухня»).

– Кому? – в воздух повторила официантка и, не дождавшись ответа, безошибочно направилась к мужику в телогрейке.

– Спасибо, душа моя, – поблагодарил Федор девушку и тут же спрятал две поллитровки в бездонные внутренние карманы универсальной телогрейки. – На сегодня еще помин намечается? – вкрадчиво поинтересовался он и, услышав, что буквально через полчаса следующая партия, воспрял духом и бодрым шагом отправился к окруженной дочерьми Аурике Георгиевне, прижимающей к своей необъятной груди портрет отца.

– Благослови тебя Бог, матушка. И тебя, и деток твоих.

– Ладно, Федор, – чуть заметно улыбнулась ему Аурика. – Иди с миром.

– Вы это… – вдруг сбился с торжественного тона мужик и залепетал: – Будьте спокойны, век не забуду. И за могилкой присмотрю, и поправлю, где надо.

– Сами присмотрим, – отказалась было Наташа, но, посмотрев в небесно-голубые глаза лжебрата Федора, тут же сдалась: – Хотя тоже не помешает.

Семья Коротичей покинула кафе «Русская кухня» ровно в тот момент, когда проворные официантки стали накрывать столы к очередным поминкам, не обращая внимания на предыдущих клиентов, явно мешавших отлаженному процессу. Наблюдать за их ловкими движениями остался Федор, надеющийся на то, что ему вновь найдется место за поминальным столом. «Ну а если не найдется, – он приготовился к возможному невезению, – к метро пойдем. Там тоже люди ходят. Без куска хлеба не останусь».


Но пока вместо Федора, оставшегося ожидать нового угощения, к метро направилась вся честная компания во главе с вырвавшейся вперед Валечкой, в глубине души надеющейся хоть немного, но все-таки успеть ощутить прелесть сегодняшнего дня.

– Вон их сколько, – кивнул Михаил Кондратьевич на рассевшихся по бордюрам маргиналов, как две капли воды похожих на прилепившегося к ним владельца замызганной телогрейки.

– А если бы ты по трем вокзалам прошелся, то и не такое бы увидел, – со знанием дела прокомментировала младшая дочь профессора Коротича, славившаяся своими неформальными взглядами с юности, по поводу чего было сломано немало копий.

– Откуда они? – хватался за голову Михаил Кондратьевич и беспомощно посматривал то на тяжело ступающую рядом жену, то на старшую Наташу.

– Коротич, – Аурика посмотрела на мужа, как на умалишенного, – ты что, в другой стране живешь? Они всегда были.

– Я не помню, – отказался признать правоту супруги профессор.

– Ну, конечно, – съязвила Аурика Георгиевна, – все помнят, а он не помнит.

– Папа, – добавила Наташа, – ты просто не обращал на них внимания.

– Такое бывает, – снова вмешалась Аурика, – особенно с математиками. Они считают-считают, считают-считают, а потом – ррра-а-аз! – и все: ничего не помню, ничего не вижу, ничего не слышу. Ты в каком году живешь, Коротич? – застонала она и взяла Наташу под руку. – Спроси у него, – прошептала Аурика дочери, – кто у нас президент.

– Папа, – Наташе было неприятно выполнять поручение матери, и она тотчас переадресовала вопрос, заранее указав имя инициатора, – мама спрашивает: ты помнишь, кто у нас президент?

– Передай своей маме, – не остался в долгу профессор, – что болезни Альцгеймера я не подвержен и если умру, то из-за того, что она забудет закрыть газ на кухне.

– Папа! – хихикнула смешливая Валечка и подхватила отца под руку. Возникшая на пустом месте перепалка родителей стала сигналом того, что и отец, и мать понемногу возвращаются к своему привычному состоянию полной боевой готовности, проявлявшейся в постоянном подшучивании друг над другом. Правда, шутки не всегда были безобидными, но зато безошибочно свидетельствовали о том, что жизнь в профессорской квартире Коротичей идет своим чередом.

– Как бы не так! – возмутилась Аурика и развернулась лицом к супругу: – В роду Одобеску, между прочим, и мой папа – тому прямое доказательство, никто не жаловался на слабую память. Могу напомнить, твой любимый тесть наизусть помнил телефоны всех своих клиентов, адреса антикварных магазинов и дни рождения родственников и знакомых. И еще! – Аурика в возмущении погрозила мужу пальцем. – Он за день до смерти играл с тобой в шахматы и пересказывал мемуары Жукова. Так почему же тогда именно я, единственная из рода Одобеску, должна завершить свои дни в полном беспамятстве?

– Мама, – шикнула на нее Наташа, заметив, как заинтересованно оборачиваются на театрально разглагольствующую Аурику Георгиевну люди, входящие или выходящие из метро. – Хватит уже, – дернула Наталья Михайловна увлекшуюся мать и потащила ту в сулящее прохладу подземелье.

– Ничего не хватит, – сопротивлялась Аурика, но, отделенная от мужа группой незнакомых людей, была вынуждена смириться и замолчать.

Спуск или подъем на эскалаторе всегда действовал на нее отрезвляюще. Невзирая на то, что Аурика родилась в Москве в пору, когда в городе уже существовало метро, она его боялась. И не метро в целом, а эскалатора. Точнее – момента, когда на эскалатор приходилось вступить или же с эскалатора необходимо было сойти. Объяснить эту фобию Аурика Одобеску не могла, но и справиться с нею – тоже, поэтому всегда предпочитала наземный транспорт. А в метро себя вела робко и крепко держалась за поручень, как и рекомендовали доброжелательные тетеньки в красных беретах, сидящие в стеклянных будочках.

В вагоне электрички свободных мест не было, но как только полная Аурика в него вошла, пассажирам стало понятно, что если эту роскошь не расположить на кожаном сиденье вагона, в проходе образуется пробка, ибо обойти эту женщину получится не сразу.

– Мама, – зашипела на Аурику Валечка. – Иди, садись.

– Иду, – хорошо поставленным голосом сообщила Аурика Одобеску, и проход оказался свободен. – А ты говоришь, надо худеть, – обратилась она к Альбине, и пассажиры быстро сообразили, что между этой полной, но элегантно одетой дамой и четырьмя довольно крупными молодыми женщинами существует родственная связь – настолько их лица были похожи друг на друга. Скоро все пять сидели в ряд на одном вытянутом сиденье, причем одну его треть занимала великолепная Аурика.

Михаилу Кондратьевичу места не хватило, и он скромно остался стоять в другом конце вагона вместе с верной Полиной. Оба они были невысокого роста, по-старчески, хотя и стариками-то не были, согнуты и страшно худы, что навевало мысли о грызущей их изнутри болезни. Казалось, Полина подходила Коротичу гораздо больше, чем пышущая здоровьем красавица жена.

– Михал Кондратыч, – обратилась к профессору Полина, – а кто ж там, в Спиридоньевском, ночевать останется?

– Никто, – убежденно ответил Коротич. – И к чему?

– Положено так, Михал Кондратыч, – назидательно произнесла домработница Коротичей и поджала губы. – Душа сорок дней метаться будет. Придет, а дома и нет никого. «Не ждут, значит», – подумает и обидится.

– Ну, что вы говорите, Полина! – возмутился профессор. – Двадцать первый век на дворе, а вы такую ересь несете.

– Двадцать первый – не двадцать первый, а всегда так делают. Нельзя дом пустым оставлять, а то к нам явится.

Профессор посмотрел на женщину с опаской, но оспаривать ее правоту больше не решился и дипломатично посоветовал:

– Надо Аурику Георгиевну спросить.

– Откуда ж Аурика Георгиевна знает? – засомневалась в хозяйке Полина.

– Ну, так сами ей расскажите, – предложил профессор.

– А не послушает?

– А послушает? – продолжал препираться с домработницей Михаил Кондратьевич.

– Ну, и ладно, – обиделась Полина. – Было бы предложено, а хозяева́ пусть сами решают.

Профессор Коротич нахмурился, понимая, что домработница обвела его, доктора наук, вокруг пальца, и решил в долгий ящик не откладывать. Подойдя к жене, он нагнулся и что-то прошептал той на ухо. Брови Аурики взлетели вверх, и она заинтересованно посмотрела на якобы ни о чем не подозревающую Полину, уставившуюся на табличку, которая сообщала пассажирам о способах связи с машинистом поезда.

* * *

Переступив порог собственной квартиры, Аурика Георгиевна тут же отдала распоряжение накрыть стол и пошла к себе – переодеваться. После того, как из дома «выпорхнули» две средние дочери, у нее наконец-то появилась своя отдельная комната, о которой она мечтала столько долгих лет, с завистью глядя на Михаила Кондратьевича, по статусу имевшего возможность уединяться в своем собственном кабинете.

Не успела она стянуть с себя влажную одежду (благодаря своему весу Аурика активно потела и совсем не терпела духоты), как в дверь заскреблись.

– Что? – недовольно и с раздражением подала голос Аурика Георгиевна и застыла.

– Мам, – она услышала голос Валечки и тут же ожила. Младшая дочь обладала удивительной способностью распространять вокруг себя хорошее настроение даже тогда, когда это казалось принципиально невозможным.

– Входи давай, – поторопила Аурика дочь и начала стаскивать с себя бюстгальтер.

– Мам, – при виде огромной материнской груди, теперь больше напоминающей вымя, Валя поежилась. Она никак не могла привыкнуть к этому зрелищу, невзирая на то, что Аурика всегда легко демонстрировала детям свои внушительные прелести и вообще к наготе относилась весьма просто. По дому она, конечно, без трусов не ходила, но и ни одну свою девочку к ночной сорочке или пижаме не приучила: все они предпочитали спать «в чем мать родила».

– Валь, ну что ты как неживая, чего хотела? Я же сказала: сейчас выйду.

– Мам, – пожаловалась Валечка. – Там папа чего-то такое говорит – вообще непонятно! Я, между прочим, и так без дня рождения осталась…

– Я помню, – поспешила согласиться с дочерью Аурика Георгиевна, на миг представившая, какое разочарование постигло Валю в момент, когда оказалось, что похороны деда совпадают с ее днем рождения.

– Мам, – чуть не плача заявила Валечка, – я тебя сразу предупреждаю: к деду я ночевать не поеду.

– К какому деду? – не поняла Аурика.

– К нашему.

Ничего не понимающая Аурика Георгиевна накинула на себя халат и вышла из комнаты в поисках определенности. Предположить, что за время ее пятиминутного отсутствия Коротич сошел с ума, было довольно сложно, поэтому она потребовала объяснений.

– Что случилось? – уставилась она на мужа.

– Ничего не случилось, – отмахнулся он от жены и продолжил разговор со старшей дочерью: – Полина сказала, так положено. Но сам я это делать отказываюсь.

– Делать что? – нависла над ним медленно закипающая Аурика.

Слово взяла Наташа:

– Полина сказала, что после похорон в доме покойного обязательно должен кто-то ночевать из родственников.

– Ну, – поторопила ее мать, не выказав никакого удивления.

– Она объясняет это тем, что душа покойного в течение сорока дней мечется между небом и землей и навещает свой дом с целью убедиться, что в этом доме о ней помнят.

– Я знаю, ну…

– Что ты заладила?! – возмутилась Наташа. – Я, например, ни о чем подобном никогда не знала. Первый раз слышу.

– Это старо как мир, – не преминула напомнить Аурика и тут же добавила: – Похоронный обряд в православии.

– Вот я и говорю. – Домработница с опаской посмотрела на хозяйку. – Нельзя дом пустым оставлять. Сорок дней…

– Ладно, – оборвала ее, не дождавшись конца рассказа, Аурика Георгиевна. – Сделаем, как положено. Я у папы переночую. Ты как, Коротич? – без присущего ей нажима поинтересовалась она у мужа и, в который раз отметив его неважный внешний вид, пожалела и разрешила остаться дома.

– Я не могу, – отказалась Альбина и вопросительно посмотрела на молчаливого мужа, с легкой руки Аурики Георгиевны получившего в семье прозвище «болтуна». Как обычно, Спицын не произнес ни слова, но всем стало ясно, что он ни при чем. – У меня, вообще-то, Лерка одна дома, – с извинительной интонацией призналась Алечка. – Можно, я домой?

– Можно, – поддержала сестру Ирина. – Я тоже домой. С моим Белоусовым договариваться – себя терять. Скажешь: «У деда ночую» – не поверит. Всю ночь дергать будет.

– А он, кстати, у тебя где? – полюбопытствовала Наташа. – Я что-то его сегодня не видела.

– Наташка, какая тебе разница?! Не было – значит, так надо, – увильнула от ответа скрытная Ирина и опустила голову.

– Я – точно не пойду! – запротестовала младшая, Валя. – Во-первых, я покойников боюсь. Во-вторых, у меня день рождения. Мне и так больше всех не повезло: все нормальные люди свой день рождения в ресторане отмечают, а я – на кладбище. Посмотрела бы я на вас, если бы вы деда в свой день рождения хоронили!

Подавляющим большинством голосов самоотвод Валечки был принят, дебаты подошли к концу, и Полина из солидарности к хозяйке, до сих пор, кстати, периодически грозящей ее уволить без хороших рекомендаций, вызвалась нести ночную вахту в квартире на Спиридоньевском.

– Ну уж нет, – отказалась от помощи домработницы Аурика Георгиевна. – Дома сиди. Вдруг Мише что-нибудь понадобится.

– Ничего мне не понадобится, – отказался от помощи Коротич, в глубине души обрадовавшийся тому, что ему придется ночевать в собственной постели, а потому испытывающий определенное чувство вины за то, что отправляет жену ночевать в дом, откуда только сегодня вперед ногами вынесли ее отца.

Ночевать в квартире деда вызвалась и Наташа, не испытывающая никакого страха при мысли о том, что останется в опустевшей квартире Георгия Константиновича. И даже если бы мать нашла причину, чтобы остаться дома, она все равно бы пошла и ночевала бы – хотя бы для того, чтобы успеть запомнить еще не выветрившийся после смерти запах дедушки. И еще – ей очень важно было дотронуться до всего, чего касались его холеные руки с длинными пальцами, на которые она могла смотреть бесконечно, особенно в тот момент, когда они медленно ощупывали драгоценные экземпляры ювелирной коллекции.

– Ты что так смотришь? – всякий раз спрашивал старшую внучку Георгий Константинович.

– А зачем ты глаза все время закрываешь? – отвечала она ответом на вопрос.

– А я и так все вижу. А вот ты – нет, раз смотришь. Камнями любуешься?

– Нет, – Наташа точно знала ответ. – За тобой наблюдаю. Ты словно колдуешь…

– Потому что я колдун, – смеялся Георгий Константинович и просил Наташу взять в руки то или иное украшение и какое-то время подержать, сжав в кулачке. – Чувствуешь? – шепотом спрашивал он. – Теплыми становятся. Живые потому что.

Странно, что ни Аурике, ни Михаилу Кондратьевичу не пришла в голову мысль о том, что в квартире барона Одобеску осталось много ценностей, вызывающих пристальный интерес не только у коллекционеров-профессионалов, но и людей другого сорта. Супруги об этом даже не думали, как будто тот факт, что Аурика стала наследницей целого состояния, не имел никакого значения. Для них он, и правда, не имел никакого значения. Ценность оставленной потомкам коллекции ювелирных украшений, картин, фарфора и еще чего-то там, по мелочи, состояла для них исключительно в том, что она была собрана руками Георгия Константиновича. Именно он был главным ее украшением, ее душой, а теперь она превратилась в перечень порядковых номеров, у каждого из которых была своя стоимость, чаще всего выраженная в валюте.

К Спиридоньевскому переулку отправились пешком, уговаривая друг друга прогуляться по Тверской, чтобы немного подышать августовской вечерней прохладой.

– Ты вообще могла бы не ходить, – не поворачивая головы, сообщила дочери Аурика.

– Ты тоже, – вздохнула Наташа, так же, как и мать, не поворачивая головы в сторону собеседника.

– Знаешь, Наташка, я вот помню, у меня в жизни период был, еще до встречи с твоим отцом, когда я как черт по сковородке прыгала. И тот меня не любит, и этот не смотрит. И жизнь не удалась! И еще много чего…

– У тебя был такой период?! – не поверила своим ушам Наталья Михайловна Коротич.

– Был, был. Тоска была такая, как сейчас помню. И вот папа… – Аурика сглотнула ком в горле, перевела дыхание и продолжила: – Повел меня в «Колизей».

– Куда? – не поняла Наташа.

– В «Колизей». Ресторан такой был раньше в Москве. Там еще вся богема собиралась. Ну и не только богема, – взмахнула рукой Аурика Георгиевна и в красках пересказала дочери все подробности того – тоже, кстати, августовского – вечера. – Мне тогда просто интересно было, и весело, и забавно. А сейчас… – Аурика заплакала и еле договорила: – А сейчас повторила бы, да не с кем. И вообще – если бы не папа, не знаю, во что бы моя жизнь тогда превратилась.

– Да ни во что бы она не превратилась! – как-то раздраженно поставила под сомнение Наташа материнское признание. – Вместо папы был бы кто-нибудь другой.

– Если бы вместо папы был бы кто-нибудь другой, – у Аурики моментально высохли слезы, – то меня бы не было, а тебя и подавно.

– Никогда не думала, что отец для тебя столько значит, – удивилась Наталья Михайловна. – Ты его Мишей только по праздникам называла. Все время, как в суде: «Коротич, Коротич».

До Аурики Георгиевны наконец-то дошел смысл дочерних высказываний:

– Так ты про своего папу?

– Да. А ты про кого?

– Я про своего, про Георгия Константиновича.

– Я так и думала, – усмехнулась Наташа. – Только твой папа заслуживает особого одобрения, что и понятно. Сегодня – особенно.

– Наташка! Что с тобой? Ты что-то имеешь против?

– По-моему, моего мнения здесь никто не спрашивал, – пожала плечами Наталья Михайловна и остановилась, пытаясь перевести дух. По ее раскрасневшемуся от убыстрившейся ходьбы лицу было видно, что она еле-еле сдерживает раздражение. Причем, до конца не было понятно, что именно вывело ее из себя. То ли упоминание о том, что в жизни матери есть какие-то моменты, о которых она не подозревала, потому что та их тщательно скрывала, оставаясь в глазах дочерей свободной от флера невезения и сомнений. То ли потому, что Аурика имела, как ей на минуту показалось, гораздо больше прав на то, чтобы оплакивать Ге. В этом смысле соревноваться с матерью не представлялось возможным, потому что их с Георгием Константиновичем объединяли общие тайны, о которых она явно не собиралась никому рассказывать. Могла быть и еще одна причина – боль за Михаила Кондратьевича, которого Аурика Георгиевна, Наташа искренне так считала, недооценивала и, наверное, не любила так, как любят нормальные жены своих мужей. А в том, что Аурика Одобеску к их числу не относилась, Наталья Михайловна была абсолютно уверена. Кстати, не без помощи Михаила Кондратьевича, всегда призывавшего в свидетели своего драгоценного тестя. А еще – Наталье Михайловне Коротич было чрезвычайно трудно справиться с чувством потаенной зависти. Даже сейчас она воспринимала Аурику как свою единственную соперницу. И по-другому Наташа не могла, ибо главными мужчинами ее невезучей женской жизни были те, кто сделал жизнь ее матери абсолютно счастливой – дед и отец. Других, знала она наверняка, не предвидится.

Наталье Михайловне стало себя жалко до слез, но она сдержалась и, отдышавшись, сурово, словно нехотя, проговорила:

– Ладно, пойдем. Вон уже люди оборачиваются.

– Затора боятся, – грустно пошутила Аурика, имея в виду свою приметную полноту. – Папа говорит, худеть надо.

– Который? – буркнула Наташа, но уже становилось немного легче.

– Ну как который? – возмутилась Наташиной бестолковости Аурика Георгиевна. – Раз говорит, значит, твой.

– Точно, – фыркнула Наталья Михайловна и потихоньку двинулась вперед. – Ге бы такая мысль в голову не пришла. Ты же помнишь, как он боялся похудеть. Даже курить не бросал, чтобы не похудеть.

– Я тоже, между прочим, курила, – засеменила Аурика следом за дочерью. – Мне даже дед янтарный мундштук подарил.

– Ну и что? Помогло?

– Как видишь, – улыбнулась Аурика Георгиевна и повела плечами.

Войдя в арку, соединяющую Тверскую со Спиридоньевским переулком, женщины ускорили шаг и перестали переговариваться. Добравшись до знаменитого девятого дома, они одновременно взялись за ручку подъездной двери и так же одновременно ее отпустили, полагая, что так уступают место друг другу. В результате – дверь хлопнула и снова закрылась.

– Ма-а-ама! – сдвинула брови Наташа.

– Чего «ма-а-ама»? – огрызнулась Аурика и снова взялась за ручку двери. – Я «ма-а-а-ма», а не швейцар.

– Да ради бога, – не стала спорить Наталья Михайловна и уступила дорогу матери. – Я как лучше хотела.

Поднимаясь по лестнице, Аурика Георгиевна ворчала себе под нос, периодически останавливаясь, чтобы справиться с одышкой. А Наташа терпеливо тащилась сзади, не пытаясь обогнать мать. Наверное, молодой женщине так было удобнее, потому что, невзирая на теплые воспоминания, связанные с квартирой Ге, войти в нее все-таки было страшновато. Но об этом Наташа предпочла умолчать, объясняя собственную нерешительность признанием права Аурики войти в дом отца первой. Все-таки именно она носила фамилию Одобеску.

Пока Аурика Георгиевна доставала ключи, пока определяла, от какой тот двери, у нее за спиной, в полумраке площадки, Наташа переминалась с ноги на ногу и ловила себя на мысли, что ей хочется надавить синюю кнопочку звонка: вдруг там, внутри, кто-то есть?

– Да что такое, – вдруг пожаловалась Аурика и в растерянности обернулась: – Никак не могу ключ в замок вставить. Не попадаю.

– Очки надень, – беззлобно и без вызова посоветовала дочь и приготовилась ждать дальше.

– Да при чем тут очки? Руки не слушаются, не попадаю – и все.

– Мам, ну что с тобой?!

– Да не знаю, – всхлипнула Аурика и протянула дочери ключ. – Не надо, наверное, было приходить. Вот как будто сила какая-то не пускает.

– Скажи еще, дедушкина душа уже прилетела и за дверью стоит, – не очень уместно пошутила Наташа, притворившись смелой. На самом деле, как только она коснулась, принимая ключ, влажных пальцев матери, ей передалось ее странное волнение. Умом Наталья Михайловна понимала, что там, за дверью, никого быть не может, что чудес не бывает, но тем не менее ее продолжало томить какое-то странное предчувствие. «Мне тридцать восемь лет, – напомнила себе Наташа и вставила ключ в замок. – А я, как девчонка, дрожу от того, что сейчас мне придется войти в квартиру, откуда несколько часов назад вынесли покойника».

– Ты боишься? – прошептала у нее за спиной Аурика Георгиевна и подошла к дочери поближе.

– Я? – торопливо отозвалась Наташа и обернулась назад, словно проверяя, кто у нее за спиной.

– Я боюсь, – честно призналась Аурика и вцепилась в дочерний локоть.

– Мам, прекрати, – попробовала высвободить руку Наташа, но не смогла: Аурика держала крепко. – Если ты меня сейчас не отпустишь, – мягко произнесла Наталья Михайловна, – мы так и будем торчать возле двери, пугая соседей.

Аурика Георгиевна тут же послушалась и замерла рядом, а Наташа наконец-то повернула ключ в замке.

– Ну? – выдохнула мать, обдав спину дочери горячим дыханием.

– Что «ну»?

– Открыла?

– Открыла, – ответила Наталья Михайловна и, толкнув дверь, перешагнула через порог.

– Свет включи, – шепотом приказала Аурика Георгиевна и на секунду замешкалась перед входом, ожидая, когда сквозь приоткрывшуюся щель пробьется полоска света. И как только она появилась, Аурика с облегчением выдохнула и тоже переступила порог родного дома.

– Никого, – сообщила ей Наташа, присевшая на старинную банкетку в прихожей. – И ведро с водой откуда-то. Вылить надо.

– Подожди, – напугалась дочерней смелости Аурика. – Я Полине позвоню.

– Зачем? – подняла свои густые брови Наталья Михайловна.

– Вдруг нельзя?!

– Что нельзя? Воду в унитаз вылить? Ты, кстати, у нас специалист по похоронным обрядам, должна знать.

– Откуда? – взмолилась на удивление покладистая Аурика. – Можно подумать, я кого-то хоронила.

– Глашу, – напомнила ей дочь.

– Скажешь тоже, – открестилась Аурика Георгиевна. – Папа все сам. От начала до конца. Мы только венок с Мишкой заказали. И все.

– Мам, какая тебе разница, стоит здесь ведро или не стоит? Ну неужели ты сейчас на улицу с ним потащишься? Ну, хочешь, я сама вылью? Я все равно в эти ваши приметы не верю.

Наташа, кряхтя, поднялась с банкетки и, не разуваясь, как это было заведено в доме Одобеску, если приходили гости, подхватила наполненное мутной водой ведро и потащила его в уборную. Аурика смотрела дочери вслед и внимательно прислушивалась к тому, что творится в туалетной комнате. Как только послышался звук уходящей в нутро унитаза воды, она успокоилась и уселась на Наташино место, вытянув ноги.

– Ты так и будешь сидеть в прихожей? – поинтересовалась дочь.

– Не знаю, – жалобно ответила Аурика и скинула с ног туфли. – А что делать?

– Откуда я знаю? – встречно пожаловалась Наташа и робко предложила: – Давай чаю, что ли, попьем?


Пили чай долго, предварительно включив свет во всей квартире, чтобы не было страшно. Несколько раз звонил телефон. Попросили к трубке Георгия Константиновича и не поверили словам Аурики о том, что «Георгий Константинович умер».

– Вы не шутите? – интересовалась трубка и на какое-то время замолчала, видимо переваривая полученную информацию.

– Разве такими вещами шутят? – возмутилась Аурика Георгиевна и бросила трубку на рычаг. Тогда неизвестный абонент вновь перезвонил и настойчиво поинтересовался:

– А когда это случилось?

– Три дня назад, – автоматически ответила Аурика и снова повесила трубку, но тут же ее схватила, потому что звук телефонного звонка был до жути непереносим в этом опустевшем доме. – Кто вы такой?! – заорала она на невидимого собеседника и, не дождавшись ответа, потребовала срочно распространить информацию о смерти Георгия Константиновича, чтобы больше никто и никогда сюда не звонил.

Надо ли удивляться, что когда в квартиру покойного тестя позвонил обеспокоенный судьбой своих женщин профессор Коротич, ему досталось.

– Аурика! – не выдержав, закричал он на том конце провода. – Прекрати швырять трубку. Это я!

– Кто – «я»?! – не расслышав, заверещала Аурика Георгиевна, проклиная все достижения науки и техники.

– Я! Коротич!

– Ты?! – разом успокоилась разгневанная Одобеску и наконец-то поняла, отчего ей так дискомфортно разговаривать по телефону. Она не видела себя в зеркале: перед ней висела натянутая на раму простыня. Аурика приподняла край, посмотрела под него, увидев краешек своего отражения, и снова вернула ткань на место. – Мишка, – попросила она супруга, – спроси у Полины, можно простыни с зеркал снять?

Профессор Коротич тут же переадресовал вопрос домработнице и буквально через минуту сообщил:

– Полина говорит, можно. И даже нужно, чтобы душа видела, что в квартире ее ждут люди.

– А зеркало тут при чем? – разволновалась Аурика.

– Давай я Полине трубку дам? – предложил Михаил Кондратьевич, обеспокоенный тем, что не совсем точно передает рекомендации домработницы.

– Не надо, – отказалась Аурика Георгиевна и сдернула простыню со старинного зеркала. – Какая разница? – Но услышав, что Полина еще что-то сообщает мужу, тут же поинтересовалась: – Что она кричит?

– Да ну ее, ерунда какая-то, – рассердился Коротич и попробовал перевести разговор на другую тему.

– Нет, скажи, – потребовала от него жена и замолчала.

– Не буду, – пообещал муж, а Аурика, заподозрив, что от нее что-то скрывают, заявила:

– Коротич! Я же все равно узнаю, скажи сразу!

– Она за зеркалом, – процитировал Михаил Кондратьевич домработницу.

– Кто? – растерялась последняя по счету Одобеску.

– Душа, – как ни в чем не бывало сообщил профессор Коротич.

– Скажи Полине, что я ее уволю, – пригрозила Аурика Георгиевна, с опаской заглядывавшая в зеркало, в котором не отражалось ничего, кроме ее одутловатого лица с заплывшими от слез глазами. – Двадцать первый век на дворе!

– Двадцатый, – поправил ее супруг и тут же добавил: – Но это ничего не меняет. Мракобесие какое-то.

– Скажи ей, что она дура, – потребовала Аурика.

– Не хочу, – отказался Михаил Кондратьевич.

– Что значит – не хочу? – возмутилась Аурика Георгиевна. – Я не пойму, на чьей ты стороне, Коротич?

– На своей, – дипломатично объявил профессор.

– А по-моему…

– Позови, пожалуйста, Наташу, – попросил Михаил Кондратьевич и, воспользовавшись секундной паузой, предложил: – Хочешь, я к вам приеду?

– Нет, – отказалась обиженная супруга и позвала дочь.

– Наташа, – голос профессора тут же изменился. – Мама рядом с тобой?

Наталья Михайловна прикрыла рукой нижнюю часть трубки и пристально посмотрела на мать, причем взгляд ее был столь красноречив, что даже Аурика почувствовала себя не в своей тарелке и ушла на кухню. Только тогда Наташа ответила:

– Уже нет. А в чем дело?

– Наташенька, – обеспокоенно заговорил профессор, – я за нее очень волнуюсь. Мне кажется, она неважно себя чувствует. Ты уж там с ней поласковее, пожалуйста.

– По-моему, с ней все в порядке.

– Я так не думаю, – грустно изрек Михаил Кондратьевич, и это Наташе не понравилось: она нахмурила брови и, прищурившись, посмотрела в тусклое зеркало.

– Я все поняла, – холодно ответила Наталья Михайловна отцу и поторопилась закончить разговор, почувствовав ревность. Но профессор Коротич, как нарочно, никуда не спешил и задавал вопрос за вопросом.

– Наташенька, – как в детстве, обратился он к ней. – А ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – пробурчала Наталья Михайловна.

– Может быть, мне приехать? – профессор чувствовал себя виноватым и хотел побыстрее избавиться от этого чувства. – Мне кажется, вам там страшно.

– Да все нормально, – заверила его дочь и тут же выпалила: – Знаешь, так странно: мы дома, кругом горит свет – а его нет. Такое чувство, что он вышел на какое-то время и сейчас вернется.

– Если бы, – еле слышно проронил в трубку Михаил Кондратьевич.

«Если бы…» – беззвучно заплакала в кухне внимательно прислушивавшаяся к тому, что говорит дочь, шестидесятилетняя Аурика.

– Я бы так хотела! – призналась Наталья Михайловна, и голос ее предательски задрожал. – Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи, – попрощался профессор и положил трубку на рычаг, а через секунду снова набрал знакомый номер: – Забыл сказать. Я люблю тебя, Наташа. И маме передай… тоже.

Вернувшись в кухню, Наталья Михайловна обнаружила там сгорбленную Аурику, задумчиво помешивавшую ложечкой остывший чай. Наташа сразу поняла, почему мать не поднимает голову: это она так бодрится и делает вид, что с ней все в порядке. И тогда молодая женщина вновь удивилась отцовской прозорливости и даже немного позавидовала тому, что между родителями существует столь тесная связь, ранее для нее невидимая.

– Ма-а-м, – Наташа присела рядом. – Ты как?

– Нормально, – чуть слышно проронила Аурика, позвякивая ложечкой о край чашки.

– Может, спать? – предложила дочь и внимательно вгляделась в материнское лицо. – Ты где ляжешь?

– У себя, – объявила о своем праве расположиться в собственной комнате Аурика Георгиевна. – А ты? Хочешь, я тебе у Глаши постелю? Или на диване в гостиной?

– А мы не можем лечь вместе? – поинтересовалась Наташа, напуганная предстоящим ночным одиночеством.

– Большая кровать только у папы в комнате, – напомнила дочери Аурика и наконец-то подняла голову. – Если хочешь…

– Хочу, – заторопилась с ответом Наташа, и ей в одночасье стало легко и почти не страшно.

– Как-то мне, знаешь… – призналась Аурика и с мольбой посмотрела в глаза дочери, словно от той действительно что-нибудь зависело.

– Мам, ну, вот представь: ты ляжешь у себя, я – у Глаши или в гостиной. И мы обе будем лежать и прислушиваться, и думать… А вдвоем спокойнее.

– Ты даже когда маленькой была, со мной спать не хотела, – мстительно напомнила дочери свои обиды Аурика Георгиевна. – А с отцом – всегда пожалуйста.

– Перестань, ты тоже много чего не делала из того, что мне хотелось. При чем тут это?

– Наташка, – Аурика отодвинула от себя чашку. – Почему ты на меня все время злишься? Даже сейчас?

– А ты?

– Честно сказать?

– Как хочешь, – Наташа дала матери возможность уклониться от ответа. – Может быть, не сейчас?

– А если другого случая не предвидится?

– Это почему же?

– Например, я возьму и умру.

– А ты возьми и не умирай, – улыбнулась Наталья Михайловна, разгадавшая материнскую хитрость.

– Хорошо тебе говорить! А ведь мне, между прочим, шестьдесят.

– И что?

– И то. Мне шестьдесят, а ты еще ни разу (Аурика поводила перед лицом дочери указательным пальцем), ни разу не сказала мне о том, что ты меня любишь.

– А что, без слов этого не видно? – помрачнела Наташа, готовая высказать матери ту же самую претензию.

– Нет, – наотрез отказалась принять правоту дочери Аурика Георгиевна. – «Без слов» кажется, что ты все время меня оцениваешь. И все время мной недовольна. Вроде, как я тебе экзамен сдаю, а ты мне двойку ставишь.

– А ты бы, конечно, пятерку хотела? – напряглась Наташа и покраснела, как будто ее поймали с поличным.

– Конечно, – призналась мать. – По-моему, это так естественно.

– А что ты тогда скажешь, если я тебе признаюсь, что испытываю схожие чувства? И всю жизнь живу с ощущением, что ты мною недовольна. Что бы я ни делала! Каких бы высот ни достигала! У тебя всегда было недовольное лицо. А ведь мне было так важно тебе понравиться!

– И мне, – проговорила Аурика. – Хотя тебе, конечно, кажется, что это неправда. Был бы жив папа, он бы тебе подтвердил.

– Был бы жив папа, ты бы сейчас мне такого не говорила. Правильно?

– Правильно, – согласилась Аурика Георгиевна. – Правильно, Наташа. Я бы тебе такого не говорила. А сегодня скажу. И знаешь почему?

– Почему? – эхом откликнулась Наталья Михайловна.

– Потому что боюсь.

– Чего-о-о?

– Умирать боюсь. Не в смысле умирать, а что сказать не успею или забуду. Мало ли. Прости меня, Наташа, – неожиданно повинилась Аурика и прямо посмотрела в глаза дочери.

– Ма-ам, – ахнула Наталья Михайловна и ощутила, как стало горячо внутри, где-то там под грудью, где живет душа. – За что?

– За все, – туманно ответила Аурика Георгиевна и больше не произнесла ни слова. Достаточно того, что она признала свою вину. До частностей ли здесь?..

Наташа, как никто другой, понимала истинное величие совершенного матерью поступка: великолепная Аурика Одобеску, как правило, никогда, ни при каких обстоятельствах не решалась объявить о собственных промахах, наивно предполагая, что это может разрушить тщательно создаваемый ею образ непогрешимой дочери, матери и жены. Аурика сама понимала тщетность собственных усилий, но тем не менее продолжала играть в эту игру.

«Заче-э-эм? – всякий раз спрашивал ее проницательный Георгий Константинович, с грустью наблюдавший внутренние мучения Прекрасной Золотинки. – Дорого яичко ко Христову дню», – напоминал он своей упрямой дочери о том, что вовремя произнесенное слово уничтожает нелепые обиды, разводящие людей по разные стороны жизни.

«Зач-е-е-м?» – изумлялся нелепой строптивости жены Миша Коротич, всякий раз первым идущий на примирение даже тогда, когда правота его позиции не вызывала у окружающих никаких сомнений. Михаил Кондратьевич, хронически влюбленный в собственную супругу, не переносил долгих часов молчания и оскорбленного вида Аурики. Он шел и извинялся, лишь бы та сменила гнев на милость.

Сама Наталья Михайловна не осмеливалась задать этот вопрос матери. Вместо нее она призывала к ответу то своего любимого Ге, то измученного бессмысленными распрями отца. «Почему мама так поступает?» – недоумевала Наташа и заглядывала в глаза тем, кто, по ее мнению, мог знать ответ на этот вопрос.

«Потому что она такая!» – в один голос восклицали Одобеску и Коротич и просили Наталью Михайловну не обижаться на мать. И Наташа приняла такое положение вещей и перестала требовать от Аурики того, что та не могла ей дать. Это не означало, что обиды старшей дочери улетучивались сами собой. Нет, они копились. И Наташа легко могла показать, где – в том самом месте, под грудью, откуда сегодня полыхнуло странным жаром, как только Наталья Михайловна услышала запоздавшие слова о прощении. Но она их услышала и на секунду стала абсолютно счастливой, несмотря на окаменевшее лицо матери, испуганной собственным поступком.

Оказавшись в комнате Георгия Константиновича, они какое-то время постояли около кровати, стараясь не смотреть друг на друга. Да и не было в этом никакой необходимости: наверное, впервые за много лет мать и дочь были единым целым, скрепленные общим горем и общим счастьем. «Как удивительно устроена жизнь!» – думали они про себя, мысленно благодаря того, кого больше никогда не будет рядом. Ведь именно он, Георгий Константинович Одобеску, собственной смертью сумел наконец-то объединить вечных оппонентов, остро нуждающихся друг в друге… И в нем.

Свет первоначально гасить не стали. Наташа даже прошлась по квартире, несколько раз пощелкав в каждой комнате выключателем, чтобы всюду было светло. Какое-то время мать и дочь лежали молча, прислушиваясь к каждому шороху. Им то мерещились знакомые шаги Георгия Константиновича, то скрип старого кресла, как будто в него кто-то сел, то шелест газеты, то просто какое-то шуршание, словно под полом скреблась мышь. В результате Аурика Георгиевна не выдержала и пожаловалась дочери:

– Я так больше не могу. Хоть вставай и иди чай пить на кухню.

– Да сколько можно чай-то пить? – резонно поинтересовалась Наташа, понимая, что мать явно переоценивает собственные возможности, собираясь бодрствовать до утра.

– Ну, все равно же не спим. Только мучаемся.

– Я не мучаюсь, – по привычке заняла противоположную позицию Наталья Михайловна, но буквально через секунду согласилась с матерью, что это не сон, а мучение. – Но с кровати я не встану, – решительно заявила молодая женщина. – И тебе не дам.

– Это почему? – возмутилась Аурика, отвыкшая от того, что ей кто-то что-то может запретить.

– Потому что ты заснуть не можешь от переутомления. Надо было у Альки феназепам взять или элениум, чтобы хорошенько ночью отдохнуть.

– Еще я всякую гадость не глотала! – возроптала Аурика Георгиевна, хотя мысленно признала правомочность Наташиного подхода.

– Это вынужденная мера, мама, – как-то очень нежно произнесла Наталья Михайловна, в сущности, совсем не нежные слова. – Ты уже в таком возрасте. И ты, и папа – за вами нужен контроль. Нервную-то систему необходимо разгружать! – бодро вынесла вердикт Наташа и покровительственно посмотрела на мать, в сущности, никогда не жаловавшуюся на плохое самочувствие.

Упоминание о возрасте Аурике не понравилось, но фраза дочери о том, что они с Коротичем нуждаются в особом уходе, как-то приятно легла на душу. И Аурика Георгиевна не стала спорить и даже как-то совсем по-старчески протянула:

– Да уж, не семнадцать лет. Как подумаю, Наташка, шесть-де-сят! – выговорила она по слогам и нахмурила брови. – Раньше мне казалось, что шестьдесят – это обезьяний век. Вообще было непонятно: зачем в таком возрасте жить?! Папе своему еще всегда поражалась: зачем ему новый костюм, а к нему модный галстук, в шестьдесят три года! А вот сейчас понимаю – все еще хочется. Вроде бы я бабка! Представляешь, Наташка, твоя мать – бабка. Моей внучке четырнадцать лет.

– Кстати, бабка, я чего-то не поняла. А почему твоей четырнадцатилетней внучки не было на похоронах прадеда? Она что? Болеет?

– А чего ты меня спрашиваешь? У нее, между прочим, мать есть. Твоя сестра, кстати. Могла бы у нее поинтересоваться, где твоя племянница.

– Как-то мне не до этого было. Потом, ты же знаешь, от Альки ничего не добьешься. Она с годами все больше и больше становится похожа на своего Спицына: все надо клещами тянуть. Привыкла соблюдать свою врачебную тайну.

– Кому есть дело до ее врачебной тайны? Мне, знаешь ли, такие секреты даром не нужны. До сих пор не могу понять, как можно было выбрать такую специализацию – хирург-проктолог?! Всю жизнь чужие жопы разглядывать, – грубо прокомментировала Аурика дочерний выбор.

– Зато клиенты не переводятся. По статистике – геморрой присутствует у доброй половины человечества.

– Тем более, – скривилась Аурика Георгиевна. – Хотя Алька всегда такой была: все тихой сапой делала. Как она вообще замуж-то умудрилась выйти с ее темпераментом: головку повесит и ходит, как неприкаянная. Они со своим Валентином – два сапога пара. Оба малахольные. И Лерка такая же. Толстая и ленивая. Не семья, а три медведя.

– Нормальная у них семья, – вступилась за сестру Наташа, в глубине души тоже недоумевающая, как это их флегматичная Алечка выскочила замуж одной из первых и выбрала столь боевую профессию, даже не подумав, что будут писать в графе «место работы матери» ее дети.

– А я ничего и не говорю, – согласилась с ней Аурика, но тут же взяла свои слова обратно. – Хотя… я так не считаю. Я бы уже со скуки умерла, если бы у них жить пришлось: тюлени, а не люди.

Наталье Михайловне захотелось ответить: «На себя посмотри», но она удержалась и попыталась сменить тему:

– Ну ладно, с Леркой-то я разберусь. А вот с Ириной что делать?

– А что с Ириной? – зевнула Аурика и повернулась лицом к дочери. – Ты, кстати, храпишь?

– Откуда я знаю? – ничуть не удивилась вопросу матери старшая дочь. – Я же себя не слышу.

– Ненавижу, когда храпят, – опрометчиво завила Аурика Георгиевна и снова зевнула. – Сразу предупреждаю: захрапишь – разбужу.

– А ты?

– А что я?

– Ты сама-то храпишь?

– Я-а-а? – возмутилась Аурика, не желающая знать о себе ничего такого, что не вписывалось бы в ее представления о норме. – Я – нет. Иначе бы я знала.

– Откуда это, интересно? – съязвила Наталья Михайловна и, словно заразившись от матери, сладко зевнула.

– Мне бы папа сказал, – железно аргументировала свой ответ Аурика Георгиевна.

Наташа хотела было сказать, что именно папа в этом смысле и не может выступать независимым экспертом, но удержалась и промолчала, хотя язык так и чесался пройтись по указанному поводу. «Как же! Скажет он!» – сердилась она про себя, не решаясь рассказать о том, как часто ей приходилось принимать жалобы от младших сестер на предмет того, что ночью – хоть из дома беги, такие раскаты раздаются… Но отцу, похоже, было все равно: он втыкал в уши беруши, а иногда перебирался к себе в кабинет, где благополучно засыпал, после чего легко врал, что работал до утра. Для Михаила Кондратьевича важнее всего был покой драгоценной Аурики. Верный муж делал все для того, чтобы Прекрасная Золотинка не испытывала никаких моральных неудобств при мысли, что может издавать такие некрасивые на слух звуки.

«Должна ли я играть в эти игры?» – мысленно задала себе вопрос Наталья Михайловна и потянулась к торшеру, чтобы выключить свет хотя бы с одной стороны кровати.

– Что ты делаешь? – напугалась Аурика Георгиевна. – Не выключай, давай еще о чем-нибудь поговорим.

– Поговори со мною, ма-а-ама, – пропела Наташа слова известной песни и взмолилась: – Давай спать. Уже глаза закрываются. Между прочим, и у тебя тоже.

– Ничего подобного, – воспротивилась мать, пытаясь удержать зевоту. – Сначала растревожишь меня, а потом: «Спи, мама».

– А чем я тебя так растревожила? – вскинула брови Наталья Михайловна, вступившая в неравную борьбу со сном.

– Не чем, а кем, – поправила ее Аурика.

– Кем? – не поняла Наташа.

– Да… Кем! Иркой. Сама же сказала: «Не знаю, что с Ириной делать». Или, скажешь, ничего такого не говорила?

– Говорила, – Наталья Михайловна разом стала серьезной и даже потерла глаза, чтобы не заснуть. – Говорила. Смотрю я на нее – и ничего не понимаю. Что там, между ней и ее Белоусовым, происходит?!

– А то ты не знаешь? – Аурика Георгиевна посмотрела на старшую дочь как на полную дуру. – Кто ее заставлял выходить замуж за этого солдафона? У нее что, выбора не было? Такие мальчики рядом крутились: умные, воспитанные, из хороших семей, с хорошим образованием, с перспективами роста. Но твоя глупая Ирка сказала: «Не лезьте в мою жизнь!» Как ведь выговорила, тихоня! И мы с папой, два дурака, «не лезли», хотя надо было. Надо было, дорогая моя! Кстати, если бы в свое время ты меня тоже послушала, все было бы по-другому. Но вы хотели сами. Ну, а коли хотели, то и разгребайте это все сами! – зачем-то обиделась на детей Аурика и даже приподнялась на локте, чтобы заглянуть дочери в глаза.

– Ну, при чем тут это?

– Как это при чем? Как это при чем? – закудахтала мать и зачастила с еще большей скоростью: – Я сразу поняла, что все плохо закончится. Во-первых, военный.

– А что, это серьезный недостаток?

– Серьезный, – подтвердила Аурика. – На вас дома никто голос никто не повышал (после этих слов Наталья Михайловна незаметно для матери улыбнулась), а этот только и мог, что командовать. Как он твою сестру еще нормы ГТО не заставил сдавать! А она на все была согласна, лишь бы ее Белоусов был доволен. Разве ж так можно? Мужику в рот глядеть! Во-вторых, скажу я тебе, этот ее Белоусов – патологический ревнивец. Помнишь, как перед свадьбой это убожество закатило моей девочке скандал из-за того, что ей в метро уступили место, ошибочно предположив, что она в положении?

– Со мной тоже такое было, – улыбнулась Наташа, представив фигуру собственной сестры.

– С тобой такого не было! – категорично отмела сказанное Аурика Георгиевна, полагая, что старшая дочь имеет в виду приступ ревности.

Наташе стало обидно: она почувствовала, что мать в очередной раз проигнорировала ее жизненный опыт.

– Откуда ты знаешь? – возмутилась Наталья Михайловна. – О моей якобы беременности периодически распускают сплетни в институте, гадая, кто же отец ребенка: человек со стороны? Местный? Или вообще, не дай бог, студент?

– А-а-а… – протянула Аурика и снова допустила очередную бестактность: – Я не это имела в виду.

– А что ты имела в виду? Что меня нельзя приревновать, потому что некому?

– Ну что ты злишься? Ну что ты опять злишься?! – вскипела Аурика Георгиевна и перевернулась на спину. – Мы, если ты не забыла, об Ирке разговариваем.

– Это не мы разговариваем, а ты… Во-первых, солдафон. Во-вторых, патологический ревнивец, – напомнила Наташа.

– А в-третьих, – продолжила Аурика, словно перед этим не было никакой размолвки, – он недалекого ума человек.

«Как-то она мягко», – подумала Наталья Михайловна и улыбнулась, потому что мать тут же вернулась к своему прежнему образу и фактически прокричала:

– Наташа, он идио-о-о-т!

«Идио-о-о-от» звучало очень убедительно, потому что только идиот мог приставить к собственной жене молодого лейтенанта, чтобы проверить ту на моральную устойчивость. И это при том, что Ирина была из породы тех женщин, которые в принципе лишены кокетства. Она, неоднократно говаривала Аурика, лишнюю пуговицу на блузке постесняется расстегнуть, а не то что «мужику посмотреть ниже пояса».

Попавшему как кур в ощип лейтенанту навязанная роль была противна, и он, заикаясь, рассказал молодой жене командира всю правду, покаянно повесив на грудь свою кудрявую белую голову.

– А ведь у меня девушка есть, – пожаловался юноша Ирине и тут же добавил: – И не могу я так, по приказу.

– А чем грозит невыполнение приказа? – полюбопытствовала Ирина Михайловна Коротич, выпускница физико-математического факультета педагогического института, владеющая не только умением выявлять закономерности, но и прогнозировать их с учетом психологических особенностей пола и возраста. (Правда, эти знания ей никогда не помогали.)

– Не знаю, – выдохнул лейтенант.

– Значит, надо выполнять, – посоветовала Ирина, но тут же предупредила: – Но будет хуже, я уверена. За усердие вас не похвалит и обязательно при случае отыграется. Злопамятный он у меня, товарищ лейтенант, – грустно пошутила она и опустила глаза: ей было стыдно.

Злопамятность майора Белоусова, так же, как и немногословность Валентина Евгеньевича Спицына, стала в семье Коротичей притчей во языцех.

«Как же, должно быть, его обижали в детстве, если он позволяет себе такие вещи?» – недоумевал Михаил Кондратьевич, размышлявший над тем, как детские травмы мешают взрослой жизни. «А моя дочь здесь при чем?» – взбунтовалась Аурика и пообещала дойти до Министерства обороны, пытаясь воспользоваться связями Георгия Константиновича. И когда тот отказался, тут же обвинила его в жестокосердии: «Тебе что, безразлична судьба моей дочери?» – «Нет», – заверил свою разгневанную Золотинку барон Одобеску. «Тогда почему ты не хочешь мне помочь?» – бесновалась Аурика. «А что с тобой происходит?» – недоумевал Георгий Константинович и хитро смотрел на дочь. «Со мной – ничего», – торопилась уверить отца Аурика. «Тогда зачем тебе моя помощь?» – задавал самый главный вопрос барон, отчего Прекрасная Золотинка впадала в ступор и застывала с открытым ртом. «Пока твоя дочь сама не попросит тебя о помощи, ты ей не поможешь. Нельзя добиться внешних изменений, если они не сопровождаются внутренними», – отвечал Георгий Константинович и вспоминал историю с Масляницыным, которая в корне противоречила вышесказанному. Это на какое-то время делало его позицию неустойчивой, но Одобеску довольно скоро восстанавливался и призывал зятя в свидетели: «Дорогой Миша, вспомните историю вашей свадьбы…» – «Не могу с вами согласиться, – вдруг решался на сопротивление Коротич. – Кто, как не вы, немало поспособствовали тому, чтобы она состоялась?!» – «Это не я, – с пафосом изрекал Георгий Константинович. – Это судьба». – «Да, – соглашалась Аурика, а потом спешно добавляла: – Нет, – а еще через секунду, – не знаю…»

«Да – нет – не знаю», – периодически произносила и сама Ирина. На вопрос старшей сестры: «Ты хочешь развестись со своим Белоусовым?» – она торопилась ответить: «Да», – особенно если вспоминала обидные упреки мужа в том, что не способна к деторождению. «Хоть из детского дома ребенка бери!» – вопил озверевший от очередной неудачи майор и обкладывал жену виртуозным трехэтажным. «Так разводись!» – советовали возмущенные поведением зятя Аурика и Наташа. «Нет!» – отказывалась Ирина, аргументируя свой ответ невнятным «еще не время». «А когда будет время?» – требовала определенности Аурика Георгиевна. «Не знаю», – опускала голову третья по счету дочь и уходила к отцу в кабинет. «Ну что ты, Иришечка? – обнимал ее Михаил Кондратьевич и терпеливо ждал, когда та выплачется. – Возвращайся домой, детка». – «А квартира?» – шмыгая носом, задавала Ирина типичный для Москвы вопрос. «Да бог с ней, с квартирой. Все равно – ведомственная», – успокаивал профессор Коротич свою Иришечку и с мольбой смотрел в ее грустные глаза.

– Наташка, – после недолгого молчания обратилась к дочери Аурика Георгиевна, заподозрившая, что дочь отнеслась к последнему ее замечанию равнодушно. – Неужели тебе все равно?

– Нет, – немного подумав, ответила Наталья Михайловна, – но встревать я не стану. Пусть решает сама. Не понимаю, что ее держит рядом с этим, как ты скажешь, «идиотом»?

Наташа была готова услышать в адрес Белоусова красноречивые проклятья, обычно произносимые Аурикой, но ничего подобного не последовало. Аурика Георгиевна снова повернулась на бок, приподнялась на локте и задумчиво произнесла:

– Я все время думаю об этом. И, кажется, я нашла ответ. Все дело в феромонах.

– В чем? – не поняла мать Наталья.

– В феромонах, – повторила та и пояснила: – Если я правильно понимаю, это что-то типа половых гормонов, которые выделяют мужчины и женщины. Так вот, если они совпадают, между любовниками возникает какая-то сумасшедшая химия. Со стороны посмотришь – она красавица, он урод, а друг без друга не могут. Говорят, что если между партнерами в браке существует подобного рода зависимость – это все. Брак превращается в пожизненный срок: ненавидят друг друга, а ничего поделать не могут. Даже развод не приносит облегчения. Они все равно сойдутся.

– Это что? Научный факт? – усомнилась Наталья Михайловна, все-таки привыкшая, как ученый, в первую очередь ориентироваться на серьезные научные исследования. – Никогда об этом не слышала.

– А тебе зачем? – довольно агрессивно поинтересовалась Аурика, видимо, недвусмысленно намекая на то, что ничего подобного ее дочь испытывать не в состоянии.

– По-твоему, я чурбан бесчувственный? – разозлилась Наташа, быстро просчитавшая материнский намек на ее пустое женское существование.

– Ну, ты же не химик и не медик, чтобы иметь об этом хоть какое-нибудь представление, – вывернулась Аурика Георгиевна, почувствовавшая дочернюю обиду.

– Ты тоже не химик и не медик, – заявила Наталья Михайловна. – Но говоришь об этом с такой интонацией, как будто данное открытие принадлежит лично тебе.

– Я – гуманитарий, много читаю, многим интересуюсь, – с пафосом произнесла Аурика Георгиевна и тут же, таинственно улыбнувшись, добавила: – Ну и потом у меня есть кое-какой опыт в этом вопросе.

– Я заметила, – скривилась Наташа, – но в детали попрошу не вдаваться. И так все ясно: только этими, как ты говоришь, феромонами можно объяснить тот факт, что вы с отцом вместе и при этом являетесь родителями четырех детей.

– А что, ничем другим это объяснить нельзя? – надулась Аурика и сердито посмотрела на покрасневшую дочь. Невзирая на то, что та приближалась к знаменитому сорокалетнему рубежу, ей по-прежнему было неловко обсуждать с матерью вопросы интимного свойства, чего, кстати, нельзя было сказать об Аурике Георгиевне.

– На мой взгляд, нет, – отомстила ей Наташа. – С точки зрения здравого смысла, ваш союз с папой был обречен на неудачу, потому что ты все время давишь, а он жертвует собственными амбициями и тебе подчиняется. Рано или поздно такое взаимодействие должно было бы закончиться.

– Это тебе папа сказал? – Аурика грозно уставилась на Наталью.

– Нет, – успокоила та мать. – Всем прекрасно известно, что ты для него – священная корова.

– Ты меня обидела, – надулась вдруг Аурика, не уловившая достоинств сравнения со священной коровой. – Никогда бы так не сказала о своей матери.

– Чего? – возмутилась Наташа. – Ты?

– Я!

– Посмотрела бы я на тебя, драгоценная моя мама, если бы ты все время, как я, ломала голову над тем, почему твои родители постоянно ругаются. Точнее – ругаешься только ты, а папа…

– Что папа? – Аурика Георгиевна даже села в постели.

– А папа, – продолжила Наталья Михайловна, – терпит твои капризы. Знает, что глупость, но все равно терпит и при этом рассказывает своим детям, что их мама – это…

– Это?

– Это самая лучшая женщина на земле, но…

– Но?

– Но из-за того, что она Одобеску, к некоторым чертам ее характера нужно относиться снисходительно. Поэтому я и пыталась делать это всю свою жизнь: относиться к тебе снис-хо-ди-тель-но!

– Получалось? – съязвила Аурика.

– Не-ет! – заорала на нее Наташа и разревелась.

Напуганная столь запоздалой реакцией дочери, Аурика переместилась к ней поближе, но обнять побоялась.

– Наташка, я же извинилась перед тобой, – напомнила она о том, что произошло на кухне.

– Я помню, – еле выговорила Наталья Михайловна. – Но ты снова за свое. Зачем ты меня все время унижаешь?

– Это тебе кажется, – отказалась признать свою вину Аурика Георгиевна. – Я просто говорю то, что думаю.

– Не уверена, что это правильный метод, – выдохнула дочь и потерла глаза. – Слышал бы нас Ге!

– Ему бы стало скучно, – хотела развить свою мысль великолепная Аурика, но не успела, потому что одновременно погасли оба торшера. – Что это? – с ужасом прошептала Аурика Георгиевна, суеверно заподозрившая в нагрянувшей темноте знак свыше.

– Наверное, свет отключили, – здраво предположила Наталья Михайловна. – Пойду, посмотрю.

– Нет, – вцепилась ей в руку мать. – Не ходи.

– Ма-а-ам, – с покровительственной интонацией протянула Наташа. – Ты что? Боишься?

– Нет, – опрометчиво заявила великолепная Аурика. – То есть – да.

– То есть – не знаю, – улыбнувшись, продолжила старшая дочь и высвободила свою руку. – Даже если на минуту допустить мысль, что все ваши истории про сорокадневные блуждания души имеют под собой какую-то реальную основу, встреча с дедушкиным призраком сегодня маловероятна.

– Почему? – прохрипела испуганная Аурика Георгиевна.

– На окно посмотри, – предложила ей дочь и показала головой на молочные проблески за стеклом. – Светает.

– И что? – Аурика отказывалась улавливать ход дочерних рассуждений.

– Петух пропел. Ты что, Гоголя не читала?

– Читала, – затрясла головой Аурика Георгиевна и разом успокоилась. Отсылка к классике возымела свое действие. Она, конечно, ничего общего с научным фактом не имела, но легко встраивалась в сюжет большинства известных историй о призраках.

– Тогда, значит, спим, – приказала Наталья Михайловна и стала укладываться.

– А Ирка? – с надеждой, что дочь отменит свое решение, спросила Аурика, хотя тоже почувствовала непреодолимое желание принять горизонтальное положение.

– А что Ирка? – громко зевнула Наташа. – Бежать ей надо от своего Белоусова, пока он не достал табельное оружие.

– Зачем ты меня пугаешь? – попыталась оживить прерывающийся разговор с дочерью Аурика Георгиевна. – Разве это шутки?

– Нет, конечно, но, с учетом твоей феромоновой гипотезы, все может быть…

* * *

История о феромонах настолько потрясла воображение Натальи Михайловны, что через какое-то время она, не выдержав, прибегла к помощи специалиста в лице хирурга-проктолога Альбины Михайловны Спицыной.

– Ты что-то об этом слышала? – Наташа учинила сестре допрос с пристрастием.

– Слышала, – как-то вяло подтвердила Аля.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Знаешь, это не моя специализация, – попробовала увильнуть от ответа младшая сестра. – Это тебе к гинекологам и эндокринологам надо. А в каком аспекте это тебя интересует?

– В прямом, – честно заявила сестре Наташа. – Во-первых, если это существует на самом деле, то во взаимоотношениях родителей все встает на свои места. И с Иркой тогда все ясно. А, во-вторых… – Наталья Михайловна собралась с духом и задала свой главный вопрос: – Аль, а может быть такое, чтобы человек эти феромоны не выделял?

– Маловероятно, – тщательно все взвесив, ответила Алечка. – Если только – недостаточное количество…

– Значит, я выделяю недостаточное количество, – пришла к выводу Наталья Михайловна. – Как это проверить?

– Я не знаю, – развела руками сестра.

– А кто знает?

– Никто, – уверенно заявила Аля Спицына, догадавшись, что имеет в виду Наташа. – Иначе бы давно стали выписывать рецепты тем парам, которые испытывают проблемы в сексе. (Наталья Михайловна поежилась.) И, знаешь, я тебе скажу больше, чтобы ты не заблуждалась. Если бы такой способ существовал в реальности, я бы первая к нему прибегла, потому что то, что происходит между мною и Валей, меня абсолютно не устраивает.

– Но ты же сама говорила, что ты счастлива?! – не поверила своим ушам Наташа, не ожидавшая от своей сверхскрытной сестры заявлений подобного рода. Сказанное Алечкой воспринималось Натальей Михайловной как сигнал SOS, отправленный с терпящего кораблекрушение судна.

– Я и сейчас тебе скажу то же самое, но с небольшой поправкой. Меня, Наташенька, устраивает все. Но… есть такая сторона в наших с Валей отношениях, которая не дает нам ощущать себя до конца довольными своей семейной жизнью. Ни я, ни, как мне кажется, он не испытываем ничего такого, о чем рассказывают некоторые пары с придыханием. Между нами все происходит ровно и как-то бесстрастно. Ну, хорошо и хорошо, каждый получил то, что хотел, а больше и не надо.

– Но ведь у вас есть Лерка!

– А при чем тут Лерка? Ты что, в действительности веришь в расхожее заблуждение о том, что «от красивой любви рождаются красивые дети» или что «без страсти между супругами дети не рождаются»? Как врач я могу тебе сказать, что это миф. Как правило, безудержная страсть к рождению детей и не приводит, под это подведены многие научные теории. Но, знаешь, Наташа, жить с мужчиной в браке и никогда не испытывать с ним оргазма – это, я уверяю тебя, не так уж радостно.

– Ну, ведь можно, наверное, что-то сделать? – предположила обескураженная откровенностью сестры Наталья Михайловна. – Если это для тебя так важно и ты хочешь любой ценой испытать этот твой оргазм, попробуй…

– Завести любовника? – молниеносно перебила Алечка сестру.

Опасаясь произнести это слово вслух, Наташа кивнула.

– Но в том-то все и дело, что я не хочу любовника, – грустно произнесла Аля. – Не хочу любовника, не хочу другого мужа, не хочу другой семьи. У меня дочь-подросток. Сама понимаешь, что это такое. Но иногда становится обидно до слез!

– Аль, – расстроилась Наталья Михайловна, – а ты, когда терпеть сил нет, обо мне вспоминай. У тебя, кроме оргазма, есть все. А у меня – ни оргазма, ни семьи, ни детей. Сразу легче станет, – шутливо пообещала сестре Наташа.

– От того, что у моей сестры не сложилась личная жизнь, мне легче не станет, – заверила Наталью Михайловну Алечка. – Нашла, чем успокаивать! Просто я хочу тебя предупредить, что никакие феромоны не гарантируют тебе счастливой жизни. Кто, скажи мне на милость, просчитывал процент их совпадения? Просто людям надоело использовать слово «судьба», потому что по отношению к ней взятки гладки. И теперь используют слово «феромоны», чтобы с научной точки зрения обосновать необъяснимые вещи. Вот почему мир устроен таким образом, что человек всегда остается недовольным?! Посмотри на меня! У меня есть все, но при этом какая-то глупость, мелочь не дают мне возможности почувствовать себя абсолютно счастливой. Почему? Никогда не думала?

– Нет, – испуганно ответила Наталья Михайловна.

– А я вот думала, – объявила раскрасневшаяся от волнения Алечка. – Я думала и придумала. Когда жизнь испытывает тебя на прочность разными горестями, это объяснимо. Чем больше человек страдает, тем больше он ценит завоеванное, отвоеванное и так далее. Но подлинное испытание – это испытание благополучием. Когда человек благополучен, в нем развивается тупость, и он умудряется обидеться на жизнь за то, что та недодала ему какой-то паршивой малости. Я не буду обижаться на судьбу, а то она обидится на меня – и все пойдет кувырком. А мне есть, что терять!

– Алька! – Наталья Михайловна смотрела на сестру так, словно увидела ту впервые. – Как же ты могла до такого додуматься? Ты, может, профессию неправильно выбрала? Тебе бы философией заниматься, а ты прямую кишку оперируешь. Вот правильно говорят: чем человек к дерьму ближе, тем у него душа чище.

– Ты мне маму сейчас напомнила, – оскорбилась Алечка. – Ей тоже обязательно унизить надо. Без этого она сама не своя.

– Да что ты, Алька, у меня и в мыслях такого не было. Странно просто, как ты до такого дошла. Обычно для врачей цинизм свойственен, а в тебе… – Наталья Михайловна перевела дух и неожиданно пафосно завершила: – …дух высокий.

Альбина Михайловна от слов сестры даже зажмурилась:

– Я, знаешь, почему профессию проктолога выбрала? – очень тихо спросила она у сестры. – Из-за женщин. Мне их так жалко стало. Обычно проктолог – это мужик. Ну и представляешь, как женщина должна мучиться, чтобы ему там все взять и показать. Всю красоту эту… виноградными гроздьями. Стыдно же! Ну, вот я и решила. Как представила, что, не дай бог, кто-нибудь из наших вот так же страдать будет…

– Эх, Алька, – обняла ее Наталья Михайловна, – сестра ты моя. Милосердия.

– Но лучше не надо, – пискнула в объятиях сестры Алечка.

– Чего не надо?

– Болеть не надо.

Вот с этим как раз и было справиться труднее всего. И Аурика Георгиевна, и Михаил Кондратьевич вошли в тот возраст, когда болезни не обращают внимания на рекомендации врача и просто прописываются в квартире своего носителя раз и навсегда. Аурика Одобеску и Михаил Коротич, в отличие от своих сверстников, с таким положением вещей смириться не могли и заняли позицию стойкого бойкотирования периодически возникающих симптомов.

«Делать мне больше нечего – кровь на сахар сдавать», – игнорировала пожелания участкового Аурика Георгиевна и шла к мужу в кабинет с жалобой на то, что медицинское образование в стране оставляет желать лучшего, ибо «эти специалисты, – сердилась она, – ничего без анализов определить не в состоянии. Этак и я смогу лечить», – выговаривала Аурика солидарной с нею Полине и накладывала в чай пять ложек рафинированного сахара.

Михаил Кондратьевич вообще боялся докторов, как огня, чем становился необыкновенно похожим на ушедшего из жизни год назад Георгия Константиновича Одобеску.

– А вот тебе надо показаться врачу! – настоятельно рекомендовала ему супруга и бестактно добавляла: – Интуиция мне подсказывает, что с тобой что-то не так. Вон ты какой худой и, – Аурика Георгиевна подыскивала слово, а потом смело его произносила: – …и страшный.

– Полина тоже худая и, – теперь слова подбирал Михаил Кондратьевич, – и… не очень красивая, но ты же ее к врачу не отправляешь.

– Она была такой всю свою жизнь. Полина! – кричала Аурика Одобеску в сторону кухни. – У тебя что-нибудь болит?

– Да-а-а, – кричала в ответ домработница, не утруждая себя необходимостью подойти к хозяйке, хотя раньше за подобный ответ Аурика Георгиевна чехвостила бы свою помощницу на чем свет стоит.

– Что-о-о-о? – так же издалека интересовалась Аурика.

– Но-о-оги! – отвечала Полина.

– Вот видишь, – с удовлетворением обращалась Аурика Георгиевна к мужу: – Я же говорила – у нее ничего не болит. Эти крестьянки всегда обладали удивительным здоровьем. Все-таки свежий воздух, коровье молоко, натуральные продукты, созвучный природе образ жизни делают свое дело.

– Аурика! – посмеивался профессор. – Ты не слышишь сама себя. Какой свежий воздух? Какое коровье молоко и натуральные продукты? Полина живет с нами почти сорок лет. И ее образ жизни – это твой образ жизни. Весьма нездоровый, кстати. Потому что ты до сих пор намазываешь на хлеб масло в два пальца толщиной.

– А почему сразу я? – возмутилась Аурика Георгиевна. – Чем мой образ хуже твоего? Я-то хоть что-то на хлеб намазываю, а ты в последнее время одни сухари с несладким чаем трескаешь.

– Не только сухари! – поправил жену Михаил Кондратьевич.

– Ну ладно, – согласилась она. – Не только сухари, еще жидкие каши и пустой суп. Я что, не вижу, что Полина тебе отдельно готовит? Видите ли, тебе моя еда не нравится! А что тебе не нравится в моей еде, Коротич? У тебя вроде все зубы целы, есть чем жевать, – плоско пошутила Аурика Георгиевна.

– Мне нравится твоя еда, Золотинка (так иногда называл жену профессор Коротич). Я просто не могу ее есть. Мне что-то мешает.

– Что тебе мешает? – автоматически переспросила Аурика Георгиевна, но почувствовав, что признание мужа как-то странно ее взволновало, прикрикнула на него: – Господи, Мишка, ну что тебе может мешать?

Профессор Коротич молча опустил голову. Поделиться собственным предположением он так и не решился – было страшно, но Аурика быстро определила, в чем дело, и тревожно переспросила:

– Миша, что с тобой?

Профессор молчал.

– Зачем ты меня расстраиваешь? – всерьез обеспокоенная Золотинка пересела поближе к мужу: – Давай проконсультируемся?

– Не хочу, – устало отказался Михаил Кондратьевич, сославшись на нехватку времени.

– А давно это у тебя?

– Что?

– Ну это… которое мешает…

– Мне кажется, я стал это чувствовать, когда ушел Георгий Константинович.

– Год?! – воскликнула Аурика и замахнулась на профессора: – А почему ты все это время молчал?

– Ну, что ты так волнуешься? – попытался успокоить жену Михаил Кондратьевич. – Это же не всегда. Оно то есть, то его нет. Иногда мешает, а иногда все нормально.

– Нормально?! – подняла брови Алечка, выслушав отцовские жалобы на дискомфорт в пищеводе и какое-то странное жжение там, внутри. – Это не нормально, папа. Тебе нужно обследоваться.

– Зачем? – Аурика Георгиевна с мольбой заглянула в глаза дочери. – Неужели все так плохо?

– Мама, что за ерунда! Вы с отцом, как малые дети! Чего вы оба ждете? Когда он вообще перестанет глотать? Поговори с ним! – потребовала Альбина и тут же наткнулась на материнский гнев.

– Ты разговариваешь со мной, как со слабоумной!

– Ты и ведешь себя, как слабоумная! – впервые за столько лет огрызнулась на мать безропотная Алька и пригрозила, что «умоет руки», если не добьется от нее полного послушания. Теперь дело осталось за малым – уговорить отца.

– Папа, сходи к врачу, – попросила его Наташа, а потом через какое-то время – Ирина, а потом – еще и Валечка. И тогда профессор сорвался:

– Да что это такое! Я что, сам не в состоянии о себе позаботиться?! Мне шестьдесят третий год…

Величина собственного возраста казалась Михаилу Кондратьевичу незначительной: «Можно еще и побороться», – попытался он себя успокоить и в результате решился на обследование.

О том, что победа окажется на стороне болезни, Альбина Михайловна Спицына догадалась сразу же, как только коллега-рентгенолог сообщил ей о том, что пациент Коротич не смог проглотить барий.

– Давай попробуем еще раз, – уговорила отца Алечка и попыталась руководить процессом, контролируя каждый глоток тщательно размешанного в стакане вещества.

– Смотри, – рентгенолог обвел пальцем на снимке несколько расползшихся пятен. – Опухоль проросла в пищевод. Боюсь, онкологи не согласятся на резекцию. Но попробуй поговорить, может быть… Ты же сама хирург, знаешь, как это будет.

– Нет, – отказалась смириться Алечка. – Нужно пробовать. Может быть, химиотерапия?

– Не знаю, – отвел глаза коллега.

Во время консилиума в онкологическом диспансере профессор Коротич потребовал от врачей максимальной точности в определении перспектив. По вопросам, которые отец задавал ее коллегам, Алечка поняла, что тот осведомлен гораздо лучше, чем она предполагала. «Конечно, – проктолог Спицына пыталась мыслить отстраненно. – Он ученый. Он изучил всю литературу, которую смог достать. Абсолютно нет смысла скрывать от него что-либо. Чудес не бывает».

– Чудес не бывает, – прокашлявшись, изрек Михаил Кондратьевич и попросил дочь удалиться.

– Альбина Михайловна – прекрасный специалист, кроме того, она лицо заинтересованное. Какой смысл что-то утаивать? – совершенно резонно заметил заведующий отделением онкопроктологии.

– Знаете ли, профессор, – через силу улыбнулся истаявший в течение последних месяцев Миша Коротич, – у меня к вам чисто мужской вопрос. Пусть доктор Спицына покинет нашу мужскую компанию. Можно попросить тебя, дорогая? – обратился он к дочери, и ей не осталось ничего другого, как выйти за дверь и, привалившись к холодной, покрытой масляной краской стене, беззвучно зарыдать. – Сколько мне осталось? – С лица Михаила Кондратьевича сползла улыбка.

Доктора переглянулись, а заведующий отделением показал профессору Коротичу указательный палец.

– Год? – с надеждой переспросил Михаил Кондратьевич.

Заведующий, не проронив ни слова, покачал головой.

– Значит, месяц, – усмехнулся профессор. – Не день же!

– Мы должны предложить вам… – заговорил заведующий, но пациент его тут же остановил:

– Я все прекрасно понимаю, но ни оперироваться, ни проходить химиотерапию я не буду.

– Вы не измените своего решения? – поинтересовался заведующий.

– Нет, – подтвердил свой выбор профессор Коротич и, как в армии, произнес: – Разрешите идти?

– Идите, – автоматически разрешил заведующий, не думая о том, что ждет смертника в коридоре.

А в коридоре его ждала Алечка, торопливо вытиравшая ладонями слезы.

– Аля, – окликнул ее профессор и взял за руку. – Все же хорошо, не плачь, детка.

И тогда Альбина Михайловна заплакала навзрыд, рискуя вызвать на свою голову совершенно справедливый гнев коллег-онкологов.

– Аля-а-а, – попытался успокоить ее отец и посмотрел воспаленными глазами в самое сердце своего ребенка. – Ну, что ты! Ты же врач.

– Врач, – согласилась Алечка и закрыла рукой рот, чтобы не закричать на все отделение: «Да мне плевать, что я врач! Плевать мне на всю эту врачебную этику! Не умирай, пожалуйста!»


Больше всего боялись за Аурику, определив ее как самое слабое звено в семейной цепочке. А она держалась и даже через силу шутила, когда Михаил Кондратьевич, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли, просил выйти из комнаты.

– Гонишь холопку, барин? – поднималась со стула величественная Аурика и хмурила свои соболиные брови. – Али не угодила? – басом вопрошала она и тяжело шла к двери, не смея обернуться, потому что знала, как тот будет грызть подушку или костяшки пальцев, пока не приедет осунувшаяся Алечка и не поставит ему долгожданный укол. Непонятно, из каких соображений, но профессор отказывался от обезболивающего, хотя оно было ему показано несколько раз в день. И только тогда, когда боль «разрезала» его бедное тело напополам, в виде исключения он позволял ввести ему лекарство, приносящее временное облегчение. Вскоре исключения превратились в закономерность, и сестры потребовали от Альбины Михайловны срочно обучить их этому нехитрому искусству. «Нет! – тут же запретила Аурика любую образовательную деятельность, мотивировав это тем, что никого не допустит к своему Коротичу. – Достаточно нам и Альки. Еще не хватало, чтобы девчонки мужику уколы ставили!»

«Какая разница кто», – хотела опротестовать материнский вердикт Наташа, но под нажимом Алечки быстро успокоилась вместе с остальными сестрами. Единственной, кто никак не мог смириться с происходящим, стала Полина, специально поехавшая в родную деревню к знаменитой травнице Онисье.

– Разрешите, Аурика Георгиевна, – слезно молила она хозяйку, наивно полагая, что народные снадобья отменят приговор официальной медицины.

– Поля, – смотрела на помощницу сухими, словно обезвоженными совсем глазами Аурика. – Все бесполезно. Аля колет Мише морфий. На что ты надеешься?

– Надеяться никогда не грех! – изо всех сил сопротивлялась очевидному Полина и ссылалась на какие-то брошюры, приобретенные ею на книжных развалах: «Как победить рак?», «Рак излечим» и т. д. – Поеду к тетке Онисье, спрошу. Хуже ведь не будет!

– Как хочешь, – устало отмахивалась от беспокойной домработницы Аурика Георгиевна и, глотнув чаю, шла к мужу в комнату.

Из деревни Полина вернулась окрыленная, словно в храме побывала.

– Вот, – протянула она хозяйке наполненную каким-то зелено-коричневым прозрачным раствором склянку.

– Что это? – безэмоционально поинтересовалась Аурика.

– Болиголов, – объявила Полина. – Верное средство. Стольких людей к жизни вернул, мне тетка Онисья рассказала. Кровь чистит. Но – яд! По каплям пить надо. От одной до сорока, а потом – вниз. И так три курса.

Аурика Георгиевна посмотрела на домработницу, как на полоумную, и покрутила пальцем у виска:

– Сама иди к нему. Уговаривай.

Уговаривать профессора не пришлось. Он легко согласился принимать чудо-средство, понимая, что скоро умрет. Но мысль о том, что Полина ради него ездила к себе в деревню, к какой-то травнице, настолько его умиляла, что он сопротивляться не стал и послушно открыл рот для первой капли.

– Тошнить может, – предупредила его Полина. – Тетка Онисья сказала.

– Ну, это Мише не страшно, – встряла в разговор Аурика. – Он у нас натренированный, – выдавила она из себя улыбку.

– Но потом пройдет, – пообещала Полина. – Пострадать надо.

Услышав это «пострадать надо», Аурика Георгиевна чуть не швырнула в голову домработнице поильник. Последние несколько дней страдания профессора были столь очевидны, что она взяла грех на душу и попросила бога о скорой смерти для мужа.

– Когда это закончится? – надтреснувшим голосом пытала она временно переехавшую к ним Алечку.

– Скоро, – обещала врач и переглядывалась с Натальей.

– Лерка к деду рвется, – обронила она сестре.

– Так пусти, – посоветовала ей Наташа.

– Напугается, боюсь. Когда Ге хоронили, она наотрез идти отказалась.

– Аль, Лерка – не малый ребенок. Ты ее от чего охраняешь? От жизни? Так она ее в любом месте достанет.

– Я знаю, – согласилась Аля. – Но мне страшно. А не пустишь – всю жизнь вспоминать будет.

– Знаешь, Аль, ты меня прости, но я, правда, не понимаю: что в голове у твоей дочери творится? Как бы это мне в шестнадцать лет Аурика что-то могла запретить?! Неужели бы я стала слушать? Тем более в такой ситуации!

– Ей еще нет шестнадцати, – попыталась оправдать свою дочь Альбина.

– Ну и что? Ты хочешь, чтобы она от всего голову в песок засовывала. Ты что, не понимаешь: ей жить скоро страшно будет. Ты ее от всего ограждаешь! Зачем?!

– Ну, что ты на нее кричишь? – вступилась за дочь Аурика Георгиевна. – Вот заведи своих и воспитывай. Тогда я на тебя посмотрю.

Наталья Михайловна открыла было рот, чтобы ответить матери, а потом вспомнила, по какому поводу сыр-бор, и удержалась.

– Алька, – через какое-то время вернулась к обсуждению Аурика, и ее интонация напоминала интонацию человека, выходящего из гипноза. Говорила она медленно, как будто вспоминала нужные слова. – Пусть Лера придет. Правда, Миша не хотел, но я думаю, он это специально… Просто не хочет, чтобы она его таким видела.

Больше ничего обсуждать не стали. Никогда в доме Коротичей не было столь миролюбивой атмосферы, как в эти дни. И только Полина вносила определенную сумятицу в души измученных ожиданием смерти профессора женщин, потому что все время твердила, что будет лучше: «Вот увидите, что будет…»

И правда, на второй неделе приема болиголова Михаил Кондратьевич неожиданно почувствовал странное облегчение. К середине третьей – отказался от обезболивающего. Алечка не верила собственным глазам и уговаривала отца все-таки сделать укол, а он, с трудом поднимая руку, показывал ей на дверь: «Не надо».

– Вот видите, – плакала от радости Полина. – Тетка Онисья сказала…

Аурика поверить в улучшение не могла, потому что внутри нее билась какая-то невидимая жилка, периодически замирающая на какое-то время. В эти моменты когда-то Прекрасная Золотинка ощущала свою связь с мужем особенно остро, безошибочно определяя, «ему больно» или «он хочет пить». И тогда Аурика нагибалась над ним и одними губами спрашивала: «Болит, Миша?» И тот в знак согласия закрывал глаза. «Хочешь пить, Миша?» И профессор Коротич облизывал обметанные губы.

В тот день, когда Михаила Кондратьевича не стало, Аурика проснулась с удивительным чувством покоя на душе. Она знала, что сегодня все закончится, хотя не понимала, откуда она это знает. С самого утра Аурика Георгиевна не выходила из комнаты мужа, пытаясь запомнить, как все выглядит: как он спит, как он дышит, как морщится…

– Аурика, – с трудом открывал глаза профессор и тут же закрывал их, как будто от яркого света. – Ты здесь?

– Здесь, – брала она его за руку. – Мишка, хватит валяться. Ну, сколько можно, Коротич?!

– Аурика, ты снова выгоняешь меня из дома? – отшучивался прозрачный Михаил Кондратьевич.

– Как же! – посмеивалась Аурика. – Выгонишь тебя!

– Я такой, – не открывая глаз, еле заметно улыбался профессор. – Настойчивый.

– Ты упертый, – нежно шептала ему жена и молила небо о том, чтобы еще хоть чуть-чуть – с ним рядом…

– Аурика, – позвал он супругу. – Мне кажется, или ты плачешь?

– Да что ты, Коротич! Ни в коем случае, – еле сдержалась Аурика Георгиевна и, подняв руку мужа, положила ее себе на лицо. Рука была сухая и невесомая. – Чувствуешь?

– Чувствую, – подтвердил Михаил Кондратьевич, и из уголка его глаза выкатилась слеза. – Аурика Георгиевна, – официально произнес он. – Золотинка… – голос его сорвался. – Я так люблю тебя… Спасибо, что вышла за меня замуж…

– Коротич, – голос Аурики задрожал. – Прости меня, ладно?

– За что-о-о? – выдохнул Михаил Кондратьевич и сжал руку жены.

Через минуту его не стало.

И Аурика добровольно уступила свое место дочерям, глухо проговорив, что больше здесь ей делать нечего. «Ни здесь… – кивнула она головой на стул возле кровати покойного, – ни там, – показала глазами на дверь. – Нигде».

* * *

Похороны Михаила Кондратьевича прошли на удивление спокойно и организованно. И никто из присутствующих не знал, как они, в сущности, оказались похожи на те, на которых побывал юный Миша Коротич много лет тому назад, когда провожал в последний путь своего строгого отца. И все тот же ангел смерти сосредоточенно пересаживался с одного женского плеча на другое и даже что-то шептал дочерям профессора, отчего те вздрагивали ресницами и с недоумением смотрели в истаявшее, как льдинка, лицо отца. А вот присесть на плечо к застывшей Аурике печальный ангел не осмеливался, потому что остерегался, что та попросит: «И меня забери». И тогда не будет сил отказать, потому что изматывающая профессия проводника в мир иной все-таки деформировала его, ангельское, сознание, и теперь он, подобно людям, верит в это невозможное «жить без тебя не могу» и даже смахивает невидимую слезу со своего невидимого ангельского лика…

К выносу около дома профессора выстроился живой коридор из хмурых студентов, обожавших Михаила Кондратьевича за его остроумие и знаменитое: «Спорьте с авторитетами!» Ближе к подъезду отвоевали себе место дворовые бабушки, жаловавшие жильца за искреннее: «Как вы себя чувствуете?» А соседи, занимавшие деньги у доброго профессора до получки, разумеется, тайком от грозной Полины и не менее грозной жены, стояли на лестничной клетке, ожидая момента, когда спешно придется спускаться вниз, неся на вытянутых руках безвкусные в своей нелепой роскоши венки с траурными лентами.

За пару минут до выноса к подъезду подбежал какой-то китаец, как потом выяснилось – талантливый аспирант профессора Коротича, размазывающий по желтому лицу слезы, но подняться не успел и почтительно замер около лавки, остановленный строгими бабушками. Появление китайца на минуту внесло некоторое оживление в похоронный протокол (иностранец все-таки), но дальше все пошло, как по-писаному, то есть без вмешательства неконтролируемого человеческого фактора. Строго и бесстрастно. И только ангел смерти, старый знакомый Миши Коротича, когда-то легко коснувшийся его плеча, знал подлинную цену этой бесстрастности и, несмотря на свой опыт, страшился ее, потому что видел: даже у горя не было больше слов! Чего же говорить о простых смертных?!


Спустя несколько дней после похорон Михаила Кондратьевича некто Иван Григорьевич – сосед сверху – принес овдовевшей Одобеску любительские фотографии траурной процессии, в том числе – рвущей душу сцены прощания, когда на тебя смотрят сотни глаз, а ты видишь только одни, и те – закрытые навсегда…

– Это что? – побагровела раздувшаяся от невыносимой печали Аурика.

– А это, чтоб не забыли, – со знанием дела изрек Иван Григорьевич и ткнул пальцем в один из снимков: – Ну разве не красота? Смотри, как живой лежит!

– Пошел вон, – голосом уставшей от назойливости слуг королевы произнесла последняя из рода Одобеску и швырнула соседу вслед пакет с фотографиями, из которого часть снимков высыпалась, опустившись черно-белым веером на пол.

Оскорбленный в своих лучших чувствах, Иван Григорьевич назвал соседку-вдову «неблагодарной дурой» и с удовольствием выболтал дворовый секрет: «Правильно тебя бабы не любят, еврейка чертова!»

– Румынка, – прошептала соседу домработница Полина и так, чтобы слышала хозяйка, громко и внятно произнесла: – Что вы себе, Иван Григорьевич, позволяете?! У нас такое горе, а вы!..

С домработницей незадачливый фотограф церемониться не стал и предельно ясно очертил на богатом русском языке предназначенную для нее траекторию полета, чем вызвал в подслушивающей Аурике определенное чувство недовольства.

– Стоять! – зычно прорычала она из гостиной и через секунду появилась в дверях. Оторопевший Иван Григорьевич малодушно замер и повиновался. Дальнейший текст не нуждался в переводе, потому что состоял из хорошо знакомых соседу-антисемиту слов.

Пока Аурика Одобеску отстаивала свое право считаться гражданкой великой страны, Полина восхищенно смотрела на хозяйку и беззвучно, но с удовольствием повторяла за ней каждое слово. Сделав паузу, Аурика Георгиевна перевела взгляд на домработницу и великосветски произнесла:

– А ты, дорогая Полина, как только увидишь этого мудака, можешь смело посылать его на х… И не бойся никакой милиции. Милицию я беру на себя.

Сосед попробовал было открыть рот, чтобы поставить зарвавшуюся бабу на место, но не успел. Аурика нацепила на свое лицо смиренное выражение и пропела:

– Ступайте с богом, дорогой Иван Григорьевич. Проводи гостя, Полина.

Как только за соседом закрылась дверь, проникшаяся уважением к хозяйке домработница всхлипнула и сообщила:

– Не успел помереть хозяин, как всякая сволочь обидеть норовит.

– Закрой рот, – посоветовала ей Аурика Одобеску и скрылась за дверями гостиной, пол которой был усыпан злосчастными фотографиями. Аурика Георгиевна опустилась на колени и долго стояла, внимательно вглядываясь в каждую, а потом, оглянувшись на портрет мужа, быстро поцеловала одну из них. «Что ты делаешь, Аурика?» – послышался ей голос Коротича. «Что-что! Целую тебя, дурака», – проворчала она и, собрав фотографии с пола, аккуратно сложила их в пакет, перевязала бечевкой и позвонила Наташе, таинственно сообщив о том, что нуждается в ее помощи.

– Срочно! – напугала она дочь, после чего пришла в отличное расположение духа и послала Полину в гастроном за карбонадом.

– Помилуйте, Аурика Георгиевна, какой нынче карбонад?! Шестой час уже – все расхватали! Одни банки, поди, с маринованной капустой стоят.

– В гастрономе? В Елисеевском? – недоверчиво переспросила домработницу хозяйка.

– А хоть бы и в Елисеевском, – смело глядя Аурике в глаза, с вызовом ответила Полина. – Вы сначала, Аурика Георгиевна, в магазин-то сами сходите, а потом и приказывайте. А то обидно даже, вроде как я из вредности вам карбонад покупать не хочу.

– А где тогда все приличные люди карбонад покупают? – миролюбиво поинтересовалась Аурика Одобеску и сглотнула слюну: отчего-то хотелось именно этого несчастного карбонада, с розовым срезом и перламутровым отблеском.

Полина, почувствовав собственное превосходство перед отставшей от жизни хозяйкой, подбоченилась и важно произнесла:

– Места знать надо.

Аурика в удивлении подняла брови и посмотрела на Полину.

– С мужчиной у меня одним на Палашевском рынке сговорено, прям из цеха приносит, для своих только.

– Фамилия у него как?

– У кого?

– У мужика этого.

– А зачем это вам, Аурика Георгиевна? – сузила глаза Полина, но секрет решила не выдавать. – Сами, что ли, брать будете?

– Не буду, – успокоила домработницу хозяйка. – А фамилию все-таки узнай, а то отравимся, а спросить будет не с кого. А так – хоть кто-нибудь из нас записку черкнет: «Так, мол, и так… В моей смерти прошу винить… Ну, например, – Аурика секунду подумала и, улыбнувшись, произнесла: – Масляницына».

Полина внимательно выслушала пожелание хозяйки, но поняла его по-своему:

– Не брать, что ли, теперь карбонаду?

– Почему не брать? – растерялась Аурика Одобеску.

– Как почему? Отравленный же вроде. Пишите уж сразу: «Прошу винить Вашуркину Полину Ивановну», а то еще лучше: сразу от дома откажите – и дело с концом.

В старое доброе время Аурика Георгиевна бы спустила на домработницу собак, прокричалась бы на чем свет стоит, а потом подарила бы Полине что-нибудь со своего барского плеча, да и забыла. Теперь же она растерянно смотрела на свою помощницу и всерьез размышляла над тем, какая муха ту цапнула.

– И чего это, Полина, так со мной разговариваешь?

– А того, Аурика Георгиевна, – всхлипнула та. – А то я не вижу, что вы повод ищете…

– Какой повод? – не поняла Одобеску.

– Уволить меня, – выдохнула домработница, и руки ее в этот момент повисли безвольными плетями вдоль худого, с возрастом перекошенного тела.

– А с чего это ты так решила? – грозно сдвинула брови хозяйка и сделала шаг навстречу восставшему пролетариату.

– Так Михал Кондратыч помер, теперь никто не вступится, разве вы меня терпеть станете? С глаз долой…

– Скажешь еще слово, – оборвала зарвавшуюся домработницу Аурика, – и, клянусь памятью твоего «Михал Кондратыча», – расчет вмиг получишь. Научилась разговоры разговаривать! Твое какое дело? За порядком в доме следить?

Полина кивнула.

– Вот и следи!

Дождавшись знакомой реакции, Вашуркина Полина Ивановна разом успокоилась и как ни в чем не бывало спросила:

– За карбонадом ехать, что ли?

– Не надо, – гордо отказалась Аурика и, скорчив таинственную физиономию, поманила помощницу рукой: – Иди сюда.

Полина нагнулась к хозяйке с немым вопросом в глазах: та протянула ей перевязанный бечевкой пакет с фотографиями.

– Чего это?

– Посмотри.

– Так завязано же, – тронула Полина бечевку пальцем.

– Так развяжи.

Воодушевленная доверием со стороны барыни домработница развязала веревку и вытащила из пакета первый попавшийся снимок.

– Михал Кондратыч! – с легкостью узнала она лежащего в гробу покойника. – Господи, что ж за страсть-то такая. Это сосед?..

– Это? – Аурика ткнула пальцем в снимок. – Не сосед. Это Мишка. Но я лично знать его таким не хочу. Хватит, насмотрелась уже. И выкинуть вроде как не могу – понимаю, ведь, что Мишка.

– А сжечь? – предложила Полина. – Разве ж такую страсть нормальные люди в доме хранят? Ушел человек в землю – и ушел. Все видели, а остальное – ни к чему. Чай, он не Ленин, чтоб его таким вот помнили. А Михал Кондратыча и так не забудешь!

– Вот и я про то же, – прошептала Аурика и, взяв из рук Полины фотографию, еще раз на нее внимательно посмотрела, передернула плечами: со стороны показалось, словно судорога по телу прошла, и спешно засунула снимок обратно в пакет. – Сжечь, говоришь?

– Сжечь, – поджала губы Полина и полезла в кладовку за цинковым корытом.

Когда Наталья Михайловна наконец-то добралась до матери, в квартире стоял дым столбом, а на столе – жестяная коричневая банка из-под бразильского кофе под названием «Globo».

– Что у вас случилось? – напугалась Наташа, обнаружив закопченных обитательниц квартиры. – У вас что, пожар был?

– Нет, – покачивая ногой, ответила развалившаяся в кресле Аурика и постучала кончиками пальцев по краю глазницы, словно крем вокруг глаз в кожу вбивала.

– Но я же чувствую: горелым пахнет, аж в горле першит.

– Ничего, Наташенька, выветрится, – пообещала Полина, но хозяйку не выдала и, прибрав со стола жестяную банку с фотографическим прахом Михаила Кондратьевича, тут же заворковала: – Давай накормлю? Поди, весь день кусочничала?

– Ничего я не кусочничала, – отмахнулась Наталья Михайловна и присела на диван. – Ты меня зачем звала? Дым нюхать?

– Посоветоваться хотела, – пояснила Аурика свои намерения, отчего и Наташа, и Полина чуть не поперхнулись: до того странно из уст Аурики Георгиевны звучали слова о том, что она готова выслушать чье-либо мнение, кроме своего собственного. Наверное, сейчас было бы логично услышать, что ее могли бы интересовать мнения только двух человек – «папы и Миши», но, к сожалению, ах и увы…

– Я что-то тебя, мама, не понимаю. Ты звонишь мне на работу, ничего не объясняешь, требуешь, чтобы я явилась, как только освобожусь, а теперь играешь со мной в молчанку. А, между прочим, я сегодня работала целый день.

– Я тоже не в парикмахерской была, – не осталась в долгу мать и попросила Полину приготовить чаю. Было видно, что Аурика Георгиевна сознательно оттягивает момент начала разговора, словно собираясь с мыслями.

Когда Полина вышла, Аурика Одобеску пересела на диван, чем напугала Наташку до полусмерти, вызвав в дочери страшные подозрения, не больна ли та, как папа. Но мать пару раз глубоко вдохнула и наконец-то произнесла то, что собиралась:

– Жить не хочу.

Наташины брови взлетели вверх. От Аурики не укрылось это движение, и она заторопилась:

– Не бойся. Это пройдет. Говорят, пройдет. Хотя я в это не верю. Но Мишка бы сейчас сказал, что существуют определенные аксиомы (получилось очень похоже), по отношению к которым не может быть двух мнений. Так вот: мне нужна твоя помощь. Я хочу купить дачу.

– Да-а-ачу?

– Да, дачу. В этой квартире я жить не буду, но и продавать ее не буду. Хотите – сами живите. Валька, например. Может, Ирка захочет. Мне все равно.

– Мама, ты городской человек. Что ты будешь делать на даче зимой?

– Жить. Я все обдумала. Вам я больше не нужна. У вас своя жизнь. Давно своя жизнь. Ни я вам, ни вы мне особо не интересны.

– Зачем ты так? – обиделась на мать Наташа.

– Как?

– Вот так, цинично.

– А ты бы хотела, чтобы я рассказала тебе жизнеутверждающую историю о том, что лето я буду проводить на даче, а зимой гостить у своих дочерей? Знаешь, я не так глупа, как может показаться. Тягаться с Лиром я не берусь, да и вы не похожи ни на Регану, ни на Гонерилью…

– Ты можешь говорить проще? – возмутилась Наталья Михайловна, хотя прекрасно поняла, что имеет в виду Аурика. – Это все-таки жизнь, а не шекспириана!

– Не думала, что ты так хорошо ориентируешься в литературных источниках, – не удержалась Аурика Георгиевна, чтобы не уколоть дочь. – Но я знаю, что старость надо доживать не с детьми, а с мужем. Ну, на худой конец, с людьми своего поколения. Хотя если честно, я ненавижу стариков…

– Ты не старуха, – вздрогнула Наташа. – Тебе всего шестьдесят два. Ты моложе Маргарет Тэтчер и самой английской королевы. Ты вполне еще можешь наладить свою личную жизнь. Даже на работу устроиться, если захочешь.

Но Аурика словно не слышала, о чем говорила Наташа, она продолжала рассуждать, не оценив лестного сравнения с первыми леди Великобритании:

– Они всегда говорят о болезнях и о том, что раньше было лучше.

– Они активно занимаются политикой, много путешествуют, занимаются благотворительностью, следят за собой…

– Конечно, лучше! – Аурика Георгиевна словно разговаривала сама с собой. – Но лучше не потому, что все было, да еще и дешевле. Поверь, никогда такого не было, чтобы – все! Лучше было потому, что был жив папа. Лучше было еще семь дней назад. Хотя я сама просила Бога о том, чтобы Миши не стало, потому что я больше не могла смотреть на то, как он страдает. Я и сегодня рада тому, что он умер. Не потому, что умер, а потому что перестал мучиться. Но… – Аурика сглотнула ком в горле и взяла дочь за руку. – Ты думаешь, я все это говорю нарочно? Чтобы вы меня уговаривали? Остаться просили?

– Нет, – выдохнула Наташа.

– Я прожила с твоим отцом сорок лет. У меня четыре дочери, одна внучка и бестолковая Полина, но, знаешь, сейчас у меня такое чувство, что моя жизнь с Коротичем длилась ровно месяц. Тот месяц, который я провела около его кровати. А ведь это не так!

– Не так, – эхом повторила Наталья Михайловна.

– Вот я и хочу все вспомнить. Все – от начала до конца. И не надо бояться, что я в уме повредилась. Год я еще здесь проживу. Полина говорит: годины справьте, а дальше – как хотите. Ты только подумай! Мне моя домработница указывает, что делать, а что не делать. Но я спорить не буду: надо, значит, надо. И не надейся, что я передумаю.

– А Полина? – резонно поинтересовалась Наташа.

– А Полину, можно подумать, кто-то спрашивает! – раздалось из-за двери, и мать с дочерью переглянулись.

– И спрашивать никто не будет, – словно в никуда проронила Аурика Георгиевна, и за дверью раздалось недовольное покашливание:

– Можно войти-то?

Наталья Михайловна тактично промолчала, понимая, что в этом доме – одна хозяйка.

– Входи, – немного помолчав, разрешила Аурика и приосанилась, положив ногу на ногу.

– Наталья Михайловна, – бросилась домработница к Наташе, назначив ее в этом тандеме главной взамен покойного Михал Кондратыча. – Уж вы скажите Аурике Георгиевне, что она там, на своей даче, без меня пропадет. Она ж ни сварить, ни испечь, ни разжечь, ни дрова наколоть – ничего ж не умеет. А я все-тки присмотрю за ней…

– Это еще неизвестно, кто за кем присматривать должен! – возмутилась Аурика и пожаловалась дочери: – Вот, посмотри: у нее от старости уже руки трясутся. Того и гляди – кипятком обварится.

– Уж не бойтесь, Аурика Георгиевна, не старее вас.

– Прекратите, – прикрикнула на женщин Наташа. – Вы как маленькие, ей-богу!

– Вот и я о том же, – обрадовалась Наташиному замечанию Полина и посмотрела на свою бывшую воспитанницу с благодарностью. – А только, как хотите, а в деревню я не поеду.

– В какую деревню? – изумилась Наталья Михайловна.

– В свою деревню. Не желает меня Аурика Георгиевна с собой брать, тогда вы возьмите.

– И возьму, – Наташа сделала правильную ставку, потому что, как только она продемонстрировала свою готовность принять Полину к себе, Аурика сверкнула глазами и надменно произнесла:

– А что, у нас кое-кто уже расчет получил?

– Так дайте! – задорно предложила домработница, чувствуя себя под Наташиной защитой.

– И не подумаю, – заявила Аурика, а потом смягчилась и пообещала: – Вот год проживем, а дальше – посмотрим…

«Посмотрим, – подумала про себя Наталья Михайловна Коротич и мысленно улыбнулась. – Сколько за это время воды утечет!»


И правда, целое житейское море вытекло.

Наконец-то развелась со своим Белоусовым Ирина, так и не сумевшая родить мужу наследника, чего нельзя было сказать о телефонистке Хусяиновой, восседавшей при штабном коммутаторе и тщательно наставляемой мамой из Казани: «Ребенка сделал, пускай женицца. А не женицца – к генералу иди. Генерал поможет». Телефонистка Хусяинова с генералом решила подождать, оставив его напоследок, и отправилась к супруге майора Белоусова, о которой в части ходили сплетни, что она жирная и злая, а Белоусов до женщин падкий, потому что своя баба не греет. На деле Ирина показалась телефонистке Хусяиновой совсем другой: очень красивой и очень несчастной. «Уйду», – сначала подумала телефонистка Хусяинова, но потом, подбадриваемая Ириной, честно рассказала о своем позоре и даже всплакнула.

– И что, Неля, – грустно спросила соперницу законная жена майора Белоусова, – ласков он с тобой?

Телефонистка Хусяинова смутилась, но тем не менее пару раз кивнула.

– И не ревнует?

– Ревнует, – призналась Неля и зажмурилась от счастья.

– А по-русски ты почему с таким акцентом говоришь?

– Татарка, – телефонистка Хусяинова была явно немногословна.

– А ты сама? Любишь моего Белоусова?

– Люблю, – заплакала юная Неля, и Ирина благородно капитулировала.

– Не было ничего! – затопал сапогами вернувшийся с дежурства по штабу майор Белоусов, но услышав из уст жены историю про генерала, обложил любовницу трехэтажным матом и с его же помощью поинтересовался: – Ну, и хули мне теперь? Вешаться, что ли?

– Белоусов, – обратилась к нему жена. – А ты знаешь, что я тоже могу пойти к генералу? И тебе устроят офицерский суд чести, а может, даже кто-нибудь из нормальных мужиков возьмет и набьет тебе морду! Но я не буду этого делать, если ты мне ответишь на один-единственный вопрос: почему ты, ублюдок, путаясь со штабистками направо и налево, изводил меня подозрениями, заставлял трусы показывать, молодых лейтенантов подсылал? Ты же сам! Сам гулял, даже вот ребенка сделал! Зачем?

– А это чтобы тебе жизнь маслом не казалась, – Белоусов втянул сквозь дырку в зубах воздух, а потом насухо вытер и так сухие губы. – Замуж вышла, рожай. А не рожаешь – проститутка, значит.

– Так ты же прекрасно знаешь, что я не могу родить. Я три раза пробовала. На третий – чуть не умерла. Тебе, что же – вообще меня не жалко? Ты ж вроде любил?

– Любил – разлюбил, – цинично хихикнул Белоусов, но потом тут же стал серьезным и с ненавистью произнес: – Я после того, как там (он показал глазами на Иринин живот) у тебя все вырезали, видеть тебя не могу. Не встает, понимаешь. Живу и мучаюсь: сначала жалко было, а потом – все, не могу. Все равно, что с куклой надувной: ни тепла, ни…

У Ирины от обиды на мужа затряслись губы, но она сдержалась и прямо глядя тому в оловянные глаза произнесла:

– Ну, спасибо тебе, Белоусов, за честность. Жалко, конечно, что так поздно. Но все равно – спасибо. Извини, что не оправдала надежд, майор. Женись на этой девочке, Белоусов. Совет да любовь, – выдавила Ирина и разрыдалась.

– Ну и сука ты, Ирка, – процедил сквозь зубы майор. – Тебе в лицо плюют, а ты – спасибо! Ненавижу тебя за это!

Аурика Георгиевна, до которой история с Белоусовым докатилась, как «эхо прошедшей войны», от комментариев воздержалась, а потом призвала к себе Наталью Михайловну и тихим голосом предложила:

– Давай наймем киллера?

– Кого? – Наташа от неожиданности чуть не свалилась со стула.

– У меня что, проблемы с дикцией? – так же тихо поинтересовалась Аурика.

– Нет.

– Тогда повторяю: давай наймем киллера. Я знаю, некоторые люди так делают, когда не могут добиться справедливости законным путем.

– Мама, о какой справедливости ты говоришь?

– О высшей, – высокопарно заявила Аурика Георгиевна, чем сразу же напомнила Наташе Георгия Константиновича. – Этот подонок оскорбил мою дочь.

– Оскорбление – не повод для того, чтобы убивать человека.

– Такое – повод.

– Не повод, – стояла на своем Наталья Михайловна, проклиная тот момент, когда в стране отменили цензуру и абсолютную власть коммунистической партии.

– Ты что же, не любишь свою сестру? – грозно переспросила старшую дочь Аурика, на секунду превратившись в точную копию портрета Анны Иоановны работы Луи Каравака.

– Люблю, но перспектива угодить в тюрьму меня абсолютно не устраивает.

– В тюрьму пойду я. Да и то бабушка надвое сказала. Если сработает профессионал, никому в тюрьму идти не придется. Твоя задача – найти профессионала!

– Никого я не буду искать. И тебе не советую. Даже не думай!

– Ты бесхребетная, – вынесла приговор старшей дочери Аурика Георгиевна. Но вскоре забыв о своих тайных планах, предложила Ирине следующую компенсацию: – Ты можешь жить в дедушкиной квартире в Спиридоньевском.

– Я? – Дочь опешила от такого проявления материнской щедрости.

– Ты. Между прочим, твоя мать – богатая наследница. И пока для нее не наняли киллера, – Аурика строго посмотрела на Наташу, – у тебя есть прекрасная возможность устроить свой быт. И еще: я хочу, чтобы у тебя появилась дача.

– Дача? – растерялась Ирина.

– Да, – подтвердила Аурика Георгиевна и произнесла поставленным голосом телеведущего: – Наступило время вкладывать в недвижимость. (Сестры переглянулись.) У всех моих детей должен быть свой кусок земли. И когда в городах жизнь станет невыносимой, люди ринутся в область, но будет поздно, потому что Россия, в отличие от Америки, – это страна неравных возможностей. Сила на стороне капитала! Я подумала (Аурика перевела взгляд с Ирины на Наталью, потом на ерзающую на стуле Валентину) и решила продать кое-что из моей коллекции.

– Из дедушкиной, – поправила ее старшая дочь.

– Из моей, – высокомерно поправила Наташу мать, – и я навела справки: мы вполне можем позволить себе приобрести землю под Москвой. Ваша задача – найти эту землю.

– Территориально участки должны располагаться поблизости? – включилась в разговор дотошная Валечка.

– Зачем? – не сдержалась Наталья и сделала страшные глаза.

– Зачем? – тот же вопрос повторила и Аурика.

– Ну, как это? – залепетала Ирина, преисполненная чувства благодарности за материнскую готовность просто отдать во владение квартиру самого Ге, да еще и вместе с дачей, которой, правда, пока не было. Но Ирина Михайловна, зная характер матери, была уверена – точно будет. – Ты – пожилой человек. С тобой должен быть кто-то рядом. Мало ли что может случиться, а мы далеко?

– Вот зачем ты это сказала? – скривилась Аурика Георгиевна и подняла глаза к потолку, словно пытаясь справиться с постигшим ее недоумением.

«Молчи», – прошептала сестре юркая Валечка и ткнула ту локтем в пышный бок.

– А что я такого сказала? – растерялась Ирина Михайловна и отодвинулась от сестры. – Можно подумать, что шестьдесят два года – это самый расцвет жизни.

Данное высказывание стало второй стратегической ошибкой Ирины за сегодняшний день. Это было понятно по реакции Аурики Одобеску, которая сухо поджала губы, внимательно рассмотрела унизанные перстнями пухлые пальцы, а потом подняла левую бровь и, тщательно выговаривая каждое слово, произнесла:

– Бестактно указывать женщине на ее возраст. Шестьдесят два года – это не срок, чтобы бронировать место на кладбище и ограничивать себя во всем. Это тебе страшно умирать, потому что ты молода телом, а мне – нет, потому что все Одобеску молоды духом. И я категорически против соседства с вами со всеми, потому что в состоянии сама о себе позаботиться… Я не инвалид!

– Как же… – донесся из коридора ворчливый голос Полины, – сама она по себе позаботится!

Замечание домработницы в адрес хозяйки вызвало у Валечки приступ смеха, с которым она честно попыталась справиться, но не смогла и расхохоталась, чем вызвала подлинный гнев матери:

– Что смешного я сказала?!

– Ничего, – моментально признала младшая дочь и спешно закрыла ладонями лицо.

– Курам на смех! – снова не к месту встряла Полина и зашаркала по коридору в сторону кухни.

– Иди сюда-а-а! – прокричала ей вслед Аурика Георгиевна и даже вскочила с облюбованного кресла.

Полину не пришлось просить дважды, через пару секунд она стояла, скособочившись, перед хозяйкой и смело смотрела в глаза разгневанной барыне.

– Почему ты все время подслушиваешь?

– Ничего не подслушиваю, – отказалась признать свою вину домработница. – Сначала орете на всю квартиру, потом возмущаетесь.

От неслыханной дерзости Аурика Одобеску пошла пятнами, а Наталья Михайловна не на шутку растревожилась, понимая, что не за горами тот час, когда ей придется забрать Полину к себе, а, значит, получить достаточное количество дополнительных проблем.

– Я тебя уволю! – в тысячный раз пригрозила Аурика.

– Ну, и увольняйте, – разрешила Полина и произнесла монолог верного слуги с соответствующей для такого случая трагической интонацией: – Сорок уж лет с вами живу, а как была для вас домработницей, так и осталась. А че ж: Вашуркины не Одобеску! Один Михал Кондратыч жалел, да и тот помер. А для вас, Аурика Георгиевна, разве ж мы люди?! Мы (Полина стукнула себя кулаком в исчезнувшую со временем грудь) – не люди, мы слуги. Все время дверьми от меня закрываетесь: вроде как секреты у вас, и меня, значит, не касаются. А чуть что, так Полина?!

– Дура ты, Полина, – в очередной склоке с домработницей Аурика пыталась оставить за собой последнее слово.

– Знамо, дура, – всхлипнула Полина. – Сколько лет с вами живу, а так своей и не стала, вроде как враг. Значит, и вправду дура.

– Поля! – бросилась к ней склонная к сентиментальности Ирина и чуть не задушила в объятиях. – Ну что же ты говоришь, глупая. Разве ты нам чужая? Ты ж нам, как мама.

Аурика при слове «мама» скривилась, но комментировать не стала, а с укоризной посмотрела на дочерей и, гордо задрав голову, выплыла из гостиной.

– Во-о-от, – проскулила Полина, – видели? Теперь неделю со мной разговаривать не будет.

– Будет, – рассмеялась Валечка и хлопнула рукой по дивану: – Ирка, Поля, садитесь давайте.

Ирина подтолкнула бывшую няньку к дивану, а Валечка потянула ту за руку. Уселись (Полина между двух полнотелых сестер торчала маленьким ржавым гвоздиком), посмотрели на улыбающуюся Наталью Михайловну и хором прокричали:

– Ну-у-у? Ты с нами или как?

– С вами, – сообщила Наташа, но с места не тронулась, понимая, что вчетвером они на диване не рассядутся. – Я всегда с вами.

Отомщенная Полина была на седьмом небе от счастья, а в таком состоянии осторожность в высказываниях ей обычно отказывала, и женщина с легкостью разбалтывала «секреты», хранить которые она поклялась хозяйке:

– Я вот маме вашей говорю: «Нехорошо, Аурика Георгиевна! Иринке – квартиру, девчонкам – деньги на дачи, а Алечке че?» Разве ж это по правде?

– А мама что? – заинтересовалась пересевшая в материнское кресло Наталья Михайловна.

– А ниче. Говорит, у нее и так все есть: и муж, и Лерка. «Ей, – говорит, – компенсация не нужна».

– Компенсация, значит? – криво улыбнулась Наташа и посмотрела на Ирину.

– А ей (сестры кивнули головами в сторону младшей Валечки) за что компенсация?

– А ей никакой компенсации, – успокоила их Полина. – Говорит: пока не пойму, выйдет замуж или нет, ничего, мол, предпринимать не буду. Вот так.

– Ну мать дает! – поразилась Валентина Михайловна. – Это что же получается: если твоя личная жизнь не сложилась, то на́ тебе – все сокровища мира, а если у тебя все в порядке – то не гневи бога, живи и радуйся! Так, что ли? Я вообще-то рассчитывала на другое…

– На какое? – с какой-то издевкой поинтересовалась Наташа.

– Ну, точно – не на такое. Я подумала, что как-то должно быть по справедливости. Если квартиры – то всем. Если дачи – то всем.

– Тебе что мать сказала? – уточнила Наталья Михайловна. – «Моя коллекция», значит, как хочу, так и распоряжаюсь. Ты что? Так до сих пор и не поняла, в какие игры наша драгоценная маман всю жизнь играет? Она же из себя владычицу морскую изображает: хочу – казню, хочу – милую.

– Да с какого это мне голову срубать?! – возмутилась Валентина. – Она что, не понимает, что вражду между нами сеет?

– Валь, ну какую вражду?! – разволновалась Ирина, всегда выступавшая за мир между народами. – Она даже об этом не догадывается, ей кажется, что ее задача – вселенское равновесие поддерживать. Полина, может, чего не так поняла, а мы здесь разом все завелись.

– Все я так поняла, – заворчала Полина. – Сказала, никого внакладе не оставит, но сначала посмотрит, кому в первую очередь.

– А в первую очередь у нас обиженным дают, Ирка, – расхохоталась Наталья Михайловна, разом сняв напряжение. – То есть нам с тобой. Девчонки, не переживайте! Если со мной что случится, я между вами все поровну разделю.

– Я тоже, – пообещала Ирина и подмигнула старшей сестре.

– А мне и завещать-то вам нечего, – пожаловалась Валечка.

– А ты завещай им от мертвого осла уши или шнурки от старых ботинок! – в гостиную вплыла успокоившаяся Аурика и грозно предупредила Полину: – А ты еще раз рот откроешь, будешь уволена!

Последняя фраза у сестер Коротичей вызвала гомерический хохот, и перемирие состоялось. Но Аурика Одобеску перестала бы быть собой, если бы не постаралась показать, кто же все-таки в доме хозяин.

– И ржать нечего! – обратилась она к дочерям. – Вот умру, все вам останется. И картины, и драгоценности. Все! А пока жива, терпите. А ты… – обратилась она к Полине.

– И я терпеть буду, – быстро согласилась домработница и встала с дивана: – Обедать уж?

– Накрывай, – разрешила хозяйка и в очередной раз придирчиво смерила дочерей взглядом.

* * *

Год, который Аурика пережидала в своей квартире на Тверской, оказался богат на события: тяжело болела Полина, отчего Аурика Георгиевна места себе не находила и постоянно теребила Алечку, требуя принять меры, пока та не пригрозила, что упечет няньку в больницу, если мать не перестанет дергать ее по пустякам. «Будет жить, значит?» – волновалась Аурика и заглядывала в глаза дочери, во врачебный авторитет которой уверовала окончательно. «Будет!» – обещала Альбина Михайловна и внимательно следила за динамикой процесса.

Полина несколько месяцев пролежала, уставившись в потолок. Инсульт, который перенесла женщина, не превратил ее в полного инвалида – достаточно быстро восстановилась речь, и Алечка наконец-то дала отмашку: «Самое страшное позади».

– А я думала, – проскрипела нянька. – Умру…

– Умрешь – уволю, – расплакалась счастливая Аурика, не утратившая своего природного чувства юмора, невзирая на обрушившуюся на нее угрозу очередной потери. – Зря я, что ли, с тобой нянчилась?

К слову сказать, дети неоднократно предлагали разделить с матерью заботы о Полине. Алечка, так та вообще настаивала на профессиональной сиделке с медицинским образованием, но Аурика категорически сопротивлялась появлению чужих в доме, видя в случившемся особый знак свыше.

– За счастье надо платить, – философски изрекала Одобеску и внимательно вглядывалась в Полинино лицо.

– Да какое у нее счастье-то особенное было? – вопрошала Наташа, периодически остающаяся ночевать в материнском доме.

– А при чем тут она? Я о своем говорю, – поясняла Аурика свои слова, и Наталья Михайловна в который раз поражалась: как же плохо она знает собственную мать. «Вот увидишь», – вспоминала она слова отца, и ее созданное для любви сердце сжималось в груди. «Я так люблю тебя, мама», – мысленно произносила она, опустив голову, и вздрагивала, когда слышала материнский голос: – Поля? Как ты, Поля? Попить?

И Полина Ивановна Вашуркина в знак согласия закрывала глаза, а Аурика Одобеску заботливо вытирала прозрачную водяную струйку, вытекающую из уголка перекошенного рта домработницы.


Выходив Полину, Аурика Георгиевна всерьез задумалась над событиями последних трех лет и пришла к обнадеживающему выводу: наконец-то смерть перестала кружить над ее домом. «Отвоевала я тебя у нее», – говаривала она домработнице, наблюдая за тем, как та трясущимися руками пытается налить хозяйке чаю. И когда кто-нибудь из дочерей спешил прийти Полине на помощь, тут же осаживала: «Пусть сама!»

«Мама!» – бросались на защиту своей бывшей няньки воспитанницы в лице Наташи, Иры и Валечки. И только Алечка Спицына с пристрастием следила за движениями Полины и поддерживала Аурику: «Сама! Сама, Поля!»

А Поля старалась и плакала, и даже пыталась поцеловать Аурику Георгиевну в плечо, но дотянуться не получалось, и она тыкалась той в руку где-то чуть выше локтя.

– Хватит! – сердилась на нее Аурика, отчего ее грудь ходила ходуном – возникало ощущение, что перед тобой огромный кусок подтаявшего студня. – Целоваться и я могу! А вот время придет – твоя очередь наступит меня с того света тянуть. Смотри тогда, не подведи меня, а то…

– Уволю, – шевелила губами Полина и смеялась скошенным ртом.

«Восстановится?» – тревожилась Аурика Георгиевна и пытливо смотрела в Алечкины грустные глаза. «Восстановится, – уверяла та. – Но рисковать все равно нельзя. Давление измерять каждый день по нескольку раз». – «Я буду», – обещала Аурика и продолжала стоять на страже Полининого здоровья.

Аурика настолько вошла в роль сестры милосердия, что на какое-то время совсем выпустила из виду то, что творилось в жизни ее дочерей. Поэтому когда Валечка представила матери своего мужа по фамилии Велейко, она посмотрела немолодому зятю в глаза и увидела в них отблеск собственной юности. Стоящий перед ней мужчина напомнил ей таинственного Вильгельма Эдуардовича, к дому которого она шла, не чуя под собой земли. Правда, тогда она была гораздо моложе своей дочери…

– Аурика Георгиевна, – сухо произнесла она и протянула зятю свою полную руку, перетянутую чуть выше запястья крупным браслетом из кубачинского серебра.

– Генрих, – представился тот и галантно поцеловал теще холеную руку.

– А отчество у Генриха присутствует? – поинтересовалась Аурика Одобеску и отметила, что лысина зятя замаскирована длинными седыми прядями. «Гадость какая!», – подумала она и почувствовала приступ тошноты.

– Конечно, есть, мама, – ответила за мужа Валечка и собралась было открыть рот, как немолодой супруг наконец-то оторвался от тещиной руки и добавил:

– Давайте без церемоний, дорогая. Если хотите, я тоже могу называть вас по имени.

– Мое имя – Аурика Георгиевна, – второй раз повторила она и высвободила руку.

– Я подумал, что мы, наверное, ровесники, – вдруг стушевался лысый Генрих.

– Тогда тем более – Аурика Георгиевна, – надменно произнесла теща и попросила Валечку пройти в кабинет Михаила Кондратьевича. – А вы не скучайте, – посоветовала она зятю. – Мы скоро.

– Мама, – зашипела на нее Валентина, как только они оказались в кабинете профессора. – Ты что-о-о?

– Нет, это ты что?! – тут же осадила ее Аурика и почти силком усадила в отцовское кресло. – Это кто?

– Муж.

– Я слышала, что муж. Но он кто?

– Что тебя интересует? – вдруг сникла Валечка.

– Все, – заявила Аурика Георгиевна. – Начиная с биографии и заканчивая местом жительства.

– Он – мой сосед по лестничной клетке.

– Это не профессия.

– Я понимаю. Он инженер. Бывший инженер.

– Пенсионер, значит?

– Работающий, – ответы Валентины явно не отличались развернутостью. – Он занимается внедрением противопожарных систем. Работает у сына в фирме. Между прочим, на хорошем счету и зарабатывает вполне достойно. Плюс пенсия.

– Я не спрашиваю, сколько он зарабатывает.

– А что ты тогда спрашиваешь? – начала закипать Валечка.

– Я спрашиваю, зачем ты с ним расписалась? Ты что, его действительно любишь? – закатила глаза Аурика и показала пальцем себе в темечко. – Вот это? (Она, видимо, имела в виду лысину).

– Я беременна, – устало выдохнула Валентина и затравленно посмотрела на мать.

– Это не повод! – прикрикнула Аурика Одобеску, а потом перешла на громоподобный шепот: – Я понимаю, в мое время! Беременна и без мужа – позор семье, косые взгляды. Но сейчас-то что?! Тебе тридцать первый год. Ты, я так понимаю, давно не девственница, поэтому можно смело называть вещи своими именами. Ты что, не предохранялась с этим своим соседом?!

– Предохранялась, но так получилось.

– Это могло получиться с любым другим.

– Но любой другой ни разу не предложил мне выйти за него замуж, узнав о том, что я беременна. А этот сразу же признал и сразу же предложил.

– И какая по счету у тебя эта беременность? – поинтересовалась Аурика Георгиевна, пытаясь оправдать дочерний выбор.

– Третья.

– Третья? Ты ничего не говорила, – растерялась Аурика и даже присела на стул.

– А когда мне было тебе об этом рассказывать? Да и потом: ты же знаешь, какая я «удачливая»! Я даже родиться в день похорон деда умудрилась.

– Это не ты, – автоматически поправила ее мать. – Это он умудрился быть похороненным в день твоего рождения… Все равно не понимаю: ты сделала два аборта?

– Да… То есть нет…

– Попробуй еще сказать «не знаю», и я за себя не ручаюсь, – взревела Аурика Георгиевна и двинулась в наступление.

– Они сами сделались. Как только пятая неделя – все…

– А кто отцы?

– Какая теперь разница, кто отцы? – резонно отметила Валентина.

– Ну, если они не предлагали признать отцовство, то, конечно, никакой. И вообще, почему он Генрих? Он что? Немец?

– Да не Генрих он никакой, – усмехнулась Валечка, и Аурике сразу стало ясно, что влюбленной ее дочь назвать трудно. – Он Геннадий. Геннадий Павлович. Но почему-то любит, когда его называют Генрихом.

– Валька, ну скажи мне честно, как ты – здоровая, красивая молодая женщина – умудрилась оказаться с ним в одной постели?

– Я не знаю… Так получилось.

– Валь, ты дура. А почему ты про беременность ничего не сказала?

– Я сказала, – призналась Валечка.

– Кому?

– Але.

– Ну, теперь мне понятно, с какого перепугу ты замуж рванула. Аля научила, – Аурика Георгиевна подняла палец и погрозила им невидимой Алечке. – Она же у нас в православие ударилась, всегда стоит на страже нравственности и морали.

– Ничего она не стоит. Просто сказала, что беременность надо попытаться сохранить, потому что предыдущие выкидыши – плохой сигнал.

– Ну и сохраняла бы, – недовольно буркнула Аурика. – Что за проблема?

– Алька сказала: чтобы сохранить, надо успокоиться, выйти замуж и ничего не бояться.

– Дура твоя Алька, – тут же вынесла свой вердикт мать. – Только она могла посоветовать такую глупость.

Валечка не ответила ни слова. Аурика Георгиевна тоже на минуту замолчала, а потом подошла к дочери, поцеловала ее в макушку и задумчиво произнесла:

– А вот если бы я не купила тебе ту квартиру на Профсоюзной, ничего бы не было. И ведь не хотела брать-то ее, как чувствовала. Сестер твоих послушала. А теперь – смотри-ка: и квартира, и муж, и – дай бог, ребенок. Ну не чудо ли у тебя мать?!

Тогда Валентина матери ничего не ответила, задумавшись о том, что ждет ее впереди. Ей мерещился толстый ребенок, почему-то обязательно – мальчик, между ног которого бойко топорщился главный инструмент мужчины, ремонт в квартире и неожиданно помолодевший Генрих, внешне напоминающий собственного сына.

В реальности вместо толстого мальчика из нее, словно под давлением, вылетели кровавые куски, а одетый в элегантный костюм сын Генриха недвусмысленно намекнул мачехе, что на дополнительную жилплощадь той рассчитывать не следует, и вообще – муж должен жить вместе с женой, а не в соседней квартире. Валечка сначала расстроилась, а потом подумала и попросила Генриха окончательно вернуться к себе и больше не приходить к ней вечерами, потому что потом лень за ним дверь закрывать и скакать по холодному полу босыми ногами.

– Ну, хоть иногда? – попросил лишенный женского тепла Генрих.

– Ни-ког-да, – как отрезала Валечка и, поменяв в двери замки, стала обращаться к бывшему мужу «Геннадий Павлович».

Аурика Георгиевна искренне обрадовалась дочернему разводу и тут же выделила деньги на покупку дачи.

– Компенсация за неудачную беременность? – злобно поинтересовалась Валентина Михайловна, вспомнив не так давно произошедший разговор о распределении дедовских благ внутри семьи.

– Ничего подобного, – заверила ее Аурика. – Компенсация может быть только за неудавшееся замужество. Хотя неудачным его назвать сложно. По-моему, все закончилось как нельзя более удачно, без потерь с обеих сторон: ты сходила замуж, он – в рай. Никаких претензий друг к другу.

– В какой рай, мама! Что ты несешь?

– Конечно, в рай. Старый лысый мужик, стесняющийся собственной лысины, спал с молодой, красивой тридцатилетней женщиной – и ничего за это не должен. Разве это не рай, девочка моя?

– Мама, твой цинизм меня иногда пугает.

– Напрасно, – заверила дочь Аурика. – У тебя будет такой же, если ты не пойдешь по Алькиным стопам и не ударишься в религию. Но ты, я думаю, не ударишься, потому что с детства демонстрировала критический взгляд на вещи. И потом – у тебя прекрасное чувство юмора, здоровые амбиции и полное нежелание истязать собственное тело длительными постами ради духовного совершенства.

– Ты хочешь сказать, что я абсолютно безнадежна?

– Нет. Я хочу сказать, что ты слишком молода для того, чтобы ставить крест на своей личной жизни. Тебе еще многое нужно попробовать…

– Какой смысл? Родить же я все равно не смогу!

– А кто тебе сказал, что рождение детей – это главное предназначение женщины? – очень серьезно произнесла Аурика Георгиевна, и голос ее дрогнул: так говорил ей Георгий Константинович много лет назад, видя, как дочь терзается при мысли о том, что ее нельзя назвать хорошей матерью. Ее дети мучились по другому поводу: ни Наталья, ни Ирина, ни Валя, судя по всему, никогда не узнают радости материнства, а потому ее задача – создать иллюзию, что эта радость явно преувеличена. На самом же деле…

– На самом же деле, – продолжила она. – Жить без детей гораздо лучше, чем с ними. Поверь! Это стократ увеличивает ценность твоих собственных ощущений, твоей собственной жизни. Это продлевает молодость и провоцирует мужчин на стойкий интерес, потому что если женщина не принадлежит ребенку, она не принадлежит никому.

– Тогда зачем ты рожала? – с вызовом поинтересовалась Валечка.

– Залетала, – по-житейски ответила мать и тут же добавила: – И Мишка хотел. И папа…

– А ты? – Валентина впилась в мать глазами.

– Не очень, – не моргнув глазом, солгала Аурика, поставив себя под удар, но не пожалела об этом, потому что увидела, как посветлело лицо дочери. – Человечество только недавно стало трактовать детство как благо, тогда как обычно… – жестко проговорила Аурика Георгиевна.

– Что «обычно»? – встрепенулась Валечка.

– Обычно дети всегда мешают взрослым, внося в их жизнь массу неудобств, поэтому взрослые врут и, чтобы справиться с раздражением, уговаривают себя, что служат великому делу. Одним словом, Валька: успокойся и живи припеваючи! В другом прибудет.


И правда, прибыло.

Наняв знающего риелтора, Аурика Георгиевна наконец-то завершила процесс приобретения недвижимости, подбадривая себя мыслью о создании территориальной империи имени Георгия Константиновича Одобеску. В результате к концу 1995 года каждая из ее дочерей оказалась владелицей отдельной квартиры в Москве, а также дачи в Подмосковье. И дачи в дореволюционном, так сказать, значении: никаких шести соток, никаких сараюшек, никаких грядок с торчащими из земли бумажными пакетиками для напоминания о том, что и где посажено. Аурика настояла, чтобы участки располагались в разных местах. По ее мнению, территориальная отдаленность должна была спровоцировать остроту радости от встречи и новизну ощущений.

Аурика Георгиевна как в воду глядела. Волею судьбы оказавшиеся под крышей одной организации Наталья Михайловна, Ирина Михайловна и Валентина Михайловна с радостью в конце рабочей недели разбегались в разные стороны, как подросшие щенки из тесной коробки. Так они отдыхали друг от друга, от общего круга забот и профессиональных интересов.

Аурика дочерей в гости не зазывала, только по праздникам – и то, если те демонстрировали встречное желание. И на жалобы Полины: «Живем, как в лесу», – философски отвечала: «Вон – телевизор, включи и смотри». – «Не хочу я «смотри», – ворчала Полина, – мне поговорить бы, узнать: чё, как. А вы мне, Аурика Георгиевна, про пса про этого!» – «Про какого пса?» – не сразу могла понять прихотливый ход мысли домработницы Аурика. «Про того, вон», – сердилась Полина и тыкала пальцем в экран: шла реклама аспирина Упса. «Какая ты неграмотная, Поля!» – шумела на нее Аурика Одобеску и низко склонялась над журнальным столиком, засыпанным мелкими пазлами, собирать которые Аурика Георгиевна могла круглосуточно, и если бы не рябило в глазах, ни на минуту бы не отрывалась. «Уткнется в картонки свои и сидит!» – жаловалась Полина своим воспитанницам. «Так ты тоже собирай!» – уговаривали ее они. «Больно надо! Глаза портить!» – отмахивалась та, но кое-какое любопытство к увлечению хозяйки все-таки проявляла.

Полина с бесстрастным выражением лица молча вставала рядом с перебирающей пазлы Аурикой Георгиевной и внимательно наблюдала за процессом, не вмешиваясь в его ход. Но потом не выдерживала и тыкала кривым пальцем в нужный пазл: «Он, что ли?» Когда оказывалось, что именно он, Полина довольно хмыкала и удалялась до следующего раза.

Полинина зоркость стала предметом зависти Аурики. Хозяйка отказывалась от ее помощи и гнала прочь от стола, но Полина по-прежнему вырастала немым столбиком за Аурикиной спиной, что, в конечном итоге, приводило к ссоре между ними.

– На, – не выдержала Аурика Георгиевна и подарила домработнице большую коробку, на которой была нарисована уютная английская деревушка. – Собирай.

– Не буду, – Полина обидчиво поджала губы: собирать картину отдельно от хозяйки ей было неинтересно. Ценность данного процесса ощущалась только при условии, что Аурика Георгиевна испытывала затруднения, а она, Полина, легко находила решение и чувствовала свое превосходство.

– Не хочешь – не надо, – встречно обиделась на домработницу Аурика, и все вернулось на свои места.

– Знамо, не надо, – соглашалась Полина и ворчала: – Лучше б Альке дачу купили: у всех есть, а у нее нет. Разве ж это правильно?

– Правильно! – гневалась Аурика. – Умру – моя ей достанется.

– И-и-и-и, это когда еще будет-то?!

– Скоро, – обещала Аурика Георгиевна.

– Знаем мы, как скоро! Георгий Константинович, вон, до восьмидесяти аж пяти дожил, а вы – и того дольше проживете.

– Это почему это? – не справлялась с любопытством Аурика, что Полине и было нужно.

– Так при таком-то уходе!

Под словом «уход» Полина Ивановна понимала исключительно свое бессменное присутствие рядом с хозяйкой.

Отсутствие дачи у Альбины Михайловны Спицыной волновало всех, кроме самой Алечки. Это казалось вопиющей несправедливостью, поэтому не давало покоя ни ее сестрам, ни поборнице справедливости Полине.

– Алька, – не выдержав натиска домработницы, призвала к себе дочь Аурика. – Тебе, правда, так нужна эта дача?

– Мне? Нет.

– Я тоже говорю: зачем тебе дача?! У тебя есть все: «болтун» Спицын и Лерка. Должна же я как-то компенсировать личные неудачи твоих сестер? Да и потом: меня не будет…

– Мам, – улыбнулась Аля. – Живи долго. Если я захочу отдохнуть, то поживу у кого-нибудь из вас. Ты же знаешь: ни я, ни мой Спицын никакой особой тяги к земле не испытываем. Да и некогда мне. Лерка в этом году школу заканчивает. Валька на повышение пошел. Когда-а-а? Меня тоже, кстати, в частную клинику зовут. Вот, думаю…

– Не верю я в ваши частные клиники. Зарежут человека – и концов никаких. По телевизору показывали, как одному бандиту в частной клинике внешность меняли. Хотел быть похожим на Де Ниро.

– На кого?

– На Де Ниро. Актер такой. Ты что? «Однажды в Америке» не смотрела?

– Нет, – пожала плечами Алечка, плохо понимая, о чем идет речь. – А ты где смотрела? По телевизору?

– Алька, по телевизору, кроме этого вашего «По прозвищу Зверь», ничего не показывают. Все нормальные люди смотрят нормальные фильмы по видику.

Алечка сразу поняла, что ее саму к «нормальным» людям не причисляют, и задала еще один глупый вопрос:

– А видик-то у тебя откуда?

– По случаю, – таинственно произнесла Аурика Георгиевна, хотя могла бы просто признаться, что Наталья Михайловна купила его для матери в магазине бытовой техники, присовокупив к нему целую коробку видеокассет.

– Понятно. И что бандит?

– Какой бандит? – Аурика уже забыла, с чего начала.

– Ну, этот бандит, на актера похожий, которому внешность меняли.

– А-а-а-а, этот? Да ничего, умер в вашей частной клинике. Началось заражение, ну а дальше… В общем, знаешь, Алька, если тебе уж так нужна эта дача, я тебе дам деньги. Купи.

– Если тебе некуда девать деньги, – в очередной раз отказалась Альбина, – отдай их в детский дом. Или на восстановление храма Христа Спасителя.

– Нет, – тут же отказалась Аурика. – Я своих детей в детдом не сдавала и храм не разрушала. Не дам.

– Твое дело, – не стала спорить Алечка. – Как ты себя, кстати, чувствуешь?

– Я? Нормально.

– А Полина?

– И Полина нормально. А почему ты спрашиваешь? Я что, плохо выгляжу? – напугалась Аурика Георгиевна.

– Ты хорошо выглядишь, – успокоила мать Альбина. – Жизнь в загородном доме явно идет тебе на пользу.

– Я за собой слежу, – гордо изрекла Аурика и взбила прическу.

Алечке даже на какой-то миг показалось, что сама она выглядит в сто крат хуже, чем ее шестидесятичетырехлетняя мать. Волосы Аурики Георгиевны были тщательно прокрашены, брови там, где надо, выщипаны, кожа – словно изнутри светилась, ни одного пигментного пятнышка. Аурика, приметив пристрастный взгляд дочери, тут же встрепенулась:

– Шея, конечно, выдает. И руки, но я стараюсь.

– Еще бы не «стараюсь», – бесцеремонно вмешалась в разговор подошедшая Полина. – Нормальные люди сметану едят, а Аурика Георгиевна ее на лицо мажет. А сметана-то деревенская, чисто масло. Это с ума сойти!

– Может быть, тебе крем привезти? – предложила Алечка, погрустневшая при мысли о том, что она сама, в отличие от собственной матери, абсолютно своей внешностью не занимается.

– Не верю я в ваши крэмы, – тут же отказалась Аурика. – Очень много подделок, по телевизору рассказывали.

Алечка еле заметно улыбнулась и уже серьезно произнесла:

– По-моему, ты слишком много смотришь телевизор, мама.

– Это не я, – тут же отказалась Аурика. – Это Поля. Она все время смотрит.

– Ниче я не смотрю! – возмутилась наконец-то официально признанная членом семьи женщина. – Это Аурика Георгиевна все. Теперь еще этот компутер Наташенька привезет – и совсем человек умом тронется.

– Компьютер, – улыбнулась Алечка. – Мама, зачем тебе компьютер?

– Очень удобная вещь, – пояснила свое желание Аурика, на глазах превращающаяся в хрестоматийную жертву рекламы. – Особенно с процессором «Пентиум».

Альбина Михайловна вытаращила глаза на Аурику, но говорить ничего не стала, уехала расстроенной. Ей даже показалось, что сама она переместилась в лагерь отстающих в развитии, этакий класс коррекции, и даже на секунду пожалела, что не пошла в науку, увлекшись практической хирургией.

– Да ладно тебе, Алька, – успокоила ее Наташа, внимательно выслушав жалобу сестры, – видик, компьютер, «Пентиум»… Знаешь, сколько этих «Пентиумов» еще будет?! Глазом не успеешь моргнуть, как очередной «Пентиум» появится. Это я тебе как математик говорю. Но это такая все ерунда, по большому счету! Компьютеры-то мы себе купим, видики – тоже, а вот счастье – нет. А ты у нас, Алька, самая счастливая. У тебя, вон, Лерка есть. Муж законный. А у нас что?!

Насчет мужа Альбина Михайловна не возражала, а вот с дочерью было все как-то непросто. Непонятно как-то было. Оно, с одной стороны, вроде бы счастье, а с другой – черт-те что.

* * *

К своим семнадцати годам Лера являла собой тип дебелой красавицы, внешне похожей на женщин из рода Одобеску: тот же бочкообразный живот, те же худые мускулистые ноги, те же черные вьющиеся волосы, огромная грудь. Но, в отличие от матери, бабки и теток, у Леры были другие глаза. Светлые, почти белые, как непромытое бутылочное стекло. Точно такие, как у ее молчаливого отца – Валентина Евгеньевича Спицына.

Сочетание это вполне могло бы показаться красивым, если бы не странное выражение Лериных глаз. В них не было интереса. Они были пусты и даже мутноваты. Так выглядят глаза разбуженного человека, когда весь его вид говорит только об одном: «Оставьте меня».

Первым на это обратил внимание еще Георгий Константинович Одобеску, но, как это было ему свойственно, тут же эстетизировал отмеченный дефект внешности:

– Не глаза, а дымчатый кварц, – любовался он внучкой, но дальше этого любования дело не шло. Лера оставалась к прадеду почти равнодушной – всегда предпочитала ему деда Мишу, который не замечал в своей внучке ничего особенного. Профессора ее внешность не интересовала, он мог часами разговаривать с маленькой Лерой, получая в ответ односложные «да» или «нет». Аурика Георгиевна в оценках была более решительна и очень быстро обратила внимание своей дочери Али на некоторое, как она выразилась, «недоразвитие» ребенка.

– Что ты имеешь в виду? – вспыхнула Алечка.

– У нее совершенно не развита речь. Не сформирован интерес к играм. Она не взаимодействует со взрослыми, только смотрит или слушает, без обратной связи. Я предложила ей сложить пирамидку – ее не слушаются собственные пальцы. Ты не думала, что она, – Аурика Георгиевна кивнула головой в сторону неподвижно сидящей на диване Леры, – несколько аутична? Может быть, ее стоит показать психологам? (Она хотела сказать «психиатрам», но неожиданно смилостивилась.)

– Нет никакой необходимости показывать ее столь узким специалистам, – попыталась скрыть обиду Альбина Михайловна. – Я сама медик и прекрасно понимаю, каково физическое и психическое состояние моего ребенка. Валя тоже был тихим мальчиком. Я, насколько мне помнится, тоже никогда особой активностью не отличалась.

– Ты – да, – захохотала Аурика, чем напугала сидящую в стороне внучку: девочка вздрогнула. – Ты была тихоня. Но это не помешало тебе первой из сестер выскочить замуж, родить это (она снова кивнула в Лерину сторону) и выбрать боевую профессию хирурга-проктолога. Кстати, зачем ты вообще выбрала такую специализацию?

– Не начинай, пожалуйста, – ушла от конфликта с матерью Аля и попросила больше никогда не называть свою дочь «это», а «исключительно по имени».

– Да она ничего не понимает! – в сердцах выпалила Аурика Георгиевна.

– Она все понимает! – В голосе Алечки появилась несвойственная для нее жесткость.

– И вообще: зачем ты назвала дочь Лерой? – Иногда Аурика задавала вопросы совсем не по теме и не к месту.

– Нам с Валей нравится это имя, – еле сдерживаясь, произнесла Альбина Михайловна и мысленно пообещала себе минимизировать общение дочери с неуемной бабкой.

– Лера – холера, – ввернула Аурика. – Хоть бы прочитали, что имя означает, прежде чем ребенку его давать. Знаешь, дорогая моя девочка, – покровительственно обратилась она к дочери, – как корабль назовешь, так он и поплывет.

– Имя Валерия означает «здоровая и сильная», «крепкая телом и духом».

– То, что крепкая телом – не спорю… Ну а с духом станет понятно, когда вырастет. Пока что-то никакого здорового духа я в твоей дочери не вижу.

Альбина Михайловна обижалась на бестактность матери, но какие-то моменты в поведении дочери ее тревожили ничуть не меньше. Одно дело – флегматичность, медлительность, другое – исключительная сосредоточенность на себе самой. Алечка с надеждой ждала подросткового возраста дочери, но кроме обильных месячных и немотивированных капризов, связанных с подростковыми страхами (Лера боялась умереть от неизлечимой болезни), ничего не дождалась.

В итоге за все семнадцать лет обеспокоенные Аля и Валентин Спицыны могли констатировать только две истерики со слезами и хлопаньем дверьми, и обе оказались связаны со смертью родственников.

В первый раз Лерка рыдала из-за того, что Альбина Михайловна предложила ей пойти на похороны прадеда. Во второй – когда Аля, напуганная предыдущей реакцией дочери, попыталась отговорить ту от посещения умирающего Михаила Кондратьевича. Лера выла, ничего не объясняя, но как только оказалась у постели деда, тут же успокоилась. Никаких страхов – это стало стразу ясно – она не испытывала и со зверушечьим любопытством смотрела в изъеденное болезнью лицо профессора, таинственно улыбаясь.

Вернувшись с похорон, Лера, как ни в чем не бывало, включила телевизор и даже пару раз хихикнула, наблюдая за эксцентричным «Маски-шоу». Родители только переглянулись, но комментировать не решились, даже между собой. И отцу, и матери стало ясно, что в случае с Лерой физическая лень обернулась эмоциональной. Этой девушке было лень чувствовать: она тихо жила, послушно съедая все, что клали ей на тарелку, послушно надевая то, что покупали ей родители и тетки.

Иногда Наталья Михайловна, глядя на племянницу, невольно сравнивала ее с биомассой, увиденной ею много лет назад в знаменитом советском фильме «Вожди Атлантиды», который для своего времени был настоящим прорывом в советском кинематографе. Образ коричневой хлюпающей биомассы тогда потряс Наташу Коротич своей убедительностью: биомасса требовала пищи, разрастаясь с огромной скоростью.

Так же увеличивалась в размерах и Лера. Ее тело насыщалось энергией, ничего не давая взамен тем, кто это тело насыщал. Алечке стало страшно: она вырастила равнодушное существо, не злое и не доброе, просто никакое.

– Какая-никакая, а это моя внучка, – вдруг воспылала любовью к Лере Аурика Георгиевна, как только почувствовала, что в отношениях Али с дочерью произошел какой-то надлом.

– Она не только твоя внучка, но и моя племянница, – напомнила матери Наталья Михайловна, уже несколько лет занимавшая должность проректора по научной работе, и помогла Лере с поступлением в вуз. Причем сама Лера никакой инициативы не выказывала: математика так математика, медицинский так медицинский, исторический так исторический. Ей было все равно. Выбор за нее сделала поднаторевшая в вопросах административного характера тетка, мотивировав это тем, что так ей будет гораздо легче контролировать это не приспобленное к жизни существо. Так и выучили.

«Вымучили», – горевала Алечка Спицына, все чаще и чаще заходила в храм Николая Чудотворца в Хамовниках и долго простаивала перед иконой Божией Матери «Споручница грешных», прося для собственного дитяти духовного просветления.

«Оставь Лерку в покое!» – вступались за племянницу тетки, рассматривавшие ее как единственного представителя молодого поколения в семье, обделенной детьми и нормальными мужиками. И Альбина Михайловна сдалась: пусть будет, как будет, но ходить в полюбившуюся церковь продолжала.


А в это время события шли своим чередом. И неплохо, надо сказать, шли. И все благодаря инициативной Наташке, буквально воспринявший материнский завет: «Держаться надо друг друга. На тебя одна надежда. Пока я у себя тут, в Митяеве, ты – старшая».

– Мама, Але – сорок пять, Ирине – сорок один, Вале – тридцать семь! Какая теперь разница, кто старший?!

– Еще какая! – шипела Аурика Георгиевна и таращила глаза. – Алька того и гляди в монастырь уйдет, прямо я чувствую, что так случится. Ирка – блаженная. На нее помои выльют, она спасибо скажет. Валька никак со своими мужиками не разберется, опять какого-то бомжа в дом притащила. Где она берет их? У метро, что ли? У меня такое чувство, что твоя сестра совершенно голову потеряла. Она плохо кончит, вот увидишь. Приведет очередного хахаля, и он ее убьет. И ограбит. Я, между прочим, все время смотрю криминальную хронику…

– Не знала я, что ты так падка на криминальные новости, – улыбнулась Наталья Михайловна.

– Как же! Падка! Будешь тут падка, когда включаешь и ждешь.

– А чего ты ждешь? – удивилась Наташа.

– А того, – ответила Аурика и, придав лицу официальное выражение, казенным голосом сообщила: – «Велейко Валентина Михайловна, 1963 года рождения, найдена в своей квартире на улице Профсоюзной мертвой. Предположительно – смерть произошла в результате удара тупым предметом. Подозреваемый – сожитель убитой, человек без определенного места жительства, задержан следствием до выяснения обстоятельств».

– Мама, – расхохоталась Наталья Михайловна. – Ну что за глупости. Ярослав не бомж, он – художник, поэтому так странно выглядит: борода, косица. Он иконы рисует. Валя говорит: очень хороший человек. Только пьющий.

– Значит, точно хороший, – съязвила мать, а потом, насупившись, добавила: – А тебе не кажется, Наташка, странным, что бухгалтер спит с художником?

– А с каких это пор сексуальное влечение определялось профессиональными интересами?

– Всегда, – категорично заявила Аурика Георгиевна и привела в пример свой брак с профессором Коротичем: – Мы с твоим отцом жили душа в душу, потому что являлись представителями древнейших профессий.

Наталья Михайловна, не выдержав, снова захохотала, периодически поднимая глаза к потолку, чтобы стереть размазавшуюся от слез тушь.

– Что смешного я сказала? – надулась Аурика и, колыхнув грудью, сделала по комнате пару кругов.

– Ничего, – простонала Наташа. – Но лучше нигде так не говорить, потому что сегодня «представительница древнейшей профессии» понимается в одном единственном ключе – это проститутка.

– Не знала, что ты мыслишь вульгарными штампами, – скривилась Аурика Георгиевна. – Лично я имела в виду другое.

Не услышав ожидаемого вопроса в свой адрес, Аурика сделала еще два круга, а потом продолжила:

– Я – гуманитарий, историк, он – математик. Древнейшие профессии, интеллектуальное равенство, поэзия дат, поэзия цифр. А у этих что?

– То же самое, – продолжала дразнить мать Наталья Михайловна, хорошо помнившая, как та называла отца цифирьщиком, но потом спохватилась и успокоила Аурику: – Мама, зачем ты сравниваешь свой опыт с Валиным? Ей так нравится, пусть ей будет хорошо.

– Пусть, – пошла на мировую Аурика, но сделала это особым образом: – Пусть будет. Пусть она насладится этой стороной жизни за вас за всех. И за тебя, и за Ирку, и, – она подумала секунду, – за Лерку.


Прогноз Аурики Георгиевны не сбылся: в жизни ее внучки появился молодой человек, внешне напоминающий русского былинного богатыря. Таких в семье Одобеску и Коротичей отродясь не бывало, чтобы под два метра ростом, плечи – косая сажень, румянец во всю щеку и русые кудри, аккуратно стянутые бесцветной резинкой в хвост.

– Откуда?! – недоумевали родители.

– Откуда?! – разводили руками Аурика с Полиной.

А Наташа, глядя на изумленные лица родственников, тихонько посмеивалась: второй раз судьбу племяннице устроила. Матвей Вадимович Жбанников был любимым аспирантом Натальи Михайловны. «У него большое научное будущее», – уверяла всех Наташа и чувствовала себя счастливой, как будто сама замуж собралась.

– А может, не надо свадьбу? – робко поинтересовалась Алечка, предложив молодым для начала просто пожить вместе, приспособиться, а там – видно будет.

– Как хотите, – ответила матери Лера, как будто ей все равно.

– Как это не надо?! – возмутилась Аурика и, чтобы держать руку на пульсе событий, на время вернулась в свою квартиру на Тверской. – Мне, если вы помните, почти семьдесят! Разве я не заслужила побывать на современной свадьбе? Тем более собственной внучки. Вы, – осуждающе посмотрела она на дочерей, – мне такой возможности не предоставили!

– А я? – напомнила матери Ирина.

– Да такую свадьбу, как у тебя, надо внести в список самых неудачных мероприятий ХХ века, – ответила Аурика Георгиевна дочери и с вызовом посмотрела на насупившуюся Валентину: – А на твоей свадьбе не имела чести быть. А сейчас так думаю – и пригласила бы, я б не пошла.

– А Алина свадьба тебя чем не устроила? – ради интереса спросила Наталья Михайловна и от услышанного застыла с открытым ртом.

– Драки не было, – хихикнула Аурика и тут же помрачнела. – Интриги не было: невеста бледная, жених молчаливый, молодежи раз-два и обчелся, какой смысл?

– А, по-твоему, смысл свадьбы в чем? – пыталась до конца уяснить логику материнских рассуждений Ирина.

– А, по-моему, вообще в свадьбах смысла нет никакого, – дала парадоксальный ответ раздухарившаяся бабка. – Но внучка у меня одна-единственная. Так сказать, наследница. И ваша, кстати, тоже. Потому что на мать ее надежды нет никакой: того и гляди, все имущество церковным крысам отдаст, пусть жрут. С нее станется!

– Мама, – укоризненно выговорила Наталья Михайловна. – Ну что тебе Аля покоя не дает?

– Не верю я, Наташка, в это благочестие. Не ты наживала, не тебе и раздавать. А потом – она же хирург! Материалист, если я правильно понимаю! Откуда в ней эта блажь взялась?! Ладно бы психиатром была, а то хирург, – презрительно заявила Аурика.

– Может, оттого, что хирург, и взялась? – тихо произнесла Ирина, и сестрам сразу стало неловко. – Многие ученые, кстати, – глубоко религиозные люди. Дарвин, между прочим, тоже был верующим, хотя и предположил, что человек произошел от обезьяны. Ньютон, Мендель, Павлов.

– Кто? – не поверила дочери Аурика.

– Павлов, – повторила Ирина.

– Это с рефлексами который?

– С рефлексами.

– Много ты знаешь! – рассердилась Аурика Георгиевна, а когда она сердилась, спорить с ней было абсолютно бесполезно. Сестры это знали и легко соглашались с матерью, давно договорившись не реагировать на ее причуды. Хочет владычица морская свадьбы инфанты Валерии – пусть будет свадьба. Устроим.

При этом сама Лера точно сказать не могла: хочет она замуж или не хочет. Вроде хочет, но можно и без свадьбы. Как подумает, что платье, фата, ноги в туфли засовывать и на каблуках всю церемонию стоять, то не хочет. А на Матвея посмотрит – так вроде и хочет.

– Лерка, – скользил васильковым взглядом по лицу возлюбленной добрый молодец двухметрового роста: – Поженимся, я тебя на руках носить буду. Правда! Не веришь?!

– Верю, – еле заметно подрагивали пушистые ресницы, а в голове бродила привычная мысль: «Сладкого хочется».

– Как они будут жить вместе? – тряслась Алечка и с надеждой смотрела на старшую сестру, активно принимавшую участие в устройстве Лериной судьбы.

– Нормально, – успокаивала Наташа, – как все.

– Она у меня ни к чему не приспособленная, – вздыхала Аля. – Кастрюля с супом стоять будет, она разогреть не догадается. Одни конфеты целый день ест.

– Зато Матвей ко всему приспособленный: мальчик ответственный, не избалованный, за десять лет в Москве всему научился – и суп варить, и носки стирать, и рубашки гладить. За ним некому ходить было.

– Откуда ты знаешь? – покусывала губы Аля, плохо представляя, что такое вообще возможно.

– У меня опыт, – заверила ее сестра. – Я нормальных парней за версту чую, – изображала из себя Наташа проницательную женщину. – Для себя вот только не нашла, – с грустью подытожила она и покачала головой, словно точку поставила.

Пока сестры беседовали на кухне, Матвей кружил вокруг Леры, за плечо заглядывал – пытался в журнале фасон платья рассмотреть.

– Ты чего? – подняла голову невеста.

– Посмотреть хочу, что ты выбрала, – смутился Матвей.

– Посмотри, – Лера протянула ему журнал и зевнула, забыв прикрыть рот рукой.

– Не буду, – испугался парень и отскочил от протянутого журнала в сторону, как от чумы. – Примета плохая.

– Не хочешь, не смотри, – легко согласилась девушка и потянулась за конфетой, но взять не успела: Матвей подскочил и по-рыцарски подал ей вазу со сладостями.

– Сластена, – залюбовался он Лерой и поцеловал в макушку, пока девушка разворачивала конфету.

– На, – улыбнулась она и протянула обертку жениху. – Выброси.

С этими же словами Лера протягивала обертки от конфет родителям, когда они были дома.

– Прекрати есть столько сладкого! – срывалась Альбина Михайловна, наблюдавшая за тем, как дочь отправляет в рот одну конфету за другой. – Давай лучше обсудим список гостей.

– Я уже все сказала Наташе.

– Но мне-то ты ничего не сказала, – пожимала Аля плечами и чувствовала, что всерьез ревнует дочь к старшей сестре.

– Ну узнай тогда у нее, – отмахивалась Лера и засовывала в рот очередное лакомство.

Родители переглядывались, а потом быстро отворачивались друг от друга, чтобы не заорать. Даже флегматичный Спицын – и тот не выдерживал, пытался поговорить с дочерью, послушно плывущей по житейским волнам под чутким руководством бывалого капитана – Натальи Михайловны Коротич.

– Зачем Наташка во все сует свой нос? – подливала масла в огонь родительского недовольства Валечка, в очередной раз утратив здравый смысл из-за обрушившегося на нее романа с художником. – Мало нам маман, еще теперь и она! Кстати, где они жить будут после свадьбы?

Спицыны с пониманием посмотрели друг на друга, потом, не сговариваясь, пожали плечами и признались:

– У Аурики.

– Вы что, спятили? – ахнула Валя. – Она же им жизни не даст: все время будет вмешиваться из своего прекрасного далека.

– Ну почему ты так думаешь? – расстроилась Алечка, а ее муж привычно промолчал.

– Да потому, что я знаю нашу маму. Сейчас она в Митяеве, а потом ее ужалит в задницу какая-нибудь муха…

– Оса, – чуть слышно произнес Валентин Евгеньевич.

– Да какая разница! – повысила на зятя голос Валечка. – Пусть оса. Так вот, когда она ее ужалит, мать вернется к себе на Тверскую и начнет наводить порядок. Ты что, ее не знаешь?!

Валентина Михайловна была настроена против Аурики еще и потому, что на данный момент пребывала в атмосфере очередного романа, по отношению к которому Аурика Георгиевна произносила всегда одно и то же: «Где ты нашла этого иди-и-иота?»

– Валька, – говорила она дочери, – я буду жить вечно, потому что уйти в мир иной смогу только при одном условии: когда рядом с тобой окажется нормальный мужчина.

– Вот и живи на здоровье, – огрызалась Валечка и торопилась домой, сопровождаемая материнскими словами: «Злишься? Значит, в точку попала».

– Нужно что-то придумать, – разволновалась Алечка и обзвонила сестер, чтобы нашли время заехать к ней вечером. И те, словно по тревоге, послушно собрались и расселись за круглым столом в небольшой Алиной гостиной. Председательствовал «болтун» Спицын, роль которого сводилась к тому, чтобы иногда отпускать произнесенные очень тихим голосом немногословные комментарии, общий смысл которых сводился к одобрению или неодобрению поступивших предложений. Одно из них пришлось Валентину Евгеньевичу особенно по душе:

– У Лерочки должен быть свой угол. И я предлагаю этот угол приобрести, – объявила Ирина и сложила руки на груди так, словно молилась на всех присутствующих.

– Правильно, – обрадовалась защитница всех влюбленных Валечка. – Я тебя поддерживаю: жизнь с мужчиной надо начинать без присутствия родственников и на своей территории.

– Я тоже – «за», – подвела итог Наталья Михайловна, огорчившись, что эта мысль не пришла ей в голову первой.

– Но мы не можем с Валей купить ей квартиру, – опечалилась Алечка. – Мы хотели снять жилье. Правда, чуть позже.

– Ты думаешь, мы этого не понимаем? – взяла бразды правления в свои руки Наташа. – Мы прекрасно это понимаем, поэтому лично я предлагаю сброситься: кто сколько может. Мне для моей единственной племянницы ничего не жалко: лишь бы жили.

Растроганная Алечка не удержалась и всплакнула. Валентин Евгеньевич закряхтел и обнял каждую из своячениц. А вот Аурика Георгиевна на своих детей обиделась.

– Я, между прочим, тоже не сволочь, – грубо заявила она и высокомерно добавила: – Женщины из рода Одобеску никогда не жили на съемных квартирах.

– Да? – взвилась Валя, и ее шея покрылась красными пятнами.

– Ну, почти никогда, – быстро исправилась Аурика и, обратившись к зятю, голосом владычицы всея Руси заявила: – Поедем с тобой, Спицын, завтра к оценщику, нанесем небольшой урон папиной коллекции.

По поводу «небольшого урона» Аурика Георгиевна явно преуменьшала: уроны папиной коллекции наносились периодически (приобретение квартир, дач, а также категорическое нежелание Аурики жить на пенсию, потому что довольствоваться малым, как, например, это делала Полина, она считала ниже своего достоинства).

– Меня там знают, – сообщила она родственникам. – И всегда ждут.

– Смотри, чтобы ее там не обманули, – предупредила Наталья Михайловна Алиного мужа и тут же добавила, нисколько не беспокоясь, что могла его как-то обидеть: – Я лучше сама приеду. Во сколько?

– Мне свита не нужна, – гордо отказалась от помощи дочери Аурика Георгиевна. – Не первый раз.

Свита Аурике, действительно, была не нужна. Она легко ориентировалась в ценах и владела ситуацией так, словно всю жизнь только и занималась, что продажей антиквариата. В этом смысле дочери явно недооценивали материнские способности.

– Она торгуется та-а-ак… – закатывал глаза Спицын, отчитываясь перед женой после очередного визита в антикварный магазин.

– Как? – широко раскрывала свои глаза Алечка.

– Ну, та-а-ак… – снова повторял Валентин Евгеньевич, и становилось понятно, что его теща – это Гобсек двадцать первого века.

– Откуда это в ней? – недоумевала Альбина Михайловна и натыкалась на короткий ответ мужа:

– Гены.

Гены – не гены, а единственная наследница империи Одобеску в качестве подарка получила на свадьбу не только однокомнатную квартиру в районе метро «Юго-Западная», но и старинные бриллианты – крупные, как и все камни, которые украшали уши, грудь и руки женщин этого рода.

– Ма-а-ама! – всплеснула руками Алечка, узнав о дополнительном бонусе. – Мы же договорились. Это лишнее.

– Лишнее – это в заднем проходе, – с присущей ей циничностью пошутила Аурика, как всегда намекая на специфическую профессию дочери. – Это по твоей части. А я сама буду решать, что подарить на свадьбу своей единственной внучке.

Единственная внучка приняла царский подарок равнодушно, лениво поблагодарила, не оценив красоты камней, и пообещала, что будет помнить вечно. Аурике было очень важно это услышать, поэтому она дважды повторила:

– Носить вечно, помнить вечно.

– Буду, – чуть слышно ответила невеста.

– И не забывай их снимать на ночь, – дала последний наказ строптивая бабка, на минуту обеспокоившись судьбой драгоценностей. – А то сломаете, – ухмыльнулась она и, довольная шуткой, отошла в сторону.

И Лера неукоснительно выполняла ее предписание до того момента, пока случайно не обнаружилось, что подвеска, которую она носила на шее – с секретом. Причем, обнаружила это не сама Лера, а пытливый Матвей, крутивший в руках ювелирное украшение супруги.

– Смотри-ка, – удивился он. – Это не просто кулон. Это медальон.

– Ну и что? – ответила Лера, причмокивая шоколадной конфетой.

– В медальонах же носили портреты.

– Ну и что?

– А ты стала бы носить мой портрет? – потянулся Матвей к красавице-жене.

– Не знаю, – улыбнулась Лера и полезла под одеяло, сигнализируя мужу, что она тоже не против заняться этим прямо сейчас.

– А я бы стал, – уверенно заявил он и щелкнул замком. Медальон открылся, Матвей отогнул крышечку, и на него выглянуло лицо молодой женщины, внешне очень напоминающей жену и тещу. – Кто это? – поинтересовался он у Леры и стащил с нее одеяло.

Раскрасневшаяся супруга недовольно взглянула на протянутый медальон и тут же потеряла к нему интерес:

– Не знаю.

– Как «не знаю»? – удивился Матвей. – Даже я могу предположить, кто это.

– Ну, и кто?

– Судя по всему – Аурика Георгиевна.

– Да, – подтвердила супруга и захлопнула медальон. Теперь Жбанниковым стало понятно, почему великолепная Аурика дважды повторила: «Носить вечно, помнить вечно».

– Убери это, – протянула Лера украшение и призывно похлопала по кровати, показав мужу его место. Что и говорить, процесс ей нравился. Ради занятий любовью она даже могла отказаться от конфет, которые периодически обнаруживались Матвеем то под подушкой, то рядом с кроватью.

История с медальоном оставила в душе супругов Жбанниковых какой-то неуловимо неприятный осадок. «Не буду носить», – отказалась Лера и повесила украшение на висевшее над головой бра.

– Это что, он у тебя так и висит? – поинтересовалась Наташа, разглядывая спальню супругов, куда провела ее племянница, чтобы утолить теткино любопытство: встала ли мебель.

– Ну да, – пожала Лера плечами.

– С ума сошла? – покрутила пальцем у виска Наталья Михайловна. – Ты понимаешь, сколько это стоит? Убери немедленно.

– Ладно, – безропотно согласилась племянница и окликнула мужа: – Жбанников! Убери медальон!

– Ку-у-да? – заглянул в спальню веселый Матвей.

– Куда хочешь, – флегматично ответила Лера и уселась на двуспальную наспех заправленную кровать.

Наталья Михайловна внимательно посмотрела на родственницу, в очередной раз мысленно поежившись от странного сочетания почти бесцветных глаз со смоляными бровями, ресницами и волосами, а потом спросила:

– А почему ты Матвея зовешь по фамилии?

– А что? – не поняла смысла вопроса Лера.

– Да ничего, – Наталья Михайловна не стала ничего объяснять, вспомнив знаменитое материнское «Коротич!». Ей стало не по себе.

Примерно то же чувство испытала и Альбина Михайловна, когда, заранее спросив разрешения, задала Лере естественный, в принципе, вопрос:

– Извини, пожалуйста, что вмешиваюсь, как-то даже неловко спрашивать, но, может быть, тебе нужна консультация гинеколога, чтобы выбрать способ предохранения от беременности?

– Зачем? – бесстрастно поинтересовалась Лера Жбанникова.

– Мне кажется это разумным. Ты – молодая женщина, рано или поздно это случится. Тебе уже двадцать второй год. У тебя любящий муж, профессия, хорошее место работы, собственное жилье. Кто знает, может быть, ты решишься рожать. Ты же наверняка хочешь детей?

– Мне все равно, – честно призналась Лера. – Как Матвей скажет, так и будет.

– А при чем здесь Матвей? – взъярилась Наталья Михайловна, как только Алечка пересказала ей разговор с дочерью. – Алька, ну что она у тебя за человек?! Я не понимаю, хоть режь. Сколько я ее помню, ей всегда все равно. Что ее вообще интересует?

– Я не знаю, – чуть слышно ответила Алечка и отправилась на Таганку к Святой Матроне в надежде на то, что та просветит темное сознание ее дочери.

– Давайте, я с ней поговорю, – предложила Аурика Георгиевна, осведомленная в делах семьи так, словно жила с ними по соседству. «Откуда она все знает?» – ломали головы сестры Коротич, не давая себе отчета в том, что сами, приезжая к ней в Митяево, и рассказывают матери то, что поклялись держать даже друг от друга в тайне.

Аурика, надо отдать ей должное, обладала настоящим талантом задавать вопросы так, что ответ сам спрыгивал с языка ее дочерей. Так митяевская отшельница, вооружившись пусть обрывочной, но все-таки информацией, сидя над пазлами, восстанавливала полную картину и, как ни странно, всегда оказывалась недалека от истины. Так же произошло и в этот раз.

– Если она вмешается, – напугалась за племянницу Наташа, – то все испортит.

– Не надо делать из матери чудовище, – неожиданно для всех вступилась за Аурику Валечка. – Маман, конечно, особа эксцентричная, но довольно прозорливая. Во всяком случае, в трудные минуты моей жизни, – Валентина Михайловна вспомнила свое нелепое замужество, – именно она умудрялась раскрыть мне глаза на очевидные, казалось бы, вещи. И оказывалась права.

– Всегда? – съязвила Наташа, памятуя, как возмущалась Валечка всякий раз, когда Аурика выражала свое отношение к ее мужчинам.

– Почти, – огрызнулась Валентина Михайловна.

– Может быть, не надо? – взмолилась Аля, пытавшаяся изо всех сил сохранить суверенитет семьи Жбанниковых.

– Она все равно вмешается, – заверили ее сестры и замерли в ожидании результата, который не заставил себя ждать. Об этом своему научному руководителю, профессору Коротич, взволнованно поведал Матвей Жбанников, наконец-то дописавший свою кандидатскую диссертацию.

– Мне кажется, Наталья Михайловна, вы напрасно давите на Лерочку.

– В смысле? – не сразу поняла та, о чем завел речь ее новоиспеченный родственник.

– Может быть, она не хочет, а вы давите. Все-таки это наше с ней дело: когда рожать и сколько.

– А я-то тут при чем? – задала абсолютно резонный вопрос Наташа.

– Лера ездила к Аурике Георгиевне, – Матвей опасливо оглянулся. Наталье Михайловне стало смешно. Можно подумать, что Аурика Георгиевна в данный момент пряталась за огромным кожаным креслом проректора по науке, откуда подслушивала все происходящее в кабинете, в том числе и ее беседу с аспирантом Жбанниковым.

– И что?

– И то: Лера долго плакала, а потом сказала, что нам нужен ребенок.

«Отлично!» – подумала Наташа, но не подала виду.

– Не вижу в этом ничего дурного, – спокойно произнесла она и задала вопрос по существу: – Когда будет готов автореферат, друг мой?

– Он готов, Наталья Михайловна, осталось только распечатать и показать вам.

– Так в чем же дело? – строго посмотрела профессор Коротич на своего зятя.

– Я говорю: Лера вчера весь вечер плакала. А она никогда не плачет. Я, во всяком случае, никогда не видел.

«Я тоже», – хотела сказать Наташа, но вместо этого произнесла:

– Она просто очень сдержанный человек.

– Я знаю, – лихорадочно зашептал Матвей и в отчаянии уселся на ручку кресла своего научного руководителя.

– Да что это такое?! – возмутилась Наталья Михайловна и резко встала, из-за чего аспирант Жбанников чуть не свалился. – С ума вы, что ли, все посходили? Ну, поплакала немного, ну и что? С кем не бывает?

Двухметровый светло-русый богатырь Матвей повесил голову и тихо произнес:

– Я все понимаю, но все равно, Наталья Михайловна, как-то странно…

– А Лера-то сама что говорит?

– Да ничего она не говорит, лежит и в потолок смотрит.

– Конфеты-то ест? – пошутила Наташа.

– Ест, – абсолютно серьезно, не чувствуя подвоха, ответил Жбанников.

– Ну, значит, все в порядке, – успокоила его Наталья Михайловна и, отпустив парня с миром распечатывать автореферат, тут же обзвонила сестер.

* * *

Любопытство всех членов семьи к тому, что сказала своей внучке Аурика, было столь сильно, что они решили навестить затворницу в ее митяевском «имении».

– Чего это они – все разом? – с подозрением отнеслась Аурика Георгиевна к приезду дочерей, о чем тут же сообщила Полине.

– А какой завтра день? – переспросила та хозяйку. – Может, Михал Кондратычу помин, а мы запамятовали.

– Сама ты запамятовала! – разворчалась Аурика. – Сейчас у нас что?

– Что? – переспросила Полина.

– Поля! Какое сейчас время года?

– Осень, – отрапортовала Полина.

– А Миша умер летом. Так же, как и папа, в августе.

– Я помню, – прошептала та и перекрестилась.

– Ну, а раз ты помнишь, то при чем тут помин?!

Полина пожала плечами и тут же забыла о своей оплошности, зато Аурика Георгиевна, как она сама неоднократно говаривала, «взяла случившееся на карандаш» и, заметив, что ее помощница довольно часто застывает с раскрытым ртом, подыскивая то или иное исчезнувшее из памяти слово, подписала большую часть вещей, находящихся в доме. Выходив Полину один раз, Аурика уверовала в свою животворящую мощь и всерьез озаботилась тем, как продлить здравомыслие своей единственной наперсницы.

– Учи стихи наизусть! – требовала она от домработницы и всовывала ей в руки томик стихов.

– А готовить кто станет? – резонно возмущалась Поля, до сих пор почему-то сохранявшая веру в то, что хозяйка ее уволит.

– Я, – обещала Аурика.

– Не буду, – отказывалась Полина и заявляла: – Крепостное право, между прочим, сто лет тому назад отменили.

– Не сто, а сто сорок, – исправляла домработницу Аурика Георгиевна и требовала полного подчинения: – Не будешь учить, в больницу отправлю.

Больницы Полина Ивановна Вашуркина боялась, как огня, поэтому выбирала стихотворение поменьше и несколько раз его перечитывала:

– «Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит – летят за днями дни, и каждый день уносит частичку бытия», – монотонно бубнила она, к вящей радости хозяйки.

«Хватит мне этих жизненных прелестей, – так Аурика называла трагические страницы своей биографии. – Папа сначала, потом – Миша. И эта, дура глупая, туда же собирается».

– Учи давай, – прикрикивала она на Полину, раздражаясь всякий раз, как только та допускала ошибку и путала слова: – На свете счастья не-э-э-эт! – исправляла Аурика домработницу. – А ты говоришь: «На свете воли нет». Воля есть, Поля! Воли сколько угодно: ешь – не хочу. Счастья нет на свете! Понимаешь? «На свете счастья нет, но есть покой и воля!»

– Я так и говорю, – сердилась Полина и с нетерпением ждала дня, когда «девчушки» нагрянут.

– Девчу-у-ушки?! – театрально хохотала Аурика Георгиевна. – Это не девчушки, а четыре Геркулесовых столба. Две Сциллы и две Харибды, того и гляди – собственную няньку раздавят.

– Мама! Поля! – приветствовали отшельниц четыре Михайловны и терпеливо ждали, когда Полина подаст им тапочки.

– Чего стоим, кого ждем? – сразу же набросилась на дочерей Аурика и повторила за своей Полей: – Крепостное право, между прочим, сто лет тому назад отменили.

– Сто сорок, – автоматически поправила хозяйку копошившаяся в полусерванте, где хранилась обувь, Полина, со стороны напоминавшая хлопотливого суриката: все роется и роется.

– Сами возьмите, – шумела Аурика на дочерей, не сводя глаз с домработницы. – Поля, в каком году отменили крепостное право?

– В тысяча восемьсот шестьдесят первом, – ответила за няньку Ирина.

– В тысяча восемьсот шестьдесят первом, – повторила за ней Полина и протянула бывшей воспитаннице кожаные тапочки со смятыми задниками. – На…

– Мы сами, – наконец-то изрекли четыре Геркулесовых столба, с трудом помещавшиеся в небольшой прихожей.

– Худеть вам надо, – сделала дочерям замечание Аурика Георгиевна.

– А тебе? – с иронией спросила Наташа.

– А мне нельзя, – всерьез ответила Аурика. – В нашем роду все женщины полные.

– А в нашем? – откуда-то снизу поинтересовалась Валечка.

– А в вашем – должны рождаться особи и поменьше.

– Должны, да не обязаны, – парировала матери Валя и, откопав для себя пару тапочек, кряхтя поднялась. – Меня лично все устраивает. Ярослава – тоже.

– Рубенса-то твоего, конечно… Еще бы не устраивало! Хочешь – рисуй, хочешь – спи. Что так натура, что – этак.

– Ма-а-ма, – бросилась на защиту сестры Алечка. – Ну, что ты говоришь?!

– А что я такого сказала? – искренне удивилась Аурика Георгиевна и приподняла ухоженные брови. – Я ее художника с Рубенсом сравнила. Польстила, можно сказать.

– Ты не ему польстила, – вмешалась Наташа. – Ты Валю обидела.

– Чем это я твою Валю обидела? – ехидно протянула Аурика.

– Он ню не рисует, – откуда-то из-за Наташиной спины выглянула расстроенная Валечка. – Он иконы пишет.

– Ну, тогда ему к нашим блаженным, – рубанула с плеча Аурика Георгиевна. – Алька занята, значит – к Ирке.

– Прекратите! – рассердилась Наталья Михайловна и попыталась грудью оттеснить мать ко входу в комнату.

– Я у себя дома, – напомнила та и замолчала, всем своим видом демонстрируя, что дочери приехали весьма некстати.

Зато Полина, пользуясь случаем, торопилась поведать приехавшим обо всем, что считала важным. Правда, при этом она все время посматривала на хозяйку, опасаясь, что Аурика Георгиевна лишит ее слова и отправит за чем-нибудь на кухню, а то и куда подальше. Например, в дачный магазин.

– Лерочка ведь к нам приезжала…

– Не к нам, а ко мне, – поправила домработницу Аурика.

– К Аурике Георгиевне, – тут же исправилась Полина. – Такая красивая! Полная такая. Высокая. Нарядная.

– Мама, – не выдержала Алечка и, оборвав няньку на полуслове, потребовала объяснений: – Что ты ей наговорила?

– Я-а-а? – удивилась Аурика и сделала вид, что занята поиском запропастившегося пазла.

– Ты! – вступила в бой Наталья Михайловна.

Аурика Георгиевна подняла голову, внимательно посмотрела на дочь, а потом строго поинтересовалась:

– Слушай, Наташка, а почему ты так безвкусно одета? Какие-то на тебе безумные балахоны, этот вульгарный бордо, дешевые кружева… И почему на тебе юбка до пят? Зачем ты прячешь свои ноги? Это – единственное, что со стопроцентной уверенностью в тебе можно показывать людям.

– И в тебе, – напомнила ей дочь, действительно лишенная материнского вкуса и ухоженности.

– Я знаю, – быстро согласилась Аурика и ловко для своих семидесяти вытянула ногу, затянутую в плотный чулок: – Семьдесят дэн!

– Мама, Наташа, – вмешалась в бессмысленный обмен репликами Аля и повторила вопрос: – Что ты ей сказала? Ребенок плакал весь вечер.

– Детское горе отходчиво, – с иронией произнесла Аурика Георгиевна и пошевелила накрашенными губами. – Я так понимаю, твоя дочь решилась рожать? (Аля в знак согласия кивнула). Я так и думала. Все-таки она не так безразлична к жизни, как может показаться на первый взгляд. И потом: я знаю, на какие кнопки надо нажимать! – торжествующе сообщила Аурика и наконец нашла тот пазл, которого не хватало. – Вот он! – объявила она дочерям и продемонстрировала картонную фигурку.

– Волшебница, значит? – глухо переспросила Альбина Михайловна и побледнела: – На все руки мастер, как я посмотрю. Мне, значит, ничего не удается, а тебе – р-раз! – и в дамки?

– А что я такого сделала? – поинтересовалась Аурика. – Разве я виновата в том, что имею к ней подход? – уколола она Алечку. – Я просто поговорила. Объяснила.

– Почему она плакала?

– А они обе плакали! – сдала хозяйку с потрохами Полина. – Вот, сидели тут, на диване, и плакали, словно умер кто…

– Чего ты болтаешь? – взъярилась Аурика Георгиевна и в сердцах смела со стола часть картины. – Тебе кто слово давал?

– Сама не скажешь, не допросишься, – осмелела Поля в присутствии сестер. – Напугала она ее.

– Чем? – хором вскричали «девчушки».

– Понятно, чем… – хмыкнула Полина и злобно посмотрела на хозяйку: – Сказала, что, если не родит, она так и умрет.

– Кто-о-о? – испугалась Аля.

– Да она, – Поля как ни в чем не бывало кивнула в сторону хозяйки. – Говорит, я, мол, как дедушка. Значит, недолго осталось. Не успею, мол, внуков дождаться. А если дождусь, то тогда, может, и чудо… Сон, говорит, видела. Знаю, говорит, что вещий. Вот вроде как держу ребеночка на руках, и сила во мне прибавляется. Не отказывай, говорит, бабушке-то. А то всю жизнь маяться будешь.

– Так и сказала? – не поверила Ирина, по своей наивности предполагавшая, что такими словами не бросаются.

– Так и сказала, – подтвердила Полина. – А еще сказала, что если не родит, муж бросит. Любишь, говорит, своего Матвейку?

– А она? – полыхнула глазами Валечка.

– Люблю, говорит. Ну, вот: раз любишь, тогда и рожай. А то он подумает, подумает – и сбежит. На теток, говорит, своих посмотри. Могли бы родить – при мужьях бы были.

Когда Полина завершила свой сокровенный рассказ, Аурика Георгиевна впервые всерьез пожалела о том, что отвоевала домработницу у смерти. «Лучше бы ты умерла, дура», – мысленно послала она ей сигнал и посмотрела так, что Полине стало страшно. «А нельзя так потому что!» – выговорила домработница каждое слово и приготовилась принять расплату за правое дело. «Нельзя было тебе логопедов нанимать, когда ты чуть на тот свет не отправилась, – не осталась в долгу Аурика. – Сейчас бы сидела и помалкивала, сама себе улыбалась».

– Ты что? С ума сошла? – Аля подошла к матери. – А если она не родит? Ты понимаешь, в каком она страхе жить будет? Что ты умрешь и муж бросит?

– А чего это она не родит? – затрясла головой Аурика Георгиевна. – С чего бы это ей не родить? А потом: с какой стати ты на меня бросаешься? Вы что? В уме повредились все четверо? Кто жаловался: рожать не хочет? Я? Мне вас хватило! Вместо того чтобы спасибо сказать, они меня в фашистки записывают! Вам какая разница, как я ее уговорила?! Главное – я же уговорила!

– Я тебя не просила, – как отрезала Альбина Михайловна и отошла прочь.

– Я тоже, – заявила о своей непричастности Наташа и строго посмотрела на Валентину, категорически отказавшуюся брать на себя вину за случившееся.

– Я попросила, – мужественно объявила Ирина и опустила голову. – Я хотела, как лучше…

– Хотела, как лучше, а получилось – как всегда, – повторила Валечка знаменитую цитату эпохи. – Я домой. Кто со мной поедет?

– Я, – моментально собралась Аля и направилась в прихожую. – А ты? – спросила она у Натальи Михайловны, демонстративно не замечая присутствия Ирины в комнате.

– Мы с Ирой вернемся, – отказалась Наташа покинуть материнский дом: как ни странно, ей стало жалко Аурику Георгиевну. – Договорить надо.

– Ну-ну, – бросила через плечо Альбина Михайловна и вышла из комнаты, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от возмущения. «Что же это такое получается, – скакало в груди ее сердце. – Почти семнадцать лет моей семье не было никакого дела до моего ребенка. Все были заняты собой и вспоминали о ней только в день ее рождения. Теперь же все заняты устройством Леркиной судьбы, как будто у нее нет ни матери, ни отца, ни мужа!»

– Что с тобой, Аля? – не поворачивая головы, спросила сестру проницательная Валечка, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев.

Поездки за город стали для самой младшей из сестер Коротич настоящим испытанием: она ужасно боялась соседства с фурами, из окна ее маленького автомобиля кажущимися такими огромными, что у нее холодело в животе.

– Мне жутко, – жаловалась Валечка своему художнику всякий раз, когда они крались в свое Федоскино.

– Это вначале, – успокаивал ее Ярослав, но сам за руль не садился. – Зато вместо толкотни в электричке ты едешь со всеми удобствами.

– Это ты едешь со всеми удобствами, а не я, – огрызалась Валечка и проклинала тот день, когда решилась купить машину по совету старшей сестры, давно освоившей данный вид транспорта: «С нашими габаритами общественный транспорт – не самое подходящее место, – мотивировала свой выбор Наташа. – Да и потом – это дает такую мобильность!» – «Ну, не знаю», – пожимала плечами Валя, вспоминая свою прошлую поездку в Федоскино: четыре часа в пробке!

Похоже, в этот раз вернуться домой быстро тоже не удастся – в районе Апрелевки они попали в очередной затор, который вызвал у Валечки приступ ярости.

– Ч-ч-черт! – ударила она кулаком по рулю и попала на клаксон – машина заревела, как заблудившаяся корова. – Пробка!

– Постоим, – чуть слышно произнесла Альбина Михайловна и закрыла глаза. Валя внимательно посмотрела на нее и вспомнила о своем вопросе, ответ на который так и не услышала.

– Аль, – повторила она, сменив интонацию, – что с тобой?

– А что со мной?

– Ты сегодня сама не своя: на мать орешь, на вопросы не отвечаешь. Что случилось-то?

– Ты всерьез меня спрашиваешь, что случилось? Или так, для поддержания разговора интересуешься? – Аля действительно была не похожа на саму себя.

– Конечно, всерьез, – заверила в искренности своих намерений Валечка.

– Ну, если всерьез, то тогда я тебе скажу. Во-первых, мне неприятно, что судьбой моей дочери занимается, кто угодно, только не я, ее мама. Во-вторых, как врач я понимаю всю опасность установок, которые ей внушила Аурика: «Не родишь – муж бросит; не родишь – бабка умрет». Я видела большое количество людей, уходящих на тот свет только из-за недостижимости неверно сформулированной цели. Например, выздороветь любой ценой.

Поверь, если существует болезнь, выздороветь полностью практически невозможно, если только Бог не вмешается и не одарит человека новыми органами. Но это уже из сферы чудесного. А в реальности – человек озабочен своей идефикс. И чем сильнее он ею озабочен, тем выше вероятность, что он никогда не добьется того, что хочет. И, в-третьих, я подавлена тем, что моя дочь абсолютно не знает, что ей нужно на самом деле. Она безвольна, ленива и равнодушна почти ко всему. А то, что она после визита к бабке прорыдала целый вечер, означает, что та смогла задеть в ней что-то такое, чего не смогли рассмотреть ни я, ни Спицын. И теперь мне страшно: чем обернется наказ Аурики для моей дочери? Потому что я вижу: что-то произошло. И я не уверена, что это на пользу моему ребенку.

Валечка внимательно выслушала сестру, а потом строго произнесла:

– А мы-то здесь при чем? Ты ж, вроде, у нас верующая, чего ж злишься?!

– А по-твоему верующие – не люди? Не злятся? Не завидуют?

– Да вот я-то как раз в этом не сомневаюсь. Поэтому мне легко. А вот ты – словно в смиренной рубахе все время.

– Не в смиренной, а в смирительной, – поправила сестру Алечка.

– В смирительной психи ходят, а ты – в смиренной. Тебя, вон, плющит всю, а ты вся из себя доброжелательная, тихая, слова резкого не скажешь, вся правильная такая: все по-божьему, как в Писании. «Не злословь, не завидуй, не желай жены ближнего своего, не суди, ударили – вторую щеку подставь…» Тебе не надоело, божий ты мой человек?! Может, хватит по Писанию жить?! Живи, как все нормальные люди. Хватит над собой измываться. Потерпи до пенсии, а там – каяться начинай. Алька! Ну, правда, тебе не Леркой надо заниматься, а собой. Ты вот вроде все о духовном, о духовном, а на самом деле…

– Что – на самом деле? – глухо переспросила Алечка, и Вале показалось, что та стала белее мела. – Ну, договаривай…

– Я, конечно, как ты, в церковь не хожу, молитв не знаю, по монастырям не езжу, посты не держу. С точки зрения твоего православия – грешница на все сто процентов. Но, знаешь, чтобы дух от скверны очищать, ее, эту скверну, сначала признать нужно. А ты на себя смиренную рубаху натянула и думаешь: «Так лучше». Это знаешь, Аль, как называется?

– Как? – Алечка сидела ни жива ни мертва.

– Аль, это ханжество называется.

– То есть я ханжа?

– Почему только ты? – интонация, с которой Валя говорила, неожиданно поменялась, став житейской и, в сущности, жизнеутверждающей: – И я ханжа, и Наташка, и Ирка. Все ханжи, Алька, потому что – люди. В общем, знаешь, что я тебе скажу, если ты такая правильная и честная, то, в первую очередь, скажи Наташке спасибо, ну, а потом – всем остальным.

– Наташе-то я спасибо скажу, а ей за что говорить?

– Маман-то?

Аля промолчала.

– Ну, ей можешь не говорить, – разрешила Валечка. – Она и правда порой такое скажет, что хоть стой, хоть падай. Хотя и в точку. И Ирку прости. Ты же знаешь, она у нас чокнутая немного, – Валя хихикнула. – Вы, кстати, с ней похожи. И вообще, Алька: брось ты так расстраиваться. Все в порядке с твоей Леркой будет! Вот увидишь. Это я тебе говорю, – самонадеянно заявила Валентина Михайловна и нажала на педаль газа: в пробке наметилось кое-какое движение.

К Москве сестры подъезжали в полном молчании. Валя завезла Алю к дочери на «Юго-Западную», благо было по пути, и отправилась к себе, искренне сожалея о поездке. Зачем? Бессмысленная, бестолковая трата времени. Собрались, как дуры, полетели. Делать, что ли, нечего! В результате – все переругались, надулись и разбежались.

Но Альку было действительно жалко. Климакс у нее, может, начинается? Все-таки сорок пять. Реагирует на все как-то неадекватно. А может, устала просто. Она ж не отдыхает совсем. «Может, путевку ей купить в санаторий? – воодушевилась Валечка. – Пусть со своим Спицыным поедут. Отдохнут вместе. Никуда же не ездили сроду. Все время в этой Москве торчат, как привязанные. Надо девчонкам сказать. Сбросимся и купим», – дала она зарок и через какое-то время при поддержке сестер осуществила задуманное. Правда, ровно наполовину. Потому что щепетильная Алечка, в глубине души мечтающая о том, чтобы отдать сестрам деньги, затраченные на покупку квартиры для Леры, вернула путевку в турагентство, добавила к полученной сумме недостающую часть и, извинившись перед родственницами, выложила