Book: Завет Локи



Джоанн Харрис

Завет Локи

Joanne Harris

THE TESTAMENT OF LOKI


Copyright © 2018 by Frogspawn Limited

First published by Gollancz, London


Перевод с английского И. Тогоевой



© Тогоева И., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Действующие лица

Локи – Ваш Скромный Рассказчик. Не совсем демон, не совсем бог. Симпатичный, харизматичный и в целом великолепный герой этой запутанной истории, некогда сумевший пережить даже Рагнарёк. Я большой любитель путешествий и просто обожаю тартинки с джемом. Слухи о моей смерти не то чтобы недостоверны, однако этот вопрос требует дополнительного расследования, ибо до конца еще не решен.

Попрыгунья – человек семнадцати лет от роду. И я бы не назвал ее совсем уж невозможной, хоть она и питает некую необъяснимую любовь к вещам с изображениями различных животных.

Эван – любитель пиццы; помешан на играх, особенно ролевых. Поистине выдающийся геймер.

Стелла – жуткая сплетница и вообще довольно противная девчонка; обожает все, что блестит и сверкает. Как ни странно, большинство представителей противоположного пола считают ее неотразимой.

Твинкл[1] – лохматая белая собака.

Один – Всеотец[2]. Некогда предводитель богов, кровный брат Искренне Вашего.

Тор – сын Одина; Громовник. Вечно лает, но не кусается.

Фрейя – считается принцессой-воительницей[3]. Пожалуй, можно сказать и так.

Слейпнир – конь. Отчасти.

Йормунганд – гигантский змей.

Сма-Ракки – гоблин.

Нэнси Уикермен – девушка из племени Людей.

Джонатан Гифт – ученый, заблуждающийся насчет собственного величия.

Гулльвейг-Хейд – известна под именами Золотая; Колдунья; Чаровница[4]. Особа весьма опасная, мстительная, корыстная и тщеславная. То есть в ней собраны все самые любимые мои качества – как говорится, «в одном флаконе», – и устоять перед ней невозможно.

Оракул – Голова Мимира. В прежние времена носил имена Предвестника, Пророка Новой Эры, Хранителя Рун, Нашептывателя Секретов. Скользкий, как целый мешок ласок, да и доверять ему можно не больше, чем изворотливой ласке.

Тьма

Прошлой ночью мне снилось, что я снова в Асгарде.

Что ж, пожалуй, вот тут-то собака и зарыта.

Локабренна, 5—16

Глава первая

Конец Асгарда был близок. Внизу на поле Идавёлль кратерами вулканов светились огромные костры, над которыми вздымались столбы дыма. Рагнарёк, Конец Света, опустился на мир подобно тяжкому занавесу. Давно уже пал Один, пали также Громовник Тор и бог войны Тюр. Гулльвейг-Хейд, Чаровница, стояла на носу флагманского корабля, ведя в атаку свой Флот Мертвых. Властелин Тьмы и Огня Сурт, вылетев на драконьих крыльях из царства Хаоса, приближался к Асгарду, и там, куда падала его тень, наступала абсолютная и поистине ужасная тьма. Мост Биврёст был уже сильно поврежден[5], и я, падая[6]и тщетно цепляясь за остатки своего волшебства, увидел, как великолепный Радужный мост рассыпается на множество светящихся осколков, а в бешено кипящем, содрогающемся воздухе сверкают миллионы магических заклинаний и рун, и на мгновение все вокруг вспыхивает, точно гигантская яркая радуга…


Ладно, хватит. Хватит. Отмотаем обратно. В конце концов, это всего лишь некая «авторизованная» версия; этакий туристический гид по Рагнарёку. Я понимаю, обычному человеку очень сложно воспринять все эти события разом; однако придется вам поднапрячься и постараться усвоить хотя бы что-то из случившегося в те мгновения, иначе вы не сможете понять ни нашего былого величия, ни значимости расцвета Асгарда, ни трагизма падения асов[7]. К счастью – а может, как раз и к несчастью, – существует как бы официальный отчет об этих событиях. Сперва он был представлен в форме некоего пророчества, а теперь наши немногочисленные последователи старательно выдают его за Историю. Пророчество Оракула – то есть некая поэма из тридцати шести строф, где в основных чертах описаны расцвет и падение Девяти Миров, – за минувшие века бесчисленное множество раз пересказывалось едва ли не всеми на свете бардами, хоть сколько-нибудь умевшими играть на лютне, а также всевозможными наемными писаками, имевшими склонность к драме.

В те времена, когда был жив Имир,

Но не было еще ни моря, ни земли,

Ни звезд небесных, свет дающих

и способность видеть,

Лишь пустота меж двух темнот зияла[8].

Оракулом было предсказано все – и рождение миров из огня и льда, и гибель их в леденящем мраке. Расцвет правления богов Асгарда, их Золотой Век, а также полный их крах – все вместилось в пресловутые тридцать шесть строф Пророчества. Там говорилось и о стремлении Одина, предводителя клана асов, вырваться из царства Хаоса, и о его желании во что бы то ни стало завладеть магией древних рунических символов, и о многих других его приключениях и подвигах; там рассказывалось и о деяниях Тора, его могущественного сына, интеллектуальные способности которого, впрочем, вызывают у Искренне Вашего определенные сомнения; упоминались в Пророчестве и однорукий бог войны Тюр, и богиня страсти Фрейя в Соколином Плаще, и Страж Богов Хеймдалль по прозвищу Соколиный Глаз, и бог мира Бальдр Прекрасный, и, разумеется, Локи, Трикстер (то есть я), обладающий также множеством иных прозвищ и кличек, которого сам Один вызвал из царства Хаоса, однако в тексте Пророчества нигде не отдается должное многочисленным добродетелям Локи, да и сама его роль сведена к череде трагических событий, которыми был отмечен конец его карьеры; все это весьма напоминает историю с «Титаником», несправедливо превращенным в итоге в некий символ несчастья, тогда как следовало бы прославлять многие его в высшей степени достойные качества. Теперь-то, как говорится, вода под мостом уже успокоилась, но факт остается фактом: мне было свойственно отнюдь не только трикстерство и предательство. Может, я и не такой уж положительный герой, но, безусловно, достойный, а потому остаюсь при своем мнении: никогда не доверяйте Оракулу.

Явились асы. На равнине Идавёлль

Те боги новые построили свой Асгард

И окружили крепостной стеною

Свои чертоги, троны и дворы.

Видите, Оракул и это предсказывал: строительство Небесной Цитадели, ее Радужного моста, ее волшебных чертогов, сияние ее красоты и великолепия. Затем в жизнь богов стали прокрадываться разные беды, начался постепенный распад нашего братства, и в итоге богов предал тот, кого раньше предал сам Один. Конец асов был неизбежен: ведь наша судьба вплетена в повествование Оракула, подобно двум спутанным нитям в клубке пряжи жизни и смерти. И понимание этого отравляло все вокруг. Пророчество Оракула на все отбрасывало свою мрачную тень, даже когда асы пребывали на вершине своей славы и могущества. Но хуже всего то, что это была ложь – ложь, созданная для того, чтобы непременно воплотить в жизнь приговор судьбы, которого мы всеми силами стремились избежать. И мы в итоге действительно пали. Конец игры. У-у-у – кошмар какой!

Итак, вкратце история примерно такова: бог (то есть Один[9]) знакомится с демоном (то есть со мной) и вербует его, а затем уводит из Хаоса, предполагая в дальнейшем эксплуатировать его многочисленные таланты. Другие боги, друзья и соратники Одина, имеют об этой истории весьма смутное представление; к тому же высокомерие упомянутого демона, некая предопределенность событий и все более неудачный жизненный выбор приводят к тому, что он слегка слетает с катушек, попадает в дурную компанию, начинает сеять смуту и беспорядки, провоцирует странную и неожиданную гибель одного из богов[10], и в результате его, несчастного бога-демона, приковывают цепями к двум скалам в Темном Мире, Нифльхейме; однако Чаровнице Гулльвейг-Хейд удается спасти его как раз вовремя, чтобы он успел сыграть свою роль в подготовленном ею Рагнарёке, Гибели Богов; во время Рагнарёка гибнут не только враги, но и друзья Локи, а сам он слишком поздно начинает понимать, что Хаос всегда выигрывает, какой бы масти карты ни были у тебя на руках…

А знаете, ведь я вообще-то мог бы изменить исход этой битвы. Даже в разгар Рагнарёка – если бы только Один признал свою ошибку – асов еще можно было бы спасти. Во всяком случае, мне хочется так думать. Ведь не однажды мое умение мгновенно принимать решения спасало богов буквально на краю пропасти. И вообще все могло бы сложиться иначе, если бы Один с самого начала в меня поверил. Но Один верил только в Оракула. А Оракул, эта трижды проклятая пустая башка, пользовался его благосклонным вниманием и сумел-таки в итоге направить нас прямиком на те утесы, столкновения с которыми мы так старались избежать. Один тогда действительно повел себя как упрямый глупец, ну а об остальных богах и говорить нечего: они всегда меня ненавидели. И что в итоге? Мы не только потеряли Асгард, но и почти все асы пали в сражении – Громовник Тор, бог войны Тюр и даже сам Старик, то есть Один.

Судьбу я вашу вижу, дети смертных.

Я слышу, как войска на битву созывают.

Я вижу: тени черные накрыли землю.

К сражению готовы Один и другие асы.

Что же касается Искренне Вашего, то мне пришлось ринуться навстречу судьбе в объятьях моего вечного врага Хеймдалля, однако прежде я успел сбросить вниз проклятого Оракула – искалеченную и мумифицированную голову Мимира[11], – и он полетел с развалин Асгарда прямо в ледяную пропасть, окутанную тьмой. И когда мы с Хеймдаллем летели в ту же пропасть, а над нами нависала гигантская тень Сурта, властелина Хаоса, наилучшим выбором мне представлялось полное забвение. В Пророчестве этот момент описан весьма выразительно:

И снова воет волк, приветствуя входящих

В ворота царства Хель героев Асгарда.

А битва все ожесточенней. И рушатся миры.

И звезды падают. Смерть празднует победу.

На самом деле для меня Смерть отнюдь не была неразрешимой проблемой. Дело в том, что правительница Царства мертвых, Хель[12], задолжала мне одну услугу[13], и я, падая во тьму, уже прорабатывал план того, как бы мне убедить ее поскорее выплатить должок. Нет, в данном случае более всего меня страшило возвращение в царство Хаоса. Там я был рожден и туда буду обязан вернуться, как только покину свою телесную форму – а я, зная нрав повелителя Хаоса, не без оснований полагал, что меня там угостят отнюдь не чаем со сладкими пирожками.

Для изменников в Хаосе предусмотрено особое место: Черная Крепость Нифльхейма. Там нет ни решеток, ни дверей с запорами, а все же она стережет узника лучше любого донжона в любом из известных миров. Это тюрьма более надежная, чем сама Смерть, ведь и от Смерти иной раз вполне можно уйти – по крайней мере теоретически, – но никто, насколько я знаю, не сумел бежать из застенков Черной Крепости. Мне в жизни довелось сталкиваться со многими весьма неприятными вещами – да я и сам, если честно, совершил немало гадостей. А в лицо Смерти я смеялся куда чаще, чем Тор, который только и был способен, что грозить ей своим молотом[14], однако в тот раз обстоятельства складывались для Вашего Скромного Рассказчика не слишком удачно.

Не думайте, что у меня не было никакого плана спасения. Какой-нибудь план у меня всегда имеется. Но на этот раз меня сочли предателем не только боги, но и их враги из царства Хаоса, и я был объявлен persona non grata во всех Девяти Мирах. Даже если б я выжил после своего падения с небес (что в тот момент казалось абсолютно невозможным), даже если б мне удалось уйти от Сурта (а это выглядело совсем уж неправдоподобным), мне все равно было бы негде спрятаться. Куда бы я ни пошел, что бы я ни сделал, единственным убежищем для меня могло стать лишь Царство мертвых. И вот, упав с моста Биврёст, я с невероятной силой ударился о землю, которая оказалась в точности такой твердой, какой и выглядела сверху…

Ох!

Помедлите здесь немного. Попытайтесь осознать весь трагизм моей кончины. Точнее, всю ее трагедию и иронию, ибо, как только я соскользнул во тьму, уверенный, что Девяти Мирам пришел конец, и очень рассчитывая укрыться в царстве Хель или хотя бы раствориться и исчезнуть в славном пламени костра[15], меня жестоко выхватили из этого пламени в тот самый момент, когда я уже начал в нем растворяться, и швырнули в самое ужасное место, какое только способен вообразить себе бог или демон, – в Черную Крепость Нифльхейма, где только еще начиналось самое веселье.

Видите ли, как оказалось, Рагнарёк отнюдь не стал концом Девяти Миров. Это был лишь конец нашего мира и нашего правления. Немало и других богов попадало в подобную ловушку, поскольку все они были совершенно уверены, что всему на свете придет конец, как только рухнет их маленькое царство. А на самом деле многочисленные миры ведут себя подобно прибою, то вздыбливаясь мощной и широкой волной, то опадая и теряя свою силу, и эта могучая волна несет богов – а также людей и демонов – подобно морскому песку, то высоко его вздымая, то опуская в темную пучину на самое дно. Не стали исключением и мы, боги Асгарда, сброшенные с трона и буквально смешанные с грязью. И можете меня пристрелить, но я ни капли об асах не печалюсь: уж они-то обо мне точно печалиться бы не стали!

Итак, я был проклят как предатель – но осушите ваши слезы, ибо нет такой темницы, из которой я, Локи, не сумел бы бежать, если мне, разумеется, дать время и некий побудительный стимул. Пребывание в Черной Крепости дало мне и то и другое, причем в более чем достаточном количестве. Так что далее вы узнаете, как же мне все-таки удалось бежать из этого самого надежного на свете донжона, а также я расскажу вам и еще кое-что о том, чем закончилось мое бегство и какие уроки я для себя извлек. Не стану притворяться и уверять вас, что я в результате стал мудрее и скромнее, но кое-что из этих уроков я все же взял на вооружение – например, сюжеты некоторых легенд, представление о том, что такое настоящая дружба, а также знание о безграничных возможностях сновидений. А еще я понял, что значит быть человеком.

Да, именно человеком. Разве вы не помните моего брошенного вскользь замечания о том, что слова «god» (бог) и «dog» (пес) отличаются лишь перестановкой одних и тех же букв? Несмотря на все великолепие и пышность; несмотря на призыв быть больше богом; несмотря на все священные войны и бесконечные ереси; несмотря на все божественные чудеса и мученичество, все проходит и изменяется, все проходит, проходит, проходит… Порядок, Хаос, Тьма, Свет. Перезагрузить и повторить. Внимательно прослушать заново.

Так что еще раз с чувством повторяю:


Да

будет

свет.



Глава вторая

Всему свету сообщили, что я умер, но, поверьте, Смерть куда лучше того наказания, которое применили ко мне. В Смерти есть некое достоинство. Даже если б я попал в Хель, империю праха, это стало бы для меня благословенным освобождением. Причем совершенно независимо от того, что Хелем правит… одна моя родственница, а стало быть, для меня всегда существует возможность подкупа. Хель – это вообще единственное во всех Девяти Мирах место, где Хаос не имеет никакого влияния, а потому упокоенные в большинстве своем и впрямь могут чувствовать, что обрели совершеннейший покой.

Но и в Хель есть некая особая зона, зарезервированная для тех, кто, например, осмелился переделывать миры; или придерживал для своих тепленькие местечки; или, возомнив себя могущественным властителем, пребывал в наглой уверенности, что будет вечно исполнять роль бога. Оракул так описывает это место:

Чертоги вижу на границе царства Смерти,

И в них шипят бесчисленные змеи,

И прóклятые – те, кто нарушил подло клятву, —

Там ждут суда средь гадов ядовитых.

Вот только время суда миновало. Вердикт вынесен: пребывание в вечных сумерках рядом с богами прошлого, богами тех миров, каких мы никогда не знали, и тех империй, которые стали пылью еще до того, как начали возводить стены Асгарда. Мучительное, чрезвычайно замедленное умирание, которое в случае с Искренне Вашим еще и сопряжено с изрядной порцией страданий. А страдания эти причинял мне, между прочим, не кто иной, как мой чудовищный сынок – Йормунганд, Пожиратель Богов[16], старый добрый Мировой Змей, страшно ядовитый к тому же. Нас обоих приковали цепями к одной и той же скале – это было очень похоже на то наказание, которому не так давно подверг меня Один, оставив на границе царства Смерти у реки Сновидений, когда я мог лишь предпринимать тщетные попытки освободиться, вопить от боли и следить, как мимо проплывают секунды и минуты, подобно мусору на поверхности бурного речного потока.

Я знаю, о чем вы подумали. Ну да, это был мой родной сын. Вот ведь что получается, когда у демона вскипает кровь и он совершает безответственные поступки! Да, я не отрицаю, в Асгарде у меня действительно была жена, и, да, она действительно была лучше, чем я того заслуживал, но Ангрбода из Железного Леса была не просто соблазнительной. Она родила мне троих детей: волка Фенрира, Хель и змея Йормунганда. Йормунганд был самым толстым из них и, честно говоря, самым непривлекательным. В Нифльхейме в ответ на все мои попытки завести с ним разговор он лишь злобно шипел, затем еще более распалялся, затем его шипение становилось яростным, и он обрушивал на мое связанное и беспомощное тело целый дождь ядовитой слюны, от которой к тому же исходила ужасающая вонь. И так каждый раз. Короче говоря, вряд ли наши отношения – отношения отца и сына, между прочим! – можно было назвать теплыми. Вот почему я, пребывая в полном отчаянии, и решил прибегнуть к помощи сновидений, прекрасно сознавая, что порой надежда, мельком блеснувшая во сне, способна причинить куда большую боль, чем безнадежная покорность.

Видите ли, ни одна вера не может окончательно умереть, пока жив хотя бы один, самый последний из верующих, а верующие, как известно, способны иной раз проявить невероятное постоянство, упрямство, граничащее с жестокостью. Даже если павшие боги умоляют о забвении и мечтают о безмолвии смерти и покое полного исчезновения, всегда найдется некий фанатический приверженец старой веры, который ни за что не желает с этой верой расстаться; или же сохранится древний, некогда принадлежавший этим богам храм, на который теперь пялятся туристы; или археологи отыщут каменную плиту со священной надписью; или из-под тонн песка выкопают старинную статую божества – тут годится все, что угодно, лишь бы оно способно было заставить человека вновь мечтать и видеть сны…

Можно, конечно, воспользоваться и какой-нибудь легендой.

Легенды, предания и вообще всевозможные истории как раз хуже всего – именно они-то в первую очередь и заставляют гореть эти факелы веры. Истории, рассказанные у очага или у костра; нашептанные в темноте; сохранившиеся на страницах старинных рукописных книг; передаваемые из уст в уста, из поколения в поколение; запечатленные с помощью секретного шифра на куске пергамента; нацарапанные на кусочках коры или осколках камней. Истории о том, как рождаются боги, вечны. Это уже некая форма поклонения. Однако и мы, боги, живы именно благодаря этим историям – даже если мы и пребываем в сумеречном состоянии, даже если лишены всего своего былого могущества, даже если нас терзают мучительные воспоминания и мы чувствуем, что постепенно ускользаем из жизни, – в этих историях, рассказываемых людьми, в мечтах людей и в их снах мы по-прежнему здравствуем.

Люди, разумеется, мечтатели, притом алчные мечтатели. Их аппетит в отношении всевозможных историй и легенд поистине безграничен; каждую ночь они создают новые сны и мечты, новые эфемерные миры, которые стремятся исследовать. Некоторые из этих миров совсем крошечные, не больше мыльного пузыря. Другие же громадны, как горы, вершины которых покрыты вечными льдами, и неумолимы, как сама Судьба. Одни миры существуют не более нескольких мгновений; другие же способны продержаться целую минуту – а этого более чем достаточно, чисто теоретически, для того (ну, например, для бога-ренегата), кто хочет в этот мир проникнуть, а оттуда, следуя серебристой линии жизни сновидца, попасть прямиком в его мысли…

Да, чисто теоретически такое возможно. Но сделать это очень и очень непросто. Нужно полностью завладеть сознанием спящего, буквально поселиться в нем, для чего необходимо известное умение. Да и, честно говоря, далеко не каждому человеку хочется быть одержимым; пусть даже одержимым неким божеством. И потом, человеческий сон сам по себе – вещь чаще всего весьма непостоянная, почти неуловимая и слишком расплывчатая, чтобы было за что ухватиться. Наверное, нужны тысячи – нет, миллионы! – людей, которым снится одно и то же, чтобы их общий сон смог обрести достаточную силу и прочность, дав тому, кто в него проник, хоть какой-то шанс на спасение.

Но надежда – мучитель жестокий, хуже любого демона. Пока у нас еще оставалась надежда, мы просто не в силах были отвернуться от того, что происходило вокруг. Благодаря отражениям в реке Сновидений мы видели, как исчезает все то, что мы знали и любили. Как постепенно предают забвению наши руны, заменив их новым римским алфавитом. Как взошел на престол новый Бог, как он подчеркнул свое учение о мире и любви, благословив людей на бесконечные войны и кровавые истребления неугодных. Мы видели, как человечество переживает и самый темный период своего существования, когда оказались под запретом любые истории (и даже сны!), когда даже произносить наши имена вслух считалось преступлением. Мы окончательно уходили во тьму веков, мы терялись в этой тьме, испытывая при этом невыносимые душевные страдания.

Однако даже в самые темные времена истории все же повсюду продолжали существовать легенды и мифы о старых богах. И тяжкий занавес тьмы был постоянно как бы чуточку приподнят. Так что мы по-прежнему имели возможность наблюдать за происходящим, а порой даже могли видеть собственные отражения в реке Сновидений. Иногда в виде посвященной кому-то из нас картины, а иногда – музыкального произведения; это было проявление некоего коллективного опыта человечества, благодаря чему мы вновь обретали надежду. А еще в этом новом мире были книги; там было чтение – в былые времена подобные вещи крайне мало нас интересовали, ведь тогда практически все истории существовали исключительно в устной форме и действительно передавались из уст в уста, а рунические символы в лучшем случае высекали на каменных плитах. Ну и, конечно, никак нельзя было забывать и о финальной строфе Пророчества, в которой, по-моему, надежда на будущее звучала наиболее отчетливо:

Но вижу: вновь поднимется земля из океана,

Зазеленеет, расцветет, как прежде.

И встанут горы.

И в ручьях, сверкающих на солнце,

Орлы опять начнут на лососей охоту.

Это, разумеется, вполне могло оказаться очередным обманом: Оракул очень любил такие штучки; любил указать неправильное направление, дать некую надежду и тем самым продлить наши мучения. Ведь с течением времени предсказанный им мир представлялся нам все менее достижимым. И все острее становилась боль, которую мы испытывали, наблюдая за реальной жизнью лишь благодаря отражениям в реке Сновидений. И все отчетливей, все нестерпимей была мысль о том, что этот дивный новый мир не для нас, что другие боги поселятся среди его прекрасных гор и рек и будут с наслаждением править этим новым миром. А мы, старые боги, один за другим начинали сдаваться, все сильнее предаваясь отчаянию и закрывая глаза, чтобы не видеть, как этот мир вокруг живет и зеленеет.

Однако демоны в определенном смысле куда более выносливы, чем боги. К тому же, хоть я и тосковал по своему телесному обличью и по тем удовольствиям, которые это обличье мне дарило (особенно по еде, сну и сексу), но все же мою, так сказать, исходную форму телесной назвать было бы никак нельзя. Скуку я считал не меньшим врагом, чем пытку тьмой; однако надеяться мне было особенно не на что и оставалось только наблюдать за тем, что происходило вокруг.

И я наблюдал, а вокруг строился новый мир. Я видел, как люди впервые ступили на поверхность Луны. Видел, как быстро распространяются книги в мягких обложках, как развиваются кино, компьютеры, видеоигры. В этом новом мире, безусловно, правил Порядок, причем такой, который практически ничем не был обязан нашему влиянию. Казалось, старых богов отставили в сторону и навсегда о них забыли. Как говорится, с глаз долой…

Но, похоже, Порядок не может существовать без постоянного вмешательства Хаоса. Моя стихия, как известно, – огонь, а огонь никогда не выходит из моды. В домашнем очаге и в костре, разожженном путниками, в сверкнувшей молнии небесной или во всепоглощающем лесном пожаре, в мифах и снах огонь – а значит, и я – всегда был важен и почитаем, перед ним благоговели, ему поклонялись. Кроме того, и в мире Порядка – при всех его законах и правилах – люди всегда любили мечтать и видеть сны. И вот среди множества человеческих снов после стольких лет поисков мне удалось обнаружить краешек иной, тщательно спрятанной территории, где по-прежнему царил вечный Асгард.

Понимаете, расширялись не только сами новые миры; все большее пространство неуклонно занимали также сны и мечты людей. Телевидение, компьютерные игры, электронные книги, шприцы с различными веществами, способными подарить веселье или забвение, – все это я лишь мельком сумел разглядеть сквозь окружавшую меня тьму, но как-то догадался, что эти вещи, соединившись, создали еще один новый мир, в котором сны можно не просто с кем-то разделить, но и манипулировать ими, и через этот новый мир, который люди называют Интернетом – весьма подходящий термин для посредника, способного поймать в свои сети даже самих богов, – также протекает река Сновидений…

Вот тут-то передо мной и забрезжила реальная возможность спасения.

Глава третья

Змей Йормунганд[17], как и его сводный брат, конь Одина[18], обладал способностью свободно перемещаться между мирами. В своем предшествующем обличье он вполне счастливо существовал в Океане и, прикусив собственный хвост, опоясывал собой все миры от царства Сна до Пандемониума. Я полагал, что если бы мне удалось убедить его прорваться из Нифльхейма в царство Сна, то я, наверное, сумел бы, воспользовавшись его невероятной силой, заставить его ринуться оттуда сперва в тот мир, где по-прежнему существует светлый Асгард, а затем и в мир материальный и там, возможно, даже обрести физическое обличье…

Ясное дело, затея была рискованная. Но, с другой стороны, мне всегда везло. И потом, что мне было терять? Темницу в Нифльхейме? Или эти оковы?

Однако я тут же столкнулся с серьезной проблемой, пытаясь убедить змея в целесообразности моего плана. Йормунганд никогда ясным умом не отличался, а меня, в общем-то, недолюбливал. Однако сейчас он и сам оказался в плену, и я рассчитывал, что хотя бы наша общая беда поможет ему правильно воспринять предложенный мною план бегства из Нифльхейма. Я начал с Пророчества и содержавшегося в нем обещания дивного нового мира. Но Йормунганд ненавидел поэзию почти столь же сильно, как и я сам, так что единственным его ответом был увесистый плевок ядом прямо мне в лицо.

Тогда я зашел с другой стороны и далее излагал свой план куда более примитивно.

– Я знаю один способ… – с несколько преувеличенной осторожностью начал я, – точнее, неплохо представляю себе, как можно отсюда выбраться. И ты вполне мог бы убедить меня поделиться этими знаниями с тобой – но, разумеется, сперва пообещай оказывать мне всю необходимую помощь.

Йормунганд рыгнул, окутав меня облаком гнусной вони, но это явно свидетельствовало о том, что мое предложение его заинтересовало.

– Я мог бы и тебя вывести отсюда, – продолжил я, – но для начала тебе придется меня освободить.

Что ж, я, конечно, бросал вызов Судьбе. Ведь мой сынок Йормунганд не обладал ни нужной ловкостью, ни особым умом. Единственное, что у него было, это клыки – маловато, пожалуй, для успешного решения той задачи, которую я перед собой поставил. Выслушав меня, он отвратительно зашипел, глянул на меня с подозрением и выдохнул очередное облако зловонных миазмов, заставивших все мое тело содрогаться в конвульсиях. Ну, допустим, тело-то было совсем не мое, но Черная Крепость славится самыми неожиданными чувствами и ощущениями, и все они на редкость неприятные. Я крепко зажмурился, надеясь хоть как-то защитить глаза от ядовитого смрада, и предпринял новую попытку.

– Тебе нужно всего лишь, – я сказал это куда более уверенно, чем сам себя чувствовал, – подумать о том, что ты можешь меня освободить, и ты сделаешь это всего лишь с помощью твоей мысли. Ведь наши оковы не настоящие; они, как и все здесь, созданы из снов и фантазий. И тебе, чтобы освободить меня, нужно всего лишь по-настоящему этого захотеть.

Ясное дело, для него подобные понятия были в новинку, а я, к сожалению, понял это с некоторым опозданием. Йормунганд снова зашипел, оскалив чудовищные клыки, и отправил мне в лицо двойной заряд яда.

– Черт побери, Йорги, больно же!

В ответ Йормунганд как-то странно булькнул горлом, и мне показалось, что этот звук подозрительно напоминает мурлыканье.

– Нравится тебе, да? – спросил я. – Тебе приятно меня мучить?

Змей как бы пожал плечами, отчего все его тело пошло волнами; казалось, он хочет сказать: «Ну пристрелите меня, но такова уж моя натура!»

– Разве ты не понимаешь, что поступаешь глупо? – рассердился я. – Ведь тебя здесь держит исключительно твоя ненависть ко мне. Избавься от нее – и мы оба сможем стать свободными. Неужели тебе так трудно хоть раз попытаться перестать меня ненавидеть?

Опять раздалось грозное шипение, но мне все же показалось, что покрытые слизью кольца змеиного тела слегка расслабились. И я решил немного поднажать, стремясь закрепить достигнутый успех.

– Свобода! – воскликнул я. – Ты хоть помнишь, что это такое? Вспомни, как ты плавал в океанских просторах! Вспомни, какие огромные косяки сельди попадались тебе навстречу и как легко эти рыбки проскальзывали в твою глотку! Вспомни жирных тюленей и сочных каракатиц – ах, до чего они были вкусны!

Сам я, разумеется, ни тюленей, ни каракатиц никогда даже не пробовал, но все же надеялся добиться нужного драматического эффекта. И я его добился! Йормунганд снова «замурлыкал», а я, пользуясь моментом, тут же продолжил:

– А ты помнишь, какой спокойной, будто шелковой, бывала порой морская гладь? Какая тишина царила вокруг…

«Мурлыканье» сменилось опасным шипением – Йормунганд явно не был любителем покоя и релаксации, – и я моментально сменил тему:

– Тогда вспомни, сколь великолепен океанский шторм, когда ветер хлещет и погоняет волны! Помнишь, как нравилось тебе вдребезги разнести какое-нибудь торговое судно, всего лишь шевельнув кончиком хвоста? Помнишь, какое удовольствие доставляло тебе зрелище кораблекрушения?

Змей задумался и удовлетворенно рыгнул.

– Вот именно! – льстивым тоном поддержал его я. – Подумай, насколько это было приятней, чем мучить собственного отца, который, кстати, искренне тебя любит. Вообще-то, – торопливо прибавил я, – даже меня мучить тебе было бы гораздо приятней, если б я снова обрел плоть… Ты только представь себе, ЧТО можно было бы тогда со мной делать… Разве это не доставило бы тебе истинного удовольствия?

Йорги ничего не ответил, но я чувствовал, что ему страшно хотелось бы попробовать.

– А тебе для этого и делать ничего не надо – только позволь мне проплыть с тобой вместе по реке Сновидений в одно чудесное местечко, которое я так хорошо знаю, – соловьем заливался я, – и мы оба сможем там вволю предаваться разным безумствам и радовать себя воссозданием абсолютного Хаоса. Доверься мне. Я хорошо знаю, где находится это место. Ты должен всего лишь предоставить мне свободу действий, и вскоре, клянусь, мы оба будем на воле…



Я немного помолчал, давая змею возможность переварить мои слова. Я знал, что он неспособен сразу взять старт, но уже одно то, что он больше не пытался плюнуть в меня ядом, представлялось мне признаком весьма многообещающим.

И действительно, вскоре Йормунганд снова «замурлыкал», и я почувствовал, что обвивавшие меня цепи несколько ослабли. А потом и скала, на которой я провел, кажется, несколько столетий, стала понемногу терять материальность, приобретая некую эфемерную форму, точно в ужасном сновидении. Я осторожно коснулся колючей чешуи Йормунганда – более всего она походила на острые зубья, вделанные в кольчугу из слизи, – а затем уселся на него верхом, стараясь не обращать внимания на невыносимую вонь, и изо всех сил обеими руками вцепился в шипы у него на шее. И вот, наконец, Йормунганд зашевелился, задвигался, постепенно набирая скорость – сперва очень медленно, затем все быстрей, – и начал проламываться сквозь стены Черной Крепости, круша их, точно цеп снопы пшеницы, обрушивая потолки и целые коридоры. Мы летели, оставляя позади комнаты пыток и потайные подземные темницы, все разрушая на своем пути и неудержимо стремясь вверх, на самый последний из бесчисленных уровней Нифльхейма, к воротам Черной Крепости.

На мгновение передо мной мелькнули сами эти ворота, и за ними открылась река Сновидений – сверкающее эфемерное пространство с пятнышками островов, шхер и скал, которые могли бы показаться почти прекрасными тому, кто понятия не имеет об их смертоносных свойствах. Итак, Черная Крепость осталась позади, а Искренне Ваш, по-прежнему отчаянно цепляясь за шипы на шее Йормунганда, вместе со змеем плюхнулся в реку Сновидений, которая представляет собой беспорядочный поток удушающих ядовитых снов, порожденных тайными глубинными страхами племени Людей, и бесчисленное множество смертельно опасных фантазий и чудовищных видений.

Я понимаю ваши опасения. Я и сам далеко не сразу решился выбрать подобный способ бегства. Однако иных вариантов у меня не было, и я очень надеялся, что мой змей сумеет набрать достаточную скорость, чтобы как можно меньше времени провести в этом чудовищном водовороте. Впрочем, Время в царстве Сна особого значения не имеет. Секунда здесь словно расцветает, превращаясь в несколько дней, а за минуту проходит порой целая жизнь. Но я прекрасно знал, где именно должен оказаться. Я слишком часто видел этот сон, чтобы испытывать хотя бы малейшие сомнения. Сон, который разделяли со мной столь многие; и то, что нам снилось, было невероятно высоким, вздымаясь до небес, скрепленное осколками тайного магического языка, миллионами рунических символов. Это сновидение было предназначено для того, чтобы, подобно гигантской сети, ловить в свои сверкающие ячеи даже самих богов – хотя, если честно, мои текущие цели были куда скромнее. Но я отчаянно искал этот сон среди мусора всевозможных видений, плававшего на поверхности, а когда наконец его заметил, то направил змея прямо туда – в самые глубины сна об Асгарде. О, Асгард! Великие боги! Даже во сне он казался поистине миром чудес. Я видел в вышине Небесную Цитадель и ведущую к ней сверкающую дугу Радужного моста. Я видел Валхаллу и высокий трон Одина, над которым плавно кружили Хугин и Мунин, его вороны[19]. А внизу я видел мир Людей, и зеленую долину Идавёлль, всю покрытую цветами, и над нею небо такой синевы, какое существует только в воспоминаниях. И далеко-далеко, на самом горизонте, что-то слабо мерцало и дрожало – нет, пожалуй, не мерцало, а сияло ярко, как солнце, слепя разноцветьем красок и рунического света.

На мгновение мы застыли на парапете Асгарда, балансируя в нерешительности. Я понимал, что это сон, и все же ощущение было таким отчетливым, таким всеобъемлющим – создать нечто подобное было, разумеется, не под силу кому-то одному из смертных. И потом, я был во плоти: я мог чувствовать запахи океана и озона, разлитые в воздухе, а также аромат цветов в саду Идунн[20]. Я осмотрел себя. Обличье не совсем мое, но, в общем, похожее, а вот головной убор был мне совершенно не знаком. Впрочем, если я в этом сне и оказался не точно таким, как прежде, то, по крайней мере, был вполне узнаваем. Интересно, чей это разум тут поработал? Кто сумел вызвать у себя такой сон, что все казалось мне абсолютно реальным? Я снова посмотрел в ту сторону, где в небесах разливалось магическое сияние. Чудесное переплетение лучей рунического света так и манило к себе, сверкая и двигаясь, точно таинственное живое существо. Неужели сумел выжить и еще кто-то из богов? А что, если во время Рагнарёка спаслась волшебница Гулльвейг-Хейд? Или, может, это некий новый бог строит новый мир, сумев вызволить его из царства Сна?

А затем прямо у себя над головой я увидел нечто такое, что потрясло меня до глубины души. Нет, это, разумеется, был не обычный сон! Наискось через весь небосвод тянулась надпись, сделанная огромными буквами, должно быть, не менее чем в тысячу футов высотой и сотканная из миллионов крошечных рун, которые были скреплены неким тайным кодом, подобно обширной и невероятно прочной сети. Вот что я прочел:

А ТЕПЕРЬ ВЫБЕРИ СЕБЕ ГЕРОЯ

Мы угодили внутрь компьютерной игры.

Глава четвертая

Она называлась «Asgard!»(©) – да, именно так, с восклицательным знаком, как в названиях мюзиклов 50-х годов, и с этой маленькой сопутствующей руной (©), обозначавшей, видимо, что это чья-то собственность. Основной задачей участника игры было удержать Небесную Цитадель, противостоявшую различным врагам асов – народу Льдов, народу Гор, демонам-ренегатам и т. п. Играть можно было по-разному, то есть в соответствии с выбранным персонажем. Можно было вообразить себя в роли Воина (Тора), или Генерала (Одина), или принцессы-воительницы (Фрейи); последняя, кстати, имела облик в высшей степени женственный, а ее прелести были едва прикрыты весьма скудными доспехами, мало что способными защитить.

Я понимаю, что и вы бы наверняка сочли, что в столь продвинутом мире просто недопустимы такие грубые ошибки в интерпретации героев древности, например Фрейи. Нет, правда, неужели создатели игры считали, что Фрейя действительно так выглядит? И потом, будь я среди тех, кто все это придумал, я бы ни за что не позволил ей играть одну из главных ролей в том действе, где как бы оживают древние боги. И дело даже не в том, что Фрейя не была способна с кем-то сразиться – она очень даже неплохо могла постоять за себя, если надо, – просто она всегда была слишком обидчивой, к каждому слову цеплялась, да и меня к тому же недолюбливала. В общем, в этой игре было слишком много такого, что в мои планы никак не входило; и самое главное – меня явно причислили к «плохим парням». Ох уж эти мне стереотипы! Разумеется, парень родом из Хаоса годился только на роль отщепенца!

И все же, если не обращать внимания на мелкие неточности, игра показалась мне довольно увлекательной. Она как бы предлагала игроку открыть для себя целый новый мир – сразиться с великанами и решить массу иных сложных проблем, уничтожить гоблинов-лизоблюдов и отыскать сказочные сокровища, а затем отправиться в трудное и опасное путешествие, дабы пробудить от летаргического сна своих товарищей, спящих под толщей снегов и льдов. Ну и главной, конечной целью игры было поражение главного «чудовища» (то есть Вашего Покорного Слуги) и восстановление Асгарда.

Признаюсь, меня это раззадорило. Все было таким знакомым и одновременно очень странным, чужим. Похожим на те эфемерные миры, что пузырями вздувались на поверхности реки Сновидений, и все же явно куда более прочным. Впрочем, для меня важнее всего было то, что в процессе игры у каждого игрока как бы повышался уровень внушаемости, и он как бы превращался в своего героя, не только произнося слова его роли, но и высказывая его мысли, и, возможно, даже разделяя его взгляды. И вот тут-то пропасть между мирами сужалась настолько, что ее можно было почти преодолеть

О да, я был знаком с принципом, положенным в основу всего этого. Я и раньше не раз наблюдал за чем-то подобным из темницы в Нифльхейме. Не могу сказать, что мне так уж хотелось в этом поучаствовать, но я хотя бы понимал, как это работает. И вот теперь я наконец-то оказался в той ситуации, когда оно, возможно, сработает в мою пользу.

А змей между тем уже начинал поглядывать на меня с подозрением. Впрочем, это естественно: он ведь, в отличие от меня, оказался здесь без какой бы то ни было предварительной подготовки, хотя, кажется, уже начинал понимать, что этот «сон» ему совсем не подходит. В игре он выглядел практически прежним – минус вонь и панцирь из слизи, что, если честно, только улучшило его облик, – но я отчетливо чувствовал, как нарастает его беспокойство. Ну да, конечно: смена обличья; обретение телесной формы; странно знакомый пейзаж…

Я снова посмотрел в безупречно ясное небо.

Йормунганд тоже поднял голову, следя за мной взглядом.

И мы увидели в небесах новую надпись:

ТЫ ВЫБРАЛ ТОРА!

Да, именно так возвещали гигантские буквы. Заиграла военная музыка. Я огляделся, но заметил лишь, как поспешно прячутся всякие гоблины-блюдолизы, ибо на горизонте уже появилось нечто. Нечто очень большое и двигавшееся очень быстро. Нечто такое, что от его шагов тряслась земля.

У змея вырвалось негромкое шипение. Я тихонько соскользнул с его спины и поднялся на открытый парапет.

Ах!

Итак, исходная предпосылка этой игры уже по природе своей, похоже, носила враждебный нам характер. Надпись гласила: «ТЫ ВЫБРАЛ ТОРА», и уж точно это был именно он. По мосту Биврёст к нам приближался Громовник в прежнем своем обличье; он размахивал огромным молотом, а его исказившееся лицо прямо-таки пылало яростью…

Йормунганд страшно зашипел, и я никак не мог его в этом винить. Ведь когда они с Тором в последний раз встретились, это не слишком хорошо закончилось для моего чудовищного отпрыска. Оракул так описывает их схватку:

Теперь змей страшный землю обвивает,

Трясет, стряхнуть надеясь мстительного Тора.

Громовник побеждает в битве, но гибнет,

Сраженный ядом умирающего монстра.

Теперь, однако, ситуация создалась весьма неловкая, ибо Громовник был уже совсем близко. Это, разумеется, был ненастоящий Тор. Настоящий по-прежнему находился в Нифльхейме, зажатый в тисках своего собственного, личного ада; но, с другой стороны, и этот Тор – или призрак Тора? – обладал точно такой же рыжей бородой, и в руках держал точно такой же Мьёлльнир, да и к нам испытывал точно такие же чувства. Облачен этот Тор был в какие-то непонятные латы из сверкающего металла, которые, на мой взгляд, выглядели довольно нелепо, а на голову водрузил шлем с рогами, отчего стал похож на огромную корову.

Однако сражение с Тором в мои планы отнюдь не входило. Во-первых, от боли я никакого наслаждения не испытываю, а во-вторых, если мои предположения правильны, эта игра и без того будет сопровождаться немалым количеством боли.

Я присел, спрятавшись за парапетом, и в ту же секунду молот этого псевдо-Тора с грохотом врезался в массивную стену буквально в нескольких дюймах от моей головы – удар сопровождался кратким, но ликующим воплем фанфар невидимого оркестра, звуки которого, впрочем, перекрыл могучий, подобный реву урагана голос моего врага:

– Беги, о порожденье Хаоса! Не устоять тебе под натиском могущественного Тора!

Да уж! Я не выдержал и рассмеялся. Даже наш знаменитый бард Браги, в свое время написавший немало дешевых виршей, наверняка отказался бы от подобного «стихотворного шедевра»!

– Конечности твои я вырву по одной, а после, удалившись в Валхаллу, я стану пировать, и, заострив как зубочистки твои кости, в зубах я ими буду ковырять!

Все это звучало, разумеется, смешно и нелепо, но вынужден признать, что чувства Тора поганенькие вирши передавали довольно точно. Когда наступил Рагнарёк и мы с Тором свиделись в последний раз, он, помнится, тоже обещал оторвать мне руки и ноги. К счастью, сегодня я прихватил с собой кое-кого, не просто способного отвлечь Тора, но и готового с ним сразиться не на жизнь, а на смерть.

Я вздрогнул, когда Мьёлльнир снова врезался в парапет, отчего в воздух взвился мощный столб черного дыма и во все стороны полетели гранитные осколки. Впрочем, Йормунганд тоже времени даром не терял и, заслонив меня от Громовника, бросился на него. Тор нанес змею чудовищный удар молотом и заставил его отлететь довольно далеко в сторону; некоторое время Йормунганд неуклюже кувыркался в мерцающем воздухе, затем ударился о некую невидимую стену и рухнул на землю с видом почти комического изумления. Ну что ж, ничего не поделаешь. Пришлось признать, что такова особенность этого мира: проникнуть в него оказалось достаточно легко, а вот выбраться отсюда с той же легкостью нам вряд ли удастся. Придя в себя, змей оглушительно зашипел и ринулся на невидимую преграду, явно намереваясь ее сокрушить. Однако и во второй раз ему это не удалось, и он точно так же от нее отлетел, буквально кипя от ярости и ударившись о землю с такой силой, что содрогнулся даже парапет, на котором я стоял.

Я схватил какую-то ближайшую ко мне тварь, оказавшуюся гоблином. Ростом он был примерно с большую собаку, а его волосатая физиономия почти скрывалась под округлым шлемом, явно ему великоватым.

– Чей это сон? – потребовал я ответа.

Гоблин тупо смотрел на меня, выпучив глаза, светившиеся, точно золотые обручальные кольца. На мгновение мне даже показалось, что он и говорить-то не умеет. И тут он вдруг проскрипел:

– Отпусти меня, Капитан! Да отпусти же! Я ж ничего такого не сделал! И вообще это все не я!

Покрепче ухватив его за шиворот, я поинтересовался:

– Значит, ты меня знаешь? Откуда?

Гоблин явно был удивлен.

– Тебя, Капитан, все знают, – заявил он таким тоном, словно я спросил какую-то глупость. – Ты б лучше поспешал, не то и подготовиться не успеешь! Это ведь все-таки Тор!

Что ж, он, в общем-то, был прав. Тор – или некое воплощение Тора, случайно оказавшееся здесь в плену, – хоть и отвлекся на время, отбивая наскоки разъяренного Йормунганда, но сейчас снова направлялся прямо ко мне.

– А каким оружием я располагаю? Каким волшебством?

В ответ на мои вопросы гоблин снова выпучил глаза, как последний идиот, но ни слова так и не произнес.

– Только не говори, что в данный момент у меня ничего под рукой нет, – пригрозил я ему, прикидывая, не стоит ли приподнять его повыше и воспользоваться им в качестве щита. – У этой игры, у этой битвы – у всего этого мира, наконец, – есть определенные правила. Говори, каковы мои шансы, если я оказался безоружным?

Гоблин пожал плечами, содрогнувшись при этом всем телом, и проскрипел:

– Но ты ведь действительно знаменитый Трикстер! А значит, у тебя в запасе всегда целый мешок трюков, которыми ты вполне можешь воспользоваться.

– И какими же, например, трюками я могу воспользоваться?

– Да мне-то откуда знать! – сердито буркнул гоблин. – Или ты забыл, что ты бог, а я всего лишь маленький слуга Зла?

Я изобразил в воздухе некую руну – без особых, впрочем, ожиданий, – и был несколько удивлен, когда зазвучали фанфары и в воздухе примерно в футе от моего лица возник диск сверкающего серебряного света.

Рунический щит! И как удивительно вовремя! Громовник как раз попытался нанести мне очередной сокрушительный удар. Я ощутил это по содрогнувшемуся щиту; удар был поистине зубодробительный, и в любых других обстоятельствах Искренне Вашему попросту пришел бы конец. Впрочем, как я не без оснований подозревал, мой щит выдержал бы еще максимум пару таких ударов – но, с другой стороны, я вовсе не собирался торчать там и проверять, так ли это.

И, по-прежнему прикрываясь руническим щитом, я хорошенько подпрыгнул и постарался угнездиться на небольшом каменном выступе, нависавшем над парапетом. Выше скала была практически отвесной, так что прыгать было некуда; спрятаться на этом выступе тоже было невозможно; да и внизу меня не ждало ничего хорошего – или мгновенная смерть, или тошнотворно долгий полет и падение на твердую землю равнины Идавёлль. Однако ждать на этом выступе, пока псевдо-Тор до меня доберется и прикончит ударом своего молота, я был не намерен. Мне всего лишь требовалось неким образом вступить в контакт с тем, кто в данный момент играл в эту игру – кем бы этот игрок ни оказался. Я должен был проникнуть в мысли хотя бы одного игрока – или мечтателя, или сновидца, как его ни называй, – и пусть он хотя бы на какое-то время предпочтет меня, а не Тора. Однако же я чувствовал, что здесь действуют одновременно сотни умов, сотни серебряных жизненных нитей сплелись между собой. Но должна же была мне подойти хоть одна из них! Не могли же все эти игроки оказаться фанатами Тора! Хоть кто-то из них способен был придерживаться альтернативной точки зрения?

А псевдо-Тор уже начал взбираться по скале. И мне стали практически слышны сотни перекликающихся голосов, наперебой призывавших его раскроить мне череп, содрать с меня шкуру, как с апельсина, и т. п.

Я попытался прибегнуть к тактике проволочек и предложил:

– Э-э-э… может, мы сперва все мирно обсудим?

Тор обескураженно на меня посмотрел и ничего не ответил.

Я попытался воспользоваться другой расхожей формулой:

– «Молю тебя, о брат мой, о мой могущественный брат…» Э-э-э… послушай, может, лучше отложим это до другого раза?

И я стал потихоньку отодвигаться от Тора, не сводя глаз с Йормунганда, который наконец-то перестал бессмысленно биться о невидимую внешнюю стену и с выражением сердитой растерянности кольцом обвил весь видимый Асгард. А вот псевдо-Тор снова пришел в движение, и я был вынужден пустить в ход дополнительные аргументы.

– Я, собственно, что хочу сказать: это ведь не настоящий Асгард, а ты не настоящий Тор. – Тор молчал, и я решился: – Знаешь, мне бы очень пригодилась здесь твоя помощь… – Собственно, эта моя последняя мольба была обращена как бы ко всей Вселенной разом, и, конечно же, снова запели проклятые фанфары, а псевдо-Тор, словно очнувшись, с победоносным ревом ринулся на меня, размахивая молотом и явно намереваясь размазать меня по скале.

Я опять попытался прикрыться руническим щитом, однако на этот раз у меня ничего не вышло, и пения фанфар не последовало – разве что раздалось какое-то еле слышное печальное треньканье, словно я нечаянно наступил на лютню Браги, – так что мне пришлось поднять обе руки вверх, вспомнить об Асгарде и…

И тут до Йормунганда наконец-то дошло, кто его настоящий враг, и он в стремительном броске нанес Тору такой удар пониже спины, что наш псевдогерой, немного пролетев вперед, споткнулся, врезался лбом в стену и превратил в каменную пыль тот скалистый выступ, на котором примостился я. Разумеется, я тут же полетел вниз, беспомощно махая руками, но Тор успел схватить меня за волосы, притянул к себе и стиснул в сокрушительных объятьях…

Уфф. Оказалось, что даже в этом странном мире-пузыре я мог испытывать самую настоящую боль. В принципе, это, конечно, очень интересно, но мне почему-то вовсе не хотелось испытывать нечто подобное на практике, и я взмолился:

– Перестань, пожалуйста, перестань! Я могу помочь тебе бежать отсюда, только отпусти меня. Клянусь, что помогу тебе. Клянусь, что непременно отыщу способ освободить всех наших богов, если ты меня отпустишь…

В ответ псевдо-Тор прорычал нечто невразумительное, и руки его сами нащупали мое горло. В его налитых кровью глазах плескалось отчаяние; это были глаза существа, которое давно уже ни на что не надеется и ни во что не верит. Я бы, пожалуй, даже пожалел его, если бы в данный момент передо мной не стояла иная, более важная цель. Я заметил, что за спиной у Тора на парапет взобрался Мировой Змей и отряхивает свою башку, ставшую седой от пыли и мелких каменных обломков. Затем Йормунганд разинул свою чудовищную пасть, испуская невообразимую вонь и демонстрируя клыки размером с добрый айсберг, и мне осталось надеяться, что сперва он предпочтет напасть на Тора, а не на меня. Впрочем, справедливости ради замечу, что до сих пор мой план, за исключением одного момента, воплощался в жизнь весьма успешно.

Единственное, я никак рассчитывал, что окажусь поблизости от Йормунганда, когда он наконец соберется сделать свой ход. И я не придумал ничего лучшего, как обратиться с богохульной молитвой… то ли к этой игре, то ли к игрокам, то ли вообще ко всему свету:

– Пожалуйста, дайте мне хоть чуточку передохнуть, а? Вы хоть представляете себе, что это такое – быть Локи?

И в эту секунду Йормунганд, ударив с сокрушительной силой мощнейшего тарана, буквально вырвал меня из смертоносных объятий Тора. Я перелетел через парапет и, во весь голос вопя и ругаясь, снова полетел, беспомощно вращаясь в воздухе, вниз, вниз, на поле Идавёлль, а вокруг меня победоносно гремели фанфары, и в небесах, подобно северному сиянию, вспыхивала гигантская надпись:

ИГРА ОКОНЧЕНА!

Так я вновь возродился во плоти.

Глава пятая

Боги, какое потрясающее ощущение! Какой невероятный конец путешествия! Клянусь, ничего подобного я никогда в жизни не испытывал. Ведь я, подобно новорожденному, вынырнул из реки Сновидений прямо в новое живое тело и сразу испытал целую бурю чувств и ощущений – жару, холод, голод (в том числе и сексуальный), радостное возбуждение, зверский аппетит; я различал всевозможные краски и оттенки; я слышал самые разнообразные звуки… Нет, у меня поистине не хватает слов, чтобы все это описать! Я был настолько потрясен, что далеко не сразу понял, что со мной произошло все-таки нечто немного странное.

Когда Один впервые вызвал меня из царства Хаоса, я сразу оговорил, каково должно быть мое обличье: рыжеволосый молодой человек, безусловно обаятельный, хотя его шарм и может кому-то показаться несколько louche[21]. И в другой раз тоже, едва выбравшись из пут волшебницы Гулльвейг-Хейд, я прежде всего постарался не только полностью восстановить свою магическую силу, но, естественно, и свою прежнюю телесную форму. Да и в игре «Asgard!», как оказалось, у меня было примерно то же обличье; во всяком случае, сей «отрицательный персонаж» был явно создан по моему образу и подобию; может, портрет получился и не совсем точный, но вполне узнаваемый. Но сейчас все вышло по-другому. Ведь до этого возрождения я телесной формы вообще не имел; как не имел и магической силы, чтобы таковую создать. И все же я определенно возродился в физическом мире и в физическом теле.

Потрясение было столь велико, что мне даже показалось, будто я спятил – меня распирал такой гигантский клубок разнообразных чувств и переживаний, невероятным усилием запихнутых в одну телесную оболочку, что было трудно дышать. Перед глазами все плыло. Я упал на колени, чувствуя под собой какой-то твердый, видимо деревянный, пол, от которого исходил запах пыли и пчелиного воска. В ушах у меня все еще гулко звучало эхо битвы; во рту отчетливо чувствовался медный вкус крови; а сам я словно снова падал, падал, падал вниз с разрушенного парапета Асгарда…

Некоторое время я неподвижно лежал на пыльном полу, прислушиваясь к оглушительному стуку собственного сердца. Потом паника постепенно улеглась, тошнота стала вполне переносимой, и я осмелился открыть глаза. Передо мной было некое незнакомое помещение, тускло освещенное странной светящейся коробкой. На полу в беспорядке валялась смятая одежда. На стенах висело несколько портретов мужчины, облик которого показался мне смутно знакомым. Кровать была не застлана; занавеси на окнах задернуты. И я догадался, что сейчас, должно быть, ночь.

Я поднял свои руки и осмотрел их. Они показались мне довольно тощими, но вполне действовали. На мгновение передо мной вроде бы мелькнул серебристый отблеск руны Каэн, хотя, в отличие от моей собственной руны, этот знак выглядел как бы перевернутым…


Y


…но, более внимательно осмотрев свое запястье, я понял, что это всего лишь бледный шрам, который случайно оказался похож на мою личную руну. Вообще моя новая рука была буквально покрыта шрамами, они опоясывали ее чуть ли не до локтя, и я знал, что появились они там не случайно, хотя понятия не имел, откуда мне это известно. И тут я заметил нечто такое, что заставило меня неуклюже подняться с пола и бегом ринуться туда, где, как я откуда-то знал, находится ванная комната. Там над раковиной висело зеркало (у меня пока не было времени удивляться тому, каким образом все эти вещи стали мне известны), и я, включив верхний свет, внимательно вгляделся в свое отражение.

Я понимаю. Это клише. Ну так пристрелите меня – но я и впрямь немного боялся того, что могу увидеть в зеркале. «Что, если я безобразен?» – думал я. Если угодно, можете назвать меня пустышкой, но я же всегда считался неотразимым, а потому одна лишь мысль о том, что в своем нынешнем обличье я могу оказаться не столь соблазнительным, наполняла мою душу неким безымянным ужасом.

Ох!

Ну безобразным-то меня точно нельзя было назвать. Уже одно это принесло мне определенное облегчение. На самом деле, когда несколько улеглось то новое потрясение, которое я испытал, впервые увидев себя в зеркале, я, пожалуй, готов был даже одобрить свою внешность. У меня были серые глаза, светлые волосы неопределенного оттенка (ну уж это-то изменить нетрудно!), а рот выглядел чуть более серьезным, чем тот, к которому я привык (однако я чувствовал, что добрая порция смеха способна сотворить с выражением моего лица настоящее чудо); кожа определенно была хороша; скулы умеренно высокие; тело в целом немного неуклюжее и довольно тощее, но, приложив небольшие усилия, это можно было с легкостью исправить. Я смотрел на себя и никак не мог избавиться от мысли, что упускаю из виду нечто весьма существенное…

Потом наконец до меня дошло. Ну да, конечно, я должен был бы сразу это заметить, но дело в том, что я несколько веков пробыл в темнице Нифльхейма, и все это время мысли мои были заняты совсем другими вещами. Но теперь-то я все видел ясно. Эти странные волосы, эта мягкая линия подбородка… И полное отсутствие спереди, под штанами, кое-чего очень и очень важного…

Я снова уставился на свое отражение в зеркале. Увы, сомнений не было.

Я оказался девушкой.

Глава шестая

Что ж, могло быть и хуже, подумал я. Мне не раз доводилось менять обличье; я успел побывать и конем, и невестой, и оводом, и соколом, и змеей, и старухой. Я даже сам рожал – повторять этот малоприятный опыт мне совсем не хотелось бы, зато я, по крайней мере, сумел значительно ближе познакомиться с концептом гендерных различий. В общем, внимательно вглядываясь в свое отражение, я все больше склонялся к мысли, что мне повезло. Я был молод, выглядел вполне здоровым и даже, пожалуй, привлекательным, хотя слишком короткая стрижка и казалась мне несколько грубоватой по сравнению с той пышной шевелюрой, к которой я привык.

Одет я был в нечто черное, бесформенное, с капюшоном; внизу – узкие штаны в обтяжку (Это джинсы, прозвучал у меня в ушах чей-то далекий голос); на ногах – довольно грубые ботинки из прочной кожи. На левой руке (той, что была покрыта шрамами, похожими на руническую письменность) красовалась целая связка браслетов, сплетенных из какой-то яркой пряжи или кусочков ткани. Уши были проколоты в нескольких местах, как и левая бровь, и в каждой дырочке красовалась маленькая бриллиантовая сережка-гвоздик. Грудь, правда, несколько разочаровала меня своими весьма небольшими размерами, но, с другой стороны, я, будучи отпрыском демона огня и сам легковоспламеняющийся, никогда не находил особо пышный бюст таким уж привлекательным. Я только-только начал исследовать куда более многообещающие нижние части своего нового тела, когда тот же тихий голос, который объяснил мне, что те узкие штаны называются «джинсы», довольно резко меня остановил:

«Какого черта?! Ты что это делаешь?»

Ага, это, должно быть, моя «квартирная хозяйка», понял я. Честно говоря, я настолько увлекся, изучая свое нынешнее обличье, что и думать забыл о его исходном владельце. Точнее, владелице. Вообще-то я ожидал, что она освободит помещение. Очевидно, этого не произошло.

– Ох, извини, – сказал я вслух.

Как ни странно, от этого моя хозяйка еще больше расстроилась и тут же начала сыпать вопросами:

«Ты кто? Что ты тут делаешь?»

– Извини, я совсем не хотел тебя пугать, – попытался я ее успокоить. – Вот только… Ты помнишь компьютерную игру, в которую играла всего несколько минут назад? Там еще был такой симпатичный рыжий парень, самый настоящий златоуст? И второй – здоровенный волосатый психопат? Вспомнила?

«Ну вот, теперь мне еще и голоса слышатся! – мысленно воскликнула моя хозяйка. – Просто прекрасно! Только этого мне и не хватало!»

– Нет, правда, ты вспомни. – Я продолжал говорить вслух, стараясь как-то ее приободрить. – Это же я там был. Я – Локи.

«О господи! Я, что ли, и впрямь с ума схожу? А может, это Эван решил пошутить и плеснул мне в стакан какой-то дряни? Ну да, наверняка это его проделки. Не знаю уж почему, но он именно такие вещи находит смешными. Нет, я его просто убью! Где мой телефон? Ей-богу, на этот раз я его и впрямь прикончу».

Я сделал у себя в мозгах зарубку: надо запомнить это имя – Эван. Судя по всему, он вполне ничего. И я предпринял новую попытку.

– Знаешь, выражение «схожу с ума» носит излишне негативный характер. Мне больше нравится «я несколько расстроена» или «я не совсем в порядке». Порядок – это вообще очень скучно. А уж самое веселье там, где начинается Хаос!

Моя хозяйка заткнула пальцами уши, но потом взяла себя в руки, помолчала немного, чтобы голос не дрожал, и заорала:

– Не желаю я тебя слушать! Не желаю! Бла-бла-бла! Не желаю слушать и не буду! Бла-бла-бла! И нечего притворяться – там никого нет и быть не может!

Я подождал, пока она выдохнется, а потом, вновь обретая контроль над ситуацией, миролюбиво осведомился:

– Ну, все? Теперь моя очередь?

Несколько мгновений было абсолютно тихо; сколько-нибудь внятной реакции на мои слова вообще не последовало; затем снова посыпались какие-то мысленные проклятия, вопли, визги, и я решил позволить ей выплеснуть избыток эмоций – примерно так хорошие родители стараются не реагировать на капризы своего малыша. (Правда, в отличие от моих детей, у этой девочки явно не было ни малейших намерений уничтожить в приступе безудержного гнева все Девять Миров, проглотить Солнце и Луну или положить конец Человечеству.) Затем ее возмущение стало понемногу стихать, и я, воспользовавшись этим, снова заговорил:

– Я тебя понимаю: это, конечно, довольно странное ощущение. Поверь, уж я-то очень хорошо представляю себе твое состояние. Но так уж получилось. И прежде чем ты снова начнешь ругаться и постараешься действительно меня обидеть, позволь мне сказать, что это никакой не сон, а самая настоящая реальность, и как бы ты ни старалась от меня избавиться, я все равно никуда не денусь. Я очень упорный. Это одно из моих многочисленных замечательных качеств.

Последовало долгое, даже чересчур долгое молчание.

«Значит, по-твоему, я не сумасшедшая? И мне теперь от этого чумового ощущения никогда не избавиться?»

– По-моему, ты просто сама себя не помнишь от гнева и волнения. Постарайся понять: все, что способно тебе присниться, существует на самом деле – ну, по крайней мере, в определенном смысле. Я тебе приснился – и вот он я! Просто, как Fe, Ur, Thuris.

«Что?»

– Извини. Просто, как A, В, С. Все-таки трудновато сразу приспособиться к вашим местным идиомам. И потом, возникает серьезный вопрос с гениталиями… Тут, если честно, тоже определенная привычка потребуется.

«Немедленно прекрати! Дай мне сперва самой как следует во всем разобраться. Ты говоришь, что ты – Локи? Тот самый Локи? Трикстер из Асгарда? Сын Лаувей, Мастер Лжи, отец Мирового Змея, ближайший родственник того чудовищного Волка и т. д. и т. п.?»

– Именно так. Это я собственной персоной, – подтвердил я. – Ну вообще-то не совсем собственной. Точнее, не в том виде, в каком я обычно существую. Но это отнюдь не означает, что я не испытываю благодарности за твое гостеприимство – напротив, я чрезвычайно тебе благодарен!

«Да-да… – Она явно начинала понемногу успокаиваться. – Только я все равно совершенно не врубаюсь. Все это, по-моему, просто какая-то безумная галлюцинация. Галлюцинация или фокус. А может, я слишком замечталась? Это со мной иной раз бывает. Особенно в классе, во время занятий. Или я какой-то вирус подцепила? Ну, скажем, что-то вроде сонной болезни? Она ведь, кажется, именно на мозг воздействует? А что, если я в зомби превращаюсь? Может, это какая-то зараза, которая нормальных людей превращает в зомби? Или и это тоже мои фантазии?»

Я попытался что-то объяснить ей насчет реки Сновидений, древних богов и нашего долгого заключения в донжонах Нифльхейма, опираясь в основном на парадоксальность так называемой Реальной Действительности. Я упомянул о ее бесконечных возможностях и о тех наших обличьях, что рассыпаны по всем Девяти Мирам. Я втолковывал ей, что даже сама Смерть обязана подчиняться законам Порядка и Хаоса; что ничто и никогда на самом деле не умирает, а наша волатильная сущность может быть извлечена и помещена в некие новые образы и обличья, подобно тому, как духи помещают во флакон, и затем каждый из этих флаконов существует как бы отдельно от остальных, однако он столь же реален, как и все другие, и его содержимое точно так же, как и содержимое прочих флаконов, полностью соответствует исходной формуле духов.

Она опять очень долго молчала.

Затем я вновь мысленно услышал ее голос, но теперь он звучал уже вполне спокойно: «Когда я увижу Эвана, я его попросту пристукну. А потом и еще разок на всякий случай – просто чтобы уж наверняка».

На мгновенье я даже испугался: а вдруг Тор неким образом сумел последовать за мной и тоже поселиться в теле моей «квартирной хозяйки» – такими знакомыми показались мне и ее мстительность, и те выражения, которыми она пользовалась. Но потом я все же решил, что она, должно быть, просто слишком много времени уделяла игре «Asgard!» и в результате усвоила кое-какие из наименее привлекательных манер Громовника.

Она, по всей видимости, услышала мои мысли и поспешила оправдаться: «Но ведь это же просто игра! Она состоит из световых сигналов и пикселей. Там все ненастоящее. Как же это может стать реальным?»

Я пожал плечами.

– Ты называешь это пикселями, а я – эфемерными видениями. Сон соткан из них, моя дорогая: из миллионов крошечных мимолетных видений. Ты вытащила меня из реки Сновидений, и я как таковой столь же реален, как и все то, что можно себе вообразить. На самом деле я даже более реален, чем кое-что из воображаемого, – продолжал я, вспоминая и куда более странные разновидности эфемерных явлений, с которыми сталкивался во время своих странствий по царству Хаоса. – Впрочем, ты, возможно, не знакома с одной интересной теорией, согласно которой именно подобные эфемерные частицы и составляют основу всего на свете, а Сон – это всего лишь одна из составляющих куда большей реальности.

Я выждал, пока моя хозяйка как-то переварит полученную информацию. Я чувствовал, что она всеми силами сопротивляется – и мне, и подобным представлениям о Реальной Действительности (как вы, люди, это называете), и понятию «Девять Миров».

«Все это полное дерьмо! – изрекла она в итоге. – Плод моего чересчур развитого воображения. Ну скажи: с какой стати какой-то бог вдруг выберет меня? И почему именно Локи? Локи – плохой парень, это всем известно!»

– Просто меня всегда неправильно понимали! – возмутился я. – Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю с самого начала. Но сейчас о том, как я падал, а ты меня спасла. Должно быть, какая-то часть твоей души откликнулась на мою беду, и ты, так сказать, протянула мне руку спасения. Ты наверняка почувствовала некую связь с…

«Но почему именно ты, а не…»

– Кто?

«Неважно. Никто! – отрезала она. – Господи, теперь я еще и сама с собой спорю! Вот чем кончается бесконечное чтение. Ей-богу, лучше б я в волейбол играла! Ничего, – уговаривала она себя, – надо просто закрыть глаза, и он тут же исчезнет. Поймет, что ты его раскусила. Он же не настоящий; он просто часть тебя самой, плод твоего подсознания. И никакого особого вреда он тебе причинить не может, ты уже сама себе куда больший вред причинила. Так что просто закрой глаза и считай до десяти. Один. Два. Три…»

Я ждал. Времени у меня было сколько угодно. Наконец я почувствовал, что ее сопротивление начинает ослабевать, а неверие и паника медленно отступают. Затем она мысленно спросила:

«Ты все еще здесь?»

– Боюсь, что да.

«А когда собираешься уходить?»

Это было, по крайней мере, невежливо и совсем уж негостеприимно; я был, пожалуй, даже уязвлен и обиженным тоном заметил:

– А ведь некоторые, знаешь ли, сочли бы за честь и огромную привилегию принимать у себя одного из богов Асгарда!

Она не ответила, но я почувствовал, что она как бы мысленно пожала плечами. А потом сказала: «Не обижайся, но у меня и без древнескандинавского божества, которому вздумалось у меня в башке поселиться, личных проблем хватает. И потом, откуда мне знать, что ты действительно Локи? Вообще-то, по-моему, выражаешься ты совсем не так, как должен был бы настоящий Локи».

Я снова почувствовал обиду:

– Что ты, собственно, имеешь в виду?

«Ну, Локи ведь жил давным-давно. И тебе, наверное, следовало бы выражаться примерно так: «О, брат мой! Поднимись же в Валхаллу со мною вместе, станем там пировать с нашими предками…» Разве я не права?»

Я изобразил полнейшее отчаяние и даже на мгновение лицо руками закрыл.

– И где только ты подобной чепухи набралась?

«Да из фильмов, из книг, из игр… Отовсюду понемногу».

– Ох, довольно, пожалуйста… – Я чувствовал, что мне, наверное, с этой особой так просто не сладить. – Сколько тебе лет-то, девять?

Последовала бурная вспышка негодования, и моя «квартирная хозяйка» презрительно заявила:

«Не говори глупостей! Мне уже семнадцать!»

– Не может быть! – искренне удивился я.

«Ну по крайней мере, я не выдаю себя за одного из героев каких-то дурацких допотопных сказок! И вообще, если б я знала, какой ты козел, я бы эти сказки никогда и читать-то не стала».

Я вздохнул.

– О, боги… Неужели тебе действительно семнадцать? Извини… э-э-э… запамятовал, как тебя зовут?

Она фыркнула. «Все зовут меня Попрыгуньей».

– Ладно, извини меня, Попрыгунья. Я не хотел тебя обидеть. Как-то неправильно мы с тобой этот разговор повели. Может, начнем все сначала? Понимаешь, это ведь очень нелегко – сперва ты умираешь, потом тебя несколько столетий подвергают всевозможным пыткам, а потом ты вдруг оказываешься в теле человека, который твоего там присутствия вовсе не желает. Вот, собственно, только это я и хотел тебе сказать. Пожалуйста, дай мне немного времени, чтобы в себя прийти. Считай меня… – Я не сразу сумел найти подходящее слово, чтобы она все поняла. – Ну, скажем, беженцем, что ли. Или дезертиром. Неужели ты могла бы сказать человеку, с невероятным трудом спасшемуся от ужасов войны, «убирайся»? Зная, через что ему пришлось пройти?

Некоторое время она сердито молчала, затем мысленно пообещала: «Ладно, я постараюсь. А знаешь, мне эти легенды об асах очень даже нравились».

– Ну что ж, уже неплохо – для начала. Должен признаться, истории о нас рассказывают и впрямь впечатляющие, хотя я лично в них представлен далеко не в лучшем виде. Придется, видно, внести кое-какие поправки – надо же наконец восстановить истину. Напомни как-нибудь, чтобы я непременно этим занялся. Однако если я и впрямь твой любимый герой, то в этих историях явно должно было быть и кое-что правдивое, не так ли?

«С чего ты взял, что ты мой любимый герой? Я этого никогда не говорила», – усмехнулась Попрыгунья.

– Как?

«А так. Ты, похоже, в целом ничего, но моим любимым героем точно никогда не был».

– Но как же…

Увы! Но я действительно был задет. Я ведь полагал, что оказался в ее теле именно потому, что между мной и ею, хозяйкой этого тела, существует некая особая связь. Однако теперь она хладнокровно объяснила мне, что я в ее душе занимаю далеко не первое место. Как же так?

Совершенно инстинктивно, пытаясь отыскать ответ на этот вопрос, я стал рыться в мыслях Попрыгуньи, и у меня сразу же возникло ощущение, будто я попал в некий чрезвычайно сложный архив и с огромным трудом пытаюсь разобраться в переплетении многочисленных коридоров и переходов, по пути заглядывая в разнообразные адресные книги и справочники, содержащие в высшей степени удивительную информацию: воспоминания и факты, словарный запас родного и иностранных языков, всевозможные чувства и фантазии. Я уже понимал, что до определенных вещей мне будет очень трудно добраться – то и дело встречались запертые двери, ведущие в некие неосвещенные пространства, – но пока мне хватало и таких помещений, которые были вполне доступны и хорошо освещены, и я легко сумел найти то, что искал. Там, например, была целая галерея, посвященная богам Асгарда – комиксы, книги, постеры, компьютерные игры. Да уж, Попрыгунья действительно оказалась настоящим фэном, хотя ее версия восприятия богов Асгарда была, на мой взгляд, весьма далека от истины и почти абсурдна. Обдумывая это, я вдруг понял, почему мне показалось, что портреты на стенах ее комнаты кого-то смутно мне напоминают.

Я был настолько потрясен этим открытием, что даже сел.

– Тор? Ты хочешь сказать, что твой любимый герой – Тор?

Моя хозяйка растерянно пожала плечами. «Ну, понимаешь…»

– Именно он? Это грубое животное? Этот жестокий тип, которому доставляло удовольствие таскать меня за волосы? Этот мерзкий обжора, любимым развлечением которого было набить брюхо на пиру, потом выпить четырнадцать бочек меда, а потом всех гостей перебить? Этот тупица, который столь чудовищно несведущ, что однажды – клянусь! – принял Мирового Змея за кошку?

«Сейчас ты, может, и находишься у меня в голове, – холодно заметила Попрыгунья, – но впредь имей в виду: это ни в коем случае не дает тебе права указывать мне, что именно я должна о ком-то думать».

– Хорошо, хорошо. Ты хозяйка – как скажешь, так и будет.

Последовала затяжная пауза, и в тишине стало слышно, как бурчит от голода мой несчастный живот.

– Вообще-то мое брюхо явно намекает, что неплохо бы позавтракать, – осторожно заметил я. – Уж об этом-то мы спорить не будем?

Но Попрыгунья лишь снова пожала плечами и заявила: «Я не голодна».

– Ты что, с ума сошла? Я, можно сказать, умираю от голода! – возопил я.

Меня даже дрожь пробрала от столь категорического отказа; я чувствовал, что объяснение этому спрятано где-то глубоко, за одной из запертых дверей ее памяти. И все же ее реакция показалась мне довольно странной и неприятной; в своей предыдущей инкарнации я всегда с удовольствием воспринимал любые разновидности физических удовольствий, даже совсем незнакомых. Впрочем, куда важнее было то, что вот уже несколько столетий у меня во рту не было ни крошки хлеба. Я бы сейчас и на сухую корку согласился, не говоря уж о тартинках с джемом или о доброй чаше вина.

– Последуй же за мной в Валхаллу, о Попрыгунья! И вместе с нашими предками мы попируем на славу в этой священной обители. – Я очень старался соответствовать той роли, которую она мне пыталась навязать.

«Нет, мы не можем…» – начала было она, но я не дал ей договорить:

– Да ладно тебе! Давай, идем скорее! Тебе не вредно и полной жизнью немного пожить!

И я, повинуясь тому же инстинкту, который заставил меня рыться в памяти моей юной хозяйки, совершил следующий шаг: взял ее тело под свой контроль.

Глава седьмая

Ощущение было такое, словно я, перехватив поводья, сам стал править бешено мчавшейся колесницей. Несколько мгновений Попрыгунья бурно протестовала, но я немного поднажал, воздействуя на ее мысли изнутри, и сопротивление постепенно угасло. И мне осталось лишь следовать инстинктам (как своим собственным, так и Попрыгуньи). Миновав спальню и пройдя по коридору, мы оказались в кухне перед каким-то большим белым ящиком с дверцей, за которой обнаружилось такое количество самого разнообразного съестного, что я просто в восторг пришел.

«Это холодильник», – снова мысленно пояснила Попрыгунья. Ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека, но мне в данный момент было, честно говоря, не до этого. В этом ящике, называвшемся холодильник, имелись и пухлая жареная курочка, и сыр, и хлеб, и молоко, и какие-то неизвестные (но поистине восхитительные) кушанья из мяса; впрочем, приятней всего было то, что там нашлось даже пиво, хотя и в каких-то странных и очень холодных металлических цилиндрах. Правда, я не сразу догадался, как такой цилиндр открывается, но с помощью моего «внутреннего гида» («Потяни за колечко», – посоветовала мне Попрыгунья) все же нашел путь к вожделенному пенному напитку.

Видимо, я совершенно распоясался и, возможно, даже несколько перегнул палку, хотя время от времени все же слышал голос Попрыгуньи, тщетно пытавшейся меня остановить и возмущенно твердившей: «Калории! Эта еда слишком жирная! А пиво я вообще никогда не пью!» Если честно, я на ее негодующие вопли практически не обращал внимания, ибо был страшно занят, перемещаясь от холодильника в кладовую и обратно. Обследовав несколько ящиков и консервных банок, я обнаружил какие-то странные коричневые плитки, которые неожиданно оказались удивительно вкусными.

«Шоколад! О нет, только не это!» – простонала Попрыгунья, предприняв очередную отчаянную попытку восстановить контроль над собственным телом.

– Ай! – невольно вскрикнул я, когда дверь кладовой, резко захлопнувшись, довольно-таки больно ударила меня по руке. И от этой боли – самой настоящей телесной боли, столь непохожей на ту, что терзала всех нас в Нифльхейме, – я внезапно пришел в себя; мою голову точно сунули в ведро со льдом.

– Какого черта? Ты зачем меня ударила? – возмутился я. Ведь она и сама наверняка точно так же почувствовала эту боль, ибо мое присутствие ничуть подобным ощущениям не препятствовало. И тут я с некоторым удивлением, но вполне отчетливо понял, что на боль ей плевать, а в отчаяние она пришла в основном потому, что я съел слишком много шоколада, который – как я узнал, второпях заглянув в ее мысленную директорию, именуемую ПИЩА, – считался здесь, видимо, некой разновидностью яда и должен был столь пагубно подействовать на мою внешность, что вскоре я стал бы похож на мерзкого жирного тролля.

Я взглянул на свое отражение в кухонном окне, но никаких особых перемен пока не обнаружил. По всей вероятности, мой организм достаточно легко справился даже с таким количеством шоколада. Однако теперь передо мной стояла куда более сложная задача: как справиться с разбушевавшейся Попрыгуньей, если мы с ней вынуждены существовать в одном теле?

«Ты совершенно не умеешь держать себя в руках! – сердито выговаривала она мне. – Почему ты меня не слушаешься? Мне пришлось чуть ли не силой тебя останавливать! Боже мой! Что скажут мои родители, когда увидят, что ты натворил…»

Я намекнул ей, что взывать к другому богу, когда у тебя в гостях древнее божество, – это в высшей степени дурной тон.

– И потом, мне просто хотелось есть! Да и тебе, по-моему, тоже.

Она только рассмеялась. «Мне всегда хочется есть. Ну и что? Это вовсе не означает, что я стану за обе щеки уплетать пончики и сыр, как только у меня пробудится аппетит!»

– А почему бы и нет? – искренне удивился я.

«Потому что… – начала было она и тут же оборвала себя. – Ох, да какой смысл тебе объяснять? Ты же мужчина. Что ты понимаешь?»

Но мне почему-то показалось, что она все же очень хотела бы мне все это объяснить, и я решил снова заглянуть в ее память – в тот раздел, что был помечен табличкой ГОЛОД, – и оттуда так и посыпались самые различные образы: например, некая блондинка, в определенной степени напоминающая Фрейю, которая стояла на пляже в лучах заходящего солнца. Затем мне попалась еще какая-то красотка, наготу которой скрывала всего лишь пара довольно неубедительных крыльев; затем весьма странная запертая шкатулка с какими-то цифрами на крышке и еще некие воспоминания о недавнем детстве Попрыгуньи, в которых звучала странная песенка о каком-то сухопутном ките:

Жозефина – толстый кит, она по берегу бежит!..

– Кто такая Жозефина? – спросил я.

«Это я», – мрачно буркнула Попрыгунья.

– Странное имя. А как это кит может бегать по берегу?

«Немедленно прекрати! – совсем рассердилась она. – Это мои личные проблемы!»

– Проблемы? Эта глупая дразнилка, достойная в лучшем случае учеников первого класса? Мне казалось, что подобная чушь есть в открытом доступе…

«Нет. В данном случае – нет! – Попрыгунья явно была раздосадована. – И вообще прекрати совать нос в мои мысли и воспоминания, понял? И оставь наконец шоколад в покое».

Я оставил. Честно говоря, меня от него уже слегка подташнивало. Все-таки у меня несколько веков не было никакой физической подпитки, и сейчас я, похоже, перебрал. Впрочем, умеренностью я никогда и ни в чем не отличался.

«А теперь тебе придется все привести в порядок, – сообщила Попрыгунья. – Посмотри, какое безобразие ты тут устроил».

Ну, я действительно кое-что уронил на пол. Там, например, валялись обглоданные куриные кости, несколько пустых баночек и пакетиков и еще какая-то скользкая дрянь («Это называется йогурт», – пояснила Попрыгунья), которая с виду выглядела довольно соблазнительной, но оказалось, что на вкус это сущая мерзость.

Я на минутку задумался, представив себе, что это за мир такой, в котором меня, может, еще и полы мыть заставят, а потом удивленно спросил:

– Неужели для таких целей у вас слуг нет? – И тут меня посетила еще одна, весьма неприятная, мысль: а что, если Попрыгунья и есть служанка? Однако мой вопрос о слугах настолько ее насмешил, что все мои сомнения тут же развеялись.

«Какие еще слуги? Ты что, шутишь? Это же совершенно естественно – убрать за собой после еды. Ты ведь все-таки не животное, а?»

– В настоящий момент нет, – поспешил я ее успокоить. – Но знаешь, я все-таки еще не привык к такому порядку вещей, я только-только начинаю его познавать.

Она пренебрежительно пожала плечами. «Ладно, давай-ка побыстрей все уберем, а то уже совсем поздно, а мне все-таки нужно хоть немного поспать. А потом, когда я проснусь…»

– О нет, даже не надейся! – Вовсе не нужно было быть гением, чтобы понять, что именно она недоговорила. Она ведь надеялась, что, когда проснется, меня в ее теле уже не будет. – Я пока что никуда переезжать не собираюсь. Ты меня впустила, и я остаюсь с тобой. Так что принеси в столовую еще один стул. Я некоторое время у тебя погощу.

Ясное дело, она мне не поверила. Но для меня это уже никакого значения не имело: я так или иначе никуда уходить не собирался. Я подмел пол, выложенный гладкой коричневой плиткой, высыпал мусор в корзину и направился в спальню. Когда я начал раздеваться и уже бросил на пол, заваленный всяким барахлом, бесформенную хламиду с капюшоном, Попрыгунья вдруг закрыла глаза.

– Ты зачем глаза-то закрыла? – спросил я.

«Не хочу, чтобы ты на меня смотрел!»

Мне стало смешно.

– Но ведь я же в тебе. Я знаю и вижу то же, что и ты. Я чувствую так же, как ты. Неужели ты думаешь, что-то изменится, если ты просто глаза закроешь?

Она снова пожала плечами. «Все равно. Я не хочу».

– Ладно, – согласился я и с закрытыми глазами подождал, пока она напялит на себя что-то розовое и тоже бесформенное – она это называла то ночнушкой, то пижамкой, – усыпанное изображениями маленьких пингвинов. Открыв глаза, я убедился, что свет в спальне по-прежнему горит, а Попрыгунья, буквально вцепившись в некий предмет, украшенный изображением кошки («Это телефон», – пояснила она), несколько секунд, моргая глазами, неотрывно смотрела на маленький экран телефона, быстро нажимая пальцами на какие-то клавиши, которые она мысленно называла ключами; я еще подумал, что это весьма подходящее название, поскольку они явно предназначены, чтобы отпирать запретные дверцы и раскрывать неразгаданные тайны. Потом из ее объяснений я понял, что с помощью этих клавиш открывают не дверцы, а некие окна, помеченные таинственными надписями: ЧАТ, ИМЕЙЛ, ИНСТАГРАМ. Я хотел было нажать на одно окно с надписью ФЕЙСБУК, но Попрыгунья не дала и, пропустив его, открыла другое окно под названием МУЗЫКА. Я, разумеется, почувствовал, что ей хочется держать меня подальше от этой Книги Лиц[22]. Я догадывался, что у нее в голове существует некий эквивалент этой Книги, и если я сумею открыть его для себя, это даст мне доступ к самым интимным сведениям о ее семье и друзьях – то есть ко всему тому, что, собственно, и является главным в ее жизни. Но пока что она отнюдь не собиралась делиться со мной подобной информацией.

Сунув мне в уши какие-то маленькие штучки – наушники, она заставила меня слушать музыку, но совсем не такую, к какой я привык. Музыка была тихой, меланхоличной, и я даже сумел различить некоторые слова – похоже, это была некая жалоба или плач, но большая часть идиом оказалась мне все же незнакома. Да и музыкальные инструменты тоже были мне незнакомы, хотя лютни среди них точно не было, что очень меня порадовало.

– Пытаешься меня убаюкать? – спросил я, твердо намереваясь бодрствовать – я ведь понятия не имел, как будет дальше функционировать мое новое тело и не утрачу ли я над ним контроль, если позволю себе уснуть.

Попрыгунья лишь в очередной раз пожала плечами – выглядело это, как некая комбинация различных мелких движений: она одновременно приподнимала плечико и с вызывающим видом вздергивала подбородок. Такие движения очень типичны для подростков в период самоутверждения. Затем она легла, закрыла глаза и больше не произнесла ни слова. Ну глаза-то – это ведь были наши общие глаза – я, наверное, мог бы и открыть, но постель оказалась такой мягкой и теплой, а я, впервые за долгое время пребывая во плоти, наслаждался отдыхом, так что искушение оказалось слишком сильным: я отбросил все страхи и сомнения, чувствуя, как приятно будет уснуть в мягкой постели. Некоторое время я еще сопротивлялся сну; меня мучил вопрос: проснусь ли я в этом физическом мире или же снова окажусь в донжоне Нифльхейма среди павших богов? Но вскоре я все же соскользнул во тьму благодатного сна и… проснулся от голоса Попрыгуньи, которая сердито повторяла: «Черт! Черт! Черт!»

Итак, свою первую ночь я пережил успешно.

Глава восьмая

– Черт, черт, черт! – громко выкрикивала Попрыгунья. – Ну почему это должно было случиться именно сегодня?!

Я потянулся, наслаждаясь солнечным светом. На телефоне, лежавшем рядом с кроватью, мигали какие-то цифры. Я чувствовал, что Попрыгунье нужно куда-то бежать, но, пребывая еще во власти сна, не видел ни малейшей причины тоже немедленно вскакивать и начинать управлять нашим с ней общим телом. Снилось ли мне что-нибудь? По-моему, да. В памяти шевелились какие-то полузабытые впечатления. Что-то связанное с неким холмом, рунами и незнакомым предметом, который сиял, как солнце…

А где-то в дальнем углу моего сознания – ну хорошо, нашего общего сознания – слышались недоуменные возгласы Попрыгуньи: «Не может быть, чтобы ты и утром оказался здесь! Ты же должен был к утру исчезнуть! Нет, я никак не могу допустить, чтобы ты тут так и остался! Тем более сегодня!»

Я глубоко вздохнул, прогоняя остатки сна. Впереди были по крайней мере двенадцать часов бодрствования, так и манившие меня сиянием своих скрытых возможностей. Целых двенадцать часов свободы! Целых двенадцать часов драгоценной жизни! Я снова с наслаждением потянулся и понял, что страшно голоден. Но для Попрыгуньи – хотя и она отсутствием аппетита явно не страдала – желание немедленно позавтракать оказалось далеко не на первом месте.

«А что, сегодня какой-то особенный день? – мысленно спросил я у нее. – Я планировал сперва хорошенько подзаправиться, затем, возможно, с удовольствием полежать в теплой ванне, а уж после этого можно было бы и за дела приняться; например, приобрести что-нибудь пристойное из одежды, потому что то, что ты носишь, похоже скорее на жалкие обноски пещерного тролля…»

– Нет! Сегодня мне нужно быть в школе! – отрезала Попрыгунья.

В школе? Я соотнесся с ее внутренним лексиконом. Раздел в нашем совместном мысленном пространстве, обозначенный как ШКОЛА, был окутан сплошным мраком. Похоже, это понятие будило в душе моей хозяйки слишком много противоречивых и даже конфликтующих чувств. Интересно, подумал я, почему же она тогда так туда стремится? Ведь посещение этой школы явно не вызывает у нее ни малейшего восторга?

«По-моему, это никуда не годная идея, – попытался возразить я. – Давай лучше поступим в соответствии с планом А».

– Никакого плана А! Сегодня я должна быть в школе и точка.

Но, покопавшись в мыслях Попрыгуньи, я почувствовал, что к этому вопросу у нее все же весьма двойственное отношение. С одной стороны, она явно испытывала страх перед руководством школы – что, разумеется, никоим образом не могло быть связано с моим на нее влиянием, – а с другой стороны, она все сильней боялась, что я неким образом могу обнаружить себя в присутствии тех людей, которые, безусловно, имели для нее значение и могли бы осудить ее за то, что она позволила мне остаться. Особенно важным, похоже, было для нее мнение ровесников и в первую очередь некой особы по имени Стелла. Это имя, как мне показалось, вызывало у моей хозяйки одновременно и восхищение, и злобу. Но больше всего места в разделе ШКОЛА занимало непонятное действо, именуемое ЭКЗАМЕНЫ, – и это, похоже, было для Попрыгуньи важнее даже мнения о ней пресловутой Стеллы.

– Что такое ЭКЗАМЕНЫ? – спросил я.

Попрыгунья, зарычав от бессильной злобы, швырнула телефон на пол и в ярости воскликнула:

– Ну почему ты все еще здесь?! Почему ты не можешь оказаться самым обыкновенным сном? – Затем она нырнула в кучу барахла, пытаясь выудить оттуда брошенный телефон, и я, оглядевшись, заметил, что большая часть ее комнаты заставлена предметами, чем-то родственными этому телефону, хотя природа всех этих вещей была мне абсолютно не знакома. Впрочем, я уже догадывался, что все они действуют с помощью определенного набора неких колдовских заклинаний. Телефон, правда, имел для моей хозяйки первостепенное значение; возможно потому, что в нем размещалась та Книга Лиц, что служила как бы связующим звеном со всеми, кто составлял круг ее друзей и знакомых; телефон также содержал разные игры, множество забавных изображений кошек и даже, насколько я сумел понять, важные сведения о Времени.

– Классный гаджет, – заметил я, воспользовавшись тем словом, которое только что почерпнул в памяти своей хозяйки. (Что было нетрудно, если учесть нашу особую близость и легкость доступа к внутреннему лексикону Попрыгуньи.) – Откуда он? Из царства Порядка или из царства Хаоса?

Для меня этот вопрос, как и многие другие, был совершенно не ясен. Например, настойчивое требование Попрыгуньи привести кухню в порядок предполагало, что здесь все же главенствует Порядок, однако состояние ее спальни, и особенно захламленного пола, вряд ли, честно говоря, способно было навести меня на воспоминания об украшенном цветами будуаре Идунн. И потом, эти ужасные картинки – постеры, как она их называла, – украшавшие стены ее спальни! В основном это были весьма посредственные, я бы даже сказал ублюдочные, портреты Тора. Я, разумеется, прекрасно помнил настоящего Тора: во-первых, он никогда не выглядел таким ухоженным и прилизанным, а во-вторых, он никогда бы не допустил, чтобы его наглухо запаковали в такие ужасные золоченые доспехи; хорошо хоть его знаменитый молот был более-менее узнаваемым. Можете, если угодно, счесть меня тщеславным, но я никак не мог не думать о том, как выглядел бы я сам в этой фантастической изобразительной версии Асгарда.

– А при чем здесь порядок и хаос? – не поняла Попрыгунья, тщетно пытавшаяся с закрытыми глазами натянуть свои одежки.

– Меня интересует, каковы источники твоего могущества, – пояснил я. – Если они связаны с царством Порядка, то твоя спальня явно нуждается в уборке, а если с царством Хаоса, тогда… ну, тогда я спекся.

Я чувствовал, что она силится меня понять и не может.

– Какие еще «источники могущества»? Нет у меня никакого могущества. Мне всего семнадцать, я еще в школе учусь. А в свободное время где-нибудь болтаюсь с друзьями. Я даже телевизионный пульт в лучшем случае раз в день в руки беру. Какое там могущество! О чем ты?

Лгать мне она, разумеется, не могла – ведь я находился непосредственно в ее мысленном пространстве. Нет, она действительно верила в то, что говорит, и все же я, как ни странно, чувствовал в ней некую магическую силу: «огонь в душе», как говорили у нас в былые времена. Огонь, что управляет душами людей, – это совсем иная стихия, чем та, что свойственна моей природе. Иной раз огонь в людских душах горит удивительно ярко, однако сами они своего огня словно не замечают и даже не представляют себе, сколь на самом деле велико их могущество. А ведь это из их снов создана река Сновидений, пересекающая все известные миры! Но люди, похоже, и понятия не имеют, каковы их внутренние силы – те самые, что дали мне возможность не только вырваться из царства Сна, но и украдкой проникнуть в тело моей нынешней хозяйки.

Попрыгунья, должно быть, уловила часть моих размышлений. Во всяком случае, я отчетливо почуял, что в ней вновь пробудилось недоверие. Она, видимо, так и не смогла до конца осознать, что я действительно существую, и все еще надеялась, что я – просто «случайный гость», забредший в ее мысли.

Как только она снова открыла глаза, то первым делом подхватила с пола телефон и громко заявила:

– Сейчас пошлю СМС Эвану. И если это все-таки его рук дело – пусть пеняет на себя!

Полная ерунда, конечно. Да и у нее самой явно не было никакой надежды, что Эван окажется все же как-то связанным с этой историей. Но, как я уже говорил, Эван, судя по всему, парень что надо. И потом, чем скорее мне удастся убедить Попрыгунью в том, что я вполне реален, тем скорее я смогу заняться претворением в жизнь собственных планов, а именно: хорошенько исследовать этот мир и получить от него все удовольствия, какие он способен мне предложить.

Я хорошенько осмотрелся. Со стен на меня пялился Тор – или, точнее, та его ипостась, в какой его представляли себе обитатели этого мира, – изображенный в самых различных позах на полудюжине рисунков, постеров и вырезок из журналов.

«Ну почему именно ты, а не он? – снова услышал я мысленный упрек Попрыгуньи. – Почему это должен был оказаться именно ты?»

Я только вздохнул. При столь тесном, даже, я бы сказал, интимном контакте между нами и речи, разумеется, не могло идти о тактичном выборе мыслей или слов.

– Все ясно, – горестным тоном сказал я. – Я тебе совершенно не нравлюсь. Что ж, ты не одинока. Становись членом клуба.

«Дело совсем не в этом, – поспешно запротестовала Попрыгунья, – просто я…»

– Не забывай: я прекрасно знаю, когда ты мне лжешь, – напомнил я.

– Все, я пишу Эвану! Ты не против? А остальное мы позже обсудим.

Я внимательно смотрел, как Попрыгунья пишет на экране телефона какие-то магические заклинания. Правда, отдельные буквы были мне незнакомы, поскольку эта письменность базировалась на новом римском алфавите, но я ведь мог читать ее мысли, так что и перевести написанную фразу мне особого труда не составило:

Встретимся у тебя.

НУЖНО ПОГОВОРИТЬ. Дж.

– А как насчет твоих ЭКЗАМЕНОВ? – спросил я.

– В школу мне так рано не нужно, экзамен по английской литературе только в полдень, – ответила Попрыгунья, натягивая какие-то странные носки до колен, сплошь покрытые изображениями котят. Я вспомнил ее ночную рубашку с невероятным количеством пингвинов и решил, что она, должно быть, очень любит животных, а Попрыгунья продолжала: – В общем, почти до двенадцати я свободна, так что прямо сейчас мы пойдем к Эвану и все обсудим. А потом, кем бы ты, черт побери, ни был, тебе все же придется убраться из моих мозгов!

Глава девятая

К дому Эвана мы пробирались по лабиринту бесконечных улиц и переулков, и все это Попрыгунья именовала просто нашей Деревней. Деревня называлась Молбри – с тем же звуком «о», что и в слове «строберри»[23]. Насколько я понял, Попрыгунья жила там с рождения. Я всего менее суток делил с ней одно мысленное пространство, но уже научился неплохо разбираться в том, что составляло ее сущность, и знания об этом разрастались с удивительной скоростью: употребляемые ею идиомы больше не казались мне странными и чужими, а ее тело я уже знал практически как свое собственное. К тому же, пока мы шли через эту Деревню, у Попрыгуньи на каждом шагу возникали разные воспоминания – их вызывали и потрескавшиеся каменные плиты тротуара, и парк, где была детская площадка с потемневшими от старости лесенками, перекладинами для лазания и качелями; она особенно любила качаться на качелях, когда сзади ее подталкивал отец – все сильней, сильней, и она взлетала все выше и выше, и оба они весело смеялись…

«Немедленно прекрати!» – вдруг возмущенно одернула она меня.

– Что? Что я такого сделал?

«Ты снова роешься в моих воспоминаниях! Все это абсолютно личные вещи. Оставь их в покое».

Я мысленно пожал плечами.

– Ладно, если ты так хочешь… – И я предложил ее воображению следующую картинку: я сижу, выпрямившись как штырь, на диване, подушки которого покрыты прозрачной пленкой, и какая-то женщина с волосами, словно вырезанными из одного куска светлого плавника, подает мне бокал с неким напитком и, гневно на меня посматривая, говорит: «Сиди, пожалуйста, тихо и не вздумай разлить сок. И боже тебя упаси что-нибудь трогать или брать в руки…»

– Это же моя тетя Кора! – удивилась Попрыгунья. – Откуда ты только о ней узнал? Мне ведь всего шесть лет было, когда она в Австралию уехала. Я все эти годы о ней даже и не вспоминала.

Я осторожно заметил, что раз уж у нас теперь общее ментальное пространство, то и память ее, разумеется, тоже находится в общем пользовании, а потом прибавил:

– Ты пойми: раз уж так получилось, я просто не могу все время сидеть тихо и ничего не трогать. Я, конечно, всего лишь гость в твоих мыслях, однако и мне прекрасно известно, что находится, например, в буфете. Так что ты лучше постарайся как-то к этому привыкнуть. Я, конечно, не стану вести себя совсем уж по-свински – ну там, класть ноги на стол или еще что-нибудь в этом роде, – но будь я проклят, если каждый раз, как мне захочется выпить стакан воды, я стану спрашивать у тебя позволения!

Я помолчал, давая Попрыгунье время, чтобы как-то все это усвоить. Пауза несколько затянулась, но когда Попрыгунья наконец ответила, тон у нее был почти смиренный.

– Честно говоря, мне бы вообще очень не хотелось, чтобы ты продолжал торчать у меня внутри. А ты не можешь еще куда-нибудь перебраться?

Я не выдержал и рассмеялся. Надо сказать, в ее устах мой смех прозвучал не только странно, но и почти безумно.

– Я бы с радостью, – сказал я, – но сперва нужно найти место, куда я мог бы перебраться. Предпочтительно такое, где мое лишенное плоти «я» не будут подвергать постоянным пыткам. В том-то и есть главная загвоздка. Так что, дорогая Попрыгунья, кончай эту хренотень и готовься к тому, что нам с тобой еще довольно долго быть накрепко связанными. Боюсь, пока мне не подвернется более подходящее местечко.

Но, увы: она и теперь мне не поверила, это было совершенно ясно, и, мало того, я чувствовал, что где-то глубоко внутри у нее зреет некий коварный план, которым она отнюдь не намерена со мной делиться. По всей видимости, существенной частью этого плана был Эван. Уж это-то я, по крайней мере, понимал, хотя, сколько я ни рылся в памяти Попрыгуньи, лицо этого Эвана было по-прежнему скрыто от меня облачной дымкой. Смешно: я оказался способен в мельчайших деталях разглядеть какую-то тетю Кору, а вот лучший дружок Попрыгуньи так и остался для меня загадкой.

– Я же не могу заглянуть в твои мысли, – сказала Попрыгунья с упреком. – С какой стати я должна позволять тебе заглядывать в мои?

– Поверь, в мои мысли ты и сама заглядывать не захочешь, – заверил ее я. – Тридцать секунд пребывания там, и ты, возможно, попросту лишишься рассудка.

Уж это-то была чистая правда. Кому и знать, как не мне. Ведь мое мысленное пространство было значительно обширнее, чем у Попрыгуньи; там целые отсеки были посвящены пыткам, всесокрушающему гневу, злодеяниям, боли и всевозможным вариантам безумия – что ж, для вас, пожалуй, это и есть истинное воплощение Хаоса, – а также некоторым сложным личным проблемам, связанным с сексом, чувством вины и некоторыми иными чувствами. И я отнюдь не собирался позволить кому-то из племени Людей просто так слоняться среди моих личных демонов – особенно если учесть, что у самой-то Попрыгуньи мысли, как таковые, чаще всего были связаны с такими милыми вещами, как смешные видео из кошачьей жизни, симпатичные носки с пингвинами, смутная ностальгия по детству и т. п. Хотя в ее мыслях, разумеется, присутствовали и Фейсбук, и некий экзистенциальный страх, и мысли о каких-то противных девчонках из ее школы, и острая боязнь публичного мнения, и вызванная этой боязнью любовь к бесконечным и никому не нужным компендиумам по физическому самосовершенствованию, а также целая куча всевозможных беспочвенных угрызений совести насчет своего «чрезмерного» аппетита. И я, конечно, тут же вспомнил о том, что…

– Нам давно пора бы позавтракать!

– Я никогда не завтракаю, – моментально заявила она.

– Ну а я завтракаю!

Навстречу нам попалась какая-то женщина, выгуливавшая собаку. Она как-то очень странно на нас посмотрела. И ее собака, пожалуй, тоже. Попрыгунья, естественно, смутилась, и я догадался, что в Молбри, по всей видимости, весьма неодобрительно относятся к людям, которые сами с собой разговаривают вслух.

«Тебе что, обязательно так делать?» – спросила Попрыгунья, возвращаясь к мысленной, менее публичной форме коммуникации.

– Делать что?

«Да болтать во весь голос, черт побери!»

Я пожал плечами – ее плечами, разумеется, – и это оказалось очень приятно. И я еще разок ими пожал – исключительно удовольствия ради, – а потом пояснил:

– Видишь ли, в последние несколько веков я особой возможности разговаривать не имел, а потому теперь, что вполне естественно, получаю от болтовни истинное удовольствие. – И я послал ей мысленную картинку – это было одно из наименее травмирующих и, к счастью, довольно неясных изображений «зала ожидания» в Черной Крепости Нифльхейма. Это длилось всего мгновение, но я успел почувствовать, какой ее охватил ужас, какое неверие в то, что такое вообще возможно, а также и еще кое-какие чувства, которыми я впоследствии вполне мог воспользоваться. Я даже улыбнулся про себя и сказал:

– Послушай, Попрыгунья, ты ведь тоже можешь читать мои мысли, если захочешь. И, разумеется, если я сам этого захочу.

«Нет, я не захочу! Ни за что! Никогда!»

– Ну, это мы еще посмотрим, – возразил я.

И остальной путь мы прошли в молчании.

Глава десятая

Дом Эвана представлял собой тускло окрашенную коробку, сделанную из какого-то неизвестного материала под названием бетон. Само здание, правда, было очень высоким, и входить туда пришлось через некий портал (лифт), действующий явно с помощью магии и еще каких-то сложных механизмов, но Попрыгунья ничего этого словно не замечала.

Должен сказать, меня вообще несколько удивляло ее отношение к магии как к чему-то обыденному. А ведь этот мир был буквально соткан из различных разнонаправленных энергий, таинственной магии и колдовских заклинаний! Однако все ее мысли – по крайней мере в данный момент – были по-прежнему заняты в основном одеждой, школой и различными изображениями животных. По-моему, во всем этом не было ни малейшего смысла. И во мне постепенно начинала крепнуть уверенность, что у нее и нет никаких особых прав на то тело, которое нам с ней с некоторых пор приходится делить; что мне без нее было бы гораздо лучше – ведь тогда это тело оказалось бы в полном моем распоряжении.

Я, наверное, мог бы попытаться и силой его отнять, если бы дело дошло, скажем, до поединков разума, – но пока что я все же нуждался в ней, своей «квартирной хозяйке», хоть временами она, если честно, изрядно меня раздражала. И, вероятно, буду нуждаться в ней до тех пор, пока не научусь обходиться в этом мире без ее помощи. Историю моих многочисленных попыток приспособиться к жизни различных обществ и социальных групп в лучшем случае можно было бы назвать пестрой и далеко не всегда удачной; а уж если бы другие обитатели этого мира узнали о моем незаконном пребывании внутри Попрыгуньи, то мы с ней, вполне возможно, вскоре оказались бы в таком месте, которое, согласно внутреннему лексикону моей хозяйки, именовалось «психушкой», и я, проведя небольшое расследование, убедился, что жизнь там весьма далека от пасторальной.

Я осторожно прикинул, каковы могут быть мои планы на следующий день. Попрыгунья уже в определенной степени научилась читать мои мысли, а мне вовсе не хотелось вызывать в ней излишние подозрения. А потому я старался вести себя тихо и скромно, хотя вопросы так и роились в моем мозгу, и в первую очередь вопрос о том, что представляет собой тот тип, к которому мы сейчас направлялись за консультацией. Попрыгунья, правда, представила мне его мысленный образ, и я пришел к выводу, что характеры у нас с Эваном, пожалуй, весьма схожи. Хоть она и считала его своим закадычным другом, а ее уважение к нему было поистине безграничным, он, похоже, был, как и я, склонен к грубоватым шуткам и розыгрышам. В общем, я прямо-таки нутром чуял, что мы с ним вполне можем оказаться родственными душами. Из-за этих-то моих мыслей мне и пришлось испытать настоящий шок, когда мы наконец вошли в квартиру Эвана (квартира – какое странное слово для помещения, возвышающегося над окрестностями, подобно мосту Биврёст!) и я увидел его самого. Передо мной оказался отнюдь не мудрец и не могучий воин, а совсем еще молодой человек, сидевший в каком-то странном металлическом кресле и даже не подумавший встать, когда мы вошли. Он лишь насмешливо посмотрел на нас и спросил:

– Ну, какая еще драма с тобой приключилась?

Я огляделся. По сравнению с домом Попрыгуньи пресловутая квартира имела поистине спартанский вид, хотя стен почти не было видно – они скрывалась за бесконечными рядами книг; такого количества книг я ни разу в своей жизни не видел. На письменном столе тоже высились стопки книг. У окна на столике стоял компьютер. Комната и кухня являли собой как бы единое пространство, не разделенное дверями; посреди просторной кухни высилась, подобно острову, широкая стойка для подачи пищи и рядом с ней – к моей большой радости – холодильник. Со слов Попрыгуньи я знал, что этот парень живет с матерью, которая работает в местной больнице. Я также заметил некое животное – скорее всего, собаку, – спавшее в корзине. Заметив, что Попрыгунья чем-то отвлеклась, я быстренько прокрался в ее мысли и за запертой дверцей с надписью ЭВАН обнаружил целую серию мысленных образов, которые послужили мне, так сказать, введением в тему: там я увидел этого парня куда более юным, но в том же металлическом кресле, хотя иногда он все же с ним и расставался; с Эваном было также связано очень много ролевых компьютерных игр и отсылок к ним (все это я пометил как нечто весьма скучное и утомительное), а еще – целый клубок различных чувств: любовь, нежная привязанность, откровенное восхищение, переходящее в восторженное преклонение, и некая необъяснимая печаль; кроме того, я мельком заметил несколько грубоватых шуток (одна, насчет утки, пирожков и школьного пожарного шланга, показалась мне очень даже недурственной), но это я отложил на потом; и, разумеется, там было множество всяких обрывочных воспоминаний, сценок из прошлой жизни, многие из которых, кстати, были странным образом связаны с той загадочной песенкой про «кита, который по берегу бежит», оказавшей, похоже, столь сильное воздействие на Попрыгунью.

Больше там, пожалуй, ничего интересного для меня не было, и я переключился на окружавшую меня реальную действительность. Несмотря на попытки Попрыгуньи отклонить тему завтрака, эта тема все же превалировала в моем сознании, и я не сомневался, что у Эвана непременно найдется чем перекусить. Я осторожно обогнул его кресло и двинулся к холодильнику. По дороге я машинально выглянул в окно, и у меня просто мурашки по телу поползли (видите, я уже начал воспринимать физическое тело Попрыгуньи как свое собственное), и я сильно вздрогнул, словно прикоснувшись к оголенному электрическому проводу.

Собственно, за окном был всего лишь холм. Вроде бы самый обыкновенный. На вершине этого холма виднелась приземистая каменная башня квадратного сечения, и от нее во все стороны тянулись вниз зеленые склоны, а вдали, на самом горизонте, я едва различал в тумане горную гряду с семью остроконечными вершинами. Вид, в общем, самый заурядный. Но меня и впрямь словно током ударило – столь острым было это ощущение узнавания, пронизавшее все мое тело до самых ботинок. Я был совершенно уверен, что не раз видел все это и раньше. Возможно, во сне. Но, безусловно, видел, и не раз – в этом никаких сомнений быть не могло.

– Что это там? – невольно спросил я вслух.

Попрыгунья, разумеется, тут же отреагировала, мысленно приказав мне: «Заткнись, пожалуйста, будь так добр. Можно подумать, ты никогда в жизни холмов не видел!»

Но Эван, моментально подъехав на своем кресле к окну, поинтересовался:

– Что именно?

– Ничего, – быстро ответила ему Попрыгунья. – Я просто…

– Как, кстати, насчет завтрака? – поспешно перехватил я инициативу, прежде чем Попрыгунья успела меня остановить. – Я просто умираю от голода…

Эван удивленно поднял брови.

– Правда? Ну, можно сделать тосты…

– Да-да, тосты! – подхватил я, не обращая внимания на Попрыгунью, которая предпринимала слабые попытки возразить. – Тосты и… сыр, и шоколад. А вот йогурт можешь на стол даже не ставить. От этой дряни меня просто тошнит.

Эван рассмеялся.

– Что-то ты сегодня странная. Да и ладно. Будь моей гостьей, черт побери! – И он подкатил кресло к холодильнику. Только теперь я обратил внимание на его глаза: с ними творилось что-то непонятное – они то ли неспособны были толком сфокусироваться, то ли попросту смотрели в разные стороны.

«Прекрати на него пялиться, – мысленно велела мне Попрыгунья. – Ничего особенного, просто у Эвана один глаз стеклянный. И не вздумай что-нибудь спросить у него про инвалидное кресло, понял? У него сегодня, должно быть, очень плохой день».

Плохой день? Видимо, это как-то соотносилось с их общим прошлым. Но в данный момент знать об этом мне было вовсе не обязательно. Хотя, если б я захотел, Попрыгунья очень быстро заполнила бы этот пробел в моих знаниях. А так я просто пожал плечами и принялся исследовать содержимое холодильника. Кое-какие продукты я уже узнавал, но было там и кое-что незнакомое. Эван с насмешливой улыбкой наблюдал за мной со своего кресла.

– Может, ты все-таки встанешь? – обратился я к нему, набив рот холодным яблочным пирогом.

Попрыгунья, страшно возмущенная, устроила настоящую бурю в нашем общем мысленном пространстве, однако я так и не понял, было ли ее возмущение связано с моим невинным вопросом или же она рассердилась на то, что я без спроса схватил и съел кусок пирога.

Эван опять усмехнулся и спросил:

– Ладно, говори, кто ты, черт побери, такой! И что ты сотворил с настоящей Попрыгуньей?

Глава одиннадцатая

Хвала богам! Он что-то понимает! А то мне уж стало казаться, что нечего и надеться, будто люди способны достаточно ясно просечь сложившуюся ситуацию. И ведь оказалось, что не зря Попрыгунья питает к Эвану такое уважение, граничащее, я бы сказал, почти с поклонением. Теперь и мне было ясно, что Эван действительно очень умен – возможно, почти так же, как я.

Я посмотрел на него. Он ухмылялся.

– Да, я тот самый Трикстер Локи, – честно признался я. – Сын великана Фарбаути и Лаувей. Тебе, вероятно, кое-что обо мне известно из старинных преданий, сказок или таких компьютерных игр, как «Asgard!».

Эван, продолжая улыбаться, подбодрил меня:

– Ну-ну, дальше.

– Мне удалось проникнуть в телесное «я» той, кого ты называешь Попрыгуньей, благодаря одному из притоков реки Сновидений. И в итоге мы с ней теперь делим общее физическое тело и общее мысленное пространство, хоть наши мысли и существуют независимо друг от друга. Тебе также, видимо, следует знать, что я поклялся освободить моих товарищей и избавить их от тех пыток, которым они в настоящее время подвергаются, после чего мы устроим в Валхалле пир на весь мир. И это несомненно! – Последнее я прибавил для придания моей краткой речи большей весомости, а еще потому, что Попрыгунья была уверена, что примерно так и должны вещать настоящие боги Асгарда.

Эван рассмеялся.

– Звучит здорово! Отличная идея для игры, – сказал он. – Итак, где здесь ключевая фраза?

– Что-что?

«Он тебе не верит, тупица, – сказала Попрыгунья. – И это несомненно!»

– Но, по-моему, тебе нравилось, когда так выражаются? – удивился я.

«Нравилось? Мне? Ты что, спятил?»

– Значит, он на самом деле мне не поверил?

«Естественно, он тебе не поверил! – пожала плечами Попрыгунья. – Ты рассказал ему какую-то сказку о том, что мной, его лучшим другом, завладело допотопное скандинавское божество, и теперь надеешься, что он радостно воскликнет: «О да, это несомненно! Давай же войдем в царство Смерти и освободим наших сородичей»?»

Ну, если честно, как раз на это я и рассчитывал. Так что, признаюсь, был несколько разочарован.

А Эван, явно все еще чего-то от меня ожидая и выказывая большую заинтересованность, заявил:

– Очень хорошая игра! Можно я буду Тором?

– Мне бы очень этого не хотелось! – с нажимом возразил я, и Попрыгунья тут же поспешила вмешаться, вновь перехватив контроль над нашим общим голосом, что ей удалось только потому, что я на минуту отвлекся, изучая содержимое холодильника:

– Ох, погоди, ради бога! Давай я все тебе хорошенько объясню.

В общем, она тут же принялась рассказывать, делая вид, что совершенно не голодна, хотя физические потребности нашего общего тела в пище удовлетворить все-таки требовалось; мне, например, было явно маловато того куска яблочного пирога, который я уже слопал, и хотелось хоть чем-то дополнить столь легковесный завтрак. В холодильнике я обнаружил еще какой-то холодный пирог, который Попрыгунья назвала пиццей, но по ее тону я сразу догадался, что уж эту-то пиццу ей точно запрещено даже в рот брать. Именно поэтому я моментально откусил кусок, и оказалось, что вкус у пиццы просто замечательный.

Кстати, и собака, все это время притворявшаяся крепко спящей, тут же заинтересовалась и подошла ко мне в надежде получить подачку. С виду это была самая глупая собачонка из всех, какие мне доводилось видеть: белая, кудлатая и с таким длиннющим языком, что, казалось, он и до Нифльхейма дотянется. Я бросил ей кусочек корочки, который она с удовольствием проглотила, и наконец решил прислушаться к тому, что там рассказывает Эвану Попрыгунья.

– В общем, – жалобным тоном говорила она, – либо я окончательно спятила, а значит, жизнь моя кончена, либо это твоих рук дело. Признайся, ты вчера ничего такого в мой стакан не подливал? Ну, я не знаю, кислоты там или еще чего? Может, я тогда все-таки с ума не сойду? Только, пожалуйста, пожалуйста, признайся прямо сейчас, потому что это для меня очень важно и вовсе не смешно!

Ого, ничего себе! Она еще и ревет!

Попрыгунья говорила с такой лихорадочной поспешностью, что я едва успевал проглатывать куски пиццы. Пришлось сделать ей замечание:

– Говори, пожалуйста, помедленней. Я вообще-то ем.

– Отзынь! Чтоб тебе провалиться! – рявкнула Попрыгунья и выплюнула мою пиццу прямо на пол. Собака, разумеется, тут же все с удовольствием подчистила.

Возникла недолгая пауза. Затем Эван сказал:

– О’кей. Сядь. Перестань кричать. И отойди, наконец, от холодильника и от этой гребаной пиццы.

Его голос звучал настолько спокойно, что я послушался и отошел. И потом, довольно трудно наслаждаться едой, если в твоем внутреннем жизненном пространстве практически устраивают мятеж. Попрыгунья полностью доверяла Эвану, хотя отлично знала, что такого доверия он не заслуживает. Она доверяла ему где-то на уровне подсознания. Я отчетливо читал это в ее мыслях. И вспоминал, между прочим, что и сам некогда примерно так же относился к одному знаменитому богу. Братья по крови[24]: горошины из одного стручка; спиной к спине против всех Миров. Разумеется, ничем хорошим наши с Одином отношения закончиться не могли (как, впрочем, и со всеми асами). Что ж, такова жизнь. Как это ни странно.

– Хорошо, – сказал Эван, когда мы с Попрыгуньей наконец спокойно уселись с ним рядом. Его металлическое кресло негромко поскрипывало, когда он, чуть покачиваясь, слушал жалобный рассказ Попрыгуньи. – А теперь давай все снова, с самого начала и без истерики.

– Я играла в «Asgard!»… – снова тоненьким дрожащим голоском затянула Попрыгунья. Эван быстро на нее глянул, она кивнула и заторопилась: – Ладно, ладно. Я все понимаю. Надо было подождать тебя, ты собирался объяснить мне, как в нее играть. Но мне стало ужасно скучно, а на мои СМС ты не отвечал, вот я и решила попробовать самостоятельно пройти пару уровней. Мне и в голову не приходило, что игра способна кому-то причинить вред. А потом этот вдруг оказался у меня в голове… Говорил со мной. Ел за двоих. Копался в моих воспоминаниях… – Она в полном отчаянии умолкла и посмотрела на Эвана. Тот слушал ее очень внимательно. Он даже немного наклонился вперед, явно заинтересованный случившимся. – Нет, скажи честно, – снова завела свою шарманку Попрыгунья, – ты действительно чего-то плеснул мне в стакан? Пожалуйста, скажи. Честное слово, я не буду злиться. Я пойму. Просто мне ужасно не хочется, чтобы все это происходило на самом деле!

«Погоди-ка, – остановил ее я, – так он действительно предупреждал тебя, что нечто подобное может случиться?»

«Нет, ну не то чтобы предупреждал… – пролепетала Попрыгунья. – Но…»

Эван еще больше наклонился вперед, словно пытаясь расслышать мой голос.

– Локи что-то тебе сказал? – спросил он. – Что именно?

– Ну да, он вообще все время со мной разговаривает! – все тем же жалобным тоном ответила Попрыгунья и, взяв с дивана подушку, обняла ее и крепко прижала к груди. – Я пробовала не обращать на него внимания, но ты просто не представляешь себе, какой это кошмар! Это же просто…

Тут я не выдержал и, перебив ее, заговорил в полный голос:

– Ох, только, пожалуйста, не изображай из себя жертву! Вспомни, жертва здесь я. И в Пророчестве Оракула об этом сказано в высшей степени определенно:

Я вижу пленника в подземном царстве,

Кишками сына Нари он опутан,

И схож с зловещим Локи он обличьем.

– Вот настоящая трагедия! – провозгласил я, воздевая руки к небесам.

Эван улыбнулся.

– А у тебя здорово получается. – Его неподвижный стеклянный глаз словно следил за мной, а второй, живой, горел синим огнем.

Попрыгунья снова заплакала.

– Да он настоящий, он точно не глюк. Клянусь! – И я уловил некое промелькнувшее в ее мыслях воспоминание – что-то из детства, связанное со школой, кажущееся совсем чепуховым по сравнению с теми страхом и отвращением, которые сейчас ею владели. А Эван, похоже, любит всякие шутки и розыгрыши, подумал я, и, вполне возможно, они с Попрыгуньей когда-то угодили из-за этого в весьма неприятную историю, и она тогда так сильно на него рассердилась, что ей до сих пор хочется как-нибудь ему отплатить.

А Эван с явным интересом посмотрел на нее и спросил:

– Он что, все время у тебя внутри? И каково ощущение? Это что же, в один миг произошло или постепенно?

Попрыгунья хлюпнула носом.

– Сперва я даже решила, что это, в общем, классно. Но только потому, что я не верила, что он настоящий. Мне казалось, это какая-то игра. А это была реальная действительность, и он на самом деле там, во мне, и я хочу, чтобы все это прекратилось и он оттуда убрался…

– Помолчи минутку, пожалуйста, – попросил я вслух. От ее слов мне реально становилось не по себе. И потом, мне было просто обидно – словно мало я испытал, когда меня приговорили к вечному заточению в Нифльхейме, а я ухитрился не только улизнуть оттуда, но и найти способ проникнуть в подходящее человеческое тело! И вот теперь хозяйка этого тела воспринимает меня как самого обыкновенного захватчика!

«Но ведь ты и есть самый обыкновенный захватчик! – мысленно взвыла Попрыгунья. – И это моя голова и мои мысли, а вовсе не твои!»

Что ж, у нее были все основания так говорить. И все же ее реакция показалась мне излишне яростной.

– Вот так всегда, – с горечью заметил я. – Никто и никогда не хотел дать мне хотя бы один шанс. Ни в Асгарде, ни в царстве Сна, ни в Срединных Мирах. Ну скажи: что плохого я тебе сделал? Ничего. Я не причинил тебе ни малейшего зла, хотя мог бы запросто свести тебя с ума и навсегда завладеть и твоим телом, и твоими мыслями. Но я этого не сделал, ибо считал, что поступить так было бы неправильно.

– Однако ты все же об этом подумывал! – запальчиво возразила Попрыгунья.

– Ну и что? Да пристрелите меня, но думать – это отнюдь не преступление.

И я повернулся к Эвану, который по-прежнему смотрел на нас во все глаза. Даже, пожалуй, с восхищением смотрел. А кудлатая белая собачонка снова заскулила, надеясь, видимо, получить от меня еще кусочек пиццы.

– Вот ты, судя по всему, человек разумный, так скажи: разве был у меня выбор? – спросил я у Эвана. – Естественно, увидев спасительный линь, я за него ухватился! И, честно говоря, если б у меня действительно был выбор, я бы точно не выбрал тело какой-то тощей девчонки, у которой, черт побери, совершенно идиотское, извращенное отношение к еде!

Я понимал, что пользуюсь в основном словарным запасом самой Попрыгуньи, а потому значение многих произносимых мною слов доходило до меня как бы с некоторым опозданием и сопровождалось с ее стороны взрывами самых разнообразных чувств и воспоминаний: передо мной то возникали какие-то образы из ее детства, то картинки из модных журналов, то рецепты травяных чаев, которыми увлекалась ее мать, то какие-то непонятные цифры на весах в ванной комнате… Затем снова появилась эта противная Стелла и зазвучала дурацкая песенка про загадочного сухопутного кита, который «по берегу бежит»; судя по всему, эта песенка вспоминалась Попрыгунье каждый раз, как у нее портилось настроение…

– Прости, пожалуйста, – поспешил извиниться я. (И откуда только взялась у меня эта привычка без конца извиняться?) – Я не хотел тебя обидеть.

«Теперь ты еще и извиняешься? – возмутилась Попрыгунья. – А как насчет того, чтобы попросту отсюда убраться?»

Я вздохнул и опять повернулся к Эвану:

– Нет, ты видишь? Что бы я ни сделал, все всегда кончается именно так. Уберите отсюда Локи. Он не нашего поля ягода. Он вообще к нашему кругу не принадлежит. И потом, он же фрик, урод, ему и верить-то ни в коем случае нельзя. Что? Кто-то умер? Естественно, виноват проклятый фрик Локи. Его надо запереть в самом темном донжоне, да еще и повесить у него над головой здоровенную ядовитую змею!

– Для подобного наказания имелись причины[25], – возразил Эван.

Ну да. Причины, конечно, имелись. Но, пристрелите меня, сейчас дискутировать на эту тему я был совершенно не готов. И потом, Эван наверняка знает подробности гибели Бальдра исключительно со слов Одина.

– Неважно, все это давно уже в прошлом, – сказал я. – Ведь жизнь, по-моему, не стоит на месте?

Эван рассмеялся, и в его смехе мне явственно послышалось нечто весьма знакомое, только я никак не мог определить, в чем тут дело. Это явно было как-то связано с моим прошлым. С некими событиями из совсем другой жизни…

Я пролистал Книгу Лиц, хранившуюся в памяти Попрыгуньи. Значит, так: Эван. Ее лучший друг с раннего детства. Гениально играет в разные ролевые игры. Любимый цвет – густо-красный, цвет крови. Любимый мультфильм – «Тампопо». Любимый роман – «Les Miserables»[26]. Любимое блюдо – пицца-чили с ананасом и большим количеством перца халапенья.

Да, не очень-то много, хотя информация о пицце мне понравилась. Я придвинулся чуть ближе к Эвану, чтобы получше его рассмотреть. На мой взгляд, самый заурядный парень, если не считать этого металлического кресла. Каштановые волосы; безбородый; лицо умное, открытое; явно присутствует чувство юмора. Словом, знакомого в его облике не было ровным счетом ничего. Разве что меня немного смущал тот синий огонь, что пылал в его здоровом глазу. А еще меня преследовало ощущение, что я откуда-то его знаю. Что я всегда его знал…

– Лучше бы все же ты не оказался тем, о ком я подумал, – в задумчивости промолвил я.

А он усмехнулся и сказал:

– Ну, мой дорогой, я разочарован. Я надеялся, что после всего того, через что нам пришлось вместе пройти, ты сразу меня узнаешь, Капитан.

Я так и сел, причем довольно неудачно – на ребро жесткого винилового кухонного табурета. Да уж, надо было, конечно, сразу догадаться! Надо было сразу – упрекал я себя – узнать его хотя бы по этой улыбке, которая столь редко освещала его лицо в Асгарде, и по этому смеху, который там звучал еще реже, частенько предвещая к тому же разные неприятности. И я, разумеется, должен был узнать его по этому горящему синему глазу, смотревшему так остро, что, казалось, его взгляд пронзает меня насквозь. Да, это он дал мне прозвище Капитан. Больше никто и никогда так меня не называл. Никто со времен Конца Света. Вот почему у меня не оставалось ни малейших сомнений…

…что в теле Эвана поселился Один!

Свет

Абсолют служит лишь для подтверждения

реальности его антитезы.

В тот самый миг, когда ваш Бог сказал:

«Да будет свет», Он и создал тьму.

Локабренна, 9:18

Глава первая

Я не выдержал и расхохотался. Великие боги! Неужели и Один, властелин Асгарда, наш Генерал, Создатель Девяти Миров, Повелитель Рун, Летописец древности, оказался в столь унизительном положении, что был вынужден занять тело какого-то убогого юнца, представителя племени Людей, который, судя по всему, даже нормально ходить не может?..

– На самом деле ходить я как раз могу, – возразил Эван, – но только когда у меня «хорошие дни». – И он принялся с совершенно излишними подробностями объяснять мне, каково в данный момент его физическое состояние, и что для него «хорошие» или «плохие» дни, и в чем суть его лечения, и до чего мучительна эта непреходящая боль в суставах… Слушая его, я судорожно рылся в памяти Попрыгуньи, пытаясь отыскать некую точку отсчета в ее дружбе с Эваном.

Но Попрыгунья вместе со своими воспоминаниями ухитрилась забиться в самый дальний уголок своего ментального пространства и, свернувшись там клубком, без конца повторяла: «Все равно этого быть не может!» и «Да пошли вы все на фиг!». К сожалению, ни одна из этих фраз никак не могла мне помочь в нынешнем, весьма затруднительном положении.

– И давно ты в этом мире? – наконец спросил я.

– Достаточно давно, – сказал Один.

– А как ты сюда попал?

Он пожал плечами.

– По-моему, примерно так же, как и ты. По реке Сновидений, которая, как известно, пересекает все миры – и существующие, и существовавшие, и те, что еще только могут когда-нибудь возникнуть. – И Один так ласково мне улыбнулся, словно был мне любящим братом или закадычным другом. – Величайшие умы этого мира воспринимают реальность как некое древо с роскошной кроной, в ветвях которого содержатся сведения обо всех возможных результатах любого из возможных деяний. Не правда ли, весьма похоже на наши представления о мире?

– Это же Иггдрасиль! – воскликнул я. Ну да, это был самый настоящий Иггдрасиль, Мировое Древо, к ветвям которого – согласно древним преданиям – подвешены все Девять Миров.

Генерал улыбнулся.

– Быстро соображаешь. На первый взгляд здешний мир может показаться весьма отличным от того, который мы покинули, однако у них много общего. Недаром даже здешние названия наук подозрительно созвучны с рунической терминологией асов. И вообще, в обоих этих мирах очень многое пересекается, а немалое количество элементов и вовсе являются общими. – Один широким жестом повел рукой, как бы охватывая весь Молбри. – Возьми хоть этот городок. Согласно теории множественности миров, непременно должна существовать некая версия и самого этого городка, и его обитателей в любом количестве альтернативных миров. Возможно, и в нашем с тобой прежнем мире она существует.

– Хм… – Что ж, это, по крайней мере, звучало ничуть не менее правдоподобно, чем та теория создания мира, которую меня когда-то заставили усвоить (она, если не вдаваться в ненужные подробности, состояла в том, что весь процесс Созидания происходил благодаря некой гигантской корове[27]).

– Мало того, – продолжал Один, рассеянно гладя лохматого белого пса, так и льнувшего к его ногам, – согласно еще одной теории – она здесь именуется «квантовой» и в том числе включает некое условное понятие «кошка в коробке»[28], которая одновременно и жива, и мертва, – наши боги и сейчас вполне могут быть как живыми, так и мертвыми. Эван обладает достаточными знаниями в подобных областях и поделился этими знаниями со мной.

– А мне кажется, – возразил я, – что здешняя наука – это самая большая свалка всевозможной информации, о какой мне довелось слышать с тех пор, как Мимир Мудрый, лишившись своего тела, вернулся в Асгард из Ванахейма[29].

Один улыбнулся. Когда-то мы прозвали его Молчаливым, но сегодня он был прямо-таки невероятно разговорчив – я, во всяком случае, никогда его таким не видел с тех пор, как он вытащил меня из царства Хаоса. Наверное, думал я, на нем сказалось длительное пребывание в Нифльхейме, где он вновь открыл для себя такое удовольствие, как умная беседа.

– Нам, собственно, нужно понимать одно, – сказал он. – То, что миры существенно расширились, а в связи с этим возникли такие возможности, каких мы никогда даже и не предполагали.

– Например?

– Например, возможность вернуться в наш мир. И восстановить свой божественный статус. И отыскать друзей и соратников.

Я не выдержал и рассмеялся ему в лицо.

– Наших друзей? Погоди минутку, а это не те ли самые ребята, что прирезали моих сыновей, затем устроили на меня загонную охоту, а потом бросили в темницу?

– Прошлые обиды, – пожал плечами Один. – Ты дал клятву.

Я немного подумал и спросил:

– Но если – по определению – каждая из бесчисленных ветвей Мирового Древа являет собой по сути один из множества возможных исходов одного и того же деяния, тогда и данная конкретная реальность вполне может оказаться такой, где я имею полное право преспокойно нарушить свою клятву и продолжать жить дальше, богатый и счастливый, где-нибудь на тропическом острове?

Один покачал головой.

– Нет.

– Почему ты так уверен?

– Потому что у меня имеется план.

Ну естественно! Когда это у нашего Генерала не имелось плана?

– И, осмелюсь предположить, согласно твоему плану, мы продолжаем счастливо существовать в нашем нынешнем обличье, никуда не сходя с избранного пути, дабы не встретиться, скажем, с гигантскими змеями, или с повелителем Хаоса, или еще с чем-либо столь же ужасным, способным легко нарушить равновесие, установившееся в нашей жизни?

– Да, но не совсем, – уклончиво ответил Один.

– Вот как? И что же с нами случится?

– Мы умрем. А может, и не умрем.

– Ну прямо гора с плеч, – язвительно заметил я.

Он только усмехнулся. Даже при полностью изменившемся обличье[30] усмешка его осталась узнаваемой; я бы, во всяком случае, сразу ее узнал где угодно. Такая усмешка обычно появлялась на лице нашего Генерала, когда в карманах у него было пусто, – это была усмешка азартного игрока, который намерен поставить на кон свою последнюю монету.

– Представь себе, что этот мир и твое временное тело, – сказал он, – это и есть та коробка, в которой влачит свое жалкое существование упомянутая кошка, которая еще не совсем мертва, но уже и не совсем жива. Если план сработает, эта кошка выберется из коробки на волю и останется жива. А мы получим возможность все начать сначала.

– А если она, эта кошка, уже умерла? – спросил я. Честно говоря, вся эта чушь насчет полумертвых кошек начинала действовать мне на нервы.

Один – или, может, Эван? – пожал плечами.

– Ну, умерла так умерла. В любом случае она не может вечно оставаться в коробке. Да и мы с тобой никогда не были предназначены для жизни в столь тесном пространстве.

Я задумался. В рассуждениях Одина явно был смысл. Жизнь без страданий – новшество весьма приятное, однако эта новизна вскоре померкнет. И, как я уже догадывался, мне будет не хватать тех вещей, благодаря которым я и стал Локи – моего прежнего обличья, моей магической силы, моих рун, моих заклинаний. И потом, долго ли проживет Попрыгунья? Ну лет пятьдесят. Ну от силы семьдесят. А мне-то что тогда делать? Куда деваться? Вернуться в Нифльхейм? Или в Хель, где я могу хоть целую вечность провести? Нет, мне требовалось нечто большее. И куда более постоянное.

– И ты полагаешь, что мы сможем вернуться домой? – снова спросил я. – Неужели такое возможно?

Он снова пожал плечами.

– Думаю, да. Мне кажется, мы даже сможем вернуться именно в то место, где некогда высился наш ныне разрушенный Асгард. Так сказать, к истокам могущества асов. – Он помолчал, явно давая мне время, чтобы я смог хорошенько проглотить наживку, – я прямо-таки видел эти «рыболовные крючки» с сочной наживкой, они торчали буквально из каждого утверждения Одина, и все же я не устоял: наживка оказалась слишком соблазнительной.

Восстановить заново наш мир! Расставить всех по местам, точно фигуры на шахматной доске… Заново отстроить Асгард… Освободить богов; начать жизнь сначала, начисто забыв о прошлом и следуя отныне только новому сценарию…

– Ну что, Капитан, ты в моей команде? – помолчав, спросил Один.

Я пожал плечами.

– Пожалуй, да.

– А как себя чувствует твое запястье?

– Мое запястье? – удивился я. – При чем здесь мое запястье?

– Просто мы собираемся участвовать в игре «Asgard!», – сказал Один, сверкнув улыбкой, – и на этот раз доведем игру до конца. То есть до того момента, когда здесь во плоти появится и мой сын.

Глава вторая

«Мой сын»? Ну разумеется, он имел в виду Тора! И я сразу почувствовал, какой интерес вспыхнул в душе Попрыгуньи. Она, естественно, не пожалеет сил, чтобы помочь нашему Красавцу. Странно, что она вообще ухитрилась как-то с моим присутствием смириться.

– Но ведь Тор в этой игре не настоящий, – попытался возразить я. – И вообще не живой. Это всего лишь некая конструкция, состоящая из множества пикселей и мимолетных фантазий.

Один покачал головой.

– Ты не совсем прав. Сядь, успокойся и попробуй сосредоточиться. Обещаю, вскоре тебе все станет ясно.

Я пожал плечами и сел, уставившись на темный экран той штуковины, которую Попрыгунья мысленно именовала монитором. А Один – или Эван? – вручил мне некий черный предмет («Это игровая панель», – пояснила Попрыгунья), на котором были высечены незнакомые руны.

Собака, высунув язык до полу, торчала рядом и с надеждой на меня посматривала.

– Ну и как в это играют? – спросил я.

– А ты и не будешь играть. Играть будем мы, – сказал Эван, и, судя по выражению его лица, в котором явственно чувствовалось то ли присутствие, то ли, наоборот, отсутствие чего-то, я понял, что разговариваю с настоящим хозяином этого тела, а не с его «жильцом», мошенническим образом туда пробравшимся. А он, обращаясь к Попрыгунье, прибавил: – Игра будет довольно сложной, так что тебе придется полностью мне довериться. Согласна?

Она лишь молча помотала головой. Но я-то мог читать ее мысли, и там, в глубине, среди смятения, гнева и всевозможных подозрений, по-прежнему теплилась ее непреходящая вера в Эвана, – вот и я точно так же когда-то верил в Одина, даже когда он, ублюдок чертов, уже замыслил предать меня врагам.

В голосе Эвана послышалась настойчивость:

– Попрыгунья, скажи: ты действительно считаешь, что я способен хоть чем-то тебе навредить?

Она снова энергично помотала головой.

– Клянусь, у нас все получится, – сказал он. – И никаких фокусов, никакого обмана и прочего дерьма. Обещаю.

О, если б я получал по золотому кольцу каждый раз, когда Один обещал мне нечто подобное! Да у меня теперь было бы столько золота, что я мог бы и с самим карликом Драупниром посоревноваться! Попрыгунья, может, и поверила словам Эвана, но ведь я-то знал, что под обличьем этого юноши по-прежнему скрывается Один, двуличный, двоедушный Один, каким он не раз бывал когда-то. А со мной можно только так: обманешь меня один раз – и пусть тебе будет стыдно. Но уж если ты и во второй раз меня обманешь, тогда берегись: я способен голыми руками вырвать из твоего тела позвоночник и прыгать через него, как через скакалку.

– Прошу прощения, – вмешался я, – но нельзя ли узнать, моя-то роль во всем этом какова?

И Эван – или Один? – пристально глядя мне в глаза, сказал:

– Ты же ухитрился как-то попасть в игру «Asgard!», так вот, мне бы очень хотелось узнать, как тебе это удалось.

– Я заключил временный союз.

– С кем?

И я вкратце рассказал, как Йормунганд, проломив стены Черной Крепости, вместе со мной вырвался на свободу. Однако же я благоразумно умолчал о том, что в настоящее время Мировой Змей затерялся где-то на просторах этого электронного Асгарда.

Один – или Эван? – внимательно меня выслушал, и я заметил, что в глазах его светится, пожалуй, искреннее восхищение. Лохматый белый пес сидел, прижавшись к его ногам, и выжидающе потряхивал вываленным языком.

– Попрыгунье удалось вытащить тебя из игры только потому, – сказал Один, – что ты как-то сумел проникнуть в ее мысленное пространство. А теперь ты вернешься в игру и постараешься установить точно такую же связь с Громовником.

– С Тором? С этой Чугунной Башкой? Ни за что! – запротестовал я. – Ты что, забыл, сколь «дружески» мы с ним расстались? И ты хочешь, чтоб я согласился еще и общее пространство с ним делить? Мало того, что я и так вынужден делить и тело, и мысли с их исходной хозяйкой, хоть это и страшно неудобно, но уж делить все это еще и с тем, кто обещал оторвать мне голову и использовать ее в качестве стоппера для дверей, я совсем не намерен!

– Не беспокойся. – Это снова был Один – я легко определил это по характерному блеску его единственного глаза (кстати, когда у него так блестит глаз, это признак в высшей степени ненадежный: он может пообещать все, что угодно, но в конце тебя непременно будет ждать Смерть). – Я ведь уже сказал, Капитан: у меня есть план.

Я только поморщился. У меня вызывало сомнения даже не столько существование этого плана, сколько те бесконечные неудобства и неприятности, с которыми будет связано его воплощение в жизнь. По опыту прошлых лет я знал, как это ужасно – жить вместе с Тором. Он был страшно неряшлив, вечно страдал от избыточного количества газов в кишечнике и явно питал склонность к насилию, особенно в отношении Искренне Вашего. И потом, мне было вполне хорошо и в моем нынешнем обличье. Меня вовсе не привлекала перспектива отказаться от этого – пусть даже на один час! – и вновь нырнуть в электронные глубины игры «Asgard!».

– А что, если я там застряну? Что, если меня убьют? – вяло сопротивлялся я.

– Не сомневаюсь, ты в любом случае найдешь возможность вернуться обратно, – бодро заявил Один. – Ну что, ты готов?

– А тебе как кажется?

– Мне кажется, что сейчас ты скажешь: заставить тебя вновь вернуться в игру «Asgard!» нам будет ничуть не легче, чем заставить змея Йормунганда надеть фрак и котелок и учиться танцевать фанданго.

– Как хорошо ты меня знаешь, брат! – язвительно заметил я.

Он улыбнулся.

– И все же иного пути нет. Для осуществления моего плана необходимо присутствие Громовника.

– Ну так сам за ним и отправляйся, – предложил я. – А я обещаю к твоему возвращению пиццу приготовить.

Один покачал головой.

– Боюсь, что из этого ничего не получится. У Эвана, хозяина моего физического тела, попросту силенок маловато. И присутствие в его ментальном пространстве не одного, а сразу двух чужеродных существ может оказаться для него смертельно опасным. Так что придется все-таки отправить туда Попрыгунью. Но я обещаю вам обоим, – поспешно прибавил Один, поскольку Попрыгунья тут же снова начала протестовать, – что это станет одним из необходимых шагов к нашему освобождению, и мы наконец сможем оставить позаимствованную на время плоть и вернуть себе прежний, истинный облик.

Будь он проклят! Слова истинный облик – это приманка, насаженная на острый рыболовный крючок! Но наш Старик прекрасно знал, что перед подобным искушением мне не устоять. Изо рта у меня так и посыпались проклятья на языке Хаоса. Один терпеливо ждал.

– А что, такая возможность действительно существует? – осторожно спросил я.

Он кивнул.

– Да. Клянусь.

Я вздохнул.

– Ладно, я согласен. И давайте поскорее начнем. – Я лишь коснулся игровой панели, а потом позволил Попрыгунье вновь стать полновластной хозяйкой собственного тела. Сам же я постарался как можно скорее достигнуть того странного состояния, более всего похожего на транс или сон, благодаря которому и способен был перенестись в мир игры «Asgard!», переливающийся, как мыльный пузырь.

Несколько секунд мне казалось, что у нас ничего не получится. Потом плоский экран передо мной замерцал, ожил, и как раз в тот момент, когда я уже начал говорить Одину, что ничего не выходит, передо мной вдруг возникли небо Асгарда, мост Биврёст и равнина Идавёлль; потом я ощутил сильное головокружение, словно опять вниз головой падая с Радужного моста… и понял, что расстался с телом Попрыгуньи и стою перед воротами Асгарда в ином, почти узнаваемом обличье.

Послышалась громкая военная музыка, и на небосклоне возникли слова:

А ТЕПЕРЬ ВЫБЕРИ СВОЕГО ГЕРОЯ.

И снова Асгард стал разворачиваться передо мной, подобно гигантскому знамени из царства Сна. Опять загремела музыка, и я прочел:

ТЫ ВЫБРАЛ ТОРА.

Что ж, это вносит дополнительную ясность, подумал я. Ведь если б мне предложили выбирать, кого из богов оживить, уж Тора-то я бы точно не выбрал. И все же с этим выбором придется смириться, если я хочу вновь обрести свое бессмертное обличье. Кроме того, у меня, разумеется, имелся и свой собственный план. Странно: неужели Один мог поверить, что у меня никакого плана нет вовсе?

Итак, я занял соответствующую позицию и стал ждать нашего Силача и Красавца. Долго ждать не пришлось. Старый приятель явился предо мной в клубах дыма, сопровождаемый раскатами грома и завыванием гитар. Как ни странно, выглядел он почти как прежде: рыжая борода, свинячьи глазки, крошечные мозги и прямо-таки написанная на физиономии жажда убийства.

Должен сказать, что не вижу особого смысла в таких играх, как «Asgard!». По-моему, в настоящем, физическом мире и без того слишком много насилия, чтобы отправляться на его поиски куда-то еще. Кроме того, хотя виртуальный мир игры тоже представляется нам во многих отношениях реальным, обычные законы и правила там все же не действуют. Там, например, совершенно неправильно интерпретированы мои многочисленные таланты и возможности – Попрыгунья, скажем, была уверена, что я в своем электронном обличье способен без конца метать во врага рунические стрелы, прикрываясь руническим щитом, или одним прыжком преодолевать огромные пропасти, но есть, спать и заниматься сексом мне совершенно не нужно; в игре не предусматривалось для меня даже такой простой вещи, как возможность почесать себе нос.

Я огляделся в поисках того гоблина-лизоблюда, которого заметил в прошлый раз, оказавшись в игре, но его нигде видно не было. А может, он просто где-то затаился. Мировой Змей тоже не показывался, хотя я чувствовал, что он поблизости и непременно объявится в самый неподходящий момент.

Одним мощным прыжком я вскочил на парапет, полагая, что оттуда смогу наилучшим образом использовать свои возможности в случае нападения Тора, но убивать его я все же не собирался. Не думаю, впрочем, что у меня вообще существовал в этом отношении какой-то выбор – судя по всему, правила игры позволяли этому воплощению Тора сколько угодно раз умирать и воскресать без каких бы то ни было болезненных последствий.

А вот в том, что сам я сумею выжить, я был уверен гораздо меньше. Насколько я сумел разобраться, мой пиксельный двойник, как и двойник Тора, мог без конца умирать и возрождаться, но настоящий Локи – точнее, сама его суть, не так давно обретшая убежище в теле Попрыгуньи, – этому правилу вовсе не подчинялся. Так что я запросто мог угодить куда-нибудь в царство Снегов и Льдов, если бы что-то пошло вразрез с моим планом. А потому я, стоя на крепостной стене, с изрядной долей беспокойства ожидал встречи с этим псевдо-Тором и все пытался придумать, как же мне все-таки вступить в контакт с разумом Громовника.

А потом времени на размышления не осталось – заметив меня, псевдо-Тор тяжелой поступью двинулся в атаку, держа в руках грозно поднятый молот. От его шагов, казалось, содрогался весь мир.

«Беги, о мерзкое порождение Хаоса, пока я…»

– Эй, погоди-ка минутку! – воскликнул я. – По-моему, это мы давно уже проехали? И все наши прежние размолвки остались в прошлом? И потом, кто бы там ни писал для этой игры наш диалог, он понятия не имел, как свойственно выражать свои мысли настоящему Тору. Ведь речь настоящего Тора вряд ли можно было бы назвать достаточно внятной, даже если в кои-то веки его рот и не набит битком какой-нибудь жратвой. Так что забудь пока об этом поистине достоверном образе, и давай поговорим как следует, а не словами, выдуманными каким-то человеком в брюках.

Издав нечленораздельный гневный рев, псевдо-Тор ринулся ко мне, совершив поистине гигантский прыжок, и сразу очутился совсем рядом со мной, практически на расстоянии поцелуя.

Впрочем, я успел вовремя заслониться руническим щитом, а затем, приседая и уклоняясь от ударов, спокойно обратился к Громовнику:

– Я – Локи. Ты меня еще помнишь? Мы же с тобой только вчера встречались, хотя и мимолетно. Здесь же, в игре.

Тор испустил какой-то придушенный вой – казалось, бык пытается проглотить обыкновенную кошку.

Я качнулся в сторону, уходя от очередного удара, и снова попытался воззвать к его разуму:

– Ну дай же мне, наконец, передохнуть! Ведь я здесь, чтобы тебе помочь. Меня Один сюда послал.

«Он, наверное, ничего не помнит, – еле слышно прозвучал у меня в ушах далекий голос Попрыгуньи. – Он с тех пор по крайней мере в тысяче игр поучаствовал».

– В «Asgard!» играет так много людей? Ничего себе! – искренне удивился я.

«Ну вообще-то «Asgard!» – очень популярная игра».

И в эту секунду молот Тора обрушился буквально в шести дюймах от моей головы, так что я был просто вынужден выстрелить в него тяжелой арбалетной стрелой, сотканной из рун, иначе этот удар размазал бы меня по парапету.

Тысяча игр! Тысяча смертей! Ничего удивительного, что Тор был совершенно сбит с толку. То есть его, конечно, никогда нельзя было назвать интеллектуальным гигантом, а малейшая растерянность обычно лишь добавляла ему агрессивности. Я прыгнул куда-то вверх – возможно, на какой-то выступ, а может, на какой-то более высокий уровень (если, конечно, мы все еще находились в игре), – полагая, что обрету более выигрышную позицию. И потом, какое-никакое уменье моей хозяйки играть в эту игру подсказало мне, что там имеется оружие, которым я мог бы воспользоваться.

Тор зарычал и последовал за мной. Для такого громилы лазал он очень неплохо.

– Я здесь затем, чтобы помочь тебе, – повторил я, когда Тор начал в гневе один за другим швырять вниз, на раскинувшуюся под горой долину, камни из парапета. Потом я не выдержал и, чувствуя, что вот-вот и сам полечу следом за этими камнями, отчаянно завопил: – Клянусь! Меня сам Генерал сюда послал!

Псевдо-Тор снова зарычал, парапет под ним начинал рушиться, а с небес вновь грянула боевая музыка, показавшаяся мне совершенно неуместной.

«Давай, – раздался в дальнем уголке моего сознания голос Попрыгуньи, – давай же! Тебя ведь все таким умником считали!»

– Мне казалось, что это ты в случае чего должна помешать ему меня убить! – сердито заметил я.

«Нет, – возразила Попрыгунья, – с Тором ты сам должен разобраться. Ну а меня вполне устраивают оба варианта».

Ничего себе! Это и впрямь был удар ниже пояса. Ее слова болью отозвались в моем сердце. Как она могла – после всего, что я для нее сделал! Я наспех порылся в ее мыслях, связанных с игрой, надеясь найти хоть какие-то знания, способные помочь мне в битве с Тором, и отыскал некое заклятие, которое меня буквально окрылило. Правда, я к таким крыльям совсем не привык – уж больно они были велики и неуклюжи; они скорее походили на крылья дракона, а не птицы, но все же сумели унести меня от беды. На этих крыльях я вознесся прямо на мост Биврёст, который был настолько похож на настоящий, что у меня просто сердце защемило; с другой стороны, я прекрасно понимал, что он не настоящий, и от этого сердце у меня щемило еще сильней.

Вдруг вокруг меня вспыхнули яркие лучи радужного света, пиками пронзая небеса, и я почувствовал, что моя «пикселированная» душа готова к сражению. Опасность, конечно, была велика, и все равно оказалось очень приятно вновь оказаться на поле брани! Вы, возможно, считаете меня существом скорее интеллектуального склада, не слишком склонным к простым физическим действиям, так что, с вашей точки зрения, приходить в восторг от предстоящей смертельной схватки мне вовсе не следовало бы. Однако я испытывал именно восторг, предвкушая ее. Я всегда наслаждался участием в сражениях. Именно поэтому колдунье Гулльвейг-Хейд и удалось переманить меня на свою сторону, когда она задумывала Рагнарёк.

И меня на мгновение охватила ностальгия. Да, прекрасная, безжалостная, лживая насквозь Хейди поистине была воплощением всего того, чем я всегда восхищался! И если бы она тогда не предала меня… великие боги, чего мы с ней могли бы достигнуть!

С востока приближается корабль горящий,

Им правит Локи. И мертвые встают из гроба,

И прóклятые с поводка сорвались;

И рядом с ними мчатся Страх и Хаос.

Я понял, что невольно произношу вслух эту строфу Пророчества Оракула, и голос мой прямо-таки звенит над разрушенной крепостной стеной. Я и позабыл, сколь могущественными казались эти слова в дни нашего братства. Сколько в них таилось силы, сколько тайны и гибельных предчувствий.

Я посмотрел вниз: псевдо-Тор, уже приближавшийся к опорам моста, вдруг словно застыл в полупрыжке. «Интересно, – подумал я, – неужели он тоже вспомнил?»

– Ты помнишь, как это было? – крикнул я ему. – Помнишь, как величественно надвигался на Асгард Флот Мертвых? Помнишь дымную вонь костров и вой волков-демонов?

Тор поднял голову и посмотрел на меня. Глаза его так сверкали, что казалось, из них сыплются искры. А затем очень медленно он начал подниматься ко мне.

Я попытался воздействовать на него еще одной строфой Пророчества:

Река огня катится с юга, льды наступают с севера,

И солнце с воплем падает с небес на землю.

Распахнуты ворота Хеля, путь туда свободен.

Разверзлись пропасти в горах. Летают ведьмы.

Тор зарычал и стал взбираться быстрее. И теперь, когда он был уже довольно близко от меня, я заметил, что в глазах его светится, пожалуй, нечто большее, чем просто звериная ярость. Пожалуй, это было похоже на… ум!

Разумеется, определить, насколько Тор умен, всегда было трудно, почти невозможно. Во всяком случае, в своем прежнем обличье «гигантом мысли» он точно никогда не был. Но сейчас перед ним все-таки стояла вполне конкретная цель, и он явно произвел в мозгу кое-какие расчеты, хотя еще несколько секунд назад об этом даже не думал.

– Слушай, я тебя просто не узнаю! – насмешливо воскликнул я. – Неужели это действительно ты? Может, теперь все-таки уделишь мне внимание?

Но Тор продолжал молча карабкаться на мост, и выражение лица у него было чрезвычайно сосредоточенным. Теперь, находясь уже совсем близко от меня, он весь светился ярким, пурпурно-красным и золотистым сиянием. Мне было слышно, как тяжело, с хрипом он дышит – словно толстый ствол дерева пилит.

– Ну же, давай скорей, – подбодрил я его. – Настоящий Тор никогда не стал бы так медлить.

Тор как-то странно хмыкнул, ухитрившись соединить в этом звуке ярость и некое удовлетворение, а потом тихо промолвил:

– Да, это и впрямь ты. А я думал, что все еще вижу сон.

И он, совершив последний могучий прыжок, приземлился на мосту точно напротив меня. На мой взгляд, это не слишком соответствовало действительности: ведь в былые времена Тору было запрещено пользоваться мостом Биврёст. Запрет был наложен после одного неприятного случая, когда Тор повредил мост, проезжая по нему на своей повозке, запряженной козлами[31], а перед этим он до ушей накачался пивом и сожрал половину жареного быка; впрочем, даже когда наш здоровяк бывал трезв, он тоже не отличался ни особой ловкостью, ни легкостью движений.

Впрочем, сейчас все это значения не имело. Главное было сделано: Тор стоял на Радужном мосту в обличье истинного Громовника, вполне очнувшийся ото сна, настороженный, выжидающий и, как всегда, готовый убивать.

«Ты его уже заманил?» – услышал я нетерпеливый и возбужденный голос Попрыгуньи. И сразу же вокруг нас снова, как и при моем первом появлении в мире игры, засияли огни, загремели фанфары, а в небесах появилась огромная надпись:

ТЫ ВЫБРАЛ ТОРА.

Что ж, яснее, кажется, и быть не могло. Спасение Тора всегда было главной целью Старика. Какое же разочарование его, должно быть, постигло в тот раз, когда вместо сына перед ним появился я! И как хорошо он сумел скрыть свое удивление! Как умело обвел меня вокруг пальца, отправив сюда!

«Доверься мне. У меня имеется некий план» – так он мне сказал, и я этому поверил. Но до конца ли я ему доверял? Доверять Одину? Да за кого он меня принимает? Десять против одного – он планировал принести меня в жертву ради спасения Тора! Он даже готов был снова отправить меня в Нифльхейм, лишь бы дать своему сыну возможность возродиться во плоти. Я практически сразу об этом догадался – с того самого момента, как он назвал меня Капитаном. О да, я, разумеется, притворялся, будто колеблюсь – мне нужно было заставить Одина поверить, что я на его стороне, – но, честно говоря, это было оскорбительно. Подозрительность – одно из главных моих свойств и одно из моих имен. А потому я с самого начала, конечно же, ожидал со стороны Одина предательства и, разумеется, строил ответные планы.

Вновь загремела боевая музыка. Тор стоял от меня так близко, что его ничего не стоило коснуться…

«Давай! – услышал я нервный голос Попрыгуньи. – Скорей хватай его за руку!»

Это означало, что мне пора действовать: переправить Тора в мир Попрыгуньи, где он займет мое место внутри нее, а самому в очередной раз остаться безо всякой помощи в царстве Сна. Нет, я не стал хватать Тора за руку. Собравшись с силами, я командным голосом призвал Йормунганда, своего чудовищного отпрыска:

«Эй, Йорги! Давай сюда!»

Я знал, что он откликнется, даже если успел уже выползти на сушу. И потом, связь между нами была настолько прочна, что он не посмел бы ослушаться моего призыва. Кроме того, с каким бы подозрением Йорги ко мне ни относился, он бы ни за что не упустил возможности поквитаться со своим давним смертельным врагом. Я, во всяком случае, очень на это надеялся.

«Что ты делаешь?!» – заверещала Попрыгунья.

Я не обратил на нее внимания и снова мысленно призвал Йормунганда, держа Тора на расстоянии вытянутой руки: «Сюда! Скорее сюда, пожиратель ила!»

Откуда-то снизу донесся грохот: там явно что-то двигалось.

«Пожалуйста, – теперь голос Попрыгуньи стал умоляющим. – Пожалуйста, Локи, не делай этого!»

«Доверься мне, – сказал я. – У меня имеется некий план. И он, между прочим, гораздо лучше того, что был у Генерала».

И, набрав полную грудь воздуха, я закричал что было силы: «ЭЙ, ЙОРГИ! СЮДА! ПОЙМАЙ МЕНЯ!»

Змей, должно быть, лежал в полудреме, обвивая своим телом нижнюю часть стен Асгарда, но после этих слов он буквально взвился в воздух и со скоростью бурной реки Сновидений ринулся к нам.

«Нет, пожалуйста, не надо…» – лепетала Попрыгунья.

Я улыбнулся и успел сказать лишь:

– Передай Одину, что отныне уже он будет вынужден доверять мне! – И тут Мировой Змей разинул свою чудовищную пасть, после чего практически одновременно произошло несколько вещей: Тор наконец заметил змея, и на лице его постепенно проступило выражение крайнего изумления; Йормунганд издал могучее шипение; а я, крепко обхватив Тора руками, столкнул его с Радужного Моста. Мы оба упали прямо на спину змея, как раз в то место, где его шипастая башка соединялась с шеей, и он снова зашипел, содрогаясь всем телом, но я, крепко вцепившись в его гриву, отправил его в полет, в точности как когда-то, когда мы с ним стремились вырваться из реки Сновидений. Разумеется, он сопротивлялся: молотил хвостом, свивался в кольца и всячески пытался нас сбросить, так что Громовник был вынужден сам ко мне прижаться и обхватить меня руками. Мы поднимались все выше и выше, прямо к той надписи в небесах, к тому порогу, за которым игра кончалась…

– К чему это предательство? – спросил Тор и вдруг зажал мне горло согнутой в локте рукой, не давая дышать.

Вскоре перед глазами у меня начали расцветать красные цветы, и я понял, что жить мне осталось всего несколько секунд. Но мне, собственно, и нескольких секунд было вполне достаточно. Собрав всю свою волю до последней капли и стараясь не обращать внимания на сокрушительную хватку Тора, я продолжал мысленно подталкивать Мирового Змея к тому сияющему порогу, за которым кончалось царство Сна. Он поднимался все выше и выше над Асгардом, и наконец надпись в небесах возвестила:

ИГРА ОКОНЧЕНА!

В ушах у меня прозвенел протестующий вопль Попрыгуньи, затем – далеким эхом – голос Эвана, и я вновь оказался в своем прежнем теле, точнее в теле Попрыгуньи, а рядом скакала та белая собачонка, лаяла как сумасшедшая и все пыталась тяпнуть меня за щиколотку.

– Что же ты сделал? – Этот вопрос Одина прозвучал одновременно и мягко, и грозно. – И где мой сын?

Я изобразил удивление.

– То есть как? Разве в твой план не входило мое возвращение в тело прежней «квартирной хозяйки»? И разве ты не хотел одновременно со мной вернуть сюда Тора, поместив его в то единственно доступное тело, которое в данный момент никем из богов не занято?

Один невольно опустил глаза и уставился на свою лохматую собачонку.

– Твинкл? – окликнул он песика голосом Эвана.

Твинкл даже перекувырнулся от восторга и залаял.

Я улыбнулся. Собственно, свою миссию я выполнил (хотя и не в полном соответствии с планом Одина), так что пусть этот ублюдок Тор будет доволен тем, что вообще остался жив. И пусть теперь скрипит зубами от злости, существуя в собачьем теле!

Ну а лохматый Твинкл, насколько я мог заметить, никак не мог толком осознать, что же с ним произошло. Я даже, пожалуй, ему посочувствовал. Но в нашем мире всегда было так – один бог пожирал другого, – и если бы мы с Тором поменялись местами, то я сильно сомневаюсь, что он проявил бы ко мне хоть каплю сочувствия, не говоря уж о жалости. В общем, решив, что сожалениям тут не место, я направился к холодильнику и, стараясь не рассмеяться, спросил:

– Пожалуй, после такой работы неплохо бы пожрать, верно? Кто хочет пиццы?

Глава третья

Я, конечно, предполагал, что после такого Старик вполне способен и на тропу войны выйти. Но Один всегда умел в нужный момент проявить гибкость и, хотя мне удалось блестяще переиграть его с этим предательским планом, пока не выказывал ни малейших признаков возмущения. Наоборот, улыбнувшись своей непостижимой улыбкой и угостив Твинкла печеньем, он миролюбиво заметил:

– Вот видишь, я все-таки оказался прав в отношении тебя. Хорошо, что мы с тобой заодно.

Ну что ж, щедрая похвала со стороны того, кто сперва на крови поклялся мне в верности, а потом, когда его уж очень припекло, предал меня и сам отдал в руки своих «друзей», а моих врагов.

– Так или иначе, – откликнулся я, – а я свою работу здесь выполнил и теперь намерен от души наслаждаться жизнью.

Один медленно покачал головой.

– По-моему, ты чего-то недопонимаешь, – сказал он. – Ни ты, ни я долго оставаться в этом мире не можем. Во-первых, это не твое тело, и ты не можешь вечно его занимать. А во-вторых… – взгляд его здорового глаза стал мрачен, – во-вторых, мы оказались в этом мире случайно, и пребывание здесь весьма рискованно. Помнишь историю про кошку в коробке?

– Ох, только не надо снова вспоминать эту чертову кошку! – взмолился я.

Один моргнул, и на поверхность снова вынырнул Эван. Внешне перемена была практически незаметна, кто-то вполне мог на подобные мелочи и внимания не обратить. Например, голос Эвана звучал куда более неуверенно; видимо, когда-то в детстве он сильно заикался. А уж интонации у него были и вовсе почти извиняющиеся.

– Я понимаю, – сказал он, – что порой выгляжу откровенным занудой, типичным ботаном, верно? Но дело в том, что я с раннего детства очень много болел, поэтому свободного времени у меня всегда было с избытком; я только и делал, что читал разные книги. К тому же наука и магия порой выглядят удивительно близкими, практически похожими. Кстати, в течение всей эпохи Возрождения наука и магия действительно постоянно пересекались и переплетались. В те времена ученые верили в алхимию и в Философский Камень, который якобы способен превращать основные металлы в золото и дарить человеку тайну вечной жизни…

– Ты лучше просто расскажи мне об этой чертовой кошке, – прервал я его с легкой ноткой нетерпения. Похоже, «квартирный хозяин» Одина был таким же разговорчивым, каким, помнится, оказался когда-то и сам Один. Я метнул сердитый взгляд на лохматую белую шавку, внутри которой теперь обосновался наш великолепный Громовник. Как и многие мелкие собачонки, Твинкл, видимо, воображал себя страшным волком и все пытался вонзить зубы в мой башмак.

А Эван терпеливо продолжил свои разъяснения:

– Эта кошка подобна вашим богам. То есть ее как бы нет ни в реальном мире, ни за его пределами. И даже если пресловутая коробка кажется ей в данный момент самым безопасным местом на свете, то ни сама кошка, ни тем более бог не могут долго оставаться «в коробке», надеясь, что проживут в этом убежище целую вечность.

Ну в таком изложении это, по крайней мере, имеет хоть какой-то смысл, подумал я. Какими бы еще качествами ни обладал нынешний «квартирный хозяин» Одина, проницательности он был явно не лишен.

– И какова альтернатива? – спросил я. – Ведь мы утратили такой могущественный инструмент, как руны, а разве можно без них надеяться на возвращение в наш мир? Разве без них нам удастся сделать все то, о чем ты говорил?

Генерал улыбнулся. Странно было видеть улыбку Одина на лице столь юного представителя племени Людей, но тем не менее это была самая настоящая улыбка нашего Генерала, а я его улыбке никогда ни на грош не верил.

– Прежде чем я тебе расскажу, как это можно сделать, нам необходимо повидаться с еще одним нашим другом, – сказал он, – ибо еще один из асов сумел обрести телесное обличье благодаря игре «Asgard!». Только, боюсь, твоей хозяйке это может не понравиться.

– А почему? – одновременно спросили мы с Попрыгуньей.

– Из-за того, в чьем конкретно теле нашла временное пристанище одна из наших богинь.

Я почувствовал, как напряглась Попрыгунья, как она противится этой новости всем своим существом. «Ох, нет…» – прошептала она.

– Извини, – сказал ей Один, – но у меня просто не было выбора. Эта особа подходила для данной роли лучше всех прочих.

– Нет, только не Стелла! – вырвалось у Попрыгуньи. – Пожалуйста, скажи, что это не Стелла!

Один только плечами пожал.

– Я еще раз прошу прощения, но поверь, Стелла действительно может нам помочь. И у меня были вполне определенные причины выбрать на эту роль именно ее – точно так же по вполне определенным причинам тебе я предназначил совсем другую роль. С помощью Стеллы мы сумеем обрести достаточно волшебства, чтобы сделать самое необходимое – отыскать путь отсюда в тот мир, который мы покинули.

Я заметил, что смерть в мои лично планы как-то не входит.

– Но речь вовсе не о смерти, – возразил Один. – Существует множество таких миров, где у наших старых богов все еще может появиться шанс выжить. Таких миров, где руны обладают прежним могуществом. Таких миров, где мы, возможно, сумеем не только обрести подобающее нам место, но и изменить свою судьбу. Собственно, мой план и заключается в том, чтобы отыскать путь в один из таких миров и начать все сначала, обладая той магической силой, какую нам сообща удастся спасти и сберечь.

Я не выдержал и сказал, что сомневаюсь в осуществимости подобной идеи. Легко рассуждать о гипотетической возможности перехода из одного мира в другой, а вот сделать это даже и в былые-то времена было очень непросто. Даже в наш Золотой Век потребовалась целая армия богов – пребывавших, кстати, на пике своего величия – и миллионы всевозможных заклинаний и рун для того лишь, чтобы построить Радужный мост, связавший Асгард со Срединными Мирами. Что же можем сейчас сделать мы с Одином, если у нас даже одной руны на двоих не имеется?

– Доверься мне, – сказал Один. – Все-таки я здесь гораздо дольше, чем ты.

– А точнее? Как давно ты все-таки в этом мире находишься?

– Достаточно давно.

Что ж, это уже интересно! Должен признаться, я считал себя первым, кому удалось спастись из темницы Нифльхейма. Но теперь у меня возникло множество различных вопросов. Сколько же времени на самом деле Один находится в этом мире? Как давно он втихую плетет свои планы по спасению богов? Неделю? Год? Или целую человеческую жизнь? У него, безусловно, сложились куда лучшие отношения с «квартирным хозяином», чем у меня с Попрыгуньей. Может, они с Эваном просто лучше подходят друг другу? А может, Одину удалось проникнуть в мысли мальчика, когда тот был еще совсем юным и впечатлительным, и внушить ему, что они с Эваном – братья по крови и едины в мыслях и действиях?

Да помогут бедному юноше боги, если это действительно так. Список тех деяний Одина, когда он сумел остаться верным своим помощникам и союзникам, далеко не велик и отнюдь не безупречен. Ведь мы с ним тоже считались братьями по крови, но вы и сами видите, как он меня вознаградил.

Тем временем чувствовалось, что напряжение в душе Попрыгуньи все нарастает.

– Но почему именно Стелла? – вопрошала она уже вслух. – Почему из всех людей вам понадобилось выбрать именно Стеллу?

Я позволил ей задавать Одину эти вопросы. Вообще-то мне и самому хотелось бы это знать. Я быстренько заглянул в Попрыгуньину Книгу Лиц. Стелла. Возраст: семнадцать. Любимый цвет: розовый. Любимый фильм: «Крик». Любимая еда: фруктовый жевательный мармелад «Харибо». Также любит: подольше поспать, поиграть в нетбол и поговорить о мальчиках. Там было еще много всяких бытовых подробностей, которые показались мне малоинтересными, но судя по тому, что я еще сумел прочесть в мыслях Попрыгуньи, Стелла явно приносила одни неприятности: когда-то она считалась близкой подругой Попрыгуньи, но теперь превратилась в ее врага; это, безусловно, чрезвычайно самоуверенная особа, тогда как самой Попрыгунье самоуверенность абсолютно не свойственна. В целом Стелла представлялась мне девицей пустоголовой, непостоянной, корыстной, эгоистичной и весьма тщеславной. А еще я заметил, что за всеми этими убийственными характеристиками в душе Попрыгуньи таится и нечто иное. Ревность? Гнев? Или какое-то более сильное чувство?

В ответ на вопросы Попрыгуньи Один только плечами пожал.

– Ты могла бы то же самое спросить и про нас обоих. Почему, например, мне оказалось легче проникнуть именно в тело и мысли Эвана, а не в чьи-то еще? И почему именно ты, Попрыгунья, оказалась наиболее подходящим реципиентом для нашего Трикстера, а, скажем, не для Тора, которого ты сама явно предпочла бы? Каждый из нас обладает определенным набором врожденных качеств, которые и делают нас как бы исходно подходящими друг для друга. А что касается Стеллы… – Один коварно улыбнулся. – Кто знает, какие качества могут у нее проявиться в будущем?

– И в связи с этим хотелось бы узнать, – тут же вмешался я, – кому все-таки из наших… э-э-э… коллег «повезло» сосуществовать в одном теле с этим «образцом совершенства»?

– Я рад, что ты сам задал этот вопрос, – сказал Один и умолк.

А я тут же представил себе игру «Asgard!» и ее основных, так сказать, протагонистов. Итак, у нас уже имеется Генерал (Один) и Воин (Тор). Осталась, пожалуй, только Принцесса-воительница (если, конечно, персонажами не считаются гоблины-приживалы и те боги, что спят подо льдом).

Я посмотрел на Одина в упор и спросил: «Фрейя?», зная, что он всегда питал слабость к нашей красотке.

Один не ответил, но мне показалось, что он – или, точнее, Эван – немного смутился.

– Неужели все-таки Фрейя? Но почему? Зачем она нам? Единственное, на что она когда-либо была способна, это постоянно чистить перышки, жаловаться на жизнь и пытаться кого-нибудь соблазнить.

– Может, ты и прав, – снова заговорил Один, – но в данный момент нам нужна именно она. А точнее, Стелла. А еще точнее – нечто, чем Стелла обладает.

Мне показалось, что после этого заявления Одина Эван смутился еще больше. К тому же, ощутив со стороны Попрыгуньи внезапную вспышку бешеной ревности, я сделал соответствующий вывод: по всей видимости, Эван питает к этой Стелле некоторую слабость. Как и Один к Фрейе.

– И чем же это таким особенным Стелла обладает? – воскликнул я.

И наш Генерал с легкой усмешкой сообщил:

– У Стеллы имеется своя руна.

Глава четвертая

Несколько мгновений я не мог выговорить ни слова и тупо на него пялился.

– В этом мире? Как такое возможно?

Первые руны принесла в Асгард колдунья Гулльвейг-Хейд; затем Один, совершив сделку[32], овладел ими, дабы укрепить собственное могущество, а после этого роздал руны богам в качестве символов их преданности. Руны и руническое письмо всегда играли определяющую роль в укреплении нашей власти и суверенитета Асгарда[33].

В наше время существовало шестнадцать рун, и каждая обладала особыми отличительными свойствами – от умения открывать двери между мирами до строительства мостов буквально из воздуха. Но теперь древние руны были сломаны и разбросаны по всем Девяти Мирам; я, например, нигде не заметил даже их следов, когда оказался в мире Попрыгуньи – кроме, разумеется, странного шрама на запястье моей хозяйки, похожего на перевернутую руну Каен и – по всей видимости, чисто случайно – на зеркальное отражение моей собственной руны. Но, по-моему, этот знак никакой магической силой не обладал.

Интересно, подумал я, а нет ли у Эвана чего-то подобного – какого-нибудь шрама, родинки, татуировки, способных служить некой формой для проявления рунической сущности? Но пока я ничего такого у него не заметил; ни малейшей искры первородного Огня в нем тоже не ощущалось. А что касается странной лохматой собачонки, в настоящий момент служившей прибежищем для Тора, то в ней и вовсе не было ничего необычного, кроме, пожалуй, невероятно длинного языка, с помощью которого этот пес, по-моему, как-то компенсировал свои чрезвычайно короткие лапки. Заметив, как насмешливо я на него смотрю, он зарычал, и Эван тут же на него прикрикнул:

– Не смей, Твинкл! Плохая собака!

Я предпринял поистине героическую попытку подавить смех и спросил:

– Скажи, почему ты все-таки своего пса Твинклом[34] назвал?

– Ну, это долгая история, – сказал Эван. – И, как ты понимаешь, не я ему такую кличку выбрал.

Твинкл. Собака. Предположительно помесь пуделя и померанца. Любит: тявкать, длительные прогулки, дрызгаться в лужах, искать разные вещи, доедать всякие объедки с человеческого стола. В настоящее время служит прибежищем для Тора, который вполне разделяет большую часть увлечений Твинкла.

Я призвал на помощь всю свою сдержанность и напомнил:

– Вообще-то мы говорили о Стелле.

«О да, конечно! Давайте поговорим о Стелле, – не без некоторого сарказма подхватила Попрыгунья. – Давайте обсудим, какая она чудесная, особенная. Каким руническим знаком она обладает. Это ведь гораздо интереснее, чем мои экзамены! Так давайте о них забудем, как и о том, что я буквально с ума схожу…»

– А что у вас с этой Стеллой произошло? – спросил я у нее.

«Это неважно. Давайте лучше говорить о ней».

Но пока я слушал объяснения Одина-Эвана, в них все время контрапунктом вплетались мысленные жалобы Попрыгуньи. Один говорил о том, что в мире Эвана и Попрыгуньи известные нам руны оказались сильно искажены; в итоге они – язык первородного Огня, древний магический код, послуживший основой для создания всех миров, – настолько утратили первоначальное значение, что превратились просто в некую азартную игру. Исчезли, утратили свой смысл и те могущественные заклятья, слова которых некогда были вырезаны на священном молоте Тора, Мьёлльнире; теперь эти символы воспринимаются всего лишь как симпатичный узор, который можно вырезать на поверхности всяких безделушек.

Я был не в силах сдерживаться и горько рассмеялся, слушая это. То был поистине смех Хаоса, холодный, безрадостный. Я знал, что наши руны погибли, как только нас накрыла тень Сурта, повелителя Хаоса, и все же мне было страшно даже подумать, что боги Асгарда, некогда правившие миром с такой отвагой и беспечностью, могут быть низведены до уровня маленьких писклявых игрушек…

– Да, я тебя понимаю. Это и впрямь смешно, – грустно промолвил Один. – Рагнарёк принес нам не просто сокрушительное поражение; силам Хаоса удалось буквально разнести нас на мелкие кусочки, а потом разбросать эти кусочки по всем известным мирам. И мы полностью утратили наше некогда столь значительное могущество. Хотя, возможно, у нас еще есть какой-то шанс вновь его обрести. И, может быть, где-то в другом месте нам удастся все начать сызнова.

– Отчего ты так в этом уверен? – спросил я.

– Так было предсказано Оракулом.

– Ах, Оракулом! Ты что, так ничему и не научился?

Один криво усмехнулся.

– Оракулы никогда не лгут. Оракул вполне способен сказать правду неким извращенным образом или даже со злым умыслом, но то, о чем он говорит, в любом случае остается правдой. Новый Асгард будет создан! – И Один процитировал одну из заключительных строф Пророчества, которое так дорого нам стоило, за которое мы заплатили распадом нашего братства, нашим высоким положением богов, нашими жизнями:

А там, где битва шла когда-то,

Встает заря эпохи новой. И дети

Играют на руинах павшей цитадели

И строят домики из золотых ее обломков.

– Так ты имеешь в виду игру «Asgard!»? – ядовитым тоном спросил я. – Значит, она и является твоей золотой шахматной доской? И с ее помощью ты хочешь возродить к жизни наших богов? Да ведь в этом мире люди играют в богов, как в шахматы!

Один покачал головой.

– Признаюсь, я и сам сперва так думал. Но, как известно, все, что увидишь во сне, можно воплотить и в реальной жизни. Пророчеством нам обещаны новые руны, новые боги, новые начала. И я намерен непременно найти эти новые руны, используя любые возможности, какие только этот мир способен мне предоставить.

– Но зачем? – спросил я. – Ведь мы и так живы, мы существуем во плоти!

Один внимательно на меня посмотрел; взгляд его был исполнен терпения.

– Тебе, возможно, такая жизнь нравится, – медленно промолвил он, – но мне она отчего-то не кажется привлекательной. Она дает всего лишь возможность прожить несколько лет в чьем-то чужом теле, которое к тому же более или менее постоянно страдает от боли.

Что ж, я, пожалуй, мог его понять. Тело, в котором сейчас обитал Один, вряд ли было самым комфортабельным из его разнообразных обличий. В воспоминаниях Попрыгуньи я отыскал множество изображений Эвана в детстве, но и ребенком он редко выглядел вполне здоровым – то один глаз у него был закрыт повязкой, то он в очередной раз был прикован к инвалидному креслу, то ходил с какой-то металлической конструкцией на ноге. Фразы типа синдром хронической усталости, или нервное расстройство, или повышенная подвижность суставов грозно кружили над картинами его детства и отрочества, хотя, как мне показалось, даже сама Попрыгунья не очень хорошо понимала смысл этих медицинских терминов. Зато в ее душе отчетливо чувствовалась непреходящая болезненная смесь вины, любви и приглушенной, но незатихающей тревоги за Эвана – казалось, она считала себя в некотором роде за него ответственной.

«Черт побери! Ты когда-нибудь прекратишь рыться в моей памяти?»

– Извини. Виноват.

«Запомни: я вовсе не чувствую себя за него ответственной. Просто он – мой друг. Мы с ним давным-давно вместе, с самого детства».

– А как насчет Стеллы?

Попрыгунья фыркнула: «У Стеллы друзей нет. У Стеллы есть только поклонники».

Что ж, в этом она очень похожа на Фрейю, подумал я и вновь обратился к Эвану, точнее к его «жильцу»:

– Но если в этом мире не существует ни одной действующей руны, то откуда она взялась у Стеллы?

– Отличный вопрос, – кивнул Один. – Для этого могла быть только одна-единственная возможность: Фрейе удалось как-то пережить Рагнарёк и сохранить свою руну неповрежденной.

– Одна-единственная возможность? – изумился я. – Но разве не сама Фрейя тебе об этом рассказала?

– Фрейя всегда была… ну, скажем, немного капризной. Вот почему мне так до сих пор и не удалось вытянуть из нее всю эту историю. Честно говоря, мне вообще никакой истории толком из нее вытянуть не удалось.

И это тоже было очень похоже на Фрейю, непостоянную, кокетливую, мелочную и невероятно тщеславную. У нее с Одином была одна история[35], от которой Один так никогда и не оправился. Учитывая их сложные отношения, я пришел к выводу, что наш Генерал снова дал слабину. Ну а Фрейя никогда не упускала случая попользоваться собственной властью, и уступчивость Одина, вполне возможно, заставила нашу красотку проявить самые гнусные свои свойства.

– Но как же ей удалось выжить? – спросил я.

На лице Одина появилось задумчивое выражение.

– Когда наступил Рагнарёк и асы пали под натиском яростной тени Сурта, то некоторые из них угодили прямиком в Нифльхейм, а другие, перейдя границу царства Смерти, остались у Хель. До сих пор я считал, что и ванов[36] постигла та же судьба. Но не так давно пришел к выводу, что ваны, возможно, все же остались живы, но были как бы заморожены и существуют, погруженные в некий летаргический сон, ожидая своего воскрешения.

– То есть прямо как в этой игре? – воскликнул я. – По-моему, ты слишком много играл в «Asgard!».

Один улыбнулся.

– Может, и так. Но даже игра содержит элементы реальности. Попытайся представить себе: а что, если то, о чем я только что говорил, правда? Что, если нам действительно удастся отыскать ванов? Что, если и руны уцелели… а может, даже и Оракул?..

– Оракул? – переспросил я. – А он-то тебе зачем? По-моему, он и так натворил более чем достаточно.

Но Один, сверкнув единственным здоровым глазом, мечтательно промолвил:

– Руны, Капитан. Новые руны…

– Ох, пожалуйста, перестань, – поморщился я. – Это же просто смешно. Даже если бы ты сумел отыскать Оракула, неужели ты думаешь, что он стал бы с нами сотрудничать? Ведь это все ты с ним сотворил – сперва послал его на верную смерть в стан врага, а затем понемногу присваивал его знания, его мудрость, поддерживая жизнь в этой ужасной голове, которая с течением лет становилась все более страшной и уродливой, просто на тот случай, если ей вдруг захочется продекламировать какие-нибудь очередные свои загадочные вирши…

– На самом деле все гораздо сложнее, – возразил Один.

– А разве когда-нибудь бывает просто?

Он лишь усмехнулся и сказал:

– Тебе все-таки нужно самому познакомиться со Стеллой. Давай пойдем туда, а если кто-нибудь спросит, почему ты так поздно явился, можешь сказать, что я опоздал на автобус и тебе пришлось мне помочь.

– Куда пойдем? – не понял я.

– В школу, разумеется. Возьми собаку. И толкай мое кресло.

И мы отправились в школу – Один в теле Эвана, Тор в теле семенящего следом за нами белого песика Твинкла и я в теле Попрыгуньи, которая в глубине души все еще продолжала протестовать и возмущаться. Собственно, как вы, наверное, уже догадались, мы отправились искать себе на голову новых неприятностей.

Глава пятая

Должен сказать, меня отнюдь не вдохновляла перспектива снова увидеть Фрейю. Еще вопрос, какой она окажется в этом мире. Если учесть недавние эксперименты Одина, Тора и Искренне Вашего, то рассчитывать на что-то особо впечатляющее не приходилось. В игре она числилась Принцессой-воительницей.

Я надеялся все же, что звание принцессы окажется некоторым преувеличением. В Попрыгунье, например, воинственности не было ни капли, но я не сомневался: в схватке с какой-нибудь школьной сплетницей она будет на высоте и спуску ей не даст.

То место, которое Попрыгунья называла школой, находилось милях в полутора от дома Эвана. Большой, несколько расползшийся учебный лагерь; строения все из того же бетона; в западной части небольшая рощица; перед домами трава; на востоке полоса черного асфальта. И на этом асфальте собралась целая толпа молодых людей; некоторые стояли и разговаривали, другие прогуливались или бегали. Большинство были моложе Эвана и Попрыгуньи. Кое у кого за плечами висели школьные ранцы. А меня вдруг охватила непонятная грусть, казавшаяся тем более неожиданной, что я понятия не имел, откуда она взялась.

«У меня вообще-то экзамен по английской литературе, – ядовитым тоном заметила Попрыгунья. – Ну, то есть когда ты наконец перестанешь пялиться по сторонам, как последний дурак».

Впрочем, и Эван, похоже, не спешил присоединяться к тем, кто уже двинулся к школьным дверям. Наоборот, сказав: «Вон она, я ее вижу», он остановился и меня тоже остановил, аккуратно взяв за плечо.

В ушах у меня, разумеется, тут же послышался стон Попрыгуньи: «Мы же опоздаем! Неужели нельзя сразу пойти в класс?» И тут я вдруг ее увидел, Стеллу то есть, и все вокруг моментально перестало для меня существовать, превратившись в одну светящуюся точку; жизнь Девяти Миров замерла, словно кто-то невидимый нажал на кнопку выключателя.

Честно говоря, сперва я заметил даже не Стеллу, а толпившихся вокруг нее мальчишек, которые полностью ее скрывали; на лицах у них было совершенно тупое, как у молодых бычков, выражение, ибо все они пребывали в том самом возрасте, когда уровень тестостерона в крови достигает максимума. Выглядело это примерно так, как если бы стадо молодых оленей-самцов в период гона окружило одну-единственную доступную самку. И все-таки, даже с точки зрения обычного человека, было в этой девушке нечто особенное, хотя выглядела она, на мой взгляд, довольно обыкновенной. Сейчас я, разумеется, не имел возможности разглядеть цвета ауры, принадлежащие Фрейе, но был почти уверен: если бы такая возможность у меня была, я бы почти ослеп от ее яркого света.

«Ох, да пойдем же, ради бога, скорей!» – прошипела Попрыгунья.

Мы с Одином подошли поближе. Пес Твинкл, о котором я от волнения почти позабыл, яростно залаял, и толпа расступилась, пропуская нас.

«Пфф!» – презрительно фыркнула Попрыгунья.

Но я ничего не мог с собой поделать: остолбенев от изумления, я восхищенно смотрел на ту, в теле которой нашла приют Фрейя. Выглядела она сногсшибательно. Глаза цвета морской волны; волосы вообще совершенно фантастические; а шорты явно созданы исключительно для того, чтобы почти целиком демонстрировать ее соблазнительные ягодицы. Верхняя часть ее тела была прикрыта коротеньким топом с петлей на шее; на груди красовалось изображение веселого розового котенка (интересно все-таки, почему люди в этом мире так любят помещать на самых разнообразных предметах одежды всяких животных?). Но в целом это было действительно круто, и потом, девица отличалась не только красотой, но и чрезвычайной самоуверенностью. Впрочем, она тут же испортила это впечатление, открыв рот и выдув оттуда отвратительный липкий пузырь жевательной резинки, который тут же лопнул, а она самым вульгарным образом слизнула его кончиком языка.

– Может, потанцуем? – довольно развязным тоном предложил я.

Богиня Страсти одарила меня взглядом, в котором не читалось ничего, кроме презрения, и уронила сквозь зубы:

– Группа «Dogstar» есть? А ты, Локи, никак опять в девицу превратился? Не могу сказать, чтобы тебе это очень шло. Впрочем, для тебя это, пожалуй, единственный способ увидеть женщину обнаженной.

Я усмехнулся. Да уж, такое была способна сказать только Фрейя!

Попрыгунья пробормотала что-то смутно неприличное.

А пес Твинкл снова принялся лаять, резко и настойчиво.

Зато у Одина вид был довольный до идиотизма.

– Видел? – с восхищением спросил он у меня. – Ну разве она не великолепна?

«О да, разумеется! Она великолепна! Она просто неотразима! – проворчала Попрыгунья. – И почему мальчишки так глупы? Почему все вокруг так глупы?»

А богиня, пожимая чужими плечами, пожаловалась:

– У меня, конечно, бывало обличье и похуже[37], но, в общем, сойдет и это. Ну волосы, конечно, просто ужас, да и гардероб выглядит так, словно привезли его на запряженной козлами тележке с какого-нибудь жалкого рынка, находящегося на задворках…

Один ласково посмотрел на нее, стараясь успокоить хотя бы взглядом, а потом спросил, поглядывая на юнцов, окружавших Стеллу и со щенячьим обожанием ловивших каждое ее слово:

– Может, нам лучше поговорить наедине?

– Ах, тебе эти мешают! – воскликнула Стелла и, пренебрежительно щелкнув пальцами, велела своей свите убраться: – До скорого, мальчики.

Толпа ее обожателей тут же волшебным образом рассеялась, и я начал понимать, почему Один выглядит таким довольным. Стелла явно обладала магическим могуществом, причем весьма значительным. Даже в этом обличье чувствовалась сила ее магии. Правда, магия эта сверкала и переливалась, точно дешевая побрякушка, да еще и окутывала Стеллу стойким ароматом дешевых духов. Интересно, можно ли использовать в наших целях подобную магию? – думал я. С этим еще нужно разобраться. И я предпринял судорожную попытку отыскать в памяти Попрыгуньи хоть какие-то сведения, подтверждавшие, что, судя по всему, из нас четверых одна лишь Стелла обладает некой искрой первородного Огня.

Но выяснить мне удалось крайне мало. Как я и подозревал, сама Стелла оказалась просто хорошенькой девчонкой с весьма средними умственными способностями, а своей невероятной популярностью в школе она была обязана в основном красивым волосам, успехам в спорте и обширной коллекции мини-юбок, сережек-колец и топов с переливающимися анималистическими принтами. Я также узнал, что когда-то они с Попрыгуньей были близкими подругами – во всяком случае, до некоего весьма неприятного случая; однако информацию о том, что именно произошло между ними, Попрыгунья тщательно хранила за одной из крепко запертых и неосвещенных дверей своей памяти. Я, разумеется, чувствовал, что в ней проснулись болезненные воспоминания, обернутые в кокон весьма противоречивых эмоций, однако она мгновенно засекла мой повышенный интерес к данной теме и резко захлопнула эту едва приоткрывшуюся дверцу буквально у меня перед носом. Стрела боли пронзила мне голову, и я, не сдержавшись, воскликнул:

– Ох! Ну зачем же так?

«Я же просила тебя этого не делать!»

– У тебя явно проблемы с доверием – по отношению ко всем! – сердито сказал я, прижимая пальцы к виску. Ей, должно быть, тоже было больно, но она умело притворилась, что это не так. И дверца с надписью «СТЕЛЛА» осталась накрепко запертой – отчего мне, разумеется, еще больше захотелось узнать, что же за ней скрывается. Но Попрыгунья явно не желала говорить на эту тему, так что я решил получить информацию из первоисточника и обратился непосредственно к Фрейе.

– Я слышал, у тебя есть какой-то рунический знак, – сказал я.

В очередной раз одарив меня презрительным взглядом, богиня повернулась к Одину и сказала:

– Попрыгунья, кажется, должна была доставить сюда Тора. Что же случилось? Ты что, его потерял?

Один пожал плечами.

– Что-то пошло не так. По какой-то причине Локи оказался наиболее подходящим для хозяйки этого тела. Но Тор все-таки с нами. В определенной степени. – И Один взглядом указал на лохматого белого песика, который так и вился у ног Фрейи, возбужденно лая. Что ж, по крайней мере, Тор был, кажется, вполне счастлив в своем нынешнем обличье; на мой взгляд, у него и приютившей его собаки вообще было довольно много общего: оптимистический взгляд на жизнь, великолепные зубы, безграничный аппетит и любовь ко всевозможным закускам. По-моему, Тор почти идеально подходил хозяину своего нынешнего убежища. Я погладил песика по голове, и он тут же на меня зарычал, оскалившись и показывая мелкие, как у щенка, зубы.

– Соображаешь! – похвалил я его. – А какие-нибудь фокусы он показывать умеет?

– Извини, – ответил Эван. – Он сейчас все еще немного не в себе.

– Ну, Тор у нас всегда немного не в себе, – усмехнулся я. – Однако, раз уж мы собрались все вместе, мне бы все-таки хотелось знать, что происходит. Что там за руна такая? Что она собой представляет и откуда она взялась?

Один посмотрел на Стеллу.

– Покажи ему. Это проще всего.

И красотка, приподняв коротенький топик, продемонстрировала всем обнаженную талию и нижнюю часть ребер. Там, как раз над пояском шортов, виднелся какой-то очень знакомый знак – пожалуй, это и впрямь была руна, хотя, по-моему, она больше напоминала выполненное с помощью чернил тату, впрочем, очень неплохое, гораздо лучше всех тех, какие мне до сих пор доводилось видеть: рисунок четкий, цвета яркие, чистые. Собственно руна находилась как бы в сердцевине выполненного на коже рисунка; и это, безусловно, была руна Фе, руна богатства и успеха, руна, принадлежавшая Фрейе со времен Золотого Века; она не выглядела ни сломанной, ни искаженной, ни перевернутой и сияла собственным внутренним светом.

– Замечательно! – воскликнул я. – А мне такую можно?

Фрейя рассмеялась.

– Зачем? Ты что, фокусы собрался показывать?

Один издал какой-то клекочущий звук, очень похожий на голоса его воронов, и сказал, пристально глядя на Фрейю:

– Старые руны были уничтожены во время Рагнарёка. Новые руны нам пока неизвестны. Каким же образом уцелела твоя руна? И почему?

Фрейя пожала плечами.

– Не смотри на меня так! Я ведь тебе уже рассказывала. Я ничего не помню с того момента, как рухнул Биврёст. А потом на какое-то время я оказалась в реке Сновидений, и там было просто чудесно, и тут вдруг – бумм! – и я поняла, что нахожусь в теле Стеллы, а она ни малейшего понятия не имеет о том, кто я такая. Представляете? Она и об Асгарде, по-моему, ничего не слышала. Да пусть лучше она сама вам все расскажет.

На мгновение мне показалось, будто в теле Стеллы кто-то прикрутил фитиль ярко горевшей лампы до самого слабого свечения – это богиня затаилась настолько, что сама девушка как бы вышла на передний план, дабы сказать свое слово. Собственно, во внешности Стеллы особых перемен не произошло, но внутренний огонь словно померк, когда Фрейя «исчезла» и перед нами предстала ее «квартирная хозяйка». Стелла весьма презрительно на нас посмотрела, затем с некоторым удивлением захлопала глазами и снова выдула изо рта тот противный пузырь из жевательной резинки.

– Ну, и что ты нам можешь рассказать насчет своего тату? – спросил я.

– Я же говорила, – капризным тоном начала она, – что мне просто этот дизайн понравился! По-моему, ничего особенного он не означает.

– Да нет, как раз означает, – возразил Один. – Откуда тебе этот «дизайн» известен, я понять не могу, но вещь это, безусловно, значимая. А скажи-ка, ты всегда была так похожа на Фрейю? Может, ты много о ней читала? Или тайно ей молилась?

– Нет, ничего такого, – удивилась Стелла.

– Ну значит, ты наверняка увлекалась игрой «Asgard!».

Стелла равнодушно пожала плечами.

– Ну сыграла разок. На телефоне. Вообще-то мне компьютерные игры не особенно нравятся.

– А книги? Или фильмы? А может, комиксы или живопись? Или ты просто во сне Фрейю увидела?

– Мне никогда ничего не снится! – решительно заявила Стелла.

Ну этому-то я легко мог поверить. Развитым воображением Стелла явно похвастаться не могла. И тем не менее магия в ней была – и не какая-нибудь, а руническая! И что самое удивительное, ее руна не претерпела никаких пагубных изменений даже после Рагнарёка, когда все прочие руны исчезли во мраке Хаоса! Признаюсь, я даже ощутил укол ревности. А может, это Попрыгунья меня своей ревностью заразила?

Стелла-Фрейя выдула изо рта еще один отвратительный пузырь, и я невольно удивился: до чего же наша богиня пришлась по душе хозяйке своего нынешнего тела! От нее прямо-таки исходили радость и уверенность в себе. Но я чувствовал за этим и еще некое внутреннее магическое свечение, способное вызвать у окружающих Стеллу людей ощущение, родственное легкому опьянению. Этот внутренний свет свидетельствовал о том, что в этой девушке и впрямь таится могущественное волшебство и непонятные, невысказанные тайны. Даже на меня это подействовало: я испытывал легкое головокружение и тошноту, словно слишком долго смотрел на солнце.

– Ну что, вы всё узнали, что хотели?

– Далеко не всё. А к самому главному даже близко не подобрались.

– Очень жаль. – И она одарила меня той самой улыбкой. У меня даже колени задрожали. – Однако мне пора. Так что пока-пока. Еще увидимся!

И Фрейя опять исчезла, а перед нами возникла Стелла; как только притихла ее внутренняя магия, головокружение у меня прошло, и я уже понимал, что передо мной просто хорошенькая девочка, которая спешит на экзамен. Пока она бежала через двор к дверям школы, я неотрывно смотрел ей вслед, да и Попрыгунья, похоже, тоже глаз от нее отвести не могла, но при этом я чувствовал, что душа моей хозяйки, точно огненным плащом, окутана негодованием и обидой.

– И чего это вы с ней не поделили? – спросил я вслух. – Она, похоже, классная.

«Ах, она еще и классная! – возмутилась Попрыгунья. – Все вы… Ах, да меня от всех вас просто тошнит! Только и талдычите: бедная Стелла, она такая милая, ее так легко обмануть; не ее вина, что она такая чувствительная; она так любит помогать самым безнадежным. «Бедная Стелла», как же! Чтоб ее черти съели!» Прозвенел звонок, и мне так и не удалось до конца понять смысл этих эмоций. Да и Попрыгунья решила, видимо, не продолжать. «Ладно, забудь. Давай-ка поторопимся. Мы и так уже опаздываем». И она, снова взявшись за ручки инвалидного кресла, сердито – и уже вслух – сказала Эвану:

– Поехали быстрей! Или так и будешь сидеть и, пуская слюни, смотреть ей вслед, как все остальные?

Ух ты! А вот это уже самая настоящая ревность. Не самая любимая моя эмоция, надо сказать, хотя я этому чувству обычно совсем не подвержен. Похоже, эта вспышка ревности связана с Эваном. Неужели у него с этой Стеллой что-то было? По-моему, вряд ли – внешне она просто великолепна, а он и на ногах-то еле держится. С другой стороны, не все ведь такие поверхностные натуры, как я.

Попрыгунья, толкая кресло Эвана, быстро продвигалась в сторону школьного здания, и я спросил, обращаясь к Одину:

– А мы-то куда идем?

Один быстро на меня глянул и пояснил:

– В класс, разумеется. На экзамен. И настоятельно тебя прошу: во избежание ненужного внимания сиди, пожалуйста, тихо и позволь Попрыгунье все время говорить самой.

– Но я собирался…

– Не сейчас, – остановил он меня. – Я вижу, что тебе не терпится, но пока что нам следует по возможности избегать любых срывов и неприятностей. А значит, мы должны жить исключительно жизнью тех, в чьем теле нашли приют, даже если это будет неприятно или опасно.

– В каком смысле? – спросил я.

Он усмехнулся.

– А в таком. Раз уж мы в школе, то, если мы хотим жить, нам придется учиться.

Глава шестая

Этого – среди всех прочих и, откровенно говоря, весьма тревожных событий – я ожидал меньше всего. Чтобы я, Локи, сын Лаувей, Отец Волков и Мать Восьминогого Коня[38], опустился до того, чтобы снова сидеть в классной комнате? Да еще и слушать, как некий тип в твидовом пиджаке без конца бормочет что-то насчет непонятной экзаменационной процедуры? Попрыгунья, правда, тоже его слушала и даже время от времени что-то записывала, но в основном играла со своими волосами и рисовала в тетради по английскому фей, звезды и неизбывных котят.

Однако Один очень серьезно велел мне держаться тише воды ниже травы. Да и сам я чувствовал, что в данный момент Попрыгунью отчего-то особенно раздражает мое присутствие – гораздо сильней, чем прежде, – а потому решил не рисковать и вежливо удалился в самый дальний угол ее мысленного пространства, но оттуда внимательно следил за происходящим, хоть и не принимал в нем участия.

Боги, до чего же это оказалось скучно! Через десять минут я был уже практически готов снова вернуться в темницу Нифльхейма. А потом – я как раз решил, что наконец-то вновь свободен, – нам велели перебираться в другое помещение, куда более просторное, где длинными рядами выстроились двести пронумерованных рабочих столов. На каждом лежал буклет с надписью на обложке: АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА; ВАРИАНТ №…

Попрыгунье достался стол под номером 92. Некоторое время тип в твидовом пиджаке молча стоял лицом к учащимся, выжидая, пока они усядутся. Впрочем, никто из учеников тоже не произносил ни слова.

«Ну и что сейчас будет?» – мысленно спросил я у Попрыгуньи.

«Заткнись. Будет то, что очень для меня важно».

Я мысленно пожал плечами и вернулся на свой наблюдательный пункт, чувствуя, что она на меня сердится, хотя, ей-богу, не понимал, что я такого ей сделал. Время я коротал, перебирая кое-какие воспоминания Попрыгуньи, лежавшие на поверхности – ничего особенно интересного, все в основном было связано со школьными занятиями и экзаменами, – но я честно старался быть тише воды ниже травы, как мне и велел Один. Попрыгунья явно была чем-то расстроена, и я, решив не давать ей лишних поводов для сцен, держался в сторонке.

Пес Твинкл остался снаружи, привязанный к стойке для велосипедов, а Эван и Стелла тоже были здесь, в экзаменационном зале; Стелла сидела передо мной, а Эван – где-то в задних рядах. Тип в пиджаке (Мистер Мэтью: преподаватель английского; любит: мультсериал «Смиты», твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях и фильм «Звездные войны»; притворяется, что обожает детей) объявил, что у нас есть два с половиной часа, чтобы успеть ответить на все вопросы теста. Попрыгунья перевернула первую страницу, прочитала вопросы (они касались в основном какой-то книги «Повелитель мух», пьесы «Юлий Цезарь» и нескольких, определенно непристойных, стихотворений одного парня по имени Д.Г. Лоуренс[39]) и начала писать.

Поскольку делать мне больше было нечего, я позволил своим мыслям плыть, так сказать, по воле волн. Но они сперва оформились в навязчивую идею о плотном втором завтраке (который Попрыгунья со своей писаниной уже благополучно пропустила), а затем вернулись к той мучительной строфе из Пророчества Оракула, которая вроде бы обещала нам некий путь к спасению.

Потомки Одина познают снова руны.

И урожай в полях взрастет и будет убран.

И павшие домой вернутся. И сын

Освободит плененного отца.

Ну разумеется, мой-то сын меня уже освободил, если можно так выразиться. Без Мирового Змея, Йормунганда, я бы никогда не сумел ни вырваться на свободу, ни попасть в далекий от Асгарда мир Попрыгуньи. А что, если эта строфа имеет ко мне самое прямое отношение? И если это так, то не означает ли она, что я тоже однажды унаследую эти новые руны? Что ж, перспектива весьма привлекательная. Но дело в том, что смысл пророчеств обычно весьма туманен, и в них содержится столько непонятных обрывков всевозможных сведений и премудрости, что сами пророчества начинают казаться почти бесполезными. Наш Оракул, кстати, особенно этим страдал. Он, конечно, обязан был говорить правду, но делал это с самой минимальной ясностью, и в итоге – хотя Рагнарёк он действительно предсказывал, причем в весьма пугающих подробностях, – так и не сумел вовремя нас предупредить, и мы не успели что-либо изменить в своей судьбе, когда Конец Света все-таки наступил.

Да он, собственно, и не хотел, чтобы мы это успели. Ему хотелось видеть, как всех нас швырнут за борт. Это, кстати, было одной из тех причин, которые и заставили меня сбросить проклятую голову Мимира с Радужного моста в надежде, что я никогда больше ее не увижу. Но если Один прав, то, может, и впрямь не все боги пали при Рагнарёке? И если ванам удалось как-то выжить, то, возможно, и у нас еще есть какой-то шанс? А если нам удастся отыскать Оракула и заставить его раскрыть тайну Новых Рун…

«Символ раковины означает…»

Я зевнул. Точнее, это Попрыгунья зевнула – несмотря на все ее старания, ей явно было скучно. Снаружи сияло солнышко. Небо было невероятно голубым, и казалось, что это навсегда. Я такого неба не видел с тех пор, как солнце было проглочено волком Сколом[40]. И на фоне голубого неба тот холм за окном, на который я еще раньше обратил внимание, казался похожим на некую цитадель, невольно вызывая у меня ностальгические воспоминания о нашей Небесной Цитадели, тоже построенной на вершине холма. И меня вдруг охватила такая свирепая тоска по Асгарду, что я даже немного испугался. Я все смотрел и смотрел в окно, и вскоре мне стала казаться знакомой даже сама линия горизонта, где виднелась гряда гор, вершины которых словно плыли в вышине над слоем летних облаков… Что это? Просто какое-то яркое воспоминание? Или сон?

В животе у меня заурчало от голода, но и на это Попрыгунья внимания не обратила.

«Я понимаю, – сказал я, – ты надеешься уморить меня голодом, чтобы заставить убраться из твоего тела, но учти: до этого я вполне могу умереть и просто от скуки».

Попрыгунья не выдержала и тихонько фыркнула. «Можешь мне поверить, – сказала она, – если бы сейчас я могла быть не здесь, а где-то в другом месте…»

И тут я вдруг увидел это. А может, Попрыгунья увидела. Кто-то небрежным почерком начертал этот знак прямо в небесах. И он был очень хорошо виден в наше окно. И чрезвычайно похож на тот, который сразу бросился мне в глаза, едва я попал в игру «Asgard!». Я среагировал мгновенно и абсолютно инстинктивно: с бешено бьющимся сердцем я вскочил на ноги…

«Ради бога, сядь! Что это ты делаешь?» – взвыла Попрыгунья.

Но я ее почти не слышал. Передо мной в небесах сияла руна, столь же непобедимая, как солнечный свет! Руна была мне не знакома, однако свет от нее исходил ослепительный – так сверкает под солнцем только что выпавший снег.


Х


«Руна! – Сердце молотом стучало у меня в груди. – Руна!»

«Да в чем дело, наконец? Сядь немедленно, идиот чертов!»

От волнения у меня заложило уши, так что отчаянные вопли Попрыгуньи до меня попросту не долетали. Испытанное мною потрясение было невероятно сильным, почти невыносимым. В голове стоял звон, грудь жгло, как огнем. Это же наверняка что-то значит! Просто должно значить! Я пошатнулся и невольно выбросил вперед руки, пытаясь предотвратить собственное падение. Листы бумаги и письменные принадлежности во все стороны разлетелись по полированному полу.

«Руна! Руна!»

И тут до меня дошло, что Попрыгунья давно уже тщетно пытается привлечь мое внимание, но ее крики доносились как бы из другого мира. «Это же просто горячий воздух оставляет в небе такие следы! – кричала она. – Никакая это не руна! Сядь на место, Локи, черт тебя побери! Пожалуйста, сядь!»

Я понемногу пришел в себя и, растерянно хлопая глазами, понял, что столбом застыл у окна, а все на меня смотрят. Чувствовалось, что бедная Попрыгунья просто сгорает от стыда, мечтая свернуться в клубок внутри нашего общего мысленного пространства и стать невидимой. Сидевшая передо мной Стелла обернулась и наблюдала за происходящим со странным смешанным выражением отвращения и умиления. А тип в твидовом пиджаке смотрел на меня так, словно боялся, что я вот-вот взорвусь.

– Жозефина Лукас? Вы что, нездоровы?

В последний раз я был вот так же выставлен на всеобщее обозрение перед высоким троном Одина, когда асы злобно судили меня за кражу яблок Идунн[41]. Я огляделся. Все ученики давно перестали писать и дружно уставились на меня. Я наклонился, собрал бумаги и письменные принадлежности, которые сшиб со стола, и как ни в чем не бывало сказал:

– Э-э-э… простите, я нечаянно. У меня просто ноги немного затекли.

После чего я снова преспокойно уселся и, услышав, как за соседним столом кто-то пробурчал себе под нос: «Вот уродина!», почувствовал, что лицо мое вспыхнуло от гнева и стыда.

Стелла одарила меня понимающей усмешкой – сочувствие, смешанное с презрением. Я обратил внимание, что она, готовясь к экзамену, аккуратно подобрала свои патлы. За ушами у нее поблескивали маленькие заколки для волос в виде единорогов.

«Ну все, ублюдок. С меня довольно. – В голосе Попрыгуньи слышалось какое-то зловещее спокойствие. – Посмотрим, как ты без меня обойдешься».

Затем наступила тишина. Попрыгунья исчезла. Ни словечка. Ни всхлипа. Ни малейших признаков ее существования в нашем с ней общем теле. Собственно, именно к этому я с самого начала так страстно и стремился, однако ощущение оказалось отнюдь не таким приятным.

«Эй, Попрыгунья, ты где?»

Руна, начертанная в небесах, постепенно расплывалась и меркла. Она и впрямь оказалась просто следом от пролетевшего самолета. Ну конечно, чем еще она могла оказаться? И меня опять охватили эти проклятые человеческие эмоции: ощущение униженности, беспомощность, стыд.

«Попрыгунья, отзовись, у тебя все в порядке?»

Молчание. Абсолютное молчание. Моя хозяйка, похоже, спряталась где-то в самой глубине нашего общего мысленного пространства, и перед собой я не видел ничего, кроме закрытых дверей и погруженных в глубокую тень коридоров. Но где-то там, за этими запертыми дверями, как мне показалось, слышались ее приглушенные рыдания.

«Слушай, Попрыгунья, извини, я же не знал».

Теперь в моей душе бушевала настоящая буря эмоций. К ним прибавились страх и мучительные угрызения совести.

«Попрыгунья, выходи. Мне правда очень жаль».

Я попытался заставить ее руки работать – взять ручку и начать писать. «Символ раковины означает… Символ раковины…» Но прежнее вдохновение к Попрыгунье не возвращалось. Ручка бессильно застыла у нее меж пальцев. Начатая фраза так и осталась незавершенной.

Я предпринял новую попытку, понимая, что все это почему-то очень для нее важно, в том числе и этот экзамен, при всей его абсурдности.

«Ну же, Попрыгунья! Давай! Проснись! Тебе же тест нужно закончить».

Но Попрыгунья, где бы она сейчас ни находилась, ни на мои призывы, ни на чьи-либо еще никак не откликалась. Я теперь мог сам распоряжаться и ее телом, и ее мыслями. Я снова посмотрел на лежавший передо мной листок с незаконченным предложением, и мне на мгновение стало не по себе. Я же понимал, как много этот экзамен для нее значит.

Наверное, я мог бы еще раз постучаться в разные запертые двери, попытаться выудить из памяти Попрыгуньи кое-какие необходимые знания. Вряд ли этот тест был таким уж сложным. Может быть, я и сам сумел бы его выполнить, но…

Но снаружи так ярко светило солнышко! И воздух был так сладок, и небо было такое синее, и все это обещало тысячи новых ощущений, тогда как здесь, в этом унылом зале, были только рабочие столы, ворчание кондиционера, гонявшего воздух туда-сюда, да сосредоточенное сопение экзаменующихся. А сидевший рядом со мной толстый мальчишка по имени Стив или Дейв все время тихонько пукал, видимо от волнения, и все пытался заглянуть в мои записи, хотя смотреть там, честно говоря, было практически не на что.

И я подумал: что ж, если Попрыгунья вообще не намерена со мной общаться, то с какой стати мне-то в этом унылом помещении торчать?

«Эй, Попрыгунья!»

Те же далекие рыдания.

Стив (или Дейв) снова пукнул. И это оказалось последней каплей в чаше моего терпения. Я с тоской посмотрел на далекое ожерелье горных вершин, над которыми в небе таяла давешняя «руна».

«Попрыгунья, выходи!»

Однако теперь даже рыданий слышно не было. Ну и пожалуйста! Можете меня расстрелять, но я встал, собрал вещички и вышел из аудитории.

Глава седьмая

Свобода! Ах, какое дивное чувство! Впервые после Рагнарёка я чувствовал, что стал самим собой, я был жив, бодр и во плоти. Я ощущал на лице тепло солнечных лучей; небо над моей головой раскинулось, точно сверкающий щит, а впереди я предвкушал целый долгий день, казавшийся мне подарком, который еще только предстоит развернуть.

И снова мне вспомнилась та белая руна в небесах. След от самолета – так назвала это Попрыгунья. Люди вообще с большим подозрением относятся ко всевозможным знакам, снам и предзнаменованиям, словно их можно убрать из жизни или просто в них не верить. Но тот рисунок в небесах все же явно был неким знаком, причем знаком очень важным.

Я медленно шел по улицам Молбри – сперва без какой бы то ни было конкретной цели, но потом цель у меня возникла, а вместе с этим возникло и желание поскорее до этой цели добраться. Насколько я успел понять, в дальнейших планах Попрыгуньи числилось: за ланчем обсудить с Эваном следующие экзамены, а затем отправиться в школьный спортзал и «поработать над брюшным прессом». Но поскольку в данный момент Попрыгунья в моей жизни отсутствовала, я сразу же от этих планов отказался и пошел прямиком туда, где можно было наконец-то поесть.

Там я обнаружил и шоколад, и тартинки с джемом, и пиво и, устроившись за ближайшим столиком, собрался всласть полакомиться. Но едва я успел открыть принесенные баночки и пакетики, как на меня налетел какой-то маленький сердитый человечек и сердито закричал:

– Ты что это делаешь, а? Думаешь, я ничего не заметил?

Я быстренько заглянул в тот раздел памяти Попрыгуньи, который был обозначен как ПИЩА, и обнаружил некую секцию, посвященную оплате. Очевидно, еда и питье здесь не всегда имелись в свободном доступе. В некоторых местах за такие вещи, как тартинки с джемом, нужно было платить.

Я пошарил в рюкзачке Попрыгуньи и вытащил то, что она называла кошельком.

– Извините, – осторожно начал я, – скажите, сколько это стоит? – Деньги, находившиеся в кошельке, были мне совершенно не знакомы; там встречались и бумажные деньги, и какая-то пластиковая карточка, и серебряные монеты. Я протянул сердитому человеку целую пригоршню серебряных монет, полагая, что этого наверняка должно хватить.

Он хмуро на меня глянул – кожа у него, кстати, была светло-коричневого цвета, – и спросил:

– Ты что, пьяная или обдолбанная? А ну-ка говори, сколько тебе лет?

Ответ на этот вопрос я знал:

– Семнадцать.

– Тогда тебе рановато пиво пить, – заявил он, отбирая у меня всю упаковку. – А за остальное с тебя девять двадцать. И учти: если я еще хоть раз увижу тебя в моем магазине, то немедленно вызову полицию. Ясно? – Отсчитав то, что ему причиталось, он швырнул остальные монеты к моим ногам и удалился, оставив меня в полном смятении.

– Неужели я слишком молод для пива? – невольно спросил я вслух.

Но и на этот раз Попрыгунья не откликнулась. Покинутое ею пространство заполняла странная, гудящая гулким эхом тишина. А что, если она ушла навсегда? – вдруг подумал я, и эта мысль, как ни странно, никакого особого удовольствия мне не доставила. Да и тартинки с джемом оказались какими-то вязкими и безвкусными. Но я, тем не менее, прикончил весь пакет и двинулся дальше, чувствуя себя виноватым и почти больным. Мне было совершенно очевидно: этот мир далеко не так прост, как я решил вначале.

Впрочем, в данной ситуации были, безусловно, и приятные стороны: например, я наконец-то получил свободный доступ к памяти Попрыгуньи и смог заглянуть даже в кое-какие запертые директории. Я очень надеялся, что сумею узнать там что-то полезное, способное помочь мне отыскать выход из того ментального лабиринта, который представляла собой память моей «квартирной хозяйки».

«Попрыгунья, ты меня слышишь?»

Ответа, разумеется, не последовало. Пустота отозвалась странным шелестящим звуком – так в раковине, если приложить ее к уху, слышится шелест волн. Символ раковины означает… Что же он означает? Я поискал в ее памяти ответ, но единственное, что сумел найти, это некое воспоминание из раннего детства: пляж на берегу моря и строительство замка из песка, который был почти сразу украден безжалостными волнами.

Я потащился по улицам Молбри в обратную сторону и неожиданно обнаружил нечто вроде магазина или мастерской для женщин, где они наводят красоту. За стеклом я увидел сидевшую в кресле девушку и женщину постарше, которая стригла ей волосы. Их окружали зеркала в обрамлении картинок с различными женскими прическами. Уловив в одном из зеркал собственное отражение – прямые мягкие волосы падали мне на глаза, – я вдруг понял, что выгляжу так себе, и меня осенила блестящая идея. Я сверился с памятью Попрыгуньи – там имелась весьма обширная секция ПРИЧЕСКИ – и выяснил, что некоторые из причесок ей очень нравятся, но у нее не хватает мужества и решимости сделать что-либо подобное. Наиболее привлекательные варианты были как бы высвечены ярким светом, и я понял, что пора действовать.

Честно говоря, мне, во-первых, очень хотелось совершить что-нибудь такое, чтобы Попрыгунья поняла, как высоко я ценю то гостеприимство, которое она мне оказала. А во-вторых, мне жутко надоело вести себя тише воды ниже травы.

«Добро пожаловать в нашу новую внешность!» – подумал я и решительно отворил дверь парикмахерской.

Через некоторое время я снова вышел на улицу, будучи страшно довольным собой. Я, собственно, и не сомневался, что сумею привести в порядок доставшееся мне тело, но, должен признаться, произошедшие со мной перемены изрядно меня удивили. Одна сторона моей головы оказалась выбрита практически наголо, а на второй были оставлены довольно длинные пряди, имевшие теперь ярко-рыжий оттенок. Парикмахерше тоже явно понравился мой выбор, она даже предложила мне скидку. Затем я открыл для себя возможности пластиковой карты, имевшейся в кошельке Попрыгуньи, и решил завершить трансформацию.

Вкусы в одежде у моей хозяйки были так себе; она, похоже, предпочитала носить нечто бесформенное, мешковатое, преимущественно черного цвета. Но я, убедившись, что внешность Попрыгуньи неплохо поддается обработке, решил попытаться оформить ее более привлекательным образом. Я заглянул в несколько магазинов, после чего почувствовал себя гораздо лучше и уверенней. Во всяком случае, теперь я – или Попрыгунья? – был гораздо больше похож на себя настоящего. Купленное мной короткое белое платьице с принтом в виде ананасов прекрасно сочеталось с джинсами скинни, будучи надетым поверх них как туника; розовая кожаная куртка тоже очень неплохо ко всему этому подходила, а ее оттенок прямо-таки классно дисгармонировал с новым цветом моих волос, как, собственно, и было задумано. Я уже начал подыскивать обувь, но тут по какой-то причине пластиковая карта перестала работать. Очень некстати! А вообще я просто дождаться не мог, когда же Попрыгунья увидит, ЧТО я сотворил с нашим общим телом. Возможно, теперь-то уж она наконец поняла бы, что я полностью на ее стороне.

Я то и дело ловил на себе восхищенные взгляды, а ведь раньше на улице на меня никто и внимания не обращал. Теперь же на меня смотрел почти каждый прохожий, и мне это было чрезвычайно приятно. В конце концов, моя внешность была даже слишком хорошо известна по легендам, чтобы я и дальше продолжал ходить, повесив нос! Короче, я просто наслаждался всеобщим вниманием, но, как ни грустно в этом признаваться, внимание на меня обращали в основном лысеющие мужчины среднего возраста и того типа внешности, который никогда не казался мне привлекательным. Впрочем, думал я, впереди у меня сколько угодно времени, успею и с этим разобраться. Я ведь уже убедился, что и в этом новом мире вполне способен и сам о себе позаботиться. Ну а остальное, как говорится, приложится.

Глава восьмая

Согласитесь: за вкусным тортом можно преспокойно решить огромное количество самых разных проблем. К середине дня, проведя на свободе уже несколько часов, я вновь почувствовал голод и, увидев прямо перед собой кафе со странным названием «Розовая зебра», решил проверить, сколько у меня имеется денег. Я снова полез в память Попрыгуньи и в секторе ДЕНЬГИ отыскал нужную мне информацию: пока что денег у меня оставалось достаточно.

Сознавая, что я с полным правом могу насладиться заслуженным перекусом, я вошел в кафе и почти сразу заметил хорошенькую девушку примерно моих лет, которая сидела за столиком в полном одиночестве. Я сделал заказ (тортик с вишнями и кокосовой стружкой и ванильное мороженое домашнего приготовления) и подошел к ней, намереваясь сесть рядом. Пирожное способно открыть любые двери, а мне было просто необходимо с кем-нибудь немного поболтать.

– Можно? – спросил я.

Она удивленно на меня посмотрела.

– Конечно. – Взгляд у нее был открытый, искренний и веселый. Где-то в глубине нашего общего с Попрыгуньей ментального пространства вспыхнула слабая искорка интереса, и я тут же спросил:

«Попрыгунья, это ты?»

Ответа, разумеется, не последовало. И я снова переключил все свое внимание на симпатичную незнакомку.

У нее было ярко-желтое платье, длинные волнистые волосы и темно-коричневая кожа, как у жителей Утгарда[42]. Она сказала, что ее зовут Маргарет, и все посматривала на меня поверх своей чашки.

– Кусочек торта? – предложил я.

Она улыбнулась.

– Нет, спасибо. Господи, да мне до смерти хочется стать такой тоненькой, как ты! По-моему, ради этого я даже убить была бы готова!

Я попытался как-то это осмыслить. У Попрыгуньи, конечно, в голове водилось множество разных «тараканов» насчет собственного веса и дурацкой «необходимости держать себя в форме», но Маргарет, по-моему, была настолько хороша, что Попрыгунье нечего было и надеяться стать такой. Очаровательная девушка – пухленькая, ласковая, с прекрасной темной кожей и золотистыми глазами, искрившимися весельем! Да стоило на нее взглянуть, и сразу становилось ясно: ей нравится все – и пицца, и мороженое, и пирожное, и танцы, и поцелуи, и смех, и секс…

Я еще раз внимательно оглядел ее с головы до ног и заявил:

– По-моему, нам все-таки нужны две ложки.

– Ты так считаешь?

– Да, считаю. И вообще торт хорошо есть за компанию.

Она рассмеялась.

– Вот как?

– Ну конечно! Особенно с вишнями и кокосовой стружкой. Такой торт, если не считать тартинок с джемом, – это мое любимое лакомство.

И, как оказалось, торт с вишнями полностью оправдал мои ожидания. Маргарет – Мег для друзей – вскоре утратила остатки вежливой сдержанности и вовсю принялась болтать. Рассказала, что живет в Белом Городе – это один из районов Молбри, – что у нее есть две сестры и кошка, что она любит готовить и слушать музыку, что школу она закончила еще два года назад и теперь неполный рабочий день трудится в пекарне.

– Понятно… – протянула она смущенно. – Ты тоже наверняка считаешь, что пекарня – это отстой…

«А ведь это, пожалуй, мой идеал женщины», – подумал я.

Затем Маргарет сообщила мне, что любит танцевать и что здесь неподалеку есть клуб, где она порой зависает, и спросила:

– А ты танцевать любишь?

– Конечно!

Хотя, если честно, я понятия не имел, люблю я танцевать или нет. Но раз Мег это нравилось, то я был готов на все. А ведь я абсолютно не представлял себе, какие танцы предпочитают в этом мире и сумею ли я их исполнить, однако…

– Ну, по правде говоря, мне еще никогда не приходилось танцевать в клубе, но вообще-то я всему очень быстро учусь.

Маргарет снова рассмеялась.

– Ох, да там никакого особого умения вовсе и не требуется! Достаточно просто чувствовать ритм.

– Тогда, наверное, можно попробовать.

– Конечно! Да и я могу кое-чему тебя научить, – воодушевилась она. – Танцы – это единственное, что я действительно умею очень неплохо. – И она сказала, что клуб называется «Пламя», а я запомнил адрес.

– Но учти, на это свидание тебя приглашаю я.

Я же говорил, что пирожное открывает любые двери!

Глава девятая

В течение примерно часа меня донимало некое непонятное гудение, время от времени смолкавшее. В конце концов мне удалось засечь источник этого звука – гудел телефон Попрыгуньи, лежавший в кармане моих новых джинсов. Я выудил его оттуда и увидел, что там скопилось несколько сообщений – в основном от Эвана.

«Попрыгунья, у тебя все нормально? Встречаемся в 4 у ворот. Э.».

«Попрыгунья, куда ты подевалась? Позвони сразу же, как только получишь мое сообщение. Э.».

«Попрыгунья, я серьезно. Позвони. Э.».

«Жозефина, ты где? Звонил мистер Мэтью и сказал, что ты слишком рано ушла с экзамена. Что случилось? Ты, надеюсь, не забыла, что сегодня вечером в 7.00 мы встречаемся в ресторане с бабушкой? Пожалуйста, не опаздывай. Сама знаешь, как она к этому относится. Люблю, целую, мама».

Это послание было последним, и пришло оно в 5.45, то есть уже больше часа назад. Не то чтобы меня это заботило, но я чувствовал, что для Попрыгуньи это важно, как важны для нее и многие другие, совершенно, на мой взгляд, иррелевантные вещи – платья, длинные волосы, школа, экзамены и опоздание к обеду или ужину. Я бегло просмотрел информацию в ее внутреннем каталоге (раздел ТРАПЕЗА ВНЕ ДОМА) и обнаружил там массу ссылок на некий ресторан «Нефритовая пагода»; это заведение мать Попрыгуньи просто обожала, потому что там было относительно дешево, да и самой Попрыгунье в этом ресторане нравилось, потому что кушанья подавали в многочисленных крошечных мисочках и тарелочках, благодаря чему ей было гораздо легче скрыть то, что на самом деле она почти ничего не ест. Затем я тщательно обследовал мысли Попрыгуньи – во-первых, пытаясь ее отыскать, а во-вторых, поскольку она так и не пожелала объявиться, надеясь узнать адрес этой «Нефритовой пагоды».

Я прибыл туда в 7.15 и, быстренько заглянув в Книгу Лиц, обнаружил, что родители Попрыгуньи и ее бабушка уже сидят за столиком между пальмой в горшке и довольно плохим барельефом в виде чайного домика на берегу озера.

– Э-э-э… привет! Извините за опоздание.

Я немного нервничал. Если кто и способен был просечь, что Попрыгунья несколько не в себе, так это наверняка ее любимые родственники. Мать Попрыгуньи оказалась пышущей здоровьем блондинкой, а отец – толстым лысым мужчиной в деловом костюме. Бабушка, высокомерного вида старая дама с пушистыми седыми волосами, так и вцепилась в меня своими острыми черными глазами. Впрочем, все они смотрели на меня с таким изумлением, словно им без предупреждения принесли на блюде танцующую ласку вместо китайской лапши чоу-мин с цыпленком.

– Жозефина! – с ужасом воскликнула мать Попрыгуньи. – Что у тебя с волосами!

В файле под названием МАТЬ значилось: Грейс Митчелл. Возраст: 42. Замужем за Брайаном Лукасом. Профессия: диетолог. Любимый цвет: крыльев чирка. Любимый фильм: «Опасные связи». Любит: моду, суши, шопинг, «Шабли». Не любит: когда ей преподносят неожиданные сюрпризы или ставят в неловкое положение, особенно если это делает ее дочь.

– Классно, правда? – Я сел. Рядом со мной стояла бутылка вина, и я наполнил свой бокал. Бабушка только хмыкнула, стараясь не рассмеяться, а остальные и вовсе промолчали. – Мне показалось, что неплохо бы немного изменить собственную внешность. А вы заказ уже сделали? Я просто умираю от голода!

Мать одарила меня грозным осуждающим взглядом, явно желая предупредить мои дальнейшие действия, и улыбнулась – точно оскалилась.

– Ну что ж, раз уж ты наконец явилась, то бабушке, да и нам тоже, интересно было бы послушать, как ты провела день.

Так, посмотрим, что там у нас в памяти есть о бабушке. Вдова. Возраст неизвестен. Возможно, единственный человек, способный смутить миссис Митчелл. Нравится: ставить людей в неловкое положение, а также не выполнять требований лечащего врача.

Я пожал плечами.

– Значит, так, бабуля: после провала на экзамене мной была совершена небольшая кража в магазинчике на углу, а эта радикальная стрижка и еще кое-какие покупки окончательно опустошили мою кредитную карточку. Затем мне удалось в кафе познакомиться с очень милой девушкой… Да, кстати, я имею самое непосредственное отношение к богам, если вы этого еще не знаете.

Бабушка засмеялась каркающим смехом.

– Ты всегда была забавной, – сказала она и, окинув меня критическим взглядом, спросила: – Что это за прикид, как вы выражаетесь?

Я снял новую розовую куртку оттенка «шокинг», повесил ее на спинку стула и поинтересовался:

– А что, слишком консервативно?

Бабушка улыбнулась.

– Нет, ничего. И все-таки ты, пожалуй, слишком худенькая, Жозефина.

– Да, возможно… но я над этим работаю.

Принесли еду: суп, рис, китайскую лапшу, рыбу, жаркое из свинины, цыпленка и овощи. А также новые для меня и весьма привлекательные приправы, обладавшие чудесным ароматом. Были еще клецки, шашлычки из креветок и мясо, завернутое в лепешки. Мы ели с помощью чего-то, называемого палочки для еды – незнакомый мне столовый прибор, но благодаря мышечной памяти Попрыгуньи, вину и разыгравшемуся аппетиту я справился и воздал трапезе должное. Мать и отец с выражением затаенной тревоги смотрели, как я уписываю все подряд, а вот бабушка, похоже, была очень этим довольна. Мне ведь ничего не стоит очаровать человека – а уж старые дамы всегда питали ко мне особую слабость.

Мой телефон еще несколько раз принимался негромко жужжать. Глянув на экран, я обнаружил еще целую кучу посланий от Эвана.

«Черт побери, Попрыгунья, ты где? Куда ты на фиг провалилась? Э.».

«Позвони мне. Позвони мне ПРЯМО СЕЙЧАС! Э.».

И в самом конце нечто, адресованное уже непосредственно мне и в совершенно иной интонации: «Послушай, Капитан. Нам надо поговорить. Если ты думаешь, что сможешь просто так отказаться от выполнения своих обязанностей, то сперва хорошенько подумай. Это ведь отнюдь не игра. И кошка, как известно, не может вечно оставаться в коробке. А если ты решил, что тебе удастся от меня спрятаться…»

Я вздохнул. Вот уже и с помощью мобильного телефона Генералу отлично удалось испортить мне настроение. Я потихоньку «уронил» мобильник в стоявший рядом аквариум с тропическими рыбками. Этого никто не заметил, кроме бабушки, которая захихикала и тихонько спросила:

– С мальчиком поссорилась?

– Что-то в этом роде. – Я улыбнулся ей. – Послушай, а ты, случайно, не знаешь, что это за история насчет кошки в коробке, причем кошка наполовину жива, а наполовину мертва?

Бабушка кивнула.

– Кот Шрёдингера. А зачем тебе это?

– Ну, скажем, как бы ты поступила?

– Ты хочешь сказать – если бы я была котом Шрёдингера?

– Вот ты бы так и осталась в коробке? Или все же выбралась оттуда, даже если б это грозило тебе возможной смертью?

Она улыбнулась. Ее глаза блестели, как бусины из черного гагата.

– Во-первых, я бы не стала так уж беспокоиться насчет этой кошки, – сказала она. – Разве ты не знаешь, что у кошек девять жизней?

Ну вообще-то я это знал.

– Так что выберись из коробки и наслаждайся жизнью! – решительно заявила старушка. – Много проживешь или мало – а вся жизнь твоя. И не позволяй какому-то мальчишке – или кому бы то ни было еще – пытаться вбить тебе в голову, как именно ты должна эту жизнь прожить.

Я благодарно стиснул ее руку – рука была горячая; кожа сухая, как бумага; суставы распухли от старости и артрита, – и с чувством сказал:

– Спасибо, бабуля! Ты и впрямь ужасно мудрая. Куда мудрее какого-то там Оракула. – И с этими словами я встал, взял свою куртку и, повернувшись к родителям Попрыгуньи, сообщил: – Ну, мне пора. Я уже и так опаздываю.

Ее мать издала какой-то невообразимый звук – примерно так кричит кит-косатка, требуя рыбы, – и нервно спросила:

– Куда это ты опаздываешь? И что значит «тебе пора»? Ты ведь наверняка не на школьный вечер собралась – у тебя же завтра экзамен! Ты, кстати, насчет пересдачи договорилась? Нет, ты все-таки ответь: куда ты собралась на ночь глядя?

Я загадочно улыбнулся.

– Просто у меня свидание, мамочка.

Глава десятая

Клуб «Пламя» – просторное и довольно бесформенное помещение – сиял разноцветными огнями. В одном его конце находился бар, в другом – сцена, и на ней выступала группа музыкантов с какими-то незнакомыми инструментами. Остальное пространство было занято танцующими; там буквально яблоку негде было упасть. Тела извивались под оглушительную музыку, прижимаясь друг к другу. Воздух казался тяжелым от сигаретного дыма и запахов пота и пива. Странно, но все это выглядело невероятно знакомым, пробуждая в душе некую ностальгию – я вспоминал тронный зал Асгарда, Браги, играющего на лютне, и Одина, который, поблескивая здоровым глазом, протягивал мне очередную чашу вина…

Впрочем, довольно воспоминаний. Меньше всего мне сейчас хотелось вспоминать Асгард. Асгард утрачен, он оживает лишь во сне или во второсортных волшебствах вроде той игры. Я выдвинулся на танцпол, ища глазами Маргарет, но не находя ее. Вокруг вздымались волны разгоряченных тел, и я, понятия не имея о том, какой танец моден в этих местах, вдруг понял, что невольно начинаю двигаться, повинуясь ритму грохочущей музыки. Попрыгунья, видимо, танцевала неважно – это я понял, порывшись в ее воспоминаниях, замутненных, правда, уверенностью в собственной неловкости и боязнью насмешки. У меня подобных страхов, разумеется, не было и в помине. Я даже в теле семнадцатилетней девочки чувствовал себя совершенно неотразимым.

Честно говоря, особого умения для подобных танцев и не требовалось. Нужно было просто полностью отдаться ритму, позволяя громогласной музыке нести тебя подобно огненной реке. Сначала можно было даже почти не двигаться, а потом, опять же следуя мелодии, двигать руками, ногами, бедрами, начинать понемногу улыбаться, а потом и смеяться в полный голос под эту музыку, грохочущую, как лава, сверкающую искрами, как магическое заклятие, и заставляющую тебя танцевать вместе со всеми. И я танцевал.

И у меня вроде бы получалось неплохо. Танцующие вокруг меня все время менялись, одни приходили, другие уходили. Большинство были очень молоды; многие – весьма привлекательны. Ко мне то и дело подходили молодые люди, приглашая потанцевать, и некоторые угощали меня выпивкой. А один нежно меня обнял, и мы с ним исполнили некий медленный танец (он был недурен, но я-то, разумеется, куда лучше!), и все это время я высматривал в зале Маргарет.

Наконец я ее заметил. Она сменила свое желтенькое платье на шорты из коротко обрезанных джинсов и крестьянскую блузу, а волосы стянула на затылке в хвост. В ушах у нее покачивались стеклянные серьги в виде веточек с вишнями. Я помахал ей рукой, она это заметила, улыбнулась и сразу же подошла ко мне.

– А у тебя отлично получается! – крикнула она мне в ухо, перекрывая грохот музыки.

Я положил руку ей на шею под затылком и сказал:

– Давай теперь потанцуем вдвоем.

Не помню уж, как долго мы танцевали. Кожа у Маргарет была теплая, глаза ярко сияли, и от нее чудесно пахло – ванилью и розами. Сперва мы скакали в танце как сумасшедшие – кружились подпрыгивали, хохотали. Она была хороша – я был еще лучше; на нас все смотрели, хлопали в ладоши, подбадривали криками. Затем свет в зале несколько притушили, заиграла более медленная музыка, и толпа молодых людей стала понемногу рассеиваться. А под конец мне уже стало казаться, что в зале остались только мы двое; мы тихонько покачивались в такт музыке, переплетя пальцы рук, и голова Маргарет касалась моего плеча.

Я понимаю: все это, должно быть, звучит довольно дико. И оправдать свое поведение я могу только тем, что, безусловно, был несколько не в себе. Возбуждение, вызванное столь долгожданным пребыванием во плоти; непривычные огни вокруг, непривычные звуки; близость теплого тела Маргарет, аромат ее волос и кожи – пожалуй, этого было более чем достаточно, чтобы я немного свихнулся. К тому же я теперь чувствовал себя свободным от Попрыгуньи – от ее тревог, от ее ненадежности, от ее странных желаний и навязчивых идей, – и мог совершенно спокойно наслаждаться этим дивным даром – жизнью, чудесно проведенным днем и мимолетными мгновениями в обществе Маргарет.

– Здесь очень приятно, – сказала она, – но я знаю местечко и получше.

– Правда?

– Там тоже как бы танцуют, но только с огнем.

Я мог бы возразить, что она уже танцует с огнем, однако ее слова меня заинтриговали. Идея танцем с огнем звучала и впрямь круто, я даже начинал думать, уж не является ли это выражение эвфемизмом понятия «секс».

– Для этого мы обычно поднимаемся на Замковый Холм, – продолжала Маргарет. – Разумеется, только когда стемнеет. Там нам никто помешать не может. Этот танец мы называем «огненная пряжа». Вот чем я действительно люблю заниматься. Иногда я и одна хожу на Холм и подолгу там тренируюсь.

Звучало весьма завлекательно, и я попросил:

– Расскажи подробней.

Оказывается, никаким эвфемизмом слова «секс» это не было. Но все равно очень меня заинтересовало. Огонь – вот то единственное божество, которое никогда не выходит из моды. И получалось, что Маргарет и ее друзья невольно, даже не подозревая об этом, уже много лет поклоняются мне, сыну Муспелля – хоть я сейчас и пребывал в ином воплощении – посредством своего «огнепрядения».

Я слушал, как Маргарет рассказывает о «танцующих с огнем», о том, какими палками и пои[43] они пользуются, какие красивые и опасные у них ритуалы. Меня эти рассказы так возбуждали, что пришлось сказать себе: «Держи себя в руках, Локи. Иначе ты, огненный демон, можешь и влюбиться».

Я мельком заглянул в Книгу Лиц: Маргарет Браун, она же Мег. Возраст: 21. Профессия: помощница пекаря. Любимый цвет: лимонно-желтый. Любимый фильм: «Шоколад». Нравится: «огнепрядение», звезды, дождь, выдры, подсолнухи, кошки, море. Любимая еда: торт с вишнями. Любимая фантазия…

Мег, подняв глаза, посмотрела прямо на меня. И все мое взятое взаймы тело охватил трепет, и душа моя распахнулась сверху донизу, как молния на комбинезоне. А потом мы с Мег поцеловались, я ощутил прикосновение ее нежной груди и подумал: «Да, девушка тоже может влюбиться в демона…»

И, открыв глаза, я заметил трех девиц, беззастенчиво на нас глазевших. «Что ж, любой на их месте стал бы глазеть – ведь мы, в конце концов, просто великолепны!» И все же от того, КАК эти девицы на нас смотрели, мне стало не по себе. Неужели я был когда-то с ними знаком? Или, может, они со мной? А может, у меня просто тушь размазалась?

Достаточно было на секунду заглянуть в Книгу Лиц, чтобы понять: это подружки Стеллы. А точнее, ее подпевалы, которыми она так любит себя окружать. Хотя эти три девицы показались мне чем-то отличными от остальной клики – похоже, они были связаны с некой тайной. С теми временами, когда Попрыгунья и Стелла еще считались близкими подругами. На мгновение дверца с надписью СТЕЛЛА в памяти Попрыгуньи вдруг приоткрылась, и оттуда вырвалось нечто гудящее, как рой пчел…

О господи, она же никогда… она…

Жозефина… и СТЕЛЛА?!

И никаких воспоминаний в картинках; ни лиц, ни слов. Лишь вспыхнуло давнее мучительное чувство стыда, и я ощутил, как волны этого стыда движутся вверх и вниз по моему телу, вызывая озноб, как при обострении крапивницы. Видимо, это странное чувство было связано с тем, что иногда девушки целуются с другими девушками. На мой взгляд, это вряд ли могло послужить причиной столь острых переживаний, но я уже убедился, что представители племени Людей о многом имеют весьма странные представления. Между прочим, когда я впервые попал в Асгард, меня частенько приводили в замешательство многочисленные правила асов насчет секса. Например, ни в коем случае нельзя было заниматься сексом с животными, с родственниками и с демонами; запрещалось также вступать в интимные отношения с чужими женами или с теми, кто одного с тобой пола – я, честно говоря, сперва просто представить себе не мог, что они вообще хоть как-то сексом занимаются при таком невероятном количестве запретов. И в мыслях Попрыгуньи я тоже отчетливо чувствовал отношение к этому вопросу, как к чему-то запретному.

Я догадывался, конечно, что ее неконтролируемые вспышки гнева и ревности имеют самое непосредственное отношение к Эвану. И для подобных догадок имелись вполне определенные причины: было нетрудно заметить, как он пускает слюни при виде Стеллы – в точности как Один при виде Фрейи; Один, кстати, сразу становился слепым на оба глаза, если наша красотка оказывалась замешана в чем-то недостойном. Но в случае с Попрыгуньей все оказалось далеко не так просто: в ее памяти хранилось и еще одно воспоминание – о ярко вспыхнувшем прекрасном чувстве, которое, к сожалению, подобно старинному ювелирному украшению, впоследствии оказалось настолько изгажено и изъедено грязью и ржавчиной, что от его былого очарования практически и следа не осталось.

Так вот что Попрыгунья от меня так старательно скрывала! Вот в чем заключалась ее огромная мрачная тайна! Великие боги, сколько совершенно ненужных переживаний! Какая мучительная смесь вины, стыда и страха терзала ее душу! Да уж, если бы это не было так грустно, это и впрямь могло бы быть довольно смешно.

Впрочем, теперь это мои мысли и моя душа, напомнил я себе. И хотя чувства Попрыгуньи мне, безусловно, свойственны не были, я все время на них натыкался, точно на незнакомую мебель в чужом доме, где не горит свет, когда стукаешься то голенью, то бедром о сдвинутые вместе кофейные столики и еще какие-то предметы с острыми гранями и испытываешь боль от этих столкновений с чужим, сдвоенным, чувством вины и стыда. Вот она, ирония судьбы: изо всего того, что могло бы вызвать у меня самый искренний стыд или, скажем, угрызения совести, я более всего страдал именно от этих, чужих воспоминаний; от того, что случилось совсем не со мной, но почему-то подействовало на меня куда сильней, чем все предыдущие события моей собственной жизни. Я понимал, что стайка юных сплетниц неким образом связана с теми неприятными переживаниями Попрыгуньи. Что же такое им удалось подсмотреть? И что они по этому поводу могли сказать Попрыгунье? Одна из них – Пиппа. 17 лет. Любимый фильм: «Сумерки». Любимое времяпрепровождение: делать селфи… – самодовольная брюнетка, жутко размалеванная, с толстым слоем блеска на веках, спросила, глупо улыбаясь:

– Новая подружка, да, Джо?

Я глянул на Мег. У нее был такой вид, словно ее резко пробудили ото сна. Впрочем, лицо ее сияло по-прежнему, и глаза смотрели спокойно, но золотистое свечение в них погасло, и, что еще хуже, теперь в них отчетливо читалось нечто родственное презрению, смешанному с отвращением. Казалось, она отчасти уже внутренне готова к тому, что я сейчас развернусь и уйду или начну над ней смеяться.

– Все нормально, – сказала она. – Я как раз собиралась уходить.

«Черт побери, не хватало еще, чтобы и ты тоже поддалась этому чувству стыда!» – сердито подумал я и обнял ее за плечи. Она слегка дрожала, и я понял, что был прав: ей тоже было стыдно, но вот чего именно она стыдится, я совершенно не понимал. И я снова повернулся к трем сплетницам – я уже успел отыскать в Книге Лиц все их имена – и жизнерадостным тоном воскликнул:

– Ну да, познакомьтесь: это моя новая подружка, Мег. – Поскольку ответом мне было гробовое молчание, я с радужной улыбкой прибавил: – Вы, кажется, удивлены? Ах, даже не надейтесь, дорогие мои гарпии, что и у кого-то из вас может появиться какой-то шанс!

И после этих слов все те горькие чувства, кому бы они ни принадлежали, мне или Попрыгунье, просто растворились в воздухе. Стыд, вина, ревность – все растаяло, точно хлопья снега в теплом весеннем небе. Я взял Мег за руку и повел ее прочь, в ночную тьму, туда, где неоновые звезды городских огней и звезды настоящие как бы встречались, образуя в вышине светящийся мост, сиявший почти столь же ярко, как Биврёст. Я проводил Мег домой, стараясь идти так медленно, как только позволяли мне мои быстрые ноги; потом мы с ней еще постояли на крыльце, сколько было возможно; ну а потом я рысью поскакал к себе домой, точнее домой к Попрыгунье, зная, что ее родители давно уже легли спать. Я рухнул в постель и крепко проспал до рассвета, а проснувшись, обнаружил, что стою, голый и совершенно замерзший, в ванной комнате и разглядываю себя в зеркало, а в руке у меня раскрытая опасная бритва, на руках кровь, и на плитках пола кровь, и фарфоровая раковина тоже вся забрызгана кровью…

И, продолжая смотреть в зеркало, я увидел, как мое отражение окровавленной рукой подносит бритву к горлу…

«Вот ведь фигня какая!»

Итак, Попрыгунья вернулась.

Золото

Все то, что блестит…

Локабренна: 5:19

Глава первая

«Пожалуйста, – сказал я, – погоди, давай сперва просто поговорим и все обсудим». Повсюду вокруг была кровь – моя кровь. Насколько я понимал, порезы Попрыгунья успела нанести неглубокие, но все равно было очень больно. И какого черта ей понадобилось это делать? С какой стати люди вообще так с собой поступают?

– Какого хрена? Как ты посмел сделать со мной такое? – внятно произнесла Попрыгунья, но голос ее звучал не громче шепота. – Немедленно убирайся из моего тела ко всем чертям, или, клянусь, я убью нас обоих!

Я прикинул, есть ли у меня выбор, на что, впрочем, много времени не потребовалось. Спасти меня могло только чудо: я был полностью в ее власти. Мое левое запястье все еще сильно кровоточило, хотя порез и выглядел не слишком опасным; зато бритва, которую Попрыгунья в данный момент прижимала к моему горлу, была действительно опасной.

«Да опусти ты эту чертову бритву, – миролюбиво сказал я, – и давай поговорим. Я почти не сомневаюсь: умирать тебе вовсе не хочется».

Она истерически расхохоталась.

– Ты так уверен? Но разве у меня есть выбор? Ты ведь ухитрился все на свете испортить!

«Да что я, собственно, такого сделал?» – мысленно спросил я у нее, пытаясь выиграть время.

– Что ты такого сделал? Что ты такого сделал?! Не считая того, что ты провалил мой экзамен по английской литературе, опустошил мой банковский счет и заставил меня выглядеть как…

«Как кто? Ты выглядишь просто классно! Нет, мы с тобой выглядим просто классно!»

Она издала слабый стон, словно моя непонятливость измучила ее до предела, и воскликнула:

– Ты же просто не понимаешь! Ты понятия не имеешь, каково это – быть такой, как я! Каково быть вынужденной постоянно притворяться, что ты такая же, как все, постоянно ко всем приноравливаться, подо всех подлаживаться, стараться непременно выглядеть так, как, по мнению моей матери, должна выглядеть нормальная девушка…

«Это я понимаю, но…»

И я, прежде чем она успела как-то прореагировать, послал ей ее же собственное отражение в зеркале, но не затуманенное страхом и неуверенностью. Я послал ей ощущение того, как замечательно всегда быть самой собой, твердо знать, кто ты есть на самом деле, плевать на всех остальных и абсолютно, черт побери, не придавать значения чужим мнениям и замечаниям. Я послал ей также замечательное ощущение послевкусия, когда пища съедена с наслаждением, без единой мысли о каких-то лишних калориях, а питье выпито без страха перед возможным опьянением. Я послал ей еще много всякого разного, что она, по всей вероятности, попросту ухитрилась в своей жизни пропустить. Например, наслаждение танцем, когда чувствуешь себя подобным пламени, пляшущему у крепостной стены. А еще ощущение восторга от восхищенных взглядов многочисленных поклонников, любующихся твоим танцем и сгорающих от страсти. А потом я послал ей образ Мег; ее лицо, ее золотистые глаза, ее потрясающую улыбку, ее блестящие на солнце волосы. И еще – ощущение нежного поцелуя с легким привкусом вишни и кокоса, и ласкового прикосновения руки, и изящного поворота головы, и кружения под неоновыми звездами. Я послал ей обещание того, какое невероятное, чудесное чувство испытает она, когда будет кружиться с огненными стрелами в обеих руках на вершине темного холма, где скрывается столько тайн и загадок…

– Немедленно прекрати, – сказала Попрыгунья, но как-то неуверенно, и я почувствовал, что ее рука, сжимавшая бритву, вроде бы слегка расслабилась.

– Нет, это ты прекрати, – возразил я. – Твоя проблема вовсе не во мне – она в тебе самой, это ведь ты сама себя ненавидишь. Это ведь ты с трудом можешь заставить себя хотя бы в зеркало лишний раз посмотреть. Это ведь ты до такой степени боишься чужого мнения, что пытаешься стать невидимой. Это ведь ты готова скорее умереть, чем признать, что вполне допустимо испытывать нежность к такой девушке, как Мег – хотя знакомством с такой девушкой любой мог бы гордиться, а для многих она могла бы стать желанной, люби…

Я не договорил, потому что Попрыгунья вдруг опустила бритву, и мы оба какое-то время молчали. Потом она грустно спросила:

– Она тебе нравится?

– Конечно.

– Я хочу сказать, нравится по-настоящему?

Я немножко подумал. Признаюсь, мне крайне редко кто-то «нравился по-настоящему». Хотя я, разумеется, весьма сведущ во всем, что касается любовной страсти. Страсть, вожделение и аппетит – вот, в сущности, моя вторая натура. Но то, что я испытывал, общаясь с Мег… что ж, это чувство, пожалуй, и впрямь пришло откуда-то извне. Может, откуда-то, а может, от кого-то…

– По-моему, подобное чувство проснулось в моей душе благодаря тебе, Попрыгунья.

– Вот как? – Теперь в ее голосе отчетливо звучало сомнение. И рука с бритвой бессильно повисла вдоль тела. Я тут же включил холодную воду, тщательно вымыл лезвие, а затем и свое израненное запястье. Щипало ужасно, но порез действительно оказался неглубоким. Это был всего лишь крик о помощи, догадался я. Мольба о понимании.

Ох, нет! Снова проклятые человеческие эмоции! Мало мне этого ее «нравиться по-настоящему»! Так я еще и каким-то новым чувствам учусь! Какого черта я это делаю? Из эмпатии? Из сострадания? Раньше нечто подобное всегда ассоциировалось у меня с такими нежными натурами, как Идунн, жена нашего бога поэзии Браги, верившая в травы и исцеляющие песнопения, благодаря которым она, богиня, была способна проникнуть в души человеческих существ. Но, какими бы ни были мои новые чувства, они уже и так слишком далеко завели меня в опасные воды. Впредь нужно быть осторожней, твердил я себе; перемены здесь происходят с такой скоростью, что не успеешь оглянуться, как тоже начнешь выбирать себе домашние тапки с пингвинами.

– Послушай, – сказал я, – мне очень жаль… Нет, правда, мне очень жаль, что я сорвал тебе экзамен! Прости, что я тебя не послушался. Но посмотри, сколько я уже успел для тебя сделать. А ты – для меня. Посмотри и подумай, как много мы с тобой еще могли бы сделать, действуя сообща.

И после этих слов я показал ей, какие физиономии стали у тех противных девчонок, когда я послал их куда подальше. И еще раз заставил ее почувствовать, как хорошо и приятно быть самой собой. Я сорвал с ее глаз пелену стыда и раскаяния, и она благодаря мне поняла, какая она юная, сильная, находчивая – во всех отношениях исполненная могущества…

Расширив глаза от удивления, она робко спросила:

– Что это ты сделал?

– Всего лишь предложил тебе чуточку почувствовать собственные перспективы, только и всего. – (Что ж, если я чему-то и научился – будучи мертвым, или разрушая миры, или побеждая богов, – так это умению видеть перспективу.) – Конец света не наступит, если запевалы в толпе, окружающей некую популярную личность, на разные голоса станут называть тебя фриком. Конец света не наступит, если ты начнешь есть шоколад, который так тебе нравится, или же вдруг захочешь целый день грустить и кукситься, или случайно совершишь какую-то ошибку, или даже провалишься на экзамене. И уж точно не конец света, если ты выглядишь не так, как эти девицы со страниц модных журналов.

– Тебе легко говорить, ты старый, – сказала она, но прозвучало это неуверенно.

– Зато у меня богатый практический опыт, – возразил я. – Ведь ты же знаешь – кем я только не был! То, чего я еще не знаю о наших мирах, способно уместиться в одном лесном орешке. Я был и молодым, и старым; я был и демоном, и богом; я был и мужчиной, и женщиной; я был и птицей, и лошадью. Я парил над мостом Биврёст в обличье сокола и поднимал на битву армию мертвецов. Я соблазнял, и меня соблазняли; я убивал, и меня убивали. Но кем бы я ни был, я всегда был великолепен.

Попрыгунья все-таки не выдержала и засмеялась, но в глазах у нее по-прежнему стояли слезы.

– Нет, ты совершенно невозможный! – воскликнула она.

– Многие тоже так считали, – усмехнулся я, – однако я сумел не только пережить Рагнарёк, но, думается, отлично смогу себя чувствовать и в твоем мире. А теперь давай-ка поскорей уберем здесь все, перевяжем запястье и наденем на тебя что-нибудь посимпатичней, чтобы ты все-таки не выглядела, как мешок с мусором.

Она глубоко вздохнула.

– Хорошо, давай.

– А потом – мороженое на завтрак?

Она вытерла мокрые щеки и молча кивнула.

Глава вторая

К тому времени, как мы все убрали в ванной и оделись во что-то относительно пристойное, солнце успело подняться довольно высоко, хотя час был еще довольно ранний. Меня не покидала мысль о завтраке, но, с другой стороны, я очень надеялся, что мы успеем убраться из дома, не встретившись с родителями Попрыгуньи. Что-то подсказывало мне, что они, скорее всего, весьма неодобрительно отнесутся к моему слишком позднему возвращению домой, а заодно припомнят мне и то, что накануне я просто встал и без каких-либо объяснений ушел с экзамена по английскому. Но сейчас было всего семь утра, а моя внутренняя Книга Лиц дала мне вполне надежную информацию о том, что мать и отец Попрыгуньи редко встают раньше восьми. А стало быть, сказал я себе, времени у нас более чем достаточно, чтобы насладиться шоколадно-вишневым мороженым, а уж потом бежать к Эвану, где придется не только давать объяснения, но и есть холодную пиццу.

Однако, явившись на кухню, я обнаружил там бабушку Попрыгуньи, сидевшую за столом над миской с чем-то очень похожим на кроличьи какашки. Когда я вошел, старушка удивленно приподняла бровь и заметила суховато и насмешливо:

– Что-то ты сегодня рано, Жозефина.

«Предоставь все мне, – быстро сказал я Попрыгунье, которая, разумеется, сразу затрепетала и растерялась. – Старики меня просто обожают. Особенно старые дамы».

Бабушка снова глянула на меня так, словно я одновременно был и самым веселым, и, возможно, самым недостойным человеком, каких она когда-либо видела. Правда, я и одет был соответственно – в лимонно-зеленую юбку, вишневый кашемировый свитер и черные легинсы с изображениями маленьких летучих мышей. Пожалуй, летучие мыши были совершенно излишними, и все же я ни капли не сомневался, что мои великолепные внутренние достоинства вполне способны затмить столь маленькие огрехи в одежде.

Я одарил бабушку улыбкой и столовой ложкой зачерпнул себе мороженого из ведерка.

– Мороженое на завтрак? – удивленно подняла бровь бабушка. – Впрочем, в твоем возрасте, полагаю, ты еще вполне можешь себе это позволить.

Мне очень хотелось хотя бы намекнуть, что мой возраст значительно превосходит ее годы, но Попрыгунья, прочитав мои мысли, тут же выдала мне нечто вроде ментального тычка под ребра, причем довольно чувствительного, и я передумал.

– Бабушка, – сказал я, отодвигая ее миску с кроличьими какашками и доставая чистую плошку, – я совершенно не сомневаюсь, что мороженым, как и многими другими вещами, можно наслаждаться в любое время и в любом возрасте. – И я, положив ей щедрую порцию шоколадно-вишневого мороженого, с таким аппетитом накинулся на то, что еще оставалось в ведерке, что просто любо-дорого было смотреть.

Бабушка рассмеялась.

– Мудрые слова. Полагаю, из этого следует вывод, что вчерашнее свидание прошло успешно?

– Просто восхитительно!

– Что ж, как бы то ни было, а это тебе явно на пользу, – заметила бабушка, поедая мороженое. – Могу я узнать, как его зовут? Или это с моей стороны слишком нескромно?

– Маргарет, – тут же ответил я. – А сокращенно Мег.

«О нет! – взвыла Попрыгунья. – Зачем ты ей это сказал?» Но было уже слишком поздно. Бабушка дугой выгнула бровь, но лишь обронила:

– Ясно. И что же, она хорошенькая?

– Не просто хорошенькая, – воскликнул я, – а очень красивая!

Да, пожалуй, зря я сказал такую странную вещь, хотя, как мне кажется, подумал об этом вовсе не я, а сама Попрыгунья. Дело, конечно, не в том, что мне раньше не доводилось иметь дело с красавицами. Да рядом со мной в течение столетий постоянно были Фрейя, Сив[44] и Идунн, признанные красавицы даже среди богов, так что у них о каких бы то ни было недостатках во внешности, свойственных людям, и речи быть не могло. Кроме того, среди моих близких приятельниц были Ангрбода и Гулльвейг-Хейд, которые благодаря своей демонической природе были, естественно, во всех отношениях круче любой из богинь. Даже моя покойная жена Сигюн – которую Фрейя постоянно держала при себе[45] контраста ради – была, пожалуй, достойна оценки четыре или даже пять по людским меркам, а этого более чем достаточно, чтобы сиять ярче многих поражающих воображение здешних красоток. Вот почему тем более странным мне казалось то, что Мег сумела произвести на меня столь сильное впечатление. Оставалось лишь предположить, что странное покалывание и вспышки света, похожие на электрические искры, то и дело пронизывавшие все мое существо, стоило мне вспомнить о Маргарет, вызваны не столько моими чувствами, сколько чувствами самой Попрыгуньи.

Бабушка улыбнулась.

– Ну что ж, рада за тебя. Не знаю уж, что там твоя мать подумает, однако…

– Ее это вовсе не касается. Это мое личное дело, – заявила Попрыгунья, неожиданно выдвигаясь на передний план. – Она же хочет контролировать меня во всем! С шести лет меня на диету посадила! Все время только и твердила, что я толстая. И посмотри, что из этого получилось!

– Ну, этот вопрос ты, похоже, для себя уже решила, – сказала бабушка, выразительно глянув в сторону пустого ведерка из-под мороженого.

– Нет еще, – призналась Попрыгунья. – Но я над этим работаю.

– А к Мег это какое-то отношение имеет? – спросила бабушка.

Попрыгунья помотала головой.

– Дело не только в Мег. Просто я больше не позволю другим людям решать, что мне делать с собственным телом.

«Ого! Уж не мне ли адресован сей грозный намек?»

Она, ясное дело, прочла эту мою мысль и развеселилась: «Да расслабься ты, задница! Далеко не всегда говорят исключительно о тебе».

– Просто твоя мать очень о тебе беспокоится, – с легким упреком заметила ее бабушка. – И отец тоже. Они оба, конечно, ведут себя как последние идиоты, но они тебя любят. Постарайся это понять.

Попрыгунья улыбнулась. И эта ее улыбка прямо-таки осветила наше общее внутреннее пространство. Боги, да она не просто улыбнулась, а вспыхнула ярким пламенем! Бабушка, должно быть, тоже это заметила: она встала, поцеловала внучку в лоб, и я почувствовал нежное прикосновение ее сухих, как пергамент, старческих рук. Она же очень старая, очень! – подумал я, испытывая еще какие-то новые, чисто человеческие чувства, названий которых я пока еще узнать не успел.

Что же это? Сожаление? Ностальгия? Нежность?

Попрыгунья снова мысленно отвесила мне пинок. «Может, перестанешь по любому поводу задавать вопросы? У меня, можно сказать, один из самых важных в жизни моментов!»

Бабушка улыбнулась и взъерошила мне волосы. Я позволил ей это, хотя с утра потратил немало усилий, чтобы стильно их уложить.

– Скажи, пожалуйста, родителям, чтоб не беспокоились, – попросила ее Попрыгунья. – А вопрос с экзаменом я непременно решу. И вообще все у меня теперь будет очень хорошо. Ну, может, и не очень хорошо, но гораздо лучше.

– Я очень за тебя рада, девочка моя, – улыбнулась бабушка. – Но смотри, Попрыгунья, будь осторожна! И постарайся всегда быть такой хорошей и доброй.

– Я непременно постараюсь, бабуля. – Попрыгунья обняла ее, поцеловала, и я почувствовал, какие хрупкие у старушки косточки под этим старомодным кардиганом. Затем мы выбежали из дома и снова двинулись через весь город к Эвану. Мне было почему-то не по себе, хотя я никак не мог понять, в чем тут проблема. Я, разумеется, тоже был рад за Попрыгунью, хотя мне бы хотелось, чтобы она все-таки не бросала такой вызов норнам[46]. Эти суки – вы их, конечно, предпочли бы называть «богинями судьбы» – обожают вмешиваться в дела тех людей, которые чувствуют себя чуть более самоуверенными, чем нужно. И все же стартовали мы с Попрыгуньей очень и очень неплохо. Я умудрился заключить с нею мир. Я также был намерен непременно постараться заключить мир с Генералом. А затем выяснить, откуда у Фрейи эта руна. Вот каждый и получит свою долю счастья. Так что в целом у меня были все основания чувствовать себя прекрасно. Да и вряд ли сейчас что-то могло нарушить мой план.

Глава третья

От телефона-то Попрыгуньи я избавился, а вот от ее дружка, к сожалению, избавиться не представлялось возможным. Во-первых, Попрыгунья любила Эвана. Уже одно это отметало в сторону массу вариантов. Во-вторых, Генерал наверняка не менее упрям, чем я, а значит, вряд ли мне уступит, пока я не сделаю то, что ему от меня нужно. А нужно ему всего-навсего раздобыть Новые Руны, вернуть Оракула и обрести возможность покинуть позаимствованную у Эвана плоть. Если честно, мне и самому хотелось примерно того же, но только если для этого не нужно рисковать собственной шкурой – а я к этой шкуре в последнее время даже как-то привязался. В общем, предвкушая встречу со Стариком, я был твердо намерен предвосхитить любые неприятные реакции с его стороны, вызванные моими вчерашними подвигами.

К тому времени, как мы добрались до Эвана, настроение у меня значительно улучшилось. Солнце ярко светило, вокруг вовсю пели птицы, а свежий воздух вновь пробудил мой аппетит. Но как только я увидел дружка моей Попрыгуньи, мне стало ясно, что мой оптимизм был явно преждевременным. Эван сам открыл нам дверь, но войти не пригласил; просто сидел в своем инвалидном кресле и выглядел озябшим и каким-то особенно хрупким. Я сразу почувствовал, как сильно встревожилась Попрыгунья. «У него наверняка очень плохой день», – шепнула она мне, а я грешным делом подумал: поделом Старику, он подобное маленькое наказание заслужил, оно ему только на пользу. Пусть помучается вместе с беднягой Эваном.

– Не ожидал вас так рано, – сказал Эван, с изумлением рассматривая Попрыгунью. – Скажи на милость, что это ты такое сотворила со своими волосами?

Поскольку она не ответила, я поспешил сразу объясниться с Одином:

– Ты извини меня за вчерашнее. Меня, пожалуй, слегка занесло от неожиданно обретенной свободы. Вот голова и закружилась, а тут еще этот торт, танцы… и, знаешь, я ведь подружкой обзавелся…

– Это совершенно неважно, – прервал меня Генерал. – Мы оба должны сосредоточиться на том, что имеет для нас реальное значение: нам необходимо вновь обрести свою магическую силу и вернуться домой.

– Да, сэр! Теперь я все вижу совершенно ясно, сэр! – по-военному отчеканил я и одарил его самой победоносной своей улыбкой.

– И как бы тебе ни нравился твой нынешний телесный приют, ты в нем всего лишь гость и только, – продолжал Один. – Если ты начнешь думать, что мог бы навсегда здесь и остаться, то всем нам будет грозить опасность. В общем, все время помни о той кошке в коробке, ясно?

– Многие кошки любят сидеть в коробке, – заметил я.

– Только не та! – отрезал Генерал.

Я вздохнул. Честно говоря, мне действительно начинало казаться, что я не возражал бы остаться в теле Попрыгуньи и пребывать там сколь угодно долго. Ее тело оказалось не только вполне пригодным для жизни, но и достаточно управляемым, к тому же теперь, когда Попрыгунья начала со мной сотрудничать, я тем более не спешил ее покинуть. Однако у Генерала ситуация была совершенно иная. Он вел себя так, словно очень спешит. Интересно, подумал я, не связано ли это со здоровьем Эвана? И если связано, то насколько серьезно болен этот молодой человек?

– Короче: сейчас у нас просто нет времени обсуждать эту тему, поскольку сегодня у Попрыгуньи очередной экзамен, – строго сказал Один. – Лучше приходите вечером, часов в шесть, и мы обо всем подробно поговорим. Только не опаздывайте. Я на вас рассчитываю.

Теперь и я был совершенно готов перейти от разговоров к более насущным вещам – например, хорошенько позавтракать, прежде чем снова тащиться в школу. Но было что-то непохоже, что Эван (или Один) собирался это нам предложить. Впрочем, порывшись во внутреннем лексиконе Попрыгуньи, я обнаружил некое замечательное словосочетание: Торговый Автомат; судя по всему, эта штуковина выдавала шоколадки и прочие вкусные вещи, и мне, естественно, сразу захотелось посмотреть, как она действует.

Один, пристально глядя на меня единственным зрячим глазом, мрачно заметил:

– Постарайся больше меня не подводить. И ни в коем случае до вечера со Стеллой не разговаривай.

– Это еще почему? – удивился я.

– Просто не разговаривай и все. Ладно, до встречи.

Я кивнул, весело помахал ему рукой и тут же абсолютно о нем позабыл. В конце концов, личные проблемы Одина могут и подождать; а нам пока что нужно решить вопрос с этим экзаменом по английской литературе. А что потом? Ну…

«Лови день!»[47] – как любит повторять Попрыгунья. А нам за этот день надо было столько всего успеть.

Глава четвертая

Первое, что мы сделали, явившись в школу, это отыскали заведующего английской кафедрой. И я, благодаря руководящим указаниям Попрыгуньи и моему таланту златоуста, сумел убедить его, что вчера у Попрыгуньи случилось нечто вроде нервного срыва – к этому времени я уже успел понять, что практически любого упоминания о загадочной женской натуре достаточно, чтобы большинство мужчин тут же превратились в безъязыких, красномордых глупцов. Ну а при объяснении с тем преподавателем, что принимал у Попрыгуньи экзамен по английской литературе, и вовсе ничего особенно преувеличивать не потребовалось.

Некоторое время он, правда, для видимости сопротивлялся, но затем согласился написать в экзаменационную комиссию, указав на отличную успеваемость девочки и ее примерное поведение в течение всего года, и попросить в порядке исключения разрешить ей пересдать экзамен. Затем он поспешно ретировался из класса, затравленно оглядываясь через плечо.

«Пять с плюсом, – похвалила меня Попрыгунья. – Давай отметим».

И мы пошли к автомату, продающему шоколадки, – как раз об этом я и мечтал, но Попрыгунья позволила мне съесть только один небольшой брусочек, хотя мне очень хотелось попробовать и другие вкусные штуки, которых там было немало. Впрочем, первый камень в фундамент наших отношений был положен, и на этом фундаменте я намеревался выстроить все великолепное здание, как только моя «квартирная хозяйка» благополучно преодолеет стоящие перед ней испытания и препятствия, следующим из которых был очередной экзамен. Так что я с легким сердцем пообещал ей выдержать все без жалоб – но при том условии, что после экзаменов она будет поступать так, как хочу я.

Этот экзамен носил весьма странное и, на мой взгляд, занятное название «Критическое мышление». Попрыгунья перед ним весьма нервничала – у нее вообще была прискорбная привычка идти на поводу у собственных чувств. Далее мы сдавали экзамен по дисциплине, именуемой «Британская политика», что предсказуемо оказалось делом на редкость скучным, если не считать раздела, посвященного войнам; этот раздел был вполне ничего, хотя нынешние войны были все же далеко не столь впечатляющими, как те, которые мне самому довелось пережить. Впрочем, оба экзамена завершились вполне успешно, и Попрыгунья пребывала в приподнятом настроении, а это означало, что мы имеем полное право распоряжаться своим временем и встретиться с Мег – может, еще и тортик съесть, если удастся.

Я очень надеялся, что Попрыгунья согласится пойти вместе со мной на это свидание, а судя по тому, что она сказала своей бабушке, можно было предположить, что уговорить ее я вполне сумею.

Мег была забавной, умной и очень милой – честно говоря, все эти качества в прежние времена меня обычно раздражали, но в данном случае они казались мне не только вполне терпимыми, но и весьма привлекательными. Ну, допустим, подобные чувства, сколь бы невнятными они ни были, возникли у меня, скорее всего, под воздействием Попрыгуньи, однако и у меня самого одна лишь мысль о том, что я смогу вскоре снова увидеться с Мег, вызывала приятную дрожь.

Мы с ней условились встретиться в «Розовой зебре», той самой кофейне, где впервые и познакомились. Правда, в Попрыгунье чувствовались определенные колебания на сей счет и одновременно какое-то странное возбуждение – по-моему, все это было у нее вызвано ощущением некоторой нереальности происходящего. Ей казалось, что она-то во всем этом живого участия не принимает, что это просто чья-то чужая жизнь, чей-то сон или мечта. Но не значило ли это, что и ей можно наслаждаться происходящим с нею, не испытывая ни вины, ни тревоги?

Довольно глупые рассуждения, по-моему. Однако начало было положено.

Мег сидела в уголке за тем самым столиком, который я уже мысленно называл «нашим». На ней была футболка с изображением акулы и ожерелье из резных деревянных бусин в виде цветочков. Не знаю, почему я обратил внимание на подобные вещи: особого значения они не имели. И все же – снова эти человеческие чувства! – в ее дешевых деревянных бусах было что-то удивительно трогательное; я даже, пожалуй, испытал за нее некоторую тревогу. Я понимаю: в моих устах это звучит смешно, но, честное слово, все так и было. Отец Лжи, Повелитель Волков, Асгардский Трикстер вдруг стал на редкость мягкосердечным и податливым.

Мег помахала мне:

– Привет, Попрыгунья!

Я с улыбкой подошел к ней, хотя то, что она называла меня Попрыгуньей, было как-то не совсем правильно. Разумеется, Маргарет никак не могла бы назвать меня моим настоящим именем – и это была одна из тех мыслей, которые с определенных пор вызывали во мне некое странное ощущение, которому я пока не мог дать должное определение. Черт бы побрал все эти человеческие чувства и ощущения! Да для того, чтобы каждое из них описать, потребовалась бы целая библиотека! Почему бы, собственно, не относиться к этому проще? В этом мире достаточно удовольствий, чтобы заполнить каждый час человеческой жизни. Так для чего тратить столько драгоценного времени на сомнения, боль и одиночество?

Итак, мы заказали торт с вишнями и стали рассказывать друг другу, как провели день и какие книги читали в последнее время, касаясь и таких сложных тем, как британская история, военное искусство и жизнь во всей ее абсурдности. Я был забавен, Попрыгунья казалась абсолютно искренней (догадываюсь, что человеку только и остается быть искренним, если он не умеет хотя бы казаться забавным), и нам, честно говоря, удалось совместными силами весьма успешно «атаковать» Мег. Она, разумеется, понятия не имела, что мы собой представляем, но, как я уже говорил, отличалась проницательным умом, а ее золотистые глаза были способны видеть удивительно глубоко.

– Ты такая странная, – сказала она наконец. Мы к этому времени уже покончили с тортом. – Словно одновременно и старая, и молодая. Весело смеешься, а через минуту уже грустишь.

– Я грущу? – удивился я. – Да никоим образом я не грущу! А сегодня, пожалуй, у меня и вовсе самый счастливый день за последние пятьсот лет!

Мег рассмеялась.

– Вот видишь! Именно это я и имела в виду. И потом, я никогда не могу быть до конца уверена, шутишь ты или нет.

– Ну, это действительно была шутка, – поспешила заверить ее Попрыгунья, довольно больно под скатертью ущипнув меня – или себя? – за ляжку.

Мег снова рассмеялась.

– Приятно слышать, иначе столь значительная разница в возрасте могла бы составить для нас определенную проблему. – И сразу же, заметив, что после ее слов Попрыгунья стала буквально сама не своя, прибавила: – Нет, я, конечно же, сразу догадалась, что это была шутка. Ты вообще, как я поняла, пошутить любишь.

И она протянула мне руку, а я ее пожал, хоть и почувствовал легкое сопротивление Попрыгуньи. Но и моя хозяйка в итоге поддалась обаянию Мег; она, пожалуй, даже вздохнула с облегчением, словно в ее душе наконец-то распахнулась некая дверца, с давних пор запертая на замок. «Вот и хорошо, – подумал я. – Пусть хоть немного расслабится».

И тут Мег, заметив мои забинтованные руки, с ужасом спросила:

– Что случилось?

Черт побери! А ведь мы с Попрыгуньей специально выбрали одежду с длинными рукавами, чтобы скрыть бинты на запястье. Но Мег все-таки сумела их заметить. Я уже собрался ответить, но Попрыгунья меня опередила.

– Да, я иногда делаю всякие такие вещи, – с заносчивым видом сообщила она, – и все пытаюсь от этой скверной привычки избавиться!

«За каким чертом тебе понадобилось говорить об этом?» – разозлился я. В ответ Попрыгунья, как бы пожав плечами, снисходительно пояснила: «Именно потому, что она такая милая. И потому что врать я не люблю».

«Ну извини. – Я поспешил пойти на попятный. – Хотя меня вообще-то считают прародителем всех лжецов, и я с полным основанием могу тебя заверить: честность в мире явно переоценивают, а в нашем положении она и подавно ведет к полному провалу. Так что очень тебя прошу: держись заданного сценария, если не трудно, и вообще завязывай с подобными признаниями, договорились? Вспомни, что мы пришли сюда, чтобы развлечься, приятно провести вре…»

Но Попрыгунья не дала мне закончить.

– Послушай, Мег, – тихо сказала она. – Ты мне действительно очень нравишься. Правда-правда. Но я не уверена, что прямо сейчас завязать с кем-то новые отношения – это хорошая идея. Нет, только не сейчас!

– Это еще почему? – Мег в полном изумлении подняла брови, но смотрела на Попрыгунью по-прежнему ласково.

– Потому что я… это не совсем я, – сказала Попрыгунья.

Я попытался вмешаться: «Какого?..» Но она опять помешала мне.

– Там, в «Пламени», я была совсем другим человеком. Поверь, такой я бываю далеко не всегда. Но и притворяться перед тобой не хочу.

– Я поняла, – кивнула Мег. – В этих делах ты новичок.

Попрыгунья молча посмотрела на нее и кивнула.

– Ну и ничего страшного, – сказала Мег. – Пойми, я знаю, о чем говорю. И нам совсем не обязательно что-то такое делать, можно ведь просто разговаривать. Или танцевать. Или есть торт. Все это уже очень хорошо. И пусть все развивается так неспешно, как лучше тебе.

Я издал внутренний вопль. «О боги! Я просто поверить не могу, что ты на это решилась! А я-то считал тебя просто своим «носителем», просто телом, в котором я временно обитаю. А ты похожа на самый большой в мире куст крыжовника: полезешь за ягодкой и угодишь в ловушку. Теперь в ситуации «ménage à trois»[48] мне, похоже, отведена роль третьего, которому и смотреть-то на остальных двоих не хочется».

А Мег, помолчав, спросила:

– Ну что, такой вариант тебя устраивает?

Несколько мгновений Попрыгунья колебалась, я это чувствовал. Мег явно ей нравилась. Мало того, ее к ней тянуло – причем не менее сильно, чем меня самого. В этой девушке и впрямь было нечто притягательное. Нечто на редкость теплое, доброе, милое. Я попытался определить для себя, в чем же тут дело. Ведь Мег отнюдь не принадлежала к тому типу женщин, который меня обычно привлекает. Никакой косметики, никаких украшений. Только скромненькие деревянные бусы да пышные волосы, завивающиеся мелкими спиральками и облаком окутывающие ее лицо. Нет, она, конечно, была очень даже ничего, но я встречал и куда более красивых женщин. Причем немало. Но именно эта почему-то действовала на меня гораздо сильнее. И совсем по-другому. А потому затмевала всех прочих красавиц, вместе взятых.

Наконец Попрыгунья решилась. Вздохнула, тихонько сказала: «Да, устраивает», и Мег ободряюще ей улыбнулась.

– Вот и хорошо. А знаешь, что я тебе скажу: хоть вчера вечером ты мне и показалась симпатичной, но сейчас ты мне нравишься гораздо больше.

– Правда? – Попрыгунья была явно поражена этим признанием.

«Что-что?» – попытался снова влезть я, но Мег уже продолжала:

– Понимаешь, вчера ты словно чью-то чужую роль играла. И я это сразу почувствовала. Это было забавно, но не больше. А мне бы хотелось узнать, какая ты настоящая.

Попрыгунья подняла глаза, робко протянула руку и нежно погладила ее по щеке.

«О, так ты решила вести серьезную игру? Ну что ж, хорошо. Но если ты думаешь, что она…»

«Заткнись, Локи», – оборвала меня Попрыгунья.

Губы у Мег оказались теплыми, нежными, а от кожи исходил слабый аромат миндаля. И я – а точнее, Попрыгунья – от ее близости мгновенно покрылся мурашками.

«Слушай, ну что ты все время тут торчишь! – возмутилась Попрыгунья. – Дикость какая-то! Может, все-таки уберешься куда-нибудь? И хоть на время исчезнешь?»

Ну, меня не так-то легко заставить лишиться дара речи. Но тут я действительно его лишился. И дело вовсе не в том, что Мег, похоже, предпочла Попрыгунью, а не меня – она, видимо, сочла ее более искренней, ну и ради бога! – а в том, что я наконец-то увидел Попрыгунью в действии, и, начав действовать, она неожиданно и решительно заняла мое место.

«Ты все еще там?» – с явным упреком осведомилась Попрыгунья.

Я только вздохнул. «Ладно. Как скажешь». Сейчас было не место и не время вступать с ней в споры, так что я попросту отодвинулся в самый дальний уголок нашего общего мысленного пространства, чтобы не быть свидетелем этой чудесной сцены соблазнения со всеми ее неожиданными ощущениями, переживаниями и радостями. Теперь мне, как последнему идиоту, оставалось только одно: попытаться определить характер тех чувств, что буквально хлынули в мою душу. Это были, безусловно, чисто человеческие чувства, но столь беспорядочные, мрачные и, в общем-то, совершенно мне не нужные, что я никак не мог понять: зачем людям дано испытывать подобные чувства? Ведь никакой полезной цели они не служат. Однако повсюду вокруг себя я видел в памяти Попрыгуньи такие невеселые директории, как ОДИНОЧЕСТВО, СТРАСТНОЕ ЖЕЛАНИЕ, УТРАТА; эти названия обступали меня, точно сомкнутые ряды мертвецов. Веселенькое сравнение. И очень человеческое. Я решил избавиться от подобных мыслей и воскресить в памяти воспоминания о вишневом торте, но это почему-то вызвало у меня легкую тошноту, и я снова стал думать о Мег, но тут вдруг заметил, что она встала и спрашивает у Попрыгуньи:

– Знаешь, я бы хотела кое-что тебе показать, ты как к этому отнесешься? Нормально?

Попрыгунья радостно кивнула.

– Конечно! А куда мы пойдем?

Мег улыбнулась.

– Это сюрприз. Но поверь: тебе очень понравится.

Мне-то пока нравилось абсолютно все, связанное с Мег. И я полагал, что вряд ли по какой-то причине на этот раз будет иначе. Так что мы следом за ней вышли на улицу и через весь город направились к Замковому Холму, с вершины которого казалось, будто закатное солнце опускается прямо в огромную огненную чашу.

Глава пятая

Признаюсь, я все еще втайне надеялся, что сюрприз Мег будет носить некий сексуальный оттенок. Ибо, с моей точки зрения, самые лучшие сюрпризы в большинстве своем именно таковы. А потому я был весьма озадачен, обнаружив, что на вершине Холма уже кто-то есть. Трое молодых людей сидели вокруг неглубокой костровой ямы, а рядом с ними на земле лежали металлические канистры, мотки бечевки и проволоки.

«Похоже, намечается какая-то оргия?» – с надеждой поинтересовался я.

«Не говори глупостей! – отрезала Попрыгунья. – И вообще, позволь мне и дальше самостоятельно разговаривать с людьми, хорошо?»

Те трое, радостно улыбаясь, приветствовали Мег и расцеловали ее. Один из них совершенно точно был юношей; я также определил и одну девушку, а вот третий был, по-моему, не похож ни на юношу, ни на девушку. Первые двое оказались такими же темнокожими, как Маргарет, а у того, непонятного, были розовые волосы и темные глаза. Мег представила нас друг другу: «Знакомьтесь: это Мосси, Алиша и Кэтсу. А это Попрыгунья. Она классная».

Я старался не чувствовать себя оставленным за бортом, пока эти трое знакомились с Попрыгуньей. Было видно, что их разбирает любопытство и они, пожалуй, слегка удивлены столь неожиданным появлением новой приятельницы Мег. А еще я подумал: если Попрыгунья и впрямь кажется Мег такой классной, то это исключительно благодаря мне; в связи с чем меня вдруг охватила безотчетная злость, и я удалился в «задние ряды», стараясь никому не мешать. Мне все это уже наскучило и даже начинало раздражать, хотя – что было хуже всего – я совершенно не понимал почему. Ведь вечер выдался такой теплый, и Мег была рядом, и костер так чудесно горел… Там даже и кое-какие закуски имелись, и в любое другое время я бы счел их весьма аппетитными. Однако пригласили-то на Холм Попрыгунью, а вовсе не меня! Мне же было всего лишь позволено смотреть на это со стороны.

А потом, когда друзья Мег стали готовиться к неким действиям, я постепенно догадался, зачем они притащили на вершину Холма все эти канистры, проволоку и веревки. Ведь Мег еще в прошлый раз успела меня немного к этому подготовить – по-своему, конечно, – рассказав о том танце, который называла прядением огня. Звучало это круто, но я и представить себе не мог, насколько сам танец окажется созвучен моим личным пристрастиям.

– Эти штуковины называются пои, – объясняла Мег Попрыгунье, – их можно сделать из чего угодно, лишь бы не были слишком тяжелыми. Этот вот сделан из тряпок, пропитанных маслом и обмотанных проволокой. Ты вращаешь пои вот так… – и она показала – сперва потихоньку, но потом, отойдя на безопасное расстояние, уже по-настоящему.

Да помогут мне боги – это было поистине прекрасно! Мег двигалась, повинуясь некому естественному ритму, и пылающие шары двигались с нею рядом и вокруг нее, словно огонь был ее родной стихией. Пои описывали то длинные, как бы ленивые, дуги, то петли и круги, которые попеременно сужались и расширялись, точно зрачки драконьих глаз. Я не видел ничего столь же прекрасного со времен рождения Срединных Миров. Это были Порядок и Хаос в равновесии, танец и движение в гармонии, как у летящего светлячка…

«Господи, неужели ты не можешь заткнуться и прекратить свои комментарии?» – донесся до меня возмущенный мысленный возглас Попрыгуньи.

«Ну так пристрели меня! – откликнулся я. – Но я так люблю огонь! Ты, кстати, не хочешь попробовать?»

Но она не ответила, продолжая следить за танцем как завороженная.

«Давай, попробуй! Ну пожалуйста! А я обещаю, что дам тебе возможность побыть с Мег наедине».

Мег подошла к нам чуть ближе; пои по-прежнему свободно вращались по обе стороны от нее.

– Хочешь попробовать?

– Конечно, черт побери! Еще как хочу! – вскричала Попрыгунья

– Ладно, только вращай несильно. И будь осторожна…

Я принял от нее вожжи этого огненного зверя и сказал:

– Понятно. Не волнуйся. Я осторожно.

Ах, какое это было дивное ощущение! Как закипела во мне кровь! Из всех человеческих ощущений – а я либо наслаждался ими, либо с трудом их терпел, либо просто недолюбливал, либо тщетно пытался разгадать, – это было самым лучшим. Лучше секса, лучше опьянения; и гораздо лучше вкуса тех замечательных тартинок с джемом, которые пекла мне Сигюн. Мне казалось, будто я вновь обрел свое первоначальное обличье, вернул магическую силу и стою во главе армии, готовой к бою. Я танцевал с огнем, и огонь тоже танцевал со мною, словно узнав родственную душу. У меня, разумеется, получалось гораздо лучше, чем могло бы получиться у Попрыгуньи: я подбрасывал пои в воздух, перепрыгивал через них, подобно дикому зверю, завивал их в двойную спираль, которая неутомимо вращалась в зачарованном воздухе, точно Мировой Змей, прикусивший свой хвост…

А когда огни наконец потухли, я повернулся к Мег и увидел, что глаза ее широко раскрыты от изумления и в них так и пляшет отражение горящего костра; ее друзья, которые тоже, как завороженные, любовались моим танцем, принялись аплодировать, и я на мгновение снова почувствовал себя почти божеством, но тут буквально у меня за спиной послышался вдруг чей-то голос, показавшийся мне, пожалуй, даже чересчур знакомым.

– Так вот ты чем тут занимаешься! – И от того, с какой интонацией были произнесены эти слова, у меня по спине сразу поползли мурашки. Я обернулся и увидел стоявшую неподалеку Стеллу, которая наблюдала за происходящим с таким видом, словно ничего смешней и нелепей она в жизни своей не видывала.

Ответила ей Попрыгунья, и мне доставило истинное удовольствие то, что она, ничуть не переигрывая, спокойно сказала:

– Это ты, Стелла? Что тебе нужно? – Молодец! Она задала этот вопрос небрежно, даже, пожалуй, равнодушно, хотя я-то прекрасно знал, что она напряжена как струна.

Фрейя-Стелла не ответила, лишь рассмеялась своим звенящим смехом – примерно так смеются принцессы в мультфильмах Диснея, это я уже знал. Выглядела она безупречно. Маленькое платьице из набивной ткани, волосы цвета заката, ноги «от ушей», которым, казалось, нет конца. Но в свете костра, горевшего в яме, мне удалось разглядеть в ней и еще кое-что очень важное и очень опасное: ее ауру, явно таившую угрозу.

– А ты, Попрыгунья, никак новую подружку завела? – с усмешкой спросила Стелла.

Я пожал плечами.

– Ты что, ревнуешь? Или дело еще в чем-то?

Снова зазвенел смех Фрейи – точно колокольчик саней, которыми правит некий злодей в обличье Санта-Клауса.

– Ну что ты, дорогая, с чего мне тебя ревновать? Ведь стоит тебя позвать, и ты сразу примчишься. В точности как моя комнатная собачонка.

Комнатная собачонка. Эти слова сразу заставили меня вспомнить о Торе, а заодно и об Одине, чей наказ ни в коем случае не разговаривать со Стеллой я уже успел позабыть. С другой стороны, решил я, что плохого, если я с ней и перекинусь парой слов? Вряд ли для кого-то из нас она так уж опасна.

– Значит, Холм вы уже отыскали, – констатировала Фрейя. – Впрочем, его вряд ли можно не заметить – он светится, как рождественская елка. Хотя подниматься сюда вы не особенно спешили, верно?

А я снова вспомнил предыдущий день. И ту странную новую руну в небесах. И охватившее меня чувство возбуждения и восторга. Но ведь тогда я, кажется, ошибся? Спутал с руническим знаком след от случайной встречи в поднебесье струи горячего пара с холодным воздухом?

Фрейя, должно быть, прочитала мои мысли. И с улыбкой сказала:

– Нет, никакая это была не случайность. А это, между прочим, тот самый Холм. – И слово «холм» она произнесла с особым нажимом, как бы с заглавной буквы – именно так теперешние люди величают и своего нового Бога в отличие от многочисленных старых богов. И я тут же вспомнил, как все мое тело словно электрический разряд пронизал, когда я впервые этот Холм заметил, и какое чувство уверенности я испытал, увидев ту написанную в небесах руну. А сейчас меня постепенно охватывало и еще какое-то новое чувство – я казался себе куда более живым, чем за все минувшие пятьсот с лишним лет, да, живым, полным сил и волшебного могущества! Сперва я решил, что во всем виноват чудесный танец с огненными пои, но, поразмыслив, понял: это не простой холм, здесь даже в воздухе чувствуется некая особая сила, а из-под земли и вовсе доносится негромкое гудение, точно оттуда готов вырваться на свободу огромный пчелиный рой.

– Что это? – невольно вырвалось у меня.

Фрейя снова улыбнулась.

– Это голос свободы. Свободы от нее. Но самое главное – свободы от него.

«Извини, – услышал я голос Попрыгуньи, – но что это она такое несет, черт побери?»

«Погоди, дай мне самому все уладить, хорошо?» – попросил я.

А Фрейя, голубые глаза которой сияли как звезды, продолжала:

– Свобода, Локи! Подумай хорошенько. Разве не этого ты хотел?

Я пожал плечами. Я вовсе не собирался раскрывать перед ней душу и рассказывать, как отчаянно я мечтал о свободе.

– Каким образом некий холм может означать для меня свободу? – спросил я.

В ответ она одарила меня очередной улыбкой, и мне показалось, что я узнаю в этой улыбке нечто давно знакомое, но никогда не ассоциировавшееся у меня ни с Фрейей, ни с кем-либо другим из ванов. А еще я теперь чувствовал в ней готовность к атаке, некий мощный заряд магической энергии. Ощущение было приятным, хоть и немного опасным – такое ощущение возникает вблизи большого, жарко горящего костра. А меня, разумеется, всегда тянуло к кострам, такова уж, в конце концов, моя природа.

Я поднял глаза к темному небу. Потом посмотрел вниз – там, в Молбри, уже зажгли уличные фонари, белые и желтые на темном фоне небес. А сам Холм возвышался, подобно великану, над лоскутным одеялом полей. И тут я наконец вспомнил, что, пребывая в столь сильном возбуждении от свидания с Мег, совсем позабыл о назначенной встрече с Генералом. Вряд ли он будет этим доволен. Однако уйти отсюда сейчас я был не в силах – в этом Холме таилось нечто… совершенно неотразимое…

Мои инстинкты всегда очень неплохо мне служили. Особенно в случае грозящей опасности. Вот и сейчас мои инстинкты просто вопили, предупреждая меня. Мег и ее друзья по-прежнему стояли кружком у пылающего костра, и в отблесках огня их лица, казалось, тоже светились золотистым светом. Глаза их были широко раскрыты, словно от изумления, но я не заметил в них ни капли любопытства. Они скорее казались какими-то застывшими, а сами ребята выглядели слегка ошарашенными, словно погруженными в сон или гипноз – и если уж это не прямое воздействие магии, думал я, то мне можно прямо сейчас возвращать свой мандат демона!

– А Генерал знает, что ты здесь? – спросил я. – Он что, послал тебя за мной?

Это, разумеется, было вполне возможно. Наш Старик – гибкий политик. Иногда даже чересчур – особенно если действует в собственных интересах. Вполне возможно также, что это всего лишь некая ловушка, устроенная, чтобы принудить меня к сотрудничеству. Однако мысль о том, что Одина могли попросту исключить из игры – и кто, Фрейя, оценка которой в моих глазах была значительно ниже того уровня, где, скажем, находилась самая нижняя часть Мирового Змея! – определенно указывала на то, что в упомянутом плане выигрыш для Искренне Вашего вовсе не предусматривался.

Желая прочистить мозги, я даже головой тряхнул, ибо там словно какой-то туман стоял, как если бы меня незаметно напоили допьяна. Мало того, я подобно любому пьянице испытывал абсолютную уверенность в собственной неуязвимости. Кровь так и пела у меня в жилах. Но голова почему-то кружилась все сильнее, а руки вдруг стали обжигающе горячими…

– Сперва ты, возможно, ощутишь небольшой дискомфорт, – заметила Фрейя, глядя на мое изменившееся лицо.

Я подтянул рукава повыше: руки просто жгло.

– Черт, больно же!

– У тебя же кровь идет, – тихонько сказала мне Мег. Ну конечно! Порезы на запястье – те самые, что напоминали руну Каен, – вновь открылись, и из них ручьем текла кровь, которая как-то странно светилась в отблесках догорающего костра. Горячие капли крови падали на землю, и эти влажные пятна тоже немного светились.

А потом вдруг все разом встало на свои места. Пьян? Да нет. Я просто, должно быть, ослеп, раз с первых же мгновений не догадался, в чем тут дело – еще когда увидел у Стеллы ту руну. Между прочим, это была руна Фе, золотая руна богатства, личная руна колдуньи Гулльвейг-Хейд по прозвищу Золотая; той самой знаменитой бунтарки из племени ванов, чья способность к предательству иной раз превосходила даже мою собственную; чье могущество в сочетании с могуществом повелителя Хаоса привело к падению Асгарда и уничтожению асов, войско которых рассыпалось столь же легко, как подброшенная в воздух колода карт…

Я посмотрел на Стеллу. Ее лицо светилось жадным предвкушением дальнейших событий.

– Хейди, это ты? – промолвил я.

Она опять улыбнулась.

– Ох, Локи! Раньше ты как-то быстрее соображал. Неужели тебя настолько отвлекла твоя новая подружка?

Я тут же повернулся к Мег и потребовал:

– Скорее уходите отсюда! Это необходимо! Бери своих друзей и немедленно уходи.

– Она довольно привлекательная, – продолжала между тем Хейди, – хотя, по-моему, не совсем в твоем вкусе. Или что-то изменилось? – И снова эта улыбка – точно цветок в обрамлении острых белых зубов. Во рту у меня моментально пересохло; в горле стоял комок; руки огненным браслетом опоясывала жгучая боль. Я смутно чувствовал протест Попрыгуньи, затаившейся в глубине нашего общего ментального пространства, но у меня не было ни сил, ни времени что-то ей объяснять. Я должен был немедленно убрать отсюда Мег, пока Колдунья не догадалась, как сильно я буду уязвлен, если ей удастся причинить вред этой девушке и ее друзьям.

– Ну? – спросила Хейди, все еще улыбаясь.

– Да нет, это просто легкое увлечение, и все. Она для меня ничего не значит. Можешь о ней забыть, – поспешил я заверить Колдунью.

– Я что-то не понимаю… – Мег изумленно посмотрела на меня. – Это кто? И как она только что тебя назвала?

Я выругался про себя, стараясь не обращать внимания ни на бурные протесты Попрыгуньи, ни на лавину тех чувств, которая обрушилась на меня после моего же гнусного заявления. Я различал среди этих чувств и страх, и печаль, и сожаление, и нетерпение, и еще что-то, весьма близкое к ужасу – но все это нужно было непременно скрыть от той, что таилась сейчас в теле Стеллы, иначе я рисковал подставить под удар Мег, ибо страшная опасность грозила любому, к кому я испытывал душевное расположение, как только поблизости появлялась Хейди.

Мег положила руку мне на плечо.

– Попрыгунья, ты что? С тобой все в порядке?

– Это обман. Нас предали, – сказал я. – И ты должна немедленно уйти. Я так хочу.

Золотистые глаза блеснули.

– Ты хочешь, чтобы я просто ушла, и все?

Сердце мое рвалось на куски, но я заставил себя рявкнуть еще грубее:

– Да, просто уходи, и все! Убирайся к чертям собачьим! Немедленно!

Глава шестая

И я опять повернулся к Стелле, стараясь не обращать внимания на то, с каким выражением лица Мег вынимала свои пои из костровой ямы. Ее друзья – те, кто несколько мгновений назад уже почти стали и моими друзьями, – бросали на меня гневные презрительные взгляды, а Кэтсу пробормотала: «Вот сука!», и меня – хоть я и понимал, что поступаю благородно и должен был бы гордиться собой (одновременно удивляясь, насколько мое нынешнее поведение не соответствует тем моим поступкам, которыми я всегда славился), – охватило чувство мучительной, тошнотворной несправедливости; ничего подобного я не испытывал со времен жизни в Асгарде.

Попрыгунья по-прежнему пыталась протестовать где-то в глубине нашего общего мысленного пространства и отчаянно вопила: «Какого черта?!», но времени у меня было в обрез, и медлить я не осмеливался. Я мысленно послал ей образ страшной ямы, дно которой было покрыто слоем битого стекла, а осыпающиеся сухие края утыканы его осколками. Рядом с ямой торчал поблекший знак: ОПАСНОСТЬ. Образ подействовал, и гнев Попрыгуньи сменился настороженностью и тревогой.

«Пожалуйста, доверься мне, – попросил я ее. – Хотя бы только на этот раз». Мне бы, конечно, очень хотелось и Мег сказать то же самое, но Стелла с меня глаз не спускала. Меня мог выдать любой промельк сомнения, одно-единственное слово.

А Мег, по-моему, все же хотела что-то сказать мне на прощанье, но Кэтсу схватила ее за руку и потащила к тропе, ведущей с Холма вниз.

– Нечего перед ней извиняться! – сердито заявила она. – Там, откуда она явилась, таких пруд пруди.

Я не должен был оборачиваться и все же обернулся. И увидел Мег, освещенную отблесками догорающего костра, которые словно золотой маской скрывали все ее лицо. Даже глаза у нее стали цвета расплавленного золота, а на щеках играли золотистые блики. Я проклинал себя, Стеллу, Попрыгунью и больше всех Генерала, который наверняка знал, кто такая Стелла на самом деле, но по неким личным причинам предпочел мне об этом не сообщать.

«Ну и довольно играть в благородство, – сказал я себе. – Можете в следующий раз мне напомнить, чтобы я на сей счет даже не беспокоился. – Я снова повернулся к врагу лицом, увидел, что Хейди следит за мной, как кошка, играющая с загнанной в угол мышью, и с ненавистью подумал: – Ну что ж, пожалуй, даже хорошо, что я поддался человеческим чувствам, это мне только на пользу пошло».

– Что-то ты в этот раз больно долго соображал, – заметила Гулльвейг-Хейд. – Неужели ты действительно поверил – пусть даже на одну минуту, – что перед тобой Фрейя? Ну, знаешь ли, я считала тебя более проницательным!

– Просто голова у меня тогда была занята совершенно другими вещами, – попытался оправдаться я достаточно, на мой взгляд, беззаботным тоном. – Впрочем, и ты, моя милая, как-то не спешила нарушать рамки выбранной роли.

Она пожала плечами.

– Возможно, у меня развивается паранойя, но мне показалось, что ты не слишком обрадуешься, увидев меня.

– То есть после того, как ты меня обманула и предала? Я уж не упоминаю о том, что ты еще и жену мою зверски убила!

Хейди рассмеялась.

– Ох, Трикстер, пожалуйста, не надо! Ведь лгать, обманывать, предавать – это же твои любимые занятия. Те умения, которыми ты особенно гордишься. А что касается твоей жены Сигюн, то я что-то не припомню, чтобы ты тогда так уж из-за ее гибели убивался.

Я вздохнул. Вот тут она была права. Я тогда слишком увлекся различными наслаждениями, чтобы вдаваться в бытовые подробности. Вкусная еда, выпивка и всевозможные развлечения, приправленные изрядной порцией демонического секса и ощущением того, что вскоре все на свете превратится в прах. И, не дожидаясь вашего вопроса, признаюсь сразу: да, Хейди была очень, очень сексапильной и чрезвычайно меня возбуждала. Но теперь я оказался полностью в ее власти, безоружный, истекающий кровью и совершенно одинокий, поскольку Мег и ее друзей мне удалось благополучно спровадить. Я даже подумал, что зря так поспешил, утопив телефон Попрыгуньи в аквариуме с рыбками.

– Ладно, говори, чего ты хочешь? – сказал я. – Вряд ли ты все это затеяла, просто чтобы полюбоваться, как я стану истекать кровью.

Хейди улыбнулась.

– Нет, не только ради этого.

А Попрыгунья внутри нашего с ней общего мысленного пространства продолжала безумствовать и без конца сыпала вопросами: «Что происходит? Зачем ты наговорил Мег всяких гадостей? Она ведь, кажется, очень тебе нравилась? А я-то думала, мы с тобой друзья! И что, черт побери, творится с моей рукой? Почему из нее все время течет кровь? Неужели это имеет какое-то отношение к рунам?»

Я послал Попрыгунье мысленный портрет Гулльвейг-Хейд в период ее наивысшего могущества. Надо признаться, выглядела Хейди просто великолепно – вся золотистая, исполненная ярости. А затем я послал своей хозяйке портрет Фрейи и сразу почувствовал, как сильно смущена Попрыгунья.

«Как? – воскликнула она. – Ты хочешь сказать, что это не Фрейя? Но Эван же…»

«Ну, Эван вполне мог и ошибиться. Особенно если учесть, что его, так сказать, сожителем оказался – по чистой случайности – один из самых закоренелых лжецов по эту сторону Пандемониума».

«Ты хочешь сказать, что Один солгал?»

«Ну, как мне ни больно лишать тебя иллюзий, но про Генерала давно известно, что время от времени он врет как сивый мерин. Можешь мне верить или нет, но я…»

Договорить я не успел, в ужасе уставившись на свое запястье.

– Черт побери, моя рука! – Кровь текла по-прежнему довольно сильно и уже собиралась на земле в лужицы, которые ярко светились в темноте. Интересно, подумал я, для чего моя кровь такому существу, как Гулльвейг-Хейд? Хотя, конечно, кровь бога – субстанция могущественная. Это всем известно еще со времен Имира. Кровь была основой творения, а кровавое жертвоприношение послужило ключом к рунам.

«Кровавое жертвоприношение? Звучит не слишком приятно».

К тому же я чувствовал, что понемногу слабею, а голова стала какой-то странно легкой – видимо, я действительно потерял довольно много крови. Собственно, вся трава на вершине Холма была обрызгана моей кровью (то есть, конечно, кровью Попрыгуньи), и я начинал чувствовать в воздухе нечто мистическое, некие таинственные отзвуки…

– Они играют нашу песню, – донесся до меня голос Хейди.

Ее голубые глаза завораживающе светились, точно Полярная звезда, и на мгновение я словно утонул в этой голубизне и золотом сиянии, исходившем от самой Колдуньи. Я видел, что постепенно истекаю кровью, и чувствовал себя умирающим солнцем в конце светлого летнего дня. Странно, почему-то некая часть моей души даже хотела умереть – подобно солнцу, спокойно погрузиться во тьму, освободиться от всех своих грехов и обязательств и наконец мирно уснуть, истекая кровью, истекая кровью, истекая…

Но тут снова возникла Попрыгунья и принялась задавать вопросы: «Эй, что случилось? Ты что, собрался от меня удрать? Неужели ты готов просто лечь на землю и позволить ей забрать то, что ей от тебя нужно? В точности как раньше?» Вот странно: звучало все это как-то уж больно не похоже на Попрыгунью; казалось, со мной говорит некий другой Локи из давнего прошлого, тот Локи, который существовал задолго до эпохи Одина и асов. К тому же моя хозяйка неожиданно проявила удивительную настойчивость и силу: она решительным движением оторвала от своего свитера рукав, перевязала мою кровоточащую руку, да еще и подложила под повязку нечто вроде шины. И все это время я слышал ее голос, который сердито повторял: «Хватит с меня подобных штучек! Хватит с меня таких людей, как она! Таких, которые уверены: достаточно им щелкнуть пальцами, и они получат все, что хотят. Таких, как Стелла. Таких, как ты. Ну вот и все. А теперь соберись с силами и беги!»

– Куда бежать-то? – вяло поинтересовался я. – Ведь некуда.

Земля у моих ног теперь просто сияла, покрытая лужами моей светящейся крови. И этот свет отчасти действительно напоминал свет рун, а сами лужицы и брызги крови складывались в некие знакомые мне письмена или, может, орнамент…

– Смотри, – сказал я, с трудом преодолевая головокружение. – Смотри, Попрыгунья…

Но она на мой лепет даже внимания не обратила. Теперь, когда ей удалось сломить мое сопротивление, она вырвалась на передний край нашего общего пространства, и я вдруг отчетливо почувствовал, что от нее исходит невероятно мощная энергия. Видимо, это как раз и был тот самый огонь, что жил в ней всегда, как живет он и во всех прочих представителях племени Людей, но, увы, проявляет себя крайне редко.

– Руны, Попрыгунья, – снова попытался я привлечь ее внимание. – Посмотри, это же руны…

– К черту руны! – отрезала Попрыгунья. – Беги!

Глава седьмая

Мы бросились бежать, петляя среди пламенеющих рунических знаков, начертанных на траве моей кровью, и направляясь к костровой яме. Хейди неслась следом, сильная, быстрая, и я уже слышал за спиной ее дыхание, но тут мы оказались возле ямы, и я прыгнул, подняв целую тучу искр и золы, что в итоге и позволило нам немного оторваться от нашей преследовательницы.

Я сознательно выбрал такой путь, который увел бы нас в сторону от Мег и ее друзей, а Стеллу вместе с ее «квартиранткой» поставил бы в невыигрышное положение. Стелла явно предпочитала всей прочей обуви туфли на высоких каблуках, а тропинка, по которой я мчался в сторону дороги, оказалась довольно мокрой и предательски скользкой. Но Гулльвейг-Хейд была соперницей сильной и ловкой, и вскоре ей удалось практически наверстать упущенное. Тогда как я все больше слабел, потеряв уже очень много крови, и чувствовал, что кровь по-прежнему течет, покрывая мои ладони и пальцы теплой липкой пленкой.

Что же она со мной сделала? Неужели воспользовалась своим волшебством? Разумеется, наличие у нее руны предполагало, что она обладает и неким магическим могуществом. Видимо, те рунические знаки, что написаны на земле вытекшей из меня кровью, тоже часть некой волшебной сети, которую Хейди раскинула вокруг меня и которая, насколько я чувствовал, уже готова была сомкнуть свои края.

А еще Хейди каким-то образом ухитрилась проникнуть в мое ментальное пространство – у меня возникло такое ощущение, будто в мое сознание вцепился невидимый рыболовный крючок и вытягивает мои мысли наружу. Связующая руна Нодр уже замедлила мой шаг; руна Льда, Иса, жестоким холодом сковала мой позвоночник, а голову точно морозными иголками наполнила…

«Да кто же она такая, черт побери?» – не выдержала Попрыгунья, и я постарался быстро и наглядно объяснить ей, кто такая Гулльвейг-Хейд, пользуясь различными картинами Рагнарёка (весьма, надо сказать, пугающими) и более ранних периодов.

«Ну так сражайся с ней! – решительно потребовала Попрыгунья. – Повернись к ней лицом и сражайся!»

«Прекрасная мысль, – горестно усмехнулся я. – Погоди, вот только выну из ножен свой магический меч. Ох, как…»

«Мне казалось, что уж сражаться-то ты умеешь, – презрительно заметила Попрыгунья. – Ты же сражался во время Рагнарёка, не так ли?»

«Извини, ты что-то сказала? Но разве ты так и не поняла? Мне же абсолютно нечем с ней сражаться! У меня нет ни оружия, ни магической силы. И как, по-твоему, я должен поступить в подобной ситуации? Быстренько сыграть в «Asgard!»?»

А проклятый «рыболовный крючок» продолжал терзать мой рассудок, и теперь я уже чувствовал, что Попрыгунья начинает паниковать. Впрочем, я и сам был недалек от паники – ведь мне еще по прежним временам было хорошо известно, что такие понятия, как «милосердие» и «пощада», Гулльвейг-Хейд совершенно неведомы. Я не знал, что именно ей от меня нужно, но был совершенно уверен, что этот бесплатный «донорский» забор крови предполагает нечто такое, чему я вовсе не обрадуюсь.

Мы уже почти выбрались на дорогу, когда Хейди нас настигла. Голова у меня страшно кружилась; ноги были как ватные; сил совсем не осталось. С одной стороны от нас высилась темная громада Холма, с другой виднелась дорога и за ней вдали россыпь оранжевых огоньков; казалось, Молбри находится в тысяче миль отсюда.

Хейди-Стелла, по-прежнему выглядевшая на редкость свежо и похожая на юную весну, одарила меня улыбкой, которая, впрочем, была приправлена изрядной долей жалости.

– Не упрямься, Локи. Ты, конечно, можешь выбрать и более трудный путь, если тебе так хочется, но учти: этот путь будет не только трудным, но и полным страданий. И потом, ты же прекрасно понимаешь: все равно победа в итоге будет за мной.

Я остановился: ноги отказывались мне повиноваться, перед глазами мелькали огненные вспышки. Попрыгунья все пыталась сказать мне что-то, но я ее почти не слышал; казалось, голос ее доносится откуда-то очень издалека. Впрочем, сейчас для меня имела значение только Хейди. Хейди, улыбавшаяся самой солнечной своей улыбкой и ослепительно сверкавшая, точно мой Выкуп за Выдру[49].

– Ну же, Локи, – уговаривала она меня, – вспомни, как отлично мы с тобой всегда ладили, как доверяли друг другу. Неужели ты забыл, как обошелся с тобой Один? Пообещал, что ты станешь богом, а сам не только предал тебя, но еще и в жертву принес во имя себя любимого! Уж не думаешь ли ты, что случайно здесь оказался? Разве мог Один забыть Рагнарёк!

И снова будто издали донесся голос Попрыгуньи: «Какого черта ты ее слушаешь? Беги!»

Но о том, чтобы бежать, и речи быть не могло. Да и куда мне было бежать?

«Хейди в чем-то права, – мысленно сказал я Попрыгунье. – Одину я не нужен. И потом, если честно, я ведь действительно предал его во время Рагнарёка. Впрочем, ошибки и подлости совершали мы оба – и я, и он. Но в падении Асгарда виноват в основном я, а также я виноват и в уничтожении Девяти Миров, и в том, что открыл ворота силам Хаоса и самому Сурту. Так кого же я пытаюсь обмануть? Ведь после такого возврат к прошлому невозможен, это ясно. Хотя я все же надеялся, что мы могли бы начать все сначала и оставить Рагнарёк в прошлом. Но, как оказалось, Одину от меня нужно было только одно: использовать меня в качестве жертвы».

Я вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным – меня измучил этот мир, это тело, эти человеческие чувства. Что за игру я, собственно, для себя придумал, пытаясь быть человеком? У меня страшно болела голова, руки жгло как огнем, и единственное, чего мне в данный момент хотелось, это сдаться.

«Эй, ты это о чем? – возмутилась Попрыгунья. – Что значит сдаться?»

«Ты просто не представляешь себе, на что она способна», – вздохнул я.

«Да начхать мне на нее! А вот ты, между прочим, вроде бы всегда мятежником считался. Так что перестань, ради бога, нести жалостливую чушь, словно какой-то слюнтяй эмо, и покажи, что в тебе еще сохранилось хотя бы немного мужества!»

Слова Попрыгуньи жалили больно, но ведь она и впрямь понятия не имела, на что способна Хейди. Я заставил ее несколько прикрутить громкость, так что конец этой гневной тирады был более всего похож на невнятный шепот, доносившийся до меня из самого дальнего угла нашего общего ментального пространства. А потом колени подо мной подогнулись, и я рухнул на тропу.

– Вот это правильно, – ласково заметила Хейди. – Я вовсе не собираюсь причинять вред ни тебе, ни твоей хозяйке. Ты же знаешь, что всегда мне нравился. Я была крайне опечалена, когда ты упал[50]. Но я знала: однажды ты все-таки сумеешь найти путь к бегству. Греческий огонь[51] нельзя удержать в темнице. Хотя Одину именно этого и хочется, что ты и сам наверняка уже понимаешь. А больше всего он хотел бы постоянно держать тебя под контролем и использовать исключительно в собственных целях, как он, собственно, всегда делал и раньше.

«Да какого же черта ты все молчишь, Локи? Вставай немедленно!»

Я пытался не обращать внимания на эти назойливые требования Попрыгуньи, но полностью игнорировать ее оказалось невозможно. Она все-таки постоянно присутствовала в моих мыслях и во весь голос протестовала, видя, что я начал проявлять слабость. Но и Хейди сопротивляться у меня не было сил. Она была поистине неотразима. Я поднял глаза и увидел, что она улыбается. И хотя передо мной было лицо Стеллы, эта улыбка в полную силу отражала силу волшебных чар Великой Колдуньи, защищавших ее подобно щиту из кованого золота.

– Однако ты вовсе не обязан играть роль жертвы, – сказала Хейди. – Мы с тобой вполне можем стать равноправными партнерами и, как в былые времена, вместе пить, сражаться и заниматься любовью. Разве ты забыл наши прежние деньки?

– Нет, я все помню, – прошептал я.

– Так идем со мной. – Она протянула мне руку. – Просто возьми меня за руку, и пойдем. Тебе нужно всего лишь сделать это, а потом уснуть и видеть сны…

Словно в забытьи я потянулся к ней, и наши пальцы почти соприкоснулись. Лицо Хейди, такое светлое, словно светящееся, было совсем рядом, едва ли в дюжине дюймов от моего лица. И я отчетливо чувствовал исходивший от нее жар – точно из раскаленного горна.

– Идем же, милый, – нежно проворковала она, – нам будет так весело…

Я вдруг ощутил резкий толчок – словно кто-то грубо ударил меня локтем в бок. Спихнув меня в сторону, Попрыгунья отобрала у меня рычаги управления и вернулась на водительское сиденье. Я с изумлением обнаружил, что не только вскочил на ноги, но и с глаз моих спали чары Колдуньи. Исчезли вместе с ее сияющим лицом. И на месте охваченной любовной страстью красавицы вновь появилась Гулльвейг-Хейд – словно некое воплощение древнего Зла. Та Гулльвейг, что однажды спасла меня от невероятных мучений[52], но лишь для того, чтобы затем использовать в собственных целях. Та Гулльвейг, что отдала приказ умертвить мою жену – не могу сказать, чтобы я как-то особенно горевал по Сигюн, но она действительно была совершенно безвредной и абсолютно невинной, и если бы у меня была совесть (которой у меня, к счастью, нет), то смерть Сигюн, как и многие другие смерти, причиной которых я стал, могла бы тяжким бременем лечь мне на плечи. Не стану притворяться: мне и впрямь было страшно. А вот Попрыгунья, напротив, была исполнена странного ликования. Неужели она совсем не чувствовала страха? Как вообще могло случиться, что я оказался так слаб, а она продемонстрировала недюжинную силу?

– Локи? – окликнула меня Хейди.

– Да пошла ты! – небрежно заявила Попрыгунья. – Локи сейчас недоступен.

Хейди удивленно подняла бровь.

– Ах так? И ты думаешь, что можешь сразиться со мной, девочка? Спроси-ка у Локи – он куда лучше знает мои возможности. Впрочем, успокойся. Тебе-то совсем нечего бояться.

– Зато Локи тебя боится, – сказала Попрыгунья. (Ну да, да! Можете меня пристрелить, но, похоже, я и впрямь боялся Хейди.)

Гулльвейг-Хейд улыбнулась.

– Давай будем говорить не о нем, а о тебе, хорошо? Ты ведь хочешь, чтобы он наконец оставил твое тело? Ты ведь именно этого хочешь, не так ли?

– Может, и хочу, – призналась Попрыгунья.

– Ну так выдай его! – Хейди предложила это так нежно, так соблазнительно, как умеет только она одна. – Просто отдай его мне, и я всего лишь снова отведу его на Холм. Мне нужно, чтобы он кое-что сделал там для меня.

– И что потом?

– А потом ты возвращайся к своей девушке. И забудь обо всем, что с тобой происходило.

На Попрыгунью тоже явно начинали действовать чары Колдуньи. Я это отчетливо видел. Ведь и на меня они действовали. Я уже хотел молить Хейди о пощаде, попытался, но не смог выговорить ни слова. Я был совершенно беспомощным, безмолвным, замороженным, словно заключенным в некую капсулу из обжигающе холодного льда…

Попрыгунья вздохнула. И я почувствовал, как быстро слабеет ее сопротивление. Мне следовало бы это предвидеть, укорял я себя. Ведь эта девочка – всего лишь обыкновенный человек.

А она вдруг спросила у Гулльвейг:

– А Стелла тоже все это видит? То есть она все еще здесь, да?

– Ну конечно, – кивнула Хейди.

– Тогда мне бы хотелось кое-что сказать лично ей.

Хейди чуть наклонилась вперед, приблизив к Попрыгунье лицо, и Попрыгунья сделала то же самое.

«Пожалуйста, не надо! – мысленно умолял ее я. – Я сделаю все, что ты скажешь».

«Вот и хорошо. Я как раз собираюсь заставить тебя выполнить это обещание».

И тут – не спрашивайте меня, как ей это удалось, – моя хозяйка, эта беспомощная девочка, этот маленький человечек, неведомым образом призвала на помощь мою огненную руну Каен, раскрутила ее, точно пылающий пои и ударила ею Хейди прямо в лицо. Вокруг сразу разлилось ослепительное зарево рунического света, Хейди пронзительно вскрикнула, и волосы ее ярко вспыхнули, а небо словно пронзили светящиеся стрелы.

– Сука. Больше не вздумай трахаться с моими друзьями, – медленно и зло промолвила, точно выплюнула, Попрыгунья. А потом мы развернулись, помчались по склону Холма вниз и вскоре нырнули в лабиринт улиц Молбри.

Глава восьмая

Бешеный гнев Хейди яркой вспышкой расцвел над Замковым Холмом, но мы на сей раз никакого психического давления не ощутили, не было и боли – я услышал всего лишь мысленное предупреждение: «Трикстер, ты спекся», и тут же в ушах у меня снова зазвенел, заглушая все остальное, ликующий голос Попрыгуньи: «Ого-го! У меня получилось! Ого-го!»

Мы рысью неслись по окраинным улицам Молбри, сворачивая то вправо, то влево, и я думал: а ведь у нас действительно получилось! Мы совершили невозможное – ухитрились улизнуть от самой Гулльвейг-Хейд. Правда, в какой-то степени нам помогли и Стеллины туфли на высоченных каблуках. Мы-то с Попрыгуньей были в кроссовках, что и дало нам определенное…

«Ты это о чем? Не примазывайся! Это не ты, а я дала ей пинок под зад!»

И мне пришлось признать, что Попрыгунья абсолютно права, хотя я так и не мог понять, как же все-таки ей это удалось. Нет, мне не хотелось бы хвастаться, но ведь она была всего лишь человеком, и все же…

– Ты воспользовалась силой руны! – сказал я вслух, но и это не помогло: я по-прежнему ничего не понимал.

«Ого-го-го! А классно у меня получилось, правда? Какой пинок под зад!»

– Ты использовала руну. Ты использовала мою руну! Мою руну, руну Каен, которой Один некогда меня пометил! Ты, человек, использовала мою руну, и…

«Да расслабься ты. Я отыскала ее в твоей памяти. И решила, что она может нам пригодиться. И она действительно пригодилась. Нет, ну какого отличного пинка под зад эта дрянь от меня получила! Ого-го!»

– Да, ты молодец! – искренне похвалил ее я.

«Вот именно! – подхватила Попрыгунья. – Я молодец!»

– Ну что ж, можешь пока радоваться, но учти: теперь Гулльвейг-Хейд охотится на нас обоих, и можешь мне поверить – пытать и мучить она умеет, как никто. А если насчет пыток ей что-то и неизвестно, значит, это и внимания не стоит, потому что на самом деле… – и тут я вдруг умолк. Во-первых, мне хотелось перевести дыхание, а во-вторых, какая-то мимолетная мысль не давала мне покоя – что-то совсем недавно сказанное Попрыгуньей, чего я в пылу схватки с Гулльвейг так до конца и не понял, одурманенный магическими чарами…

– Эй, помолчи-ка минутку, – попросил я свою хозяйку. – Лучше ответь: что ты имела в виду, когда сказала: «Больше не вздумай трахаться с моими друзьями?»

«Ах это… Ничего особенного».

– Неправда. Это было для тебя важно, – возразил я. – Погоди. Может, ты хотела сказать, что твой друг – я?

«Нет. Конечно же, нет».

– И все-таки ты имела в виду именно это, – настаивал я. – Ты забыла, что я могу читать твои мысли?

«Сомневаюсь, что ты прочел их правильно. По-моему, тебе попалась какая-то старая запись».

Я мог бы, конечно, спорить с ней и дальше, но уже чувствовал: в наших отношениях кое-что сместилось – некий баланс сил, амплитуда некого маятника, – однако я пока еще не был уверен, в чью пользу произошло это смещение. А еще я чувствовал, что мне стоило бы, наверное, сказать Попрыгунье, что она спасла мне жизнь – мало того, спасла меня от того, что было бы куда хуже смерти, – но я никак не находил нужных слов. Как ни странно, Ваш Покорный Слуга, он же Мастер Лести, Златоуст и Повелитель Обмана, внезапно оказался не в состоянии выразить собственные мысли.

Я глубоко вздохнул и попытался все же начать:

– Э-э-э… послушай, Попрыгунья…

«Да ладно тебе, – остановила она меня. – Все нормально. Не стоит благодарности».

«Ого!» – восхитился я, а она пояснила:

«Просто я прочла твои мысли. Ладно, забудь. И, кстати, ничего сложного в этом нет».

Остальную часть пути мы прошли в молчании.

Глава девятая

До Эвана мы добрались, когда было уже очень поздно. Чары Хейди почти перестали действовать, и теперь я испытывал лишь небольшое головокружение да несколько беспечное ощущение легкости и свободы. Мы поднялись на лифте, постучались и стали ждать.

Дверь нам открыл сам Эван, но стоять ему было явно очень трудно, и выглядел он совершенно измученным: его явно терзала боль. Инвалидное кресло стояло возле окна. В углу чем-то закусывал пес Твинкл, но больше в комнате никого не было. Мать Эвана, должно быть, на работе, догадался я. Однако в квартиру Эван впустил нас не сразу. Несколько мгновений он мрачно смотрел на меня, потом жестом пригласил войти, сердито буркнув:

– Ты что, совсем идиот?

– Кто, я? – тут же возмутилась Попрыгунья, не сразу поняв, что это говорит Один.

– Я же сразу запах ее магических чар почувствовал, – продолжал наш Генерал. – Что она тебе пообещала? Власть? Золото? Свободу от ответственности?

Я холодно посмотрел на него.

– Значит, ты знал? Знал, что это не Фрейя? Ты с самого начала знал, что это Хейди, но даже не подумал меня предупредить!

– Да, знал, потому и просил тебя держаться от нее подальше. Хотя, конечно, мне следовало бы также знать, что ты моему совету не последуешь.

– Знал и продолжал притворяться, будто Стелла – это Фрейя, а не Хейди?

Один нахмурился.

– Честно говоря, я и сам сперва решил, что это Фрейя. Чертова Хейди так меня запутала, что я ей поверил. И потом, конечно же, у нее была руна! Теперь-то я догадываюсь, что просто видел в этой Стелле именно то, что и хотел увидеть.

«И то, что в ней хотел увидеть Эван! – заметила Попрыгунья с легкой ноткой горечи. – Вечно он из-за нее с ума сходил. А Стелла всегда позволяла ему надеяться, что, возможно, однажды…»

Я не выдержал и рассмеялся. Слабость, которую наш Генерал всегда питал к Фрейе, однажды дорого ему стоила. Вот и теперь он снова словно ослеп, благодаря чему Хейди и сумела не только проскользнуть сквозь ячеи расставленной сети, но и разработать новый план атаки на нас.

Один остро на меня глянул, потом осторожно спросил:

– Не желаешь рассказать мне, что случилось?

– То есть помимо того, что я по твоей милости чуть до смерти кровью не истек?

– Да, помимо этого.

– Мне повезло. Нам удалось удрать. – Мое самообладание стоило мне поистине героических усилий. – Впрочем, и это мне совершенно очевидно, тебя-то тут благодарить не за что. Слушай, неужели тебе даже в голову не пришло хоть как-то меня предупредить? Проявить ко мне самое элементарное доверие? Да просто обойтись со мной по-человечески?

Один только плечами пожал. Было странно видеть столь знакомый жест нашего Старика у этого молодого человека. Но еще более странным было то, что лицо Одина словно проглядывало сквозь черты Эвана, а его громоподобный голос раздавался из этих юных уст.

– На самом деле я ведь тебя предупреждал. – Он мрачно посмотрел на меня. – И вот, пожалуйста, результат. Ты и сам теперь видишь, как «внимательно» ты слушал мои предупреждения. А что касается доверия, то тут, пожалуй, мне потребуется куда больше пятисот лет и не одна смена обличья, чтобы я смог заставить себя снова тебе поверить. Греческий огонь сжигает все дотла, такова уж его природа. Разве я не прав, Капитан?

– Мы оба совершали ошибки, – признал я. – И потом, если я тебе действительно нужен, ты просто вынужден будешь предпринять очередную попытку поверить мне. Но учти: я больше даже близко к Гулльвейг-Хейд не подойду, пока не буду знать, что именно у нее на уме.

– Ну а сам-то ты мне доверяешь? – спросил Старик.

– Ни капли, – тут же ответил я.

Он рассмеялся и сказал:

– Знаешь, я по тебе, пожалуй, даже соскучился. Никогда не думал, что признаюсь тебе в этом, но все же скажу: хорошо, что ты рядом. – Он уселся в инвалидное кресло и жестом пригласил меня тоже присесть. – А сейчас я расскажу тебе кое-что такое, чего еще никогда и никому не рассказывал.

– С чего это ты вдруг решил именно сейчас со мной откровенничать? – спросил я, прекрасно понимая, что знание – сила, а наш Старик отнюдь не из тех, кто с легкостью расстается с обретенными знаниями. А уж если расстается, то для этого должны быть весомые тайные мотивы.

– Видишь ли, я понял одну вещь: если бы я с самого начала был полностью с тобой откровенен – еще в тот день, когда впервые «рекрутировал» тебя в асы, – нам, возможно, удалось бы избежать излишнего кровопролития.

Я удивленно поднял брови. Нечасто наш Генерал признается в том, что совершил ошибку! Он, должно быть, ужасно хочет что-то получить, подумал я. И посмотрел на свои покрытые кровью руки. Теперь кровь уже практически подсохла, поскольку раны снова затянулись, но сам я все еще чувствовал себя неважно. Я не знал, что именно Одину известно о событиях, имевших место на Замковом Холме, но прямо спросить у него не решался, опасаясь утратить эффект неожиданности, хотя вопросы так и роились у меня в мозгу. Зачем Хейди понадобилась моя кровь? Что – или кто – находится под Холмом? И почему из-за этого необходимо принести меня в жертву?

Впрочем, вряд ли Один дал бы мне прямой и честный ответ. Очередь людей, жаждавших моей крови, всегда была весьма впечатляющей. Даже учитывая бойню, вызванную Рагнарёком, список желающих и теперь остался достаточно длинным. Одно имя, впрочем, выделялось из прочих, как бы предлагая себя. Имя, столь же знакомое мне, как и мое собственное. Имя того, кто оказался почти столь же хитер, как я.

– Уж не о нашем ли Оракуле пойдет речь? – предположил я.

И молчание Одина подсказало мне, что я, скорее всего, прав.

– А ты, кстати, знаешь, где он? – спросил я.

– Знаю, но не точно.

– И его местонахождение имеет отношение к этому Холму, да?

Один улыбнулся.

– Все теплее и теплее. Я довольно давно за этим Холмом наблюдаю.

– Почему?

– Потому что там явно что-то спрятано. И спрятанное там нечто могло бы, по всей видимости, иметь для нас огромное значение.

– Неужели очередная кошка в коробке?

– Кошка в коробке – это всего лишь метафора! – усмехнулся Один. – А то, что таится под Холмом, вещь вполне реальная. Хотя, как и пресловутая «кошка», может содержать сразу несколько противоречащих друг другу начал. Вся проблема в том, как до этой вещи добраться.

Я вспомнил руны на травянистой вершине Холма, «написанные» моей кровью, и то, как странно светилась эта кровь, падая на пересохшую землю. А потом я вдруг вспомнил историю с головой Мимира – ведь и тогда наш Генерал с легкостью принес в жертву старого друга, желая заполучить руны, принадлежавшие ванам.

– Но зачем тебе эта вещь? – спросил я. – Что там, под Холмом, такое спрятано?

– Терпение, Капитан, – улыбнулся Один. – Для начала позволь рассказать тебе мою историю. Ты этой истории никогда раньше не слышал, и я надеюсь, что она сможет кое-что для тебя разъяснить.

Он начал рассказывать, и мной все сильней овладевало странное чувство – точнее, почти физическое ощущение холода, который медленно, крадучись, поднимается вверх по моему (или Попрыгуньи) позвоночнику. Короче, я испытывал весьма неприятный дискомфорт – то есть одно из чисто человеческих ощущений, которое, преодолев определенную неуверенность, я все же сумел идентифицировать.

И еще, пожалуй, страх. Да нет, это было холоднее страха.

Тогда, может, Weltschmerz?[53] Мне пришлось поискать значение этого понятия в лексиконе Попрыгуньи, но и оно оказалось не совсем подходящим. И лишь когда Один завершил свое повествование, до меня дошло, что именно не давало мне покоя. Это был не страх, не скорбь и не тревога…

Точное название этого оказалось несколько иным: это был ужас.

Страсть

Более всего бойтесь собственных сердечных страстей.

Локабренна: 2:24

Глава первая

– В начале Древних Времен, – начал Один, – существовало два воюющих племени. Во-первых, асы, сыновья Бора, под водительством Одина, Вили и Ве[54]. Во-вторых, ваны, хранители Огня – или, как мы их называем, хранители Древней Письменности, рун, составивших основу Девяти Миров. Но ваны крепко стерегли свои знания и обретенным могуществом делиться не желали.

– Quelle surprise![55] – пробормотал я.

Один улыбнулся и продолжил:

– И тогда младший сын Бора решил выкрасть руны. Он был молод, наивен, и ваны сразу догадались о его намерениях. Они пленили его и бросили в один из своих донжонов. А затем послали весточку его братьям Вили и Ве, требуя выкуп в золоте.

Я невольно все шире и шире раскрывал глаза от удивления. Легендарные Вили и Ве были для асов всего лишь именами. Никто толком не знал, что именно с ними случилось. Никто из живых асов их не помнил. У меня, правда, имелись кое-какие подозрения, но не больше. И потом, это были всего лишь подозрения.

– И много золота им требовалось?

Генерал кивнул.

– Ваны всегда любили золото. Как, впрочем, и братья Одина. Вили и Ве так любили золото, что им не очень-то хотелось платить тот выкуп, какого требовали ваны.

– Я начинаю понимать, к чему все это привело, – сказал я, но Один, не обратив на мои слова никакого внимания, продолжил:

– Одинокий, страшась за свою жизнь, Один ждал, когда же наконец его братья ответят на предложение ванов. Но Вили и Ве вели себя как-то странно и вовсе не спешили его выкупать. В итоге Один понял, что братья попросту бросили его умирать в стане ванов, и вдруг почувствовал, что его охватывает ледяное спокойствие. Спокойствие, вызванное вовсе не страхом, а гневом. Он, может, и был еще слишком молод, однако ума у него вполне хватало, и он стал думать, как ему сбежать из темницы. Одновременно с ним в донжоне ванов находился еще один узник – его привели туда непомерные амбиции и неожиданный абсолютный проигрыш. Звали этого узника Мимир.

– Мимир Мудрый?

– Он самый. – Губы Одина дернулись в болезненной усмешке. – И этот Мимир пообещал Одину помощь в обмен на достойное место среди асов. Один согласился. Вместе им удалось бежать из крепости ванов и вернуться в Небесную Цитадель. С тех пор Мимир стал ближайшим советником Одина. Что же касается Вили и Ве, то их вскоре поразил некий смертельный недуг, от которого они оба и умерли; тот же недуг погубил и их жен, детей, а также всех их сторонников.

– Вот молодец этот Один! – усмехнулся я. – Очень он мне нравится! Интересно, что же с ним было дальше?

И Старик, одарив меня самой ласковой своей улыбкой, стал рассказывать дальше:

– Итак, Мимир постоянно был рядом с ним, и благодаря его советам Один сумел стать, по сути дела, создателем всего Древнего Мира. Остальные асы к этому времени стали считать Мимира дядей Одина. И даже когда много лет спустя явилась Гулльвейг-Хейд и бросила асам вызов, выдвинув свой ультиматум, никто ни в чем не заподозрил Мимира Мудрого[56]. А он, видишь ли, как-то совсем позабыл упомянуть, что эта гостья ему знакома. Хотя на самом деле он неплохо ее знал, ведь Гулльвейг-Хейд была его родной дочерью.

– Его дочерью?!

Один кивнул.

– Мимир был родом не из племени ванов. Его сородичи – одно из горных племен. Он обладал великой мудростью и великими знаниями, однако был слишком честолюбив и поставил себе амбициозную цель: завладеть рунами и управлять ими. Что и привело его на опасную тропу. Он женился на представительнице племени ванов, надеясь от нее узнать все их секреты, но соплеменники жены обо всем догадались и сцапали его, прежде чем он успел осуществить свое страстное желание. Однако к этому времени у него уже родилась дочь, и в ней воплотилось все то, о чем сам он когда-то мечтал. Она оказалась сильной, властной, безжалостной, умной и не менее честолюбивой, чем ее отец.

– А она знала, кто такой Мимир?

Один пожал плечами.

– Наверняка я никогда этого не знал. Однако продолжу: когда Гулльвейг исчезла из Асгарда, у Одина стали возникать сомнения относительно верности Мимира. Тот порой пропадал где-то подолгу, но никак это не объяснял, а на все вопросы Одина отвечал весьма уклончиво. Кроме того, у него сохранились весьма сомнительные связи и с Народом Гор, и с Народом Льдов, и он все чаще заговаривал о союзе с ванами: об обмене заложниками, о том, что асы и ваны могли бы владеть рунами совместно, и т. п. И в итоге Одину пришлось воплотить в жизнь некий план, благодаря которому Мимир навсегда остался бы при правителе Асгарда, а его непомерные амбиции удалось бы обуздать. – Старик снова пожал плечами, помолчал и прибавил: – В общем, ты и сам знаешь, чем это закончилось.

Я знал. Сперва Мимиру зверски отрубили голову, а затем сохранили этой голове жизнь, поместив ее в некое подобие колыбели, сотканной из рунного света. И Мимир, принесенный Одином в жертву, стал рабом его амбиций; его Оракулом[57].

– Значит, этот план был у тебя с самого начала? – спросил я.

Один вздохнул.

– Ах, только не делай вид, будто тебя это так уж удивляет! Да, Мимир был инструментом в моих руках, и я пользовался им, когда мне было нужно, – но не думай, что это было лишено взаимности. Если бы я вовремя не поймал его на обмане и предательстве, то Рагнарёк предсказывала бы моя голова, а не его.

Я решил пропустить эти оправдания мимо ушей. У меня и так уже заныло в висках. Но Мимир в роли Всеотца?

– Да, именно к этому он и стремился, – подтвердил Один. – Он всегда был чрезвычайно честолюбив. И не сомневался, что ваны ничего не заподозрят. Он был абсолютно уверен, что они его не узнают, когда отправился туда в качестве моего посла. Справедливости ради надо отметить, что он оказался совершенно прав. Ведь он покинул племя ванов еще совсем молодым, а в качестве посла вернулся туда почти стариком. Впрочем, для того чтобы ваны насторожились, хватило всего пары слов, переданных моими воронами… Ну а потом они прислали мне в подарок голову Мимира – но к этому времени мы, разумеется, уже владели рунами. И вскоре родился союз асов и ванов.

Я задумался. Рассказ Одина многое объяснял. К тому же я всегда знал, какой это хитрый и скользкий тип. На самом деле, если бы я раньше понял, насколько он хитер, мы, возможно, и врагами бы никогда не стали. Но сколь бы интересна ни была эта история, она все же не давала мне ответа на главный вопрос: что в данный момент нужно от меня Гулльвейг-Хейд? Ну, она, понятное дело, мечтает отомстить Одину. Даже если предположить, что Мимир вряд ли оказался таким уж хорошим отцом, то все равно ее жажда мести до некоторой степени объясняет, почему она затаила такую злобу на ванов и почему решила от них отколоться. Но зачем ей понадобился Ваш Покорный Слуга? Вот чего я никак не мог понять!

– Очень просто: она хочет заполучить новые руны, – сказал Один. – Те самые, появление которых предсказывал Оракул. Эти руны – ключ к Новому Миру. И она готова на все, лишь бы ими завладеть.

И тот ужас, о котором я упоминал раньше, снова охватил все мое существо, заползая мне прямо в сердце.

– Но я-то ей зачем? У меня же нет никаких рун! – возмутился я. – Разве не сказал Оракул: «Потомки Одина познают снова руны». Разве я потомок Одина? Нет, конечно. Или кто-то постарался внушить ей, что я, возможно, один из твоих потомков?

– Ну что ты, – мягко возразил Один. – Но именно ты завладел головой Мимира, когда наступил Рагнарёк. Именно ты последним говорил с Оракулом. Вот Гулльвейг-Хейд и уверена, что тебе наверняка известно, где сейчас голова ее отца.

– Да я же всего лишь сбросил эту проклятую голову с моста Биврёст! Она могла приземлиться где угодно.

Но я, разумеется, знал, что все происходило не совсем так. А рассказанная Одином сказка (она, впрочем, звучала достаточно правдиво, особенно если учесть его лживый характер) служила, как я не без оснований подозревал, всего лишь уловкой, имеющей целью вновь перетянуть меня на его сторону и, возможно, заставить меня поделиться сведениями о том, где сейчас может находиться голова Мимира, с которой, по всей видимости, связано появление новых рун. Я, разумеется, не стал рассказывать Одину о том, что случилось на вершине Замкового Холма, когда моя кровь сама собой стала складываться в некую руническую надпись, падая на пересохшую землю у меня под ногами. В общем, можете меня пристрелить, но я точно знаю: мне никогда бы не удалось прожить так долго, если б я стал доверять таким, как наш Генерал!

А он, скептически на меня глянув, сказал:

– Жаль. Впрочем, я-то твоим словам верю, но подозреваю, что Гулльвейг-Хейд ни за что тебе не поверит. – «Что, безусловно, очень для тебя плохо», – хотел он, похоже, прибавить, но все же предпочел промолчать. Да и зачем было еще что-то говорить, если его здоровый глаз так и сверкал от затаенной угрозы.

Впрочем, я решил стоять на своем.

– Я действительно не знаю, где эта голова, – заверил я его, – но даже если б знал, она ведь все равно осталась там, в другом мире, куда ни у тебя, ни у меня нет никакой возможности попасть.

Глаз Одина опять угрожающе вспыхнул – словно светлячок сел в глазницу мраморной статуи.

– Ну, это не совсем так…

– Что?! – изумился я.

– Возможно, существует и другой выход из этого мира, благодаря которому мы могли бы вернуться в тот мир, который покинули.

Это звучало слишком заманчиво, чтобы я счел, что в словах Одина нет никакого подвоха.

– И как же это возможно?

Один улыбнулся.

– Видишь ли, в каждом из миров имеются определенные места, где как бы пересекаются потоки различных видов энергии. И, вполне вероятно, в любом из миров или даже сразу в нескольких мирах может в той или иной форме существовать такое место, где эти пересекающиеся энергетические потоки видоизменяются, и одна энергия превращается в другую.

Я тут же вспомнил тот след, оставленный в небе пролетевшим самолетом и выглядевший в точности как рунический знак.

– Дай-ка я попробую догадаться. Ты говоришь о Замковом Холме?

– Ты же сам все видел; сам почувствовал таящиеся в нем силы.

– Да, почувствовал… – И мне опять захотелось все рассказать Одину – и о странных шрамах на руках Попрыгуньи; и о том несомненном факте, что ей удалось выпустить в противника руническую стрелу; и о том, как из капель пролитой мною крови прямо на голом склоне Холма складывалась светящаяся руническая надпись, – но, поразмыслив, я все же решил, что говорить об этом не стоит. Я все еще не до конца понимал, чего, собственно, он от меня хочет; и потом, я слишком хорошо знал Одина, чтобы подозревать: он сообщил мне далеко не все, что известно ему самому. И я с невинным видом спросил: – То есть ты считаешь, что нам от Замкового Холма следует держаться подальше? Что лишь последний дурак станет рисковать, бросая вызов столь могущественным силам?

Один покачал головой.

– Нет, Капитан. Я имел в виду нечто совсем иное.

– Вот как? – Я изобразил удивление, хотя на самом деле ничуть не удивился. Предложите нашему Старику выбор: с одной стороны, легкая, хотя и несколько ограниченная, жизнь, где есть все: тартинки с джемом, холодное пиво, спокойный сон, замечательный шопинг и даже обещание чудесного секса с Мег, а с другой – вполне вероятная гибель, возможность оказаться разорванным на куски при попытке пересечь скрещение этих энергетических потоков, и он непременно выберет второй вариант. Таков уж наш Один: никогда не упустит шанс рискнуть, бросить вызов. А если при этом придется рискнуть и моей жизнью, то тем лучше. И тогда на кон будет поставлена не только моя жизнь, но и жизнь тех, кто нас приютил в этом мире, хотя, полагаю, они, наши временные хозяева, дорожат своей жизнью ничуть не меньше, чем мы сами.

«Прерви-ка на минутку свои размышления, – донесся до меня голос Попрыгуньи, – и объясни, о чем, собственно, идет речь». До сих пор Попрыгунья таилась где-то в глубине нашего мысленного пространства, погруженная в собственные грезы, но сейчас что-то явно привлекло ее внимание. Я хотел было ее успокоить, подыскав некую ободряющую ложь, но она почувствовала мои намерения еще до того, как моя ложь успела обрести словесную форму, и потребовала: «Только не лги!»

«Да я…»

«Да-да, ты как раз собирался мне соврать!»

– Ладно. Признаюсь: действительно собирался. Я, собственно, хотел сказать, чтобы ты не беспокоилась. Тебе и впрямь волноваться не стоит, да я и сам намерен держаться как можно дальше от этого Замкового Холма. Во всяком случае, у меня нет ни малейшего желания расставаться с жизнью. Так что пресловутые энергетические потоки могут сколько угодно пересекаться или даже сливаться воедино, а я отнюдь не собираюсь рисковать тем, что у нас с тобой есть, ради кого бы то ни было или чего бы то ни было.

Один удивленно поднял бровь.

– Это ты со своей хозяйкой беседуешь?

– Да. И она совершенно справедливо полагает, что наша с ней общая жизнь ни в коем случае не должна служить залогом чьего-то чужого успеха или ставкой в чьей-то рискованной игре. И я, между прочим, полностью ее мнение разделяю.

На лице у Одина появилось нетерпеливое выражение.

– Только не думай, что у тебя или у твоей хозяйки есть выбор. Если ты еще до того, как по твою душу явится Гулльвейг-Хейд, не отправишься за тем, что находится под Замковым Холмом…

– Гулльвейг-Хейд я не боюсь! – громко прервала его Попрыгунья.

– А следовало бы, – мрачно откликнулся Один. – Ее время ведь тоже ограничено. Для нее каждое лишнее мгновение, которое она проводит в теле своей здешней хозяйки, связано с риском. Она, собственно, явилась сюда только для того, чтобы заполучить новые руны. И, как известно, пленных она не берет.

Пленные. Какое знакомое слово! Оно, точно сигнал тревоги, зазвенело в моем мозгу, и я почувствовал, что и Попрыгунья напряглась, пораженная той же, пока еще не высказанной вслух мыслью. На Холме нам с ней удалось вырваться из цепкой хватки Хейди, но помимо Хейди там определенно присутствовал и кто-то еще, причем Хейди об этом было известно…

– Вот ведь дерьмо какое! – вырвалось у меня.

И Попрыгунья тут же эхом это мое высказывание подхватила.

– Извини, Попрыгунья, – сказал Один, вдруг снова становясь Эваном, для которого искренность была столь же естественна, сколь для нашего Генерала лживость. – У меня никогда не было ни малейшего намерения втягивать в это тебя, но я обещаю: с тобой все будет в полном порядке. Ты же знаешь, я бы никогда не ввязался ни во что, способное тебе повредить. Сейчас ты, может, еще этого и не понимаешь, но…

Договорить он не успел: выражение лица у него мгновенно переменилось, и перед нами вновь возник Генерал.

– Довольно болтовни! – резко бросил он. – Объяснения оставим для тех, кто хоть что-то в этом понимает. Нам известно, что Замковый Холм – это нечто вроде разъездного пути, перекрестка дорог, ведущих в иные многочисленные миры. Там сосредоточен огромный энергетический потенциал, благодаря которому мы, возможно, смогли бы снова вернуться в наш мир. И для нас с тобой, Локи, жизненно необходимо обуздать эти силы прежде, чем их тайну откроет для себя Гулльвейг-Хейд. А потому время терять совершенно недопустимо. Мы должны…

Его речь прервал пронзительный и на редкость настойчивый звонок телефона.

Один взял трубку:

– Да. Я слушаю.

Он минутку помолчал, затем положил трубку, повернулся ко мне и с кривой улыбкой сообщил:

– Это Гулльвейг-Хейд. Она просила передать тебе привет от Мег.

Глава вторая

Повисло долгое, чреватое опасностью молчание. Мне было очень не по себе; Один сгорбился в инвалидном кресле; а Попрыгунья отчаянно металась внутри нашего с ней общего ментального пространства, точно кошка, случайно угодившая в растопленную духовку, и в ужасе выкрикивала: «Мег! У нее в руках Мег!» Можно подумать, меня самого мысль об этом не терзала, точно щенок – мокрую тряпку.

– Что конкретно она сказала? – спросил я, когда ко мне наконец вернулся дар речи.

– Что твоя подруга у нее в плену, – пожал плечами Один. – Что Мег невредима и останется невредима, если через час ты встретишься с Гулльвейг-Хейд на Замковом Холме.

Какое-то время я, утратив всякое самообладание, метался вместе с Попрыгуньей, лихорадочно ища выход, потом воскликнул в отчаянии:

– Но почему именно я? Что ей от меня-то нужно? – И тут же подумал: «Кроме моей крови, разумеется…»

– Возможно, ты ее интересуешь, потому что именно ты последним видел голову Мимира…

– Ну и что?! – Я принялся нервно мерить комнату шагами. Пес Твинкл с надеждой посмотрел на меня, надеясь на прогулку.

– А то, что ей, должно быть, кажется, будто ты знаешь, как эту голову отыскать.

– Ну так она ошибается! – твердо заявил я. – Тебе сразу следовало бы объяснить ей: «Да откуда это знать Локи? Не говори глупостей! И потом, я понятия не имею, где Локи сейчас может находиться. Вполне возможно, он вообще отсюда уехал. Да я собственными глазами видел, как он направлялся в аэропорт, собираясь куда-то в теплые края…»

Один пожал плечами.

– Ну, тут уж ты сам виноват. Сам облажался. Сам не захотел подчиняться моим приказам. Сам чересчур увлекался развлечениями, свиданиями, всякими там тартинками с джемом…

– Извини, – возразил я, – но если бы меня попросили перечислить то, что входило в график моего обучения здешней жизни, то слово «развлечения» оказалось бы далеко не на первом месте. Возможно, кое-какие мелкие удовольствия я получить успел, отрицать не стану, но помимо этого на меня еще много чего обрушилось – разнообразные чувства, экзамены, родители, учителя, противные девчонки, бабушка и еще какая-то дрянь под названием «йогурт»…

Один попытался остановить меня грозным взглядом, потом рявкнул:

– А еще ты сделал бесполезным то оружие, которое я планировал использовать для нашей защиты от Гулльвейг-Хейд! А все из-за твоей параноидальной ненависти к Тору и склонности к фиглярству…

– Моей склонности к чему?! – Я захлебнулся негодованием.

– Во всяком случае, мы сейчас могли бы использовать Громовника куда более осмысленно, чем в его нынешнем обличье – то есть в виде лохматой белой собачонки.

Твинкл, поняв, что говорят о нем, негромко тявкнул в своем углу. Даже его лай звучал совершенно безобидно. Я бессильно уронил голову на руки – то есть это Попрыгунья уронила.

– Это не моя вина! – взвыл я. – Я об этом никогда никого не просил!

– Но ведь это ты сбросил голову Мимира с моста. Ты вовлек в эту историю Мег. Из-за твоих проделок мы потеряли защитника в лице Тора. И наконец, именно ты был заодно с Гулльвейг-Хейд в войне с асами. Так чья же это вина?

Я тщетно пытался отыскать ответ на эти обвинения и, разумеется, не находил. А Попрыгунья все металась как сумасшедшая, все повторяла: «Мег! Она схватила Мег!..»

– Слушай, заткнись, пожалуйста! – рявкнул я. – Я думаю и пытаюсь хоть что-то придумать. Мало того что в этой мышеловке думать вообще трудно – ведь, честно говоря, твое ментальное пространство вряд ли можно назвать дворцом, я, во всяком случае, привык к несколько большему простору, – так ты еще и все время мне мешаешь! Ну что ты без конца мечешься и лезешь на стены, точно целая стая белок, выпущенных из мешка?!

Не думаю, что Попрыгунья на самом деле поняла, сколь сурово в моих устах подобное обвинение. При ее любви к мелким зверюшкам она, скорее, могла принять эти слова за комплимент, хотя каждому, кто меня знает, хорошо известно, что в списке самых ненавистных мне вещей сразу за змеями и, пожалуй, лютнями следуют именно белки. Так или иначе, но мой намек она оставила без внимания, хотя все же проявила милосердие и перестала метаться.

– Вот теперь можно подумать и о плане действий, – с удовлетворением заметил я. – И очень желательно, чтобы этот план включал такой вариант спасения Мег, при котором мы сами могли бы оставаться как можно дальше от Гулльвейг-Хейд.

«И все же тебе придется сделать то, о чем она говорила, – вздохнула Попрыгунья. – И отдать ей то, чего она хочет».

– А если то, чего она хочет, это моя кровь? И твоя кровь, Попрыгунья?

Ответить она не успела – в наш разговор снова вмешался Один:

– Не сомневаюсь, что ты в любом случае сумеешь что-нибудь придумать. И потом, если бы Гулльвейг хотела нас убить, она бы давно уже это сделала.

– Хорошо сказано! – мрачно усмехнулся я. – Если только она не считает смерть слишком легким наказанием для нас.

Один тоже невесело усмехнулся и заметил:

– Ну, выяснить это можно только одним способом.

– Хочешь сказать, что у тебя появился очередной план?

– Да, появился. Но для его осуществления ты должен первым заполучить голову Мимира, пока Гулльвейг-Хейд не обрела над ней власть.

– Только и всего? Но это же сущие пустяки! – съязвил я. – А я-то думал, ты попросишь о чем-то по-настоящему трудновыполнимом.

– В твоих словах слышен сарказм, – спокойно заметил Один.

– Правда? С чего бы это? Просто представить себе не могу.

Чувствовалось, что Попрыгунья снова начинает терять терпение. «А есть ли какой-нибудь способ до этой головы добраться?» – спросила она.

– О да, такой способ есть, – ответил я. – Но он, к моему большому сожалению, связан с необходимостью перехода из одного мира в другой, а эта опция, как ты выражаешься, сейчас недоступна, поскольку мост Биврёст рухнул, а мои собственные силы пребывают, можно сказать, на грани полного истощения.

Однако у нашего Генерала явно имелись на сей счет иные соображения. Мне это сразу стало ясно хотя бы по тому, как живо он ко мне повернулся и как бодро блеснул его единственный глаз. У меня моментально засосало под ложечкой, словно я уже предвкушал нацеленный точно туда удар.

– Ты, разумеется, прав, – сказал Один, – однако, вполне возможно, существуют и другие способы пересечения границ между мирами. Кстати, подобным умением обладал и один из твоих отпрысков, Слейпнир.

Чтобы Попрыгунья поняла, о чем идет речь, я быстренько отправил в ее Книгу Лиц кое-какие данные: Слейпнир: восьминогий конь, обладающий способностью пересекать границы всех миров, за исключением границ Пандемониума. Неестественный отпрыск Локи и волшебного жеребца Свадилфари. В общем, Попрыгунья, можешь меня пристрелить, но я действительно его мать! Любит: траву, овес, сено, кусочки сахара, странствовать из одного мира в другой. Не любит: все обычное и обыденное – ну, там, великанов, демонов, змей, мертвецов. И еще белок, разумеется! Чертовы белки!

Я снова повернулся к Одину:

– А что Слейпнир? Слейпнир погиб во время Рагнарёка.

Один покачал головой.

– Погиб, да не совсем. Помнишь, я рассказывал тебе о пересечении энергетических потоков? И об особых местах, где это происходит?

Я кивнул. Его здоровый глаз сверкнул.

– Так вот, Замковый Холм – как раз одно из таких мест. Мало того, он находится в странной близости к нашему миру. Возможно даже, непосредственно в нашем мире. Возможно, он некогда возник благодаря одному из притоков реки Сновидений и соединяет оба мира связью столь же могущественной, как сила богов…

– Только, пожалуйста, не говори, что предлагаешь нам пересечь границу между мирами без помощи магии и верхом на восьминогом коне, которого, возможно, даже и не существует больше! – отмахнулся я.

– Я мог бы сказать и так, – возразил Генерал, – но в этом случае я бы солгал.

– Ты и так все время это делаешь! – заявил я. – Ты такой же отменный враль, как и я. Ну почти такой же. И я, между прочим, считаю, что сделал тебе комплимент.

Один улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли теплоты или веселья: словно ясный луч солнца скользнул по предательски тонкому льду и погас.

– Как тебе известно, – начал он, – Слейпнир действительно был с нами во время Рагнарёка, но лишь в том виде, в каком подобное существо вообще может находиться в одном-единственном месте, ведь каждая из его восьми ног пребывает в одном из Восьми Миров. И когда наступал Рагнарёк, я приказал ему ждать моего возвращения, даже если я паду на поле брани. Пребывая в Нифльхейме, я постоянно следил за рекой Сновидений, надеясь обнаружить там его следы или какое-либо иное свидетельство его пребывания.

– И ты считаешь, что он находится здесь? – спросил я.

– Да, я сразу же почувствовал его присутствие, стоило мне увидеть Замковый Холм. Точно так же, как и ты сам почувствовал это вчера, увидев в небе тот знак. Некоторые места обладают невероятно притягательной силой. В таких местах миры как бы соприкасаются друг с другом, точно ячейки в сотах. Замковый Холм – одно из этих мест; он существует одновременно в нескольких мирах, с которыми соединен энергетическими полями. И я уверен, что, следуя направлению одного из энергетических потоков, мы сможем вернуться в наш собственный мир.

– Но почему ты сам-то подобной попытки не предпринял? – не без ехидства спросил я.

Один пожал плечами.

– Поверь, если б у меня оставалась хоть капля прежнего волшебства, я бы давным-давно это сделал. Но не имея ни одной действующей руны…

– Так ведь и у меня ни одной руны нет! – воскликнул я.

– По-моему, это не совсем так, – возразил он. – Попрыгунья, будь добра, покажи мне свою руку.

– Я бы не хотел… – неуверенно начал я, но Попрыгунья, нахмурившись, уже задрала рукав и продемонстрировала те старые серебристые шрамы, которые сейчас были почти не видны под пленкой недавно пролитой, но уже немного подсохшей крови. Нет, этот шрам, конечно, нельзя было назвать изображением моей руны Каен, и все же ее неясные очертания в нем просматривались, хотя руна и казалась то ли сломанной, то ли просто написанной весьма убого. Не знаю, может, у меня разыгралось воображение, а может, этот шрам действительно слегка светился, но у меня возникло такое ощущение, словно нечто, скрытое глубоко под кожей, пытается выбраться на поверхность и стать видимым.

Один улыбнулся.

– Ну что, видишь теперь? Это на тебя уже начинают действовать те энергетические потоки, что пересекаются под Замковым Холмом.

Я только головой покачал. А Один снова улыбнулся и сказал:

– В общем, не будем зря тратить время. Сейчас твоя очередь действовать. И не забывай, что твоя подруга в плену у Гулльвейг-Хейд!

И тут Попрыгунья, окончательно потеряв терпение, резко повернулась к Одину-Эвану, по-прежнему сидевшему в инвалидном кресле, и громко заявила:

– Я предлагаю следующее: мы отправляемся искать эту голову Мимира, затем с ее помощью выкупаем Мег у Гулльвейг-Хейд, а затем ты навсегда исчезаешь из моей жизни и забираешь с собой всех твоих друзей – абсолютно всех! Согласен?

Я тщетно пытался до нее докричаться и объяснить, насколько ее идея в целом плоха. Но Один, похоже, меня замечать вообще не желал, а Эван, наклонившись к Попрыгунье, тихо сказал:

– Ты будешь доверять мне? Клянусь, у меня никогда не было ни малейшего намерения втягивать тебя во все это. Я никогда даже не предполагал, что тебе придется исполнять роль Локи. Но теперь, раз уж ты все равно стала…

«Э, нет!» – мысленно вскричал я.

А на лице Эвана вновь отразился его вечный конфликт с самим собой, и он, желая быть совсем уж честным, признался:

– Мне пришлось со всем этим смириться. Из-за Стеллы. Впрочем, ты и сама все понимаешь. Я знаю, что ужасно тебя подвел…

И я вдруг почувствовал, как в памяти Попрыгуньи за той запертой дверцей, где написано СТЕЛЛА, словно прошла некая мощная волна. Казалось, на свободу пытается вырваться невероятно сильное чувство, доселе пребывавшее под жестким контролем. Впрочем, голос Попрыгуньи прозвучал вполне спокойно:

– Сейчас можешь на сей счет не беспокоиться. У меня все в порядке. А что касается Локи… – Она минутку помолчала, но я отчетливо чувствовал ее решимость. И действительно, обращаясь непосредственно к Одину, а не к Эвану, она твердо заявила: – Если Локи откажется помочь, я сделаю все сама. Я теперь хорошо его знаю. Я умею читать его мысли. И его помощь мне вовсе не обязательна.

Один улыбнулся. Той же самой распроклятой улыбкой, какая была у него на устах, когда он выманил меня из Хаоса, пообещав мне Девять Миров, а затем заставил пройти весь тот жуткий путь вплоть до отлучения меня от Асгарда, а потом и до Рагнарёка.

– Похоже, у нас появился новый план, – с удовлетворением заметил он и покатил на своем кресле к дверям.

«Нет, Попрыгунья, пожалуйста! Ты просто не понимаешь…»

Но она меня не слушала. А Один между тем продолжал:

– Это будет действительно очень просто. Ты только полностью мне доверься.

Глава третья

«Доверься мне». Если бы каждый раз, как Один говорил мне эти слова, я съедал тартинку с джемом, то был бы уже величиной (и толщиной) с Йормунганда! Нет, у меня не возникло ни малейшего желания ему верить, а тем более доверяться ему. Как, впрочем, и Эвану, его «квартирному хозяину», чувства которого к Стелле, похоже, были столь же сложны и непредсказуемы, что и чувства Одина к Фрейе, нашей богине Страсти. Я давно понял, что это предательские чувства, и те, кто эти чувства испытывает, тоже вполне способны предать. На всякий случай я даже сделал себе в памяти зарубку: надо непременно позаботиться о том, чтобы Одина даже близко от Гулльвейг-Хейд не было, когда то, что находится под Холмом – что бы это ни было, – наконец себя объявит. Дело в том, что хозяин Одина, Эван, был слабоват не только физически, но и душевно, и таким его делали чувства к Стелле, а в итоге это распространялось и на нашего Генерала.

Впрочем, Один – точнее, Эван – и впрямь выглядел плоховато. Он был еще бледнее, чем обычно, а его рука, лежавшая на колесе инвалидного кресла, дрожала, как у дряхлого старика. Он казался не просто усталым, а совершенно измученным – по всей видимости, это было вызвано постоянной необходимостью терпеть хроническую боль. Мне, в общем, подобные ощущения хорошо знакомы. И не могу сказать, чтобы они принадлежали к числу моих любимых.

Я почувствовал, что беспокойство Попрыгуньи о судьбе Мег внезапно сменилось острой тревогой, вызванной прискорбным состоянием Эвана.

– Ты как себя чувствуешь? – спросила она вслух, и я, решив почему-то, что это относится ко мне, мысленно ответил:

«О, прекрасно! Если не считать того, что за мной охотится Гулльвейг-Хейд, самая безжалостная и непредсказуемая из демонов по эту сторону от Нифльхейма…»

– Идиот, я разговариваю не с тобой, а с Эваном! – возмутилась Попрыгунья.

Эван улыбнулся.

– Со мной все нормально, не волнуйся.

– Нет, ничего не нормально! Я же вижу, что ты совсем без сил! Наверняка Один слишком тебя понукал, слишком торопил! Тебе бы и в школу-то ходить не следовало, если учесть, в каком состоянии ты в последние дни находился. А теперь еще это все…

– Успокойся. Мне сейчас нужен всего лишь глоток свежего воздуха да, пожалуй, пара таблеток трамадола…

– Откуда мне знать, здесь ли ты, ты ли сейчас со мной говоришь?

И передо мной вдруг промелькнула некая случайная мысль Попрыгуньи, выползшая, подобно тонкой нитке дыма, из-под одной из запертых дверей в хранилище ее памяти. Собственно, образ был не слишком приятный: она и Эван в качестве марионеток в руках великанов.

«Эй!» – запротестовал я.

«А ты меня укуси! – Попрыгунья явно ни в чем теперь не собиралась мне уступать. – Твой Генерал должен понять: Эван не такой, как другие. Иногда он может переусердствовать, перерасходовать свои силы. Но даже если он очень устал, то вряд ли об этом скажет. А ему просто необходимо время от времени отдыхать. Впрочем, твой Генерал, кажется, считает, что запросто подыщет себе другого «квартирного хозяина», если этот выйдет из строя».

Честно говоря, я как-то не особенно задумывался, каково на самом деле физическое состояние Эвана. Но сейчас Книга Лиц посвятила меня в детали его недуга – причем куда более подробно, чем мне это было необходимо, – и я узнал, что такое для Эвана «хорошие» или «плохие» дни, в какие дни ему даже просто дышать невыносимо трудно, а также какие дни для него хуже всего; к последним относились те непродолжительные отрезки времени, когда никто по-настоящему не верил, что он серьезно болен, потому что в такие дни он не только хорошо выглядел, но и мог свободно ходить и даже бегать…

«Только его проклятая болезнь никуда не исчезает, – горестно вздохнула Попрыгунья. – Она просто прячется порой у него внутри и выжидает, когда можно будет украсть или отнять у него все, любую радость, даже самую малую. Мне кажется, чем-то его болезнь похожа на того, кто сейчас в нем поселился и безжалостно тратит его силы».

И она, снова повернувшись к Эвану, решительно заявила:

– Сейчас ты никуда идти не можешь! Это тебя просто убьет.

Эван отмахнулся.

– Мне надоела боль. Она так скучна. Так же скучна, как медленное умирание. А это, по крайней мере, что-то интересное. И важное. Не тревожься. Поверь, я действительно нормально себя чувствую.

Я как раз собирался возразить ему и поддержать Попрыгунью, использовав тщательнейшим образом подобранный эпитет, когда в дверном замке послышалось звяканье ключей. Я обернулся, пес Твинкл с радостным лаем бросился к двери, и на пороге появилась мать Эвана. Выглядела она удивленной и не слишком довольной.

– Что здесь происходит?

Я быстро перелистал Книгу Лиц: мне хотелось поподробней узнать о матери Эвана. Имя: Джен. Профессия: медсестра. Любимый цвет: небесно-голубой. Любимый фильм: «Грязные танцы». Разведена, сейчас встречается с женатым мужчиной, он врач, обещает расстаться с женой, но никогда этого не сделает…

Я выругался: от подобной информации мне было мало проку.

Между тем Попрыгунья, взяв инициативу в свои руки, с радостной улыбкой сказала:

– Здравствуйте, миссис Дэвис!

«Дэвис. Вот что мне было нужно. В этом твоем каталоге масса упущений, – упрекнул я Попрыгунью, – он явно нуждается в доработке».

Но она на мои слова даже внимания не обратила, а Эван пояснил:

– Мы просто играем в одну игру, мам.

И миссис Дэвис, выразительно на него глянув, напомнила:

– Тебе мой рабочий график известен. Между прочим, мне завтра в половине седьмого вставать.

– Извини, мам. Мы немного увлеклись. – Эван так бодро ей улыбнулся, что я сразу догадался: это улыбка Одина, и, естественно, ни капли его улыбке не поверил. – Давай я приготовлю тебе чашку чая, а потом ты ляжешь спать, хорошо? Может, еще сэндвич сделать? С поджаренным хлебом?

Миссис Дэвис кивнула.

– Да, спасибо. – Сняв туфли, она присела на диван и с облегчением пробормотала: – Вот так-то лучше. – Затем она повернулась ко мне: – Ты извини меня, Жозефина, я, наверное, просто устала. Да и тебе, я думаю, домой пора. Твои родители знают, где ты?

– Да, конечно, миссис Дэвис, – сказал я. – Ничего страшного. И вы правы: мне действительно пора домой.

Один, пронзительно на меня глянув, тут же заявил:

– Я тебя провожу.

– Нет-нет, ни в коем случае! – Миссис Дэвис внимательно посмотрела на сына. – И кстати, чем это ты таким занимался? И почему ты снова в кресле? Ты хоть поел? А лекарства принял?

– Мам, ей-богу, я отлично себя чувствую!

Но миссис Дэвис было не провести; она прекрасно понимала, что это не так, да и видок у Эвана был такой, словно он вот-вот свалится замертво. Видимо, последние несколько дней отняли у него куда больше сил, чем я предполагал. И меня вдруг охватило некое странное, не испытанное ранее чувство, которое более всего было похоже на сострадание…

– Я нормально доберусь, не волнуйся, – сказал я. – А утром непременно к тебе загляну.

И мы с Попрыгуньей ушли. Ночь была теплая, звездная, и не хотелось думать о том, что нам предстоит искать нечто такое, что было мной потеряно много веков и много миров назад. И честно говоря, эта вещь так и должна была бы оставаться навсегда утраченной. Это понимал не только я, но и Один. Однако та распроклятая штуковина обладала способностью возвращаться назад, какие бы препятствия ни вставали у нее на пути. И на этот раз мне было необходимо во что бы то ни стало ее найти – ради себя самого, ради Мег и ради Попрыгуньи, чья жизнь отныне неразрывно связана с моей. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока нас не разделит Смерть, или Сон, или Проклятие, или, возможно, просто Любовная Страсть…

Глава четвертая

В Любовной Страсти главное то, что она никогда не выходит из моды. Война, глад и мор – все это иногда еще можно как-то удерживать под контролем, а вот от Страсти всего один шаг до Мечты и до царства Сновидений, а значит, она всегда рядом с нашим сердцем. С тех пор как я оказался в этом мире, мне не раз хотелось понять, почему именно Фрейя, а не Фригг и не Сив, сыграла столь важную и яркую роль в той игре, что дала мне путь к спасению, помогла вырваться из оков и временно спрятаться в чужом человеческом теле. И я бы даже не сказал, что прозвище Принцесса-воительница ей не подходит – при всей своей красоте и прочих добродетелях Фрейя, оказавшись в гуще сражения, могла проявить не меньшую свирепость, чем Гулльвейг-Хейд. В мире Попрыгуньи Фрейя оказалась прямо-таки невероятно популярна – хотя то, как ее изображали в различных книгах и кинофильмах, имевшихся у Попрыгуньи, не давало ни малейшего представления о ее исходно предательской натуре.

К тому же Фрейя была из племени ванов[58] – того самого племени, которое подарило нам и Гулльвейг-Хейд, и основные руны. И хотя в целом идея игры «Asgard!» представлялась мне во многих отношениях нелепой, я не мог не думать о том, что в этой – игровой – версии Рагнарёка некоторые боги сумели пережить Зимнюю Войну и теперь спали подо льдом, ожидая пробуждения. А не могло ли то же самое случиться и в нашем мире? Что, если именно ваны спят сейчас под Замковым Холмом?

«Немедленно прекрати эти никому не нужные рассуждения! – мысленно потребовала Попрыгунья. – У меня от них голова разболелась. И потом, какая теперь-то разница? Ведь мы с тобой в любом случае сейчас направляемся на Холм. Просто потому, что ты не можешь этого не сделать».

Она была, разумеется, права. Этот Холм и впрямь обладал для меня несомненной притягательностью. И та руна была написана в небесах прямо над ним. Да и сам он чем-то напоминал курган, высящийся над кладом сокровищ. А еще я вспомнил, как ярко вспыхнул тот странный шрам на запястье у Попрыгуньи, когда она, стоя на вершине Холма, метнула в Гулльвейг руническую стрелу. Признаюсь, все эти мысли страшно меня возбуждали. И порождали надежду на то, что я смогу вновь вернуть свою магическую силу, обрести прежнее обличье, опять увидеть тот мир, которому я некогда придал форму[59], в котором мне поклонялись как богу…

«Вообще-то в первую очередь я имела в виду освобождение Мег», – снова прервала мои размышления Попрыгунья.

«Ну конечно, я тоже». Да, ведь существовала еще и Мег; та самая Мег, которую Хейди справедливо назвала «дырой в моих доспехах». И я подумал: «Вот в чем была моя главная ошибка! Нельзя позволять себе относиться к кому-то из людей даже просто с нежностью». Хотя для меня по-прежнему оставалось загадкой, как это во мне вообще могли возникнуть подобные нежные чувства. Я винил в этом Попрыгунью и ее чувствительность, считая, что она неким образом меня заразила.

Но ведь и предполагалось, что она меня заразит, понял я. Об этом Гулльвейг-Хейд позаботилась. К тому же, как мне прекрасно известно, алчная Гулльвейг-Хейд – настоящая мастерица обмана. Вот почему, направляясь на Холм, я все время был настороже и старался не выходить на открытые места, прячась за валунами и кустами утесника. Впрочем, эти меры предосторожности оказались ненужными. Снова поднявшись на вершину, мы увидели, что она пуста и безмолвна. Костер в яме догорел, лишь угли едва светились. И нигде не было ни малейших следов ни Хейди, ни Мег, ни хоть какого-либо волшебства. Исчезли и светящиеся руны, написанные моей кровью, и вся она до последней капли впиталась в землю.

Внизу, в долине, мерцали и ярко светились огни Молбри, но они почему-то казались очень далекими, хотя до города было максимум мили две. Я осмотрел свои руки. Все в полном порядке. Ни жжения, ни кровотечения. А старые шрамы в тусклом свете звезд опять выглядели самыми обычными и нисколько не светились.

– Здесь никого нет. Какая жалость, – сказал я.

«Даже не вздумай уходить! – тут же напустилась на меня Попрыгунья. – Никуда ты не пойдешь, пока не найдешь то, что должен найти – что бы это ни было! Ты ведь решился на это ради Мег. И ради меня. И ради Эвана. И даже ради твоего Генерала».

Я вздохнул. «А знаешь, раньше ты мне нравилась больше – ты тогда была такой нервной, неуверенной…»

Она тут же прервала меня: «Здесь явно что-то есть, раз Эван так говорит. Ищи какой-нибудь знак!»

– Да как скажешь…

И я стал искать. Холм был похож на купол с некрутыми боками. Внизу, у его пологих склонов расстилались поля и леса да виднелась тропа, ведущая к проселочной дороге. Юная, пятидневная, луна еще только вставала, отбрасывая тонкий луч света, но мне и в темноте было хорошо видно, что на вершине Холма ничего нет, кроме руин того старинного замка, благодаря которому Холм и получил свое название. Обычно от рухнувшего замка мало что остается. Разве что валы внешних укреплений, ров да какая-нибудь одинокая приземистая башня – собственно, и здесь это было все, что осталось, однако стоило подойти ближе, я сразу почувствовал воздействие мощного энергетического поля: казалось, воздух буквально пронизан напряжением и готов в любую секунду воспламениться.

«Что это?» – спросила Попрыгунья. Она, видимо, тоже почувствовала это непонятное и мощное энергетическое поле. И наверняка тоже заметила странное серебристое, точно отблеск клинка, мерцание в воздухе.

– Не знаю, – ответил я, – но здесь действительно что-то есть. И по-моему, это связано с тем старинным замком.

«Подойдем поближе».

Я пошел вдоль земляного вала. Ров внизу казался жирной чернильной линией, опоясывающей вершину Замкового Холма. Легко можно было себе представить, что под этой вершиной, в глубине, спит нечто ужасное: например, змей с каменными шипами вдоль хребта, кольцом обвивший голову поверженного великана…

Мне стало не по себе, когда я подумал: интересно, а сколько времени потребовалось бы Йормунганду, чтобы обрести свободу? В игре «Asgard!» наша Небесная Цитадель представляла собой мощную крепость, но и при этом условии, по-моему, Йормунганд с легкостью нашел бы способ выйти из игры. Ведь он, как и второй мой сынок, Слейпнир, способен пересекать границы любых миров. А что, если он явился сюда за мной? Кстати, вероятность этого весьма велика – хотя, конечно, предполагать такое мне было крайне неприятно.

Меня охватил озноб. Здесь, наверху, и впрямь было холодно. Я поискал в усыпанном звездами небе созвездие Пса, но так его и не обнаружил. Я, в общем, не особенно и надеялся увидеть в этом чужом мире свою звезду, но мне было бы приятно, если бы я ее вдруг нашел. Но, увы, на небе, чуть скрытом легкой пеленой, которую то и дело раздувал ветер, светились лишь незнакомые звезды. Знакомым был только желтый ломтик луны, похожий на кусочек лимона, который кладут в стакан джина с тоником.

Я как-то не сразу понял, что у меня снова начинает болеть рука. Жжение становилось все более сильным, и я, скрипя зубами от боли, еще более внимательно продолжил поиски, стараясь двигаться вдоль загадочных энергетических линий…

Черт побери! Через пару минут я почувствовал, что мой рукав уже насквозь промок от крови. Теплая кровь, просачиваясь сквозь ткань, коркой засыхала на моей ледяной руке. Я задрал рукав и осмотрел запястье. Ну конечно! Та руна снова была отчетливо видна и светилась неярким фиолетовым светом. Зловеще светилась и моя кровь, которая в лунном свете должна была бы казаться черной.

«Ура! Заработало!» – воскликнула Попрыгунья.

«Вот радость-то», – мрачно буркнул я.

Впрочем, она была права. Нечто – что бы это ни было – понемногу приходило в движение, начинало набирать силу. Кровь вообще обладает невероятным могуществом – это Попрыгунье было известно. Даже кровь самого обыкновенного человека, такого, как она сама. А кровь бога обладает не просто магической силой, но и чем-то существенно большим. Кровь Мимира, например, послужила для асов выкупом за руны. Кровь Имира, пролитая Одином и его братьями, стала основой для создания всего сущего – земли, рек и океанов.

«Но почему сделать это должен был обязательно ты? – спросила Попрыгунья. – Почему с этим не могла справиться сама Хейди? Или, скажем, Один?»

Я перевел дыхание. В руке по-прежнему чувствовалась сильная боль. А то фиолетовое свечение еще усилилось: казалось, оно высвечивает на моем запястье каждую жилочку. А Попрыгунья, тщетно пытаясь понять происходящее, все продолжала задавать мне вопросы, только я ее теперь почти не слышал: голова моя была словно наполнена неким светом. Этим светом, точно рукавом, была объята и моя раненая рука, и он медленно, капля за каплей, стекал на землю. И наконец у самых своих ног я увидел нечто знакомое, высвеченное ярким сиянием, как бы исходившим из трещины в земле, – это были очертания моей руны Каен, руны Хаоса, той самой руны, которую когда-то подарил мне Один.


r


Теперь уже и со стороны самого Холма чувствовался некий отклик – казалось, под землей потягивается великан, пробуждаясь ото сна. Итак, мои усилия действительно позволили возродиться к жизни чему-то неведомому – я надеялся лишь, что Вашему Покорному Слуге не придется слишком дорого за это расплачиваться: боль и самопожертвование – отнюдь не самые любимые мои понятия.

«Что это там? Неужели действительно Слейпнир?» – Попрыгунья так и сыпала вопросами, так и скакала у меня в голове, как белка.

– Не знаю. Возможно. Скорее всего. Да, это он.

На самом деле ни одна мать неспособна забыть, как она рожала своего первенца. Кровь, грязь, страдания, суета вокруг – честно говоря, это было просто ужасно, и я очень надеялся, что мне никогда больше не придется это повторить. Но сейчас я не сомневался, что именно по этой причине Один и отправил сюда именно меня: его хозяин Эван был слишком слаб и мог попросту не пережить столь травматичную процедуру, как рождение Слейпнира. Руна Каен уже светилась вовсю, и свет ее, казалось, исходит из самых земных глубин. В этом свете мне стала заметна сеть тонких, как волоски, трещинок, в разные стороны протянувшихся от самой руны, – казалось, будто под земляной шкурой Холма, напрягаясь изо всех сил, рвется на волю нечто

– Это же руны, – невольно промолвил я. – Или то, что их сдерживает.

«Но что их сдерживает?» – спросила Попрыгунья.

– Упряжь, – ответил я. – Поводья, узда – как у всякой верховой лошади, на которой ездят верхом.

Глава пятая

Как я и говорил, кровь бога обладает невероятной силой. Даже у такого, как я – наполовину бога, наполовину демона и настоящего ренегата, – в крови сохраняется немало магической силы, а уж если подобное божество еще и является родителем существа, способного странствовать меж мирами, его кровь может внезапно приобрести особую ценность.

На этом, догадался я, Один, должно быть, и строил свой план. Сперва ему требовалось подвести меня поближе к моему восьминогому отпрыску; затем, пролив мою кровь, как-то обуздать его силу; а после этого, воспользовавшись нашей родственной связью, пробудить Слейпнира от долгого сна и с его помощью начать поиски Оракула. Но Слейпнир от рождения не подчинялся никому, кроме своего хозяина Одина – хотя, разумеется, подчинялся он и Искренне Вашему, но, признаюсь, в качестве родителя я всегда был так себе. Хейди понимала, что ей несдобровать, если она вздумает будить Слейпнира без меня, и, вполне возможно, благодаря этому я и был до сих пор жив, а не оказался запаян в бочку и сброшен в глубины Нижнего Мира. Но мне было ясно: как только Хейди получит то, что ей нужно, все ее обещания и клятвы будут, разумеется, забыты, – и эта мысль не давала мне покоя, пока я пытался отыскать поводья восьминогого жеребца нашего Генерала.

Теперь, когда я понял, что именно нужно искать, найти вторую руну оказалось гораздо легче. Конь Одина стоял одной ногой в каждом из миров, за исключением Пандемониума, что и отражалось в тех рунах, которые управляли Слейпниром. Буквально на кончиках моих пальцев неярко вспыхнула руна Бьяркан, предназначенная для мира Сна:


В


Затем в трех футах от нее возникло изображение руны Йир:


У


Затем над землей разлился золотистый свет, исходивший от рун Раедо, Логр и Нодр


R L N


Чувствуя нетерпение Попрыгуньи, я попытался как можно доходчивей объяснить ей, что именно сейчас происходит, хотя и сам уже с трудом сдерживал собственное нетерпение. От Гулльвейг-Хейд по-прежнему не было ни слуху ни духу, но я все равно чувствовал, что она где-то неподалеку и явно выжидает, когда мне удастся снять покровы с того, кто сейчас спит между мирами.

– Руны, – рассказывал я Попрыгунье, – изначально передал асам Один, это случилось давным-давно, еще в Золотой Век. Они служили показателем знаний, языком Творения. Никто, даже Сурт, не понимал, что они такое, хоть они и родились в его огненной стихии, настолько они изменчивы и многогранны. В те времена у каждого из богов был свой рунический знак, своя руна-отметина, хотя Один обладал тайным знанием всех этих рун; за это знание он заплатил собственным глазом и жизнью своего самого старого друга. Мною, например, в моем прежнем обличье управляла руна Каен, которая означает «греческий огонь» или «хаос». А когда я пал на поле боя, моя руна оказалась разбита. То же самое произошло и со всеми остальными богами; падая на равнину Идавёлль, мы погибали, и вместе с нами погибали наши руны; могущество асов было навсегда поколеблено, и жалкие их остатки рассеялись по всем мирам.

«Но как же эта руна смогла к тебе вернуться?» – удивилась Попрыгунья.

– Хороший вопрос. Она, разумеется, ко мне не вернулась. Этот рунический знак теперь как бы перевернут, а значит, обладает лишь малой долей прежней магической силы. Но, видимо, в вашем мире даже столь малой доли волшебства оказалось достаточно, чтобы направить меня прямиком к горшку с медом. Ну а присутствие Слейпнира довершило остальное, окончательно вдохнув силы в эту руну, какой бы слабой и разбитой она до этого ни была. Пошевелив мозгами, я понял, что даже сломанная руна лучше, чем вообще никакой. Как говорится, дареному коню – тем более восьминогому – в зубы не смотрят.

«И ты считаешь, что Слейпнир действительно там, под Холмом?»

Я чувствовал, как сильно она сомневается – и, между прочим, полностью разделил бы ее сомнения, но руны-то сияли вовсю, подтверждая рассказанную мной историю. Руна Хагалл, Разрушитель; руна Оз, руна богов Асгарда…


H F


В целом я насчитал восемь рун – по всей видимости, как раз по одной на каждую из восьми ног того существа, которое одной ногой стоит в каждом из миров…

«Но разве Слейпнир не пал на поле боя вместе с другими богами?»

– В одном из своих обличий он, возможно, и пал. Впрочем, одной ногой он, собственно, всегда находился в царстве Смерти – точно так же, как другой ногой всегда пребывал в царстве Сна. Как раз благодаря этой его особенности наш Генерал и мог перемещаться из одного мира в другой. И мы тоже можем попытаться это сделать.

И все же что-то меня тревожило, не давало покоя, заставляло нервничать с той самой минуты, как я сюда попал. Один все время искал Оракула. Один слишком хорошо знал этот мир. И он давно знал, что Гулльвейг-Хейд притаилась в теле Стеллы…

А что еще ему удалось узнать? Какие планы он вынашивал на самом деле? Что успел сказать ему Оракул, прежде чем на Асгард пала темная тень Хаоса? Какими рунами он тогда воспользовался из тех, что были припасены на долгую, долгую зиму?[60] И если он действительно давно знал, как найти Слейпнира под Замковым Холмом, то какого же черта сам этого не сделал?

Несколько минут я пытался как-то привести собственные мысли в порядок, иначе они походили на какой-то клубок колючей проволоки. С самого начала я старался не думать о том, что попал в этот мир исключительно по счастливой случайности; что Один рассчитывал заполучить Тора, а вовсе не меня; что мое появление здесь в его планы вообще никогда не входило. Хотя все это было как-то совсем не похоже на такого великого стратега, как наш Генерал. А что, если Один с самого начала знал, что, втянув меня в игру, сумеет привести в движение и всю необходимую цепь событий? Что, если все это – и мое появление здесь, и то, что я едва сумел спастись от Хейди, и даже моя дружба с Мег – лишь составляющие жульнического плана Одина, благодаря которому он и получит то, что хотел?

«А чего он больше всего хотел? Вернуть Оракула? Или получить новые руны?» – спросила Попрыгунья.

– Я и сам сперва так думал. Но вспомни игру «Asgard!» и ванов, спящих подо льдом. Что, если эти спящие боги покоятся подо льдами в нашем мире – а он связан с твоим миром через этот Замковый Холм? Точнее, через развалины старинного замка, где как раз и пересекаются те энергетические поля? Что, если Один заключил с кем-то новую сделку? И готов, например, обменять спящих ванов на новые руны? Потомки Одина познают снова руны – так гласит Пророчество Оракула. Так, может, эти новые руны и есть главная ставка в заключенной Одином сделке, и выигрыш позволил бы ему держать под своим контролем могущественную Гулльвейг-Хейд? Что, если Один продал завещанное ему наследие ради чего-то иного, более для него ценного?

«Чего, например? – спросила Попрыгунья. – По-моему, это какая-то ерунда. Разве для него что-то может быть более ценным, чем новые руны?»

Я дал ей возможность самостоятельно поискать ответ на этот вопрос. Затем все же сам предложил несколько дополнительных наводящих вопросов:

– Какая вещь, с точки зрения посторонних, не имеет никакого смысла? Как Одину удалось выйти именно на Эвана, который и стал его «квартирным хозяином»? И что, собственно, вообще заставляет этот мир вращаться?

«Любовь?» – догадалась Попрыгунья и умолкла. Молчала она довольно долго, потом в полный голос выпалила:

– Охренеть!

– Вот именно, – согласился я. А мысли мои уже опять неслись вскачь, устанавливая самые невероятные и невообразимые связи между различными персонами и воображая вещи столь ужасные, что и словами не выразишь. Я ведь уже не раз говорил, что Один терял всякое благоразумие, когда дело касалось нашей богини Страсти. А если представить себе, что его план был связан исключительно с освобождением Фрейи из царства Сна? И если представить себе, что этот план не удался и место Фрейи заняла Гулльвейг-Хейд? Ведь Один сам сказал мне, что сперва и ему тоже показалось, что в теле Стеллы нашла себе прибежище Фрейя. Что, если Один и Гулльвейг-Хейд в итоге о чем-то между собой договорились? Например, голова Мимира в обмен на остальных ванов? В таком случае нетрудно себе представить, что Искренне Ваш – а также тесно связанная с ним Попрыгунья – с самого начала воспринимался им всего лишь как пешка в этой игре; просто пешка, которую принесут в жертву…

«Эван никогда бы так не поступил!» – тут же заявила Попрыгунья.

– Почему же никогда? – возразил я. – В конце концов, прецедент имеется. Руны, наша древняя письменность, получены были как раз такой ценой. Один пожертвовал старым другом, желая заполучить необходимые ему знания. А затем воспользовался этими знаниями и вернул к жизни голову этого друга – она-то и стала его Оракулом. А сейчас – хотя теперь назвать нас с Одином настоящими друзьями, конечно, нельзя, – я могу добыть для него новые руны. И, получив их, он вряд ли станет препятствовать Хейди в ее намерении поступить со мной – с нами – в точности так, как он сам некогда поступил с Мимиром Мудрым.

На какое-то время Попрыгунья просто дара речи лишилась. «Но ведь это же…»

– Это типичный Один! – отрезал я.

Да, это типичный Один. И это он вытащил меня из царства Сна, чтобы я в последний раз выполнил его требование. Кто еще знал о моем родстве со Слейпниром? Кому было известно, что моего присутствия на Замковом Холме достаточно, чтобы выпустить на свободу то, что под ним скрывается, и открыть путь в иной мир…

«Ну, может, Один и способен так поступить, но только не Эван! – стояла на своем Попрыгунья. – Эван никогда ничего не сделает мне во вред!»

– Даже ради Стеллы? – спросил я и, почувствовав ее сомнение, поспешил прибавить: – Да ладно, это я просто так. Слушай, у меня возник некий план. Нам всего лишь нужно постараться, чтобы Хейди ни в коем случае не оставалась наедине с Оракулом. Тогда и новые руны – а значит, и Мег – будут пока в безопасности. Ну а потом я попробую придумать, как выманить Хейди из тела ее нынешней хозяйки, а Одина – из тела Эвана. Согласен, это, пожалуй, больше смахивает на некую плутовскую проделку, а не на реальный план действий, но можешь мне поверить…

– Что ты там бормочешь? – вслух спросила Попрыгунья. – Какой еще «реальный план»? У тебя же никакого плана вообще нет!

Я только плечами пожал.

– Ну конечно же, у меня есть план! Я от природы очень изобретательный. Благодаря именно этому качеству Один и пожелал извлечь меня из царства Хаоса в те давние времена. Он и в Асгард меня с собой притащил, прекрасно понимая, что я способен придумать и сделать такое, на что больше никто не способен. Именно поэтому, когда все остальные асы жаждали моей крови, он защитил меня и позволил жить дальше. Однако именно моя изобретательность позволяет мне всегда оказываться на один шаг впереди Одина, несмотря на самые его хитроумные планы, потому что всему, что наш Старичок знает об искусстве лжи, коварства и обмана, научил его я. Да, именно я, Локи, сын Лаувей. Так что у меня всегда есть какой-нибудь план.

По-моему, это была чрезвычайно духоподъемная речь. И она, безусловно, должна была убедить Попрыгунью и подбодрить ее. Она молчала, и я понял, что действительно произвел на нее сильное впечатление. Я даже мысленно поклонился самому себе.

И вдруг прямо у меня за спиной послышался звук аплодисментов. Вам этот звук, конечно, может показаться совершенно безобидным, но только не в данном контексте – на вершине абсолютно безлюдного Холма, над которым раскинулось темное небо с целой рекой звезд. Тем более на запястье у меня по-прежнему сияла эта странная руна. Я резко обернулся и увидел Одина, который сидел в инвалидном кресле, а рядом с ним, естественно, торчал лохматый пес Твинкл.

– О! – только и смог вымолвить я и даже глаза закрыл. Я даже не особенно удивился; я просто вдруг почувствовал себя ужасно усталым.

– Ты, как всегда, невероятно скромен, – заметил Один, и в его голосе явственно послышалась насмешка. – Как всегда, склонен к самобичеванию.

Глаз я так и не открыл. Мне это, правда, не очень-то помогло, но с закрытыми глазами все же было легче притворяться перед самим собой, что худшие мои опасения, возможно, пока еще не полностью оправдались.

А потом я услыхал другой голос, который всегда вызывал во мне не меньшее беспокойство, чем запах ладана:

– А ведь я предупреждала тебя, Локи! Я говорила, что он не на твоей стороне.

– Да, Хейди. Предупреждала, – признал я. – Но, пожалуйста, скажи мне только одно: Мег ты, я надеюсь, с собой не взяла?

Хейди рассмеялась.

– Ну разумеется взяла. Она тоже здесь. Разве могла я не дать ей всем этим полюбоваться? Мег, скажи: «Привет, Локи!»

– Привет, Локи, – сказал кто-то, и я тут же открыл глаза.

Да, это была Хейди собственной персоной. Наша Золотая во всей своей красе стояла за креслом Одина в своем прежнем, ничуть не искаженном обличье и была полна яда, точно плюющаяся кобра. А рядом с ней я увидел Маргарет, которая с видом лунатика смотрела на меня, и в глазах ее ни разу не мелькнула даже тень узнавания. Мне сразу стало ясно, что Хейди опутала ее колдовскими чарами – ей одной была ведома магия, способная погрузить человека в такое абсолютное спокойствие. Зато Попрыгунья металась в нашем общем мысленном пространстве, точно белка, выскочившая из праздничной пиньяты и угодившая под фейерверк. И на мгновение мне показалось, что я лишился дара речи. Я, златоуст, к стыду своему, не мог даже языком пошевелить, словно он вдруг превратился у меня во рту в бумажный листок.

Один с улыбкой посмотрел на меня. Потом сказал:

– Как же хорошо ты меня знаешь, Капитан! Как точно ты угадал мои намерения! Я, собственно, именно этого от тебя и ожидал; ты вообще редко меня разочаровываешь. Ну а теперь расскажи нам, – шелковым голосом попросил он, – в чем заключается твой новый план?

Глава шестая

Мгновения странным образом тянулись, точно нити наших жизней в руках слепых норн. Но, как ни унизительно это признавать, меня застали врасплох, так что выбора у меня не было.

– Да нет у меня никакого плана, – признался я.

– Я так и думала, – заявила Гулльвейг-Хейд. – Ты как был вралем, так и остался. Однако прими мои поздравления: ты и так очень много для нас сделал. Один, правда, предполагал, что в итоге ты обо всем догадаешься, вот мы и решили последовать за тобой сюда – просто чтобы убедиться, что ты не вздумаешь сотворить нечто… непредсказуемое.

Я, прищурившись, посмотрел на Одина.

– А мне казалось, что у тебя плохой день.

– О да, – кивнул он. – Но мне помогли.

Внутри нашего мысленного пространства Попрыгунья буквально на стену лезла от волнения и страха за Мег, и я попросил:

– Пожалуйста, отошли Мег домой. Она ведь тебе не нужна.

– Ты же знаешь, Капитан, что этого я не могу. Но обещаю: до тех пор, пока ты будешь делать все, что я тебе велю, с ней ничего не случится.

Мне показалось, что Один, несмотря на свою вечную улыбку, выглядит каким-то особенно слабым и неубедительным. Интересно, какого напряжения сил потребовал от него всего лишь подъем на Холм? А может, он настолько обессилел, что и сбежать можно попытаться? С другой стороны, если я сбегу, что будет с Мег?

– Ну и видок у тебя, Один! – сказал я с сочувствием.

– Да ты и сам неважно выглядишь, – откликнулся он. – Я, возможно, забыл тебя предупредить: те силы, что находятся под Холмом, способны оказать весьма отрицательное воздействие на твой нынешний физический облик.

Он был прав: если честно, чувствовал я себя далеко не блестяще. Раненая рука по-прежнему болела, и моя светящаяся фиолетовым светом кровь по-прежнему крупными каплями стекала на траву. Зато сейчас я, по крайней мере, был уверен, что ко мне постепенно возвращается моя магическая сила, однако это сопровождалось все усиливавшейся физической слабостью. «Потрясающе, – думал я. – Только слабости мне и не хватало!»

– И каково же это отрицательное воздействие? – спросил я.

– Греческий огонь, как известно, обжигает. А если к греческому огню добавить некое летучее вещество…

– Тогда пуф-ф, и все! – бодро закончила за него Хейди.

– Впрочем, все это особого значения не имеет, – продолжал Один, – потому что очень скоро нас с тобой здесь не будет, и мы окажемся в местах, куда более соответствующих нашему статусу. – Он дружески мне подмигнул – в точности как когда-то, но меня это почему-то ничуть не ободрило.

– В последний раз, когда я позволил тебе выбрать для меня такое место, – напомнил я ему, – то постель там оказалась чересчур жесткой, убранство крайне убогим, вокруг воняло, а змеиный мотив в декоре был решительно de trop[61].

– Ах вот ты о чем! – пренебрежительно махнул рукой Один. – Но я же тогда был совсем другим. Но тебе, пожалуй… да, тебе, пожалуй, все-таки стоит поберечь силы. Вообще-то в последний раз ты рожал уже довольно давно, так что…

– Что-что я в последний раз делал довольно давно?

Один опять улыбнулся.

– Ты прав: я ведь так и не разъяснил тебе эту часть моего плана. Хотя сейчас, пожалуй, не самое подходящее для этого время. Сейчас тебе нужно сосредоточиться. Он уже близок. И у тебя остается только одна возможность.

– Какая еще возможность?

– Как это какая? Родить Слейпнира, конечно! Точно так же, как ты это сделал, когда наши миры были еще молоды. Правда, тогда ты обладал и прежним обличьем, и прежней магической силой. А сейчас у тебя имеется лишь один-единственный заряд этой силы; но его должно хватить для того, что нам необходимо. А теперь просто покрепче ухватись за поводья и думай о доме.

– И всего-то? – съязвил я. – А что потом? Погоди, дай-ка я сам догадаюсь. Сперва мы одержим победу над врагом. Затем, разумеется, освободим ванов, затем восстановим Асгард…

На мгновение мне показалось, что он потрясен.

– Что заставляет тебя думать, что такое вообще возможно? – с затаенной горечью спросил он.

Я пожал плечами.

– Да ладно, старичок, расслабься. Я же просто пошутил. Помнишь ту дурацкую компьютерную игру?

Один скорбно на меня глянул. Ого! Пятьсот лет минуло после Рагнарёка, а он по-прежнему не готов слушать шутки об Асгарде.

– Хорошо. – Я решил перевести разговор на рациональные рельсы. – Тогда скажи мне, какова будет доля Хейди? Она-то что в результате получит?

– Во-первых, голову своего отца, разумеется. А во-вторых, любую информацию, какую способна эта голова выдать – если, конечно, Хейди удастся ее убедить.

«Ох, ничего себе! – подумал я. – А что, если первое, чего эта голова захочет, это раз и навсегда покончить с нами, воспользовавшись теми новыми рунами, которые ты подарил Хейди?»

Но я видел, что Генерал пребывает в упрямом настроении и даже слушать меня не станет. И потом, рядом стояла сама Хейди. Она не выпускала Мег из своих цепких лап, и спасти девушку у меня не было ни малейшей возможности – во всяком случае, я пока что не был готов ради ее спасения принести в жертву самого себя. Нет, придется мне все-таки отыскать этого проклятого Оракула! Ради Одина, ради Хейди, ради Маргарет, ради Попрыгуньи.

И я, собрав в уме все известные мне руны, закрыл глаза и стал думать о доме, который отчего-то казался мне больше похожим на дома из мира Попрыгуньи, чем на тот дом, какой был у меня когда-то в Асгарде. Вскоре послышался скрежет, затем – оглушительный грохот, и Холм словно ожил: камни сами собой стали выворачиваться из пересохшей земли, а из щелей остриями пик хлынул наружу тот фиолетовый свет, и я почувствовал, как эти фиолетовые раскаленные пики насквозь пронзают мое тело… Крича от боли, я рухнул на колени и тут же услышал крик Одина:

– Давай! Хватай скорее поводья! И тужься! Тужься! Еще сильней! Тужься, тужься!

Сон

В космосе никто не сможет подслушать твой сон.

Локабренна: 9:12

Глава первая

Должен сказать, что в первый раз рожать было намного проще. Впрочем, эти новые «роды» к моему физическому телу отношения практически не имели: это было скорее что-то вроде химической реакции.

Один, собственно, и назвал это соединением неких летучих веществ. Именно такое ощущение у меня, признаюсь, и возникло – казалось, будто тело мое пожирает огонь. Довольно смешно, если задуматься: ведь огонь – моя родная стихия. Однако боль все усиливалась, расцветая точно заря, становясь настолько огромной, что мои нервные окончания уже не в состоянии были ее воспринять и измерить. Из шрамов на моем запястье, похожих на сломанную руну, по-прежнему сочилась кровь, и капли ее падали на землю, а в небе слышалось гудение, словно его от края и до края захватил гигантский рой пчел.

Я чувствовал, что Попрыгунья там, внутри, пребывает в отчаянии и не верит в благополучный исход дела, и это совершенно естественно – я, кстати, все время забывал, что самой-то ей еще никогда не доводилось испытывать настоящих страданий. Те порезы на запястьях, или случайно оцарапанное колено, или настырная головная боль – все это сущая ерунда по сравнению с обрушившимся на нее сейчас кошмаром. Мне хотелось сказать ей, что бывает и хуже, что нам, возможно, придется терпеть куда большие мучения, прежде чем закончится наша эскапада, но я боялся еще больше ее напугать – она и без того была страшно напугана. И тут с ней заговорил Эван.

– С тобой все будет хорошо, Попрыгунья. Ты, главное, держись, – тихо сказал он. – Скоро он исчезнет, и ты сможешь пойти домой и позабыть все, что с тобой случилось.

«Что это значит?» – мысленно спросила у меня Попрыгунья.

– Это значит, что здесь наши с тобой пути расходятся, – сквозь стиснутые зубы ответил я. – Там, дальше, простираются Девять Миров страданий, а ты недостаточно крепка, чтобы это пережить.

«Как это «наши пути расходятся»? Ни в коем случае! Не можешь же ты просто уйти, зная, что Мег в опасности? Нет, я тебя не отпускаю! Я не позволю тебе идти туда одному!»

Светящиеся рунические знаки образовали на земле нечто вроде решетки, внутри которой лихорадочно пульсировала энергия. Я мысленно потянулся к этой решетке и толкнул ее, стараясь найти и зажечь в своей душе прежний Огонь, и отовсюду на мой зов стали откликаться те силы, что так долго лежали в бездействии под Холмом. Они пробуждались, и пели, как поют под ветром телефонные провода, и извивались яркими вспышками, подобно молниям небесным.

А лохматый пес Твинкл непрерывно лаял. Интересно, зачем Один его притащил? Просто представить себе невозможно, какой от него мог быть прок – он ведь даже в качестве охранной собаки никуда не годился. Но, видно, и его воспламенили те силы, что доселе скрывались под Холмом. Я вдруг увидел, как Твинкл высоко подпрыгнул, и его тень над поросшей травой вершиной Холма стала чудовищно огромной – казалось, он превратился в того злобного пса[62], что охраняет ворота Хеля…

Однако размышлять об этом было некогда. Холм содрогнулся. Воздух наполнился оглушительным гулом, а решетка из рун, в которую я вцепился кончиками пальцев, затрепетала от прилива магических сил. Потом вдруг наступила полная тишина. Исчезла боль, раздиравшая мое тело. Небо вновь стало светлым, а воздух словно застыл. И прямо у нас над головой появился Слейпнир, похожий на гигантского цветного паука, ноги которого словно растеклись по небу в восьми различных направлениях…

«И ЭТО я должна считать лошадью?»

Попрыгунья явно не была впечатлена ни эфемерным обличьем Слейпнира, ни тем удивительным фактом, что я сумел самостоятельно родить его заново, выпростав из-под Замкового Холма с помощью всего лишь собственной силы воли и нескольких рун.

– Да, это мой мальчик, – с гордостью сказал я.

«Но с лошадью он явно не имеет ничего общего, – не сдавалась Попрыгунья. – Это… я даже не знаю, на что это похоже».

Я усмехнулся.

– А ты ожидала, что Слейпнир будет похож на разноцветных лошадок из мультфильмов?

«Нет, но…»

Я повернулся к Одину.

– Я выполнил твой приказ. А теперь отпустите Мег.

– Рано еще ее отпускать. – Это сказала Хейди, которая выглядела теперь точно сама Хель[63], причем одна сторона ее лица была освещена, а вторая погружена в глубокую тень. – Малышка Маргарет останется при мне, пока ты не доставишь голову моего отца. А для того чтобы тебе уж точно не пришло в голову взять и оставить голову Мимира себе, мы пошлем с тобой одного своего друга. Просто для безопасности.

– Чьей безопасности? Моей или вашей? – спросил я, глянув на пса Твинкла, который, разумеется, уже злобно вился вокруг, пытаясь тяпнуть меня за ногу, тварь этакая.

Хейди улыбнулась.

– Нашей, конечно. И, как мы уже поняли, ты будешь счастлив вновь увидеться с Тором в его естественном обличье.

Я вздрогнул, но все же возразил:

– Но ведь он был таким смышленым в собачьей шкуре!

– Ничего, теперь ты его еще больше полюбишь, – пообещала Хейди, – поскольку узнал, какова собачья сторона его натуры.

Я подавил вопль отчаяния. Великие боги! Громовник, да еще и в прежнем своем виде! Самый лучший способ для Одина держать меня под контролем, лучше не придумаешь. Тор, преданный, сильный и не слишком сообразительный, станет ему повиноваться без лишних вопросов. Уже одно это – не говоря о том, что грозит Мег, – сводило к нулю любые шансы на побег.

Попрыгунья прочла мои мысли. «Побег? Да ни за что! Я иду с тобой».

Я попытался протестовать:

– Ты не можешь туда пойти! Разве ты не слышала, о чем я тебе только что рассказывал? Между мирами существует немало разных вещей, способных уничтожить даже могущественного бога. Ты можешь утратить разум или, что еще хуже, никогда не найти обратного пути домой.

– Локи прав. – Это заговорил уже Эван. – Ты должна остаться, Попрыгунья. Все равно ты ничем не сможешь ему помочь.

И я почувствовал, с каким презрением она мысленно от него отшатнулась. А вслух сказала:

– Как ты мог позволить этой… твари похитить Мег? И ради чего? Ради Стеллы?

Эван начал что-то отвечать, но Попрыгунья больше не желала его слушать. В ее душе бушевала целая буря чувств, заполонив все наше с ней мысленное пространство: это были и простое упрямство, и нежелание посмотреть фактам в лицо, и гнев, и чувство вины, и страх за Мег, и совершенно детская надежда стать похожей на героев тех книг, игр, фильмов и шоу, которые так ей нравились, потому что могли любой ценой спасти положение, но при этом успеть вернуться домой к чаю…

«Прекрати, – сурово велел я. – Это совсем не игра. И роль замечательной героини тебе сыграть не удастся; ты просто тихо умрешь в кулисах, тщетно ожидая своего выхода на сцену, а жизнь покатится дальше, но уже без тебя».

Я чувствовал, что она все равно мне не верит. Она же совсем молоденькая, а молодые просто неспособны поверить, что и с ними когда-нибудь может приключиться такая неприятность, как смерть. Уж я-то знаю. Сам таким был.

«Ты же ничего обо мне не знаешь, – сказала она, явно прочитав мои мысли. – И не можешь меня понять – хотя бы просто потому, что тебе, наверное, лет пятьсот или даже больше!»

«Но мне чисто случайно удалось за это время кое-что приобрести – например, некий полезный опыт».

«И это говорит мне тип, который до прошлой недели понятия не имел, что такое пицца!»

«Пицца вряд ли обладает способностью навсегда оставить тебя в царстве Сна, или в один миг высосать твою душу, точно устрицу из раковины, или приковать тебя голую к скале, а над головой у тебя подвесить здоровенную змею, которая будет плеваться ядом прямо тебе в лицо…»

«Да говори что угодно. Я все равно пойду с тобой».

«Ты тоже можешь говорить что угодно, но никуда ты не пойдешь».

И тут я заметил, что Один пристально смотрит на меня единственным здоровым глазом, а Эван куда-то пропал.

– Довольно. У нас нет времени на споры, – сказал наш Генерал. – Конь ждет. Тебе пора в путь.

Он был прав. Восьминогий конь Слейпнир превратился теперь в некое подобие светящейся арки, широко распростершейся в небесах и как бы отметившей конечностями все стороны света. Сейчас он был очень похож на тот расплывчатый след, который тогда сразу привлек мое внимание. Если бы я тогда сумел прочесть этот знак правильно, он бы, возможно, уже привел меня домой.

И я снова вспомнил о Попрыгунье. Если честно, мне почему-то совсем не хотелось с ней расставаться, не сказав, по крайней мере, «до свидания» – и это несмотря на все то, во что она меня втравила. В конце концов, я, возможно, уже никогда больше не вернусь в ее тело… При мысли об этом меня вдруг охватила противная колючая дрожь.

«Послушай, – сказал я ей, – со мной, возможно, и непросто было ужиться, но я все же хочу, чтобы ты знала…»

«Я ведь, кажется, уже сказала, – прервала меня Попрыгунья. – Я иду с тобой».

«По-моему, этот вопрос мы уже обсудили. Нам предстоит путешествие по реке Сновидений. А это отнюдь не однодневная экскурсия в Боньёр».

«Мне все равно. Я иду с тобой».

«Ты просто не понимаешь, – предпринял я новую попытку убедить ее, – одной простой вещи: если ты расстанешься со своим телом, чтобы путешествовать по реке Сновидений, то потом рискуешь никогда больше его не отыскать. А если вздумаешь отправиться в подобное путешествие в привычном тебе обличье, то рискуешь быть разорванной на куски теми силами, которые выше твоего разумения».

«Ну что ж, в жизни всякое дерьмо случается, – философски подытожила Попрыгунья. – Так мы идем или нет?»

Ну как быть, когда сталкиваешься с подобным уровнем глупости и упрямства? Можно подумать, у меня нет более важных забот, чем забота о благополучии девчонки, мечтающей о смерти! Восемь горящих рун на склоне Холма, уже несколько померкнув, превратились в подобие серебристой веревки – волшебной упряжи для Слейпнира. Пес Твинкл по-прежнему яростно лаял. А Один улыбался мне так радостно, словно разом наступили все дни его рождения – все пятнадцать сотен или сколько их там было.

– Ну ладно, – сказал я. – Но учти: это твои похороны.

С этими словами я схватил серебряную упряжь – ту вещь, которую Один называл поводьями, – и последним усилием воли заставил себя покинуть свое физическое тело и погрузиться в бурный поток бескрайней реки Сновидений.

Глава вторая

Возможно, я ранее уже упоминал о том, что стихию сна трудно назвать целостной. Это, собственно, отходы человеческого мышления, этакая сточная труба для чувств людей, их упований, побуждений, подсознательных страхов, запретных страстей и нарушенных табу; и все это вместе с людскими фантазиями, надеждами и страхами как бы попадает в некий метафизический блендер и перемалывается там в эмоциональный суп-пюре, куда то и дело ухитряются проникнуть акулы потустороннего мира, которые осторожно кружат, нападая из темноты. В прошлый раз, когда я туда угодил, эта удивительная среда успела переварить меня почти полностью, и я не имел ни малейшего желания снова в эти «воды» погружаться.

Разумеется, плыть верхом на Йормунганде по реке Сновидений – это нечто совсем иное, чем скакать через царство Сна верхом на восьминогом Слейпнире, однако же обе эти «поездки» трудно назвать приятными. Облик Слейпнира постоянно менялся от абстрактного до чудовищного – он то представлялся гигантским пауком, то кораблем с крыльями вместо парусов, а еще через мгновение вдруг превращался в караван верблюдов с невероятно длинными ногами, похожими на приставные лестницы и способными, похоже, достать до звезд. Я обернулся, чтобы проверить, как там Попрыгунья, и тут же увидел у себя за спиной Тора.

Тор теперь пребывал в своем исходном обличье и следил за мной столь же ревностно, как пес Твинкл мог бы следить за куском пиццы, случайно упавшим на пол. Массивный, рыжебородый, покрытый узлами мускулов – мускулов у Тора и впрямь куда больше, чем нужно любому нормальному живому существу, – он столь откровенно проявлял свое неодобрительное отношение к Искренне Вашему, что его неприязнь была прямо-таки физически ощутимой, да и его молчаливая враждебность здорово действовала мне на нервы.

– Эй, Тор, смотри веселей! – добродушно подначил его я.

– А ты лучше на дорогу смотри! – прорычал он в ответ. – Не то я тебе мигом хребет сломаю.

Что ж, шутки в сторону. И я вернулся к той задаче, которую мне предстояло решить. Однако сквозь ночные шорохи, сквозь странный застылый свет, сквозь ревущую мешанину чужих сновидений, которая волнами вздымалась вокруг нас, до меня вдруг донесся все тот же вопрос Попрыгуньи:

– Неужели ты всерьез называешь это конем?

Она явно успела еще в самом начале нашего путешествия воспользоваться совершенным мною усилием и тоже выскользнула из того физического тела, в котором мы с ней вместе обитали; в настоящий момент она пребывала в своем «сновидческом» обличье: была облачена в пижаму с пингвинами, но вид у нее был по-прежнему решительный, хотя и немного испуганный. А Слейпнир, являя собой в нынешнем воплощении поток яркого света, продолжал нести нас обоих вперед, мчась по самой границе с потусторонним миром.

– Ох, сейчас мне только твоих вопросов и не хватало! – недовольно откликнулся я. – Слейпнир – не просто конь. Тем более в царстве Сна, где он может принимать любые обличья – лошади, автомобиля, летающей машины… – И я повел рукой, указывая ей на нашего скакуна, который уже успел совершить очередное «превращение»: теперь это была вереница красных птиц, влекущих за собой нечто вроде небесных саней, которые, перебираясь через гряду облаков, подскакивали, как на настоящей и весьма ухабистой дороге. – Постарайся просто не обращать внимания на постоянные перемены в его облике. И держись покрепче.

– А за что, за что мне держаться?!

Я пожал плечами – ну, по крайней мере, мысленно сделал то, что могло бы сойти за этот жест здесь, на границе двух миров. Впрочем, мое-то нынешнее обличье оказалось мне вполне знакомым – я имел внешность молодого человека, обладающего пышной рыжей шевелюрой, неким louche charme[64] и отметиной в виде руны Каен на запястье. Однако я понимал, что в мире физическом я всего лишь мимолетное виденье, промелькнувший сон. А вот Попрыгунья оставалась живой, и ее связь с собственным телесным «я», а также с физическим миром поддерживалась тонкой, как осенняя паутинка, серебряной нитью, которая разматывалась вслед за летящим вперед Слейпниром.

Я указал ей на эту серебряную нить, и она спросила:

– А что это такое?

– Это твоя линия жизни, которая, подобно тонкой струне, связывает тебя с твоим прежним физическим телом. Никому не позволяй ее разорвать. Она будет совершенно необходима тебе там, куда мы сейчас направляемся.

И я вновь вернулся к своей основной задаче – к поиску в этом водовороте снов и видений головы Мимира или хотя бы каких-то ее следов: намека на рунический знак или промелька мысли – даже мельчайшего их фрагмента мне было бы достаточно. В голове Мимира было заключено невероятное магическое могущество, и кто-то наверняка должен был ее заметить. Заметить и попытаться удержать. Ну хотя бы увидеть ее во сне. Если бы мне удалось уловить хотя бы намек на то, что она промелькнула в реке Сновидений, я бы сразу понял, где мне ее искать.

Тор, который, видимо, решил, что мы с Попрыгуньей слишком много разговариваем, грозно прорычал у меня за спиной:

– Ты бы поменьше болтал и побольше по сторонам смотрел! Не то с моей помощью собственным языком подавишься!

Пришлось на какое-то время умолкнуть, и я, оставшись наедине со своими тревожными мыслями, все пытался найти ответ на вопрос: почему Один не сказал мне правду? Пусть он не меньший лжец, чем я сам, но зачем ему понадобилось связываться с Хейди? Почему он предпочел ее? Почему не поверил мне? Конечно же, не только потому, что некогда я переметнулся на сторону противника и тем самым положил конец асам и созданным ими мирам. Нет, у Одина наверняка был иной мотив, получше наказания за предательство. Я, собственно, что хочу сказать: на меня ведь всегда можно положиться. По крайней мере до тех пор, пока вы будете помнить, что я по природе своей абсолютно ненадежен.

– Фрейя! – вдруг сказала вслух Попрыгунья, наверняка сумев как-то прочесть мои мысли, хотя мне казалось, что здесь это совершенно невозможно. Особенно если учесть, что мы с ней более не делили одно и то же ментальное пространство. – Неужели она действительно того стоит, как ты думаешь?

Я обернулся и с удивлением посмотрел на нее. Она уже сменила пижаму с пингвинами на платье из какой-то серебристой ткани; сбоку на платье был разрез до середины бедра; на ногах у нее красовались сапоги на высоченных каблуках, а светлые волосы она собрала в узел и закрепила бриллиантовой заколкой.

– Только не пытайся меня убедить, что ты именно так представляешь себе облик богини, – тут же предупредил ее я.

Попрыгунья с удивлением оглядела себя.

– Я и не собиралась… Скажи, а почему это я все время меняюсь?

– Здесь всё постоянно меняется. Вспомни, ты же находишься в царстве Сна.

Она немного помолчала, явно пребывая в замешательстве, но потом вернулась к прежней теме:

– Один, должно быть, действительно любит Фрейю, раз рискнул нашими жизнями, надеясь ее вернуть – твоей, моей, Эвана, Мег…

Я резко ее прервал. Слушать это было невыносимо, и я совершенно не намерен был оставлять Попрыгунью в заблуждении относительно того, что Один – герой безусловно романтический.

– Ты ошибаешься, принимая страсть за любовь, – сказал я. – Любовь может быть и безумной, и переменчивой, страсть же всепожирающа. И уж если она вцепится в кого-то своими когтями, то этот несчастный скорее весь мир сожжет, чем от предмета своей страсти откажется.

В ответ Попрыгунья робко и как-то тоскливо улыбнулась. На ней уже снова была пижама с пингвинами.

– Мне просто очень хочется, чтобы это была не Стелла, – грустно сказала она, и я сразу почувствовал, чтó ее терзает, хотя мы с ней больше уже и не обитали в одном теле. – Со Стеллой у Эвана нет ни малейшего шанса. И никогда не было. Он давно должен был бы и сам это понять. Стелла никогда не допустит, чтобы ее даже мертвой увидели в обществе… калеки.

Я так до конца и не понял, кого именно она имела в виду, произнося слово «калека». Эвана или все же себя? Но она молчала и, опустив глаза, изучала собственные руки; одно ее запястье, точно браслеты, обвивали серебристые шрамы, очертания которых так напоминали зеркальное отражение моей фиолетовой руны. Как странно, подумал я, что она выбрала именно эти обстоятельства, чтобы открыться мне, поведать о тех вещах, которые до сих пор тщательно хранила за потайными дверями своей памяти.

– Ни он, ни ты ничуть не ущербны, – сказал я. – Ибо доказали, сколь многое можете пережить – и выжить.

И после этих слов я вновь занялся поисками головы Мимира, а мое чудовищное дитя, мой конь-паук все продолжал плести свою паутину в восьми мирах разом, все мчался вперед и вперед, вдоль и поперек пересекая царство Сна.

Глава третья

Сон – это река, пребывающая в постоянном движении; на ее поверхности то и дело возникает и исчезает бесчисленное множество островков. Некоторые из них – всего лишь пузырьки времени, тогда как в других заключены порой целые миры. Трудность нашей задачи заключалась в том, что мы как раз и должны были найти нечто по здешним меркам микроскопическое, сопоставимое по величине с песчинкой в таком мире, который состоит из одних песчаных пляжей. И все же благодаря тому, что каждая нога Слейпнира находилась в одном из восьми известных миров, решение этой задачи казалось, по крайней мере, возможным, хотя общение с нашим скакуном по-прежнему представляло для нас некую загадку. Впрочем, богам – даже павшим – снятся куда более яркие и яростные сны, чем людям. Так что, если Мимир действительно находится в царстве Сна, я непременно должен буду его обнаружить. Правда, при том условии, что меня самого раньше не обнаружит кто-то из здешних страшноватых обитателей.

– Но почему все-таки Один сам сюда не отправился? – Эта мысль явно не давала Попрыгунье покоя. Сама она в данный момент пребывала в обличье девятилетней девочки с широко раскрытыми удивленными глазами и смешными косичками.

– Возможно, для него это было слишком рискованно. Возможно, он просто не доверяет Хейди. А возможно, у него есть какой-то другой план, согласно которому он должен оставаться в обличье человека. – Я уж не стал говорить ей, что Один, скорее всего, попросту ведет двойную игру; во-первых, мне не хотелось вызывать у Попрыгуньи – да и у себя самого – безосновательные надежды, а во-вторых, из-за Тора, который постоянно торчал поблизости, прислушиваясь к каждому нашему слову.

Между прочим, в образе лохматой собачонки Тор проявлял, пожалуй, известную сообразительность – если вам, конечно, нравятся смышленые собаки, – но теперь, полностью вернув себе прежнее обличье, он выглядел пугающе тупым. Надо сказать, что в компьютерной игре «Asgard!» Тора сделали действительно очень похожим на настоящего – та же невероятная мускульная сила, тот же громадный рост, та же вечная щетина на щеках, тот же свирепый взгляд, – и все же внутренне Тор виртуальный ничуть не походил на Тора реального. Однако как раз реальный Тор-то в данный момент и нависал над моим плечом, как скала, и поглядывал на меня крайне подозрительно и недоброжелательно.

– Ты бы все-таки соблюдал границы личного пространства! – возмутился я, пытаясь хоть немного отодвинуть от себя его тяжеленную тушу. – Чего ты, собственно, так опасаешься? Что я проглочу этого чертова Оракула, а потом в воздухе растворюсь?

В ответ Тор что-то злобно прорычал и сердито оскалился – более всего напоминая в эту минуту маленькую собачонку, охраняющую очень большую кость.

– Я бы не доверил тебе отыскивать даже ту кошку, которая на самом деле вовсе и не терялась, – буркнул он. – Но если ты действительно найдешь Оракула, то я здесь именно для того, чтобы он отправился прямиком к нашему Генералу, а не к кому-то другому.

– К нашему Генералу, который заодно с Гулльвейг-Хейд?

– Один знает, что делает.

Я поднял бровь и ехидно усмехнулся.

– Да не может быть! – Впрочем, как я и подозревал, Громовник всего лишь следовал приказам Одина. Все его действия – в прошлом, настоящем и будущем – всегда определялись и будут определяться несокрушимой верой в то, что Генерал все знает лучше всех, а Локи ни в коем случае доверять нельзя. И, честно говоря, эта упертость Тора делала нашу скачку по царству Сна на моем чудовищном детище еще менее приятной, хотя она и без того особого восторга у меня не вызывала.

Время в царстве Сна действует иначе, чем где бы то ни было. Годы там зачастую равны всего лишь нескольким секундам, промелькнувшим в мире физическом. Для Одина и Гулльвейг-Хейд, которые ждали нас на Замковом Холме, это было, конечно, замечательно, а вот для нас, особенно для тех, кто цеплялся за серебряную нить собственной жизни, – совсем не так здорово. Каждый миг, проведенный в царстве Сна, в определенной степени грозил нашему психическому здоровью – ну, может, Тора это и не касалось, поскольку развитым воображением он не отличался, а вот Попрыгунья меня беспокоила: она ведь никогда раньше не сталкивалась со Сном в столь значительном объеме, если не считать ее собственных крошечных сновидений-пузырьков, а я знал, как легко здесь ломаются люди. Но знал я и то, что Попрыгунья, несмотря на чрезвычайно юный и хрупкий облик, обладает значительными внутренними ресурсами, и очень надеялся, что в данной ситуации этот внутренний стержень еще не раз ей послужит.

– Держись. Сейчас начнет трясти, – предупредил я свою спутницу.

– Ты хочешь сказать, что будет еще хуже?

– Поверь, без нужды я бы ни за что сюда соваться не стал! Да, учти вот еще что: здесь Оракул способен воздействовать на других с помощью сновидений, и сны того, кто с этим столкнется, вполне могут быть… весьма тревожными.

Ну, честно говоря, я несколько преуменьшил опасность – не хотелось совсем уж запугивать Попрыгунью, она и так была достаточно напугана.

– У тебя есть какое-нибудь любимое воспоминание? – спросил я, хотя слова мои то и дело заглушал неумолчный рев реки Сновидений. – Если есть, то держись за него, думай только о нем, ни на миг его от себя не отпускай. Воды этой реки способны привести к Безумию или при первой же возможности утопить тебя. Так что постарайся постоянно думать о чем-то теплом, хорошем, изо всех сил цепляйся за эти воспоминания…

Попрыгунья молча кивнула; от страха глаза у нее стали совсем круглыми. Она снова сменила обличье: теперь ей можно было бы дать не больше семи, и она была одета в желтенькие шорты и синий свитер с пингвином на груди. Я очень надеялся, что выбранное ею воспоминание окажется достаточно сильным и поможет ей преодолеть это испытание; признаюсь, в определенном смысле я ей даже завидовал – наверно, я более стоек и вынослив, чем она, но у меня, пожалуй, не найдется ни одного действительно теплого и хорошего воспоминания. Разве что…

«Вишневый торт с кокосовой стружкой, и целое ведерко ванильного мороженого, и сияющие глаза Мег, когда мы с ней танцевали, и арка вращающихся в воздухе огней на склоне холма…»

Ну что ж, теперь я тоже был вооружен и без опаски начал преодолевать самую опасную часть реки Сновидений – люди называют ее Безумием, – внимательно глядя по сторонам и надеясь увидеть хотя бы промельк того, кто некогда звался Мимиром Мудрым.

Это место вполне можно было бы назвать выгребной ямой Подсознательного. Здесь нам то и дело встречались целые озера летаргии, бездонные колодца депрессии, страшные сны о невозможности когда-либо стать здоровым и благополучным, унылые сны о том, что тебя никто никогда не полюбит. Здесь могло присниться, как тебя пытают, вводя под ногти всякие маленькие острые штучки, как ты совершаешь самые ужасные на свете поступки, как тебя топят под черным льдом, как тебя душат облаками ядовитого газа, как зверски убивают твое любимое существо… Кроме того, здесь существовали жуткие карманы абсолютно бесцветного и безжизненного отчаяния, столь чудовищно безнадежного, что туда были неспособны проникнуть даже сны.

Тор то и дело грозно рычал у меня за спиной, Попрыгунья рыдала не переставая, да и меня самого начали охватывать горькие чувства, а к горлу все время подступала тошнота. Я чувствовал, что руки-ноги у меня скованы смертельным страхом. Зато впервые после столь долгого и мучительного пути я наконец что-то заметил! Собственно, увидел я всего лишь слабый отблеск на гребне волны, поднятой Слейпниром, но эти оттенки мне были даже слишком хорошо знакомы, и я никак не мог ошибиться: то были цвета ауры Мимира.

– Туда! Прямо туда! – И я направил Слейпнира вслед за этим промелькнувшим в воде пятном цвета ртути с легким зеленоватым отливом. Пятно переместилось и теперь словно подмигивало мне с одного из плавучих островков на поверхности реки Сновидений. Я знал, что этот зыбкий мирок обязан своим существованием мимолетному процессу в мозгу неизвестного сновидца.

– Ты уверен, что это цвета Оракула? – Тор, оскалившись, снова навис над моим плечом.

Я только зубами скрипнул и ответил ему довольно спокойно:

– О да, совершенно уверен.

Еще бы! Я узнал бы цвета его ауры где угодно! Этот проклятый «пузырь» одно горе мне приносил с самого первого дня, когда я его увидел. Всюду порождая разногласия и беспорядки, Оракул соблазнял асов своими пророчествами. Это ведь он погубил мою братскую связь с Одином; он ускорил конец света; он наверняка даже сейчас пытался тайком проникнуть в мои мысли и спутать их. Он ухитрился не погибнуть, когда я собственноручно сбросил его с самого высокого парапета Асгарда. Он сумел пережить даже Рагнарёк. И он имел привычку на каждом оставлять свой знак, и это отражалось в сновидениях тех людей и богов, на которых он действовал уже самим своим присутствием. Так случилось и на этот раз. Судя по составу и объему того материального вещества, из которого состоял возникший перед нами остров-сон, созданный неведомым сновидцем, сам этот сновидец явно был личностью сильной и весьма незаурядной.

– Довольно плакать, Попрыгунья. Мы уже совсем близко! – крикнул я, и рыдания у меня за спиной, кажется, стали утихать.

– Сейчас мы войдем в пузырь чужого сна, – предупредил я ее. – Не бойся. Физически тебе там никто повредить не сможет. Но помни, что сама ты сейчас дух, а не человек во плоти, и старайся держаться как можно ближе к Слейпниру. Нам, возможно, еще придется удирать отсюда, причем весьма поспешно. Ну что, ты в состоянии вести себя так, как я прошу?

Попрыгунья кивнула. И крепче стиснула серебристую нить своей линии жизни. Она сейчас и выглядеть стала старше, ближе к своему естественному возрасту; от той малышки у нее остались только косички-хвостики. Я резко повернул Слейпнира туда, где вновь промелькнул отблеск ауры Мимира, похожий на молнию, запертую в бутылке. Мне было ясно, что он заманивает нас внутрь одного из тех мирков, недолговечных, как мыльные пузыри, которые во множестве мерцали вдоль берегов реки Сновидений и на ее поверхности. Долго ли способен существовать такой мирок, сказать невозможно. Порой сон у людей длится несколько минут, а порой – всего несколько секунд. Но выхода у нас не было: если бы я сейчас потерял след Оракула, нам пришлось бы все начинать сначала. У нас не хватило времени ни проверить окрестности на предмет возможной угрозы, ни выяснить, что данный сновидец собой представляет и в здравом ли он уме, и все же я уверенно направил Слейпнира прямо к светящемуся пятну знакомой ауры. Я еще успел заметить, как выгнулась стенка сна-пузыря, словно ринувшись нам навстречу, а потом мы проломились сквозь нее и очутились внутри мирка, выстроенного погруженным в сон человеческим разумом.

Глава четвертая

Я часто размышлял о том, что если б люди сумели как-то обуздать силу сновидений, тогда и нужды в богах не возникло бы – люди сами получили бы возможность создавать миры или изменять их в соответствии со своими вкусами. Ведь человеческое воображение поистине безгранично; люди обладают невероятной проницательностью и широтой взглядов. И все же они предпочитают жить по-прежнему, опутанные по рукам и ногам всевозможными нелепыми условностями, правилами и законами…

Нет, никогда я их не пойму!

Однако этот конкретный сон отличался небывалой силой амбиций, что довольно редко встречается даже среди тех поистине грандиозных сновидений, какие порой способны создавать люди. Мы увидели перед собой зал невероятных размеров, способный, пожалуй, соперничать даже с тронным залом Асгарда в период его расцвета. Колонны из мрамора и эбенового дерева; на полу изысканный мозаичный рисунок; повсюду искусно выполненные скульптуры, позолота и чудесные витражи. Одну из торцевых стен занимал гигантский орган, изукрашенный бархатом и золотом, и толщина самых больших его труб была вполне сопоставима со стволами древних дубов. Десять тысяч деревянных скамей выстроились рядами перед массивным алтарем, а проходы между рядами простирались, казалось, до самого горизонта. И все это великолепие венчал массивный хрустальный купол, сверкавший, как тысяча солнц.

– Мило, – только и сказал я.

В мирке этого сновидца наш Слейпнир превратился в самого обыкновенного коня чалой масти, так что Попрыгунья легко спрыгнула с него, крепко сжимая в руке свою серебристую линию жизни, огляделась и с изумлением выдохнула:

– Что же это такое?

– Это моя идея величайшего в мире собора, – откликнулся некий голос, исходивший, казалось, разом отовсюду. – Собора, который будет построен, дабы привнести Порядок в мир Хаоса.

Ага, это, должно быть, и есть наш сновидец, догадался я. Во сне сновидцы (как мужчины, так и женщины) могут иметь любое обличье – это, кстати, очень удобно: сразу видно, что на самом деле представляет собой та или иная личность. Оглядевшись, я заметил высокого мужчину средних лет, одетого в рабочую блузу, перехваченную поясом с инструментами; на голове у него красовалась феска с кисточкой.

Облик этого сновидца, разумеется, мог и не соответствовать тому, каков он в реальной жизни. В реальной жизни он вполне мог оказаться совсем другим человеком – не только мужчиной, но и женщиной или даже ребенком, – но во сне он видел себя именно таким. По крайней мере, в этом конкретном сне. Итак, перед нами был мастер-ремесленник, уверенный в качестве своей работы, скромный, но уважающий себя и вполне надежный.

– Так это твоя задумка? – поинтересовался я.

– О да, с позволения добрых богов.

Это звучало многообещающе. Значит, в мире этого человека боги еще занимали определенное место – если и не как некая активная сила, то, по крайней мере, как нечто могущественное, что было живо в его памяти. Я озирался в поисках того цветового пятна – ауры Мимира, – которое заметил в речном потоке. Вообще-то в относительно замкнутом пространстве след его ауры должен был бы быть виден довольно хорошо, но этот храм, похожий на чашу, был настолько полон ослепительного света, что никаких магических следов разглядеть было невозможно.

Я снова повернулся к сновидцу и спросил.

– Как твое имя?

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил. Спящие редко называют свое настоящее имя; впрочем, зачастую о них можно гораздо больше узнать по тем именам, какими они во сне называют себя сами; видимо, это для них важнее имени, данного родителями.

– Я… зовите меня просто Архитектор, – наконец ответил он.

– А это как называется? – Я обвел рукой внутренность гигантского здания с хрустальным куполом. – Дворец? Храм? Летняя беседка для приятного времяпрепровождения? – Последнее выражение я почерпнул во внутреннем лексиконе Попрыгуньи – в разделе, обозначенном АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА, – и мне страшно понравилось, как это звучит.

Архитектор слегка усмехнулся.

– Во времена Золотого Века это было Колыбелью Богов, – сказал он. – А теперь это Колыбель Человечества. Когда я завершу строительство, мой храм положит начало новому Золотому Веку – веку обретения знаний, мудрости и Порядка.

Он уже во второй раз упомянул о Порядке. Это заслуживает внимания, подумал я, хотя Порядок – это довольно скучно. Его значение вообще переоценивают: Один, например, несколько столетий потратил, пытаясь установить в Срединных Мирах хоть какой-то Порядок, и сами видите, как быстро мы его утратили. Причем повсеместно. И в Асгарде, и в земных царствах Порядок был уничтожен буквально одним махом. По-моему, вряд ли стоило прилагать столько усилий на его установление. Но сейчас я почему-то был совершенно уверен, что упускаю нечто весьма существенное.

Я понемногу стал продвигаться к основанию этого огромного прозрачного купола, и Попрыгунья следовала за мной по пятам. Я чувствовал, что она вот-вот не выдержит и заговорит, и жестом велел ей хранить молчание. Чем меньше внимания она к себе привлечет, находясь внутри этого сна, тем меньше будет подвергаться опасности – а здесь, если мои подозрения справедливы, могло оказаться очень даже опасно.

Я в очередной раз огляделся. Пространство было разделено на пять частей: великолепный центральный неф и еще четыре палаты поменьше, причем каждый придел был построен точно в направлении одной из четырех сторон света. В дальней стене каждого из них виднелось большое окно с замечательным цветным витражом, в деталях воспроизводящим ту или иную сцену Рагнарёка – Мировой Змей, подымающийся из вод морских; падение моста Биврёст; Один, сражающийся с волком Фенриром. А на витраже самого дальнего, северного придела я сумел разглядеть даже Искренне Вашего: я падал с парапета крепости вместе с Хеймдаллем, который крепко сжимал мне руки, не давая воспользоваться колдовством – трагическая сцена, заслуживавшая, на мой взгляд, витража существенно большего размера. Но времени на сожаления по этому поводу не было. Я успел заметить в одном из просторных проходов, соединявших приделы с купольным залом, некое странное мерцание, причем это был не просто отблеск позолоты на мозаичном полу, а вполне определенный орнамент, тянувшийся вдоль стен по периметру всего пола и состоявший в повторении некоего символа, который я прежде уже видел.


Х


Это был тот самый знак, который я заметил в небе, а Попрыгунья сказала, что это всего лишь след от пролетевшего самолета. Хоть я и тогда был совершенно уверен, что это не известная мне руна. Теперь же моя уверенность возродилась и еще более окрепла. Я двинулся прямиком к этому странному косому «кресту» – в царстве Сна расстояния смысла не имеют – и в самом центре зала, прямо под сверкающим куполом увидел намертво вделанный в пол черный камень, боковая сторона которого была сверху донизу покрыта резьбой в виде рунических знаков, а на верхней поверхности высечен тот же «крест» – знак скрещенья дорог….

– Что это? – спросил я у Архитектора. – Что означает этот символ?

Но тот, кто сам себя называл Архитектором этого храма, только головой покачал и неуверенно промолвил:

– Я не подвергаю сомнениям тот или иной рисунок или орнамент. Все делается по желанию Шепчущего.

– Шепчущего?

– Да, это он говорит со мной. – В приглушенном голосе Архитектора явственно слышался восторг, смешанный с ужасом. – И наблюдает за работой. И управляет Машиной. И сообщает, что именно я буду дальше для него строить.

Ого! Это уже кое-что. Похоже, этот Шепчущий – а может, некий оракул? – обладает огромным влиянием на Архитектора. Интересно, видел ли его сам Архитектор? Хотя бы мельком, хотя бы во сне? А может, он и в реальном мире способен его отыскать?

– Какой Машиной он управляет?

Сновидец улыбнулся.

– Machina Brava. Вон она. – И он указал на орган. Сейчас орган показался мне – если такое вообще возможно – еще более внушительным, чем прежде; его золотистые трубы, толстые, как ствол Иггдрасиля, сверкали, подобно огненным колоннам. Я заметил также, что и хрустальный купол стал шире и выше, чем всего несколько мгновений назад; казалось, он вздымается до самого неба, которое отражается в нем целиком, от края до края.

– Что происходит? – шепотом спросила Попрыгунья. И ее шепот, чудовищно усиленный эхом, словно наполнил храм шипением тысячи спрятавшихся змей.

– Я думаю, сон начинает меняться, – сказал я. – Попрыгунья, Тор… готовьтесь к новой скачке.

Попрыгунья тут же вцепилась в гриву Слейпнира, но Тор лишь посмотрел на меня с подозрением, и я невольно разозлился.

– Ты что, решил, будто я бежать собрался? Интересно как? Интересно куда?

– Кто тебя знает… – неуверенно прорычал Тор.

– А ты укуси меня! – с раздражением бросил я, хотя на самом деле мне было плевать на подозрения Тора. Куда больше меня волновало другое: как ни велика опасность нахождения внутри сна, готового вот-вот распасться, я все же обязан непременно выяснить, кто такой Шепчущий. И потом, вся эта зловещая ситуация казалась мне какой-то чересчур знакомой, чтобы это было простое совпадение обстоятельств; а если Шепчущий – это действительно наш Оракул, тогда я, возможно, сумею найти здесь некую подсказку насчет его местонахождения в физическом мире.

Я повернулся к Архитектору и увидел, что его облик тоже несколько изменился. Теперь он выглядел значительно моложе, максимум лет тридцати; на нем была темная мантия и шляпа-треуголка с кисточкой. Интересно, подумал я, сколько же времени прошло после Рагнарёка в мире этого сновидца? И на что похож этот мир после падения асов?

– Расскажи мне о Шепчущем, – попросил я Архитектора. – Он сейчас здесь? Ты можешь его видеть? Как его имя?

– Я говорю о том, чье имя неизвестно, однако множеством имен он обладает. Мирам Порядок принесет он и жителям их Очищенье. Он с колыбели до плиты могильной живет, исполнен ярости и злобы. И вам его прощальным даром станет отравленным питьем наполненная чаша.

Как странно это звучало! Архитектор словно декламировал стихи или отрывок из поэмы. А возможно даже…

Некое пророчество?

Я посмотрел на него.

– Что это ты такое декламировал?

– Я говорю, как должно, и не могу молчать… – Архитектор издал короткий сухой смешок. – Ох, Локи, – сказал он вдруг нормальным голосом. – Я в тебе разочаровался. Я полагал, что ты, по крайней мере, сумеешь оценить то, что я пытаюсь здесь сделать.

– О нет! – простонал я и повернулся к Попрыгунье: – Скорей садитесь на коня!

– В чем дело? – недовольно проворчал Тор.

– Да садитесь же на распроклятого коня! Быстро!

Теперь сон менялся гораздо быстрее; он как бы расширялся, заполняя все горизонты. И сам храм, и витражи, и хрустальный купол, и даже орган двигались, меняли форму и цвет, вызывая головокружение, становились все ярче. Архитектор улыбался. Он теперь обрел поистине чудовищные размеры и возвышался над нами, как самый великанский из великанов.

Ничего удивительного, что я сразу не смог разглядеть в этом сверкающем зыбком пространстве рунический знак Оракула, его подпись. Оракул, собственно, сам стал сейчас окружающим нас миром, он сам светился и сверкал в каждом стекле, в каждом кусочке позолоты и мрамора. И этот гигантский мир-пузырь мог по воле Оракула в любой миг лопнуть, похоронив всех нас внутри себя…

– СКАЖУ, КАК ДОЛЖЕН, – провозгласил Архитектор оглушительным, как горная лавина, голосом. – СКАЖУ Я, И ВНИМАТЬ МНЕ БУДУТ ВСЕ ДЕВЯТЬ МИРОВ! ВСЕ ДЕВЯТЬ МИРОВ БУДУТ ВНИМАТЬ МНЕ! БУДУТ МЕНЯ БОЯТЬСЯ! БУДУТ ПОДЧИНЯТЬСЯ МНЕ!

Тор по-прежнему стоял рядом со Слейпниром, нахмурив массивный лоб; его рыжая колючая борода грозно топорщилась во все стороны. Когда я подошел к коню, намереваясь вскочить на него, Тор остановил меня, крепко взяв за плечо, и сказал:

– Не так быстро. Я хочу знать. Этот сновидец что, проповедовал?

Я глянул на Архитектора-великана и тихо ответил:

– Вроде как.

– И что он сказал?

Я только чертыхнулся про себя. И в лучшие-то времена Тор сообразительностью не отличался, а уж здесь, в царстве Сна, его умственные процессы и вовсе замедлились. Соображал он сейчас, пожалуй, даже хуже, чем в игре «Asgard!».

– Нет у меня времени все это тебе объяснять, – сказал я, пытаясь стряхнуть с плеча его тяжеленную руку. – Просто пока поверь мне на слово – и все. А сейчас нам надо поскорей отсюда выбираться. Пока весь Хель с поводка не сорвался.

Тор с подозрительным видом огляделся.

– С какой это стати?

Я все еще пытался сохранять полное спокойствие, хотя вокруг уже творилось нечто невообразимое. У меня было такое ощущение, словно я единственный неподвижный предмет в мире реактивных снарядов. Я даже начал понимать – пока еще весьма смутно, – каково пришлось нашему Генералу, когда он впервые попытался привнести в Асгард Порядок.

Я глубоко вздохнул (хотя в царстве Сна дышать было вовсе не обязательно) и сказал Тору:

– По-моему, то, где мы сейчас находимся, это сон вовсе не Архитектора. Это сон нашего Оракула.

Глава пятая

Когда-то я слышал пословицу: «Что снится рабу? Ему снится, что он стал господином». И сейчас, когда я, изо всех сил понукая Слейпнира, направил его прямиком на стену этого мира-пузыря, мне вдруг снова вспомнилась эта пословица и вместе с ней пришло некое совершенно новое ощущение того, что нас ожидает.

Как пугающе уместно она сейчас звучала. Рабу снится, что он стал господином. Сколь отчетливо сейчас, после стольких веков пребывания Оракула в рабстве у богов, этот сон – гигантский пузырь, сотканный из тайных надежд и мечтаний, – отражал его страстное стремление строить, вдохновлять и править. Интересно, подумал я, а сколь широки горизонты этого страстного стремления? Одно дело стать правителем во сне, но, насколько я знал Оракула, можно было предположить, что он жаждет править отнюдь не в вымышленном мире царства Сновидений – мире, похожем на мыльный пузырь и столь же недолговечном, – но в мире реальном, полном настоящих сновидцев, где он при наличии правильно оказанной поддержки сможет стать даже богом…

У меня за спиной раздался тихий вопрос Попрыгуньи:

– Как ты думаешь, у нас получится?

– Конечно, – не задумываясь, ответил я.

– Ах ты, враль! – улыбнулась она.

Архитектор – теперь он был высотой уже с Мировое Древо, а голова его упиралась прямо в хрустальный купол, так что казалось, будто на нем массивная сверкающая корона, – лучезарно улыбаясь, смотрел на нас сверху вниз, и эта невероятная его улыбка словно простиралась от одного горизонта до другого.

– СКАЖУ, КАК ДОЛЖЕН, – прогремел его голос, – ПОСТУПИТЕ ВЫ МУДРО, КОЛИ РЕШИТЕ ВЫСЛУШАТЬ МЕНЯ. ГРЯДУТ ИНЫЕ ВРЕМЕНА. КОНЕЦ ПРИШЕЛ ПРАВЛЕНИЮ БОГОВ. – Он помолчал немного, затем снова заговорил, и на этот раз в его голосе явственно послышался смех: – ЗАЧЕМ ЖЕ ВЫ ПЫТАЕТЕСЬ БЕЖАТЬ? НЕУЖТО ДО СИХ ПОР НЕ ПОНЯЛИ, КТО Я НА САМОМ ДЕЛЕ?

Заметив мельком, что небо у нас над головой тоже расширилось до невиданных размеров, я осторожно заметил:

– А знаешь, мне почему-то казалось, что ты окажешься еще выше. И внешность будешь иметь, пожалуй, более впечатляющую.

Пронзительный смех Оракула был похож на вой урагана среди вечных льдов.

– Ты всегда был забавным, – отсмеявшись, сказал он почти нормальным голосом. – Интересно, что больше позабавило бы меня – увидеть, как ты страдаешь, или позволить тебе остаться в живых?

Я не ответил, продолжая упорно подталкивать Слейпнира к горизонту, который все время от нас отодвигался.

За спиной у меня Попрыгунья что-то напевала себе под нос тоненьким детским голоском, и мне оставалось лишь надеяться, что ее разум еще не начал сдаваться, что он выдержит и это испытание. Впрочем, я все равно ничего не мог для нее сделать – разве что попробовать выбраться за пределы этого сна, прежде чем созданный Оракулом мир-пузырь наконец взорвется.

Но Тору явно не хотелось мне подчиняться, и он с заносчивым видом спросил:

– С какой это стати мы убегаем, если нашли именно то, что нас и послали искать?

Я попытался ему это объяснить, пока Слейпнир обретал свое обычное для странствий по мирам обличье. Вскоре восемь ног нашего скакуна арками изогнулись в воздухе, напоминая расколотую на части радугу, и он начал свой разбег, а мы трое вцепились в его бешено развевавшуюся гриву. Все набирая скорость, Слейпнир пронесся по неярко освещенным приделам огромного собора – следом за нами так и посыпались градом осколки витражей, а со всех сторон нас преследовало могучее эхо хохота Архитектора.

Когда нам начинало казаться, что мы вот-вот прорвемся сквозь стену этого мира-пузыря, стена словно отодвигалась, не становясь ближе ни на дюйм. А проходы между скамьями странным образом все больше вытягивались, уходя вдаль и теряясь в цветном тумане; и небо словно расширялось, раздвигало горизонты, не позволяя Слейпниру достигнуть ни одного из них. Этот призрачный мир все время менял форму, расплывался, как акварель под дождем, утрачивал материальность, становясь похожим то на дым, то на облако, то на радугу в ликующих небесах…

А Тор у меня за спиной все твердил упрямо:

– Нет, с какой все-таки стати мы убегаем?

– Да потому, что это ловушка! – рассердился я. – Оракул – это тебе не какой-нибудь человеческий сновидец, которому можно спокойно задавать любые вопросы. Оракул прекрасно нас знает. Ему известны все наши слабости. И в этом мире он – властелин.

Оракул снова рассмеялся. И я, оглянувшись, увидел, что он сидит за клавиатурой того огромного органа, который называл Machina Brava. Орган сейчас, похоже, остался единственной вещью в этом мире сна, которая не утратила материальности; его позолота сверкала еще ярче, чем прежде, а голос был подобен грохоту извергающегося вулкана.

– Ну ты-то все правильно понял, насколько я вижу, – похвалил меня Оракул. – Впрочем, ты всегда был умницей. А как, кстати, тебе удалось бежать из Нифльхейма?

– О, сложными путями, – уклончиво ответил я и еще крепче вцепился в гриву Слейпнира.

– Громовника я, разумеется, тоже сразу узнал, хотя, как ни странно, в его нынешнем обличье есть что-то от лохматой белой собаки. А кого еще ты с собой прихватил?

– Никого. – Я притворился, что вглядываюсь в акварельный туман.

– Неправда, я же вижу! – упрекнул меня Оракул. – Даже с такого расстояния я вижу ее вполне ясно. Кто это? Она из племени Людей?

Попрыгунья по-прежнему крепко прижималась к моей спине; сейчас она пребывала в обличье совсем маленькой девочки, максимум лет пяти-шести, и все напевала ту свою простенькую песенку без слов. Чем-то эта песенка показалась мне знакомой – похоже, именно эту мелодию я слышал раньше, роясь в воспоминаниях своей «квартирной хозяйки», – однако поразмыслить об этом я не успел, ибо теперь голос Оракула звучал буквально со всех сторон.

– Она никто, – пролепетал я. – Просто мой друг.

И я тут же пожалел, что произнес это слово. Но было уже слишком поздно. Оракул рассмеялся.

– Просто друг? Ох, Локи! А это точно ты? Тот Трикстер, которого я знал когда-то, был слишком умен, чтобы иметь друзей.

– Ну, это просто расхожее выражение… Мне, наверное, следовало бы сказать, что это…

– Может быть, это твоя квартирная хозяйка?

Черт побери! У меня ничего не вышло: он обо всем догадался!

– Значит, тебе удалось подыскать временное убежище в человеческом теле, – уверенно продолжал Оракул. – Неплохое решение. Но как это, должно быть, утомительно – вечно быть вынужденным приспосабливаться к потребностям своей хозяйки. К ее чувствам. К ее бесконечным запросам. К ограниченным возможностям ее плоти.

Я молчал, пытаясь сосредоточиться; нам необходимо было как-то достигнуть границ этого проклятого сна, однако они, похоже, отступали все дальше и дальше, становясь почти неразличимыми. Казалось, мы просто повисли в бесформенном цветном тумане, а сам Архитектор и его орган, залитые янтарным светом, находятся за тысячи миль от нас, но и они тоже словно подвешены в воздухе.

– Насчет этого я, пожалуй, мог бы тебе помочь, – голос Оракула вдруг прозвучал так близко и так интимно, словно он, усевшись у меня за спиной, заглядывает мне через плечо, – но если тебе хочется продолжать скачку, то я могу и подождать.

Я выругался.

– В чем дело? – тут же спросил Тор.

– А в том, что у нас крупные неприятности.

Нет, мне, конечно, следовало бы знать заранее. В Оракуле заключено древнее могучее волшебство. Он обладает безупречным знанием рун и поистине невероятной, непознаваемой зловредностью. Его ненависть неутолима, а коварством он превосходит даже…

Гулльвейг-Хейд?

Ну разумеется! Это же фамильная черта. А я еще удивлялся, зачем Один рассказал мне о родстве Мимира и Гулльвейг-Хейд. Интересно, предполагал ли он заранее возможность их встречи? И не затем ли отправил меня в царство Сна – ведь он прекрасно понимал, что предает меня, отдавая в руки врагу? Но если это так, то каков может быть его собственный выигрыш?

Я чувствовал, что Слейпнир напрягает последние силы, стремясь вырваться за пределы зыбкого мира, созданного Мимиром. Ласково коснувшись могучего конского бока, я призвал Слейпнира остановиться и немного передохнуть, и тут же у нас за спиной раздался густой, зычный хохот Оракула. А потом он вдруг оказался совсем рядом со мной и тихо-тихо, так что лишь я сам сумел его расслышать, прошептал:

– Ох, Локи, ты всегда мне нравился! Всегда можно было рассчитывать на твой убедительный эгоизм и предсказуемость – ведь чем бы ты ни занимался, ты всегда в первую очередь заботился о собственных интересах. Скажи, а что, если я оказал бы тебе некую услугу? Скажем, освободил бы тебя от запросов твоей «квартирной хозяйки»? Позволил бы тебе забыть обо всем и двигаться навстречу тому будущему, какое ты сам для себя придумаешь?

– Я скажу лишь, что эти обещания не слишком-то тебе свойственны.

– Ну разумеется, мне тоже от тебя кое-что понадобится, – миролюбиво согласился Оракул. – Но поскольку я верю в твое незыблемое чувство самосохранения, мы, я думаю, вполне можем договориться и действовать сообща.

– Правда? – изумился я.

– О да, – величественно кивнул Оракул.

– Ну и чего же ты от меня хочешь?

– Для начала я предлагаю тебе сыграть в одну маленькую невинную игру, – сказал Оракул.

– Что за игра? – Мой опыт касательно невинных игр Оракула никак нельзя было назвать позитивным.

– По-моему, эта игра тебе понравится, – ласково заверил меня Оракул. – А наградой тебе будет полная свобода – но, разумеется, если ты все сделаешь точно так, как я попрошу.

– А как насчет остальных? – И я глазами показал на Попрыгунью и Тора.

Оракул улыбнулся.

– Там видно будет. А кстати, с каких это пор тебе небезразлична чужая судьба?

– Это неважно.

В общем, через десять секунд мы со Слейпниром уже неслись галопом по просторам царства Сна, никем и ничем не обремененные, и перед нами расстилался миллион возможностей, подобный раскинувшемуся в небесах звездному пути. Где-то далеко внизу слабо светилась поверхность покинутого нами мира-пузыря, похожего сейчас на один из тех мраморных разноцветных шариков, какие, насколько я знал, имелись у Попрыгуньи в детстве; такие шарики выигрывали, а потом снова проигрывали в некой азартной игре, но все это было очень давно и очень далеко отсюда.

Глава шестая

Свобода! Вы просто представить себе не можете, какие чувства бушевали в душе Вашего Скромного Рассказчика! Даже в Асгарде я был всего лишь рабом асов; собакой, которую можно научить отлично служить, но которая никогда не получит большего, чем объедки со стола хозяина. Я был пленником в Асгарде, пленником в Нифльхейме, а затем еще и пленником в теле Попрыгуньи, где был вынужден подчиняться любым ее мелким требованиям и дурацким порывам.

Но теперь я действительно был свободен, я обрел свое прежнее обличье – ведь в царстве Сна даже Смерть влияния не имеет – и с помощью Слейпнира мог отправиться в любой из десяти тысяч миров и взять от того или иного мира все, что мне захочется…

Однако же я – и это оказалось совершенно непостижимым даже для меня самого – решил иначе и вскоре обнаружил, что вновь нахожусь на Замковом Холме в теле Попрыгуньи, которое без нее стало каким-то странно пустым. Я стоял перед своими врагами, дрожа от вполне оправданного страха, и говорил:

– У меня есть для вас как хорошие новости, так и не очень. Хорошая новость – обнаружить Оракула мне удалось. Новость похуже – я, возможно временно, потерял остальных своих спутников.

– Ты потерял Попрыгунью?! – вскричал Эван, а следом за ним и Один – его устами и тем же тоном: – Ты потерял Тора?!

– Ну, на самом деле я их вовсе не потерял, – поправился я, – а скорее был вынужден временно их оставить в царстве Сна.

Не стану пересказывать все те несправедливые и необоснованные обвинения, которые на меня обрушились после этого сообщения. Выждав, когда Один перестанет наконец кипятиться, а Хейди – ржать, я спокойно продолжил:

– Но Оракула я действительно отыскал. И если мы дадим ему то, чего он хочет, он отпустит Попрыгунью и Тора на свободу. Он мне слово дал.

– И чего же он хочет? – Взгляд здорового глаза Одина был колючим, как льдинка.

Я пожал плечами.

– А как ты думаешь? Тебя, разумеется.

Хейди, прищурившись, смерила меня взглядом.

– Ты, я надеюсь, сообщил ему, что его единственная дочь жива и здорова и всеми силами стремится его освободить?

– Конечно, сообщил, – кивнул я. – Но следует учитывать, что Мимир отнюдь не из тех, кого можно назвать излишне доверчивыми. Ему хотелось иметь определенные гарантии. А я вряд ли мог ему их предоставить.

– Ну и кто может? – спросила Хейди. – А это еще, черт побери, кто такой?

Я улыбнулся самой сладкой своей улыбкой и сказал:

– Позволь, я вас познакомлю. Это довольно смешная история.

Глава седьмая

А теперь, если можно, давайте вернемся немного назад. Я ведь на самом деле рассказал далеко не все. Если честно, предложение Оракула действительно отчасти ввело меня в искушение – да и кто на моем месте не стал бы прыгать от радости при одной лишь мысли о полной свободе и полной физической автономии? О возможности избавиться от весьма утомительного и постоянного присутствия Попрыгуньи в моем теле и в моих мыслях? О том, что – в качестве дополнительного бонуса – я получаю полное право распоряжаться Конем Странника[65], который способен с легкостью переносить меня из одного мира в другой, как только мне захочется немного сменить обстановку?

Для того чтобы все это получить, я должен был всего лишь доставить Мимиру то, что ему требовалось. То есть сдать ему нашего Генерала. И я бы с легкостью это сделал, но мне помешала одна вещь… точнее, один человек. Попрыгунья. Ибо даже в царстве Сна наша с ней связь оказалась достаточно прочной, так что она запросто догадалась о моих планах, и, надо сказать, упреки, которые она на меня обрушила, звучали не слишком приятно.

– Я просто поверить не могу, что ты оказался способен хотя бы раздумывать над таким гнусным предложением! – прошипела она. Мы в очередной раз попытались спастись бегством, и она успела сменить обличье ребенка и опять превратиться в семнадцатилетнюю девушку – естественно, со свойственным всем тинейджерам отношением к жизни.

– Какое гнусное предложение ты имеешь в виду? – попытался схитрить я.

– Ой, ну пожалуйста! – поморщилась Попрыгунья. – Я же все знаю. Ты всерьез рассматриваешь возможность оставить меня и Тора в плену, в царстве Сна, а сам намерен улепетнуть на Слейпнире и больше никогда сюда не возвращаться. Ну что, неправда?

– Но ведь обдумывать некую возможность – это еще не преступление, не так ли? – возразил я, вдруг почувствовав странную неуверенность.

– Не выкручивайся, как пойманная ласка! Подумать только, а ведь мне казалось, что ты, пожалуй, уже немного изменился к лучшему. Нет, чуда, конечно, не произошло, но кое-какие перемены явно наметились. Ты почти что человеком стал…

– Человеком? – Я был оскорблен. Ведь большего оскорбления демону и нанести нельзя!

– Ах, да какой смысл это тебе объяснять! Мне не следовало даже предполагать, что ты когда-нибудь сможешь стать иным. Для тебя ведь куда важнее иметь возможность беспрепятственно влезать в чужое тело и мысли и беззастенчиво всем этим пользоваться. Ты лжец, обманщик и…

– Но это мои лучшие качества! – запротестовал я.

– Довольно, убирайся! – резко оборвала меня Попрыгунья. – Я предпочту навсегда оказаться запертой в ловушке с этим чертовым Призраком Оперы, чем соглашусь еще хоть одну минуту слушать твои извинения!

Я пожал плечами.

– Ну если честно, то я действительно мог бы поступить так, как ты говоришь. Мог бы просто сбежать и избавиться ото всех проблем разом, из-за которых, кстати сказать, я по-прежнему вынужден противостоять трем могущественным безжалостным врагам, охотящимся за моей кровью. А тебе, между прочим, надо бы помнить, что (а) я все-таки Локи и (в) у меня всегда есть план. Ну что, вспомнила? Или мои слова, по-твоему, звучат недостаточно круто?

– Никакого плана у тебя нет! – заявила Попрыгунья, хотя и несколько неуверенно. – Ты же сам в этом Одину признался.

– Ну, я солгал. Можешь меня пристрелить, но я вообще всегда лгу!

Несколько мгновений Попрыгунья не произносила ни слова. Но я уже чувствовал, как тяжесть ее неверия соскальзывает с моих плеч. И вскоре у меня за спиной раздался тихий тоненький голосок:

– Какой план?

Глава восьмая

– У людей есть одна старая загадка. Про перевозчика, которому нужно переправить через озеро волка, козу и капусту. Не спрашивай меня, зачем ему это понадобилось, – это его личное дело. На том берегу озера нет никого, кто мог бы присмотреть за его имуществом, а коза и волк уже очень проголодались.

Но вот беда, лодка у него слишком мала, и за один раз он может перевезти только что-то одно. Что же ему делать? Ведь если он первым повезет волка, то коза за время его отсутствия съест всю капусту. А если сперва повезет капусту, то волк слопает козу. Ну, а если первой переправится на тот берег коза, то в следующий раз перевозчику придется доставить туда либо капусту, которой коза радостно начнет хрустеть, как только он отчалит, либо волка, и тот, естественно, набросится на козу, едва лодка скроется из виду. Так как же перевозчику поступить, чтобы все осталось в целости и сохранности?

– Ну, привязать козу? Посадить волка в клетку?

– Не годится. Веревки у перевозчика нет.

– Лодка у него есть, а веревки нет? Каким же образом волк и коза остаются на месте и не убегают, как только он берется за весла?

Я вздохнул. Все это становилось очень похоже на ту историю про кошку в коробке, которую рассказывал Один. Моя загадка, правда, была не такой противной, как та, про кошку, которая то ли жива, то ли мертва, однако анималистические мотивы меня лично всегда несколько раздражали. Хотя Попрыгунье, как мне представлялось, моя загадка должна понравиться – она ведь так любит всяких лохматых четвероногих тварей.

– Просто прими это как факт, – сказал я. – И животные, и капуста останутся там, куда их поместит перевозчик.

– Ну, если они настолько послушны, то почему бы ему просто не приказать козе, чтоб не ела капусту, а волку – чтоб не трогал козу?

Я снова вздохнул.

– Твоя задача не в том, чтобы предлагать свои условия, а в том, чтобы решить данную конкретную задачу, которая, кстати, в определенной степени отражает и наше нынешнее затруднительное положение. Я, разумеется, перевозчик. Озеро – это река Сновидений. Тебя и Эвана необходимо переправить на тот «берег», где вы будете бодрствовать. Хейди и Один нуждаются в переправе на противоположный «берег» – в наш мир. Ну а голову Мимира – будем считать ее капустой – нужно при этом держать как можно дальше от них обоих.

Последовало довольно-таки длительное молчание. Потом Попрыгунья очень неуверенно сказала:

– По-моему, никакая это не загадка. Скорее некая побочно возникшая проблема.

– Не задумывайся над классификацией, – посоветовал я. – Подумай о том, что у меня действительно есть некий план. Подумала?

Я выразительно на нее посмотрел, и она улыбнулась.

– Да. Ведь у Локи всегда есть план, верно?

– Верно. И я обещаю, что непременно вернусь за тобой. Именем своим клянусь.

Она лишь молча кивнула. И не знаю уж почему, но этот ее безмолвный жест вызвал в моей душе такое мучительное чувство, словно некий клубок – что-то вроде колючей проволоки – опутал мое сердце и больно его стиснул. Да, я по-настоящему за нее тревожился – и эта тревога была тем более мучительной, что в настоящий момент я никак не смог бы приписать ее кому-то другому, – так что оставалось только удивляться, до чего быстро Попрыгунье удалось совершенно меня испортить, совратить своими человеческими чувствами. Душа моя была охвачена щемящей тоской. Внутри будто что-то дрожало. По-моему, это становилось как-то уж слишком похоже на любовь. На искреннюю заботу. На слабость.

– Попрыгунья, – спросил я, втайне опасаясь услышать самое страшное, – ты мне доверяешь?

Попрыгунья не задумываясь кивнула.

Я в отчаянии закрыл лицо руками и возопил:

– Ну неужели ты так ничему у меня не научилась?! Я же говорил: не доверяй никому. Поняла?

Попрыгунья растерянно на меня посмотрела.

– Но ты же сам сказал…

– Ах, да забудь ты, что я там тебе раньше говорил! – И с этими словами я развернул Слейпнира, и мы вновь устремились в глубины царства Сна, оставив позади созданный Архитектором мирок, который светился в темноте, как радужный мыльный пузырь.

Глава девятая

Описав петлю и следуя за цветами ауры Оракула, которые до этого привели меня к Архитектору, я выбрался из царства Сна в тот телесный мир, где оставался двойник Мимира.

Связанная тончайшей нитью со своим, если можно так выразиться, «близнецом», голова Мимира крепко спала в этом мире – как долго, я даже и предполагать не осмеливался. Попрыгунья тоже обладала подобной «нитью жизни», и эта нить останется невредимой по крайней мере до тех пор, пока не лопнет созданный Оракулом мир-пузырь, а сам он не вернется к своему бодрствующему «я».

Время в царстве Сна течет иначе, позволяя сновидцу странствовать во времени и пространстве часами, а то и днями или даже неделями, дрейфуя без руля и без ветрил, тогда как в бодрствующем физическом мире может пройти всего несколько секунд. Но теперь и я снова оказался в физическом мире, а значит, на счету была каждая секунда, имел значение каждый вздох. Жизнь Попрыгуньи зависела сейчас от того, как долго еще Оракул будет спать, как быстро мне удастся отыскать его голову и смогу ли я убедить Одина отправиться со мной в царство Сна.

Я понимаю. При стольких «если» возникает ощущение, будто никакого плана у меня на самом деле и нет. Но даже если я и впрямь немного подтолкнул Попрыгунью, заставив ее поверить, что план наших дальнейших действий полностью составлен, я все же не солгал. Разве что дал понять, что знаю, как решить ту задачку про перевозчика. Собственно, проблема перевозчика – как и моя собственная – заключалась в том, чтобы никогда не позволять волку оставаться наедине с козой, а козе – наедине с капустой. Однако же мой вариант оказался несколько более сложным, ведь у меня несколько «коз и волков», и всех их нужно в итоге разместить на разных берегах реки Сновидений, да еще и в разных местах; я уж не говорю уж о самом перевозчике, то есть обо мне, ибо возможность выжить даже в столь запутанной ситуации для меня по-прежнему имела кое-какое значение.

Но как же я надеялся добиться искомых результатов, спросите вы, в полном одиночестве да еще и лишенный физической формы? Ну, в свое время мне удалось выяснить, например, такую важную вещь: о любом существе можно многое узнать уже по тому, какие сны ему снятся. Так что сон Мимира дал мне немало пищи для размышлений; особенно его мечты об огромном храме, символ в виде креста, высеченного на поверхности камня, и гигантский орган с таким странным для слуха названием Machina Brava, а также, разумеется, личность настоящего Архитектора. Все это в сочетании с тем фактом, что в мелькании миллионов подписей и прочих личных знаков, которые я видел на поверхности реки Сновидений, цвета ауры Оракула были отчетливо различимы и представлялись тесно связанными с другим набором цветов – то есть с аурой какого-то человека. Неужели кто-то из людей действительно выкопал из земли голову Мимира? И этого несчастного тоже угораздило попасть под воздействие чар проклятой башки, пророчества которой некогда так дорого обошлись асам?

Верхом на Слейпнире я продолжал идти по следу, оставленному аурой Оракула. Ее цвета отчетливо проступали в путанице прочих, менее значимых, следов. Впрочем, и тот, второй след тоже был виден мне достаточно хорошо; иногда он пересекался со следом Оракула, иногда вился где-то рядом, и в итоге, как я и предполагал, эти следы привели меня в некий почти узнаваемый мир. Мир ярких чудесных красок – зеленой, золотой и серебристо-голубой, цвета льда. Мир гор и долин; мир покрытого вечными льдами Севера и плодоносного Юга; мир, где берега всех островов и материков омывают воды Единого Океана…

Прошло уже очень много времени с тех пор, как я, увлекаемый Хеймдаллем, рухнул с парапета Асгарда вниз, в долину Идавёлль. В те времена мир, где обитало племя Людей, был темным, холодным, жестоким. Солнце и Луна были проглочены чудовищными волками; с гор в долины сползли ледники; армии живых мертвецов заполонили землю, вынырнув из многочисленных притоков реки Сновидений, и огромная их армия собралась в замерзшем Железном Лесу. Ну да, вы правы: в моем тогдашнем положении следить за переменами климата было невозможно. Но мне было известно, что трехгодичная Зимняя Война здорово опустошила землю и изрядно выкосила людское население, превратив людей в подобие падальщиков, питающихся разлагающимися останками своего мира. И я, видя, во что превращается земля, швырнул голову Мимира с парапета Асгарда вниз, в самые темные глубины этой скованной льдами земли, надеясь, что там она навсегда и сгинет. Но, как оказалось, проклятая башка ухитрилась не только уцелеть в этом страшном и чужом для нее мире, но и нашла себе пристанище в теле человека, дабы с его помощью и впредь воплощать в жизнь свои коварные планы.

Конечно же, именно так все и было! Я, собственно, и ожидал, что Мимир сумеет выжить – он всегда был чрезвычайно изобретательным. Но когда мы со Слейпниром вынырнули из туманного хаоса реки Сновидений, я все же не поверил собственным глазам. Я буквально замер при виде тех перемен, которые претерпел наш мир с тех пор, как я видел его в последний раз перед концом света. Пространство между равниной Идавёлль и Железным Лесом, некогда окутанное дымом и опустошенное, выглядело теперь совершенно иначе. Вместо темного неба, скрытого клубами дыма, я видел над головой безупречную синеву, лишь слегка запятнанную крошечными кудрявыми облачками. А вместо безлюдной искореженной равнины передо мной расстилался большой, полный жизни город: деревянные двухэтажные дома; узкие, вымощенные булыжником улицы, ведущие к реке; а на заднем плане высоко над крышами домов вздымались башни и шпили из золотистого, но как бы слегка закопченного камня.

Железный Лес отступил – многие деревья в нем были, по всей вероятности, срублены, чтобы построить эти дома, – а река, некогда неукротимая и бурная, была перегорожена плотинами, украшена мостами, приручена; теперь по ней плавали весельные лодки и паромы, а по роскошным набережным с променадами гуляли люди, и вдоль всего водного фронта виднелись отводные каналы.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что с падением Асгарда тот, наш, мир не рухнул. Я, разумеется, уже знал это – но все же не мог не испытывать странного удивления при виде знакомых мест. Сколько же времени прошло с тех пор, как пал Асгард? Похоже, этому новому миру лет двести, вряд ли больше. Но где же руины нашей цитадели? Где памятники? Где наши святыни? Неужели они все же оказались утрачены и быстро забыты?

Находясь в Нифльхейме, я часто видел во сне, как удаляют любые следы нашего былого владычества. Но оказавшись в реальном мире, в том самом месте, куда я когда-то рухнул со стены Небесной Цитадели, я был по-настоящему потрясен, воочию убедившись, до какой степени изничтожены все признаки нашего здесь пребывания.

Оказалось, что и Слейпнир здесь полностью сменил обличье: теперь это был самый обыкновенный конь рыжеватой масти с уздечкой, украшенной руническим орнаментом. Сам же я был почти не виден, настолько туманным и неопределенным, точно некий фрагмент сна, выглядело сейчас мое тело. Впрочем, я знал, что если буду крепко держаться за поводья Слейпнира, то смогу – коли в том возникнет нужда – обрести и более внятное обличье. Но пока что я был полностью лишен и всех «телесных привилегий» – еда, секс и прочие удовольствия отменены до тех пор, пока я не верну себе физический облик; впрочем, Слейпнир способен удерживать меня в этом мире в любом виде, а мне сейчас только это по-настоящему и требовалось.

Ибо сейчас время отсчитывало минуты и секунды для Попрыгуньи, оставшейся в царстве Сна. Там время ее истекало, и я был должен как можно скорее отыскать Оракула, но моим единственным ориентиром были воспоминания о том колоссальном здании – высоченные колонны, камень, хрустальный купол, витражи… Разумеется, в действительности оно могло выглядеть совершенно иначе, чем в царстве Сна. Но если бы я сумел найти настоящего Архитектора, человека, которому этот сон приснился, который – пусть только во сне – сумел-таки возвести свой храм…

Оглядываясь вокруг, я вдруг услышал стук молота по камню. Звук доносился откуда-то издалека, но я, приподнявшись в стременах, заметил, что в центре лабиринта из перекрещивающихся улиц ведется строительство. Причем строительство явно необычное – во всяком случае, здание, которое там возводили, выглядело куда более претенциозно, чем окружавшие его обычные деревянные дома или даже те каменные башни, что высились вдали. Мы со Слейпниром ринулись туда, и вскоре я увидел перед собой весьма оригинальную структуру, уже наполовину завершенную: в центре высилось здание странной формы, а вокруг него было разбросано множество более мелких строений, которые, как я понял чуть позже, образовывали лучи геометрически правильной шестиконечной звезды.

Будучи невидимым, я сумел приподняться над этой грандиозной стройкой и сверху полюбоваться красотой и изяществом ее дизайна: просторными внутренними дворами, садами, широкими проходами между строениями. Пожалуй, даже сам Асгард не был столь прекрасен, как то, что сейчас еще только начинало обретать окончательную форму, и я не без оснований полагал, что за всем этим наверняка стоит архитектор выдающегося таланта и предвидения.

Да кто же он такой, черт побери?

Я заставил Слейпнира подняться повыше на склон холма, чтобы хорошенько осмотреть весь фронт строительства. Каменщики, чернорабочие, скульпторы, плотники, строители, возводящие леса, огромные повозки, груженные лесом, мрамором, камнем… И вдруг в самом центре всей этой сумятицы, точно глаза паука, затаившегося в паутине, вновь вспыхнули знакомые цвета – цвета ауры Оракула, – но на этот раз его серебристо-зеленые тона оказались смешаны с чьими-то еще…

Я направил Слейпнира вниз и убедил его впредь придерживаться относительно «земного» обличья. Следуя по следу, обнаруженному мной с высоты, я оказался возле походной палатки из плотной ткани, в которой сидел некий мужчина и внимательно изучал диаграммы и графики, убравшись сюда подальше от пыли и шума строительных работ.

Человек этот, безусловно, не спал, и все же казалось, что сны и мечты окутывают его подобно плащу. Некоторые художники действительно таковы: они лишь наполовину существуют в реальном мире, остальное время проводя в мире собственных фантазий. Я и раньше не раз встречался с подобными людьми, но мне никогда еще не попадался такой человек, внутренняя жизнь которого была бы столь осязаемой. Именно поэтому, видимо, цвета его ауры и оказались столь тесно вплетены в сон Оракула. Именно поэтому я сразу и не смог отделить одного от другого. На самом деле это были два совершенно самостоятельных существа, весьма сильно отличавшиеся друг от друга, хотя, по сути дела, сон этот принадлежал им обоим – самому строителю и нашему Оракулу. И Архитектор из царства Сна тоже представлял их обоих, объединенных одним и тем же сном.

Я счел это добрым знаком. Ведь это означало, что мы сможем общаться. Мало того, пока строитель погружен в решение своей творческой задачи и опутан чарами воображения, будет продолжаться и сон Оракула, а значит, и у Попрыгуньи в царстве Сна будет какой-то запас времени. Я велел Слейпниру скрыть свое телесное обличье, и мы с ним легко просочились сквозь ткань палатки. Архитектор на мгновение вскинул глаза – ему, видимо, показалось, что его бумаги шевельнул сквозняк, – но затем снова погрузился в изучение своих графиков и чертежей, и пелена сна, окутывавшая его, осталась нетронутой. Впрочем, он все же удивленно пробормотал:

– Кто здесь? Здесь кто-нибудь есть?

Я постарался принять хоть сколько-нибудь видимую форму – на большее я пока способен не был – и увидел, что он испуганно вытаращил глаза, причем тревоги в них было куда больше, чем удивления.

– Нет! – почему-то сразу заявил он. – Я еще не готов! Ты же обещал, что оставишь меня в покое, пока я полностью не завершу работу!

– Видимо, – сказал я, – это как раз тот случай, когда по ошибке одного принимают за другого. Мы с тобой никогда раньше знакомы не были, и я вовсе не собираюсь тебе вредить. Как раз наоборот.

Архитектор, похоже, испытал некоторое облегчение. Особенно после того, как, осторожно протянув руку, коснулся гривы Слейпнира, которая на ощупь была вполне реальной.

– Но кто же ты? Ангел, демон, дух?

На самом деле во мне всего понемногу, но тратить время на объяснения мне не хотелось. К черту формальности, когда в царстве Сна время безжалостно отсчитывает секунды.

– Ну, скажем, я путешественник из будущего, – сказал я. По-моему, подобное обозначение имело двойное преимущество – оно было абсолютно корректным и вместе с тем очаровательно загадочным.

Мой собеседник опять вытаращил глаза – на этот раз от изумления, – а я пока постарался рассмотреть его повнимательней и понял, что он представляет собой некую версию того самого человека, с которым мы встретились во сне Оракула. Плотная рабочая роба на красной подкладке, шапка с кисточкой, синие чуть сонные глаза. Но сейчас он показался мне более мягким и добрым, чем тот Архитектор, на которого я смотрел в царстве Сна как бы сквозь грандиозные линзы видения Оракула. И лучше всего, пожалуй, было то, что в цветах его ауры не отражалось ни капли злобы или коварства. Видимо, этот талантливый человек, которого Оракул превратил в свой инструмент, еще и на редкость невинный, мечтательный, и в жизни его поддерживает исключительно любовь к своему искусству.

После моих слов глаза его так и вспыхнули.

– А он там? – робко спросил он. – Он там, мой великий собор? Мне все-таки удалось его завершить? Действительно ли он столь великолепен, как мне виделось в мечтах?

Я постарался припомнить сон Оракула.

– Я видел высокий хрустальный купол, – сказал я, – и колонны, достигавшие, казалось, до неба. И огромный орган, звуки которого были слышны, по-моему, во всех Девяти Мирах.

Теперь глаза строителя сияли, как звезды. Так, так, отлично, продолжаем в том же духе, подумал я.

– А еще я видел великолепные проходы между скамьями, полы из позолоченных каменных плит, изящные арки такой высоты, что дух захватывало, чудесные статуи и витражи… – Я умолк, словно переводя дыхание (хотя в моем бестелесном состоянии особой нужды в этом не было). – Должен сказать, что видел я и некую голову, лишенную тела и прячущуюся во тьме; эта голова как бы жила собственной жизнью и была способна не только говорить, но и видеть сны. Мне она показывала разные вещи из давнего прошлого…

При упоминании о голове моему собеседнику явно стало не по себе – это было заметно по изменившимся цветам его ауры.

– Откуда ты все это знаешь? – настороженно спросил он.

– Неважно. Знаю, и все. – Я очень старался произвести на него нужное впечатление.

Но его все сильней охватывала тревога. И тогда я решил действовать напрямик:

– Расскажи, как в твоей жизни появилась эта голова.

Некоторое время он, казалось, колебался, затем кивнул, и цвета его ауры мгновенно очистились.

– Я был математиком, – начал он свой рассказ, – профессором университета. Никаких честолюбивых планов помимо моей работы я не имел. Больше всего мне нравилось изучать квадраты чисел. Они выстраивались в такие аккуратные, такие элегантные столбцы! Я даже написал книгу об архитектурных свойствах мультипликативных квадратов комплексных чисел. А затем во время одной из прогулок я случайно нашел тот камень, наполовину зарытый в груду старой золы…

– Именно тогда-то и начались те сны? – спросил я.

– Откуда ты знаешь?

Я только плечами пожал.

– Продолжай, пожалуйста.

– Ну, сперва я решил, что просто слишком много работаю, просто переутомился. Дело в том, что мне вдруг стали сниться числа и квадраты чисел куда более сложных, чем те, что я до этого вычислял. А также некие последовательности чисел, которые, казалось, объясняли все на свете, от самого мельчайшего до самого великого. Я забросил свою книгу о квадратах чисел и начал другой, куда более значительный и объемный труд «Теория познанных миров», в котором осмелился высказать предположение о том, что, возможно, существует куда большее количество миров, чем известные нам Девять… и миры эти существуют как бы параллельно нашему собственному миру, и в них могут открываться иные возможности и найдены иные решения многих проблем – например, проблема комплексных уравнений, которая в нашем мире только еще ожидает своего решения. – Он одарил меня бледной улыбкой и продолжил: – Я понимаю, это звучит как бред сумасшедшего, но я начал представлять себе некую последовательность миров, пересекающихся друг с другом по принципу сотов и выстроенных благодаря магии чисел – комплексных уравнений, служащих символами… ну, теми символами, которые мы по-прежнему называем про себя рунами…

– А в этой твоей теории, – спросил я, – центральное место, случайно, не отведено понятию кошки в коробке?

Математик смущенно посмотрел на меня:

– Э-э-э, нет…

– Ну и хвала богам! – Я уже и так услышал достаточно. А об остальном вполне мог догадаться. В мыслях Архитектора Оракул нашел для себя точку опоры, хотя для меня так и осталось загадкой, чего же именно он стремился достичь. Тот храм явно для него важен, как важен он и для Архитектора, но, клянусь жизнью, я так и не смог уразуметь, каким образом здание, каким бы прекрасным оно ни было, способно служить конечной цели Оракула.

И я снова вспомнил те слова, которые он сказал мне в царстве Сна. Их следовало бы еще не раз тщательно обдумать, пока я буду пытаться отыскать путь к самому Оракулу. И чем больше я об этих словах думал, тем больше они становились похожими на пророчество.

Я говорю о том, чье имя неизвестно,

Однако множеством имен он обладает.

Мирам Порядок принесет он

И жителям их Очищенье.

Он с колыбели до плиты могильной

Живет, исполнен ярости и злобы.

И вам его прощальным даром станет

Отравленным питьем наполненная чаша.

С чем бы я до сих пор ни сталкивался, ничто не смогло заставить меня переменить мое отношение к Оракулу и его пророчествам. Никогда не доверяй Оракулу, как говорится; и в мои планы, насколько я мог их себе представить, непременно входило следующее: держаться как можно дальше от тех, кто пророчествует или говорит стихами (пусть даже без сопровождения лютни). Однако те слова, произнесенные в царстве Сна устами Архитектора, по-прежнему не давали мне покоя; особенно последнее предложение: «И вам его прощальным даром станет отравленным питьем наполненная чаша».

Что же это за дар? Звучит как предупреждение, но не ловушка ли это? Не мог ли Оракул неким образом предвидеть мое появление здесь? Не мог ли он хитростью и соблазном заманить меня сюда? Отбросив в сторону эти тревожные мысли, я прямо спросил:

– Где она?

Архитектор, казалось, колебался.

– В безопасности, – наконец признался он. – В полной безопасности – хранится в Большой Университетской Библиотеке.

Я не знал, что это за университет, но догадывался, что к нему, должно быть, имеют самое прямое отношение те башни и шпили, которые я заметил в самом начале.

– А почему ты ее при себе не хранишь? Ведь именно благодаря ей ты увидел во сне все это грандиозное строительство? Разве не она тебя вдохновляет?

Глаза его потемнели.

– Она шепчет.

– Вот как?

– Сперва все было хорошо, – торопливо заговорил он, – она подсказывала мне, как решить ту или иную проблему, как привлечь математиков к решению более насущных задач. Она, например, подсказала мне, как сделать, чтобы арка держалась крепче любой дверной коробки, как спланировать максимально надежное пересечение осей нефа и трансептов. Она также рассказала, как использовать руны для строительства таких вещей, о которых я никогда даже и не мечтал. Но потом она сама стала хотеть… разных вещей.

– Каких, например?

Он только головой покачал.

– Я сперва сопротивлялся, но она уже стала намного сильнее меня… В общем, я пообещал, что сделаю то, что она хочет, как только завершу свое великое творение. А потом целиком погрузился в строительство собора. Его создание обеспечило бы мне вечную славу, ибо он спорил бы красотой и величием даже с самим Асгардом. – Он помолчал. – Неужели это действительно так? – тихо промолвил он. – Неужели она – голова одного из асов?

– Не совсем, но почти, – сказал я.

– И ты явился, чтобы вернуть ее обратно? – Его вопрос прозвучал почти умоляюще.

– А ты был бы этому рад?

Он кивнул.

– В таком случае сегодня у тебя счастливый день. Но мне нужно, чтобы ты пошел со мной. Мне одному с этим не справиться.

Он снова кивнул, словно опасаясь говорить вслух. Потом все же спросил, но почти шепотом:

– А если она проснется? Проснется и поймет, что я собираюсь отправить ее отсюда?

Я призвал на помощь самую убедительную из своих улыбок и постарался его успокоить.

– Просто сделай, как я тебе говорю. Обещаю, что все будет хорошо. Между прочим, как твое имя? Я бы хотел, чтобы в будущем все непременно его помнили, как того заслуживает твое великое творение.

Архитектор посмотрел на меня и кивнул в знак согласия. Глаза у него были ярко-голубые, того холодного оттенка, каким бывает небо зимним утром.

– Мое имя Гифт, – сказал он. – Джонатан Гифт, заслуженный профессор в отставке, преподаватель математического факультета Университета Конца Света.

– Вот тебе моя рука, Джонатан Гифт, – торжественно произнес я, протягивая ему руку. – Возьми ее и пойдем со мной. Вскоре нам с тобой предстоит стать очень близкими друзьями.

Глава десятая

Вход в Университет Конца Света, красивое здание из желтого камня, был оформлен изящной аркой, сразу за которой виднелся зеленый внутренний дворик; пройдя через него, мы поднялись на высокое крыльцо, вошли в просторный холл, где стены были украшены деревянными панелями, затем миновали несколько крытых аркад, залитых солнечным светом, и наконец, оказались в Большой Библиотеке.

Поскольку университет был не самым подходящим местом для лошади, мы оставили Слейпнира во дворе. Если бы с нами была Попрыгунья, помощь Джонатана Гифта нам, собственно, и не понадобилась бы; но нам обязательно нужен был хоть кто-то, обладающий телесной формой, чтобы получить доступ к голове Мимира, так что мне пришлось проникнуть в тело Джонатана Гифта – сделать это было нетрудно, поскольку Слейпнир как бы оставался посредником между этим миром и царством Сна, – и, оказавшись там, я принялся обследовать свою новую «квартиру».

Признаюсь, я ожидал, что Джонатан Гифт, почувствовав мое присутствие, испугается и растеряется, как было, например, с Попрыгуньей, но ни малейшей тревоги с его стороны я не ощутил. Честно говоря, он вообще на мое «проникновение» почти не прореагировал. По всей видимости, он давно привык к присутствию в его мыслях и теле кого-то постороннего.

Оказавшись в его мысленном пространстве, я быстренько огляделся. Джонатан оказался куда более образованным, чем Попрыгунья, – почти все это пространство заполняли разнообразные схемы, графики, уравнения и формулы; там имелись даже карты звездного неба, а отдельные отсеки были целиком заполнены квадратами чисел. Отдельные директории его памяти были посвящены различным символам и рунам; немало места отводилось и чужим теориям, диссертациям и прочим научным работам. И если в мыслях Попрыгуньи так и кишели разные люди, связанные теми или иными взаимоотношениями, то Джонатан Гифт, казалось, не имел ни друзей, ни семьи. Отдел его памяти, обозначенный как КОЛЛЕГИ, состоял, по сути дела, из профессоров его университетской кафедры; а тот, что назывался МАСТЕРА, ограничивался списком квалифицированных резчиков по дереву, строителей, каменщиков, стеклодувов, плиточников и прочих работников, а также наиболее умелых посредников, ежедневно осуществлявших взаимодействие Гифта с рабочими. В его внутреннем пространстве не было никаких запертых дверей – зато была одна явно запретная зона, холодная, как Хель, и темная, как Смерть. Над входом в эту зону не было никаких указателей, но я сразу почувствовал: лучше даже не пытаться ее обследовать, чтобы не накликать большой беды на собственную голову.

И вам его прощальным даром станет отравленным питьем наполненная чаша.

Его имя, Гифт[66], не может быть простым совпадением, думал я, пытаясь догадаться, что же содержится там, откуда тянет смертным холодом. Фамилия Гифт, дар в виде чаши с ядом… Но что это за яд? И каким образом может быть вручен подобный дар? В самом Джонатане Гифте не чувствовалось ни капли коварства и ни малейших признаков того, что он может знать ответ на эти вопросы. Но при одной лишь мысли о том, что Оракулу хотя бы отчасти известны мои планы, мне становилось очень не по себе. Интересно, думал я, а что произойдет, если он, пробудившись ото сна, обнаружит меня внутри мысленного пространства Джонатана? Впрочем, вряд ли Мимиру так уж хотелось задерживаться в голове какого-то смертного, не имеющего ни собственной руны, ни собственного волшебства. Возможно, именно поэтому наш Оракул и предпочитал проводить время в царстве Сна, там воплощая в жизнь свои грандиозные планы, а не наслаждаться радостями плотского бытия. Сам-то я точно никогда бы этого не предпочел, но, как говорится, о вкусах не спорят.

И я решил обратить дополнительное внимание на то, что обычно окружало Джонатана Гифта. Когда мы с ним проходили по коридорам и крытым аркадам, студенты, тоже облаченные в мантии и нелепые шляпы, непременно ему кланялись; не менее любезно раскланялись с ним и двое пожилых профессоров, которых легко было узнать по красной полосе на мантии. Сам Джонатан тоже любезно всех приветствовал – я порылся в его версии Книги Лиц, но обнаружил там лишь несколько имен преподавателей и названия кафедр, на которых они трудились. Неужели у этого человека совсем нет друзей? Неужели не существует никого, кто действительно был бы ему дорог и важен?

Но когда мы оказались в библиотеке, я перестал замечать что-либо еще, кроме книг – их там было поистине бесчисленное количество. Вообще-то, когда я жил в Асгарде, книги не играли сколько-нибудь значительной роли в моей жизни; да и в мире Попрыгуньи книги были, по-моему, вещью самой обычной, а иной раз и вовсе одноразовой, которую за ненадобностью легко можно выбросить. Но, наблюдая за жизнью различных миров из тюремной камеры в Нифльхейме, а также находясь в царстве Сна, я научился уважать и само письменное слово, и тех, кто по-настоящему его любит и понимает. Мне очень хотелось понять, как этот упорядоченный мир, где так высоко ценятся книги и ученость, сумел прорасти сквозь хаос Рагнарёка и устоять. Интересно, сколько же времени прошло с тех пор, как рухнул мир Асгарда? Ведь в разных мирах время течет по-разному. Но я чувствовал, что в данном случае восстановление после полной разрухи и последующий подъем произошли чрезвычайно быстро в значительной степени благодаря книгам и тем, кто их написал.

Осматривая университетскую библиотеку, я все больше убеждался в том, с каким уважением относятся в этом мире к книгам. Здесь было собрано никак не менее десяти тысяч томов; они рядами выстроились на стеллажах высотой футов в двадцать; среди них попадались и книги в кожаных переплетах, огромные, как входные двери, и крошечные, размером с ладонь, книжечки, написанные на пергаменте, и поистине роскошные книги, иллюстрированные цветными чернилами, с переплетами, щедро украшенными драгоценными камнями и металлами. Библиотека была разделена на несколько секций, и над каждой красовалась изящная надпись в орнаментированной рамке: История, Алхимия, Поэзия, Философия, Астрономия, Геометрия, Основы Общей Математики. Я заметил, что секция под названием История как бы отделена от остального помещения, а книги там спрятаны в большой шкаф со стеклянными дверцами, запертый на позолоченный висячий замок.

«Почему они заперты на замок? Да еще и на висячий?» – мысленно спросил я.

Джонатан пожал плечами.

– Кафедра истории славится тем, что не любит раньше времени выставлять свою работу напоказ. Насколько я слышал, сейчас они работают над темой «Хроника Великой Беды» и не желают, чтобы в их исследования вмешивались сотрудники других кафедр.

Великая Беда? Это интересно. Я тут же принялся рыться в памяти Джонатана и нашел, к своему удивлению, информацию о том, что Великая Беда, то есть Рагнарёк, обрушилась на этот мир всего-то лет двести тому назад!

– Мы называем это «Великой Бедой», потому что тогда нам казалось, будто всему на свете пришел конец, – негромко пояснил Джонатан. – Однако бедствие часто служит толчком для прогресса, и в итоге Великая Беда только придала нам сил. Конец света не наступил, зато после затяжной зимы все-таки пришла весна, принеся с собой обновление. А книги и знания помогли нам преодолеть многие трудности. Университет Конца Света и создан для того, чтобы, изучая уроки прошлого, постараться никогда больше не допустить столь мучительного падения в варварство.

И все же две сотни лет казались мне, пожалуй, слишком коротким периодом для того, чтобы обеспечить столь быстрый и мощный подъем. Интересно, что же вдохновило этот народ? Или кто? Может, какой-то авантюрист, охотившийся за сокровищами в руинах Асгарда и отыскавший их? А может, чей-то настойчивый голос из царства Сна, нашептывавший им свои советы?

«Она шепчет», – сказал мне Гифт.

Так сколько же времени голова Мимира хранится в этой библиотеке? Сколько еще человек слышали его голос? Что именно нашептывал им Оракул в темноте, предаваясь своим мрачным мечтам о свободе? Впрочем, сейчас мне важнее было узнать, как давно он установил связь с Джонатаном Гифтом.

Я мысленно задал этот вопрос, и Гифт, тяжело вздохнув, обронил: «Очень, очень давно!» И из той запретной зоны в его памяти явственно потянуло леденящим холодом – видимо, именно там и таились самые горькие его воспоминания. А может, то было всего лишь одно воспоминание? Какое же? И почему оно было столь ужасным, что ему захотелось спрятать его как можно дальше даже от себя самого? Какое преступление совершил этот сновидец? Какую тайну скрывал все эти годы, заставляя себя служить Оракулу?

– Поторопись, пожалуйста, – попросил меня Гифт. – Мне тут находиться не полагается.

Да, он, видимо, прав, подумал я. И потом, чем дольше я тут торчу, тем большему риску подвергаю тех, кого оставил в царстве Сна.

«Где она?» – мысленно спросил я у Гифта, стараясь не шарить взглядом по корешкам книг с такими заманчивыми названиями, как «История Девяти Миров» или «Асгард – миф о Порядке».

Он легким кивком указал мне на шкаф, стоявший у дальней стены и почему-то в разделе Геология. Мы подошли ближе. Нужный нам «экспонат» действительно хранился в этом шкафу, снабженный табличкой: «Фрагмент скульптуры из обсидиана; эпоха, предшествовавшая Великой Беде». Да, это была она! Окаменевшая голова Оракула, слегка обколотая по краям, но в целом точно такая, какой я ее помнил.

Я почувствовал, как меня с головы до ног охватывает дрожь, хоть я и находился в теле Джонатана Гифта. Эта проклятая башка никогда не приносила счастья тем, кто к ней прикасался; и я, даже зная, что она спит, совсем не стремился взять ее в руки.

Джонатан, похоже, разделял мои чувства. Но все же в итоге решился: быстро оглядевшись, отпер стеклянную дверцу шкафа, полой мантии подхватил окаменевшую голову Мимира и ловко сунул ее в сумку, висевшую у него на плече. Какой-то профессор в красной мантии, сидевший неподалеку, что-то неодобрительно проворчал, но Джонатан, не обращая на него внимания, развернулся и поспешно покинул библиотеку. Мы прошли под аркадами и во внутреннем дворике увидели Слейпнира, который мирно щипал травку.

– Неужели я сейчас от нее освобожусь? Наконец-то! – тихо промолвил Джонатан, поглядывая на свою сумку.

– А ты действительно хочешь от нее освободиться? – спросил я, садясь верхом на Слейпнира и тут же вновь обретая свой прежний облик.

Джонатан кивнул.

– И как все-таки долго это продолжается?

– Двадцать лет! – вздохнул Джонатан. – Двадцать лет я постоянно слышу его голос, двадцать лет он мною командует. Двадцать лет я чувствую его непрерывную слежку, зная, что он мне не доверяет. Двадцать лет я на него работаю, двадцать лет пытаюсь его ублажить, и вот теперь… – Он внезапно умолк.

– И что теперь? – спросил я. – И почему именно теперь?

Он ответил не сразу. Я прекрасно чувствовал его колебания; они были связаны все с той же тайной, холодной и глубоко спрятанной в хранилище его памяти. Леденящее дыхание этой тайны чувствовалось даже из-за крепко запертой двери, когда я пребывал в его мысленном пространстве. Но в данный момент я его покинул, и тайна эта тем более оказалась для меня вне пределов досягаемости.

– Когда-то давным-давно я дал Шепчущему обещание, – наконец заговорил Джонатан Гифт. – Я, конечно, совершил ошибку, но он пообещал мне нечто такое, от чего, как мне тогда казалось, я отказаться никак не могу. По сути дела, он пообещал воплотить в жизнь мою заветную мечту. Сделать реальностью мои смутные видения. Я был молод, честолюбив и готов на все, лишь бы удовлетворить собственные амбиции. Но теперь, когда мой Собор почти построен…

– Тебе не хочется платить по счетам?

Джонатан молча покачал головой.

– Нет? Но что же тогда ему нужно? – Я просто сгорал от любопытства.

Но Джонатан мне не ответил, лишь снова покачал головой, словно этот ответ, будучи произнесенным вслух, сделал бы его виновным в некоем преступлении. Помолчав немного, он сказал:

– Я просто хочу быть свободным, вот и все.

– Свободным? – переспросил я.

Он кивнул.

– Да, свободным. Свободным от этой жизни; свободным от этого места; свободным от того человека, в которого я превратился.

– Ну с этим-то я могу тебе помочь, – пообещал я, чувствуя, что наконец-то в моем мозгу начинает формироваться зародыш вполне реального плана.

– И что я для этого должен сделать? – спросил он.

Я улыбнулся.

– Всего лишь уснуть и видеть сны.

Руны

По отметине его узнаете его…

«Великая Беда», Книга Слов

Глава первая

Итак, мы снова устремились в царство Сна. Джонатан в своем физическом обличье одной рукой цеплялся за гриву Слейпнира, а второй придерживал сумку с головой Оракула. Слейпнир, опять став прежним, уверенно пересекал небесное пространство на своих паучьих ногах; вскоре под нами промелькнуло то, что некогда было равниной Идавёлль, и мы помчались к далеким горам.

– Ты ведь наверняка и раньше совершал путешествия в царство Сна, – заметил я, ибо Джонатан не проявил особого удивления, когда мы взвились над крышами университета.

Он кивнул:

– Да, но не таким способом.

– Магия Оракула связана скорее не с путешествиями, а с духовной жизнью, с различными видами словесной и мысленной коммуникации, с предвидениями, – сказал я. И это была чистая правда: проклятый пузырь и впрямь бывал очень даже разговорчивым, когда сам того хотел. Именно потому-то Мимир и выбрал для своих контактов с людьми мечтателя – мечтателя и сновидца, для которого его внутренний мир был почти столь же реален, как и мир внешний. Но меня особенно интересовало другое: сколь прочным может оказаться этот его внутренний мир?

– Расскажи мне, как это все с тобой случилось, – попросил я.

Гифт ответил не сразу. Он даже отвернулся и некоторое время на меня вообще не смотрел. Чувствовалось, что ему тяжело даже вспоминать о том давнем событии.

– Двадцать лет прошло, – наконец заговорил он. – Трудно поверить, что и я когда-то был молод. В ту пору я увлекался сбором образцов скальной породы – особенно имевших отношение к периоду, который предшествовал Великой Беде.

Я удивленно поднял бровь, и он пояснил:

– Зимняя Война сопровождалась массой всевозможных и весьма интересных геологических явлений. Наблюдались, например, вулканические выбросы пепла и золы, которые вполне могут объяснить легенду о гигантских волках, пожравших Солнце и Луну. Разумеется, в наши дни никто не верит, что подобные и весьма многочисленные истории соответствуют действительности. Но в легендах и мифах всегда есть доля правды, что бы там ни думали на нашем Историческом факультете. А меня всегда очень интересовало, как примитивному воинственному племени асов удалось построить нечто столь грандиозное, как Небесная Цитадель.

– Примитивному? – переспросил я.

– Ну да. Каким же еще является племя, превратившее войну в собственный образ жизни? Живущее исключительно ради завоеваний, или победы над очередным противником, или даже ради варварской мести тем, кто осмелился ему противостоять, бросить ему вызов?

Что ж, с этим утверждением я бы, пожалуй, спорить не стал.

– Ты, похоже, серьезно изучал нашу историю? – спросил я.

Гифт улыбнулся.

– О да! И в итоге это превратилось в страстное увлечение. У меня даже возникла тайная теория, согласно которой за многочисленными легендами о магии и рунах скрывается та простая истина, что на самом деле асы обладали основательными познаниями в комплексном строительстве, причем основанном на весьма продвинутых математических расчетах. К сожалению, от асов нам остались лишь пепел от сгоревшего Асгарда да куски почерневших от пламени камней, которыми была усыпана вся равнина внизу. Но мне очень хотелось выяснить, не обладают ли эти камни некими особыми свойствами, не могут ли они скрывать важную тайну, раскрыв которую, я смог бы подтвердить правильность моих изысканий.

– И в итоге ты наткнулся на нашего Оракула, – догадался я и тут же представил себе эту знаменательную сцену на равнине Идавёлль, все еще усеянной осколками стен Небесной Цитадели и костями тех, кто сражался плечом к плечу со мной, а может, и против меня… Там, вполне возможно, лежали и мои косточки, втоптанные в пыль…

Черт побери, даже мне вспоминать об этом было слишком тяжело!

А Джонатан Гифт между тем продолжал:

– Сперва я решил, что нашел просто кусок скальной породы вулканического происхождения. Возможно, обсидиана. Но едва я коснулся этой штуки руками, как сразу почувствовал, что некая содержавшаяся в нем сущность проникла в мой мозг… – Он вдруг умолк и некоторое время молчал. Потом снова заговорил: – Подобного ощущения мне никогда еще испытывать не доводилось. Это можно сравнить разве что с внезапным открытием новой разновидности уравнений. Я ощущал в себе силу, превосходившую все, о чем я когда-либо знал; я чувствовал, что готов к великим свершениям, способен сделать великие и важные открытия. А проникшая в мой мозг сущность, казалось, росла и расцветала, обследуя каждую мою мозговую извилину… И я вдруг понял: а ведь она охвачена бешеной яростью, ибо ее постигло страшное разочарование…

– И чем же это она была так разочарована? – спросил я, хотя кое-какие догадки у меня уже имелись.

– Я оказался не тем, кто был нужен Шепчущему. И не имел того, что ему требовалось. С другой стороны, никого другого у него под рукой не было, так что отпускать меня он вовсе не собирался. Он заставил меня притащить тот кусок скальной породы к себе домой, а потом заставил рассказать ему все, что я знаю. Когда я ответил на все его вопросы, он забрал меня с собой в царство Сна и показал, что он мог бы для меня сделать – и что ожидает получить от меня взамен.

– И что же он хотел получить?

Несколько мгновений Джонатан явно колебался. Он даже опять от меня отвернулся. Но потом все же поведал мне о своей сделке с Оракулом.

Ну естественно! Мне следовало бы раньше догадаться – это ведь так очевидно. Последняя фигурка в пазле, последняя возможность для Мимира Мудрого уйти от судьбы и возродиться вновь – и не просто во плоти, а в облике божества, обладающего всем тем невероятным могуществом, которого Мимир так жаждал при жизни…

– Я понимаю, – тихо сказал я. – И вижу теперь, почему ты испытывал такой стыд. И все же у тебя хватило мужества сопротивляться. Немногие люди из твоего мира оказались бы на это способны.

Джонатан посмотрел на меня с надеждой.

– Ты действительно так думаешь? Я ведь целых двадцать лет ему сопротивлялся! Но к тому моменту, когда ты меня нашел, я был уже готов – почти готов – исполнить данное ему обещание.

После этих слов и в моей душе вспыхнула надежда, и я спросил:

– А в какой степени ты был к этому готов? Точнее.

Он вздохнул.

– Я уже получил то, что ему требовалось. Мне – ему! – могли бы это доставить в течение нескольких дней.

– Могли бы доставить? Ты хочешь сказать, что ваша сделка потребовала и еще чьего-то участия? И этот «некто» тоже обо всем знает?

– Да, некто. Точнее, нечто, – признался Джонатан.

Потом он принялся объяснять, и я постепенно начал понимать, что именно здесь произошло и как я мог бы – если мне, конечно, повезет, а также, разумеется, с помощью кое-какого обмана, – использовать это в своих интересах.

– А если бы что-то, скажем, пошло не так, – поинтересовался я, – то была ли у тебя возможность как-то связаться с… этой личностью?

– Да, с помощью одного слова, – сказал Джонатан Гифт и произнес его, это «одно слово», хотя на самом деле это было имя, причем на том языке, которого я не слышал уже много лет – на языке Древней Эпохи, ныне сохранившемся разве что в заклинаниях и фрагментах древних кеннингов[67].

Я улыбнулся. Имена порой обладают невероятным могуществом. Вещь названная есть вещь прирученная, как говаривали в моем мире. А в этом имени, возможно, был ключ к моему дальнейшему существованию.

Я сделал в памяти соответствующую зарубку. Если я сумею продержаться еще несколько часов, то, возможно, сумею и воспользоваться этим именем. И мы с Джонатаном Гифтом снова верхом на Слейпнире нырнули в глубины того мира, который только что покинули, ибо там Попрыгунья, соединенная со своим земным «я» тончайшей серебряной нитью, все еще ждала (а я от всей души на это надеялся!), когда я вновь верну ее к жизни – подобно тому, как с легкостью возвращаются к жизни ваны в компьютерной игре «Asgard!» или приходят в себя после столетнего сна принцессы из детских сказок.

Глава вторая

– Ты потерял Попрыгунью?! – с ужасом воскликнул Эван. Пожалуй, впервые за все то время, что я был с ним знаком, он был до такой степени взволнован. – Но каким образом ты сам-то по-прежнему… – Лицо его помертвело. – О, я понял.

Я не стал ничего объяснять: пусть сам попытается решить эту задачу. Любое телесное обличье, по-моему, все же лучше, чем нечто, болтающееся в воздухе в виде туманного облачка. Даже если, как в данном случае, твое тело чисто случайно и принадлежит кому-то другому. Мне бы очень хотелось – хотя бы ради Попрыгуньи – иметь возможность объяснить Эвану, что, собственно, происходит, но это было абсолютно невозможно: Один и Хейди прямо-таки глаз с меня не спускали.

Та серебряная нить, что соединяла реальную Попрыгунью с ее сущностью, оставшейся в царстве Сна, была еще цела, хотя даже мне она казалась невероятно тонкой, почти невидимой – я, кстати, очень надеялся, что Один и Хейди ее попросту не заметят или не догадаются, что она означает, поскольку все их внимание было сейчас приковано к моему спутнику. Разумеется, у пса Твинкла никакой нити жизни не было, хотя вел он себя так, словно в его теле действительно находился Громовник: следил за мной, суетливо путался у меня под ногами и страшно мне мешал, пока я представлял Одину и Хейди своего нового друга.

– Познакомьтесь, это Джонатан Гифт. Надо сказать, фамилия у него в высшей степени подходящая.

В этом мире в мое отсутствие успело пройти всего минут пятнадцать. В мире Джонатана это соответствовало почти часу; а в царстве Сна, где Время никакого значения не имело, могли пройти долгие часы или даже дни. Я старался даже не думать, как там Попрыгунья, в здравом ли она уме или река Сновидений уже унесла ее в ту часть царства, которую люди называют Безумием. Нет, конечно же, нет! Ведь серебряная нить ее жизни цела, а это означает, что связь между телом и разумом Попрыгуньи все еще существует, хотя бы теоретически. И все же отпущенное нам время истекало, а при осуществлении моего плана, который изначально особой надежностью не отличался, хватило бы даже самого малюсенького просчета, чтобы все мои начинания пошли прахом.

Какое-то время все вокруг пребывали в замешательстве. Один и Хейди пытались одновременно задавать мне совершенно различные вопросы; Эван был вне себя от тревоги за Попрыгунью; я же изо всех сил старался не смотреть на Мег – хотя мне очень хотелось убедиться, что с ней все в порядке, – потому что тогда другие могли бы кое-что заметить и догадаться о тех планах, которые как раз начинали формироваться у меня в голове.

Начинали формироваться? Ну да, можете меня пристрелить, но я по-прежнему не был до конца уверен, что из моей затеи что-нибудь выйдет. У меня всегда все получалось гораздо лучше, если я соображал на ходу, а не прилипал намертво к какой-то определенной стратегии. Кстати, перевозчику из моей загадки, имевшему одного волка, одну козу и один мешок с капустой, было бы совсем нетрудно решить эту проблему. Тогда как Искренне Ваш был вынужден одновременно жонглировать множеством предметов – не только этой треклятой капустой, а, если можно так выразиться, целым инфернальным хозяйством.

И потом, в данный момент я имел дело с Одином – а он никогда особой предсказуемостью не отличался; я, впрочем, предполагал, что мысль о встрече с Оракулом лицом к лицу да еще и на его территории вряд ли покажется Одину такой уж привлекательной.

Между тем Джонатан Гифт, изумленно тараща глаза, сполз с восьминогого коня – который практически сразу принял более скромное обличье и принялся щипать травку, – огляделся и увидел внизу яркие оранжевые огни Молбри. Затем он ошалело посмотрел на Эвана, на Хейди, на Мег и на меня, вновь пребывавшего в шкуре Попрыгуньи, и тщетно попытался осознать, что же с ним происходит. Потом он наконец заметил Твинкла, заулыбался и воскликнул:

– О, песик!

Я незаметно вздохнул. Неужели из всех чудес того нового мира, в который он попал, его внимание более всего привлекла эта проклятая собачонка?! Впрочем, Твинклу он тоже вроде бы понравился: пес принялся радостно скакать у его ног, а я даже отвернулся, стараясь не смотреть на сумку, висящую у Гифта на плече. Я очень надеялся, что скромный вид этой сумки, а также то, что Замковый Холм буквально светился от прилива магии, поспособствуют тому, что никто и внимания не обратит на вещь, которая в этой сумке спрятана.

Я повернулся к Хейди и пояснил:

– Джонатан Гифт в настоящее время является, по сути дела, игрушкой в руках нашего Оракула, которого он, собственно, спас. Короче: ему известно, где находится голова Мимира.

Хейди холодно на меня глянула.

– Я, по-моему, ясно дала понять: ты должен был принести голову моего отца, а не приводить с собой какого-то случайного представителя племени Людей.

– Он не случайный представитель, – запротестовал я. – Я же сказал: у Оракула имеется некий план. А Джонатан как раз и занимается воплощением этого плана в жизнь. И потом, как бы мне ни хотелось тебе угодить, но в решающий момент я был лишен физического обличья, и когда дело дошло до того, чтобы… э-э-э… голову Мимира забрать… это вызвало определенные затруднения…

Хейди прищурилась.

– Ты слишком много болтаешь. Верный признак того, что у тебя что-то на уме.

– У него всегда что-нибудь на уме, – сказал Один. – И он всегда слишком много болтает. – Его внимание было целиком поглощено поведением Джонатана Гифта, который, бросив сумку с головой Оракула на землю возле костровой ямы, опустился перед Твинклом на колени и дурашливым тоном спрашивал: «Кто это у нас такой хороший мальчик?».

– А сам-то ты, собственно, кто такой? – спросил у него Один.

– Я – архитектор, – сказал Джонатан Гифт, нехотя оторвав глаза от собаки. – А когда-то был математиком. Зато теперь поднаторел в искусстве строительства.

– Вот как? – Поскольку Один по-прежнему пребывал в теле Эвана, я никоим образом не мог узнать, о чем он на самом деле думает; но я все-таки достаточно хорошо знал нашего Старика и догадывался, что мыслей, причем самых разнообразных, у него возникло немало. Например, не собираюсь ли я предать его (а я собирался), нет ли у меня неких тайных мотивов (а они у меня были) и стоит ли вообще мне доверять. Нет, он мне, конечно, доверял. Был вынужден это делать. В крайнем случае, если уж на то пошло, ставить на меня было все же безопасней, чем на Гулльвейг-Хейд.

– Джонатан Гифт – тот самый человек, который приведет нас к Оракулу, – пояснил я, и острый взгляд Одина пронзил меня, точно копьем.

– Поня-атно, – задумчиво протянул он и, не спуская с меня глаз, взял архитектора под руку.

Гулльвейг-Хейд не заметила, какими взглядами мы с Одином обменялись. Она, даже не пытаясь скрыть свое нетерпение, буквально засыпала Гифта вопросами:

– Расскажи мне об Оракуле. Где ты нашел его голову? Она тебе что-нибудь говорила? Она пророчествовала?

Архитектор, явно слегка опешив, только плечами пожал.

– Вообще-то все это было так давно… Да, пожалуй, она произносила что-то вроде стихов. Точных слов я не помню, однако…

– Так она пророчествовала? – Хейди даже договорить ему не дала. – Она пророчествовала, а этот идиот ничего не помнит!

– Я помню, что она упоминала о рунах. – Джонатан выглядел немного обиженным. – О каких-то новых рунах для богов… но, по-моему, это не имело смысла, поскольку все асы погибли во время Рагнарёка. Я могу лишь предположить, что это, по всей вероятности, была некая разновидность метафоры…

– О каких рунах она упоминала? – Выражение лица Гулльвейг-Хейд становилось все более опасным.

Один заметил это и вмешался:

– В данный момент это значения не имеет. А вот голову нам найти необходимо.

– И это «нам» означает, – тут же встрял я, – что искать ее отправишься ты сам и?..

– Даже не надейся, что тебе удастся так просто выйти из игры, – мрачно ответил мне Один. – Ты в любом случае с нами пойдешь. Как и он… – Старик мотнул подбородком в сторону Джонатана. – Тогда у нас, по крайней мере, будет хоть кто-то, обладающий физическим обличьем.

– Нет, Один не пойдет, – возразила Хейди. – Только не он! Пусть остается здесь, в теле своего хозяина. Если Оракул станет пророчествовать, то я хочу первой услышать его предсказания!

– И я хочу того же, – спокойно заметил Один.

Хейди рассмеялась.

– Да неужели? Нет уж, ты побудешь здесь, пока голова моего отца не окажется у меня в руках. И только после этого… – она быстро глянула на меня, – я выполню свою часть нашего соглашения.

Я поднял бровь. Свою часть нашего соглашения? Звучит интригующе. Может быть, речь идет о местонахождении ванов? Вообще-то я должен был бы знать, что Один никогда не станет рисковать и связываться с Хейди, если у нее нет того, что ему позарез необходимо. Но мы с Одином были достаточно давно знакомы, и я понимал: то, чего ему хочется, далеко не всегда соответствует тому, что ему необходимо.

– А я тебе зачем? – сказал я Хейди. – Оставь меня здесь и ни о чем не беспокойся.

Она рассмеялась.

– Ни в коем случае, Трикстер! Уж ты-то от меня никуда не денешься, пока я не получу голову моего отца и новые руны. А потом можешь идти куда хочешь.

Я притворился, будто меня ее заявление страшно огорчило, и спросил:

– Неужели мне обязательно снова туда тащиться?

– О да, совершенно обязательно.

Я вздохнул – преувеличенно тяжко, – уселся на коня, покрепче ухватился за гриву и сказал, глядя на Эвана:

– Ладно, по ту сторону увидимся.

Перед уходом я все-таки разок взглянул на Мег. Ведь если мой план удастся, я, возможно, никогда больше ее не увижу. Вообще-то, если все пойдет так, как я рассчитываю, я, скорее всего, никого из них больше никогда не увижу – и это, если честно, совершенно меня устраивало. Быть человеком, может, и прикольно, но если хорошенько подумать, то все эти человеческие чувства и переживания мне ни к чему; мне ни к чему этот вечный страх и экзистенциальное смятение; куда лучше оставаться самим собой – неверным, ни о ком не тревожащимся, никого не любящим, эгоистичным, безупречным и бесконфликтным.

Эван стоял рядом с Мег, глядя куда-то в ясную небесную высь; по его лицу полосами пробегал живой свет, исходивший от нашего восьминогого коня, готовившегося вновь погрузиться в бурные воды реки Сновидений.

На мгновение наши с Эваном глаза встретились. И речи быть не могло о том, чтобы высказывать свои мысли вслух; к тому же я был лишен той особой интимной связи с Попрыгуньей, которая существовала у нас, когда мы делили одно ментальное пространство, так что сейчас я смог транслировать Эвану лишь самое простое мысленное послание. И я, глядя на него и чувствуя, до какой степени напитан магией воздух вокруг нас, постарался передать ему воспоминание о том далеком дне, когда им с Попрыгуньей было по семь лет, и они в первый раз пошли в школу, и на Попрыгунье были желтенькие шорты и синий свитер с пингвином на груди, а на Эване – джинсы и майка с человеком-пауком. Он тогда вынул свой стеклянный глаз, вложил его в руку Попрыгуньи, и этот глаз блестел у нее на ладошке, как мраморный шарик…

«Вот. Можешь его подержать».

«А видеть он может?»

«Нет. Но за него однажды дали целых двадцать очков в соревновании точных копий».

По-моему, получилось. Мне показалось, что Эван вздрогнул. Я очень надеялся, что сумел донести до него то, что хотел. В конце концов, это такая маленькая вещь, ни к чему не имеющая особого отношения; вряд ли она способна была привлечь внимание моих спутников. Эван перевел взгляд на Стеллу, которая, освободившись от своей временной «жилички», очаровательно (хотя и довольно бессмысленно) хлопала глазками, тщетно пытаясь понять, что происходит. Затем Эван снова посмотрел на меня, и мне показалось – о, я очень, очень на это надеялся! – что он все понял.

«Вот. Можешь его подержать. Береги его».

– Удачи, Капитан, – сказал мне Эван.

– Спасибо. Я, как ты знаешь, обычно сам творю свою удачу.

И в следующий момент нас уже вновь подхватило бешеное течение реки Сновидений – меня, по-прежнему пребывающего в обличье Попрыгуньи, бестелесную Гулльвейг-Хейд и вполне настоящего Джонатана Гифта, изо всех сил цеплявшегося за гриву коня. И, стоило мне чуточку прийти в себя, первое, что я услышал, был вкрадчивый голос Хейди:

– Хорошо, а теперь говори: каков твой настоящий план?

Глава третья

Я тут же изобразил полнейшую невинность, прекрасно зная, что, поскольку я пребываю в теле Попрыгуньи, Хейди будет трудновато различить в цветах моей ауры тонкую нить обмана.

– О чем ты? Какой еще настоящий план?

– Неужели ты думаешь, что я поверила твоим россказням? – усмехнулась она. – Кстати, почему это ты до сих пор в чужом обличье? Зачем ты таскаешь с собой это никчемное человеческое тело? Наверняка ведь задумал какую-то гнусность и старательно пытаешься это скрыть. И куда ты дел Тора?

Я только плечами пожал.

– Там остался.

– А ты его, случайно, не утопил в реке Сновидений? Скажем, опасаясь, что он станет тебе противодействовать? Может, ты вообще двойную игру ведешь? Ну и каков же все-таки твой план? Разделяй и властвуй? Или ты просто на Одина работаешь?

– Уж тебе-то следовало бы лучше меня знать, – с упреком заметил я, оглядываясь на Джонатана Гифта. – С чего бы это мне вдруг захотелось действовать в интересах Одина? И потом, я никогда бы не стал тем, кем являюсь сегодня, без двух вещей: своекорыстия и самосохранения. Неужели ты думаешь, что я действительно стал бы рисковать собственной шкурой (к которой я, надо сказать, весьма привязан, хотя в данный момент она – чисто технически! – и принадлежит не мне) ради помощи кому-то другому, а не себе любимому?

– Ты отправился сюда в телесном обличье, – сказала Хейди, – а для этого я вижу только одну причину: ты собираешься взять голову Мимира себе. И упорно обдумываешь подобный вариант, хотя это совершенно невозможно. Неужели тебе могло показаться, что благодаря этой заимствованной плоти ты сумеешь перехитрить меня, Искусительницу? – Хейди сладко улыбнулась, и у меня возникло ощущение, будто я заглянул в пылающий позолоченный горн. – Если бы на твоем месте был кто-то другой, – продолжала она, – это выглядело бы просто глупо и наивно. Но поскольку я имею дело с тобой, мне кажется, что ты все же прячешь в рукаве некий козырь.

Я презрительно пожал плечами.

– Послушай, если бы мне действительно был нужен Оракул, я, наверное, не стал бы сбрасывать его с моста Биврёст. А что касается твоих подозрений насчет Одина, то ему я точно ничем не обязан. Мало того – он, если ты помнишь, меня предал. Кстати, любопытно было бы узнать: как это тебе удалось сделать его таким беззубым и податливым? Нет, правда, таким я нашего Старика никогда не видел. Что ты такое раздобыла, что он на все готов, лишь бы это заполучить? Даже тебе готов повиноваться.

– Тебе-то зачем это знать?

Я усмехнулся.

– А затем, что я всегда не прочь одержать верх над Генералом. Интересно, как тебе удалось полностью его обезоружить? И с помощью чего? Что это? Его копье? Его вороны? Его шапка?

Хейди как-то совсем по-девчоночьи захихикала, хотя здесь она полностью утратила человеческое – то есть Стеллы – обличье и пребывала, так сказать, в своей естественной форме. Именно поэтому этот глуповатый девчачий смех и прозвучал поистине ужасно – казалось, будто прямо на голову мне водопадом льется расплавленное золото.

– Нет, это нечто куда более важное, – сказала она. – Один всегда отличался сентиментальностью, так что, когда я рассказала ему, что мой народ не сгинул во время Рагнарёка, а мирно спит подо льдом, ожидая своей истинной судьбы…

Я притворился страшно удивленным:

– Как это – твой народ?

– Ну не его же! Один никогда к племени ванов не принадлежал. Да и возникший в дальнейшем союз асов и ванов с самого начала был основан на предательстве. Один просто использовал моего отца, рассчитывая, что тот поможет ему выкрасть принадлежавшие ванам руны. Однако командовать моими соплеменниками Один никогда бы не смог. Да и они никогда толком ему не подчинялись. Они, правда, поддерживали его, но исходя исключительно из собственных интересов. И если бы тогда у них появился настоящий вожак – представитель их племени, обладающий достаточной силой, могуществом, широтой взглядов и способностью к предвидению, – то именно он повел бы их за собой. Но, увы, это место занял жуликоватый фигляр, который так любит именовать себя Генералом…

Ага, подумал я, значит, то, что рассказал мне Один, соответствует действительности! Да и в игре «Asgard!» это было предсказано. А еще там было предсказано возрождение старых богов и восстановление Небесной Цитадели. И тут у меня возникла и стала обретать реальные очертания некая странная, но весьма привлекательная идея. Если в игре «Asgard!» судьба ванов действительно описана правдиво, так, может, в этом необычном виртуальном мирке скрыты и еще какие-то интересные предвидения и пророчества?

– Значит, ты утверждаешь, что ваны уцелели? – спросил я. – Ньёрд и Идун, Фрейя и Фрейр? Браги и даже этот ублюдок Хеймдалль, которому удалось прикончить меня во время Рагнарёка? Неужели, по-твоему, и Хеймдалль все еще жив?

Хейди улыбнулась и подтвердила:

– Да, конечно. И нет ни малейших причин в этом сомневаться. Но интересы Одина, по-моему, лежат в иной плоскости.

– Позволь, я попробую догадаться. Фрейя?

Хейди, похоже, развеселила моя догадка. Здесь, в царстве Сна, наша Искусительница выглядела поистине великолепно, внушая все же безотчетную тревогу: вся черная и золотая, глаза – как пламя, а кожа – как гладкий обсидиан. Но, как ни странно, если бы ее сейчас поставили рядом с Фрейей, нашей богиней Страсти, вы могли бы подумать, что они близнецы. Они обе обладали той опасной магией, теми волшебными чарами, которые куда могущественней обычной физической привлекательности. Я и сам не раз оказывался во власти этих чар, ибо не имею против них иммунитета, а уж Один пострадал куда больше: прекрасно понимая, что такое Фрейя, он все же так и не сумел заставить себя держаться от нее подальше.

– Такова уж, видно, страсть в его случае, – усмехнулась Хейди. – Слепа на один глаз, да и вторым тоже толком видеть неспособна. Нет, но какова ирония судьбы! Создатель Девяти Миров оказался столь слаб и недальновиден, что купился на самый старый трюк в истории трюкачества!

Я пожал плечами:

– Но трюк-то и впрямь отличный. Я, например, не раз им пользовался.

– И, кстати, тоже на него купился! – с явным удовольствием напомнила она.

– Ну и что? Это все дела прошлые. Если, конечно… – я искоса на нее глянул. – Если, конечно, я не ошибаюсь. Так я ошибаюсь или нет? Конечно же, нет! – И я решительно отбросил всякие мысли о возможности снова быть с нею, как когда-то, в те темные и славные дни. Просто я опять ненадолго угодил в паутину ее чар. Вот только в данном случае мне совсем не хотелось оказаться высосанным до последней капли крови – как высасывает муху паук. Как был высосан Один.

– Ладно, расскажи мне лучше о плане Одина, – сказал я Хейди. – По-моему, у него не возникло ни малейшей потребности поделиться этим планом со мной.

– Пожалуй, такой потребности у него и впрямь не возникло, – согласилась она. – Он хотел всего лишь тебя использовать. А точнее, хотел использовать твою кровь, чтобы разбудить Слейпнира. Затем он планировал вытащить из царства Сна Тора и Фрейю посредством того забавного маленького мирка, что заключен в компьютерной игре. Однако я, воспользовавшись этой игрой, сумела убедить его, что я – это Фрейя; во всяком случае, он верил в это достаточно долго, чтобы я успела подыскать себе подходящее временное тело, более-менее отвечающее моим потребностям. Ну а потом, разумеется, мне ничего не стоило его соблазнить. Я позволила Одину утвердиться в мысли о том, что с помощью головы моего отца, новых рун и пробудившихся ото сна подо льдами ванов, которыми он вновь станет командовать, ему, возможно, удастся полностью отвоевать утраченное – построить новый Асгард и стать его правителем. – Хейди опять рассмеялась этим своим звенящим смехом, вызывавшим у меня ужас. – Только этого с ним никогда не случится. Я скорее соглашусь увидеть всех ванов мертвыми, чем позволю Одину снова ими командовать! И, разумеется, только мне известно, где они сейчас находятся.

– Ты действительно знаешь, где сейчас ваны?

– Конечно. Ведь это я их там спрятала.

Ну да, конечно! Кто же еще мог это сделать! Теперь все для меня встало на свои места. Значит, Хейди, якобы действуя в интересах Хаоса, успела все же сплести некую последнюю паутину рунического волшебства и, когда черная тень Сурта уже накрыла все Девять Миров, спрятала свой народ, заперла его под толстым слоем льда, который образовался в результате долгой Зимней Войны. Неужели она уже тогда планировала впоследствии оживить ванов? Была ли их «заморозка» частью какого-то более обширного ее плана? Или же она поступила так неожиданно под влиянием некого сентиментального импульса?

Чаровница улыбнулась. Сейчас она выглядела уже не так ужасно и была гораздо больше похожа на ту Хейди, которая некогда соблазнила меня и предала. Когда она обретала ту прежнюю внешность – черная, как гагат, кожа, а волосы золотистые, как первые лучи солнца, – я сразу вспоминал, почему с такой легкостью перебрался из-за нее в стан предателей и, ослепленный демонической страстью, даже не заметил, что меня попросту используют.

– Нам было так хорошо вместе, – пропела Хейди и нежно коснулась моих губ кончиками эфемерных пальцев. – Все это с легкостью можно и повторить. Я ведь тогда ужасно сожалела, что тебе пришлось упасть вместе с Хеймдаллем. Поверь, это было не мое решение. Но, может быть, когда с помощью головы моего отца и новых рун я стану править ванами, пробудившимися ото сна, мы с тобой смогли бы восстановить былую дружбу? Или нечто большее, чем дружба?

Хейди не зря называли Искусительницей. И я бы солгал, если б стал отрицать, что – хоть и ненадолго – все же впал в искушение. Но, к счастью, на сей раз я быстро понял, чего Хейди от меня добивается: она надеялась выманить меня из заимствованного тела, а заодно и взглянуть, каковы цвета моей ауры. Только я ей не поддался, и у меня больше не возникало ни малейшего намерения участвовать в ее играх. Впрочем, не скрою: она по-прежнему очень меня возбуждала.

– Ну мне-то хорошо известно, как ты со своими друзьями поступаешь. И я отнюдь не собираюсь вновь вставать в их ряды, – спокойно ответил я.

– О, неужели я так сильно тебя обидела? Неужели мой бедный маленький Локи мог подумать, что ради него я способна отказаться от собственных амбиций? – Она рассмеялась. – До чего ты все-таки сентиментален! Нет, тебе просто необходимо взбодриться! Но согласись, нам ведь тогда действительно было весело вместе? И потом, вечной верности я тебе никогда не обещала. Да и вообще, мой дорогой, я тебе никогда и ничего не обещала, насколько я помню.

А ведь это чистая правда, вдруг подумал я. Просто я тогда был настолько благодарен Хейди за избавление от пытки змеиным ядом (и она буквально опьянила меня великолепным сексом, вином, тартинками с джемом и прочими наслаждениями, которые в избытке мне предлагала), что как-то начисто позабыл включить мозги и естественную самозащиту. А потому без раздумий принял ее предложение – и дорого за собственную ошибку поплатился.

– Ладно, все это дела прошлые, – сказал я. – Я камня за пазухой не держу и былых обид не помню.

– Правда?

– Ну разве что какие-то мелкие обиды порой и скребутся, но это ерунда. У тебя ведь столько очевидных преимуществ – во-первых, ты намного умней Одина, а во-вторых, намного привлекательней. И вообще, давай лучше потанцуем?

Хейди бросила на меня такой испепеляющий взгляд, от которого в физическом мире запросто вспыхнула бы бумага.

– Я бы доверяла тебе гораздо больше, – промолвила она вкрадчиво, – если бы ты избавился от этого тела. Не понимаю, зачем ты вообще им пользуешься? Без него ты выглядел бы гораздо лучше. Нет, в образе девушки ты мне тоже, конечно, нравишься, но юношей ты был просто великолепен.

– Я непременно верну себе прежнее обличье, – пообещал я. – Прямо сразу – ты только скажи мне, где спит этот проклятый ублюдок.

– Ты имеешь в виду Хеймдалля?

– Кого же еще?

Она посмотрела на меня.

– А зачем тебе знать, где именно он спит?

Я рассмеялся.

– Может, я хочу сам разбудить его и предложить на завтрак яичко всмятку и тосты с копченой селедкой?

– Неужели ты способен убить спящего?

– Ну да. А что, ты думаешь, я бы так и оставил его спокойно спать дальше? После всего, что мне по его милости довелось испытать?

Хейди улыбнулась.

– Нет, думаю, спокойно спать дальше ты бы ему точно не позволил.

– Вот и скажи, где он! А еще лучше – покажи. Покажи – и я его тут же прикончу. Он ведь всегда был правой рукой Одина и единственным, кто в те времена осмелился бы бросить тебе вызов. Ну позволь мне его прикончить – хотя бы ради тебя! И все остальные ваны точно за тобой последуют.

Надменно на меня глядя, она заявила:

– Я в твоей помощи не нуждаюсь. Я и сама прекрасно могу с ним справиться.

– Да, разумеется! Но учти: если ты сама убьешь Хеймдалля, то ваны всегда будут считать, что ты убила своего соплеменника, дабы захватить власть. Кстати, именно так в свое время поступил Один – и сама видишь, что из этого вышло. А ведь Один прекрасно понимал, что иной раз богу просто необходимо хранить высокие моральные устои и сдерживать свои низменные порывы. Поэтому он и меня к себе на службу призвал. Поэтому и ты теперь собираешься сделать то же самое.

Хейди долго на меня смотрела. Потом сказала:

– Возможно, в чем-то ты прав. Хорошо. Я выдам тебе Хеймдалля сразу же, как только ты отдашь мне голову моего отца. Договорились?

Я кивнул, втайне скрипнув зубами и ясно понимая теперь, почему Один так и не захотел полностью раскрыть мне свой план. Он, должно быть, предвидел, сколь сильные чувства вспыхнут во мне, когда станет известно, что мой заклятый враг преспокойно храпит подо льдом, тогда как асы в Нифльхейме испытывают невыносимые мучения. Впрочем, Хейди цену мне всегда знала, и, надеюсь, пока что эта цена ее устраивала. Хотя впоследствии она вполне может и переосмыслить такое положение вещей – это я тоже прекрасно понимал – и попытаться положить конец моему бесконечному стремлению во что бы то ни стало выжить.

Однако мы уже приближались к тому миру-пузырю, где я оставил Попрыгунью (и Тора, разумеется). Здесь цвета ауры Оракула стали гораздо ярче; отблески этого живого света играли на неспокойной поверхности реки Сновидений. Я крепко держал Слейпнира за узду, направляя и понукая его, и вскоре мы снова оказались внутри сна, созданного Архитектором: тот же невероятных размеров храм, Machina Brava, хрустальный купол, под которым, казалось, мог вместиться весь небосвод…

Натянув поводья, я остановил Слейпнира и спрыгнул на мозаичный пол.

– Зачем мы здесь оказались? – спросила Хейди. – Неужели мой отец находится в этом мире?

Но я уже искал глазами Попрыгунью. Нашел я ее не сразу: она свернулась клубком под одной из гигантских каменных колонн и выглядела теперь совсем крошечной, не старше лет четырех. Сейчас она была как-то особенно похожа на нераспустившийся бутон цветка – вся собралась в комок и тесно обхватила руками поджатые к груди ноги, стараясь стать как можно незаметней.

Тор тоже оказался на месте, причем в своем привычном обличье, хотя рядом с этими величественными колоннами он выглядел каким-то карикатурным карликом. Как только он увидел Искренне Вашего, лицо его исказилось, задергалось, и на нем отразилось множество самых разнообразных и противоречащих друг другу чувств.

Я дал себе возможность пару мгновений наслаждаться мыслью о том, что Тору тут явно пришлось несладко. В последнее время он только и делал, что попадал в ловушки – сперва угодил в игру «Asgard!» и в результате превратился в жалкую лохматую собачонку; затем был вынужден находиться внутри сна, созданного тем, кто должен был умереть еще тысячу лет назад, когда ваны отрубили ему голову. Что ж, такое любому вытерпеть трудно, а Тор особым терпением никогда не отличался. Сейчас, во всяком случае, у него был вид настоящего бога-громовника, который прямо-таки мечтает что-нибудь вдребезги расколошматить, и я по его глазам сразу понял, что в первую очередь он с огромным удовольствием прихлопнул бы именно меня.

А вот Оракула нигде видно не было.

Я наклонился, чтобы попытаться разбудить Попрыгунью, которая казалась крепко спящей. Но стоило мне приблизить к ней лицо, и я услышал, что она тихонько напевает себе под нос ту самую песенку, которую я однажды выудил из ее воспоминаний:

Жозефина – толстый кит,

Она по берегу бежит…

– Попрыгунья, это я, Локи, – окликнул ее я, – ты меня слышишь? Эй, Попрыгунья?

Малышка подняла на меня глаза, и тут же в них плеснулось смятение, сменившееся вскоре постепенным узнаванием.

– Это ты, Локи? – пролепетала она.

Я вздохнул с облегчением, хотя эта песенка и вызывала у меня тревогу.

– Почему ты выбрала воспоминание именно об этом? Я же велел тебе думать о чем-нибудь теплом, приятном, способном помочь пережить любой, даже самый неприятный сон.

– А я выбрала то, с чем могла бы сражаться! – запальчиво ответила Попрыгунья. Она быстро меняла свой облик, становясь похожей на себя прежнюю. – Ты доказал мне, что я вполне способна дать сдачи. Однако сам ты что-то… – Глаза ее вдруг затуманились. – Ты сейчас какой-то совсем другой! А ты принес… – Затем взгляд ее несколько прояснился, и она с любопытством спросила: – Локи, а меня ты принес? Ты же взял с собой мое тело?

Я не мог не улыбнуться – такой верой в меня был полон ее вопрос. Она и мысли не допускала о том, что я таскал ее тело туда-сюда – в царство Сна, из царства Сна – ради своих собственных, отчасти бесчестных, целей, и была абсолютно уверена: все это я делаю исключительно ради нее.

Я протянул ей руку и сказал:

– Добро пожаловать обратно!

Она бросилась мне на шею. На несколько мгновений мы снова стали единым целым и почувствовали себя полными сил и могущества. За эти мгновения я успел мысленно выложить ей все – и свой план, и просьбу быть осторожной, и некую загадку, и целый набор инструкций на будущее, – и сразу же покинул ее тело, передав управление им ей самой. А у меня, едва я ступил на берег реки Сновидений, возникло ощущение, словно я сбросил с себя теплое пальто, которое еще хранит контуры моего тела, и я еще подумал, что вряд ли мне когда-либо снова придется носить это «пальто». И, как ни странно, одна лишь мысль об этом вызвала в моей душе острую боль, хотя пребывание в теле Попрыгуньи было для меня связано со многими неудобствами и неприятностями.

А Попрыгунья смотрела на меня и прямо-таки сияла. Мне она и раньше казалась довольно хорошенькой, но эта улыбка вдруг превратила ее в настоящую красавицу, и у меня невольно возникла мысль: разве она когда-нибудь так улыбалась, пока я торчал в ее физическом и ментальном пространстве?

– Я знала, что у тебя все получится! – радостно восклицала она. – Знала, что ты никогда не бросишь друга в беде!

От ее похвал мне стало совсем не по себе, поскольку я-то хорошо знал: именно так я и собираюсь поступить – бросить друга в беде. Неприятно, конечно, но разве у меня есть выбор? Да мне, собственно, и выбирать-то не из чего.

А Гулльвейг-Хейд, искоса на меня глянув, процедила сквозь зубы:

– Так вот зачем ты притащил сюда ее тело! Ты что, собираешься вместе с его хозяйкой проникнуть в глубины Сна?

– Ну и что? Можешь меня пристрелить, но я как-то даже полюбил ее!

Хейди тут же вылила на меня ушат презрения.

– По-моему, это больше похоже на самооправдание. Впрочем, каждому свое. Если тебе нравится выглядеть нелепым, так на здоровье.

Я пожал плечами, которые теперь опять стали почти эфемерными, и постарался сохранить нейтральное выражение лица. Я же понимал, что Хейди глаз с меня не спускает, и теперь, поскольку я вновь обрел практически прежнее обличье, ей нетрудно будет заметить любую, даже самую малейшую перемену в цветах моей ауры. Впрочем, я очень надеялся, что она спишет эту перемену на возбуждение, которое охватило меня, когда я узнал, что Хеймдалль все еще жив; ну и еще на воздействие нашей дьявольской скачки по царству Сна. Но если надежды мои не оправдаются, то мне конец. Хотя я все же рассчитывал, что талант лжеца и обманщика поможет мне еще немного потянуть время и продолжить эту опасную игру.

Джонатан Гифт слез с коня и огляделся. Затем, с восхищением рассматривая великолепный хрустальный купол, промолвил:

– Боги, мне и в голову не приходило, что воплощение моей идеи может оказаться столь прекрасным!

Хейди с подозрением глянула на него:

– Твоей идеи?

Джонатан радостно закивал и принялся объяснять:

– Я много читал о старых богах. Об их приключениях, об их войнах… Но больше всего мне всегда хотелось знать, в чем секрет того, как им удалось это построить.

– Что построить?

– Как что? Небесную Цитадель, разумеется! Она, конечно, была разрушена задолго до того, как я появился на свет, но ведь о ней существует так много всяких легенд, в которых описаны и Биврёст, Радужный Мост, и Валхалла, Чертоги Героев, и личные чертоги каждого бога или богини…

– Ну, не у всех имелись личные чертоги! – вмешался я, но Джонатан Гифт меня слушать не стал.

– Я знал, что тайна возведения цитадели как-то связана с рунами, – продолжал он, – но ведь руны – это всего лишь уравнения. Математические символы. Символы, которые – при наличии соответствующих знаний, разумеется, – способны открыть все тайны Девяти Миров.

– Это мой отец тебе обо всем поведал? – спросила Хейди. – Значит, он здесь?

Но ответить Джонатан не успел, ибо в храме вдруг появился кто-то еще. В дальнем конце огромного зала возле органа возникла огромная и неясная фигура, показавшаяся мне знакомой, только теперь она была, пожалуй, выше самого Имира; голова ее скрывалась в серебристой дымке купола, а под тяжелой поступью огромных ступней легко трескались плитки пола.

Где-то рядом утробно заворчал Тор. Попрыгунья невольно прижалась к боку Слейпнира. А Гулльвейг-Хейд не мигая уставилась на это привидение; цвета ее ауры ярко пылали; лицо сияло от радостных предчувствий.

Оракул – а это был, конечно же, он – равнодушно глянул на нее сверху вниз, не проявив ни капли интереса или узнавания.

– Отец, это же я, – растерянно промолвила Хейди, и я заметил, как сильно она изменилась: сейчас она выглядела куда более юной и уязвимой, чем-то даже похожей на Попрыгунью. Может, сказалось влияние Оракула, а может, Гулльвейг-Хейд до такой степени потрясло появление отца и его странное обличье?

– Это же я, твоя дочь. Гулльвейг-Хейд, – повторила она с легким нетерпением.

Однако Оракул по-прежнему не обращал на нее внимания.

– Где же Один? – спросил он, и мне показалось, что его голос исходит одновременно из каждого темного уголка во всех Девяти Мирах. А он тем временем продолжал пытливо изучать наш маленький отряд, словно надеясь обнаружить того, кто был ему нужен. Человеческую плоть ни в коей мере нельзя назвать идеальной маскировкой, и все же без нее я чувствовал себя голым, прекрасно понимая, к сожалению, что испытываемое мной замешательство отчетливо проявляется в цветах моей ауры.

Впрочем, в данный момент Хейди за мной не следила. Она смотрела только на Оракула и обращалась только к нему, и в ее голосе уже, пожалуй, отчетливо слышалось не только нетерпение, но и досада:

– Отец, мне необходимы твои советы. Я так давно тебя искала! У меня столько планов для нас обоих. Ты ведь подаришь мне свое пророчество?

Несколько мгновений Оракул молча смотрел на крошечные фигурки у своих ног, потом вдруг рассмеялся и одним взмахом руки как бы обвел все пространство собора разом.

– Вот это и есть Мое пророчество! – прогремел он, и голос его был похож на горную лавину. – Это и есть памятник Моему величию, построенный из пепла Асгарда, из древесины Иггдрасиля. И памятник этот будет стоять вечно. Как буду вечен и я сам. А что касается тех богов, то легенды о них и даже сами их имена будут стерты из истории. Вы сами все это видели. И знаете, что именно так и произойдет. – Оракул опустил голову и выжидающе уставился на меня. – Ну, Трикстер, отвечай: где Генерал?

– Ах, Генерал просто немного отстал, – сказал я и быстро глянул на Джонатана Гифта.

В великанском голосе Оракула послышались опасные интонации, точно у зловредного тролля.

– Вот как? Интересно, как это он ухитрился от вас отстать? И зачем вы притащили с собой в царство Сна хозяина моего человеческого тела? Неужели надеялись как-то его против меня использовать? Надеялись с его помощью заставить меня для вас пророчествовать? Или силой вынудить меня передать вам новые руны? – Оракул рассмеялся – в соборе словно прогремел могучий раскат грома – и решительно заявил: – Новые руны не вам предназначены! Они будут принадлежать следующему поколению богов. Детям Огня. Тем, кто заново создаст все миры.

Лицо Хейди вспыхнуло.

– А я, отец? Как насчет меня?

Оракул оглушительно захохотал.

– Я же сказал, что эти новые руны не для вас. И не для тебя, хотя твое честолюбие меня, пожалуй, даже восхищает. Но в Моих планах тебе места нет.

От этого заявления глаза у Хейди сами собой расширились, как у обиженного ребенка, да и внешне она еще сильней изменилась, став похожей на рассерженную девочку, которой отказали в обещанном и давно предвкушаемом лакомстве.

– Дочь моя, – продолжал Оракул, – ты, я надеюсь, достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что тебе лично я никакого вреда не причиню. Но мы с тобой слишком похожи. Нас гложет один и тот же голод. Мы оба терпеть не можем ничем делиться; оба – первостатейные эгоисты. Я всегда понимал неизбежность того, что в один прекрасный день братья Одина падут жертвой его растущих амбиций, и всегда знал, что мы с тобой однажды поступим друг с другом точно так же, как Один поступил со своими братьями.

Хейди нахмурилась.

– Я тебя не понимаю. Я столько времени повсюду тебя искала – и вот нашла!

– Но я же не просил тебя сюда приходить, – возразил Оракул. – Я приказал привести сюда Одина.

Хейди быстро на меня глянула.

– Я думала…

– Ты думала, что я, возможно, стану пророчествовать, – прервал ее Оракул. – И боялась, что Один может узнать что-нибудь полезное для себя. А потому бросила вызов мне – твоему отцу! – а теперь еще и ждешь за это награды? – Его голос теперь звучал резко, холодный и твердый как сталь. – Ну а ты, Трикстер? Чего, по-твоему, заслуживаешь ты, устроивший эту эскападу?

Я промолчал. Опыт подсказывал мне, что моя оценка собственных заслуг отнюдь не всегда совпадает с мнением большинства.

Оракул пренебрежительно фыркнул, словно освобождая меня от необходимости отвечать, и сказал:

– В любом случае теперь все кончено. Хотя, наверное, было бы забавно подвергнуть Одина тем же страданиям, каким он подверг меня, однако его время подходит к концу. И наступает мое время. Имея на вооружении новые руны и коня нашего Генерала, которым ты, Локи, заботливо меня обеспечил, доставив мне заодно и хозяина моего временного тела, я обрету возможность странствовать повсюду, куда захочу. Вот только, боюсь, даже речи не может идти о том, чтобы я и тебе разрешил покинуть это место. Джонатан, пожалуй, единственный, кто мне действительно будет нужен. А всех остальных можно и в расход пустить.

– В расход? – изумилась Хейди. На нервной почве она то и дело меняла свой облик – то превращалась в маленькую капризную девочку, то приобретала чудовищные размеры какого-то монстра, горой громоздившегося над нами. – Ты это мне говоришь? Мне, несколько столетий неустанно тебя искавшей в страшных обителях Смерти, Сна и Проклятья? Значит, ты полагаешь, что мог бы запросто пустить меня в расход? А новые руны унаследует этот… человек?

И тут к ней снова вернулось исходное обличье – о, она была поистине великолепна! С головы до ног окутанная пламенем, безжалостная, пугающая! (Признаюсь честно: она страшно меня возбуждала, я прямо-таки сгорал от страсти!) Затем она повернулась к Джонатану Гифту и выпустила в него одну-единственную тяжелую руническую стрелу…

Это была страшная руна Хагалл, Разрушительница. В сочетании с руной Соль, солнечной руной, она создавала невероятно могущественную комбинацию. Это поистине смертоносное, хотя и довольно примитивное оружие, и Гулльвейг-Хейд воспользовалась им со свойственным ей коварством. С силой выпущенная стрела пролетела через весь зал и…

– Останови ее! – вскричал я, обращаясь к Тору, а сам мгновенно выбросил в качестве щита руну Йир, надеясь успеть защитить нашего архитектора. Между тем до Тора – с сообразительностью у него всегда было плоховато, хотя в случае необходимости он порой действовал куда быстрее, чем можно было бы себе представить, – наконец-то дошло, кого на самом деле ему больше всего хотелось бы прикончить. В один миг он буквально накрыл Хейди своей тушей, но, к сожалению, выпущенная ею магическая стрела летела быстрее. С легкостью пробив выставленный мною щит, она ударила Джонатана Гифта прямо в лицо.

Джонатан страшно закричал, корчась от невыносимой боли и прижимая руку к левому глазу. Вскоре стало ясно, что мой рунический щит все же принес некоторую пользу, существенно снизив скорость стрелы, так что рана, нанесенная Хейди-Искусительницей, оказалась не смертельной, хоть и выглядела пугающе. Джонатан Гифт даже не упал; он так и остался стоять, закрывая руками лицо. Сквозь пальцы у него сочилась кровь. А вот призрак Оракула невероятно оживился: он как-то незаметно увеличился в размерах настолько, что заполнил все пространство вокруг нас не только своей эфемерной сущностью, но и странным запахом благовоний, а также звуками разлетающегося вдребезги стекла.

И действительно – во всем огромном соборе один за другим лопались цветные витражи, превращаясь в мелкие осколки. Хлопки и звон раздавались то в восточном приделе, то в западном. Казалось, одновременно начали захлопываться двери всех Девяти Миров. У меня на глазах вдребезги разлетелся витраж с изображением героической гибели Одина. Затем со звоном осыпался тот, на котором был воспет последний подвиг Тора. И почти сразу в облако сверкающей стеклянной пыли превратился витраж, посвященный моему падению с небес вместе с Хеймдаллем.

– ТЫ ОСМЕЛИЛАСЬ НАПАСТЬ НА МЕНЯ? – прогремел великанский, нечеловеческий голос Оракула. – ПРЯМО ЗДЕСЬ, В МОЕМ ХРАМЕ? ИСПОЛЬЗУЯ МОИ РУНЫ?

Я сильно щурился, стараясь, чтобы в глаза мне не попали осколки цветного стекла, свистевшие вокруг, точно шрапнель. Пожалуй, думал я, мой план начинает понемногу выходить из-под контроля. Оракул явно разбушевался, а всякая сильная эмоция – это риск того, что он может проснуться. А значит, закончится и этот сон, что само по себе, не говоря уж о пробудившемся Оракуле, может для всех нас оказаться крайне опасным. До сих пор, впрочем, сон Мимира был достаточно крепок и выдержал даже «переправку» его головы из одного мира в другой. Однако присутствие в царстве Сна живого Джонатана Гифта явно вызвало некие химические реакции: даже сами стены и воздух в храме переменили свои цвета на зловещие, грозовые; казалось, этот сон полон кипящей, злобной, словно пойманной в ловушку энергии. И мне стало ясно, что этот огромный пузырь, тонкая оболочка которого защищает нас от дикого смертоносного потока Сновидений, может в любой момент лопнуть.

Я стал потихоньку придвигаться к Слейпниру, единственному нашему средству спасения. Но Оракул по-прежнему нависал надо мной, точно проклятие. Достаточно еще одного сюрприза со стороны Хейди, чтобы его окончательно разбудить, и тогда…

Вдруг у меня за спиной раздался чей-то голос, показавшийся мне одновременно и знакомым, и незнакомым. Я обернулся и увидел, что Попрыгунья преспокойно стоит в самом «оке бури» и уверенно говорит, задрав голову и глядя прямо на Оракула:

– Но ведь это вовсе не твои руны, не так ли? Они предназначались для кого-то совсем другого.

Глава четвертая

Признаюсь, столь неожиданное драматическое развитие событий заставило меня напрочь позабыть о Попрыгунье. К тому же это был вовсе не ее, а мой мир – мир неуверенности и обманов, мир конфликтующих друг с другом могущественных сил. Мне казалось, что она просто угодила в ловушку, оказавшись в мысленном пространстве бога – или кого-то очень похожего на божество, – и я, если честно, никак не ожидал, что в такой ситуации ей удастся сохранить мужество и спокойствие, что она не начнет в ужасе карабкаться на стены и нести бессвязную чепуху. На мой взгляд, прежняя жизнь Попрыгуньи – с ее любовью к мягким игрушкам и шлепанцам с пингвинами, с ее детской влюбленностью в актера, исполняющего в кинофильмах роль Тора, с ее странным желанием непременно быть тощей, с ее вечным беспокойством по поводу того, что скажут другие ребята, если узнают, что ей нравится целоваться с девочками, – вряд ли была хорошей подготовкой к столь серьезным трудностям.

И все же Попрыгунья казалась мне на редкость спокойной. Во всяком случае, куда более спокойной, чем в тот день, когда срезалась на экзамене по английскому. И я никак не мог понять: каким образом тест по писателям двадцатого века мог быть для нее важнее, чем опасность угодить в ловушку между мирами, да еще вместе с таким существом, которое способно проглотить тебя с той же легкостью, с какой Мировой Змей заглатывает косяк рыбы? В итоге я пришел к выводу, что мне попросту не дано в этом разобраться.

Попрыгунья, должно быть, считает, что все еще спит, думал я, и все это ей снится. Она абсолютно уверена, что если уж ей станет совсем страшно, она просто сможет взять и проснуться.

И я, слегка толкнув ее в бок, шепотом предостерег:

– Ш-ш-ш, ради всех богов! Путь он забудет, что ты вообще здесь. Ведь сейчас ты пребываешь во плоти, так что ему ничего не стоит тебе навредить.

Однако вырвавшиеся у нее неосторожные слова уже успели произвести прямо-таки моментальный эффект. Свет, проникавший в храм сквозь хрустальный купол, вдруг начал угрожающе меркнуть, а у основания огромных мраморных колонн появились страшные вытянутые тени и змеями, крадучись поползли к нам по цветному мозаичному полу.

Даже Хейди и Тор на время перестали кружить, как два бойца на ринге, хотя магия так и трепетала у них на кончиках пальцев.

– ПРОСТИ, ЧТО ТЫ СКАЗАЛА? – прогремел сверху голос Оракула.

Попрыгунья пожала плечами. Сейчас она, по-моему, выглядела несколько старше, чем в последний раз, когда я, еще пребывая в ее теле, смотрелся в зеркало. Такое ощущение, словно она в течение одного-единственного сна оставила позади не только детство, но и отрочество.

– Я всего лишь сказала, что это не твои руны, – спокойно повторила она. – Разве в твоем пророчестве не говорится: Потомки Одина познают снова руны… Я, кажется, правильно запомнила?

Ах, черт побери! Она, оказывается, обращала внимание на мои слова!

Температура в огромном соборе внезапно упала градусов на тридцать. Колонны, которые так напоминали равнину Идавёлль своим богатым орнаментом, зловеще светились синим. Голос Оракула звучал то громче, то тише и явственно дрожал от сдерживаемой ярости.

– ЧТО?!

– Это же ты говорил, что у Одина есть наследники, – продолжала Попрыгунья, – значит, руны принадлежат именно им. Не Гулльвейг-Хейд, не тебе… – Я снова попытался заткнуть ей рот, но Попрыгунья всегда отличалась упрямством; во всяком случае, назвать ее «открытой для предложений» сейчас было бы трудно.

– НАСЛЕДНИКИ ОДИНА ЕЩЕ НЕ РОДИЛИСЬ! – прогремел Оракул.

– А какое это имеет значение? – возразила Попрыгунья. – Ты же сам предрек, что руны познают именно они. Кому это и понимать, как не тебе. Ты ведь у нас, кажется, Оракул.

– ТЫ ПОДВЕРГАЕШЬ СОМНЕНИЮ МОЮ СПОСОБНОСТЬ К ПРЕДВИДЕНИЮ? – Казалось, его оглушительный голос доносится разом отовсюду, так что всем нам – и обладающим телесным обличьем, и не обладающим, – пришлось заткнуть уши, но легче от этого не стало.

– Я вовсе не подвергаю сомнению твои пророчества, – возразила Попрыгунья, – я просто напоминаю тебе о наследниках Одина. А кто они – тебе, разумеется, лучше знать. Точнее, кем они будут. Если, конечно, будущее и впрямь тебе известно.

– КОНЕЧНО, ОНО МНЕ ИЗВЕСТНО!

– Вот и отлично, – с миролюбивым видом покивала Попрыгунья, – мне-то что.

А в соборе между тем становилось все холоднее. Из купола посыпался снег. Обледенелые колонны покрылись пышным инеем, похожим на клочья белого мха.

– ТЫ ПОСМЕЛА СКАЗАТЬ ОРАКУЛУ «МНЕ-ТО ЧТО»?

Попрыгунья в ответ то ли плечами пожала, то ли головой качнула. Я и раньше замечал у нее этот странный маленький жест – например, когда мы обсуждали пристрастия в пище, – и находил его весьма раздражающим. Похоже, и на Мимира этот жест произвел точно такое же впечатление. А эта маленькая нахалка еще и заявила самым невинным тоном:

– Ну мне-то, честно говоря, еще не доводилось слышать, как ты эти свои пророчества изрекаешь. Пока что я от тебя слышала исключительно угрозы и запугивания.

– Я ГОВОРЮ О ЮНЫХ ДВУХ ПОБЕГАХ, – возвестил вдруг Оракул странно скрипучим голосом, – ОДИН ПОБЕГ – ОТ ДУБА, ОТ ЯСЕНЯ – ВТОРОЙ. КОНЯ ДАСТ ПЕРВЫЙ, А ВТОРОЙ – ЛЮДЕЙ ПОДАРИТ. И ПРОРАСТЕТ ОДИН ИЗ ПОЧВЫ, А ВТОРОЙ – ИЗ КАМНЯ.

Я заметил, что Джонатан Гифт поднял голову. Правда, одну руку он по-прежнему прижимал к раненому глазу, но я был совершенно уверен: он внимательно прислушивается. Да и Хейди тоже ушки навострила. По-моему, даже до Тора дошло: только что было произнесено нечто очень важное.

Похоже, лишь на Попрыгунью слова Оракула особого впечатления не произвели.

– Все это несколько неясно, – заметила она. – Подобное высказывание может означать все, что угодно.

– Я ГОВОРЮ, КАК ДОЛЖНО! – возмутился Оракул. – Я ГОВОРЮ, КАК ДОЛЖНО, И МОЛЧАТЬ НЕ СТАНУ!

– Ну да, ты ведь, наверно, никогда не заткнешься, – усмехнулась Попрыгунья.

Я же говорил: она способна кого угодно вывести из себя! Впрочем, в этот миг я просто расцеловать ее был готов, если бы это не выглядело как-то не совсем пристойно даже с моей точки зрения. И все же я не только искренне ею восхищался, но и испытывал не совсем понятное мне и типично человеческое чувство: страх, но отнюдь не за себя самого.

– Хватит, больше ничего ему не говори, – тихонько попросил я. – Ты и так уже достаточно сказала.

Попрыгунья только усмехнулась. Потом все же спросила:

– А что, это действительно было пророчество?

Я кивнул.

– Значит, именно этого вы и от него и хотели? За этим вы сюда и явились?

Я снова кивнул.

– Но учти, – сказал я, – говорить так с Оракулом просто опасно. Не забывай: в этом мире он – бог.

– Да никакой он не бог! Он самый обыкновенный задира и трус! – возмутилась Попрыгунья. – Ты же сам учил меня давать сдачи всяким наглым приставалам!

– Ну… в данном случае все обстоит несколько иначе. Во-первых, никто к тебе нагло не пристает, тебя никто не обзывает и не дразнит, а во-вторых, вряд ли можно назвать задирой и трусом бессмертного мегаломаньяка, способного в мгновение ока сокрушить и твою душу, и твое тело.

Попрыгунья усмехнулась.

– А давай проверим, хорошо? Давай заставим его снова пророчествовать. – И она моментально повернулась к Оракулу, чья голова виднелась где-то в вышине под обледенелым куполом, помахала ему рукой и крикнула: – Эй, вы там, наверху!

Я снова попытался заткнуть ей рот, но, увы, было уже слишком поздно. Сон начинал разрушаться. С потолка падали куски льда; спускавшаяся с небес тьма уже окутывала все вокруг. За стенами храма, просачиваясь сквозь купол, бушевали мутные воды реки Сновидений, все сокрушавшие на своем пути. Я хорошо знал, что это означает. И, собственно, ожидал этого – хотя, если честно, все же наделся, что сумею в последний момент оказаться где-нибудь далеко отсюда, за горами за долами, прекрасно представляя себе, что теперь, как любят выражаться в мире Попрыгуньи, дерьмо полетит из каждого вентиляционного отверстия. Дестабилизированный недавними событиями, чувствуя, что его могуществу брошен вызов, а тщеславие уязвлено, и понимая, что его обманом втянули в откровения и заставили пророчествовать, Оракул окончательно пробудился.

Глава пятая

Тут-то все и началось: для начала великолепный хрустальный купол треснул пополам под тяжестью толстенного слоя намерзшего льда. Чудовищные сосульки свисали с основания купола и капителей колонн, то и дело обрушиваясь вниз, а Оракул все вещал, наполняя миры звуками своего всеобъемлющего громоподобного голоса:

– СКАЖУ Я И О СПЯЩИХ ПОД ГОРОЮ, ИХ СЕМЕРО, И СВЯЗАНЫ ОНИ РУНИЧЕСКИМ ЗАКЛЯТЬЕМ. И ОБ ОДНОМ СКАЖУ, ЧТО СЕТЬЮ ОГНЕННОЙ ОПУТАН, НО ЖИВ ПО-ПРЕЖНЕМУ, ИСТОЧНИК МУДРОСТИ ЕГО ПИТАЕТ.

– Еще одно стихотворное пророчество? – спросила у меня Попрыгунья. Ей приходилось орать, чтобы перекрыть рев реки Сновидений. – Ты и еще что-то хочешь у него узнать?

Я покачал головой. Семеро спящих… Ваны, наверное? Источник Мудрости? Мимир? Источник Мимира?[68] А может, некий ключ к тому, где спят ваны?

– Забудь ты о его пророчествах! – крикнул я Попрыгунье. – Надо убираться отсюда, пока не поздно!

– Подожди еще немного.

И я заметил, что ее облик опять изменился. Во сне такое часто случается, но я никогда не видел, чтобы это происходило с реальным человеком, пребывающим во плоти. Теперь Попрыгунья превратилась в молодую сильную женщину, весьма, надо сказать, привлекательную, но при всей своей привлекательности совершенно не похожую ни на школьных «красоток», ни на тех девиц из глянцевых журналов, фотографиями которых она так восхищалась. И хотя ей наверняка было страшно – великие боги, страшно было даже мне! – от нее словно исходил некий внутренний свет, не менее яркий, пожалуй, чем то сияние, что породила фантазия Оракула.

Вот она, таинственная особенность людей, – они способны мгновенно воспламеняться и гореть так ярко в течение всего отведенного им краткого отрезка времени, что даже богам с ними не сравниться! Попрыгунья, всегда казавшаяся мне такой маленькой, такой слабой, такой испуганной – она ведь даже пиццу есть боялась, боялась даже того, что кто-то просто увидит ее на улице с другой девушкой! – прямо у меня на глазах превратилась вдруг в необъяснимо прекрасную, восхитительную женщину.

И эта новая, взрослая Попрыгунья крикнула Оракулу:

– И это все, что у тебя есть?

– ЧТО, ПРОСТИ? – опешил Оракул.

– И это все, что у тебя есть? – повторила она. – Всего несколько стихотворных строчек? Впрочем, и стихи-то никудышные, если честно. Неужели это предел твоего могущества? Мне, собственно, вот что интересно: ты кем это себя вообразил? Почему ты уверен, что имеешь право указывать людям, как им поступать? С какой вообще стати ты считаешь себя лучше других? Кто дал тебе право кем-то командовать? Неужели тебе никогда не приходило в голову, что у Джонатана могут быть свои собственные сны и мечты? Причем такие, где ему отнюдь не уготована роль пешки в чужой и бессмысленной затее, которую кто-то там счел великой?

Рядом со мной раздалось какое-то шипение – по всей видимости, это смеялся Джонатан Гифт. Даже Хейди и Тор ненадолго прервали свой поединок и уставились на Попрыгунью, не веря собственным глазам. Я тщетно попытался остановить свою подругу, но куда там. Такой решительной я видел ее всего дважды: в ту ночь, когда она угрожала перерезать себе горло, и еще раз, когда она столь неожиданно дала Хейди сдачи; и я отчетливо понимал: каждое свое слово она сейчас произносит совершенно осмысленно – в конце концов, мы с ней достаточно долго делили одно и то же тело.

– ЧТО-ЧТО? – прогремел Оракул, хотя, по-моему, несколько неуверенно.

И в огромном храме на какое-то время воцарилась полная тишина. Но это была отнюдь не та тишина, что свидетельствует о всеобщем успокоении. Нет, это было затишье перед бурей; такая тишина обычно предшествует землетрясению или горному обвалу. Тишина сонного паралича. А между тем ткань сна уже начинала расползаться; марево вокруг нас дрожало, сдвигалось то в одну, то в другую сторону; в нем как бы образовывались огромные прорехи, и за ними виднелись разные ужасные вещи, свойственные переменчивому миру сновидений.

Наконец Оракул вновь обрел способность говорить, и голос его звучал теперь на редкость спокойно и ровно:

– СКАЖУ, КАК ДОЛЖНО, И НЕ ПОЗВОЛЮ ЗАТКНУТЬ МНЕ РОТ. СКАЖУ, КАК ДОЛЖНО, И ВЫ УСЛЫШИТЕ. И О МИРАХ СКАЖУ, КАК СТАРЫХ, ТАК И НОВЫХ; И О БОГАХ, КАК НОВЫХ, ТАК И ПАВШИХ; И О ВОЙНЕ, МИРЫ ВСЕ ОХВАТИВШЕЙ И ПЕРЕСЕКШЕЙ ВСЕ МОРЯ И ОКЕАНЫ. И О СКИТАЛЬЦЕ ОДНОГЛАЗОМ СКАЖУ, О ВСЕОТЦЕ И ЗОДЧЕМ СНОВИДЕНИЙ. СКАЖУ О ТОМ, КАК ПРОБУДИТСЯ СПЯЩИЙ…

Великанский голос внезапно умолк.

Ну-ну, подумал я. А Мимир-то и впрямь стал мудрым.

Я посмотрел на Тора. И мне снова показалось, что, пожалуй, пора объяснить ему, как решить ту задачу с козой, волком и капустой. Только ведь Тор все равно ничего не поймет – да и сон уже почти совсем распался. Было хорошо видно, как его оболочка все больше ветшает, как стены и своды храма начинают вытягиваться и истончаться, точно пузыри из жвачки.

– Готовься, – предупредил я нашего Громовника. – Вот-вот произойдет нечто важное, и я надеюсь, что, когда это случится, ты сообразишь, как поступить.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Тор.

Я вздохнул.

– Всего лишь то, что тебе придется остаться здесь.

Брошенный на меня взгляд весьма красноречиво свидетельствовал: терпению Тора пришел конец.

– С какой это стати?! – возмущенно рявкнул он.

– Но ведь кому-то это сделать все равно придется, – спокойно ответил я. – А ты у нас самый верный. И самый храбрый. А еще именно тебе, Тор, более других свойственно благородство (хотя, если честно, я не способен по-настоящему оценить ни храбрость, ни благородство, ни способность к самопожертвованию). – В это мгновение откуда-то сверху донесся некий странный звук, и мне стало ясно, что наше время окончательно истекает, а потому я поспешно прибавил: – А сейчас, Тор, я скажу тебе нечто такое, что тебе нечасто доводилось слышать. Не стану притворяться: нас с тобой трудно было бы назвать друзьями, и все же ты, пожалуй, ненавидел меня меньше, чем все остальные асы. Ну и Попрыгунье ты, разумеется, всегда очень нравился. Должно быть, она понимала: если речь пойдет о необходимости принести себя в жертву ради других или отдать собственную жизнь, чтобы спасти будущее асов, то первым это сделаешь именно ты.

Тор нахмурился. Над головой у него что-то звенело и скрежетало – казалось, металлические балки храма вот-вот не выдержат и сломаются.

– Мне правда очень жаль… – начал я, но договорить не успел. Да и вряд ли Тор смог бы расслышать мои слова, ибо в эту секунду раздался оглушительный взрыв, и хрустальный купол превратился в космическую пыль, а мы увидели перед собой бешеный поток реки Сновидений во всем его ужасающем великолепии. Наше время истекло. Я поспешно взлетел на спину Слейпнира, увлекая за собой Попрыгунью и Джонатана Гифта, и мы помчались, а вокруг вихрем кружились обломки храма и всевозможный мусор.

Чуть погодя я оглянулся и спросил:

– Попрыгунья, ты помнишь мою загадку о волке, козе и капусте?

Она кивнула и поинтересовалась:

– И как же все-таки перевозчик с ними разобрался?

Я указал на Джонатана:

– Познакомься, пожалуйста: это волк.

Глаза Попрыгуньи от удивления стали совсем круглыми:

– Ты хочешь сказать…

Джонатан усмехнулся – ох, до чего же хорошо мне была знакома эта усмешка! – и подмигнул мне единственным зрячим глазом.

– Рад снова с тобой встретиться, Попрыгунья, – сказал он. – Ну что ж, Капитан, я готов. Поскакали?

Глава шестая

Итак, напомню эту загадку вам: перевозчик должен по очереди переправить на другой берег озера козу, волка и капусту, сделав, разумеется, так, чтобы «пассажиры» друг другом не закусили. Сперва всем кажется, что решить эту задачу невозможно. В каком бы порядке он их ни перевозил, все равно получалось, что либо коза останется наедине с капустой (и, естественно, ее съест), либо волк – наедине с козой (и результат будет столь же предсказуемо печальным).

И все же решение существует – причем достаточно простое, нужно лишь проявить определенную гибкость мышления.

Для начала перевозчик переправляет на тот берег козу, а волка оставляет с капустой. Высадив козу, он возвращается за капустой, но волка с собой не берет. Затем (это-то как раз и есть самый важный момент) он выгружает капусту, снова сажает в лодку козу и плывет с ней обратно. Козу он высаживает, берет на борт волка и перевозит его туда, где уже лежит капуста. Потом возвращается, забирает козу, и – voila! – проблема решена.

Но во время весьма шумного объяснения Попрыгуньи с Оракулом у меня попросту не было ни времени, ни возможности объяснить моей подруге, как решается эта задача, а стало быть – и изложить остальные подробности моего хитроумного плана. Не хватило у меня времени и доказать Одину, что моя загадка гораздо лучше той его непонятной истории о кошке в коробке. Река Сновидений поглотила созданный Архитектором мир-пузырь столь же легко и быстро, как поглотили Солнце и Луну во время Рагнарёка чудовищные волки Скёль и Хайти. У меня сил хватало только на то, чтобы удерживать свой рунический щит, когда Тор врукопашную схватился с Гулльвейг-Хейд, внезапно осознавшей, что восьминогий скакун сейчас отправится в путь без нее. А Один – пребывающий в теле Гифта – все продолжал улыбаться, и улыбка его была, точно лезвие смертоносной косы.

– ПРЕДАТЕЛЬСТВО! – взревел Оракул, наконец-то заметив обман. – ТЫ НЕ ТОЛЬКО МЕНЯ ОБМАНОМ ВЫКРАЛ ИЗ МОЕГО МИРА! ТЫ ЕЩЕ И СЛУГУ У МЕНЯ УКРАЛ!

Я мог бы указать ему, что Джонатан Гифт был бы прямо-таки счастлив променять свое телесное «я» на облик обыкновенной лохматой собачонки, но времени вдаваться в детали не было. Сон Оракула стремительно распадался, и в прорехи уже виднелся порой мир Попрыгуньи. Я, например, сквозь груду обломков рухнувшего храма сумел разглядеть вдали Замковый Холм и даже металлическое кресло Эвана, поблескивавшее в лунном свете. Затем стали различимы и фигуры людей – Стеллы, Мег и Эвана; лицо последнего было отчасти повернуто в мою сторону, и при свете луны я увидел у него в руках некий знакомый предмет размером примерно с кочан капусты.

В полном отчаянии я одними губами произнес некую богохульную молитву. Все же я очень надеялся, что так мой план не завершится, что мне удастся найти более простой и легкий способ спасения. Но раз уж из этого ничего не вышло, оставалось надеяться, что в случае крайней необходимости Эван как-нибудь сам сообразит, что нужно сделать – и кое-что ему должно было подсказать посланное мной воспоминание о маленькой Попрыгунье и о том, как он вложил ей в ладошку свой искусственный глаз, похожий на мраморный шарик. Однако вне зависимости от того, понял он или нет важность этого символа – то есть какова связь между его искусственным глазом и головой Оракула, – мое мысленное послание должно было пробудить в нем память о далеком детстве и о том…

Хотя, честно говоря, отправляя ему это послание, я вовсе не был уверен, что этот мальчик поймет, насколько от его дальнейших действий зависят наши жизни – моя и его лучшей подруги. И точно так же я понятия не имел, хватит ли у Эвана артистических способностей, чтобы убедить Гулльвейг-Хейд, будто Один по-прежнему находится в его теле. А сам я теперь не имел ни малейшей возможности узнать, сработало ли то, о чем я его просил, или же действительно наступит Конец Игры. Естественно, особых восторгов у меня сложившаяся ситуация не вызывала, но я просто не мог себе представить, что еще можно было бы сделать, имея в своем распоряжении столь ограниченные средства и возможности.

«Пожалуйста, Эван! Ты просто сделай это! Просто сделай, и все!» – мысленно внушал ему я, цепляясь за гриву Слейпнира, который стремительно летел к дальнему пределу царства Сна. Мир, созданный Архитектором, окончательно развалился; куски собора кружили вокруг нас, точно планеты вокруг солнца, и любой из них мог запросто уничтожить Попрыгунью или Генерала, а нашего скакуна сбросить с небес на землю. Каждую секунду Оракул мог окончательно проснуться, и тогда перед нами возникла бы реальная возможность быть разорванными на куски в вакууме небытия.

Но хуже всего было то, что Хейди, поняв в итоге, сколь велико мое предательство, метнула вслед Слейпниру целую сеть связующих рун, и руна Нодр, то есть Связующая, теперь удерживала нас на месте, не давая покинуть этот мир, буквально разваливавшийся на куски. К сожалению, Тор все еще не мог толком разобраться в происходящем; увы, замечательное мужество Тора всегда было не сопоставимо с его умственными способностями, и в его случае подброшенная монетка-жребий то ли еще не успела упасть на землю, то ли так и повисла в воздухе.

– Один? – Громоподобный бас Тора я легко расслышал даже в грохоте распадающегося мира-пузыря. – Этот архитектор и есть Один?

– Ох, да загляни ты в программу! – раздраженно бросила Хейди. – Ведь он все это с самого начала задумал. Что ж ты никак не поймешь, дубина стоеросовая, что этот сон был ловушкой? И эта ловушка сейчас захлопнется? А значит, мы с тобой, бестелесные, лишившись Слейпнира, так тут и останемся!

И наконец-то наш Громовник все понял. Впрочем, его верность Генералу была такова, что он все равно готов был сделать все, что в его силах, лишь бы выиграть для нас несколько крайне необходимых мгновений. И когда Хейди подняла руку, собираясь метнуть в Слейпнира очередную руну, прямо перед ней щитом встал могучий Тор. Они стояли так близко друг от друга, словно вся эта сцена вот-вот завершится любовными объятиями, а потом… потом они и впрямь обнялись, точнее, яростно вцепились друг в друга…

– Только бы оно того стоило! – прорычал Тор, и я, услышав это даже по ту сторону широченной дельты реки Сновидений, крикнул ему:

– Клянусь, я никогда и ни за что тебя здесь не брошу! И мы с тобой непременно встретимся вновь – когда-нибудь в другом месте!

И тут же подумал: «Ну и зачем я это пообещал?» Давать столь серьезные обещания – это совсем на меня не похоже; еще менее вероятно – что я сказал действительно то, что думал. Однако обещание было дано, и виноват в этом наверняка был мой излишне тесный контакт с Попрыгуньей – конечно же, это она сделала меня таким мягкосердечным, ведь она всегда питала к Тору особую слабость. Однако сам я прекрасно знал: согласно моему плану, именно Тор должен быть принесен в жертву.

Оракул уже вполне проснулся: вскоре ему предстояло вновь вернуться в ту окаменелую голову, где он столько столетий и обитал. Еще несколько мгновений – и этот приснившийся мир окончательно исчезнет, растворится в воздухе, превратится в ничто. И за этот крошечный отрезок времени мне нужно было не только спастись самому, но и обеспечить Попрыгунье возвращение в ее родной мир, а также отправить Одина как можно дальше от головы Оракула. Забудьте о шуточной задачке с козой и капустой; мне сейчас предстояло осуществить куда более сложный трюк, имеющий поистине колоссальные пропорции.

Но, как оказалось, и у Хейди в рукаве был припрятан еще один фокус. Полностью восстановив свое обличье, она вырвалась из объятий Громовника и, подняв руку, призвала на помощь магию. Я тут же выставил перед собой щит в виде руны Йир, понимая, впрочем, что этот щит слабоват, чтобы отразить атаку Хейди. На всякий случай я обхватил себя руками и приготовился падать – ведь если она метнет в меня руну Хагалл, Разрушительницу, то я снова полечу с небес на землю и попаду прямиком в Пандемониум…

Но даже если скорости нашему Громовнику порой и не хватало, то уж упорства и стойкости у него было с избытком. Выпустив наперерез руническим стрелам Хейди свою руну Турис, Тор перехватил ее стрелы еще в полете, что вызвало невероятный выброс магической энергии, сопровождавшийся таким грохотом, словно две армии сошлись врукопашную. Затем последовала ослепительная вспышка, точно разом зажглись все дьявольские горны Хаоса, и Хейди с Тором исчезли в глубинах реки Сновидений, сметенные этим столкновением двух магических сил – так гаснет под случайным порывом ветра свеча, горевшая на подоконнике, и все сразу погружается во тьму. А затем, когда этот почти распавшийся мир-сновидение окончательно провалился в никуда и перед нами вновь возникла вершина Замкового Холма, я вскричал:

– Эван, бросай ее! Бросай ее немедленно!

И Эван, изо всех сил размахнувшись, как при игре в регби, зашвырнул голову Оракула прямо в бурные воды реки Сновидений.

Несколько мгновений голова была еще видна – она словно повисла в потоке, сверкая, как шарик на рождественской елке, – и Один потянулся, чтобы схватить ее, но я успел раньше. Собрав остатки своей магии, я поймал голову Мимира в сеть, сплетенную из рун, и зашвырнул ее, как камень из пращи, так далеко, как только мог, пробив оболочку, уже отделявшую нас от царства Сна. Если теория Одина справедлива, думал я, то проклятая голова попадет в один из тех похожих на соты многочисленных миров, где, по всей видимости, должна находиться и некая иная версия Замкового Холма, и, возможно, иные версии Мег, Попрыгуньи, Стеллы и Эвана.

И на какое-то время мы очутились в мире Попрыгуньи, который буквально окутал нас ощущением абсолютной реальности и безопасности. Над Замковым Холмом светились звезды, а на вершине стоял Эван и, задрав голову, словно что-то высматривал в вышине. Стелла тоже была там; она осторожно наблюдала за Эваном, и в глазах ее светилось нечто такое, что, пожалуй, можно было бы назвать почти восхищением. Впрочем, на Стеллу я особого внимания не обратил, ибо навстречу нам бежала Мег, и ее золотистые глаза сияли от радости, почти как те огненные круги, которые она описывала своими пои. На секунду мне показалось, что это меня она встречает такой сияющей улыбкой, но тут я вспомнил, что рядом со мной Попрыгунья. Призвав на помощь остатки сил, я мощным пинком сбросил ее со спины Слейпнира, и она неуклюже скатилась в траву, росшую на вершине Холма.

– Извини, – сказал я ей, – но у меня еще дел полно. Надо миры посмотреть и все такое… – И мы снова взвились в воздух и понеслись прочь, превосходя скоростью даже поток сновидений.

– Нет! – закричала Попрыгунья, когда мы уже проплывали у нее над головой.

Я помахал ей на прощанье и тут же услышал ее мысленный вопрос:

«Но с тобой все будет нормально?»

– Ну конечно! – крикнул я. – Я же Локи!

И опять мы с Одином верхом на Слейпнире стрелой мчались сквозь царство Сна, и сверкающая аура нашего восьминогого скакуна окутывала нас, подобно гигантскому северному сиянию. На мгновение мне показалось, что где-то очень-очень далеко опять промелькнула Попрыгунья; она обнимала Мег, и от них обеих исходил некий странный свет, столь же яркий, как свет рун. Я не очень-то разбираюсь в подобных вещах, но решил тогда, что, скорее всего, то была одна из тех особых человеческих эмоций, которую я увидел как бы сквозь линзу своего внутреннего зрения. Впрочем, это видение вполне могло быть и фрагментом чужого сна, или миражом, или просто движением той зыбкой дымки, что скрывала от нас теперь далекий и реальный мир Попрыгуньи. Что же касается Тора и Гулльвейг-Хейд, то от обоих, похоже, не осталось и следа.

Один посмотрел на меня и улыбнулся. Тот его глаз, в который угодила руническая стрела Хейди, являл собой сплошное кровавое месиво, из опустевшей глазницы текла кровь, а на скуле был засохший кровавый мазок, очень напоминающий перевернутую руну Раедо. В