Book: Учитель



Учитель

Катерина Даймонд

Учитель

Серия «Детектив – самое лучшее»

Katerina Diamond

THE TEACHER


Перевод с английского Т.А. Осиной


Печатается с разрешения автора и литературного агентства Diane Banks Associates Ltd.


© Katerina Diamond, 2016

© Перевод. Т.А. Осина, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Глава первая

Директор школы

Джеффри Стоун проводил в атриуме общее собрание. Говорил, обращаясь к унылым юным лицам, и время от времени посматривал на стальной каркас стеклянной крыши. Никто, в том числе и сам мистер Стоун, не подозревал, что утром его обнаружат повешенным на прочной балке.

Неподвижный взгляд над белым крахмальным воротничком будто обращался в сторону директора, однако был направлен в пустоту. Все обреченно ждали звонка. В школе любили общие собрания, но только до того момента, когда начиналась обычная томительная скука. Церемония представляла собой странное промежуточное состояние между работой и отдыхом, напоминая коварное затишье перед бурей. В эти мучительные минуты тикание часов казалось Джеффри громче собственного голоса. В бесконечных паузах от удара до удара он надеялся, что долгожданный звонок избавит от тусклых, равнодушных лиц учеников и коллег. Каждый пытался притвориться заинтересованным, но никому это не удавалось. Все полезные волевые усилия сводились лишь к тому, чтобы удержать тянувшиеся к носам пальцы. Когда же спасительная трель наконец провозглашала свободу, Джеффри неизменно ощущал ничуть не меньшее облегчение, чем слушатели: по крайней мере, больше не требовалось щеголять ненавистными анекдотами, давным-давно никого не интересовавшими.

О неизбежности близкого финала сообщил сверток, который Джеффри нашел на столе, вернувшись в кабинет. С опаской разорвал плотную бумагу, словно по размеру, форме и весу посылки уже догадался, что роковое известие явилось из прошлого, о каком не хотелось вспоминать. Взглянул и побледнел: перед ним лежала старинная немецкая книга. Понять смысл молчаливого послания не составило труда. Гром грянул отнюдь не среди ясного неба, хотя с тех пор, как Джеффри Стоун взял тяжелый том в руки, а потом подарил человеку, чьей дружбой дорожил, миновало двадцать лет. И вот призрак материализовался. Страшной неожиданностью стала не сама книга, а смысл ее возвращения – бесспорный и неотвратимый, сосредоточенный в одном коротком слове: конец.

Джеффри убрал книгу в ящик стола, чтобы заняться ею позднее. Внимательно осмотрел оберточную бумагу, прочитал надпись и похолодел: выяснилось, что посылку не прислали по почте, а доставили лично. Но почему именно сегодня? Чем этот день отличался от остальных? Конечно, смерть не оставляет выбора, но за долгие годы Джеффри уже привык к мысли о спасительном забвении и поверил, что выкрутился. Оказалось, все не так просто.

Он в последний раз прошел по запутанным коридорам, с болезненной нежностью прикасаясь ладонью к старинным дубовым панелям на стенах. Истертая множеством рук причудливая резьба свидетельствовала о бесконечности жизни. Черчилл – почтенная закрытая школа для мальчиков – долгое время служила Джеффри Стоуну родным домом. Интересно, кто станет здесь следующим директором? Здание было построено несколько веков назад и считалось одной из жемчужин Эксетера – древнего города, жестоко разрушенного гитлеровской авиацией в 1942 году, во время печально знаменитых «воздушных налетов по Бедекеру». За бомбежку немецких Любека и Ростока фашисты отомстили британцам хладнокровным, расчетливым уничтожением пяти красивейших исторических и культурных центров, подробно описанных в знаменитом путеводителе. Людям пришлось прятаться в средневековых тоннелях, когда-то служивших водопроводом.

Современный центр Эксетера представлял собой гротескное смешение прекрасных старинных зданий с громоздкими, безобразными в своей прямоугольной примитивности утешительными конструкциями, призванными заполнить зияющие пустоты. Город по-прежнему изобиловал архитектурными памятниками, однако не позволял забывать о постигших страну тяжких страданиях. И только школа Черчилл в гордом одиночестве возвышалась среди высоких раскидистых деревьев, напоминая о далеком и вечно живом прошлом. Буйный изумрудный плющ, особенно неудержимый в летний семестр, намертво вцепился в терракотово-красные кирпичные стены, словно старался обрушить и вернуть земле то, что человек забрал у природы. В этом и заключалась главная причина вечной любви Джеффри Стоуна к священной обители: изысканные вековые традиции со спокойным достоинством жили среди грубо сработанных подделок, а правда представала в неоспоримой очевидности. Да, школа стала родной – с того самого момента, когда, еще мальчиком, он впервые вошел в старинные кованые ворота, сразу ощутив себя частью волшебного мира. И с тех пор уже не представлял существования в ином месте.

– Мистер Стоун!

Директор обернулся и увидел Эйвери Филипса. Походка старосты школы свидетельствовала об уверенности, не характерной для обычных учеников. Эйвери протянул конверт.

– Что это?

– Деньги, сэр. Собрали в выходные во время спортивного праздника. Более пятисот фунтов.

– Замечательно. Будьте добры, отдайте секретарю.

– Хорошо, сэр. – Эйвери повернулся, чтобы выполнить распоряжение.

– Впрочем, зайдите на минуту в мой кабинет. Есть небольшое дело.

Джеффри отступил, пропуская молодого человека вперед, и двинулся следом.

Шагали они быстро, причем директор старался смотреть строго на затылок ученика, не опуская взгляд ни к широким плечам, ни тем более ниже. Сколько раз по пятницам, в дождливую погоду, он наблюдал, как парни в черных шортах возятся в грязи в отчаянной борьбе за мяч, цепляясь друг за друга с откровенной плотской яростью. А потом, в ночной тьме, воспоминания о разгоряченных шестиклассниках подолгу не давали уснуть, тесня вожделением грудь… и не только.

С легкой усмешкой староста остановился возле двери. Чтобы дотянуться до ручки, директору пришлось приблизиться почти вплотную. Джеффри часто ощущал в Эйвери страсть к игре. Вот и сейчас, в кабинете, тот развалился на стуле в вызывающей позе – откинувшись на спинку, широко расставив колени и явно испытывая на прочность швы форменных брюк. Слегка склонил голову и посмотрел пристально, будто хотел пронзить взглядом.

– Выпишу вам пропуск, Эйвери. Необходимо отнести кое-что в город.

– Конечно, сэр. – В глазах вспыхнули искры, а на губах появилась многозначительная усмешка заговорщика: что ж, отныне их с директором объединяет общая тайна.

– Очень важно, Эйвери, чтобы никто ничего не узнал – даже при непредвиденных обстоятельствах.

– Понимаю, сэр. – Юноша слегка подался вперед, ни на миг не отводя взгляда.

Джеффри торопливо начертал всего два слова: «Он вернулся». Положил лаконичное сообщение в конверт и уже более аккуратно обозначил имя получателя: Стивен. Адрес написал на отдельном листке.

– Передайте этому человеку, больше никому ни слова. – Он помолчал, думая, что ученик уйдет, однако тот продолжал смотреть, явно чего-то ожидая.

– О! – воскликнул Джеффри, сунул руку в карман, достал несколько купюр и протянул Эйвери. Тот улыбнулся. – Могу я рассчитывать на ваше молчание?

– Разумеется, сэр.

Джеффри знал, что больше всего на свете Филипс любит секреты. Ходили слухи о шантаже, компрометирующих фотографиях, мошенничестве на экзаменах и даже слежке за учителями – кто с кем спит и тому подобное, – чтобы в нужный момент обменять полезную информацию на высокую оценку. Да, Эйвери учился отлично. При нормальных обстоятельствах Джеффри ни за что не отдал бы записку этому опасному парню. Но все закончилось, и возможные последствия утратили значение.

Джеффри посмотрел в окно, увидел, как староста вышел из школы, пересек двор и скрылся за воротами. Перевел взгляд на спальный корпус – более скромный, чем главное здание. Спросил себя: сколько времени осталось? Наверное, надо позвонить жене. Вот только что сказать? Снял телефонную трубку, помедлил, глядя на клавиатуру, и нажал «0».

– До конца дня ни с кем меня не соединяйте, Элейн. Накопилось много бумажной работы.

Джеффри откинулся на спинку кресла и снова посмотрел в окно: во дворе играли мальчики. За время его работы в школе мало что изменилось. Мир вокруг стал другим, но здесь, в старинных стенах, служивших напоминанием о прошлом, все еще жили не стертые веками драгоценные, полные глубокого смысла традиции и обычаи.


Школьный день катился по привычной, давно накатанной колее – Джеффри занимался бумагами, пытаясь, насколько возможно, навести порядок в канцелярских делах, однако мысли постоянно возвращались к лежавшей в ящике стола роковой книге. Он всегда тщательно скрывал свои наклонности, понимая, что огласка разрушит педагогическую карьеру. Всеми уважаемый директор действительно любил свою работу и не мог допустить, чтобы люди узнали, какие чувства внушают ему эти мальчики. Почти тридцать лет Джеффри Стоун отдал школе, и за все годы не случилось ни единой неприятности.

Примерно за час до окончания занятий неудержимо захотелось как можно быстрее уйти. К этому времени шум в классах обычно заметно усиливался, а на последней перемене коридоры наполнялись гамом: дети, с утра строго соблюдавшие дисциплину, уставали и забывали о правилах. Но вот наконец школьный день завершился, и в учебном корпусе наступала долгожданная тишина. Пансионеры возвращались в жилое здание, а приходящие ученики садились в автобусы и разъезжались по домам.

Джеффри достал книгу и провел ладонью по обложке. Прикосновение, словно старый добрый друг, разбудило воспоминания. Дрожащие пальцы прошлись по заголовку «Das Geschenk»[1]. Он открыл книгу и начал читать. Без практики немецкий язык утратил живость, но содержание отлично сохранилось в памяти. Твердо веря в старинную мудрость, Джеффри когда-то купил этот том, обнаружив на пожелтевших страницах историческую перспективу, глубокое проникновение в суть собственного «состояния» и ценные советы о том, как преодолеть природу. Старинная книга представляла собой библиографическую редкость. Чтобы разыскать ее, а тем более приобрести, требовалось немало усилий и денег. Но все же кто-то не пожалел ни сил, ни средств, и Джеффри точно знал, кто именно. В свое время этот том помогал найти ответы на мучительно сложные вопросы: почему он такой, какой есть; почему непременно должен находиться среди стремительно взрослеющих мальчиков-подростков; почему от одного лишь запаха женщины его бросает в дрожь.

Летние сумерки опустили легкое полупрозрачное покрывало, и Джеффри открыл ноутбук, не сомневаясь, что остался в здании один: к этому времени расходились даже уборщицы. Не желая пользоваться школьной сетью, подключил мобильный модем и зашел на закрытый сайт с фотографиями. Прежде чем набрать пароль, еще раз прислушался: тихо. На экране появились ряды папок с указанием возраста, а в каждой в алфавитном порядке перечислялись имена: Джейсон, Маркус, Роберт… Любимые ученики директора школы. Нет, мистер Стоун не принадлежал к беспечной компании глупцов, хранивших опасные улики на жестких дисках. Действовал умно, осторожно, а за безопасность секретного сайта платил немалые деньги. Он попытался открыть первую папку с именем «Дэниел», однако Сеть неожиданно запросила дополнительный пароль – ничего подобного никогда не происходило. В панике Джеффри принялся лихорадочно «дергать» другие файлы, но ни один не поддавался. Хотел стереть, уничтожить… ничего не получилось. Об этих фотографиях не знал ни один человек на свете – не подозревали даже сами мальчики. Кому же удалось разоблачить его тайну и каким образом злоумышленник сумел заблокировать доступ к секретной информации?

Внезапно Джеффри осознал, что непроизвольно напевает одну старую мелодию, и замолчал. Однако музыка – едва слышная, но оттого не менее знакомая – доносилась откуда-то из глубины здания. Сердце замерло. Все, роковой миг настал. Вдохновенная тема Малера – печальная даже в лучшие времена – сейчас звучала, подобно погребальному колокольному звону, и провозглашала конец, предначертанный судьбой еще несколько десятилетий назад.

Джеффри открыл дверь и выглянул в коридор. Музыка долетала из большого зала. Он двинулся на звук: с каждым шагом мелодия становилась громче и мучительнее. Симфония отлично сохранилась в памяти, а сегодняшний день наполнился тоской по давним временам, сожалеть о которых вряд ли следовало. По тем временам, когда он осознанно причинял тяжкую боль. Музыка и тогда воплощала благоговейный ужас и трепет перед грядущим событием, а теперь мелодии прощания предстояло стать его последним земным впечатлением – разумеется, не случайно.

Джеффри открыл двойную стеклянную дверь и поморщился от нестерпимо громкого звука. На сцене стоял стул, а над ним висела петля. Слева возвышался стол, покрытый красной бархатной скатертью – почти церемониальной в своей торжественности, – а на столе ждал превосходный черный лакированный ящик. Музыка внезапно оборвалась. Возникла давящая, звенящая тишина.

– Привет, старина, – раздался незнакомый мужской голос. Что ж, так и должно быть: мальчик повзрослел.

– Чего ты хочешь?

– Речь не о том, чего я хочу, а о том, что должно произойти.

– Но почему именно сегодня? Прошло много времени… – Джеффри боялся обернуться и взглянуть на собственную гибель.

– Неужели не помнишь, какой сегодня день? Миновало восемнадцать лет. Ровно восемнадцать лет с тех пор, как я узнал, что ты за чудовище. – Голос звучал медленно, уверенно, твердо. Конец надвигался совсем не так, как Джеффри представлял.

– Думаешь, я повешусь? Напрасно. – Он взглянул на петлю.

– Не думаю, а знаю, – прошептал невидимка с такой несокрушимой убежденностью, что сомнений не осталось.

– Тебе придется заставить меня. Останутся свидетельства, улики. Будет ясно, что это не самоубийство, – в панике возразил Джеффри, с каждым словом все глубже ощущая собственную жалкую беспомощность.

– Так или иначе, а сегодня ты умрешь. Было бы приятнее изобразить самоубийство, но вполне подойдет и забавный вариант.

– Не посмеешь!

– Еще как посмею! Не сомневайся. Я там был, помнишь? И видел твое состояние. Видел тошноту.

– Но ты не сможешь ничего доказать. Кто тебе поверит?

– Фотографии говорят сами за себя. Мои, сделанные много лет назад, да и все последующие. Вижу, ты убрал из раздевалок фото- и видеокамеры. Испугался, что кто-нибудь догадается о твоей любви к мальчикам?

– Откуда тебе известно о камерах?

– Давно за тобой наблюдаю. Поставил на твой компьютер отмычку, чтобы следить за каждым нажатием клавиши, каждым сайтом, каждым паролем, и письмом. А несколько недель назад установил виртуальную частную сеть и с тех пор могу не только наблюдать, но и контролировать.

Джеффри медленно приблизился к столу, понимая, что в ящике может оказаться все, что угодно, но не смея надеяться на такую милость, как пистолет. Он чувствовал, что человек стоит рядом, за спиной – так, что можно протянуть руку и дотронуться. Захотелось схватить ящик, размахнуться и ударить негодяя по лицу. А если он ошибается и в действительности расстояние не настолько мало? Что тогда сделает убийца? Нет, рисковать нельзя.

– Я не прикоснулся ни к одному из них, – прошептал Джеффри, чувствуя, как отвратительно звучит оправдание.

– С такими, как ты, это всего лишь дело времени. Сделаешь еще раз и уже не сумеешь остановиться. Но даже если каким-то чудом удержишься, не забывай, что сердечный приступ может случиться прямо за столом. А потом начнут проверять содержимое ящиков и обнаружат ту самую флэшку. Я видел фотографии в твоих файлах. Наблюдал, как ты подсматривал за мальчиками. Давно ли это было? Люди тоже увидят файлы и сделают выводы. – Голос звучал холодно и ровно, без эмоций и даже без насмешки. – Не забывай, что я собственными глазами видел, как ты любишь подглядывать.

Джеффри резко вздохнул: на поясницу легла ладонь, неторопливо поползла вверх, задержалась между лопаток и поднялась выше, к взмокшим от пота растрепанным волосам. Тело с готовностью отозвалось на откровенное прикосновение мужской руки.

– Прекрати!

– Готов поспорить, что, когда я был юношей, ты сотни раз мечтал об этом мгновении. Тогда не стал бы останавливать, – прошептал искуситель, согревая дыханием шею. – Тебе наверняка бы очень понравилось, правда? К сожалению, я уже не тот мальчик. Давно вырос и возмужал.

– Что в ящике? – с трудом проговорил Джеффри.

– Подойди и посмотри. Знаю, что любишь варианты, и оставляю выбор за тобой.

Джеффри поднес руку к крышке и замер в нерешительности: шкатулку ручной работы, искусно изготовленную из черного дерева, покрывал сложный, таинственный узор. А когда наконец осмелился открыть и заглянуть внутрь, во рту мгновенно пересохло. Кровь в венах застыла, колени ослабли, в глазах потемнело. Чтобы устоять на ногах, потребовалось нечеловеческое усилие. Зал медленно закружился.



– Знаешь, что это такое?

– Да, – произнес Джеффри, хотя из-за шума в ушах не услышал собственного голоса. Снова посмотрел на металлический предмет в форме груши.

– Великолепно сделано, не так ли? Взгляни, как изящна чеканка, тщательно проработаны узоры на листьях. – Свистящий шепот звучал настолько близко, что обжигал висок. – Почему бы не взять вещицу в руки?

– Нет.

Стальные пальцы сжали шею. Крепкое мужское тело прижалось, одновременно возбуждая и приводя в ужас. Рука потянулась к лежавшему в шкатулке предмету и впервые попала в поле зрения – большая, сильная, незнакомая… И все же в памяти промелькнул мгновенный образ.

– Действительно, каждый способен найти нечто свое. Мне показалось, эта вещь тебе особенно подходит. Название поэтичное: «Груша страданий». В то далекое время, когда ее изобрели, люди верили, что приговор должен соответствовать преступлению, а наказание должна понести та часть тела, которая согрешила. – Мститель придвинулся ближе, крепче сдавил тисками шею и прошептал в ухо: – Ты лжец и педераст… Так куда же, по-твоему, следует пристроить орудие казни?

– Пожалуйста… – беспомощно пролепетал Джеффри.

– Помнишь, как работает? – Человек разжал пальцы, отступил и с грушей в руках принялся расхаживать по залу. – Если повернуть вот этот винт на конце, то стороны начнут расходиться, и окружность увеличится в три раза. Предположим, я засуну устройство тебе в рот. Разумеется, сначала придется как-то справиться с зубами – скорее всего парочка передних окажутся лишними. А потом и большинство остальных вылезут из своих гнезд. Думаю, незачем объяснять, насколько болезненной процедура окажется без анестезии.

– Прекрати…

– Затем сместится челюсть, и начнет опухать горло, не говоря уже о том, что старинное орудие наверняка кишит бактериями. Дыхательные пути окончательно сомкнутся, и боль окажется настолько невыносимой, что недостаток кислорода ты даже не заметишь. Смерть от гипоксии наступит не сразу, а займет немалое время. Важнейшие органы будут отмирать постепенно. Минимальный доступ кислорода обеспечит продолжительную агонию. И это притом, что адская боль способна превратить минуту в вечность.

– Хватит! – визгливо воскликнул Джеффри, взглянул на судорожно стиснутые кулаки и увидел, что пальцы побелели от напряжения.

– Разумеется, все это произойдет только в том случае, если я помещу орудие в рот. Вряд ли тебе удастся умереть другим способом, хотя подозреваю, ты бы этого хотел.

– Удалишь фотографии, если я это сделаю? – С замиранием сердца Джеффри посмотрел на петлю и понял, что выбора нет, что подобный конец всегда оставался единственным возможным выходом.

– Поверь, я предлагаю самый легкий путь. Если сделаешь для меня такую малость, обещаю немедленно уничтожить все улики. Полагаю, не следует привлекать к твоей смерти излишнее внимание. Ты передо мной в долгу.

Скользя на безупречно отполированном полу, Джеффри подошел к стулу, медленно залез на него и выпрямился. Как только голова окажется в петле, единственное, что потребуется – две секунды безумного мужества. И больше ничего. Дальше все произойдет само собой.

– Не могу. – Голос задрожал, глаза наполнились слезами, по ногам – на стул и ниже, на пол – потекло что-то теплое.

– Несколько секунд, и конец. Ты сможешь. Я в тебя верю. – В ледяном голосе неожиданно зазвучали ласковые нотки. – Разве не так ты говорил мне когда-то?

Джеффри глубоко вдохнул, словно можно было впрок наполнить легкие воздухом. Стул слегка покачнулся, и пришлось схватиться за веревку: сохранить равновесие было непросто. Человек наконец-то вышел и встал напротив. Откинул капюшон и прямо посмотрел в лицо – последнее, что Джеффри увидел в своей жизни. Он оттолкнул стул, и ноги провалились в бездну. На мгновение показалось, будто удастся найти опору, однако ступни лишь судорожно и бесполезно задергались в пустоте. С каждым движением веревка все больнее впивалась в горло, однако тело продолжало лихорадочно бороться за жизнь. Потом глаза помутились и сомкнулись, наступила темнота, а на губах застыла мертвая улыбка.

Глава вторая

Отец

В окно заглянуло солнце, и щеки Эдриана Майлза запылали от жара. Он попытался отвернуться от открытых ставен и запутался в мокрых от пота простынях. Рядом шевельнулась и открыла глаза девушка. Эдриан вспомнил, почему не закрыл ставни.

– Доброе утро! – Она улыбнулась. Хорошо, что солнце светило ей в глаза и мешало увидеть, как он судорожно пытается вспомнить ее имя. – Я прекрасно провела ночь.

– Я тоже, – соврал Эдриан. Нет он не кривил душой. Вероятно, ночь действительно прошла отлично, вот только вспомнить ничего не удавалось.

Спас телефонный звонок.

– Я пока оденусь, – сказала девушка.

– Алло! – произнес Эдриан, не сводя глаз… с Ханны?.. или Анны?

Безымянная гостья встала и прошла по комнате, по пути подбирая с пола одежду. Он никак не мог вспомнить, когда именно заключил очередную сделку. Знакомая ситуация: провал в памяти, неизвестная обнаженная женщина в постели и мысль, что в следующий раз надо будет провести ночь на чужой территории, чтобы утром не изображать любезность, а просто встать и уйти. Подобные мысли посещали не впервые, однако в нужную минуту Эдриан неизменно оказывался слишком пьяным, чтобы прислушаться к голосу разума.

– Эдриан, сегодня тебе придется забрать Тома к себе, – сказала Андреа обычным деловым, холодным тоном. Она никогда не звонила без острой необходимости.

– А разве в школе нет занятий?

– Отменили. Там что-то случилось. Извини, что не смогла предупредить заранее, но его действительно некуда деть.

– Неужели парень не может остаться дома один? – Эдриан помолчал, не желая обсуждать с бывшей женой собственную жизнь. Он терпеть не мог послушно исполнять ее команды, однако понимал, что выбора нет: наказание могло повлечь за собой запрет на общение с сыном. – У меня работа.

– Нет. Мальчику тринадцать лет, и его нельзя бросать на целый день. Возьми с собой в управление и посади в уголок. В общем, сделай что-нибудь.

– Послушай, ты установила правила, а я всего лишь исполняю их. Неужели не понимаешь, насколько важен для меня сегодняшний день? – Эдриан старался говорить без тени раздражения: Андреа могла рассердиться.

– Сделай это не для меня, а для него.

– Можно взять твою зубную щетку? – спросила девушка из ванной.

Эдриан поморщился, кивнул и махнул рукой, требуя тишины: телефонная трубка излучала презрение. Андреа давно не желала иметь ничего общего с бывшим мужем, однако заставляла его чувствовать себя изменником.

– У тебя кто-то есть?

– Приеду через десять минут. – Эдриан повесил трубку и вздохнул.

Зашел в ванную, где возле раковины стояла незнакомка в одном белье и чистила зубы его щеткой. Она взглянула в зеркало, улыбнулась полным пены ртом, а потом наклонилась и сплюнула. Эдриан осмотрел ее с головы до ног, подавил зов плоти и произнес:

– Мне нужно срочно уехать, так что выметайся!

Оглянулся в поисках самой чистой пары брюк, поймал собственное отражение в высоком зеркале и заметил на груди царапины – следы ногтей. Провел пальцами по помятому подбородку и обнаружил, что щетина достигла опасного уровня, за которым начинается борода. Прежде чем вернуться на работу, следовало бы привести себя в порядок, но делать это Эдриан не собирался. Маленькие акты неповиновения позволяли чувствовать себя чуть меньшей сволочью. Он натянул через голову вчерашнюю рубашку и захватил со стола ключи.


Эдриан оставил мотор включенным и посигналил. Заметил, как шевельнулись занавески в окнах ближайших домов, и решил посигналить еще раз, чтобы обитатели элегантных особняков вспомнили: соседка не всегда была такой принцессой, как сейчас, а жила и попроще. Всего десять минут езды отделяли его от другого мира, а три цифры почтового кода открывали доступ в иную страну – чистую и счастливую. Нет, нижняя часть города не представляла собой гетто или нечто подобное, но разница в среде обитания бросалась в глаза. Благопристойный район эпохи регентства возвышался над центром Эксетера, возле университета – за тюрьмой и кварталом красных фонарей. Сады утопали в цветах, парадные двери сияли свежей краской, а изумрудные газоны расстилались, подобно мягким восточным коврам. Из окон каждого дома открывался прекрасный вид. Здесь даже солнце светило ярче: лучи отражались от обширного белого пространства стен, а не терялись в бесконечных серых террасах, окружавших крохотный клочок земли в плохом районе, где находился дом Эдриана.

Том подошел к машине, ссутулившись, все еще не освоившись в новом, стремительно растущем теле. Он оставался ребенком, но при этом был всего лишь тремя годами моложе самого Эдриана, когда тот позаботился о его появлении на свет. Глядя на мальчика, отец не мог не сравнивать его с собой. Они с Томом были очень похожи, хотя сын не имел тех же проблем – во всяком случае, хотелось надеяться. Считается, что первый ребенок всегда повторяет черты отца: таким способом природа пытается укрепить семейные связи. Однако Эдриану не помогло даже очевидное сходство с сыном: наверное, в его случае всемогущая природа слегка отвлеклась.

Андреа стояла в дверях и хмуро наблюдала. В строгом костюме, она вполне могла сойти за адвоката или иного серьезного специалиста, хотя работала продавцом-консультантом в дорогом универмаге, а когда брала выходной, мир вовсе не рушился, продолжая существовать как ни в чем не бывало. Эдриан так долго и упорно добивался права на общение с сыном, что теперь не мог отказать жене в просьбе, зная, что та непременно использует ситуацию в своих целях. Так уж она устроена. Выглядела Андреа прекрасно – как всегда. Эдриан неохотно скользнул взглядом по изгибам безупречной фигуры. Костюм сидел так, словно ее зашили в ткань – без единой складочки и морщинки. Густые черные волосы были собраны в шелковистый пучок, а бриллиантовые сережки сияли, оттеняя чистую кожу цвета молочного шоколада. Этот экзотический оттенок заставлял людей считать Андреа то ли индианкой, то ли латиноамериканкой, хотя в действительности она соединила в себе английскую и ирландскую кровь. Эдриан посмотрел на полные красные губы и поспешил отвести взгляд, пока она не заметила.

– Заберу его ближе к вечеру, – сказала Андреа и уже совсем другим тоном добавила: – Люблю тебя, сынок!

– Пока, мам!

Том сел в машину, и она тронулась с места. Воцарилось обычное напряженное молчание. Отцу хотелось бы списать неловкость на переходный возраст сына, но в действительности так продолжалось семь лет – два раза в месяц, когда они встречались. Андреа вознамерилась полностью убрать бывшего мужа из жизни Тома, однако Эдриан проявил неожиданное упорство. Он влюбился в сына с первого взгляда и старался обеспечить жене достойную жизнь, однако той всегда чего-то не хватало. Тому не исполнилось еще и двух лет, когда Андреа снова вышла замуж и вместе с новым супругом попыталась окончательно «устранить» Эдриана. Когда Тому исполнилось шесть, отец все-таки добился разрешения на регулярные встречи, однако ущерб оказался невосполнимым: отношения так и остались напряженными.

– Почему школа закрыта, знаешь?

– Да. Алекс, приятель, прислал эсэмэску, – возбужденно ответил Том. – Его отец работает там учителем. Мистера Стоуна нашли повешенным прямо посреди атриума. Якобы совершил самоубийство.

– Неожиданно?

О школе, в которой учился Том, Эдриан знал немного, однако Андреа не сомневалась, что ничего лучше в округе нет. Следовательно, сын должен учиться только там. Бывшему мужу она решительно заявила, что его участия не потребуется, а потому он и не лез.

– Еще как! – Том скептически взглянул на отца, словно у того не все в порядке с головой. – Наверняка начнется следствие.

– Я не о том. Он выглядел расстроенным, печальным, растерянным?

– Честно говоря, казался каким-то несчастным, но там почти все учителя такие. Встревоженные и напряженные, понимаешь?

– Тебе по-прежнему не нравится?

– Ничего, только слишком уж надуто.

– Многие дети не отказались бы поучиться в этой надутой школе. – Впрочем, у самого Эдриана сложилось такое же мнение, да и Том попал в Черчилл исключительно благодаря деньгам отчима.

– Знаю, – пробормотал мальчик и откинулся на спинку сиденья.

Снова воцарилось молчание, и Эдриан мысленно обругал себя за менторский тон: он не знал, как разговаривать с сыном. Единственным справочным пособием служило собственное детство, которое ни в коем случае не могло считаться нормальным, а потому приходилось вносить разнообразие в разговор, черпая реплики из низкопробных сериалов. Желая избавиться от давящей тишины, он включил радио. Почувствовал, что народная музыка Тому не нравится, и попытался настроиться на другую волну, но после нескольких минут бесполезной возни с кнопками выключил приемник. Кстати, они уже подъехали к его дому.

Единственное, что Эдриан сумел создать и неизменно содержал в безупречном порядке, – это гостиная. Том, конечно, виду не подавал, однако мечтал опять оказаться в любимой комнате. Значительную часть своего дохода Эдриан тратил на вещи, которые взрослые считали игрушками. Андреа никогда не просила денег, потому что сразу после развода завязала отношения с солидным, богатым бизнесменом. После рождения сына Эдриан каждый месяц покупал для него новую игрушку – причем не простую, а коллекционную: «Звездные войны», «Звездный путь», «Ди-Си» или «Марвел» – все, что пользовалось огромной популярностью и спросом, должно было достаться сыну – когда он подрастет и поймет истинную цену вещей. Каждый год Эдриан страховал свое богатство на случай пожара, причем делал это чрезвычайно добросовестно, с подробными фотографиями и с описанием каждого неповторимого предмета. Коллекция обладала невероятной ценностью. Стены гостиной – от пола до потолка – представляли собой полки, плотно заставленные фирменным коробками. Попробуйте объяснить шестилетнему ребенку, что играть с вожделенными сокровищами категорически запрещено.

Том сразу уселся перед светодиодным экраном, включил изображение, стереосистему, и комната мгновенно ожила. Эдриан понимал, что для обычной гостиной телевизор слишком велик, но все равно купил его, поскольку не смог устоять перед искушением поразить сына.

– А у тебя есть «Охотники за зомби – 2»? – спросил Том.

– Там ограничение до восемнадцати лет.

– Все ребята давным-давно в нее играют, и сегодня обязательно будут в Сети. Даю слово, что маме ничего не скажу.

– В твоем распоряжении только два часа, а потом поедешь со мной на работу.

– Да пошел ты!

– Том! – крикнул Эдриан так громко, что испугался собственного голоса. Почувствовал за спиной призрак отца и отогнал усилием воли. Сын смотрел с удивлением. – Следи за речью, приятель!

– Я тебе не приятель, – прошипел Том.

Эдриан открыл шкаф и достал видеоигру. В сдержанной улыбке мальчика сквозило торжество победы. Эдриан вышел из комнаты. Он терпеть не мог повышать голос и ненавидел, когда им манипулировали.

В спальне не осталось и следа от ночной гостьи. О ее присутствии свидетельствовали лишь аккуратно заправленная кровать и отсутствие одежды на полу: все вещи были убраны в корзину. Даже столь малое нарушение неприкосновенности жилища мгновенно породило ощущение ловушки. Страх перед обязательствами превратился для Эдриана в самую настоящую фобию. Когда Андреа бросила его и отняла сына, заодно хладнокровно вырвав сердце, он дал себе слово никогда больше не попадать в подобные капканы. Те умники, которые утверждают, будто любить и потерять лучше, чем не любить вовсе, не представляют, что говорят.

В ванной Эдриан посмотрел в зеркало в надежде убедиться, что глаза уже не красные. Со времени последнего появления на работе миновало полгода. Возвращаться с видом закоренелого пропойцы не хотелось, особенно если вспомнить, как он ушел – точнее, как его попросили уйти. Но прошлым вечером срочно потребовалась хмельная отвага: Эдриан выпил и встретил женщину. Старая история повторилась в очередной раз. Он встал под душ, чтобы смыть с себя похмелье и все, что осталось от ночи, проведенной не в одиночестве. Снизу, из гостиной, долетали леденящие кровь вопли и выстрелы.


Эдриан стоял перед полицейским управлением и горько жалел, что бросил курить. Наконец, глубоко вздохнув, открыл стеклянную дверь и вошел. Том шагнул следом за ним.

– Привет, Томми! – стараясь не смотреть на Эдриана, дружески воскликнула из-за стола Дениза Фергусон. Скорее всего предстояло пережить еще не одну неловкую встречу.

Распахнув вторую дверь, Эдриан почувствовал, что разговоры мгновенно стихли. Все взгляды сосредоточились на нем, а он опустил голову и, глядя в пол, целенаправленно устремился к своему столу.

– Детектив Майлз? – Эдриан поднял голову. В дверях кабинета стоял начальник управления криминальной полиции Гарольд Моррис. – Будьте добры, зайдите.



Эдриан зна́ком велел Тому подождать и вошел в кабинет. Чтобы защититься от внимания отцовских коллег, мальчик вытащил из кармана смартфон и воткнул в уши наушники. Моррис закрыл за подчиненным дверь, подарив несколько минут облегчения. Однако теплая улыбка на лице начальника особого оптимизма не внушала.

– Начальник управления уголовной полиции Моррис, – заученно произнес Эдриан.

– Прошу, Эдриан, присаживайтесь.

Майлз с опаской опустился на краешек стула. Просто так в кабинет не приглашают: следовательно, предстоял серьезный разговор. Начальник управления криминальной полиции Моррис выглядел так же, как двадцать лет назад, когда Эдриан впервые его увидел. Правда, тогда ему можно было дать лет шестьдесят – из-за обширной лысины. Очень трудно определить возраст мужчины, если волосы полностью отсутствуют. Это Эдриан понял давно, сравнивая свидетельские показания. Если речь заходила о лысом мужчине, надеяться на достоверное описание внешности не имело смысла: показания охватывали возрастную группу от подростков до пенсионеров – в зависимости от наблюдательности и зрительной памяти свидетелей.

– Сэр?

– Рад, что вы вернулись. Вас здесь не хватало.

– Видите ли, сэр, то, что произошло…

– Если вам интересно мое мнение: что было, то прошло и забылось. Всякое случается, хотя и не должно бы. Расследование закончено, а шесть месяцев – срок вполне достаточный, чтобы разобраться в себе. Приказ о временном отстранении от работы – лучше, чем ничего. По крайней мере, в следующий раз ответственнее отнесетесь к регистрации вещественных доказательств.

– Следующего раза не будет, сэр. – Эдриан поморщился. – Спасибо за то, что заступились за меня перед дисциплинарной комиссией.

– Вы понесли наказание. От ошибок никто не застрахован, я сам несколько раз оступался. – В стеклянную дверь тихо постучали, и Моррис поднял голову. – Кстати об ошибках. – Он глубоко вздохнул и знаком пригласил стоявшую возле прозрачного кабинета женщину. – Войдите!

– Начальник управления криминальной полиции Моррис? Меня зовут Имоджен Грей.

– Ваше имя мне известно. Проходите и присаживайтесь, детектив Грей.

Неухоженная брюнетка опустилась на стул рядом с Эдрианом и принялась нервно теребить ногти и кусать губы. Одета она была в бесформенный свитер и мешковатые брюки. Ни разу не взглянув на Эдриана, положила ногу на ногу – в противоположную от него сторону.

– Извините за опоздание.

– Детектив Грей, хочу представить детектива Майлза. В обозримом будущем вам предстоит работать вместе.

– Начальница? – промолвил Эдриан. Интересно, ее поставили специально, чтобы он опять чего-нибудь не натворил?

– Знаю, что пара не идеальна, но детектива Грей только что перевели к нам из Плимута, и нужен надежный человек, способный ввести ее в курс дела.

– Иначе говоря, мне нужна нянька? – Грей нахмурилась, а Эдриан понял, что объектом наблюдения выбран не он: новая сотрудница держалась настороженно и даже враждебно. Судя по всему, подруга по несчастью тоже впала в немилость.

– Отлично. Двое угрюмых подростков должны между собой поладить. – Моррис подошел к двери. – Оставлю вас, чтобы не мешать продолжению знакомства.

Детектив Грей даже не повернулась, чтобы посмотреть на напарника. Она начала прилежно изучать стандартные полицейские плакаты на стенах, явно ожидая, что тот заговорит первым. Это была игра, манипуляция, причем детская. Майлз не уважал подобное поведение.

– Чтобы попасть в пару со мной, надо было сотворить нечто поистине чудовищное, – рассмеялся Эдриан и встал. – Пойдем, разберемся с кодами доступа.

– Почему? Чем ты провинился?

Грей впервые посмотрела прямо, и он увидел ее лицо. Кожа на веснушчатом носу и щеках шелушилась, значит, она много времени проводит на улице. Карие глаза тонули в самых длинных и самых черных на свете ресницах. Ни следа косметики. Возраст определить невозможно; судя по одежде, перед ним сидел пятнадцатилетний мальчик.

– Потерял кое-какие вещественные доказательства и позволил уйти крупной рыбе. Поворотный момент в карьере.

– А ты всегда так откровенен? – Детектив Грей широко улыбнулась, радуясь, что он тоже провинился.

– Разумеется, нет. Но если нам предстоит работать вместе, то предпочитаю, чтобы ты услышала правду от меня.

– Что ж, разумно. – Она снова улыбнулась, но уже более сдержанно.

– А что натворила ты? – Эдриан открыл перед ней дверь и сразу осознал ошибку: детектив Грей схватилась за ручку и знаком велела пройти первым.

– Не твое дело. – Она подмигнула так, что Эдриану показалось, будто в следующую секунду его шлепнут по заднице. Судя по всему, подобная мысль пришла в голову не только ему.

Глава третья

Таксидермист

Она смотрела в неподвижные глаза мертвой кошки. Блестящая шерстка по-прежнему оставалась мягкой на ощупь, однако едва палец коснулся твердого живота, в воздух поднялись крошечные облачка пыли. Она приклеила на объект желтый стикер, означавший необходимость реставрации: предстояло вернуть животному прошлое великолепие – насколько вообще возможно приблизить мертвую материю к состоянию живого существа. Вот уже пять лет Эбби Лукас работала в мемориальном музее «Иден-Хаус», однако ни разу не была ни в одном из четырех основных экспозиционных залов, редко разговаривала с коллегами и никогда не общалась с посетителями, а постоянно сидела на рабочем месте, в хранилище. За пять лет через ее руки прошли тысячи чучел различных животных – от кенгуру до утконоса, от заурядного козла до вот этого поразительного результата эволюции – гепарда. Эбби иногда спрашивала себя: почему люди не заказывали чучела коров или овец? Скорее всего просто жалели денег на скучных, привычных домашних животных. Ей самой коровы с их большими грустными глазами казались очень красивыми.

Эбби вышла в вестибюль, где суетились носильщики. Рабочие приводили в порядок помещение и готовили к открытию после недельного ремонта. Несколько месяцев назад, после смерти бывшего директора, музей получил по завещанию крупную сумму, и теперь все здание постепенно обновлялось. Последние пятнадцать лет сотрудники постоянно пытались найти деньги на восстановление. В течение продолжительного времени из тридцати двух залов посетителей принимали только четырнадцать, а большинство небольших комнат второго этажа оставались закрытыми. Восемнадцать лет назад музей жестоко пострадал от пожара, подвело оборудование – старая электропроводка и неисправное защитное устройство. Почти четверть здания пришла в негодность. Владельцы не смогли сразу восстановить музей, а потому многие комнаты оказались закрытыми до лучших времен или использовались в качестве складских помещений. Построенный в XVIII веке музей неоготики и естественной истории собирал найденные в округе артефакты кельтского и римского периодов, а также хранил пеструю коллекцию старинных костюмов, окаменелостей и даже целый зверинец, состоящий из чучел различных животных. К счастью, ущерб от пожара оказался несущественным. Во время ремонта стены вестибюля покрасили в ярко-алый, едва ли не оранжевый цвет, казавшийся Эбби кричащим, безвкусным и абсолютно неуместным. Когда она начинала работать, в выставочных залах господствовали сохранившиеся с георгианской эпохи сдержанные серые тона. Теперь же, по замыслу прогрессивного дизайнера, каждое помещение должно было нести собственный колористический акцент, и, разумеется, входная зона принимала на себя основную нагрузку. В итоге вместо колористического акцента получился удар по зрению.

– Эбби! – жизнерадостно окликнул мистер Лоустофт, директор музея.

Пожилой джентльмен напоминал доброго дедушку: круглые очки, румяные щеки, модный галстук-бабочка. С первого дня Эбби прониклась к нему симпатией, а директор не только сразу проявил расположение, но и позволил почувствовать себя на работе свободно и уверенно – как дома. Даже здоровался он так, словно приветствовал близкую родственницу. На всем белом свете лишь несколько человек умели это делать.

– Здравствуйте, мистер Лоустофт! – Эбби улыбнулась тепло и искренне, от души радуясь встрече.

В последнее время директор появлялся на работе реже, чем прежде: страшный диагноз диктовал определенные условия. Отремонтированный, обновленный, полностью действующий музей должен был стать его последним, прощальным детищем.

– Эбби, я надеялся встретить тебя здесь. Что скажешь? Нравится новый вестибюль? – Директор сиял гордой улыбкой.

– Просто потрясающе.

– Университет обратился с просьбой принять на стажировку одного из аспирантов, он пишет диссертацию об исторической консервации или чем-то подобном. Вот я и подумал, что лучше всего направить его к тебе.

– Ко мне? – удивилась Эбби. Она привыкла работать в одиночестве и другой судьбы не желала.

– Кстати, у меня есть и еще один сюрприз! Подойди-ка!

Мистер Лоустофт направился к громоздкому, накрытому чехлом предмету, и Эбби ничего не оставалось, как неохотно двинуться следом. Она ненавидела сюрпризы. Директор сдернул чехол, и Эбби увидела огромного самурая в твердых кожаных доспехах, отполированных до зеркального блеска.

– Не понимаю, с какой стати мы храним шедевр наверху? Это один из моих любимых экспонатов.

На маске самурая застыла зловещая улыбка, а вместо глаз зияли черные дыры. Шлем венчали демонические красные рога – острые и угрожающие. Эбби уже забыла это ужасное лицо. Много лет подряд она старательно обходила экспонат самым дальним из всех возможных маршрутов, чтобы даже не думать о его существовании. Лицо поражало бесчеловечностью, а глазницы смотрели жуткой пустотой. Она попятилась. Нет, нельзя допустить приступа паники; надо как можно быстрее убежать, спастись.

– Здесь он выглядит безупречно. – Встревоженная и испуганная, она продолжала отступать.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, все в порядке. Просто устала, пора немного освежиться.

Эбби бросилась в ближайший туалет для посетителей, открыла кран и принялась умываться холодной водой. Лицо горело. Да, она очень не любила сюрпризы.

Вернулась в пустой вестибюль. Тишина музея обостряла одиночество, лишь откуда-то издалека едва слышно доносилась тихая музыка – постоянный фон. Эбби свернула за угол и едва не столкнулась с охранником.

– Суматошный денек? – Перед ней стоял Шон Корден. Искусственно осветленные волосы прилипли к блестевшему от пота лбу.

– Да. – Эбби попыталась обойти препятствие стороной, однако Шон не пропустил. В эту игру он играл исключительно потому, что Эбби она не нравилась.

– Прости, но мне необходимо готовиться к открытию. В запасе остается пара месяцев. Разве тебе нечем больше заняться?

– Не надоело? Изо дня в день возишься с мертвечиной. – Шон медленно втянул нижнюю губу и пристально посмотрел на ее рот.

– Нисколько.

Эбби снова попыталась увернуться, однако охранник придвинулся ближе. Теперь он стоял почти вплотную, так что отвратительный запах сигарет и алкоголя бил в лицо и не давал дышать. «Это всего лишь игра, он ничего не знает», – снова и снова мысленно повторяла Эбби, соображая, как лучше поступить: прямо посмотреть в наглые глаза или опустить голову. Хотелось сделать второе – но и Шону хотелось того же. Эбби решила держаться стойко, надеясь, что охранник не заметит за ее взглядом темноты. Единственное, к чему он стремился, – заставить ее выйти из себя. Ощутить хотя бы крошечную власть над человеком, от которого можно добиться реакции. Шону нравилось, что она легко пугалась и возбуждалась.

Он посмотрел ниже – на спрятанную под оливковой блузкой грудь. Эбби постаралась поменьше дышать, чтобы не давать пищи для новых идей. Легкие болезненно сжались, а рот мучительно приоткрылся ради глотка воздуха. Нет, лучше упасть в обморок, чем доставить ему удовлетворение. Так прошло несколько мгновений, и вдруг Шон отступил, не сводя глаз с ее тела.

– Что ж, желаю успехов.

Он улыбнулся, крепко сжал свою дубинку и несколько раз подряд провел пальцем по закругленному концу. Эбби медленно, незаметно выдохнула. Шон, конечно, мерзкий тип, но хотя бы этого не скрывает. Прежде чем она успела немного успокоиться, охранник исчез. Теперь можно было укрыться в своем темном уголке. Для одного утра общения вполне достаточно.

В полдень Эбби, как обычно, пошла в столовую музея на ленч и села за тот же стол, за который садилась всегда. Твердо заведенный ритуал присутствовал во всем, вплоть до коричневой вельветовой юбки – неизменной в конце недели. Тревога могла возникнуть из-за любой мелочи. К счастью, их музей не входил в число популярных и активно посещаемых. Если люди хотели что-нибудь узнать, то просто заходили в Интернет, и Эбби такой порядок устраивал. Сегодня она взяла сандвич с тунцом. Мистер Лоустофт объявил пятницу рыбным днем, пытаясь вернуть сотрудников в прошлое, когда люди еще соблюдали определенные обычаи.

Эбби искренне любила свою работу и не представляла, что может заниматься чем-либо иным. Любила изо дня в день встречаться с одними и теми же людьми – хорошими и, если не считать Шона, вполне разумными. Любила проводить почти весь день в одиночестве, в компании мертвых животных.

– Здесь свободно?

С полным ртом Эбби посмотрела на незнакомца и постаралась побыстрее прожевать кусок сандвича. В столовой, кроме них, никого не было, так что сказать, что место занято, было бы невежливо. Ему просто нужен стул? Или он хочет сесть рядом?

– Да, – ответила она.

Человек поставил поднос и с улыбкой устроился напротив. Снял куртку и повесил на спинку: расположился основательно. Молодой худощавый мужчина с волнистыми черными волосами. Скорее всего старше ее – точно определить возраст нелегко. Выглядел он эксцентрично, странновато, а самой замечательной чертой казались глаза – холодные и серые, как граненое стекло. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не рассматривать выразительное лицо.

– Меня зовут Паркер. Паркер Уэст. – Он протянул руку через стол. Эбби провела пальцами по юбке, чтобы стереть следы майонеза. – Добрый день. Полагаю, вы – Эбигейл Лукас? – Молодой человек снова улыбнулся, а Эбби не смогла скрыть удивления: откуда ему известно, как ее зовут?

– Кто…

– О, значит, вам еще ничего не сказали? Я буду помогать разбирать хранилище. Окончил магистратуру по зоологической археологии, а сейчас работаю над диссертацией, – немного смущенно пояснил Паркер Уэст.

– Ах да, конечно. Мистер Лоустофт предупредил, но я не ожидала, что вы появитесь уже сегодня.

Эбби как раз успела закончить работу над разделами Австралазии[2] и Южной Америки: внесла в каталог каждое животное, описала регион обитания и место в пищевой цепи. До сих пор ей одной принадлежало право решать судьбу неживых существ, лишь она приговаривала каждый из экспонатов к реставрации или уничтожению. При малейшей возможности старалась спасти зверя, хотя и ощущала бесполезность попыток: в мусоросжигательную печь – последнее пристанище – уже отправились более двух сотен так называемых единиц хранения. Хуже всего дела обстояли в северо-восточном углу музея, где уже давно протекала крыша, причем неисправность оставалась незамеченной. О спасении многих жителей этого края не приходилось и думать: плесень и гниль поселились там так прочно, что уничтожение представлялось единственным выходом. Эбби сомневалась, что готова разделить столь ответственную работу с незнакомцем.

– Директор сказал, что помощь вам не помешает. В музее хранится огромное собрание видов и подвидов: слишком много для того, чтобы один человек смог успеть за… два месяца, так ведь?

– Пока справляюсь, – возразила Эбигейл извиняющимся тоном и тут же осудила себя за возникшую неловкость.

– Да-да! Никто и не говорил, что не справляетесь. Честно признаться, я сам вызвался, причем согласился работать бесплатно. Видите ли, корплю над диссертацией. Не стану надоедать подробностями; скажу только, что окажете любезность, если позволите находиться рядом. Могу взять на себя экспертизу, и тогда у вас освободится время для реставрационной работы.

– Если полагаете…

– Решение остается за вами. Моя судьба целиком в ваших руках.

Паркер Уэст смотрел умоляюще и в то же время лукаво. Хотелось улыбнуться, однако улыбаться Эбби не собиралась. Люди редко оказываются теми, за кого себя выдают. Всегда лгут, прячутся под маской.

– Паркер, зовите меня Эбби, – наконец произнесла она после долгой паузы. Ничего не поделаешь, придется смириться.

– Рад знакомству, Эбби! – Он сдержанно улыбнулся и набросился на ленч, явно торопясь увидеть ее мертвых друзей.

Она вспомнила всех животных, которых уже осмотрела в одиночестве, и решила, что, вероятно, мир пока не рухнул окончательно. Появление сотрудника вовсе не означало, что мистер Лоустофт ей не доверяет. Нет, речь шла лишь о том, что отныне можно не торопиться и не беспокоиться о стремительном приближении тех суровых сроков, какие Эбби сама себе назначила. Труднее всего далось решение судьбы одного маленького зверька с уничтоженным сыростью инвентарным номером. Она не знала, кто это, и не могла найти определение ни в одной из доступных энциклопедий. Наверное, самка попала в чужую часть света, но шансов на спасение уже не оставалось. На принадлежность к женскому полу указывали соски, все еще увеличенные недавним рождением детенышей, а о печальной судьбе свидетельствовала маленькая дырочка в груди – отверстие от пули. Щеки жестоко пострадали от укусов термитов, но черные глаза оставались удивительно спокойными. Едва Эбби прикоснулась пальцем к ране, как оттуда выполз паук. Она в ужасе уронила зверька, и мордочка окончательно разбилась. Рыдая, прилепила на шерстку красный стикер, а потом долго думала, постигла ли детенышей печальная участь матери или им все-таки удалось выжить – хотя бы на некоторое время? Интересно, успели они вырасти и обзавестись собственным потомством? Хотелось думать, что да.

Закончив ленч, Эбби повела Паркера туда, где хранились все обитатели Азии, заметив, как вспыхнули и засветились восторгом его глаза, словно ребенок впервые попал в магазин игрушек и теперь не может решить, с чего начать, какую вещицу сломать в первую очередь.

– Идите за мной!

Она направилась в дальний конец зала. Голос отозвался гулким эхом, а шаги отчетливо застучали по полированному деревянному полу. Освещение исходило от двойного ряда зеленых стеклянных брусков, вставленных в отверстия, оставшиеся от окон, в свое время загороженных щитами, а после пожара заставленных громоздкими металлическими стеллажами. В отличие от дерева металл не горит. В результате комната превратилась в бокал ликера шартрез, а ее содержимое окрасилось в бледно-зеленые тона. Сквозь вентиляционную решетку под потолком проникала музыка. Одна и та же мелодия звучала постоянно, с первого дня работы. Эбби не знала, что это за произведение и как называется, но понимала, что музыка классическая, и порой слышала ее даже во сне. Она взглянула на Паркера и увидела: тот пытался освоиться в новом мире, внимательно смотрел по сторонам и восхищенно восклицал.

– Невероятно! – пробормотал он, и Эбби показалось, будто оценка не предназначена для оглашения, а вырвалась импульсивно.

Обычно, узнавая, чем именно Эбби занимается, люди кисло улыбались и произносили нечто вроде «как мило», причем неискренне. Мысль о набивке чучел всем была отвратительна, хотя сути вопроса никто не знал и не понимал. Реакция Паркера внесла приятное разнообразие. Эбби гордилась своей профессией – тем единственным, что имела.

– Мы руководствуемся подобием простейшей десятичной системы: две первые цифры соответствуют континенту, три следующие обозначают вид, а затем…

– Да, принцип мне знаком.

– Извините.

– Вовсе не хотел показаться грубым. Прошу, не обращайте внимания на мой… характер. Порой бываю несколько… Спасибо за то, что нашли время все объяснить. Продолжайте, пожалуйста. – Паркер Уэст бормотал так смущенно и трогательно, что сдержать улыбку Эбби не удалось.

– Необходимо зарегистрировать каждое животное вот в этом реестре в соответствии с классификацией, а потом решить, подлежит оно реставрации или нет. Все, что может быть восстановлено, получает желтый стикер, а то, что восстановлению не подлежит, помечается красным. – Она передала Паркеру пачку наклеек.

– Восстановлению подлежит абсолютно все, – задумчиво промолвил он, не отводя взгляда от разноцветных листков.

Эбби внимательно посмотрела ему в лицо: бледная кожа контрастировала с черными волосами, а мягкие кудри нарушали резкую геометрию лица. Паркер поднял голову и вздохнул, словно забыв, что рядом кто-то есть.

Потом Эбби наблюдала, как он работает. Взявшись за дело, Паркер не произнес ни единого слова, иногда что-то невнятно бормотал, но в целом она по-прежнему оставалась в одиночестве. Молчание не казалось напряженным или неловким – просто обоим было удобно работать в тишине. Время от времени Паркер доставал из кармана потертую записную книжку, что-то быстро помечал и снова прятал. Эбби пыталась угадать, что он стремится сохранить в памяти и какие проблемы решает в своей диссертации.

День клонился к вечеру, и свет в зале стал оранжевым, приняв и впитав мягкие закатные лучи.

– Паркер! – в четвертый раз позвала Эбби, желая привлечь внимание, однако прилежный сотрудник продолжал самозабвенно что-то писать.

Наконец он поднял голову и взглянул почти испуганно, но уже в следующее мгновение лицо смягчилось, а на губах появилась улыбка. Казалось, кошмар рассеялся, и он снова вернулся к реальности.

– Который час? – Паркер с удивлением посмотрел наверх, на окна, окрашенные в теплые сумеречные тона.

– Уже семь. Никогда не задерживаюсь так поздно, но сегодня мы сделали очень много. Спасибо за помощь.

– Семь? Вот это да! Мне срочно нужно домой.

– Простите, надо было раньше отвлечь вас. Жена, наверное, волнуется.

– Да, Салли скучает… а еще проголодалась и хочет гулять. – Он заметил сконфуженное лицо Эбби и усмехнулся: – Салли – это моя собака.

Эбби покраснела. Не дай бог, он подумает, будто она пытается что-нибудь выведать. Никогда и ни за что. Даже мысли подобной не приходило в голову.

После ухода Паркера музей опустел. Эбби собралась домой. Спустилась в вестибюль и увидела самурая: в полной боевой готовности, держа руку на кривом мече, тот замер в своем стеклянном футляре, внушая ужас. Хотя воин оставался неподвижным и не мог никому причинить зла, от пустого черного взгляда стало жутко.

– Все еще здесь?

Эбби обернулась и увидела Шона: тот стоял почти вплотную, держа в руках рубашку. Белая майка позволяла изучить историю его жизни, записанную в виде татуировок. Здесь присутствовали все положенные элементы: розы с шипами, таинственные, непонятные символы, доставшиеся по наследству фамильные знаки. Поигрывая мускулами, парень начал медленно надевать рубашку. Чего он добивался? Хотел напугать? Напрасно: даже наедине Эбби его не боялась.

– Как раз собираюсь уйти. – Она шагнула к двери.

– Видел тебя с этим чудиком, новеньким. – Шон улыбнулся и, застегивая пуговицы, заметил: – Он слишком хорош для тебя, надеюсь, ты это понимаешь?

Эбби положила руку на сумку, чтобы при необходимости быстрее сунуть пальцы внутрь. Инструменты она всегда носила с собой, в том числе и скальпель. Он даже не почувствует, как острое стальное лезвие вонзится в кожу: увидит кровь и схватится за горло, мечтая поскорее умереть, чтобы не мучаться. Эбби точно знала, куда нужно вонзить оружие, чтобы все закончилось быстро. Она хорошо обращалась со скальпелем. Интересно, оставит ли кровь пятна на этих ужасных алых стенах? Эбби убрала руку и открыла дверь.

– Не забудь запереть! – деловито распорядилась она и с бьющимся сердцем выскользнула на крыльцо. Посмотрела вниз, на тротуар, и увидела Паркера. – Кажется, вы собирались домой?

– Подумал, что вы остались в музее с Шоном, но потом понял, что он вас не интересует.

– Почему поняли? – уточнила Эбби, спускаясь по ступенькам. Ей не нравилось, что кто-то мог догадываться о ее мыслях и переживаниях – от этого возникало неприятное чувство беззащитности.

– Невольно замечаю подобное, – спокойно пояснил Паркер и глубоко вздохнул. – Решил проводить вас домой, ведь почти стемнело.

– А как же собака?

Эбби обернулась в сторону музея и заметила торопливо выходящего Шона. Охранник осмотрелся, увидел ее и заметно обрадовался, но уже в следующий миг в поле зрения попал стоявший рядом Паркер. На лице отразилось разочарование, а кривая усмешка уступила место хмурому враждебному взгляду.

– Ничего, Салли немного потерпит. Мы понимаем друг друга. – Паркер улыбнулся и пошел рядом, не обратив внимания на Шона.

Эбби посмотрела через плечо: охраник направился в другую сторону.


Следующие несколько недель Эбби и Паркер работали молча. Энтузиазм помощника не истощался; каждый день он приходил рано и погружался в классификацию видов и подвидов. Голода и усталости не испытывал, регулярно пропускал ленч, а вечером поджидал Эбби на улице и провожал до дома. Никогда не досаждал глупыми вопросами и пустой болтовней, постоянно думая о своем. На работе часто вынимал записную книжку. Порой Эбби с улыбкой наблюдала, как прилежный сотрудник спешит записать важные детали.

– Но почему вы решили прийти именно сюда? Многие музеи обладают большими архивами, даже более богатыми, чем наш, – однажды спросила она, осмелившись нарушить молчание, когда наступило время ленча. Эбби уже привыкла приносить в пыльный зал два сандвича: оставлять Паркера голодать в одиночестве не позволяло чувство вины.

– В детстве родители часто приводили меня сюда, и все казалось интересным. Я обожал реконструкции римского завоевания, знал найденные в округе древности. Но ничто не будит мысль и воображение так, как животные. Часами рассматривал диорамы и забывал обо всем на свете. Одна из скамеек стояла напротив витрины с макетом африканской пустыни, где лев вонзил зубы в буйвола. И вот я сидел и воображал себя то охотником, то жертвой, пытался понять ощущения каждого из участников драмы, а однажды задумался, можно ли стать одновременно и тем, и другим. – Паркер с усилием сглотнул и закрыл глаза, не в силах стряхнуть воспоминания, а потом глубоко вздохнул, заставив себя улыбнуться. – Вот тогда-то все и началось, я понял, чем хочу заниматься в жизни. Это был момент открытия, так что музей занимает особое место в моем сердце. – Голос звучал отрешенно. Эбби живо представила и его воспоминания, и радость от встречи с прошлым, и что-то еще – привычную печаль, грустное смирение.

– А я мечтала стать ветеринаром, но вылетела из университета и оказалась здесь. – Она откусила сандвич и принялась методично жевать, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, о чем потом придется жалеть.

Своей простотой и искренностью Паркер притягивал и увлекал так, как уже давно никто не увлекал. Манерой двигаться и говорить он напоминал ребенка, но порой – вот так, как сейчас – вдруг погружался в странную, не поддающуюся точному определению меланхолию, и тогда хотелось успокоить, сказать, что все обязательно будет хорошо. Эбби понимала, что утешение сродни лжи, но в то же время чувствовала, что Паркер нуждается в поддержке. Вот только не знала, что его мучит. Общение давалось легко, и скоро Эбби начала доверять добровольному помощнику, хотя знакомство продолжалось совсем недолго. Паркер Уэст не походил ни на одного из тех мужчин, которых ей доводилось встречать в жизни. Правда, Эбби уже давно не встречала никого нового.

– В чем дело? – спросил Паркер.

Эбби покраснела и отвела взгляд:

– Простите, просто не привыкла работать в компании. Обычно сижу здесь одна. Вовсе не хотела сверлить вас взглядом.

Он просто понимающе улыбнулся. Не стал развивать скользкую тему, однако было уже поздно: щеки предательски пылали.

Остаток дня прошел без разговоров и происшествий, а ровно в пять часов Паркер простился и ушел. Эбби испугалась, что обидела чересчур прямым вопросом: вдруг ему неприятно, больно возвращаться в прошлое? Да, опыта общения с людьми, а особенно с мужчинами ей не хватало. Когда она наконец закончила работу и вышла, Паркер стоял, прислонившись спиной к фонарю, и сосредоточенно изучал записи в своем драгоценном блокноте. Однако стоило ему поднять голову и увидеть Эбби, как напряжение растаяло, уступив место широкой улыбке. На мгновение Эбби ощутила себя желанной. Давно она не испытывала ничего подобного. Если посчитать, пять лет. Пять лет миновало с тех пор, как она оставила университет и начала жить заново.

Глава четвертая

Первокурсница

Тогда

Радио что-то бормотало. Едва слышно, но в то же время достаточно громко, чтобы подавить возможный страх одиночества. В окно светил фонарь, мешая успокоиться и расслабиться. Эбби всегда плохо спала и считала этот недостаток тем более постыдным, что никакого участия в социальной жизни не принимала.

Она посмотрела на кровать Дэни, соседки по комнате: пусто и аккуратно убрано. Проклятие хорошенькой девушки. Даниэла украсила свою постель индийским сари в пурпурных и золотых тонах. Даже яркие постеры на ее стене были вставлены в изящные рамочки и развешаны с особым шиком – не то что потертые плакаты с загнутыми уголками на противоположной стороне комнаты.

Дэни рывком распахнула дверь, влетела, словно на крыльях, шлепнулась на кровать, сбросила туфли и со счастливой улыбкой заявила:

– Я встретила человека, за которого выйду замуж!

Эбби села в постели. Когда она впервые увидела Даниэлу, то, сама того не замечая, натянула свитер, стараясь спрятаться, и сразу поняла отведенную ей роль неприглядной чудачки, которой выпало жить в одной комнате с горячей девчонкой. Но хуже всего было то, что Даниэла оказалась едва ли не самым милым человеком на свете – возможно, потому, что обладала безупречной внешностью и была абсолютно уверена в себе. Они сразу подружились.

– Его зовут Кристиан, он просто чудо, а встретились мы в баре.

– Кристиан Тейлор? – Разумеется, Эбби знала это имя. Еще бы! Каждая девушка в университете знала Кристиана Тейлора.

– Только представь! Он дал мне номер своего телефона! На этой неделе обязательно встретимся! – восторженно взвизгнула Даниэла.

Кристиан считался лучшим парнем университета – трофеем, призом. Ради него стоило надеть рискованно короткую юбку и причесаться с особенной фантазией. Его бесплатно пускали в самые крутые бары, официантки приносили ему коктейли за счет заведения, а управляющие делали вид, будто ничего не замечают, потому что знали: вслед за этим парнем девчонки прибегут толпой. Эбби не сомневалась, что Даниэла специально подстроила так, что Кристиан не смог ее не заметить. Скорее всего они просто столкнулись на узкой дорожке. Таким образом, Дэни только что единым махом перепрыгнула через несколько ступенек безжалостной социальной лестницы.

Утром Эбби проснулась, когда Даниэла была в душе. Посмотрела на часы и поняла, что проспала. Подскочила, торопливо натянула лежавшую на полу возле кровати вчерашнюю одежду и принялась искать куда-то пропавший левый армейский ботинок.

– Привет!

Она резко обернулась на голос, заметила в дверях Кристиана и застыла с бьющимся сердцем. Никогда еще ей не доводилось видеть такого красивого парня. Ему было двадцать лет. Светло-русые волнистые волосы спадали на плечи, обрамляя безупречно правильное лицо. Впервые в жизни Эбби ощутила откровенное сексуальное желание. Одного взгляда хватило, чтобы забыть обо всем на свете. За спиной красавца нервно маячил приятель Джейми, сознавая, что сравнение не в его пользу и разрываясь между ревностью и поклонением.

– Доброе утро, – наконец пролепетала Эбби. – Дэни в душе.

– А ты, наверное, Эбби? – Кристиан слегка поклонился, пожал ей руку и улыбнулся так, что у нее подогнулись колени. Даже лучшие друзья с трудом запоминали ее имя.

В этот момент появилась Дэни с мокрыми волосами и блестящей от горячего душа идеально загорелой кожей.

– Привет! Не ожидала увидеть тебя так скоро! – Она захихикала. Обычно Даниэла предпочитала владеть ситуацией, однако на сей раз уступила первенство мужчине, а сама притворилась недалекой, наивной блондинкой.

Джейми решительно не желал хотя бы признать присутствие Эбби. Все его внимание сосредоточилось на Даниэле: на нее он смотрел, как на богиню. Парней вроде Джейми Эбби знала хорошо. Выглядел он заурядно. Назвать его страшным было бы несправедливо, но и смотреть дважды не хотелось. Судя по всему, данное обстоятельство порождало неуверенность и злобу. Ему были нужны все Даниэлы на свете, а вовсе не Эбби, и оттого перспектива провести жизнь в одиночестве вполне могла оказаться реальной. Девушка служила для Джейми свидетельством успеха, а потому от нее требовалось лишь одно: прекрасно выглядеть. Он мечтал, чтобы другие мужчины завидовали ему, как сам он завидовал Кристиану. Роль лучшего друга Адониса не просто тяжела, но и мучительна. Эбби это знала, поскольку сама состояла при Даниэле таким же Джейми и не желала иметь с ним дело. Не хотела слышать, что такие люди, как Дэни и Кристиан, не для нее.

Летний семестр уже вступил в свои права, и экзаменационная лихорадка не жалела никого. Вечеринки оставались единственным способом снять стресс для тех, кто добросовестно учился, а лентяям служили отличным поводом отложить в сторону конспекты и книги. В общем, выигрывал каждый. Летом в университете процветало братское единство: все сочувствовали трудностям и амбициям друг друга. Семестр продолжался недолго, и кампус нередко пустовал. Для теплого дня Эбби оделась на редкость нелепо: в узкие потертые джинсы и белый вязаный джемпер – причем не чисто белый, а слегка посеревший от стирки. Одежда не могла исправить ни по-детски розовые щеки, ни мышиного цвета волосы. Правда, под тусклой экипировкой скрывалась недурная фигура, но догадаться об этом было невозможно. Одним словом, костюм больше подходил для собрания Женского института.

– Эбби, подожди!

Она не успела выйти из комнаты: Кристиан бросился навстречу, остановил, и от этого собственная внешность показалась еще более нелепой. Если бы можно было, подобно супергерою, заскочить в телефонную будку и через мгновение выйти в чем-нибудь красивом, модном, привлекающем внимание! Увы, чудес на свете не бывает…

– Привет, – снова беспомощно пролепетала она, не зная, что сказать. Признание «я тебя люблю», пожалуй, прозвучало бы слишком смело, особенно в данной ситуации.

– Сегодня у меня вечеринка. Дэни придет, и ты тоже обязательно приходи.

Ответить отказом на персональное приглашение было нельзя. При всем желании она бы себе этого не позволила, а потому решила, что лучше сразу согласиться.

– Классно. – Как ни старалась Эбби произнести что-нибудь весомое и значимое, ничего, кроме односложных ответов, в голову не лезло.


Эбби смотрела на себя в зеркало и думала, что даже если наберется смелости и явится на вечеринку в бикини, в звездном сиянии Даниэлы ее присутствия все равно никто не заметит. Она ненавидела себя за внезапный приступ зависти, но почему-то именно сегодня захотелось узнать, каково это: чувствовать себя единственной и желанной.

– Возьми вот это. – Дэни достала из шкафа фиолетовое платье. – Оно мне всегда приносит удачу.

Эбби провела ладонью по тонкому шелку и представила, как он обтянет далеко не худенькие бедра. Они с Даниэлой носили один и тот же размер; разница заключалась в степени уверенности в собственной неотразимости. Фиолетовое платье оставляло спину открытой и к тому же было значительно короче всего, что осмеливалась надеть Эбби.

– Тебе не кажется, что я буду выглядеть, как…

– Как кто? – Дэни усмехнулась, и Эбби поняла, что надо тщательнее подбирать слова.

– Не знаю. Может, так, будто стараюсь стать тобой? Одинокая белая женщина…

– Неужели тебя действительно волнует, что подумают эти люди?

Эбби понравилось, что Дэни назвала своих приятелей «эти люди». Она всегда давала собеседнику почувствовать, что тот для нее много значит, даже если на самом деле это не так. Возможно, оттого вокруг нее крутилось много друзей. В начале знакомства Дэни показалась совершенно прозрачной – что снаружи, то и внутри, – однако чем больше времени девушки проводили вместе, тем яснее Эбби видела в приятельнице проницательного и жесткого политика, любящего оставлять себе открытый выбор, никого не обижая и неизменно сохраняя суверенитет. Эбби следовало быть особенно осторожной, ведь она не умела прятать собственных намерений, опасно раскрывая карты и подставляя себя под удар.

Эбби надела платье, сознавая, что подобный стиль не предусматривает наличия бюстгальтера. Соски моментально натянули тонкую ткань: даже легкого движения будет достаточно, чтобы откровенно продемонстрировать женственные формы. Особого воображения зрителям не потребуется.

– Джейми стразу потеряет голову, – сияя улыбкой, заявила Даниэла.

Джейми. Отлично. Эбби точно знала, что Джейми никогда не увидит в ней чего-то иного, кроме утешительного приза. Сама же она старалась игнорировать очевидный факт, что Джейми ее совершенно не интересовал просто потому, что не был достаточно хорош. Не был Кристианом.

Упоминание заветного имени – пусть всего лишь мысленное – вызвало угрызения совести. Интересно, дала бы Дэни платье, если бы знала, о чем подруга думает? Наверняка дала бы: она не боялась, что кому-нибудь удастся увести у нее мужчину. И уж тем более не видела соперницы в Эбби.

Глава пятая

Бизнесмен

Йен нервно взглянул на аудиторов. Эксперты сидели в стеклянном конференц-зале с озадаченными лицами и обсуждали столбцы цифр, пытаясь докопаться до сути отчетов. Ревизия продолжалась вторую неделю; еще немного, и специалисты найдут источник проблемы, а потом поймут, до какой степени Йен запутался во лжи. В математике он был силен. По-настоящему. Вероятно, даже слишком силен и оттого фанатично верил в непогрешимую силу формул, в существование математического разрешения каждой сложной ситуации. Чрезмерная уверенность привела к краху. Йен не переставал удивляться, как долго ему удавалось держаться на плаву. Множество раз он переступал границы дозволенного, видел, что никто не замечает нарушений, и снова рисковал – до тех пор пока окончательно не вышел из-под контроля.

Йен попытался прочитать по губам, о чем идет речь, и понять, скоро ли аудиторы обнаружат поддельные счета. Один из них поднял голову, посмотрел ему в лицо и положил ладонь на стопку бумаг, словно загораживая от нескромного взгляда. Несколько лет назад Йен воспользовался удобным случаем и приобрел бизнес по торговле недвижимостью, балансировавший на грани провала. Хотя он считался владельцем фирмы, отчетов перед акционерами никто не отменял, а тем не нравилось, когда их деньгами рискуют – слегка или всерьез. Йен набрал займов под залог бизнеса, а деньги потратил по собственному усмотрению – на самые разные цели. Он твердо верил, что разработанная система способна утроить доход прежде, чем кто-либо заметит отсутствие денег. Пара операций действительно прошла успешно, но значительная часть с треском провалились. Чтобы заплатить долги, пришлось занимать деньги у друзей и знакомых. Если бы хватило осторожности остановить аферу раньше, то скорее всего из ловушки удалось бы выпутаться, однако именно осторожности Йен был лишен из-за изощренного ума и непомерной уверенности в собственной непогрешимости.

– Мистер Маркхэм?! – Секретарша, на шестом месяце беременности, стояла, прижимая к животу коробку с документами. Йен взглянул и почувствовал, как леденеет кровь.

– В чем дело, Эмма?

– Вот, обнаружила это в дальнем углу прежнего офиса Дона. Наверное, случайно забыл. Отнести им?

С широкой улыбкой Йен выхватил коробку:

– Нет, лучше идите на перерыв! На сегодня упражнений в поднятии тяжестей достаточно. Сам отнесу.

– Спасибо. – Ничего не подозревая, секретарша спокойно вернулась к своему столу, чтобы забрать сумку и отправиться на ленч, а Йен, из последних сил сдерживая панику, направился в сторону конференц-зала, однако в последний момент свернул к лестнице и побежал вниз.

Прижимая к груди коробку с компрометирующими бумагами, перескакивая через несколько ступенек и едва не падая, спустился к автостоянке. Год назад он начал строительство на Мальте: курортный комплекс с выходом на пляж, роскошными апартаментами и доком для яхт в удобной прилегающей бухте. Сделка состоялась, что называется, с колес. Хотя сам Йен не понимал смысла данной поговорки, она удивительным образом работала, когда он рассказывал о проекте людям, показывал планы, документы и официально подтвержденные отзывы архитекторов. Квартиры продали заранее и по очень высокой цене, а доходы должны были покрыть сложность проекта. Во всяком случае, в этом заключалась идея. Проблема же состояла в том, что, прежде чем начать торговлю зданиями, Йен продал землю под ними вместе с разрешением на строительство и далее оформлял сделки на то, чем уже не владел. Рассчитывал, что даже если придется отвечать, международные бюрократические процедуры протянутся несколько месяцев, а до этого никто не узнает о мошенничестве. Отмыв деньги в фиктивной фирме, приобрел фондовые опционы, однако потом принял несколько ошибочных решений и в результате прогорел, оставшись в огромных долгах.

Он посмотрел на висевший на стоянке плакат. «Скажи “нет” наркотикам!» – призывала надпись, появившаяся после того, как в округе начали борьбу с хулиганством не знавших меры подростков. Наркомания представлялась Йену меньшим злом: сам он потерял значительно больше денег, причем за короткое время. Сотню на собак, тысячу на лошадей, потом бесполезные рискованные акции на десять тысяч фунтов. Траты росли стремительно и непредсказуемо. Так случается, когда человек не признает существования проблемы, перестает контролировать ее, и она начинает руководить его действиями.

– Черт, – пробормотал Йен, пытаясь достать из внутреннего кармана пиджака ключи от своего «Астона».

Коробка упала в лужу, бумаги рассыпались. Он поспешно сгреб их обратно и отпер дверцу машины. Засунул коробку под пассажирское сиденье, а сверху бросил пиджак. Завел мотор и тронулся с места, поглядывая в зеркальце заднего обзора, желая убедиться, что за ним не следят. Во время ленча никто не заподозрит побега, а потом будет поздно. Йен выехал из города, чтобы укрыться в своем любимом, перестроенном из старинного амбара доме, уютно примостившемся в одной из узких долин среди холмов Девоншира.

В дороге его терзало раскаяние. Нет, не из-за денег; деньги он забрал, потратил и ничуть об этом не жалел. Более того, в глубине души теплилось облегчение: наконец-то все закончилось. Раскаяние возникло по отношению к жене Дебби, ведь они вместе любовно реставрировали свой амбар – когда еще не было ни денег, ни работы… ничего. Однажды Дебби отправилась за покупками и обнаружила, что совместный счет заблокирован. Позвонила в банк, чтобы узнать, что произошло, и выяснила: баланс не просто равен нулю, а в минусе. Спросила мужа, и тот солгал, заверив, будто произошла какая-то ошибка, и на следующий день пополнил счет, но не своими деньгами, а чужими. Дебби успокоилась и больше интереса не проявляла – до тех пор, пока случайно не открыла письмо, в котором говорилось о займе под залог собственности для выплаты долга по другой закладной на ту же собственность. Йена предупреждали, что, если он не внесет нужную сумму, недвижимое имущество конфискуют. Дебби позвонила в банк и услышала, что муж занял огромные деньги, выставив в качестве гарантии их общий дом. Не потребовалось особых хлопот, чтобы узнать: виллу на юге Франции уже постигла печальная участь.

Йен свернул на подъездную аллею и увидел на лужайке догоравший костер. Дебби забрала всю мебель, оставив лишь обеденный стол. Этот дубовый, сделанный по особому заказу стол делил с ними радости и беды, и вот теперь, расколотый на дрова, тлел прямо перед домом.

Он обернулся, чувствуя на себе взгляды, хотя точно знал, что никто за ним не следит. Мания преследования неумолимо нарастала. Йен уже давно приобрел привычку озираться и посматривать через плечо. Адреналин переполнял кровь. Порой он спрашивал себя, что произойдет, когда его все-таки поймают. Теперь, когда Дебби ушла, ни одна живая душа о нем не вспомнит. А те, кто вспомнит, выстроятся в очередь, чтобы вонзить в спину нож. Йен взглянул на величественный дом, который все еще обожал, поразился, как удалось создать подобное великолепие. Он умен, не так ли? Посмотрел вокруг, на принадлежавшую ему землю, и с особой остротой осознал, что ее тоже заберут. Пропадет и сад, и небольшой лес, и поле за участком, купленное специально для собак. Впрочем, собак Дебби тоже забрала. Если бы Йен не потерял все, она получила бы половину дома и половину земли. Точнее, и дом, и землю целиком, ведь без нее ему ничего не нужно. Вот и сейчас не хотелось заходить в дом, даже чтобы переночевать. Там было холодно и одиноко: не просто пусто, а пустынно. Да и прилечь было негде: Дебби увезла все кровати и диваны.

Йен вытащил коробку из машины и отнес к сложенной на лужайке куче хлама. Да, сам он тоже когда-то пользовался уважением, а теперь оказался бесполезным и никому не нужным. Посмотрел на заброшенный сад, снова подумал о Дебби и вылил на кучу бутылку жидкого парафина. Пусть лужайка испортится, как испортилось все вокруг после того, как она ушла. Ушла любовь. Йен чиркнул спичкой, и огонь жадно набросился на воспоминания, все еще сохранившиеся в обломках стола. Раньше – когда не было другой мебели – они сидели за этим столом, мечтая о доме и о будущей жизни. Пламя поднималось все выше и выше, по сравнению с оранжевыми языками бледно-голубое небо казалось светлее, а жар волнами выплескивался в воздух.

Йен снял крышку, бегло пролистал бумаги, желая убедиться, что все важное на месте, и бросил коробку в костер. Огонь мгновенно поглотил и емкость, и содержимое. В наши дни поддаются восстановлению даже документы, измельченные в специальном аппарате. Учитывая огромную сумму долга, кредиторы не остановятся перед самыми кропотливыми и трудоемкими расследованиями. Йен сунул руку в карман и достал запасную флэшку. Финансовый советник рекомендовал не хранить на рабочем диске ничего «горячего», а завести отдельный накопитель. Опытный специалист не стал объяснять, что имел в виду под «горячими» данными, но, учитывая особенности своей деятельности, Йен решил, что речь идет о финансовых тонкостях, а не о жестком порно. Впрочем, правило полезно и в этом случае тоже.

– Привет!

Йен обернулся и увидел высокого человека в черном. Тот стоял, прислонившись к воротам. Глубоко натянутый капюшон скрывал лицо. Аудитором он точно не был.

– Что вам нужно?

– В твоем распоряжении две минуты. – Человек выпрямился и посмотрел на часы. – Точнее, сто восемнадцать секунд.

– Две минуты до чего? Кто вы, черт возьми, такой?

– Сто двенадцать. Сто одиннадцать.

Йен растерянно взглянул и вдруг увидел в руке незнакомца арбалет:

– Вы сумасшедший?

– Сто семь. – Человек поднял арбалет и прицелился в голову. Йен увидел оружие в деталях: стрелу венчал наконечник в форме звезды. Такой ему уже доводилось видеть много лет назад.

– Ты?

– Сто одна.

Йен не стал дожидаться продолжения и побежал. Худым он не был, но регулярно посещал спортзал и поддерживал отличную физическую форму. Йен не сомневался, что сможет бежать достаточно быстро – хотя бы для того, чтобы добраться до леса и спрятаться среди деревьев. Оглядываться не стал: не хотел видеть, близко ли преследователь.

Он перелез через изгородь и наконец-то оказался в спасительном лесу, где знал каждую горку и ямку, каждый укромный уголок. Обернувшись, увидел, как черный человек неторопливо, уверенно шагает по полю. Улыбнулся и побежал дальше, запас времени позволял пока держаться на тропинке, не углубляясь в заросли. Миновал еще сотню ярдов, когда внезапно раздался щелчок, и нестерпимая, нечеловеческая боль пронзила насквозь. Йен упал и закричал в агонии, а когда посмотрел на ноги, то увидел, что в лодыжку вонзился охотничий капкан. Из глубокой раны ручьем текла кровь, торчали кости и сухожилия. Он с трудом сел, обеими руками раздвинул железные щипцы и со стоном вытащил изуродованную ногу, краем глаза наблюдая, как преследователь перелезает через изгородь.

Не сдерживая слез, Йен встал, и попытался бежать дальше, хотя уже ясно понимал, что все кончено. Раздался характерный, хорошо знакомый звук арбалетного выстрела, и за те мгновения, пока летела стрела, Йен глубоко вдохнул, закрыл глаза и приготовился встретить смерть. Однако стрела попала в плечо. Он ощутил резкий толчок и упал. Услышал, как шелестят листья, заметил, как приближаются черные сапоги, и потерял сознание.

Очнулся Йен от ледяной воды на лице и сразу почувствовал, что болит не только нога, но и запястья. Повернул голову и увидел, что распят между двух деревьев в стороне от нахоженной тропы.

– Что тебе от меня надо?

– Неужели нужно что-то объяснять?

– Я уже совсем не тот человек, я изменился, – срывающимся голосом произнес Йен. Жестоко мучила жажда.

– Зато я еще тот самый, кем ты меня сделал, Йен… о, простите, мистер Маркхэм, сэр.

Имя прозвучало с откровенной ненавистью.

– Не называй меня так.

– Почему? Вы многому научили меня, сэр, и выразить почтение просто необходимо.

– А как насчет других? – Йен опустил голову и увидел, что рубашка разорвана. Посмотрел ниже: из раненой ноги струилась кровь. – Почему я не чувствую ногу?

– Хватит разговоров! – Человек приблизился, вонзил в живот нож и невозмутимо разрезал поперек.

Йен закричал, но не от боли. Он чувствовал все, кроме боли. Видел, как хлещет кровь; ощущал, как палач засовывает руку в рану на животе и шевелит пальцами. Но боли не было.

– Какого черта ты со мной сделал?

– Ввел анестезию, чтобы ты не потерял сознание. Сделал инъекцию в спинной мозг. Шоу продолжается. – Мучитель вытащил из живота Йена тонкую окровавленную трубку. – Поздравляю, это мальчик.

Только сейчас Йен понял суть зловещего замысла. Палач привязал конец кишки к крючку, подошел к укрепленному вертикально длинному металлическому пруту и повернул колесо, запуская в действие механизм пытки. Колесо начало медленно вращаться, потянуло за собой проволоку с крюком и нацепленным на него кишечником. Йен увидел, как собственные внутренности методично наматываются на железный стержень. Палач поднял с земли арбалет и пошел прочь.

– Ты не можешь бросить меня здесь! Лисы съедят заживо!

– Считай, что легко отделаешься, если они сожрут тебя прежде, чем закончится действие анестезии. У тебя в запасе восемь часов.

– Сумасшедший! – крикнул Йен и заплакал.

Сгущались сумерки. Внезапно тюрьма для «белых воротничков» показалась желанным местом. Он знал, что если полицейские придут к нему домой, то обнаружат билет на самолет в Южную Америку и решат, будто он сбежал. Именно так собирался поступить бизнесмен Йен Маркхэм. Никто не объявит розыск, а в этом лесу люди появляются редко, и шанс быть обнаруженным в течение часа практически равен нулю. Единственная надежда на спасение только что скрылась из виду. Йен остался в полном и безысходном одиночестве.

Глава шестая

Вдова

– Очнись, перерыв закончен. Пора за работу. – Грей со стуком поставила перед Майлзом чашку противного, чуть теплого кофе. Отпила из своей кружки и поморщилась. – Какая-то женщина постоянно звонит, говорит, что муж опустошил все ее счета и пропал.

– Вот почему я больше никогда не женюсь.

– Правильно. – Она потянула стул, чтобы его ноги свалились со стола. – Поехали. По дорогое куплю тебе настоящий кофе.

– Черт возьми, всегда так. – Эдриан встал. После вчерашнего голова отчаянно болела. – За руль придется сесть тебе.

– За руль несомненно придется сесть мне. – Она забрала у него ключи от машины.

Несмотря на первое впечатление, сержант уголовной полиции Грей оказалась сотрудником чрезвычайно мотивированным. Да что там – раздражающе мотивированным. К любому заданию, будь то мелкое хулиганство или вооруженное нападение, относилась с равным вниманием и профессионализмом. Вместе они работали уже три недели и успели поделить роли: Майлз позволил напарнице командовать, а она, в свою очередь, сделала его мишенью бесконечных шуток. Положение вполне устраивало обоих. Эдриан впервые работал с женщиной. Прежде приходилось делить службу с сержантами Майком Дэниелсом и Джонатаном Фрейзером. Надо сказать, что особой любви к командной игре он никогда не испытывал, но сейчас понимал, что выбора нет. За каждым шагом пристально следило начальство, и наживать новых врагов Майлз не имел права. К тому же сотрудничество с сержантом Грей сложилось само собой: они сразу подошли друг другу.

Сев в полицейскую машину без опознавательных знаков, Эдриан сразу надел темные очки и прислонился головой к окну – положение, о котором вскоре пожалел. Сержант Грей мчалась, словно преследовала ограбившего банк преступника: педаль газа выжимала до упора. Так можно ездить в городе, а среди девонширских холмов проще не мелочиться и сразу нацелиться в кювет.

– Господи, неужели нельзя осторожнее? – жалобно простонал Эдриан, ощутив резкую боль в шее. – Ты мне позвоночник сломаешь!

– Перестань прикидываться, все в порядке.

– Куда спешить? Кроме этого у нас всего одно дело: кража газонокосилки.

– Хочу сегодня закончить пораньше. У меня свидание.

– Серьезно? А я-то думал, что ты… Как называется женщина без половых органов? Не евнух же?

– Прекрати, пожалуйста, думать о моих прелестях. – Сержант Грей свернула в аллею, и вскоре они увидели шикарный дом в стиле ар-деко.

– Вот это да! – пробормотал Эдриан.

– Живут же люди.


На роскошной бархатной софе кремового цвета сидела дама с распухшими красными глазами и сморкалась в бумажную салфетку.

– Он звонит каждый день. Точнее, звонил.

– И вдруг перестал? – уточнил Эдриан.

Сержант Грей ходила по комнате, занося ладонь над каждой поверхностью. Все вокруг сияло чистотой, каждая вещь знала свое место. Дом казался музеем, а единственное, что свидетельствовало о вкусе хозяйки, – невероятное, рождающее тревогу количество разнообразных изображений кошек.

– Да, перестал. Прошла уже неделя.

– Вы живете отдельно?

– Верно.

– Вам известны люди, желающие зла вашему мужу?

– Хотите сказать, кроме меня?

– Расставание прошло тяжело?

– Да. У Йена немало врагов. Он украл деньги у множества людей. Аудиторы до сих пор разгребают завалы, которые он после себя оставил.

– О каких именно суммах идет речь?

– Тысячи… миллионы… не знаю.

Грей села рядом с Эдрианом и утонула в глубокой мягкой софе. Он ожидал, что сержант закинет ноги на изящный кофейный столик, но она чинно сложила руки на коленях и пристально посмотрела на Дебору Маркхэм.

– Вы должны по достоинству оценить, как все это выглядит, – произнесла Грей после долгого молчания.

– Отлично знаю, как это выглядит. Я не идиотка, офицер.

– Что конкретно вы от нас хотите? – В расслабленно-ленивой позе Грей больше походила на хмурого подростка, чем на детектива, сержанта уголовной полиции. Вид ее вызывал у дамы раздражение, и Эдриан чувствовал, как за слезами копится злость.

– Хочу, чтобы вы нашли негодяя! Сбежал в свой чертов Рио или еще куда-то, а меня оставил в полном дерьме!

– Значит, дело вовсе не в том, что он может пострадать, а в деньгах? – спросил Майлз и краем глаза заметил, что Грей улыбнулась.

– Не в том и не в другом! Я потеряла абсолютно все! Кто позволил ему исчезнуть и притвориться, будто ничего не случилось? Мне постоянно угрожают по телефону, шлют полные проклятий письма! – Слезы мгновенно высохли, и лицо Деборы Маркхэм вспыхнуло гневом. – Он обокрал множество людей, забрал у них огромные суммы. А теперь они видят, как я живу, и думают, что их деньги здесь, у меня!

Грей подалась вперед, уперлась локтями в колени и осторожно взяла хрустальную кошку – одну из целого ряда, аккуратно расставленного на кофейном столе из оливкового дерева.

– Их деньги у вас? – Грей с улыбкой провела пальцами по напоминающим призмы кошачьим ушам.

– Этот дом принадлежит моей тетушке. Она разрешила жить тут, пока снова не встану на ноги и не обрету достоинство – единственное, что у меня осталось. – На ее глаза опять навернулись слезы.

– Хорошо, миссис Маркхэм, мы займемся вашим делом, – поспешно произнес Эдриан, прежде чем Грей снова не открыла рот.

Он встал, однако сержант продолжала сидеть, не сводя глаз с плачущей дамы.

– Где он живет? – наконец осведомилась Грей.

Дебора Маркхэм достала из сумочки связку ключей.

– В перестроенном амбаре, по дороге к устью реки. Адрес найдете, если посмотрите на брелок.

Эдриан взял ключи, и Грей поставила кошку на место. Сцена напоминала переговоры по освобождению заложника. К машине напарники возвращались в молчании.

– Что, черт подери, это было? – наконец спросил Эдриан.

– Дамочка по уши в дерьме и очень старается отмыться. – Грей многозначительно улыбнулась.

– Она в отчаянии.

– Пускает пыль в глаза. Деньги все еще у нее, причем много денег. Обратил внимание, как дамочка одета? Все по моде нынешнего сезона, новые туфли – по-настоящему дорогие, – да и сумочку такую, меньше чем за тысячу, не купишь. Наверняка исчезновение мужа окажется хитрой аферой.

– Откуда тебе известно об одежде и прочем? – удивился Эдриан.

– Думаешь, совсем не разбираюсь в моде? Что ты хочешь сказать, Майли? – с наигранным негодованием воскликнула Грей.

– Ничего. Просто не выглядишь женщиной такого типа.

– А какого же типа женщиной я выгляжу, позволь спросить?

– Одеваешься, как Тони Хоукс, – ответил Эдриан и добавил: – Мультимиллионер и скейтбордист, а не комик.

– И что же, черт возьми, это значит?

– Не важно. Не обращай внимания.

– Хорошо. Позволь задать вопрос. – Грей слегка наклонилась.

– Позволяю. Задавай. – Эдриан вздохнул. За что? Чем он провинился?

– На какой машине ты ездишь?

– А ты не знаешь? На «Гранаде».

– На «Гранаде»? Господи, да ведь их уже лет пятнадцать не выпускают.

– Она мне дорога.

– И что же? Полагаю, тебе известно, что такое «Мустанг» или «Феррари», да и автомобильные программы по телевизору смотришь, так что от жизни не отстаешь и многое знаешь об автомобилях.

– Здесь совсем другое.

– А я многое знаю об одежде, особенно модной и дорогой. По тому, как человек одет, можно многое о нем понять.

Эдриан не смог сдержать любопытства и окинул спутницу взглядом, о чем пожалел, снова заметив многозначительную улыбку. Теперь уже стало ясно, что Грей улыбалась так, выиграв воображаемый поединок. Она явно не была неряшливой простушкой, какой хотела казаться.

– Мой образ – результат тщательно рассчитанного выбора, Майли. Поверь, я отлично знаю, что делаю.

– Хочешь, чтобы все вокруг считали тебя лесбиянкой?

– А если я и вправду лесбиянка?

– О, умоляю… мне точно известно, что это не так. Заметил, как ты меня оценивала.

– Заметил в своих фантазиях! – Грей слегка покраснела и с улыбкой похлопала его по руке. – Просто не хочу, чтобы люди воспринимали меня слишком серьезно и возлагали непомерные надежды. Пусть лучше увидят простушку и неудачницу, а потом поймут, что ошиблись.

– Слишком запутано.

– Ничуть. Люблю, когда собеседники считают, что они умнее и хитрее: сразу теряют осторожность и легче раскрываются.

– Что ж, подобная позиция объясняет недавнее проявление колоссальной пассивной агрессии.

– А все ради успеха дела!

– Поэтому тебя выгнали из Плимута? – спросил Эдриан, вовсе не желая обидеть, однако выражение, появившееся на лице Грей, мгновенно разрушило надежду на взаимопонимание.

Она сжала руль в положении «без десяти два» и сосредоточилась на дороге, всем своим видом давая понять, что контакт прерван и разговор окончен.


Бывший амбар оказался впечатляющим строением. Они прошли по засыпанной гравием дорожке и постучали в дверь. Солнце окрасило небо в розовый цвет, все вокруг застыло в неподвижном безмолвии.

– Мистер Маркхэм! – позвал Эдриан.

Грей зашла за угол и исчезла из виду, а он принялся пробовать ключи из связки, которую дала Дебора Маркхэм. Абсолютная тишина свидетельствовала о том, что в доме никого нет.

– Мистер Маркхэм! Йен Маркхэм! – на всякий случай снова окликнул Эдриан и вошел в дом.

Внутри оказалось пусто: ни мебели, ни вещей. Лишь несколько покосившихся картин на стенах да пара забытых ковриков на полу.

– Похоже, он все спалил в костре. – Грей стояла в дверях, держа в руках почерневшую коробку для документов. – Судя по всему, очень спешил.

Эдриан взял коробку: на дне остались кое-какие бумаги. Несколько билетов от разных букмекеров, разорванные листки, которые можно восстановить в лаборатории, приглашения на местные благотворительные собрания. Ничего достойного внимания, а тем более подозрительного.

– Сложи это в пакет, заберем с собой.

– Посмотри. – Грей протянула оплаченный счет за визу. В качестве одного из получателей числился аэропорт Хитроу. – Похоже, он уже далеко. Там, где преступников не выдают.

– Черт подери, какая разница? Забирай все, что есть.

Они вышли из дома и осмотрелись. Солнце застыло в предвечерней истоме, прохладный ветерок шевелил листья на деревьях, и от этого ветки казались живыми. На фоне оранжевого солнечного диска темневший неподалеку лес казался черным.

Эдриан все увидел и запомнил. Теперь предстояло вернуться в город и заступить на субботнее дежурство. Ничего не поделаешь: таково наказание за давнюю провинность – за то, что накануне отстранения от службы подвел коллег. Поделом: заставил людей врать в ответ на вопросы, склонен ли Майлз к алкогольным излишествам, где скрывается и выходит ли на связь. Было за что каяться перед товарищами и отдавать долги. Поэтому Эдриан пообещал Денизе Фергусон по субботам помогать с регистрацией пьяных. Мелочь, конечно, но ведь это лишь начало, первый шаг на пути к искуплению вины. Грей нетерпеливо посигналила, и он сел в машину.

Глава седьмая

Чужой

Салли чувствовала, что хозяин близко, и ждала у двери, радостно помахивая хвостом: знала его походку, дыхание, запах. Паркер вошел, и собака залилась счастливым звонким лаем. Золотистый ретривер Салли стала верным, надежным другом – тем, кто никогда не бросит и не предаст. Встретились они почти семь лет назад и сразу поняли, что отныне и впредь неразлучны.

Дом правдиво отражал характер хозяина: все поверхности заняты книгами и черными кожаными блокнотами, густо исписанными мелким почерком. Небольшой коричневый диван – любимое место Салли, о чем свидетельствовал слой золотистой шерсти. Паркер накормил собаку, а как только она поела, вывел на прогулку и направился в сторону музея, ради которого вернулся в город. Увидел выходившую с работы Эбби и подошел к ней.

– Познакомьтесь, это моя Салли!

Эбби повернулась, посмотрела и улыбнулась широко и искренне – так, как не улыбалась еще ни разу. Паркеру стало неловко: показалось, будто вторгся в чужое личное пространство, ведь улыбка предназначалась не ему. Эбби присела и дружески почесала собаку за ушами.

– Какая прелесть… Паркер, надеюсь, я вас не обидела. Забеспокоилась, когда вы неожиданно ушли. – Она смотрела серьезно, а он пытался вспомнить, о чем идет речь.

– Нет, конечно же, нет. Просто очень спешил. Вчера Салли с трудом простила меня за позднее возвращение, не хотелось рисковать второй раз подряд. Надеялся, что успею вернуться до того, как вы закончите работу. – Он не лгал. Еще раньше объяснил, что вчера Салли так обиделась, что оставила на полу гостиной лужу. – Я хотел, чтобы вы познакомились.

– Что ж, теперь все понятно. – Эбби снова улыбнулась той самой улыбкой, которой он позавидовал минуту назад, и щеки предательски вспыхнули.

– Можно, мы вас проводим? – спросил Паркер.

Вместо ответа она забрала поводок, на миг коснувшись ладони теплыми пальцами. Он засунул руки в карманы и двинулся следом.

Паркер нелегко сходился с людьми и знал это. О нем говорили так: «Если вам еще не исполнилось двухсот лет и вы не покрыты шерстью с головы до ног, вряд ли Уэст вступит с вами в беседу». Он намеренно держался в стороне. Не желал никого подпускать близко, не хотел, чтобы кто-нибудь заглянул за тонкую перегородку, отделявшую его сознание от остального мира. Так было практически со всеми, кого он встречал, но вот эта девушка Эбби оказалась другой.

Паркер видел, что Эбби намеренно сохраняет дистанцию и даже смотрит в другую сторону. Понимал, что долгое молчание устраивает ее. Как правило, люди стараются заполнить паузы пустыми разговорами о всякой чепухе. Полное отсутствие интереса даже немного обижало: Паркер привык, что все пытаются понять его. Смешно. Все равно заглянуть в душу никогда и никому не удавалось и не удастся: уж об этом-то он позаботился. Вероятно, людей, подобных ему и Эбби Лукас, сближала работа с мертвыми – своего рода профессиональное братство. Но нет, дело не в этом. Эбби отличалась от всех остальных. Паркер сразу опознал признаки сломленного духа; манера держаться говорила больше любых слов. Ему не хотелось отпугнуть ее: привлекало обаяние. Эбби совсем не походила на других девушек – тихая, замкнутая, осторожная. Паркер понимал, что оттолкнуть ее ничего не стоит, однако и стеснительность, и настороженность ему нравились: хорошо знакомые, близкие черты.

Прогулка втроем казалась странной. Шагали молча, Эбби крепко держала поводок, а Салли, с готовностью приняв новую руку, с обычным радостным нетерпением бежала к реке. Перешли через мост; мимо старинных пивных и неопрятных тату-салонов направились к центру города. На сей раз Паркер ощутил потребность заполнить затянувшуюся паузу и задумался, о чем бы завести разговор.

– Давно работаете в музее? – Темы надежнее работы человечество еще не придумало.

– Пять лет, – ответила Эбби. Кажется, на этом беседа закончилась, так как она перешла оживленную улицу и свернула на Саут-стрит. Пришлось прибавить шагу, чтобы не отстать.

– Без диплома по профилю? – Эбби взглянула, вскинув брови, тут же отвернулась и зашагала дальше. – Извините, вовсе не хотел показаться грубым. Великолепно работаете и вовсе не нуждаетесь в моем одобрении или в чем-либо подобном. – Кажется, настало время замолчать.

– Наш музей финансируется не слишком щедро. Удалось договориться о собеседовании и убедить директора, мистера Лоустофта, что знаю свое дело. В итоге они платят мне намного меньше, чем следовало бы, а я целыми днями занимаюсь любимой работой. Знаю, что таксидермия не в моде, и все же… – Эбби обернулась и улыбнулась. Да, она действительно любила свою работу: Паркер видел ее животных. Редкое мастерство.

Эбби остановилась возле пыльной, потрепанной ветрами и дождями черной двери и отдала ему поводок.

– Скажи спасибо, Салли, – сказал Паркер счастливой собаке.

– С удовольствием пригласила бы вас в гости, но животных приводить запрещено.

– Не отношу себя к животным. – Паркер постарался улыбнуться как можно шире в надежде получить ответную улыбку, однако Эбби лишь смущенно опустила голову, достала из сумочки ключ и исчезла.

– До завтра! – произнесла она уже из-за двери.

Паркер покачал головой и взглянул на Салли, которая дышала шумно и тяжело: три мили – дистанция вовсе не марафонская.

– Да, мне она тоже нравится, – признался он и потянул поводок, приглашая продолжить прогулку.


На следующее утро по дороге в музей Паркер зачем-то прошел мимо дома Эбби. Совсем не по пути, но что-то заставило его изменить привычный маршрут. В музее оказался первым и стал дожидаться ее прихода, чтобы попасть в тот зал, где предстояло работать. Администратор Джемма, дежурившая в холле, устраивалась за своей конторкой.

– Эй! – окликнула она громче, чем требовалось.

Паркер приблизился, протянул ей руку и произнес:

– Доброе утро. Меня зовут Паркер. Работаю в хранилище.

Джемма отличалась редким дружелюбием ко всем вокруг и целыми днями стрекотала, не умолкая ни на минуту. Наверное, именно поэтому и оказалась за конторкой в холле.

– Думала, что ты так никогда и не познакомишься со мной. Как дела? От всех этих мертвецов у меня мурашки по коже.

– Во всяком случае, они молчат. – Паркер смущенно улыбнулся, а Джемма рассмеялась громче и охотнее, чем того заслуживала шутка.

Он заметил, что с противоположного конца холла за ними наблюдает Шон: они с Джеммой частенько прятались по углам, и сейчас ревность обжигала его даже на расстоянии.

– Поладил с Эбби? – поинтересовалась Джемма, вдоволь насмеявшись.

И в самом вопросе, и в том, как прозвучало имя, слышалось легкое высокомерие. Ответ она знала заранее. Неожиданно Паркер почувствовал себя не самым странным человеком в этом здании.

Работавшие в столовой женщины сплетничали без умолку и даже не старались говорить тише, так что обрывки разговоров разносились по коридору. Иногда Паркер различал слова: как правило, обсуждали ерунду вроде вчерашней серии очередной мыльной оперы – лишь бы как-то скоротать время. А Шон и Джемма постоянно стремились уединиться, флиртовали и ссорились, причем всегда шепотом. Иногда по залам прохаживался сам директор, мистер Лоустофт: следил за ходом ремонта и негромко обсуждал что-то с дизайнерами, умевшими оставаться почти незаметными. Существовали и другие таинственные личности: например, дама, проводившая экскурсии для школьников, или носильщики, неслышно переставлявшие экспонаты. Паркер осознал, что ни разу не замечал, чтобы кто-нибудь из сотрудников разговаривал с Эбби. Причина их дружбы, если можно так сказать, заключалась в том, что оба были изгоями. Впервые за много лет возникла слабая надежда: вдруг он все-таки нормальный?

– Ну вот, легка на помине. – Эбби собственной персоной без особого труда справилась с тяжелой двойной дверью и оказалась в холле.

Паркер улыбнулся: под ее смущенным взглядом он чувствовал себя намного уютнее, чем под чрезмерно фамильярным напором Джеммы. Не обращая внимания на презрительную усмешку бойкой девицы, подошел, взял из рук Эбби тяжелую сумку и по темному коридору молча зашагал туда, где предстояло работать. Остановившись в нужном зале, заглянул ей в лицо и увидел сосредоточенное выражение.

– Если начнете с дальнего угла, тогда я смогу разобраться вот с этой компанией, – наконец произнесла Эбби, и Паркеру показалось, будто от него стремятся отделаться.

– Можно попросить о небольшом одолжении?

– Пожалуйста. – Она повернулась и посмотрела вопросительно, без тени улыбки.

Эбби вообще держалась серьезно. Паркер попытался представить, какое чудо способно развеселить ее.

– Просьба может показаться странной, особенно если учесть, что мы недавно познакомились, и все же хочу попросить присмотреть на выходных за Салли. Должен отлучиться по семейным делам, не хочется сдавать ее в приют. Адрес вот здесь, на футляре для ключей. Возьмите сейчас, а то забуду. – Он протянул ей ключ от своей квартиры. – Просто насыпьте в миску немного корма и выведите Салли на прогулку. Конечно, если не возражаете.

– О…

– Не стал бы просить, но больше никого тут не знаю, а вы сразу понравились Салли… и мне тоже… то есть я вам доверяю.

Паркер чувствовал, что говорит ерунду; знал, что сейчас не время лицемерно улыбаться: она видела его насквозь. Эбби покраснела и взяла ключ. Ладони соприкоснулись. Какая теплая у нее рука! Впрочем, она сразу смущенно отдернула пальцы. Рядом с Эбби Паркер не ощущал необходимости казаться нормальным, как с остальными людьми. Не считал нужным фальшиво улыбаться и что-то говорить, когда она молчит. С каждым днем он все яснее понимал, что с Эбби незачем притворяться. Более того, честность становилась единственно возможным выбором. Ни в одном из сценариев возвращения в город, сложившихся в воображении, искренние отношения не подразумевались. Ничего подобного в его планы не входило.

– Пора приниматься за работу. Через пару недель этот зал должен освободиться для ремонта к столетнему юбилею, – прервала Эбби его размышления.

Шмыгнула в свой угол, по пути сунув ключ в карман, и Паркер решил, что просьба принята.

Паркер Уэст умел нравиться женщинам: их неизменно привлекали ум и своеобразная, слегка нескладная красота. Однако отношения его не интересовали. Нередко в женском обществе он чувствовал себя более комфортно, поскольку не был обычным мужчиной. Впрочем, слово «комфортно», пожалуй, звучало слишком сильно для его ощущений. Лишь однажды Паркеру не удалось завоевать девушку, и случилось это, когда она ему действительно понравилась – ситуация редкая. Он обладал даром манипуляции, подсмотренным у тех людей, среди которых рос, однако дал себе слово пользоваться им только в случае крайней необходимости. Не хотелось становиться таким же, как те, кто на него повлиял. Чтобы получить желаемое, они лгали, постоянно, не замечая, кому причиняют боль. Нет, он ни за что не выпустит на свободу ту часть собственного существа, которая стремится к обману, разврату и разложению. Он хочет стать выше порока. Как правило, женщины, которыми Паркер увлекался, сразу отворачивались – возможно, потому, что он пытался флиртовать, вовсе не умея это делать. Он и сам понимал, что неуклюжие попытки изящно шутить никогда не воспринимались так, как хотелось бы. Все девушки, с которыми Паркер знакомился прежде, неизменно старались приручить его. Зная, что приручению он не подлежит, Паркер отталкивал их. А еще заметил, что те девушки, какие ему нравились, имели одну общую черту: они были хорошими, слишком хорошими. Он так высоко ценил их, что просто не имел права вступить в отношения. Да, так случилось, что Паркер не мог себе позволить остаться с той, которая по-настоящему привлекала. Абсолютное неверие в возможность будущего счастья он объяснял детским, почти врожденным отчаянием. Прошлое его оказалось немыслимо темным, невообразимо безрадостным – настолько тяжелым, что порой в почти безнадежных ситуациях Паркер чувствовал себя увереннее, чем в обычной, повседневной жизни.

Глава восьмая

Хозяин

Тогда

Когда такси остановилось возле дома, дверь уже была распахнута настежь. Знакомую девушку рвало в ближайших кустах, в боковой аллее бесстыдно целовались парочки. Эбби представила, что они с Кристианом обнимаются так же откровенно, и внезапно ощутила совершенно новый интерес. В интимной глубине, где-то внизу, зародился странный трепет. Громкая музыка пронзила насквозь и обострила нетерпеливое ожидание. Проходя по комнатам, Эбби заглядывала во все углы. Каждый считал нужным поздороваться с Дэни, и вскоре та отстала, задержавшись в одной из компаний. Дальше Эбби пошла одна. Впервые в жизни она ощущала на себе взгляды – не снисходительные, насмешливые и презрительные, а голодные и похотливые. Так вот, значит, как это бывает. Вскоре в руке оказался бокал, и Эбби осушила его с уверенностью человека, знакомого с алкоголем значительно ближе, чем на самом деле. Сегодня она не собиралась оставаться примерной скучной Эбби, мечтала стать иной – интересной, желанной. «Прекрати себя контролировать и наслаждайся!» Она всегда понимала, что проблемы с самооценкой создала сама. Выросла без матери, а отец не сумел привить необходимые девушке социальные навыки. Приходилось полагаться исключительно на собственные догадки и наблюдения.

Под звуки «Фейерверка» Кэти Перри Эбби вышла в сад. На ветках деревьев и в живой изгороди мерцали, подмигивая, разноцветные волшебные фонарики. Вскоре появился Кристиан. Эбби почувствовала себя героиней фильма. Глубоко вздохнула и зашагала по аллее в надежде, что он увидит ее прежде, чем Даниэлу. Но первым заметил добычу Джейми. Что-то шепнул, и Кристиан обернулся. Эбби притворилась, будто не видит парней, хотя липкие взгляды обжигали.

– Рад, что ты смогла прийти, – произнес Кристиан, и Эбби уловила в его голосе возбуждение и вожделение.

Он наконец-то оценил в ней женщину. Улыбаясь в ответ на улыбку Джейми, она чувствовала остановившийся на груди жадный взгляд. Вдруг мелькнула мысль, что Джейми улыбнулся впервые – улыбка получилась натужной и неловкой. Эбби стряхнула отвращение и снова посмотрела на Кристиана, который по-прежнему старался скрыть плотский интерес, хотя явно ждал, чтобы она отвернулась: наверное, видел это платье на Дэни и знал о вырезе на спине. Кто бы мог подумать, что оголенная спина вызовет не меньше хлопот, чем глубокое декольте? Кокетливо прикусив губу, Эбби направилась к чаше с пуншем. От похотливого взгляда и одной лишь мысли, что этот взгляд означает, стало не по себе. Почему-то представилось, как Кристиан прикасается губами к пояснице. Эбби покраснела и залпом осушила бокал.


Затем последовали еще четыре бокала, после которых она смеялась громко и беззаботно. Зачем было так долго прятаться по углам? Внимание казалось вполне заслуженным. Сегодня Эбби выглядела по-настоящему хорошенькой и едва ли не вдыхала голод парней, наперебой старавшихся завоевать внимание и не скупившихся на комплименты. Сегодня ее достоинства потребовались всем. Вскоре Эбби уже сидела на диване в тесной компании трех игроков крикетной команды и пила текилу. Текилу она не любила, однако вечеринка оказалась настолько веселой и приятной, что возвращаться в свое обычное скучно-разумное состояние не хотелось. Дэни сидела напротив и не скрывала радости, глядя, какой успех выпал на долю соседки и протеже.

– Послушай, Эбс, давай сделаем по-другому, – предложила она, когда Эбби поморщилась в ответ на предложение еще одной порции текилы.

Парни с восторгом наблюдали, как красавица перекинула волосы на одно плечо, лизнула ладонь и провела по обнаженной шее, а потом посыпала блестящую от влаги кожу солью. Образ означал готовность отдаться вампиру. Эбби, в свою очередь, склонилась над кофейным столиком, туманно сознавая, что для подобной позы платье слишком коротко, и радуясь, что не послушалась Дэни и не надела трусики танга. Опершись коленом на стол, высунула язык и принялась медленно слизывать соль с шеи подруги. Потом Дэни вылила текилу в рот Эбби и призывно улыбнулась, зажав в зубах лимон. Под прицелом телефонных камер Эбби высосала сок. К всеобщему восторгу чрезмерно разгоряченных и возбужденных юнцов, губы девушек сомкнулись в долгом чувственном поцелуе. Отстранившись, Эбби заметила, что Кристиан внимательно наблюдает за происходящим, и внезапно ощутила острое чувство вины: словно только что предала его, изменила – пусть даже вовсе не она, а Дэни была его подругой. Возникло сомнение: может, взгляд предназначался не ей, а Даниэле? Но нет, Кристиан смотрел именно на нее. От безудержных радостных криков туман в голове стал еще гуще, а в желудке текила смешалась с пуншем. Пришлось срочно уйти из комнаты, подальше от шума.

Цепляясь за перила, с трудом волоча ноги, Эбби медленно брела по лестнице к ванной комнате, опасаясь, что может не успеть. Споткнулась на пороге и рухнула, успев крепко обхватить руками унитаз. Ядовитая смесь фонтаном брызнула изо рта. На обратном пути текила оказалась такой же отвратительной. Вдобавок в отсутствие лимона огненная вода обжигала горло. Внезапно кто-то легко коснулся ее шеи и убрал волосы подальше от потока скверны.

– Все в порядке. Я с тобой.

Эбби чувствовала себя слишком плохо, чтобы удивиться голосу Кристиана, однако с благодарностью приняла сочувствие и помощь.

Сознавая, что появление в столь неприглядном виде означает конец еще не начавшихся отношений, она решила, что парня больше волнует судьба ванной комнаты, чем ее самочувствие. Кристиан помог ей подняться и протянул полотенце.

– Спасибо, – смущенно, едва слышно пробормотала Эбби.

– Не переживай, со всеми бывает. Если хочешь, возьми мою зубную щетку. У меня есть еще одна.

Когда кто-то смотрит, как ты чистишь зубы, возникает странная близость. Эбби чувствовала себя слабой, беззащитной, будто все это имело какой-то особый смысл. Она никогда не умела читать знаки, но в эту минуту сомневаться не приходилось: Кристиан смотрел не так, как смотрит друг, а с особым, значительным выражением.

Заботливый хозяин показал, где расположена спальня. Эбби прилегла на кровать, а он принес воду и парацетамол – незаменимое средство в критических ситуациях. На стенах не было ни единого плаката, комната выглядела сдержанно, строго и свидетельствовала о методичном и организованном характере обитателя. Полное отсутствие индивидуальных черт. Эбби не знала, что именно ожидала увидеть, но уж никак не подобное безличное и холодное пространство. Наверное, она на минуту задремала, а едва проснувшись, увидела, что Кристиан сидит на краю постели со стаканом воды и таблетками. Эбби приподнялась на локте, проглотила таблетки и жадно запила.

– Уже лучше? – Кристиан убрал с глаз упавшую прядь и с сочувственной улыбкой положил руку ей на плечо.

– Вообще-то я не пью текилу.

– Хорошо, что сегодня ты отпустила себя на свободу… и выглядишь потрясающе. – Ладонь скользнула по спине, пальцы сблазнительно коснулись кожи. – На самом деле ты очень хорошенькая. – Кристиан склонился и поцеловал Эбби. Нежно, так, чтобы она почувствовала горячее влажное дыхание. «А как же Дэни?» – спросила себя Эбби, отвечая на поцелуй. Может, это всего лишь сон? Неужели он действительно целует ее? Покрепче зажмурилась, опасаясь, что, если откроет глаза, ошибка сразу обнаружится и сказочный принц с отвращением отвернется.

Рука легла на колено, и инстинкт девственности приказал сжать ноги, чтобы не пропустить дальше, однако какой-то другой, более властный инстинкт заставил первый замолчать и позволил ладони подняться, заглушив отчаянные вопли всего существа. Дэни ведь простит, правда? Или обвинит и возненавидит? Да и узнает ли вообще?

Глава девятая

Фокус

Кевин Харт потянул потускневшее, поцарапанное обручальное кольцо. Снять его оказалось непросто: мешал распухший сустав. Годы невоздержанности в еде и в питье оставили заметный след: сейчас Кевин выглядел значительно массивнее, чем на своей свадьбе, хотя сам ощущал это, лишь когда пытался снять кольцо. После долгих усилий упрямый золотой ободок сдался и отправился в карман. Розовые огни раздражали, в висках пульсировала острая боль. Кевин проглотил таблетку от мигрени и глотнул виски.

Среди новых посетителей бара Кевин Харт был давним, привычным завсегдатаем. Как всегда, сидел в отдельной кабинке, в дальнем углу, и внимательно разглядывал танцующих, уже изрядно пьяных молодых людей, выискивая в толпе одиночек – разочарованных в жизни неудачников. Бармен давно привык к повадкам гостя, без слов понимая далеко идущие намерения. Когда отчаявшийся юнец умоляюще жался к стойке, он бросал на Кевина вопросительный взгляд, ожидая зеленого света. Кевин не обладал теми достоинствами, которыми природа наградила парней: он давно утратил и молодость, и внешнюю привлекательность, однако на его стороне оставались деньги и власть – преимущества, в этой игре значительно более весомые.

Кевин наблюдал за пестрым павлином, каждым экстравагантным движением старавшимся привлечь всеобщее внимание. Надо сказать, что это ему удавалось, и некоторые из мужчин отворачивались от своих не столь ярких партнеров и пытались попасть в поле зрения красавчика. Вот потный молодой самец, проигравший в борьбе за лидерство, выбрался из толпы, подошел к стойке и заказал выпивку. Бармен взглянул на Кевина, который жадно рассматривал очередную жертву, и в ответ тот, подняв стакан, слегка оттопырил мизинец в знак согласия.

– Оплачено джентльменом, сидящим за столом для почетных гостей. – Бармен поставил виски на стойку и кивнул в сторону Кевина. Парень выпрямился и выпятил грудь: он отлично знал, что кабинки предназначены исключительно для богатых клиентов. Кевин показал на свободное место рядом, и новый друг послушно приблизился.

– Мартин, – представился он и протянул руку.

Кевин сделал вид, будто не заметил. Не любил вставать на одну доску черт знает с кем. Любопытство заставило парня присесть, хотя улыбка поблекла, а самоуверенности поубавилось. Кевин хотел, чтобы Мартин сразу понял, кто здесь главный: молодость и красота – повод недостаточный, чтобы заламывать цену. Мартин должен ловить каждое слово, и для этого следует говорить мало и с расстановкой.

– Хочешь заработать кое-какие деньги? – произнес Кевин после продолжительного молчания.

– О, я не про… то есть я не… – беспомощно залепетал Мартин.

– Расслабься.

Кевин знал, что каждый имеет свою цену – за все. Годы деловых переговоров доказали, что можно уговорить человека продать новорожденного ребенка – если точно знать, чего он действительно желает. Мартин был хорошо одет, однако потертые швы на дизайнерских джинсах и бахрома на футболке выдавали правду. Парень отчаянно нуждался в богатом покровителе, потому и откликнулся на призыв. На время Кевин вполне мог стать таким покровителем. Угодить Мартину будет нетрудно.

– Заплачу две тысячи фунтов, если проведешь со мной выходные.

Кевин взял бутылку виски и наполнил свой стакан. Протянул бутылку Мартину и помедлил, почти физически ощущая, какие мучительные сомнения тот испытывает. Каждый из собеседников неотрывно смотрел другому в глаза, пытаясь разгадать, с кем имеет дело. Для Кевина в этом заключалась часть забавы, игры: тайна, предвкушение, страх неизвестного завораживали. Так что, когда Мартин взял из руки Кевина бутылку, оба поняли, что принял он вовсе не виски.


В замке щелкнул ключ, и Кевин распахнул дверь, предлагая Мартину первым войти в квартиру. Даже в темноте было заметно, как тот улыбнулся, едва глаза немного приспособились к новым условиям. Комната освещалась уличными огнями, отраженными в узких окнах стоявшего напротив готического собора. Все мужчины, которых Кевин приводил сюда, неизменно восхищались чистыми, лаконичными линиями строгой мебели, выходившим на соборную площадь полукруглым окном, ароматами египетских тканей и нержавеющей стали. Хозяин не сомневался в произведенном впечатлении: местечко было престижным, модным и успешно поддерживало тот образ, какому он старался соответствовать, – образ человека с деньгами и властью. Эта квартира была убежищем, домом вдали от дома, местом, где можно оставаться самим собой и делать то, что позволяло сохранить рассудок. Жена давно привыкла проводить выходные без него. Марта любила красивую жизнь, и Кевин знал, что до тех пор, пока деньги исправно поступают на счет, задавать вопросы, а тем более выслеживать мужа она не станет. Здесь, на соборной площади, никто не помешает ему стать самим собой.

– Заплачу прямо сейчас. – Кевин бросил на стол пачку пятидесятифунтовых банкнот.

Мартин нервно взглянул на деньги, а потом схватил и поспешно засунул их в задний карман.

– Славное местечко. Действительно славное, – одобрительно проговорил Мартин с грубым деревенским акцентом и внимательно посмотрел на семейный портрет на стене.

Жизнерадостное лицо мужчины мало напоминало лицо стоявшего рядом человека: тот, на картине, был значительно моложе и стройнее. Он обнимал за плечи двух подростков: высокого худощавого мальчика со смущенной улыбкой и девочку чуть помоложе, в белоснежном платье. Картину Кевин держал здесь для того, чтобы во время визитов жены квартира выглядела просто вторым домом: так обоим было легче притвориться, будто ничего предосудительного не происходит.

Тяжелой ладонью Кевин наотмашь ударил Мартина по лицу. Тот вздрогнул и поднял руку для ответного удара. Кевин перехватил запястье и посмотрел ему в лицо. В те короткие мгновенья, пока парни вот так реагировали, он всякий раз спрашивал себя: искреннее ли удивление или малыш просто играет? Впрочем, какая разница? Скорее всего те, кто соглашался прийти сюда, смутно догадывались, за что им платят. Вряд ли были настолько наивны, что ничего не подозревали. Он любил этот взгляд, шок, удивление, негодование. В глазах Мартина блеснули слезы.

– Могу забрать деньги и отпустить, – прошептал Кевин. – Или оставь деньги у себя и исполняй приказы.

Одно дело отказаться от крупной суммы, совсем другое – отдать крупную сумму, которую только что держал в руках. Для Кевина этот момент служил мощным стимулом возбуждения – момент приятия, когда молодые сильные мужчины, уже зная, что произойдет дальше, все-таки соглашались на немыслимые унижения. Он жил ради этого мига абсолютной продажности.

– Что я должен делать? – Мартин подавил слезы и опустил руку.

– Разденься. – Отступив, Кевин наблюдал, как тот с отвращением снял одежду и остался в трусах, наверное, лучших из тех, что у него были – безвкусно ярких, с фирменным ярлыком, облегающих, возможно, даже дорогих. – Совсем.

И вот Мартин стоял посреди комнаты обнаженным, а Кевин любовался его смущением, стройным золотистым силуэтом, обрамленным отраженным светом собора. Мартин скрестил руки, пытаясь сохранить хотя бы толику скромности. Кевин внутренне улыбнулся: к концу их встречи о скромности тот забудет навсегда.

Спальня выглядела темнее и суровее гостиной – кровать торжественно занимала центральную часть пространства. Мартин споткнулся, и Кевин толкнул его на матрас, лицом вниз. Пол показался Кевину странным – что-то было не так, – однако он списал ощущение на стремительно возраставшее возбуждение. Одной рукой расстегнул ремень, рывком вытащил из брюк, свернул петлей и набросил его Мартину на шею, словно тот был бродячей собакой. Никаких предисловий и прелюдий. Плюнул на руку и засунул пальцы в Мартина, который перестал извиваться, едва почувствовав, что чем больше сопротивляется, тем туже затягивается ремень. Вот уже несколько месяцев Кевину не удавалось так славно поиграть. Мешали дела рабочие и семейные, тупые селекторные совещания, театральные выступления дочери. А сейчас, запихивая руку все резче и глубже, он наслаждался молодым сильным телом, искаженным судорогами и конвульсиями.

Потянул ремень, вздернул Мартина в вертикальное положение, и тот жалобно взвизгнул. Проверил эрекцию – он знал, как надо действовать даже без участия жертвы. Знал все фокусы.

– Хватит! Слишком туго! – прохрипел Мартин, но ремень затянулся еще крепче.

– Не бойся, навсегда не искалечу, – отозвался Кевин.

Если бы Кевин Харт проявил больше наблюдательности, то непременно заметил бы, что странное ощущение под ногами создавал вовсе не мягкий ворсистый ковер, а толстый слой пыли. Если бы не сосредоточился на собственном всемогуществе, а со вниманием отнесся к тому, что его окружает, то увидел бы стоявшую в углу темную фигуру. Но Кевин Харт ничего не заметил и не увидел.

Безжалостно исследуя член Мартина, Кевин и сам начал твердеть. Настало время показать, на что он действительно способен. Разумеется, все самое важное ожидалось впереди, а сейчас началась лишь разминка. Мартин останется в его полном распоряжении на сорок восемь часов – конечно, если протянет так долго. Обычно все они выдерживали, мысли о деньгах придавали силы. Кевин понимал толк в садизме, много лет он приводил молодых людей в эту квартиру. Как каждый истинный хищник заставлял жертвы соглашаться на многое, чем обеспечивал полное молчание, равно как внушал, что они вольны уйти в любой момент, всего лишь вернув полученные деньги. Иногда, понимая, что зашел слишком далеко, напоследок платил еще. Именно поэтому Кевин и выбирал тех молодых людей, которые от отчаяния соглашались на все. Каждые два месяца выделял в плотном графике время для оргий, совмещая зверские игрища с посещением периферийного отделения в Эксетере, а жене говорил, что уезжает проводить регулярную аудиторскую проверку. Как правило, этого хватало для удовлетворения болезненно острого интереса к отвратительной стороне секса.

Внезапно Кевин ощутил резкую боль в затылке, слишком острую для мигрени. Попытался удержать ремень, но рука беспомощно упала, и как бы он ни старался снова поднять ее, ничего не получалось. Мартин судорожно вздохнул и дернулся. В непроглядном тумане головокружения Кевин рухнул на колени. Хотел о чем-то подумать, что-то сказать, однако вместо слов из горла вырвалось лишь невнятное булькание, будто рот наполнился пеной. Дотронувшись до шеи другой, еще живой рукой, ощутил влажное тепло. Попытался откашляться, но вместо кашля вырвался непонятный, ни на что не похожий свист. Вопросительно взглянул на Мартина, ожидая объяснения, однако тот скорчился в противоположном углу кровати, прижав колени к подбородку и глядя широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

– Убирайся! – послышался за спиной чужой, незнакомый голос.

Попытка повернуть голову не удалась. Мартин поспешно и неуклюже слез, на ходу сорвав ремень с шеи. На искаженном ужасом лице мелькнула улыбка. Он с силой швырнул ремень в Кевина. Тяжелая пряжка попала в лицо, и зубы отвратительно клацнули. Кевин посмотрел вниз и увидел, что рубашка пропитана чем-то красным.

Растирая шею и грязно ругаясь, Мартин выскочил из комнаты.

Кевин не раз задумывался, когда же прошлое его настигнет, и вот наконец это произошло. Сквозь туман он различил стоявшего рядом человека. Может, один из многочисленных юношей, которых он долгие годы приводил сюда, вернулся, чтобы отомстить? Кевин всегда заходил дальше, чем оговаривал сначала: сопротивление доставляло больше удовольствия, чем согласие, а потому он почти ожидал новой встречи с кем-то из давних гостей. Нет, этот мужчина не принадлежал к его типу, и все же что-то в нем казалось знакомым.

В руке мстителя блеснул кривой церемониальный нож, и тело непроизвольно сжалось. Выброс адреналина – естественная реакция на страх – заставил мышцы напрячься с такой силой, что каждый волосок встал дыбом. Застыв, Кевин смотрел, как блестящее лезвие вонзилось в живот, и ощущал странное безразличие. Убийца медленно потянул деревянную ручку в сторону, поперек живота, низко наклонился и выдохнул в ухо:

– Я принес твой нож.

Глава десятая

Убийство

Эдриана разбудил громкий стук в дверь.

– Сейчас! – простонал он и снова уснул.

– Проснись скорее, Майли! – позвала Грей сквозь щель почтового ящика.

Эдриан с глухим стуком упал с кровати, выгнул спину, потянулся и наконец встал.

– Уже иду! – крикнул он и в одних трусах бросился вниз по лестнице, чтобы отпереть замок прежде, чем Грей сломает его. Распахнул дверь и увидел перед носом стакан кофе.

– Одевайся, пора ехать.

– Который час? – Уличные фонари еще горели, хотя уже рассвело. Очевидно, утро было ранним, раз их не успели выключить.

– Половина седьмого, но поверь, надо спешить. – Явно взволнованная, Грей прошмыгнула в гостиную, на ходу допивая остатки своего кофе.

Эдриан заметил, что одета напарница так же, как вчера, и подумал, что, хотя они работали вместе, у него дома она оказалась впервые. Возникло неприятное чувство уязвимости, и не только потому, что стоял он почти голым.

– Ты спать-то ложилась?

– Отосплюсь на том свете. Не знаю, как тебе, Майли, а мне уже надоело оставаться в дураках.

– Придется подождать, пока они найдут другой объект недовольства.

– Еще чего! Может, у тебя терпения хватит, а я по горло сыта всем этим дерьмом.

– Не знаю, как было на твоем прежнем месте, но здесь придется сидеть тихо.

– К черту. Я кое-что услышала и сообразила, что назревает большое дело.

– Насколько же большое?

– Понятия не имею. Пока все тихо, но вызвали солидную судебно-медицинскую команду.

Эдриан вытащил из лежавшей на диване стопки чистой одежды черную форменную рубашку и быстро оделся. Грей отвернулась, по своему обыкновению дотошно обследовала комнату, проведя пальцами по доступным поверхностям, а потом засунула руки в карманы.

– Ты уже видела меня в трусах.

– Милое местечко.

– Это сарказм?

– Игрушки твои или ребенка?

– Пока мои. – С опаской поглядывая на Грей и надеясь, что она не успеет ничего сломать, Эдриан завязал шнурки.

– Готов? Поехали.

Они сели в маленькую черную машину. Грей включила зажигание, и сразу в динамиках загремел жесткий рок. Автомобиль резко рванул с места, на первой передаче, и затылок Эдриана плотно прижался к подголовнику. Оставалось лишь догадываться, что подумали соседи.

Они припарковались возле собора и вышли на вымощенную булыжником мостовую. Стало ясно, что Грей не ошиблась: здесь действительно происходило нечто серьезное. В их городе редко возникали проблемы, требовавшие более двух полицейских нарядов одновременно, за исключением субботних вечеров, когда часто приходилось вызывать «Скорую». А тут собралось сразу пять машин, не считая трех без опознавательных знаков. Явился даже начальник полиции.

– Что ты здесь делаешь? – окликнул Моррис Эдриана через головы подчиненных.

Он стоял на тротуаре, возле витрины антикварного магазина – в центре древнего города стариной торговали на каждом шагу. Фонарь светил в лицо, и было ясно, что Моррис не просто зол, а взбешен. Эдриан взглянул наверх и увидел в окне квартиры движущиеся силуэты криминалистов, медицинских экспертов и еще каких-то незнакомых людей.

– Что случилось?

– Немедленно возвращайся в управление! – Начальник подошел и, чтобы стало совсем понятно, пальцем показал, куда следует отправиться.

– Босс, я не на службе. Смена начнется только через четыре часа.

– Это дело тебя не касается, Майлз.

Грей посмотрела вопросительно, она явно думала о том же, о чем и Эдриан. Убийство, сомневаться не приходилось. К тому же, если Моррис лично приехал на место преступления, а теперь возмущается, значит, существуют особые обстоятельства. Кто бы, черт возьми, это мог быть?

– Немедленно убирайтесь оба! – приказал Моррис, седые брови угрожающе сомкнулись.

– Хорошо, ухожу, – произнес Эдриан и отступил.

Моррис повернулся и быстро зашагал к квартире. По пути оглянулся, чтобы удостовериться, исполнено ли распоряжение, и исчез в дверях.

Эдриан обратился к Грей:

– Что-то происходит.

– Причем, судя по всему, нечто, касающееся тебя лично. – Она нахмурилась и сосредоточенно, с подозрением посмотрела по сторонам.

– Меня?

– Майли: все сторонятся тебя, словно ждут, что ты взбесишься. Язык тела никогда не врет.

Эдриан посмотрел на коллег и понял, что Грей права: выходя из квартиры и завидев его, все, как один, опасливо опускали головы.

– Что такое?

– Пойдем. – Грей достала сигарету, закурила и медленно приблизилась к одному из офицеров: небрежно прислонившись к машине, тот зорко следил за всем, что происходило вокруг.

– Привет, Джейк!

– Имоджен! – Офицер улыбнулся, переступил с ноги на ногу и скрестил руки: классический образец оборонительного поведения.

– Кто покойник? – осведомилась она.

– Не знаю, какой-то состоятельный бизнесмен. – Джейк пытался казаться безразличным, однако было ясно, что смотреть на них он не желает.

– А что связывает состоятельного бизнесмена с сержантом Майлзом?

– Лучше не встревайте.

– Но это же смешно! Через полчаса сообщит пресса, и все будут знать, – заметил Эдриан.

– Хорошо. Только я вам ничего не говорил. – Джейк обернулся, чтобы убедиться, что никто не обращает на них внимания, и посмотрел на Эдриана. – Убит Кевин Харт, причем зарезан жестоко.

– Кевин Харт – отец Райана Харта?

– Он самый.

– Ты серьезно? – Эдриан сжал зубы, выхватил из рук Грей сигарету и кивнул Джейку: – Пока, дружище.

Он торопливо вернулся к машине, и Грей последовала за ним. Эдриан рухнул на сиденье и глубоко затянулся, надеясь, что никотин поможет дожить до той минуты, когда можно будет залить в себя что-нибудь покрепче. Грей села за руль и завела мотор.

– Может, объяснишь, кто он такой? Если не ошибаюсь, имя кое-что для тебя значит?

– Поедем, тогда скажу.

– Куда именно?

– Райан Харт – преступник. Помнишь, я говорил, что упустил торговца наркотиками? Он поставляет в город почти весь фальшивый алкоголь, контролирует продажу марихуаны и прочей дряни, более сильной.

– Полезное знакомство. – Грей улыбнулась.

– Я накрыл его, мы обнаружили за городом целый подпольный цех с кучей улик и взяли свидетелей, готовых выступить против него.

– Из-за этого дела тебя и отстранили от службы?

– У меня были документы, записи телефонных разговоров, контракт на аренду помещения – неоспоримые вещественные доказательства, – но все пропало. Свидетели замолчали или исчезли. А я отчаянно запил. Не знаю, что случилось, но дело развалилось. – Эдриан вытащил из пачки еще одну сигарету. – Там было оружие…

– Проклятье!

– До сих пор не понимаю, куда все это могло деться. Но я вел расследование, а потому шишки посыпались на мою голову. А потом Кевин Харт пригрозил подать в суд за оскорбление чести и достоинства сына. Тогда меня едва не уволили за халатность и служебное несоответствие. Моррис дрался по-настоящему. Если бы не он, я бы точно пропал. Но у него не осталось выбора, кроме как отстранить меня от службы, посоветовав собраться с мыслями.

– Сурово. По-твоему, убийство имеет какое-то отношение к Райану?

– Он водил дружбу с подозрительными типами, так что я бы не удивился. Нужно поговорить с…

– Остынь, Майли! Наверное, тебе не следует лезть в это дело!

– Посмотрим.

Они затормозили возле небольших террасных домов неподалеку от главной дороги, менее чем в двух милях от того места, где обнаружили тело Кевина Харта.

– Из-за тебя нас обоих отстранят от службы, – искоса взглянув, проворчала Грей.

– Разве ты не устала от рутины?

– Устала, но в отставку не собираюсь. Чем тебе так мешает этот тип?

Эдриан помолчал, размышляя, нужно ли говорить откровенно. Так или иначе, надо в этой жизни кому-то доверять, так почему бы не Грей? Нельзя снова позволить себе отступить и сдаться.

– Ты когда-нибудь видела, как действует метамфетамин? Человек начинает медленно разлагаться, еще не успев умереть. – Эдриан глубоко вздохнул и поспешно отвернулся к окну, чтобы Грей не заметила предательского блеска навернувшихся на глаза слез.

– Ты в порядке? – Она накрыла ладонью его руку.

– Мой отец всю жизнь страдал какой-нибудь зависимостью: женщины, азартные игры, алкоголь. Но когда дело дошло до этой гадости, стало в миллион раз хуже. Райану безразлично все: что люди, которым он сбывает отраву, имеют семьи, что многие из них сами еще дети. Я для того и пошел в полицию, чтобы убрать с наших улиц таких негодяев, как Райан Харт.

– Прости, тебе, очевидно, было очень тяжко. – Имоджен посмотрела на дом, потом снова на Эдриана и кивнула.

– Обещаю действовать осмотрительно. – Он вышел из машины и наклонился к окну. – Быстро взгляну и проверю, что там происходит.

– Хорошо! Только не подставь нас обоих под увольнение.

– Клянусь соблюдать осторожность и не вступать в разговор.

Отдав недокуренную сигарету, Эдриан осторожно приблизился к дому, пытаясь понять, что происходит внутри. Ни света, ни движения. В задернутых шторах первого этажа оставалась щель, под ногами шуршал гравий. Едва он оказался возле окна, в доме залаяла и завыла собака, и за матовым стеклом парадной двери возник массивный силуэт. Собака все больше волновалась, и дверь дрожала от толчков.

– Проклятье! – пробормотал Эдриан и попытался бесшумно вернуться к казавшейся недостижимо далекой машине.

Дверь открылась. Райан Харт стоял в проеме абсолютно голым. Он обладал сложением гончей: сухощавое мускулистое тело покрывал лишь тонкий слой татуированной кожи. Рядом, тяжело дыша и ожидая приказа к нападению, сидела огромная немецкая овчарка.

– Полагаю, за все это время ты не проникся ко мне любовью, детектив. – Райан широко улыбнулся.

Стоя лицом к лицу с собакой и обнаженным убийцей, Эдриан почувствовал, что попал в западню.

– Райан, у тебя новый друг?

– Да, это Спайк. Кажется, вы с ним не знакомы. Неофициальный визит, офицер? Вот только точно знаю, что тебе запрещено подходить ко мне ближе, чем на пятьсот футов.

– Где ты находился этой ночью?

– С твоей матерью, – огрызнулся Райан.

Эдриан обреченно смотрел, как тот выдвинул ящик стоявшего в прихожей комода и запустил руку в глубину. Пора прощаться с жизнью: не иначе как сейчас появится пистолет. Однако Райан достал лишь визитную карточку.

– Конечно, подозреваешь, что я нагло торговал наркотиками, но на самом деле всю ночь я провел вот у этого парня.

– И он подтвердит? – В конце улицы показалась полицейская машина, а это означало, что пора уходить.

– Да, он и еще человек пять. Мы играли в покер.

– Что ж, спасибо за потраченное время.

Эдриан попытался добраться до машины Грей так, чтобы не заметили коллеги. Не хватало еще, чтобы его застукали во время встречи с Райаном! Из короткого разговора следовал один важный вывод. Эдриан хорошо знал Райана: не зря несколько месяцев ходил за ним по пятам, следил за каждым движением, допрашивал – преследовал по-настоящему. И в результате мог определить, когда тот лжет, а когда нет. Видел насквозь. И вот сейчас не сомневался, что Райан говорил правду. Более того, он понятия не имел, что отец мертв.


Майлз и Грей вошли в рабочую комнату и остолбенели от обилия красного цвета: вся стена была увешана фотографиям тела Кевина Харта. Точнее, даже не тела, а его разрозненных частей.

– Начнем, коллеги, – строго произнес Моррис. Все разговоры мгновенно стихли, а глаза устремились на начальника. – Кевина Харта убили и расчленили, однако необязательно именно в данной последовательности. Патологоанатом пока не может установить точное время смерти.

– Почему?

– Практически все жизненно важные органы отсутствуют. – Моррис помолчал, тяжело вздохнул и продолжил: – Судя по всему, убийство совершено между шестью часами вечера и сегодняшним утром, однако если учесть свертываемость крови, то времени прошло немало. В последний раз Харта видели около шести: инспектор дорожного движения попытался оштрафовать его, за что услышал отборную брань.

– А кто-нибудь уже занимается этим делом? – спросил Эдриан.

– Майлз, если сунешь свой нос, отправлю в какую-нибудь глухую деревню в Корнуолле. Будешь там охранять крабов и ловить браконьеров.

– А куда делись органы, сэр?

– Не имею ни малейшего понятия, можно только гадать. Полиция уже задержала Райана Харта, так что он в надежном месте. – Говоря это, Моррис предостерегающе взглянул на Эдриана. – Дэниелс, необходимо побеседовать с женой, она живет в Северном Девоне. Я бы поставил на сына, парень того стоит. Фрейзер, можешь допросить его. В любом случае за ним тянется след нескольких тяжких преступлений – Моррис снова пристально посмотрел на Эдриана. – Надо разобраться, ребята! Нельзя позволить мерзавцу снова улизнуть!

Все встали, чтобы разойтись по своим рабочим местам. Грей присела на краешек стола.

– Ну и как? – осведомилась она, когда Эдриан удрученно откинулся на спинку стула, не представляя, что делать дальше.

О Райане Харте он знал больше любого из коллег, однако помнил и то, что в прошлый раз провалил дело. Именно из-за него Райан до сих пор свободно расхаживал по улицам. Хотелось вмешаться, схватить преступника и убрать, но ведь тогда с этого все и началось – при абсолютной уверенности в собственной правоте. И при упрямой настойчивости, едва не стоившей рассудка. Нельзя допустить повторения провала и подвести коллег – всех, кто мужественно поддерживал в тяжелые времена. Как ни печально признавать, его помощь в данном случае принесет больше вреда, чем пользы. Дело Райана Харта придется уступить другим: у него перспектив нет.

Глава одиннадцатая

Мамочка

С Азиатской комнатой наконец разобрались. Работа заняла шесть недель, но Эбби и Паркер справились, причем даже раньше назначенного срока. Помещение представляло собой заброшенный старинный бальный зал, который решили восстановить к столетнему юбилею музея. В течение двух следующих недель следовало перенести отобранных для реставрации животных в одну из маленьких кладовок, чтобы вернуть комнате былое великолепие и создать условия для проведения торжественного ужина с участием мэра, авторитетных ученых из университета и местных знаменитостей, в том числе и нескольких попечителей школы Черчилл.

Эбби с радостью принимала бескорыстную помощь Паркера: благодаря его глубоким знаниям дело продвигалось быстрее. Теперь ей нравилось работать с новым сотрудником: он изменился. С каждым днем все меньше времени проводил, уткнувшись в свой блокнот, и чаще обсуждал интересные находки. Да и держался свободнее; кажется, они даже подружились. А когда пришло время заселять животными заново созданные диорамы, брал то ондатру, то длиннохвостую ласку и подробно рассказывал о предпочтениях маленьких существ, об их привычках и особенностях, щедро делясь совершенно новыми для Эбби сведениями. Паркер много знал о повадках и манере охоты диких обитателей планеты Земля, с таким увлечением рассуждая о жизни животных в естественных условиях, что Эбби с трудом сдерживала улыбку. Впрочем, даже если она бы улыбнулась, он бы все равно не заметил, загипнотизированный воображаемой погоней или видением далекого райского сада.

Эбби и Паркер стояли рядом и смотрели, как помеченные красными ярлыками животные безжалостно отправлялись в большие картонные ящики. Эбби с трудом дышала и пыталась подавить слезы, наблюдая за безрадостным концом близких сердцу друзей. Уборщики не церемонились, не уважали историю, к которой прикасались, а попросту небрежно швыряли экспонаты, чтобы отнести в подвал и отправить в топку. Беспомощно опустив руки, Эбби вдруг ощутила, как теплые пальцы Паркера скользнули по запястью и сочувственно сжали ее ладонь. В душе родилась благодарность за понимание. Одна слеза все-таки скатилась по щеке, и пальцы сжались крепче – мягкие, нежные. Неожиданно вспомнилась маленькая американская подружка – мамочка, которую она так и не смогла опознать. Не выпуская руки удивленного Паркера и увлекая его за собой, Эбби бросилась туда, где оставила экспонат. Скоро рабочие доберутся и до дальней комнаты. Обязательно нужно выяснить, кто это, а Паркер наверняка знает. Они остановились, чтобы перевести дух. Эбби заметила на лице Паркера растерянное выражение, но что-то объяснять было некогда: витражные окна пропускали мало света, и вечером стертый идентификационный номер становился практически неразличимым. Эбби побежала дальше по длинному коридору и остановилась, когда увидела неведомое существо на том самом месте, где оставила.

– Кто это? – едва отдышавшись, спросила она.

Паркер бережно взял зверушку и взглянул на нее с нескрываемой нежностью:

– Думаю, разновидность рыси. Трудно сказать, потому что нет меха – самой яркой отличительной черты. Очень молодая самка. Как правило, они достигают бо́льших размеров. Родом из Северной Америки, скорее всего из Миннесоты или соседних штатов. Знаешь, что название Миннесота происходит из языка индейцев сиу и буквально означает следующее: «небо, отраженное в воде»?

Паркер поэтично описывал прекрасную природу, и Эбби уже не сдерживала слез. Она измучилась, обессилела – не только от напряженной работы, но и от необходимости оставаться собой – той, какой она была последние пять лет. Старательно возведенные стены рушились, не подчиняясь воле. Хотелось оставаться рядом, слушать захватывающие рассказы, не опасаясь обмана и манипуляций.

Не успев понять, что делает, Эбби схватила Паркера за воротник, притянула к себе и поцеловала в губы. Он удивленно отпрянул, но уже в следующее мгновение взгляд потеплел, стал искренним и доверчивым. Легкий поцелуй смахнул повисшую слезу, углубился и продолжился – не похожий ни на что испытанное прежде, полный самообладания и предвкушения.

В объятиях Паркера груз воспоминаний растворился, хотя он не пытался ни отвлечь, ни успокоить Эбби. Она любила его красноречие в сочетании с очаровательными заминками в тех случаях, когда приходилось говорить о себе. Забавно, что за данную привлекательную черту Паркер постоянно извинялся. Было ясно, что каждое слово обдумано и взвешено, даже если произнести фразу с первого раза не удавалось. Эбби понимала, что он не до конца с ней честен, однако ничего не имела против сдержанности, принимая умолчания и отговорки за то, чем они и являлись на самом деле – за маленькие милости, попытки защитить. Но от чего? От неловкости? От правды, которую, как Паркер полагал, она не смогла бы принять? Он вовсе не был легким и обаятельным собеседником – скорее неуклюжим, отчужденным и в то же время наивным. И все же, если бы представилась возможность, Эбби навсегда остановила бы время, чтобы существовать вне реальности, без страха и унижений. Заморозила бы волшебное мгновение и никогда, никуда больше не двинулась. Вдруг представилось, как они с Паркером целуются возле витражного окна, замурованные в снежном шаре, где чистая красота живет вечно.

Все, что произойдет позднее, неизбежно приведет к разочарованию. Пусть не сразу, но рано или поздно случится что-нибудь плохое. Так бывает всегда. Бросив университет, Эбби не раз пыталась сблизиться с мужчинами, однако отношения не продолжались. Те требовали того, что Эбби просто не была готова дать. Мысленно она так и осталась сидеть на кровати Кристиана и, наверное, останется там навсегда.

Наконец Паркер прервал поцелуй и отстранился. Эбби с трудом дышала, голова кружилась. Впервые она позволила себе заглянуть в его глаза – светлые, холодные и прозрачные, как горные озера. Вспомнилась недавняя фраза: небо, отраженное в воде. Он крепко держал ее за руку, и в кончиках пальцев отдавалось гулкое, частое биение его сердца.

– Пора приниматься за эти экспонаты! – Голос одного из рабочих разрушил чары.

Эбби вспомнила, где находится, а невидимый магнит ослаб. Она выпустила руки Паркера и снова превратилась в организатора уборки. А когда обернулась, его уже не было.

Глава двенадцатая

Друг

Тогда

Поцелуи Кристиана становились все более настойчивыми, жадными и требовательными. Эбби приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что в пьяном ступоре не начала целоваться с кем-то другим. Рука скользнула по трусам. Она вспомнила о своих бежевых штанишках и пожалела, что все-таки не надела танга.

Дверь щелкнула, открываясь, и Эбби испуганно обернулась. К счастью, вместо Дэни вошел Джейми, но пальцы Кристиана так и остались у нее между ног. Эбби положила ладонь на запястье и попыталась убрать руку, однако он не послушался, а продолжал поглаживать в запретном месте. Эбби посмотрела на Джейми, ожидая, что тот поспешно скроется, но вместо этого верный оруженосец вошел и закрыл за собой дверь.

– Кристиан? – Она потянула его за руку, но ничего не изменилось.

– Не думай о нем. – Кристиан склонился и поцеловал с новой страстью. Бабочки в животе превратились в больших черных мотыльков, которые попали в неволю и теперь отчаянно пытались выбраться на свет.

– Мне пора идти.

Эбби попыталась встать, но Кристиан властно удержал ее за плечо, а Джейми направился к кровати, на ходу расстегивая ремень. В этот миг стало ясно, что из комнаты выбраться не удастся, по крайней мере сейчас. Эбби посмотрела в лицо Кристиана, надеясь убедиться, что ошиблась, и не увидела ничего утешительного. Да и лицо это стало совсем другим, неузнаваемым.

– Дэни будет беспокоиться.

– Она уже ушла. Сказала, что тебе надо протрезветь и отоспаться.

Быстрым движением Кристиан разомкнул пряжку на платье. Эбби не раз представляла, как он это делает, но подобного сценария воображение не допускало. Она скрестила руки, чтобы прикрыться, и тут же осознала, что представлявшийся дерзким выбор на деле оказался худшим из всех возможных решений. Внимание переключилось на доносившийся снизу шум: сквозь громкий развязный смех пробивалась музыка – звуки любимой песни. Эбби прислушалась, сознавая, что отныне и впредь нежная мелодия навсегда соединится в сознании с тем, что происходит в этот отвратительный момент и что случится через мгновение. Вера в людей разрушилась, а на смену пришло понимание хрупкости фантазии и горькое осознание обмана: чем выше возносишь кумира, тем дальше ему придется падать.

Разочарование захлестывало – главным образом в самой себе и в собственном разуме. Эбби посмотрела на дверь – недостижимо далеко. Джейми неторопливо, уверенно подступал, и от ужаса ее охватила дрожь. Во рту пересохло, дыхание вырывалось мучительными толчками, и все же Эбби пыталась не паниковать. Почему-то больше всего не хотелось показаться слабой. Надо как-то держаться. Убежать? Нет, невозможно. Вырваться? Нужно вырваться. Она закрыла глаза и постаралась не думать о том, что происходит. Джейми сел на кровать с другой стороны и холодными липкими губами начал целовать в шею. Любимая песня продолжала звучать, но сейчас романтические слова складывались в зловещую угрозу. С каждым поцелуем, с каждым прикосновением Эбби ускользала все дальше, глубже. Что случится, если попытаться уйти? Очень хотелось уйти.

– Мне пора. Надо готовиться к занятиям, завтра контрольная. – В тишине комнаты голос прозвучал слабо, едва слышно. Над ухом раздавалось тяжелое дыхание, издалека доносилась музыка. – Пожалуйста, прекратите…

Парни не обратили внимания. Джейми прижался губами к ее губам и повалил на кровать. Эбби попыталась подняться, однако плечи оказались прижатыми с обеих сторон. Джейми отстранился, уступив место Кристиану, и Эбби с трудом вспомнила, что чувствовала, когда совсем недавно тот поцеловал ее в первый раз. С тех пор все изменилось, за короткое время мир стал иным. Единственное, о чем Эбби могла думать, когда поцелуи уступили место наглым ласкам, а ласки превратились в нечто невообразимое, это собственная глупость. Интересно, если закричать, кто-нибудь услышит, придет на помощь? Не только чья-то реакция, но и сам крик казался чрезмерным действием, будто она устраивала шум из-за ерунды. Дура.

Эбби закрыла глаза и постаралась не думать о том, что происходит. Почувствовала, как колено вторгается между сжатых из последних сил ног. Она знала: это Кристиан. Он не уступит первенство Джейми. Во рту появился странный металлический привкус: искусанные до крови, распухшие губы болели. Эбби пыталась сосредоточиться на музыке, но все равно ощущала, как недавний принц возится с брюками и срывает с нее трусики. Перестала дышать, когда тот грубо вонзился. Поймет ли, что для нее это впервые? Замерла, когда он начал раскачиваться и наконец то ли со стоном, то ли с рычанием рухнул, придавив своим немалым весом. От довольного хриплого пыхтения снова затошнило. Эбби позволила себе дышать. А когда Кристиан встал, приоткрыла глаза и увидела, что Джейми расстегивает ширинку, а Кристиан ободряюще хлопает приятеля по спине. На сей раз боли не было – наверное, Эбби вообще перестала что-либо чувствовать. Джейми оказался быстрее, яростнее; хотелось посмотреть ему в лицо, но Эбби снова зажмурилась, дожидаясь конца. Слышала, как парни разговаривают, но не разбирала слов – звуки сливались в бессмысленную массу. Зато в мыслях четко выстроились все до единого доводы: винить следовало только себя.

Когда все закончилось и парни ушли, Эбби осталась сидеть на кровати, не в силах сделать что-то еще, кроме как застегнуть пряжку на груди и вытереться футболкой, найденной в корзине для грязного белья. Комната Кристиана, холодная на первый взгляд, теперь казалась стерильной, ледяной, пустынной. Ни характера, ни настроения в ней не ощущалось – у Кристиана не было души. Золотой мальчик открыл свое истинное лицо, и лицо это напоминало жуткую маску.

Эбби сидела измученная, сломленная и опустошенная. Дура. Еще сегодня днем она мечтала ощутить, как обнаженное тело Кристиана прижимается к ее телу. А теперь, когда это случилось, возненавидела себя за наивную симпатию и низкое, первобытное влечение.

Неожиданно Эбби подумала, что придется идти домой одной, в мерзком платье, которое и платьем-то не назовешь. Она схватила со стула свитер и попыталась прикрыться, чтобы выбраться отсюда и спрятаться в своей комнате, в своем убежище. Протрезвев, Эбби спустилась по лестнице, пробралась сквозь веселую толпу, вышла через французское окно и увидела Кристиана и Джейми, которые беспечно болтали и смеялись в кругу друзей.

– Вот ты где! – послышался голос.

Эбби повернулась: Дэни стояла, накинув на плечи не по размеру просторный пиджак Кристиана – недвусмысленное предупреждение присутствующим парням: не трогать, это мое. Тут же захотелось сорвать свитер, чтобы не ощущать зависимости и не давать повода для досужих разговоров.

– А я решила, что ты ушла, – промолвила Эбби после заминки. В это мгновение она лихорадочно решала, что лучше: разрыдаться или поскорее убраться отсюда.

– Нет, собиралась зайти за тобой. Ты изрядно утомилась, вот и хотела дать тебе отдохнуть.

Надо зайти в аптеку и попросить защитную таблетку. Срочно что-нибудь предпринять.

– Уже все в порядке. Можно идти домой.

Дом. Дом был не в одной с Дэни комнате, дом был у папы. Господи! Папа! Какое нестерпимое разочарование постигнет его! Эбби мечтала свернуться клубочком в своей розовой комнате, принять из теплых рук отца стакан «Хорликса» и весь день вместе с ним смотреть черно-белые фильмы. Завтра воскресенье. Если позвонить, он обязательно приедет за ней. Отчаянно хотелось позвонить. И ехать-то всего час, не более. Если позвонить просто так, без особой причины, отец поймет, что случилось нечто ужасное? Наверное, лучше притвориться, что надо приехать домой, чтобы как следует помыться и постирать. Да, точно. Утром она обязательно позвонит – сразу, как только проснется.

Глава тринадцатая

Викарий

В Париже был необычайно жаркий для августа вечер. Липкий зной казался тем более непереносимым, что, куда бы ни направился преподобный Стивен Коллинз, повсюду его окружали потные иностранцы. Он брел по кварталу Пигаль в сторону отеля «Шангри-Ла» – бывшего дома семьи Бонапарт, из окон которого открывался величественный вид на Сену и Эйфелеву башню, не имевший ничего общего с этой убогой, неряшливой частью города. Как правило, Стивен не решался ходить этой дорогой, зная, что именно здесь сосредоточен парижский разврат, однако сегодня он возвращался с Монмартра, из базилики Сакре-Кёр. Воздух сгустился, став почти осязаемым, так что гроза казалась неизбежной. Через минуту небо разорвала молния, пророкотали первые громовые раскаты, и упали первые капли дождя. Прохожие поспешили спрятаться под навесами ближайших увеселительных заведений.

В Париж Коллинз приехал не впервые. Оставив школьный приход и отказавшись от веры, он занялся поисками истины, способной возродить связь с Церковью, но обнаружил лишь новые причины для сомнений в существовании Всевышнего. Да и сам Стивен всей своей жизнью являл убедительный пример против Божественного присутствия. Он колесил по Европе, чтобы побывать в знаменитых соборах, однако ноги безошибочно приводили в иную часть города, словно какой-то глубоко спрятанный инстинкт указывал запретное направление. Уже через несколько секунд ливень обрушился со стихийной силой и насквозь промочил все вокруг. На неровной земле образовались глубокие лужи, будто кто-то открыл водопроводный кран. Стивен прыгал, выбирая высокие места, пока не очутился на некоем подобии тротуара.

Несколько лет назад умерла от рака его жена Элен, и одиночество навалилось непереносимым грузом. Замены не существовало. Не было на свете женщины, способной терпеть и Стивена, и его склонность к саморазрушению. О местах, подобных этому, он услышал в мужском клубе, завсегдатаем которого являлся в родном городе. Джентльмены обсуждали молодых красавиц, готовых подарить любовь и ласку пожилому человеку в обмен на хороший ужин и умеренное денежное вознаграждение. Оказавшись в Париже впервые, Стивен почувствовал себя неловко, однако доступные женщины умеют раскрепостить и внушить ощущение собственной важности. Стоило лишь войти в бар, как девушка раза в три-четыре моложе его уже оказывалась рядом и улыбалась, как давняя, добрая знакомая.

Сегодня Стивен собирался наведаться в какое-нибудь новое местечко: посещению обычного пристанища погода не благоприятствовала, да и смена обстановки представлялась нелишней. Он спрятался от дождя в темном клубе с неоновой вывеской над дверью и указывающей внутрь стрелой.

– Здравствуйте, сэр! – Немолодая тайка широко улыбнулась, показав безупречно белые зубы. Наверное, заведение принадлежало ей.

– Добрый вечер.

– Желаете выпить?

– Да, пожалуйста.

– Желаете девушку? – Хозяйка лукаво и в то же время требовательно посмотрела ему в лицо. Хотя все в квартале знали, зачем сюда приходят посетители, Стивен смущенно опустил голову и отвел взгляд.

– Да.

– Присаживайтесь, девушка выйдет. – Она проводила гостя к столу в углу пустынной комнаты; дождь спугнул потенциальных клиентов.

Не успел Стивен устроиться на мягком диване, как рядом появилась девушка с красивым добрым лицом. Никакой косметики, только естественная привлекательность молодости.

– Добрый вечер, мистер, – проговорила она тихим, едва пробивающимся сквозь звуки музыки голосом.

– Стивен. – Он улыбнулся.

– Привет, мистер Стивен, меня зовут Лили. – Стивен усомнился, что это ее настоящее имя. Он знал, что девушкам рекомендуют представляться клиентам на западный манер.

– Приятно познакомиться, Лили!

Она придвинулась ближе, накрыла маленькой ладошкой его руку и замерла, будто в растерянности.

– Хотите пойти в отдельную комнату?

– Нет, – ответил Стивен, немного обидевшись.

Не все определяется сексом. Он просто соскучился по общению – такому, которое с трудом дается старику; такому, когда не нужно отвечать, кто ты и откуда; такому, за какое следует платить. Дома он пробовал приглашать британских девушек по вызову, однако те предлагали не дружбу, а накладные ресницы и фальшивый загар. Тайских проституток Стивен любил за то, что они держались так, как должны держаться женщины – с уважением и со спокойным достоинством. К тому же языковой барьер сводил до минимума угрозу содержательного разговора. Британки же неизменно вели себя развязно и напористо.

– В отдельной комнате я дам вам секс. – Лили улыбнулась.

Хотелось, чтобы она замолчала. Если закрыть глаза, можно забыть и об этом ужасном месте, и о том, почему он сюда пришел. А вот от голоса отделаться нельзя. Нежный тембр больно напоминал о мучительном одиночестве – абсолютном и безысходном.

– Хотите, чтобы я танцевала? – спросила Лили с ноткой отчаяния.

Стивен понимал, что она боится не понравиться, и он отошлет обратно, потребуя замены. Вообще-то подобная мысль уже промелькнула, но он знал, какие последствия ожидают бедняжку, и не мог решиться. Заметил на сгибах локтей следы от уколов и сообразил, что Лили и без того живется несладко.

– Нет, ничего не надо, просто посиди со мной.

Прикосновение теплой ладони согревало и успокаивало. Стивен вспомнил свою комнату в отеле, подумав, как приятно было бы снова заснуть рядом с кем-нибудь и проснуться не в одиночестве. Пока была жива его жена, все эти тихие радости принимались как должное.

Хотелось вернуться в прошлое и изменить многое, не только свое обращение с Элен. Раннюю смерть Элен Стивен воспринял как наказание за тайную жизнь, которую вел долгие годы. Люди шли к нему со своими проблемами, искали ответов на вопросы, а он говорил уверенно и авторитетно, будто знал все и верил в ту единственную истину, что больше и выше человеческого разумения. И постоянно лгал. Изображал сочувствие и сострадание, однако за закрытой дверью оставался несчастным одиноким стариком, ждал, чтобы кто-нибудь солгал ему, уверяя, будто все еще исправится, что спасение возможно. Нечто помимо пустого, бессмысленного, бесцельного существования.

Стивен посмотрел на Лили: она сидела тихо и кусала губы, недоумевая, что делать, если он не хочет ее трахать. Он завидовал ее простоте, ясному пониманию своей роли в жизни. Роль заключалась в том, чтобы служить объектом вожделения для старого путешественника. А сам Стивен больше не понимал своей роли. Перестав служить викарием, нигде не работал и проживал скромное состояние. К счастью, женился Стивен на деньгах, так что после смерти Элен мог не работать. Ни друзей, ни родственников у него не было, если не считать племянника, которого он ни разу не видел и скорее всего уже никогда не увидит. Никто в нем не нуждался, разве только Лили в этот самый момент. Она ловила каждое слово и ждала приказаний, готовясь честно исполнить свое предназначение. Может, надеялась, что он спасет ее, заберет отсюда и увезет туда, где жить лучше? Но Стивен знал, что безвозвратно испорчен и навредит ей, как в свое время навредил Элен и многим другим. Нанесет увечья, оставляющие не только физические следы. Хотелось бы знать, живо ли еще его наказание, сохраняет ли память о прошлых грехах, дожидается ли второго шанса, хотя вторых шансов не существует. Горькая правда заключалась в том, что Стивен нес в душе смертельный яд. Вот почему он позволял себе лишь изредка, ненадолго нарушать одиночество, зная, что не заслуживает ничего иного.

Лили положила руку ему на бедро, однако прикосновение не вызвало ответа, как это случилось бы раньше. Ожидания лишь подчеркнули мрачную безысходность. Стивен сунул руку в карман, достал несколько банкнот и под столом вложил ей в ладошку. Она спрятала деньги в чулок и продолжила свое примитивное соблазнение. Хотелось, конечно, продолжения, однако после смерти Элен Стивен стал суеверным и почти чувствовал, как жена укоризненно смотрит с небес. Нельзя и после смерти огорчать ее, как огорчал при жизни. Порой в борьбе с самим собой побеждала совесть, иногда верх одерживал змий-искуситель. Сегодня отчаяние во взгляде Лили заставило Стивена усомниться, вспомнить, зачем он совершает эти путешествия или, по крайней мере, как объясняет себе их цель.

– Нет, Лили, спасибо. Пожалуй, мне пора.

Девушка посмотрела с обидой и с затаенной благодарностью.

Стивен вышел из кабинки и направился к сидевшей у входа мадам.

– Не понравилась? У меня есть совсем молодая, девственница.

– Что? Нет… нет, спасибо.

Он достал еще денег и отдал хозяйке. Та сразу же успокоилась, и он ушел, ненавидя себя. Надо было идти в свой обычный бар, где девушки хотя бы делают вид, что не беспомощны, притворяются взрослыми и опытными.

Стивен приблизился к двери своего номера и приложил карточку к пластине электронного замка. Он жил на четвертом этаже отеля и мечтал посмотреть в окно на вечерний город, чтобы острее почувствовать свою оторванность от мира. Дверь щелкнула и открылась, в комнате горел свет. Мгновенно сработало шестое чувство, однако Стивен подавил тревогу и вошел.

На столе в гостиной стояла подарочная коробка, завернутая в яркую бумагу и обвязанная лентой. Он тяжело опустился на диван и долго сидел, глядя на коробку и сознавая, что с насквозь промокшей одежды прямо на ковер стекают ручьи. Открыть коробку не спешил, потому что знал, что внутри – видел такую же коробку раньше, сам ее дарил. В памяти до сих пор сохранился наивный восторг ожидания, сменившийся, едва крышка открылась, страхом и покорностью.

– Ты здесь? – спросил Стивен.

– Да. – Мужской голос раздался из-за спины и прозвучал ниже, чем он предполагал, старше, чем помнил. Безжизненно.

– А я гадал, встречу ли тебя снова.

– Ты знал, что встретишь.

– Да, наверное. Собираешься убить меня? – Стивен понимал, что вопрос глупый.

– Открой коробку!

Стивен заглянул внутрь и увидел то, что ожидал: ошейник с прикрепленной спереди металлической планкой, снабженной четырьмя острыми зубцами – по два на каждом конце. Конструкция напоминала двойную вилку для барбекю, одним концом упирающуюся в грудь, а другим в шею. Тот самый ошейник, та самая коробка.

– Рад, что тебе удалось вырваться, чего бы это ни стоило. Я надеялся, что все будет хорошо.

– Что-то в этом тебе кажется хорошим? – Голос слегка дрогнул, в словах послышалась боль.

– Нет. Скорее всего нет.

Стивен медленно встал, снял пиджак, бросил на диван и подошел к окну, чтобы в последний раз посмотреть на сияющий город. Не стал обращать внимания на появившуюся за спиной тень. Он не боялся и не собирался спасаться бегством.

– Я распорядился два дня в номер не заходить и не беспокоить.

– Вряд ли потребуется столько времени, – произнес мужчина, связав ему за спиной руки и толкнув его в спальню.

– Можно хотя бы остаться тут? Знаю, что не имею права о чем-либо просить, но если уж этому суждено случиться, то лучше здесь.

Мужчина вздохнул, толкнул Стивена обратно к окну и привязал к укрепленному возле стены высокому комоду. Несколько раз обмотал веревку вокруг запястий, и кровообращение сразу нарушилось. Руки онемели, и почему-то вспомнились нежные пальцы Лили.

Настала очередь ошейника. Стивен послушно поднял голову, чтобы палач укрепил вилку между подбородком и грудью. Острие заставляло сохранять неестественную позу, но даже если силы оставляли и голова падала, раны не приводили к смерти, а лишь усиливали боль и ожесточали мучения. Впрочем, Стивен надеялся, что долго не протянет, и благодарил судьбу за милосердие. Без обычных сердечных таблеток хватит и ночи.

Жестокое орудие пытки, известное как вилка еретика, явилось из мрачного Средневековья и настигло в сияющем огнями городе. Точное название! Краем глаза Стивен Коллинз заметил, как мститель вышел из комнаты. Вот и все. Он остался наедине со смертью.

Глава четырнадцатая

Провал

С тех пор как сговорчивого, любезного Райана Харта арестовали, допросили и отпустили, миновала неделя. Полицейские круглосуточно дежурили возле его дома, не забывая следить и за Майлзом. Именно поэтому тот решил совершить какую-нибудь глупость, тем более что поступила просьба просмотреть материалы прошлого дела Райана и проверить, нет ли там намеков на убийство отца. По тщательности записей можно было понять, когда начался провал: появились незаконченные сообщения, торопливые описания, туманные комментарии наряду с короткими – в одно слово – пометками в записной книжке. Наверное, тогда они несли определенный смысл.

Эдриан уже просматривал дело раньше – когда назревал судебный иск о намеренном оскорблении чести и достоинства Харта-младшего, – но ничего подозрительного не обнаружил. Улик не существовало, и Моррис это знал. Сам же Майлз прекрасно понимал, что задание дано с одной целью: хоть чем-нибудь занять его и убрать с глаз долой.

С работы Эдриан пошел не обычной дорогой. Поскорее вернуться домой, чтобы остаться наедине с собственными мыслями, не хотелось. В узком переулке он заметил маленький тихий паб, надежно спрятанный вдали от шума оживленных улиц. Эдриан устроился в самом темном углу. Он не только ни разу здесь не был, но даже не подозревал о существовании этого паба. В крошечном заведении клиенты привыкли видеть одни и те же лица, однако Эдриан отважился проникнуть на чужую территорию. Хотелось напиться до степени полного развала – так, чтобы забыть даже собственное имя. Странная потребность впервые возникла во время прошлого дела Райана Харта, а породила ее необходимость исчезнуть, перестать думать. Обстоятельства складывались не так, как должны были бы, и попытки изменить ситуацию разбивались о каменную стену. Где-то в глубине сознания зародилось зерно мысли, которое никак не удавалось вытащить на поверхность. Он что-то забыл, потерял. Что же?

Покончив с четвертой пинтой, Эдриан сообразил, что пиво не дает полного расслабления. Требовалось немного больше реальности, живого контакта.

Он вышел из паба и, радуясь свободному вечеру, бесцельно побрел по улицам. У дверей пабов толпились курильщики, собравшиеся, чтобы принять привычную дозу никотина, и Эдриан подумал, что тоже не отказался бы от сигареты. Молодые люди совершали все ошибки, которые сам он повторял сотни раз. Душный летний вечер словно подталкивал к дурным поступкам. Когда воздух переполнен феромонами, запах свежего пота действует безотказно, и плотские радости становятся вполне доступными. Мужчины угощают девушек алкоголем, чтобы те свободнее вступили в разговор; расточают фальшивые улыбки и комплименты, хотя в глубине души хотят лишь одного: найти своего человека, чтобы не заниматься всей этой дрянью каждую неделю, если не чаще.

Эдриан вспомнил, как верил, что Андреа и есть тот единственный человек, не понимая, что она никогда не чувствовала ничего подобного. Всегда знала, что создана для кофе в постели и шикарных дизайнерских туфель. А Эдриан служил лишь ступенькой на жизненном пути, периодом юношеского бунта перед настоящей взрослой жизнью. Он прогнал образ бывшей жены, думать о ней не имело смысла. Она не любила его, значит, и он не должен позволять себе любить ее. Тем более что та Андреа, из-за которой он когда-то потерял голову, безвозвратно растаяла, а пустое место заняла холодная расчетливая стерва. Теперь их связывала лишь одна ниточка: сын.

Оказавшись почти в центре города, Эдриан подошел к тюрьме и остановился возле одного из домов, прежде служивших единым жилищем, а потом разделенных на квартиры. Здание выглядело запущенным, и все же, не посмотрев налево, вы ни за что не догадались бы, что стоите всего в паре сотен метров от тюрьмы, за стенами которой отбывали срок пять сотен мужчин. Эдриан нажал кнопку одного из звонков.

– Здравствуйте, – раздался в переговорном устройстве женский голос.

– Это Эдриан.

Послышался писк, Эдриан толкнул дверь и вошел. Дверь в квартиру оказалась открытой, а на пороге, прислонившись к косяку, стояла сержант-секретарь Дениза Фергусон со стаканом в руке и равнодушно на него смотрела.

– Сомневалась, что когда-нибудь снова тебя увижу… по крайней мере здесь.

– Ожидала приятную компанию? – Эдриан кивнул на короткое атласное вечернее платье.

– Никогда не известно, нужно ожидать компанию или нет, – с горечью ответила Дениза, распахнула дверь настежь и двинулась в гостиную, надеясь, что он пойдет следом.

Эдриан сел на диван и стал смотреть, как она берет с белого комода хрустальный графин и наполняет еще один стакан. Все в комнате было белым, почти белым или каким-то образом напоминало о белом цвете, а Дениза то ли притворялась сердитой, то ли действительно сердилась. Впрочем, какая разница? Эдриан знал, что скорее всего ей тоже безразлично. Все их вечера заканчивались одинаково.

У Денизы были яркие голубые глаза и короткая, почти мужская стрижка. На работе она красила губы в ярко-красный цвет, однако дома обходилась без косметики, что шло ей гораздо больше. Своеобразные отношения, если их вообще можно так назвать, начались примерно два года назад. Соглашение носило неформальный и в то же время сугубо деловой характер. В постель они не ложились с тех пор, как Эдриана отстранили от службы, поскольку обычно встречались после долгого трудового дня. На работе не только не флиртовали, но почти не замечали друг друга. Никакого шушукания по углам и многозначительных взглядов. И не потому, что им было что скрывать, а просто оба не придавали роману особого значения. Так было удобнее. Страсть отсутствовала, а вместо нее, один раз в несколько недель, было формальное совокупление.

Эдриан приблизился сзади, взял из руки Денизы стакан и залпом выпил неразбавленный шотландский виски. Со стуком поставил стакан, прижал ее ладони к комоду, и она прогнулась, отвечая на призыв. Он поцеловал ее в шею, Дениза тихо застонала, забыв о раздражении и обиде. Попыталась обернуться, однако он не позволил. Крепко удерживая за руки, начал тереться, отчего стаканы на комоде покачнулись и зазвенели. А когда отпустил, руки ее покраснели. Дениза все-таки сумела повернуться в тесном пространстве, но для этого ей пришлось прильнуть к Эдриану. Слегка задыхаясь, она поцеловала его в губы, а он резко приподнял ее, сжав бедра. Дениза обхватила ногами его талию, и он поцеловал в ответ – глубоко и жадно. Одной ладонью поймал и завел за спину ее руки, а вторую положил на шею и слегка сдавил. Так любила она, а он всего лишь старался угодить – всегда угождал женщинам и легко приспосабливался к их желаниям. Дениза не любила лишней суеты; сразу потянулась к ремню и деловито расстегнула его. Вскоре Эдриан взял ее на руки и отнес на белый кожаный диван. Она вцепилась в ширинку и дернула, боясь пропустить редкий момент острого вожделения. Может, оттого, что Эдриан не был с ней несколько месяцев, или день прошел плохо, все закончилось так же быстро, как и началось. Легкого трения оказалось достаточно, чтобы процесс завершился. Эдриан даже не успел выйти из нее в целях безопасности.

– Прости, – прошептал он.

– Я же сказала, что принимаю таблетки.

– Помнится, когда-то я это уже слышал, – отозвался Эдриан не столь любезно, как следовало бы.

– Не беспокойтесь, офицер, к материнству я не склонна. – Дениза одернула тесное вечернее платье и встала, чтобы вновь наполнить стаканы.

– Мне пора, – произнес Эдриан чуть смущенно, опасаясь, что она захочет «поговорить».

– Разумеется, – усмехнулась Дениза.

Он подошел к ней и положил ладонь на ее затылок, ощущая покалывание коротких волос, а она прижалась к руке, как кошка, благодарная даже за мимолетную ласку. Эдриан привлек Денизу к себе и снова поцеловал, ощущая на губах вкус вина.

– Прости, – тихо повторил он.

Эдриан провел рукой по ее груди, животу, спустился ниже, скользнул между ног. На пальцах осталась липкая жидкость – его собственная. Поцеловал Денизу в шею и услышал, как она судорожно выдохнула. Легкий трепет подсказал, что он на верном пути. Прислонившись к комоду, она вздрагивала от его прикосновений, однако он не спешил, выжидая. Провел поцелуями дорожку от предплечья к ключице, и Дениза заерзала, выгибаясь. На миг отстранился, заглянул в лицо: она закрыла глаза и нахмурилась, сосредоточившись на ритмичном движении пальцев. Собственное тело не заставило ждать ответа. Кожа ее блестела от жемчужного пота. Эдриан прижал ее к стене, жестко поцеловал, а потом укусил в шею: в первый раз легко, во второй – дерзко. Приник всем телом, чтобы помочь удержаться на ногах, и еще энергичнее заработал пальцами. Она пыталась сохранить равновесие, впиваясь ногтями в спину, а Эдриан внедрялся все глубже – до тех пор, пока она не поникла, ослабев и задышав спокойнее, ровнее. Он помедлил, наслаждаясь теплом и близостью, а потом медленно отстранился, чтобы дать ей время вновь научиться стоять на ногах.

Эдриан шагнул к раковине и вымыл руки. Связь оборвалась, единство разрушилось.

– Почему бы тебе не остаться? – спросила Дениза.

– Сегодня не могу. Как-нибудь в другой раз.

Чувствовал Эдриан себя паршиво, но все равно ушел. Ничего, она переживет. Знает условия сделки. Так было всегда и иначе быть не могло. Ему предстояло самому сразиться с внутренними демонами, прежде чем выпустить их на чью-то голову. Пора вплотную заняться этим делом, хватит распускать сопли.

Сегодня покупать сигареты предстояло Эдриану. Он вышел из дома и посмотрел на небо: несмотря на конец августа, оно оказалось бесцветным и холодным. В такую погоду колокольня церкви Святого Фомы нависала над домами, подобно мрачному вестнику рока. Белесые облака нескончаемым потоком плыли по белесому небу. Не лучший день для похмелья. Хотя солнце не напоминало о себе ни единым лучом, смотреть вверх было больно. Вообще было больно смотреть. Эдриан пожалел, что не надел темные очки.

Он протиснулся в «Дядюшку Мака» – магазин на углу своей улицы. Помещение было забито товарами снизу доверху, и между полками оставалась лишь узкая дорожка. При каждой неосторожной попытке пробраться из одной части магазина в другую с полок сыпались пачки печенья. Эдриан схватил пакет молока, ветчину и повернул к прилавку. Из-за гигантских полок с жвачкой, тянувшихся от кассы к потолку, появилась девушка. Не поднимая головы, посчитала покупки и положила в голубой пластиковый пакет.

– И двадцать вот этих, пожалуйста. – Эдриан ткнул пальцем в сигареты, которые курила Грей.

– Двадцать, – повторила девушка. Не отрываясь, он смотрел на ее губы, пока она укладывала сигареты в пакет, снова и снова беззвучно произнося одно и то же слово.

– Впервые вас вижу. Вы новенькая? – Эдриан склонился над прилавком, чтобы заглянуть ей в лицо. Она подняла голову и сразу отвернулась.

– Да, новенькая. – Акцент отличался от акцента Дими, хозяина магазина.

– Вы родственница Дими? У него большая семья?

– Да, родственница.

Эдриан достал бумажник, чтобы расплатиться, и заметил, как испуганно девушка посмотрела на полицейский жетон. Дими рассказывал, что у него на родине полиция развращена коррупцией. Эдриан смутился, достал деньги и быстро закрыл бумажник. Он стыдился, что люди, наделенные властью, пусть и небольшой, бессовестно манипулируют, используя служебное положение в корыстных целях. Если невозможно доверять тем, кто призван вас охранять, то кому же тогда вообще доверять?

– Сдачи не надо. – Эдриан протянул двадцать фунтов.

Ему нравился Дими, хотя тот постоянно пытался всучить просроченные продукты, а однажды не выпустил из магазина, пока не заставил купить целую упаковку кошачьего корма, хотя у Эдриана и кошки-то не было. Старый мошенник умел уговаривать. Едва выйдя из магазина, Эдриан сначала услышал громкую музыку, а уже потом увидел машину Грей. Бросился навстречу и торопливо сел рядом. Ничего, ветчина и молоко до вечера полежат на заднем сиденье.


Майлз ворвался в кабинет начальника криминальной полиции. Моррис сидел за столом, задумчиво глядя на телефон и потирая виски. Выглядел он раздраженным. Под глазами залегли глубокие тени, а брови почти сомкнулись у переносицы.

– Сэр, это нелепо. История Райана Харта известна мне лучше, чем кому бы то ни было в этом здании. А пока все вы чего-то ждете, преступник живет в свое удовольствие и водит нас за нос!

За спиной Эдриана, стараясь держаться на безопасном расстоянии, появилась Грей.

– Знаешь, с кем я только что разговаривал по телефону? С начальником дисциплинарной комиссии. Мы до сих пор страдаем от твоего последнего налета на Райана. Хорошо еще, что его адвокаты не потребовали возмещения морального ущерба. Если опять возьмешься за это дело, наверняка лишишься жетона, да и мне не поздоровится! Представляешь, как отреагируют газеты, если нас начнет проверять внутренняя полиция?

– Не беспокойтесь за мой жетон, сэр. Убрать негодяя – священный долг. Готов действовать под вашим непосредственным контролем.

Моррис встал, перегнулся через стол и посмотрел ему в лицо.

– Майлз, они собирались прислать человека из Национальной коллегии адвокатов, но я пообещал, что справлюсь самостоятельно. А это означает справиться с тобой. – Он тяжело опустился в кресло и больше не кричал: хороший знак.

– Давайте посмотрим дело, сэр, в том числе и новые документы, – предложила Грей, отважившись подойти ближе. – Хуже не будет.

– Грей, следи за ним и не позволяй утянуть себя на дно. А ты, Майлз, учти, что вступаться за тебя я больше не намерен.

– Спасибо, сэр. – Эдриан вышел из кабинета, направился в рабочую комнату и взял со стола дела Райана и Кевина.

– Держись подальше от Харта! – крикнул вслед Моррис, и все посмотрели на Майлза, который уже сосредоточенно листал отчеты.

Фотографии с места преступления его поразили. В комнате сохранялся безупречный порядок, если не считать расчлененного тела Кевина Харта. Куски лежали на кровати, сохраняя форму человеческого тела, пусть и искореженного. Ступни оказались возле ног, которым не принадлежали, а ладони валялись рядом с руками. Общая картина создавала впечатление методично исполненного жестокого ритуала. Эдриан передал фотографии Грей, и та сморщилась от ужаса и отвращения

– Проклятье! Кажется, у Райана были серьезные проблемы с отцом.

– Это уж слишком. Превышение необходимых мер. Настоящая резня.

– Да, именно резня и превышение всего, что только можно превысить.

– Я и сам не ладил с отцом, но вот так… – Эдриан глубоко вздохнул и посмотрел в окно. Что-то его тяготило. Воспоминания?

– Полагаешь, что это совершил не Райан?

– Не знаю. Райан Харт, разумеется, подонок, но не верится, что он способен вырезать из родного отца все органы.

– Нет?

– Он может организовать исчезновение человека, но вот это…

– Считаешь, что кто-то другой хотел наказать его? Например, конкурент в торговле наркотиками?

– Вряд ли смерть отца стала для Райана трагедией. Были потери более тяжкие. Например, собака. Какой-то болван переехал его любимого пса, а вскоре скончался в госпитале Уонфорд от таинственной болезни. Мы никогда не докажем, что это его рук дело, и тем не менее это так. Он сам мне признался. Нет, чтобы нанести удар Райану Харту, надо убить его собаку, а не отца.

– К тому же куда делись органы?

– Вот именно!

– То есть сам факт их исчезновения подозрителен: может, замешан черный рынок?

– Кевин Харт был старым толстым диабетиком и алкоголиком. Органы с трудом служили ему самому, куда уж их продавать…

– Тогда что?

– Не знаю. Но уверен, что должен снова поговорить с Райаном.

– Майли, хочешь, чтобы меня уволили? – Грей улыбнулась.

– Есть! – Торжествующе размахивая фотографией, в комнату ворвался Дэниелс. – Камера наружного наблюдения засекла его на набережной в одиннадцать сорок пять ночи – значит, в то время ни в какой покер он не играл!

– Немедленно арестовать! – распорядился Моррис и удовлетворенно потер руки.

– Набережная слишком далеко от места преступления, – возразил Эдриан.

– Пора в спортзал, сынок, – усмехнулся Дэниелс. – Кажется, ты разленился. Мне хватит десяти минут.

– Вы упускаете главное. Преступление организовано с библейской тщательностью, а для этого необходимо время. Не осталось никаких следов, в том числе и самого Харта. Следовательно, квартиру вымыли. Похоже, резали в ванной, потому что не хватает пары литров. То есть Райан должен был явиться туда, убить и расчленить отца, уничтожить следы, в том числе и материал для судебно-медицинской экспертизы, а потом вернуться в компанию и снова заняться покером. И это за один-единственный час. Нет. Убийца действовал обстоятельно и с удовольствием.

– Главное, мы разрушили его алиби. Если начать копать глубже, то обнаружится и все остальное. Для ордера на арест достаточно обыскать квартиру, – заметил Моррис, недовольный возражением Эдриана. – Дэниелс, почему ты до сих пор здесь? Немедленно арестуй негодяя!

– Охранники недавно стучали в дверь, сэр, но ответа не получили. Наверное, Райан сбежал, – неохотно сообщил Фрейзер.

– Только этого нам не хватало, – процедил сквозь зубы Моррис.

– Когда найдете, позвольте мне с ним поговорить, сэр, – попросил Эдриан, сознавая, что испытывает судьбу.

– Нет, лучше отправляйся домой. И ты тоже, Грей.

– Но, сэр? – Она жалобно вскинула руки, понимая, что спорить бесполезно.

– Вам обоим нечего здесь делать. Когда доставим Харта в управление, чтобы духу вашего не было. Нельзя позволить ему выкрутиться.

– Но я-то чем провинилась? – удивилась Грей.

– Грей, извини. Съездите куда-нибудь, проверьте старые объекты, сделайте что хотите и где хотите, только не здесь. Вы мне не нужны.

Она обиженно хмыкнула, смерила напарника убийственным взглядом и вышла. Майлз схватил пиджак, ключи от машины и поспешил следом. Грей стояла, прислонившись спиной к водительской дверце, и курила. Молча достала пачку, и Эдриан взял сигарету:

– Что за дерьмо?

– Извини.

– К черту извинения, лучше расскажи о Райане. – Она протянула зажигалку.

– В преступном бизнесе он давно. Начинал мелкой сошкой в какой-то захудалой банде и постепенно выбился в воротилы.

– Полагаю, отец был богатым?

– Да, но из семьи его вышвырнули лет в четырнадцать, обвинив в вандализме и намеренном причинении вреда. А когда парня поймали на продаже героина в дорогой частной школе, родители отказались от него, чтобы не портить жизнь дочери, его сестре. Не хотели, чтобы вокруг девочки крутились дружки-наркоманы.

– Насилие имело место?

– Несомненно. Кевин Харт был большим и сильным. К тому же отличался резким нравом. Уверен, что Райан получил изрядную порцию побоев.

– А сексуальное?

– Сохранилось множество медицинских отчетов – в детстве и юности его преследовали травмы: переломы руки, ребер, несколько аварий на мотоцикле.

– Может, Райан просто спятил?

– И совершил такое? Чтобы дойти до подобной степени садизма, нескольких сломанных костей мало. – Эдриан знал, каково терпеть побои отца: доказательством тому служили шрамы – и психологические, и самые настоящие, физические.

Он затянулся и посмотрел в сторону, чтобы не встречаться взглядом с Грей. О роковой отцовской зависимости он уже ей рассказывал, но понять это в полной мере способен лишь тот, кто всей душой болеет за наркомана. Невозможно передать словами, что он чувствовал в тринадцать лет, вернувшись из школы и обнаружив, что отец режет себя кухонным ножом, пытаясь выковырнуть из-под кожи воображаемых жуков. За год любимый человек превратился в демона, чей хриплый срывающийся голос выкрикивал самые грязные ругательства, самые низкие оскорбления. Между умным, деятельным алкоголиком, рядом с которым Эдриан вырос, и медленно разлагающимся ничтожеством, в какое тот постепенно превратился, разверзлась непреодолимая пропасть. Судьба послала единственную милость: отец сумел избежать ареста, а сын смог поступить на службу в полицию.

Эдриан почувствовал на себе внимательный взгляд Грей и поспешно сел в автомобиль.

– Ну что, поехали?

– Куда?

– Потом скажу.

Глава пятнадцатая

Чудовище

Паркер всегда знал, чем будет заниматься, и не мог вспомнить, он ли выбрал профессию или профессия выбрала его. Вариантов не существовало. Всю жизнь он провел в музеях. Отец был археологом, мать фотографом; оба путешествовали по миру с одного места раскопок на другое, чтобы найти и представить человечеству вечные ценности. Едва Паркеру исполнилось десять лет, родители погибли в автомобильной аварии, и мальчик переехал к деду. Он не обманул Эбби, рассказав, что в детстве посещал этот музей, хотя, вероятно, не был честен: порой, чтобы оградить людей от мрачной реальности собственной биографии, довольствовался полуправдой.

Паркер сидел в кухне и жевал тост, а Салли нетерпеливо топталась возле двери в ожидании прогулки. Своей безраздельной преданностью собака спасла ему жизнь и вот уже семь лет по праву считала себя главой маленькой семьи. Глупо, наверное, но именно в ней заключался смысл его существования, ради нее он продолжал жить и бороться. Единственный ребенок родителей, тоже не имевших братьев и сестер, после их смерти Паркер остался без любящих родственников и рос в полном одиночестве. Если бы не Салли, он давно бы сдался. Собака принесла с собой необходимость заботиться, любить, подарила ощущение собственной незаменимости. До встречи с Салли Паркер не знал, что такое любовь, не представлял, как можно испытывать привязанность, ставить чье-то благополучие выше собственного. Было время, когда душу Паркера переполняла ненависть – к себе, к собственной жизни, ко всему миру. И только рядом с Салли он почувствовал, что достоин любви. Она помогла понять, что мир не окончательно погряз в ненависти.

Паркер снял с вешалки поводок. Моросил дождь, а это означало, что, вернувшись с прогулки, Салли наполнит дом терпким запахом мокрой шерсти и сто раз подряд энергично, без малейшего стеснения встряхнется.

Когда морось превратилась в ливень, Паркер стоял напротив дома Эбби, беспомощно прикрывая голову только что купленной утренней газетой. Он все чаще выбирал именно этот маршрут, а сейчас спросил себя: допустимо ли нажать кнопку звонка? В конце концов, поцелуй что-то значит, разве не так? Вот только какой из звонков ее? Недолго думая, Паркер позвонил сразу в несколько квартир, однако ответа не получил. Ранним субботним утром все еще спали. С каждой минутой дождь усиливался; надо было срочно искать укрытие. Салли жалобно скулила, прося защиты, да и его одежда промокла насквозь, и холод пробирал до костей. Паркер отошел на пару шагов и взглянул на дом, пытаясь угадать, какое из окон может принадлежать Эбби. Свернул в переулок, увидел пожарную лестницу и решил подняться. Салли преданно полезла следом. Добравшись до второго этажа, посмотрел в окно и увидел мирно спящую Эбби. Если бы не дождь и не осуждающий взгляд Салли, наверное, остался бы на металлической ступеньке надолго, хотя мысленно корил себя за нахальство. А сейчас постучал в окно; Эбби шевельнулась и посмотрела на дверь. Паркер постучал снова, и на сей раз она взглянула в верном направлении. Сначала испугалась, однако вскоре оценила и погоду, и бедственное положение раннего посетителя, тем более что рядом беспомощно дрожала жалкая, насквозь промокшая Салли. Эбби торопливо вскочила и открыла большое окно.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, набрасывая на собаку одеяло, чтобы та не успела отряхнуться и забрызгать комнату.

– Прости! Недооценил погоду и оделся самым неподходящим образом. – Длинный шерстяной жакет насквозь промок, Эбби взяла его из рук Паркера и пошла за полотенцем.

Дождь бесцеремонно стучал в стекло, и Паркер искренне радовался убежищу, ведь до дома пришлось бы идти не менее получаса.

Эбби принесла полотенце. С волос Паркера по спине стекали холодные струи. Одежда прилипла к телу, начала пробирать дрожь. Он бросил газету на кофейный столик: бумага размокла.

– Сейчас дам халат, а одежду сними и повесь на радиаторы. Если хочешь, можно ненадолго включить отопление.

Чем дольше Паркер стоял в мокрых холодных тряпках, тем отвратительнее себя чувствовал. Салли уже освоилась, отряхнулась и свернулась калачиком на полу, хотя и выглядела немного смущенной от своего бесцеремонного вторжения.

Паркер начал расстегивать рубашку, сознавая, что кожа его белее белого. Впрочем, холод и сырость заглушили сомнения. Вода стекала по ногам, пальцы болезненно свело. Он сбросил ботинки и наклонился, чтобы снять насквозь мокрые носки. В этот момент Эбби вернулась с халатом в руках, и он быстро выпрямился.

– Спасибо. Извини за беспокойство, но когда мы выходили из дома, лишь слегка моросило, и я решил, что серьезного дождя не будет.

Вообще-то Паркер специально направился к дому Эбби, хотя вовсе не собирался звонить во все двери, а потом лезть по пожарной лестнице.

– Сейчас заварю чай, – произнесла Эбби, с испугом глядя мимо него.

Паркер схватил халат, а как только она ушла в кухню, обернулся, чтобы понять, что ее так напугло. Увидел большое зеркало и отражение собственной спины, на которое старался никогда не смотреть. Дело давнее.

Глубокие, грубые розовые шрамы выделялись намного ярче, чем он помнил – наверное, потому, что кожа побелела от холода. Длинные изогнутые полосы, пересекавшие спину во всех направлениях, трудно было объяснить случайным, малозначительным происшествием: подобные раны могли появиться только в результате жестокого насилия. Паркер быстро надел темно-синий махровый халат и снял брюки, мысленно благодаря Эбби за разумный выбор цвета: во всяком случае, унижение не усугубилось женственностью облачения. Разложив мокрую одежду на радиаторе, он сел на диван и постарался выровнять дыхание. Сердце билось все быстрее, обостряя чувство вины: зачем он вообще сюда пришел? Словно обо всем забыл или хотел заставить себя забыть. Рядом с ней на мгновение представил себя нормальным – таким же, как все мужчины. Или в глубине души хотел, чтобы она узнала правду? Надеялся, что сможет понять? Невидимая нить связывала их, действуя на подсознание и заставляя совершать странные поступки.

Эбби вернулась с горячим чаем. Принимая кружку, Паркер сосредоточился на попытке унять дрожь в руках. Эбби устроилась рядом на диване. Хорошо бы увести разговор подальше от личных тем.

Чтобы не дрожать, Паркер старался думать о живительном тепле, а вовсе не о том, что сидел почти голым. Разумеется, ей хотелось спросить о шрамах: невысказанные слова будто витали в воздухе. Он оказался здесь по какой-то причине; ничто не мешало повернуться и поспешить домой. Ничто не мешало пойти по соседней улице. Ничто не мешало выбрать миллион других вариантов, которые не позволили бы Эбби увидеть то, что она увидела. Возможно, сам того не сознавая, Паркер желал показать, что понимает ее тайну, ее притворство; что тоже многое скрывает. Хотел облегчить ей путь, потому что притворяться было уже слишком поздно.

– Они не болят, просто выглядят страшно, – промолвил он.

– Кто это сделал?

– Неважно, все произошло в другой жизни.

– Можно посмотреть?

Вопрос застал врасплох не только Паркера, но, кажется, и саму Эбби. Он встал посреди комнаты и, повернувшись спиной, скинул халат, оставшись в первозданной наготе. Странно, но Паркер больше стеснялся Салли, хотя собаку всерьез заинтересовала предложенная гостеприимной хозяйкой миска со вчерашним супом. Паркер стоял неподвижно и так прямо, словно явился на военную комиссию. Поймет ли она, что уже много раз ему приходилось изображать статую? Тогда он боялся пошевелиться, чтобы непокорностью не навлечь новое наказание. А сейчас смотрел в пространство и вспоминал комнату, совсем не похожую на эту, бесчисленные приказы стоять ровно, безжалостные, нестерпимо болезненные удары. Чтобы избавиться от мышечной памяти и остановить вызванное позой раздвоение личности, Паркер расслабился, повел плечами и глубоко вздохнул.

Безобразные борозды на спине не могли в полной мере передать пережитые страдания, боль и унижение. Ощутив прикосновение мягких теплых рук, он с трудом сдержал дрожь и напомнил себе, что Эбби не причинит ему зла. Маленькие ладони осторожно исследовали беспорядочные полосы, которые пересекались, сходились и разбегались, сливаясь в огромное, уродливое клеймо. Чудовище. Эбби провела пальцами по буграм на коже, где разорванная плоть снова и снова прилипала к орудию пытки и отрывалась вместе с ним. Паркер обернулся, помня о своей наготе и готовясь увидеть на ее лице ужас при мысли, кем он был на самом деле. Однако не заметил и тени отвращения, лишь печаль. Эбби молча плакала.

– Тише, не надо, – прошептал Паркер. – Все в порядке.

Он обнял ее и почувствовал на холодной груди, возле сердца, теплую щеку. Паркер знал, что его шрамы производили на людей сильное впечатление. Лишь несколько раз обнажался не в одиночестве и впервые не испытывал раскаяния. Напротив, хотел успокоить, убедить, что все самое плохое миновало. Сейчас страдал не он. Эбби подняла халат и помогла ему снова одеяться. Паркер завязал пояс и сел на диван, а она устроилась рядом, прижалась к нему и начала гладить по волосам. Он знал, какие вопросы ей хочется задать, но готовых ответов не имел, во всяком случае пока. Шрамы действительно не доставляли физической боли, но говорить о них было трудно, почти невозможно. Душевные раны оказались слишком глубокими и до сих пор кровоточили. Все существо Паркера состояло из боли и страданий.

– Можешь не рассказывать, что случилось, – прошептала Эбби. – Но если когда-нибудь решишь поделиться, я буду рада выслушать.

Надо было встать и уйти, но Салли мирно посапывала на полу, положив лапы на ноги Эбби, а самому Паркеру не хотелось покидать тепло и уют ласкового объятия. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. Наверное, когда были живы родители. Дождь стучал по стеклу, он слушал ровный ритм капель, веки тяжелели, мысли тонули в тумане. Паркер уснул – позволил себе погрузиться в сон хотя бы для того, чтобы оттянуть казавшийся неизбежным разговор.

Глава шестнадцатая

Исповедь

Тогда

Кожа Эбби покраснела от горячей воды. Она долго стояла под душем, заставляя себя терпеть обжигающие струи. Хотелось сжечь кожу, чтобы потом содрать слой за слоем. Отец должен был приехать через час. С прошлого вечера Эбби уже в третий раз принимала душ, надеясь смыть все следы, избавиться от непереносимого запаха. Десны покраснели от бесконечной чистки, она терла и терла зубы, язык, губы. Знала, что при встрече должна поцеловать отца в щеку, иначе он заподозрит неладное, догадается, что она сделала со своим ртом, что случилось с ее телом.

Эбби сдернула с кровати постельное белье и засунула в черную сумку. Стирать было нечего, кроме вчерашних трусов, а их она выбросила в мусорную корзину. Если бы можно было выбросить себя, Эбби обязательно сделала бы это, причем с отвращением. Откуда взялась позорная глупость? Вспомнились слова Кристиана: «На самом деле ты очень хорошенькая». Тогда они прозвучали комплиментом, а сейчас приобрели иной смысл, особенно оговорка «на самом деле». Захотел ли он успокоить ее или удивился, что прежде не замечал, хотя она вообразила нечто другое? Общение и флирт оказались совсем не такими, какими их представляла Эбби. Неужели Кристиан всего лишь вычислял, насколько она слаба? Изучал, стараясь понять, как далеко можно зайти? Нет, он намеренно добивался доверия, провоцировал желание, чтобы в критический момент она не нашла сил закричать.

Эбби присела на пустую кровать. Мечтала, чтобы папа поскорее приехал и увез из этой комнаты, из этого города. Не хотелось учиться, не хотелось никого видеть. Только бы добраться до дома и жить с отцом, как прежде. Зачем вообще понадобился этот университет? Можно было просто поступить на работу и со временем добиться успеха. Такой путь выбирают многие. Размышления прервала Дэни. Она вернулась с утреннего собрания благотворительного клуба и удивленно посмотрела на дорожную сумку.

– А я и не знала, что ты собираешься домой!

– Хочу кое-что отвезти и привезти.

– Но это же безобразие! Мы с Кристианом решили позвать тебя и Джейми в кино, на марафон культовых фильмов. Билеты стоят всего лишь фунт.

– Прости, не могу.

– О, мистер Лукас! Доброе утро! – радостно воскликнула Дэни.

Увидев отца, Эбби вскочила, схватила сумку, быстро попрощалась с подругой и, не оглядываясь, бросилась к двери.

В машине сразу громко включила радио, чтобы поменьше разговаривать, – боялась, что по голосу отец поймет правду. Ее знобило, на глаза наворачивались слезы, но она еще ни разу не заплакала, хотя ни на мгновение не переставала себя ругать. В сознании без конца прокручивались события вчерашнего вечера. Трудно было решить, что расстроило больше всего. Поговорить по душам с Дэни Эбби не имела права, поскольку целовалась с Кристианом – искушение оказалось непреодолимым. Даже не могла вспомнить, просила ли парней остановиться. Наверное, просила. Но почему же не разрушила стены криком?

Задумавшись, Эбби не заметила, как отец остановил машину возле дома, в котором она выросла. Не хотелось осквернять своим присутствием самое дорогое, и все же в душе жила слабая надежда на спасительные воспоминания детства: вероятно, им удастся смыть грязь лучше самого горячего душа. Музыка стихла. Эбби вернулась в реальность и почувствовала взгляд, полный заботы, любви и поддержки.

– Все в порядке, тыковка? – Отец никогда не называл дочь по имени – Эбби не могла вспомнить ни единого случая. Для него она всегда была тыковкой.

– Вчера выпила немного лишнего.

Не ложь, но и не полная правда. Лгать отцу не хватало сил, он был слишком дорог и важен. Да и потребности такой прежде не возникало, а сейчас очень хотелось скрыть, какова его дочь на самом деле. Действительно, что она собой представляет? Целовалась с парнем своей лучшей подруги, а дальше? Вызывающе бесстыдное платье, пьянство, кокетство – все это наверняка станет предметом всеобщего внимания и обсуждения, а вовсе не поведение Кристиана: он оставался центром и душой компании. Никто не скажет дурного слова о хозяине вечеринки. Так есть ли смысл с кем-либо обсуждать то, что произошло? Нет.

«Будь нормальной», – приказала себе Эбби, хотя никогда не чувствовала себя нормальной, всегда находилась на периферии молодежной компании. А сейчас и вообще едва помнила, как дышать и ходить. «Будь нормальной, будь нормальной и повторяй эти слова до тех пор, пока они не отпечатаются в сознании».

Эбби вошла в дом и шлепнулась на диван перед телевизором в надежде развлечься какой-нибудь легкой комедией. Пролистала каналы, но не нашла ничего достаточно смешного и утешительного. Отец вернулся с пакетом фастфуда: готовить он не любил и не умел; к тому же именно жирной еды сейчас и хотелось. Он всегда знал, чего хочет дочь, потому что хорошо понимал ее. Эбби молча жевала копченую курицу, отец с улыбкой смотрел на нее и говорил о чем-то, а ей с трудом удавалось улыбаться в ответ.

– Твое белье уже высохло, так что отвезу обратно, как только соберешься.

Слова эхом отозвались в сознании. Обратно? Разве можно туда вернуться? Может, не сегодня? Наверное, прежде чем снова окунуться в лживый мир, имеет смысл провести хотя бы одну ночь в своей комнате, в своей постели? Всего лишь на одну ночь снова стать дочерью, почувствовав защиту единственного на свете благородного, достойного доверия мужчины.

– Переночую с тобой, хорошо? Завтра занятий все равно нет.

Теплая улыбка отца согрела сердце. Разумеется, здесь ей всегда рады, ведь это родной дом.

Засыпая в знакомой с детства нелепой розовой постели, Эбби чувствовала себя растерянной и беспомощной, не представляла, что будет делать, проснувшись утром. В сознании крутилось какое-то слово, но поймать его пока не удавалось. Сон пришел быстрее, чем прошлой ночью, а утром она почти забыла. Почти забыла о чем?

В кухне на столе уже ждал обычный завтрак: вареное яйцо в розовой фарфоровой рюмке, тосты и чашка горячего земляничного чая. Эбби никогда не испытывала особой нежности к розовому цвету, однако отец всегда пытался стать еще и матерью, а потому непременно покупал самые девчачьи вещи. Он работал автомехаником и постоянно боялся, что не сможет успешно справиться с родительскими обязанностями.

Сейчас отец сидел напротив, просматривая почту, хмыкая над счетами и выбрасывая в корзину рекламные листовки.

– Не успела проголодться? – Он показал на нетронутую еду.

Эбби кивнула. Есть не хотелось – вчерашняя курица до сих пор заполняла желудок. Она взяла тост, он оказался холодным, плохо пропеченным и жестким.

Отец положил письма на стол и посмотрел пристально на нее. Сразу стало ясно, что обман провалился. Он заметно беспокоился. Эбби лихорадочно пыталась придумать ответ на вопрос, который неизбежно должен был прозвучать:

– Что случилось, тыковка?

– Меня изнасиловали.

Как только слова слетели с языка, сразу стало легче. Наконец-то и ужасное событие, и связанные с ним страдания получили точное название. До этого момента Эбби не позволяла себе даже мысленно произнести единственно верное определение, а теперь все встало на свои места.

– Господи, Эбби! Кто? Когда? – Да, вот оно, настоящее имя. Больше она никогда не будет тыковкой.

– В субботу, на вечеринке, двое знакомых парней.

Она сразу пожалела о своих словах, захотела повернуть стрелки часов вспять, отмотать назад время и снова стать его дочерью, а боль запереть в груди, чтобы как-нибудь справиться самой. Отец не заслуживал того, что только что услышал, и Эбби чувствовала себя предательницей, преступницей.

– Двое… – Отец побледнел и тяжело, неровно задышал. – Это не было плохо… То есть, конечно, было плохо, но не казалось плохим. – Она пыталась подыскать слова, способные хотя бы немного скрасить образы, которые в эти минуты наверняка проносились в его голове.

– Они накачали тебя наркотиками? Как это могло случиться? – Отец еще не закончил фразу, а из глаз Эбби уже брызнули слезы.

– Выпила немного лишнего, и все. Не знаю. Ни о чем я не думала.

– Сейчас же позвоню в полицию! Негодяи должны ответить по закону!

– Замолчи! Замолчи немедленно! – Эбби бросилась наверх и хлопнула дверью. Все, путь в университет отрезан.

Пока она лежала, безудержно рыдая в подушку, снизу доносился грохот. Отцовский гнев искал выход. Всю жизнь Джон старался оградить дочь от любой опасности, учил разумной осторожности, и вот, едва позволил уехать из дома, случилось ужасное. Эбби помнила, как ему не хотелось отпускать ее в город – в университет, в общежитие, но она упросила, обещая, что будет вести себя хорошо. Больше отец никогда ей не поверит.

Хотелось попросить прощения, обнять и успокоить его, ведь отец всегда боялся, что не сумеет защитить, оградить от подстерегающих на каждом углу опасностей. Он не мог принять тот факт, что с людьми порой происходят дурные события. Эбби не имела права обвинять отца в излишней опеке: горькая правда заключалась в том, что если бы она его послушалась, то ничего подобного не случилось бы. Нельзя было идти на вечеринку, надевать это платье. Следовало хорошенько подумать, прежде чем пить текилу, и раньше уйти домой. Если бы она прислушалась к отцовским советам, а не отмахнулась, сочтя их обычным родительским ворчанием, все было бы хорошо. Оказалось, что он, как всегда, прав.

Раздался осторожный стук в дверь. Хотелось прогнать отца, но в то же время хотелось, чтобы он находился рядом – Эбби уже ничего не понимала. Разве кто-то дергал ее за язык? Зачем было признаваться?

– Принес «Хорликс», – послышался отцовский голос.

– Войди.

Эбби села и вытерла лицо ладонями. Джон поставил кружку на тумбочку и присел в дальнем углу кровати. Было заметно, что он плакал. Странно, раньше она никогда не видела отца плачущим. Сердце разрывалось от мысли о собственном предательстве после всего, что ему пришлось пережить из-за матери. Они всегда держались вместе, одной командой. Мать предпочла семье карьеру, однако отец принял ответственность на себя, сумел сохранить дом и вырастить дочь. Вот только удастся ли ему вернуться к прежней жизни?

– Хочешь поговорить? Необязательно, но если станет легче, готов выслушать.

– Это парень Дэни. Я с ним целовалась, а потом… потом все началось. В комнату вошел его друг и… остался.

– Ты им объяснила? Они были пьяными? Случилось недоразумение?

– О чем ты? Они держали меня силой! Я не могла вырваться и уйти. – Эбби с трудом сглотнула и посмотрела на руки: стараясь не кричать, до боли сжала кулаки, и ногти вонзились в кожу. – Чтобы такое подумать, ты должен меня ненавидеть.

Отец ничего не ответил, просто отвернулся к окну. Эбби приняла молчание за осуждение.

– Значит, ты позволила им…? – Джон увидел боль в глазах дочери и не смог закончить фразу. – Прости, не те слова. Не знаю, что делать… Давай позвоним в полицию?

– Жалею, что рассказала.

– Можно поехать в больницу. Кажется, в подобных ситуациях рекомендуют поступать именно так.

– Поздно. Я уже много раз принимала горячий душ. Куплю в аптеке таблетки.

От голоса отца, от его растерянности и сомнений стало еще страшнее. В ответ на каждый вопрос хотелось крикнуть, что она ни в чем не виновата, но вместо этого Эбби лишь сильнее сжимала кулаки и смотрела в пространство.

– Хорошо, что сказала правду.

Эбби знала, что отец и сам не верит собственным словам, и все же с благодарностью приняла ложь.

– Иди. Хочу спать. Устала.

Отец медлил, словно ожидая, что она добавит что-нибудь еще. А Эбби мечтала о словах утешения; хотела услышать, что ей больше не надо возвращаться в университет.

– Сейчас соберу твои вещи.

Глава семнадцатая

Доктор

Доктор Питер Воан вымыл руки. Дезинфицирующий состав давно въелся в кожу и пах острее и отвратительнее, чем окружающие трупы. На металлическом столе лежали останки Кевина Харта, уже покрывшиеся свойственным мертвой коже зеленоватым, полупрозрачным, почти земноводным налетом. Трудно было поверить, что дряблый кусок мяса когда-то служил частью человеческого тела, хотя представлял собой не что иное, как бедро.

Доктор Воан сам попросил назначения на данное дело, предполагая, что от помощи столь уважаемого патологоанатома следователи не откажутся. Питер никогда не дружил с Кевином, более того, много лет даже не разговаривал, и все же, глядя на останки Харта, не мог не думать о проведенном вместе времени. Не только потому, что после смерти знакомого человека это неизбежно: даже единственная встреча предстает во всех подробностях, словно под увеличительным стеклом, и приобретает особое значение. А в памяти Питера встреч сохранилось немало. Их с Кевином объединяли общие привычки, тайная жизнь. В отношениях не было ничего неприличного, и все же обоюдный опыт не имел права предстать на всеобщее обозрение. Никогда. Люди не смогли бы этого понять. Даже в тесном кругу друзей Кевина и Питера отличала особая связь. Возможно, поэтому последние восемнадцать лет Питер упорно держался в стороне. Знал, что Кевин по-прежнему тяготеет к мраку. Сам же Питер старался придерживаться традиционных ценностей, не желая жертвовать карьерой ради гедонистических порывов, которые с течением времени не только не рассеивались, но и разрастались.

Однажды Питер уже испытал судьбу чрезмерным потворством собственным наклонностям и желаниям, а в результате едва не потерял все. Кевину доставляло удовольствие ходить по краю пропасти и постоянно рисковать, на каждом шагу нарушая границы общепринятых норм. В глубине души Питер уважал его за смелость, за готовность оставаться собой, за отказ рабски подчиняться консервативным требованиям общества. Питер представлял Кевина постоянно смеющимся. Этот глубокий зловещий смех запомнился навсегда, как и сам Кевин.

Внезапно дверь распахнулась, и Воан вздрогнул от неожиданности. Размышления о значительной личности Кевина Харта прервало появление двух посторонних людей – мужчины и женщины.

– Добрый день, доктор. Я – сержант криминальной полиции Майлз, а это – моя напарница, сержант Грей. – Мужчина говорил с напором и смотрел прямо в лицо. Питер не привык иметь дело с живыми людьми.

Он протянул ладонь для приветствия, однако женщина поморщилась и спрятала руки в карманы. Единственное, что Питер мог о ней сказать, – она нехороша собой и одета чересчур свободно и легкомысленно, значительно моложе того возраста, на который выглядела. Просторная куртка с капюшоном, широкие вельветовые штаны и грубые кроссовки – все казалось несколькими размерами больше, чем следовало. Грей взгромоздилась на свободный стол и скрестила ноги – так позволительно сидеть ученикам начальной школы.

– Это Кевин Харт? – осведомилась она.

– Разумеется. Может, вам известны другие недавно расчлененные трупы? – Питер попытался разрядить обстановку.

Детектив Майлз приподнял простыню и с мрачным видом осмотрел останки. Контраст между его тяжелым молчанием и детским поведением женщины действовал Питеру на нервы.

– Нет, неизвестны.

– Значит, он. Беднягу измолотили на совесть.

– Это сделано молотком? – уточнила она, улеглась на стальной стол, вытянула руки по бокам и уставилась на лампу.

– Нет, молотка там не было. Я просто имел в виду, что Харт-младший действовал основательно.

Воан старался не оправдываться; не хотелось, чтобы встреча оставила смутные подозрения. Следовало добросовестно играть роль, чтобы увести полицейских в ложном направлении. Они не должны обнаружить настоящего убийцу: если это случится, то из шкафов сразу выпадут все скелеты.

– Причина смерти? – осведомился сержант Майлз.

– Изрубили на куски, – пробормотала сержант Грей себе под нос, однако напарник не обратил на нее внимания.

– В отсутствие органов сказать сложно, однако…

– Правда? А куда они делись? – удивилась Грей и спрыгнула со стола. – Зачем было забирать органы?

– Свой вопрос задайте подозреваемому. – Выносить эту женщину Питер больше не мог, а потому повернулся к мужчине: – Я читал в газетах о провале следствия по делу Райана Харта, сержант Майлз. Думаю, вы будете рады, если все-таки удастся найти повод для ареста.

Взгляд детектива безжалостно сверлил его. Надо было как-то увернуться. Питер понимал, что это всего лишь навязчивая идея, однако чувствовал, как воротник угрожающе сжимает шею. А если им известно о его связи с Кевином? Он мысленно проклял себя за то, что упомянул об органах.

– Стыдно, что для этого кто-то должен умереть. – Майлз продолжал смотреть на него в упор.

– Уверен, что вашей вины здесь нет, офицер. – Воан улыбнулся, протиснулся мимо Майлза и встал с противоположной стороны стола.

– Послушайте, доктор, вам когда-нибудь доводилось видеть нечто подобное? – спросила сержант Грей.

– Нет, и слава богу. Зрелище отвратительное.

– Какое же оружие мы ищем?

– Скорее всего преступник использовал несколько предметов, однако основной инструмент – небольшой гладкий нож, не длиннее шести дюймов, – солгал Питер, уверенный в том, что обмана они не заподозрят. Любое точное указание на тип ножа сразу значительно сузит пространство поиска. Питера предупредили, что детективов нужно запутать.

– Что-нибудь вроде ножа для разделки рыбы? – уточнил Майлз.

– Нет, не такой острый. Судя по характеру разрезов, здесь применялась грубая сила. Если действовал мужчина, то наверняка расчленил труп от избытка энергии. Но могла справиться и сильная женщина, особенно в состоянии аффекта. В настоящее время мы проверяем оружие, найденное в доме подозреваемого.

– Убийца действовал правой рукой или левой? – поинтересовалась Грей. Теперь она сидела на письменном столе и играла с пресс-папье в виде запаянной в отполированную смолу чрезвычайно ценной человеческой кости.

– Не могли бы вы оттуда слезть, мисс?

– С удовольствием. – Грей спрыгнула, подбросив пресс-папье и ловко поймав.

Питер затаил дыхание: одна из самых дорогих его сердцу вещей пролетела всего в нескольких футах от мраморного пола.

– Левой, если судить по углу вторжения и направлению разреза. Левая рука имеет естественную предрасположенность против часовой стрелки. – Воан с трудом скрывал раздражение: эта женщина выводила из себя, как непослушный ребенок.

– Кое-что из сказанного вами мне хорошо знакомо, доктор. Есть идеи? – произнес сержант Майлз.

– Нет, прежде мне не приходилось видеть ничего подобного, – громко ответил Воан, стараясь перекричать резкий стук. Он обернулся и увидел, что сержант Грей методично открывает и закрывает ящики и заглядывает внутрь.

– Детектив! – сердито воскликнул Питер. – Что за нелепые игры?

Она пожала плечами, подняла руки ладонями вверх, а потом засунула в карманы и прислонилась к двери, показывая, что готова уйти. Питер потерял терпение:

– Пожалуйста, ничего здесь не трогайте!

– Все, доктор, простите за доставленные неудобства!

Сержант Майлз недовольно посмотрел на напарницу, и Питер с облегчением подумал, что сценарий не был разработан заранее, чтобы спровоцировать реакцию. Настырные ищейки не подозревали о связи и не пытались расколоть его. Он ждал, когда же они наконец закроют за собой дверь.

Визит полицейских плохо отразился на нервах доктора Воана. Срочно потребовалось вытереть собравшийся под воротником пот. Он сдернул со стола простыню, открыв другие части расчлененного трупа, в частности голову. Годы не сжалились над Кевином, хотя и отнеслись к нему более милостиво, чем он заслуживал. Чем заслуживали все они после того, что сделали с одним мальчиком и заставили сделать другого мальчика. Питер спросил себя, не помешали ли годы оправдания прошлых грехов заметить след, оставленный временем на собственной внешности? Детектив, разумеется, не ошибся: он уже видел подобное зрелище. Правда, Майлз еще слишком молод, чтобы помнить сам инцидент, но если начнет серьезное расследование, то непременно выяснит правду: историю о трупе бездомного мальчика, найденном много лет назад на окраине города, в заброшенном доме на берегу реки. В то время судьба несчастных детей никого не волновала, следствие длилось недолго, пока не пропал интерес и не растаяли средства. А вскоре ответственный за дело детектив эмигрировал в Испанию, и все заглохло. Но Питер помнил инцидент, потому что присутствовал на месте. Видел тело, когда был еще подающим надежды молодым доктором. Более того, видел его еще до того, как оно стало телом, знал живого мальчика – мальчика, которого они убили.

Кевин Харт стал предупреждением и ему лично, и всем остальным.

Питер Воан накрыл голову Кевина простыней. Дальнейшего исследования не требовалось, он уже написал отчет и получил инструкции насчет того, что именно следует говорить. Существовал четкий план. Непосвященный решит, будто он провел тщательный осмотр и описал все заметные повреждения, хотя на самом деле бросил на труп лишь беглый взгляд, а значительную часть информации сфабриковал, хотя и весьма убедительно. И постарался отразить как можно меньше реальных фактов, чтобы расследование ни в коем случае не привело к настоящему убийце. Ведь настоящий убийца неизбежно приведет к нему – и не только к нему. Другим тоже было что терять – ничуть не меньше, а может, и больше. Доктор задвинул тело Кевина Харта в холодильную камеру и ушел из морга. Теперь следовало исчезнуть. Немедленно.

Питер жил один. Женат никогда не был. Он отпер дверь своего дома и бросился вверх по лестнице. Схватил из шкафа кое-какую одежду и швырнул в дорожную сумку. Заботиться о мелочах было некогда. Одежду можно купить позднее, а на первое время хватит самых необходимых вещей. Питер застегнул сумку и побежал вниз так же быстро, как минуту назад мчался наверх. Едва взялся за ручку двери, чтобы выйти, как зазвучала музыка. Динамики были установлены по всему дому, и мелодия доносилась сразу изо всех комнат. Питер посмотрел на дверь в зимний сад: пульт управления стереосистемой находился там. Следовательно, там же скрывался тот, кто ее включил. Никогда еще симфония Малера не звучала так торжественно, как в эту минуту. Питер нажал на ручку, однако она не поддалась: дверь оказалась заперта. Впрочем, существовал еще один выход – через зимний сад во двор.

– Оставь меня! – закричал Питер, но слова утонули в тяжелых аккордах оркестра.

Он не мог стоять и покорно ждать конца, а потому бросился к зимнему саду. Питер видел, что случилось с Кевином, и не собирался сдаваться без боя.

Глава восемнадцатая

Кошка

Майлз и Грей просматривали старые полицейские отчеты, пытаясь обнаружить дело, хоть сколько-нибудь похожее на убийство Кевина Харта. Эдриан не мог отделаться от ощущения, что уже встречал нечто подобное. Преступление казалось ритуальным – более значительным, чем банальное отцеубийство.

Моррис вышел из кабинета, широко улыбаясь:

– Отчет патологоанатома однозначно подтверждает, что нож, найденный в квартире Райана Харта, – тот самый, которым преступник прикончил отца. – Он сделал несколько шагов и остановился в центре рабочей комнаты. – Отлично, ребята! Самое жестокое убийство, совершенное на нашей территории за несколько десятилетий, а подозреваемого мы нашли всего за пару недель. Дэниелс, собери пресс-конференцию, от звонков некуда деваться. Сделаем официальное заявление, предупредим о розыске Райана Харта, напечатаем фотографии. Люди хотят знать преступника в лицо, так они чувствуют себя увереннее. Остается лишь найти негодяя. Кто-нибудь знает, где он может скрываться?

– Отлично, ребята, – передразнила начальника Грей, но так, чтобы услышал только Эдриан. Он улыбнулся.

– Разрешите допросить сестру, сэр! – крикнул Эдриан, стараясь перекрыть гул голосов.

– Бесполезно. Дэниелс уже разговаривал с ней. Она ничего не знает. Не хочет даже слышать о брате.

– Не верю, сэр.

– Послушай, как бы ты ни мечтал свести с Райаном счеты, терзать родственников не позволю; они и без того настрадались. Если сумеешь усидеть тихо до того момента, как мы его поймаем, то шума в прессе удастся избежать. Сестра здесь ни при чем – точно. В общем, вы с Грей оставайтесь здесь и принимайте звонки.

– Сэр!

– Можете помочь следствию, еще раз внимательно прочитав все бумаги. Вдруг упустили какое-нибудь имя или не заметили адрес, где может скрываться убийца?

– Ничего нет, мы уже смотрели. Все обычные места трижды проверены. – Грей закатила глаза и откинулась на спинку стула, а Эдриан почувствовал, что сейчас последует осуждение, и не ошибся.

– Посмотрите внимательнее, Грей! – строго произнес Моррис. – Пара свежих глаз никогда не помешает. И не общайтесь с журналистами.

Грей что-то проворчала и положила ладонь на стопку материалов, собранных на каждого, кто когда-нибудь встречался с Райаном Хартом.

– Я могу его найти! – заявил Эдриан.

– В таком случае найди. – Моррис многозначительно кивнул. – Только не выходя отсюда. Если обнаружишь какую-нибудь надежную зацепку, сообщи Дэниелсу, и он проверит. Но не забывай, что официально вы с Грей остаетесь в стороне. Меньше всего мне нужно, чтобы ты снова сорвался, Майлз. Это дело должно пройти чисто. У тебя собственная история с Хартом, и если разбирательство дойдет до суда, его адвокаты немедленно используют ее против нас. Да ты и сам это знаешь.

Эдриан подвинул стул поближе к Грей, дождался, пока начальник уйдет, и взял со стола одну из папок.

– Ты прав, Майли, здесь нет никого, с кем бы ты не беседовал, вплоть до учителей начальной школы. Напомни мне больше никогда не затыкать тебе рот.

– Я до сих пор не уверен, что убил именно Райан. – Эдриан вздохнул. – И искренне хочу, чтобы это совершил он.

– Улики не лгут.

– Слишком много улик. Харт-младший никогда не отличался небрежностью. Труп имеет к нему непосредственное отношение. Он не по глупости сбежал туда, где отсиживается. Каждому, кому довелось говорить с ним хотя бы пять минут, становилось ясно, что он ненавидел отца. Я бы согласился с подозрениями, если бы Кевин Харт просто исчез, но то, что случилось, не имеет ничего общего с манерой поведения Райана. Он никогда никого не убивал напрямую, тем более ножом. Тебе не кажется, что все это как-то слишком удобно? Нужно снова поговорить с патологоанатомом.

– Нам запрещено выходить на улицу!

– Ты всегда такая послушная?

– В последнее время – да.

– В один прекрасный день все-таки соберешься с мыслями и расскажешь, что натворила в Плимуте. – Эдриан встал и надел пиджак.

– Странно, что ты до сих пор сам не залез в Интернет и не выяснил, что произошло. Относительно причины перевода там имеется несколько не слишком лестных комментариев. Нужно ли говорить, что меня выставили совершенным ничтожеством?

– Надеюсь, что, когда ты окончательно успокоишься, расскажешь сама.

Майлз схватил со стола ключи от автомобиля и опасливо оглянулся на кабинет начальника: Моррис разговаривал по телефону и смотрел в другую сторону.

– Потом заберу тебя, Грей.


Подходя к своей машине, Эдриан подумал, что когда-нибудь все-таки придется ее помыть. Яркое солнце безжалостно выставляло напоказ толстый слой грязи. Пока Том был маленьким, Эдриан платил сыну пять фунтов, и тот помогал мыть автомобиль прямо возле дома, из ведра. Совместная работа всегда казалась вполне естественной и правильной. Том охотно рассказывал о школе и о том, что его волновало, а отец чувствовал себя близким ему и нужным. Эдриан достал телефон и набрал номер сына. Несколько мгновений продолжались гудки, он ждал, что сейчас включится автоответчик.

– Привет, пап, что ты хотел спросить? – послышался чуть сбивчивый голос Тома. Судя по всему, он быстро шел и слегка запыхался.

– Да вот, решил узнать, приедешь ли в выходные. Соскучился. Постарайся появиться до начала учебного года.

– Не знаю. Мама и Дом хотят поехать в Лиссабон. Дом собирается заняться со мной серфингом.

– Понятно. А как насчет сегодняшнего вечера? Можем устроить поединок. – Игровая приставка всегда оставалась запасным и самым надежным вариантом.

– Возможно. Сейчас вот спешу на репетицию группы, бегу на автобус. Спрошу маму и перезвоню.

– Обязательно. Слушай, если тебе вдруг понадобится съездить куда-нибудь на машине, не забывай, что нужно только попросить…

Эдриан посмотрел на экран и увидел, что разговор окончен. Сунул телефон в карман и подошел к своей «Гранаде».

Сел, включил мотор, и в этот момент дверь открылась. Грей шлепнулась рядом.

– Черт возьми, давай сделаем это! – Готовясь к работе, она собрала волосы в хвост. – Позвонила в больницу, там сказали, что сегодня доктор Воан не дежурит. Живет в Ист-Хилл.


Они постучали в дверь большого оштукатуренного особняка в стиле минимализма. На дорожке стояла машина, из дома доносилась громкая музыка. Ответа не последовало; подождав несколько минут, Грей зашла за угол и ногой открыла калитку.

– Что ты делаешь? У нас же нет ордера! Не имеем права!

– Кто же из нас чересчур послушен? – Она улыбнулась и исчезла из виду.

– Подожди!

Эдриан двинулся за ней и увидел, что окно открыто, а мусорный бак перевернут. Прижавшись спиной к стене и держа наготове пистолет с глушителем, Грей шла, мелкими осторожными шагами. Эдриан тоже сразу почувствовал неладное. Музыка зазвучала громче. Грей молча показала на идущую навстречу белую кошку с красными лапами и красной, блестящей от какой-то желеобразной субстанции мордой. Сплошная каменная стена закончилась уже через три фута и сменилась стеклянной витриной зимнего сада, так что спрятаться было негде. Майлз знал, что впереди их ждет нечто ужасное.

Грей остановилась, и Эдриан положил руку ей на плечо. Выглядела она бледной, испуганной, дышала судорожно. Паническое состояние? Ему еще не приходилось видеть напарницу в подобных ситуациях, до этого момента казалось, что ее ничем не проймешь. Эдриан кивнул, показывая, что надо поменяться местами, и Грей послушалась.

Он глубоко вздохнул и осторожно заглянул за край стены, пытаясь сообразить, что же происходит в зимнем саду и свободен ли путь, но тут же отпрянул и прислонился затылком к стене, подавляя острый приступ тошноты.

– Немедленно вызывай патруль, – пробормотал Эдриан, пытаясь отдышаться. – Он мертв.

– Что?

Эдриан вышел из укрытия, повернулся лицом к зимнему саду и посмотрел в огромное окно. Адреналин все еще зашкаливал, но почему-то стало ясно, что опасности нет.

Патологоанатом висел привязанный за руки к соединяющей фронтоны центральной балке. Он был обнажен, плечи неестественно вывернуты – очевидно, выскочили из суставов в тот момент, когда его повесили на связанных за спиной запястьях. На полу, под телом, скопилась лужа крови, а из распоротого живота вывалились кишки, кольцами свернувшись возле ног.

– Они выезжают.

По недовольному выражению лица Грей Эдриан догадался, что она разговаривала с Дэниелсом. Грей опустила руку и спрятала телефон в карман.

– Не понимаю, – пробормотал он, все еще рассматривая кучу на полу и не поднимая глаз к лицу доктора. Следы кошачьих лап вели в комнату и из комнаты. Труп явно висел уже несколько часов.

– Вот почему у меня не было, нет и никогда не будет кошки. Эти сволочи готовы съесть тебя заживо, если уснешь на диване, – убежденно произнесла Грей с гримасой отвращения. – Наверное, Райан решил разобраться с доктором прежде, чем тот представит отчет.

– Ерунда. Что он будет делать дальше? Убьет следующего патологоанатома?

– Может, ты знаешь его хуже, чем думаешь?

– Я целый год занимался только им, днем и ночью.

– Документы не всегда отражают полную правду. – Грей достала сигарету и протянула пачку Майлзу.

– Тут покруче, чем с Кевином Хартом.

– Не исключено, что он нагнетает обстановку или переживает психический срыв.

Эдриан понимал, что Грей специально озвучивает версии, а на самом деле склоняется на его сторону.

– Нет, я хорошо изучил Райана. Не могу принять.

– А что здесь принимать? Сумасшедший, и все. Мне тоже этот доктор не понравился. Отвратительный тип. Но никто не заслуживает такого конца!

Эдриан услышал звук полицейской сирены и увидел, как машина Дэниелса появляется из-за угла и въезжает на дорожку. В кармане пискнул телефон. Он посмотрел на экран: Том сообщал, что уже дома. В последний раз затянулся, потушил сигарету и двинулся навстречу коллегам. Дэниелс открыл дверь и, даже не успев выйти, начал возмущаться:

– Что, черт возьми, произошло? Где тело?

– Там, в зимнем саду. В ужасном беспорядке, – бодро отрапортовала Грей.

– А какого черта вы оба здесь болтаетесь? Вам же приказано сидеть на месте!

– Мы не искали тут Райана Харта – клянусь. Просто хотели еще раз обсудить с доктором результаты экспертизы, – объяснила Грей и с подозрением поинтересовалась: – А как вам удалось так быстро добраться?

– Судебные медики сейчас приедут. – Дэниелс взглянул на сигарету, которую она держала в руке. – Надеюсь, вы не загрязнили место преступления? Так что насчет приказа сидеть на месте?

– Единственное, к чему мы прикасались, это калитка и парадная дверь. Даже внутрь не вошли, – заявила Грей, не пытаясь скрыть презрения к верному псу Морриса.

– Как только что сказала Грей, мы не искали здесь Харта, просто хотели задать доктору пару вопросов, так что можешь не напрягаться. – Эдриан подошел к своему автомобилю и открыл дверцу. – Мне пора, Том уже дома. Утром отчитаюсь.

– Езжай куда угодно! – поморщился Дэниелс и побрел за угол.

– Подбросишь до управления? – спросила Грей. – Моя машина на стоянке, да и папки надо бы просмотреть еще раз.

– Знаешь, что сверхурочные не оплачиваются? – Эдриан сел за руль.

Глава девятнадцатая

Пациентка

Имоджен Грей посмотрела на часы. Осталось двадцать шесть минут. Еще целых двадцать шесть минут предстояло говорить о собственной персоне. Даже в лучшие времена она чувствовала себя неловко, а сейчас, когда все ответы фиксировались на бумаге, слова давались труднее. Желая потянуть время, между фразами подолгу молчала, будто собираясь с мыслями. Минутная стрелка едва ползла, прилипая к каждому делению.

– Как вам работается с новым напарником?

– Нормально. Он в полном порядке. Немного взбалмошный, но мне это даже нравится. Вполне приятный.

– Вполне приятный? Лучше вашего прежнего сослуживца? – уточнил психоаналитик, немолодой, похожий на Фрейда, очень солидный, и пролистал записи, присланные из Плимута прежним доктором.

– Лучше моего прежнего сослуживца показался бы даже бешеный козел. – Имоджен улыбнулась и начала теребить ногти – давняя нервная привычка. Она раздумывала, помочь ли бедняге перевести разговор на пикантные темы, вместо того чтобы неуклюже копаться в бумагах, подобно свинье, разыскивающей яблоки в корыте с картофелем.

– Он вам по-прежнему звонит?

– Моего домашнего телефона в справочнике нет, так что звонить некуда. Тем более что он успел представить меня сумасшедшей. Наверное, уже успокоился.

– Вас перевели сюда из-за него?

– Не понимаю, какой в этом смысл. Новый начальник уже пытается задвинуть меня в угол.

Она подозревала, что Моррис раскинул сеть по всей стране, так что приказ сидеть тихо и не высовываться связан скорее с прошлыми заслугами, чем с нынешней работой. Плох ли Моррис? Грей знала, что начальник полиции Плимута тоже не годился на роль ангела. Вероятно, так и должно быть. А может, она просто преувеличивает благородство профессии? Ну, а здесь поступили еще проще: до сих пор не дали шанса проявить себя.

– Чувствуете рыбой, выброшенной на берег?

– Нет. Знаете поговорку: там, где лежит моя шляпа…

Оставалось выдержать еще шестнадцать минут. К этому времени вопросы обычно принимали личный характер, а почти сорок пять минут уходило на установление связи между участниками сеанса. Имоджен взглянула на психоаналитика под иным углом зрения: дело в том, что почтенный доктор был ровесником жертв недавних кровавых расправ. А если он тоже один из них? Один из кого? Она до сих пор понятия не имела, кто мог совершить все эти жуткие убийства. Сознание не позволяло подойти к выводам, которые «кричали», умоляя раскрыть истину.

– Как вы спите?

– Сплю? Вы о чем? – Имоджен улыбнулась.

– Если нужно, то выпишу новый рецепт.

– Спасибо, доктор, не надо. Бессонница меня устраивает, а от лекарств уже и так тошно. – Она ему не доверяла.

– А как насчет приступов паники? По-прежнему возникают?

– Не так часто. – Разговор на больную тему заставлял чувствовать себя жалкой неудачницей, поэтому Имоджен старалась казаться равнодушной и делать вид, будто вопрос ее не волнует. Но если бы это соответствовало правде, она отказалась бы от сеансов сразу, как только истекло назначенное время.

– Почему? – спросил дотошный инквизитор.

– Когда никого вокруг по-настоящему не знаешь, чувствуешь себя спокойнее.

Доктор прилежно занес ответ в блокнот:

– А новому напарнику доверяете?

– Стараюсь. Во всяком случае, до сих пор он не давал поводов для сомнений.

– Рассказали о нападении?

– Пока нет.

Доктор Сомнер снова что-то записал. Имоджен знала, что, если спросить, он скажет, что именно, но спрашивать не хотелось: какой смысл? Сеансы психотерапии оставались единственным средством хотя бы немного уменьшить тревогу, не покидавшую после случившегося в Плимуте отвратительного происшествия. И все же Имоджен с трудом принимала вторжение в свой внутренний мир, упорно уклоняясь от разговоров на важные для себя темы. Обычно сидела с покорным видом и прикидывала, сколько еще удастся продлить формальности, чтобы оставить как можно меньше времени для серьезного вмешательства.

– А как обстоят дела с работой? Я имею в виду настоящую работу. Выдерживаете? – осведомился доктор Сомнер и взглянул поверх очков.

Имоджен ненавидела слово «выдерживать»: оно звучало так, как будто она из последних сил цеплялась за жизнь, балансируя на грани сумасшествия.

– Да.

– Как сейчас себя чувствуете?

– Случай странный и ужасный; общая картина пока не сложилась. Но нет, воспоминания вовсе не провоцируют нервозности.

Эти слова Грей тоже ненавидела: можно подумать, будто она способна внезапно потерять самоконтроль и устроить истерику. Медицинская терминология всегда вгоняла в тоску: беседа со специалистом неизбежно сводилась к набору штампов. Регулярное психологическое обследование положено солдатам, разве не так? А ей всего лишь хотелось освободить душу от впечатлений и переживаний – вовсе не для записи. На первом же сеансе Имоджен попросила доктора Сомнера не пытаться поставить диагноз – боялась получить клеймо. Старалась не думать о том, что психоаналитик хитро выуживает из нее информацию.

– Что касается мужчин… С тех пор как уехали из Плимута, с кем-нибудь встречались?

– Эта тема выходит за рамки наших бесед, доктор. Кажется, я ограничила круг вопросов.

– Хорошо. В таком случае позвольте спросить о матери. На этой неделе вы ее навещали?

Сомнер снова начал писать, а Имоджен внимательно посмотрела на ручку, пытаясь разобрать буквы и слова. Хотелось узнать, что именно он считает важным отметить, но она промолчала. Проблема в том, на чьей стороне сила. Имоджен понимала, что должна позволить себе быть уязвимой – во всяком случае, здесь, – и старательно над этим работала. Доктор поднял голову от блокнота, настойчиво повторив вопрос. После серьезного происшествия курс психотерапии считался обязательным условием для возвращения на службу, а потом, уже во время работы, предстояло раз в две недели являться на проверочные беседы, для контроля состояния. Имоджен опасалась, что любое проявление слабости будет моментально отмечено и послужит поводом к отстранению от дел или даже к увольнению, а потому старательно скрывала переживания, притворяясь «крепким орешком». Но сеансов не пропускала.

– Да, иногда езжу после работы, – ответила она, не желая признать, что на самом деле ездит часто, пытаясь заполнить пустоту существования.

Своей жизни у нее не было. Нужно ли признаваться, что мотается в Плимут почти каждый день? Тогда он сразу спросит, не мешают ли поездки личной жизни и не сторонится ли она отношений. Имоджен знала ответ и не хотела услышать подтверждения. Все это ни к чему.

– Путь неблизкий.

– Мне нравится водить машину, дорога прочищает мозги.

– Как поживает матушка? – Доктор снова что-то записал.

Вот он, вопрос, не имеющий ответа. Действительно, как поживает матушка? Существовал единственный выход из тупика, и Имоджен неизменно им пользовалась, выбирая наименее неприятную версию правды:

– По-прежнему.

…Эдриан приехал домой и увидел, что Том застыл на диване, с головой погрузившись в очередную «стрелялку». Ничего нового. Они обменялись короткими приветствиями, и Эдриан сел рядом с сыном. Обычное виртуальное насилие предстало в новом свете: страшная картина настоящего убийства все еще стояла перед глазами. Ужасы происходили с реальными людьми – не исключено, что и в эту минуту кто-то умирал жестокой смертью, только без участия зомби.

– Трудный день? – поинтересовался Том.

– Что?

– Ты как в тумане, ничего не слышишь. – Сын с тревогой взглянул ему в лицо.

– Извини, день выдался на редкость паршивым.

– Ты же не расклеишься снова, правда? – Том предусмотрительно отвернулся к экрану. – В прошлый раз я маме ничего не сказал. Она запретила бы приходить, а мне у тебя нравится. Я уже не ребенок и все понимаю.

– Ты ребенок, и это нормально. – Эдриан взъерошил его непослушные волосы, не зная, как успокоить сына. – Не хочу, чтобы ты вырос и столкнулся с проблемами… с которыми уже сталкивался прежде… из-за меня. Этого не должно было случиться, и мне перед тобой неудобно.

– Все было не так уж плохо, не надо извиняться. Я и маму много раз видел пьяной. Она пьет, когда он уезжает по делам.

– Знаю, но… в тот вечер я изрядно накачался. А твой приход послужил поводом взять себя в руки, и это меня спасло.

– Что же случилось сегодня? Почему было так тяжело?

– Увидел кое-что действительно ужасное, чего лучше было бы не видеть. Если честно, говорить об этом не хочется, но все равно спасибо за интерес и сочувствие. – Эдриан улыбнулся.

– Ладно. – Том пожал плечами и сосредоточился на игре.

– Сейчас приму душ, а потом поиграем вместе. – Эдриан встал и поднялся наверх, чтобы смыть с себя отвращение и страх.

Даже самая горячая вода не помогала избавиться от ощущения липких внутренностей. Он не притронулся к телу Питера, однако впервые увидел, что представляет собой жестоко вывернутый наизнанку человек, и понял, что никогда не сможет освободиться от тяжести воспоминаний. Место преступления выглядело мерзким и хаотичным, ничем не напоминая обычные бесстрастные картины смерти.

Эдриан надел чистое белье, футболку, джинсы и спустился вниз. На ужин снова придется заказать пиццу. Из комнаты доносился громкий смех Тома: надо же, парень провел с друзьями почти весь день и вот уже снова сидит в Сети! Эдриан прошел в кухню и заварил крепкий кофе. Хотелось чего-нибудь более эффективного, но ведь сын рядом. Придется дождаться, пока он ляжет спать, и тогда открыть бутылку виски.

Возвращаясь в гостиную, Эдриан услышал иной смех – низкий, мужской. Он хорошо знал этот смех.

Приоткрыл дверь и похолодел. Рядом с Томом на диване сидел Райан Харт собственной персоной и держал в руках пульт. Оба играли и смеялись.

– Том, немедленно отправляйся в свою комнату, – произнес Эдриан как можно спокойнее, хотя сердце замерло, а перед глазами четко всплыла сцена убийства доктора Воана.

– Подождите, офицер; дайте закончить. Я еще его не убил. – Райан рассмеялся и подмигнул Эдриану.

– Если уйдешь сию минуту, Том, получишь двадцать фунтов.

Эдриан вытащил из кармана банкноту. Сын мгновенно вскочил, схватил деньги и бросился вверх по лестнице. Эдриан ненавидел подкуп, однако в эту минуту важнее было избежать противостояния, которое всегда следовало за распоряжением выключить игровую приставку.

– Детектив, – улыбнулся Райан, – не желаете сразиться?

– Объясни, почему я не должен немедленно взять телефон и набрать номер полиции?

– Мне нужна ваша помощь.

– Моя?

– Я по уши в дерьме, детектив. – Очередная улыбка получилась нервной.

– Согласен. Но почему ты здесь?

– Не знаю, куда еще можно пойти. Наверное, глупо, – Райан печально усмехнулся, – но для меня вы единственный надежный человек.

– После всего, что я сделал? Неужели всерьез рассчитываешь на мою помощь?

– А вы всерьез полагаете, что я прикончил отца? А потом еще и патологоанатома? Смотрел новости: на меня и это дело вешают!

– Но при чем здесь я? Мое отношение отлично тебе известно. Забыл, как я старался упечь тебя за решетку? Выплеснул столько энергии, что едва не потерял работу. – Эдриан подошел к окну, внимательно осмотрел улицу и опустил жалюзи.

– Нет, не забыл. С тех пор знаю, что согнуть вас невозможно, а значит, вам можно доверять.

– О чем ты?

– Никогда не задумывались, как мне удалось проскользнуть у вас между пальцев? Вы же поймали меня с поличным, детектив!

– И совершил несколько грубых ошибок.

Эдриан вспомнил бессонные ночи, когда бесконечно прокручивал в уме малейшие подробности жизни Райана, постоянное пьянство, таблетки, катастрофическое моральное падение и медленное сползание в состояние глухой, болезненной паранойи. Он ненавидел умение Райана и ему подобных ловко уходить от ответа за искореженные судьбы и пропавшие жизни. Почему закон настолько неповоротлив? Разве недостаточно безошибочного инстинкта, почему всегда требуются какие-то убедительные доказательства? Многие годы Эдриан знал, что Райан опасен для общества. Пути их несколько раз пересекались, но что бы ни происходило, тому удавалось скрыться. Или за него отвечал кто-то другой, или свидетели бесследно исчезали, обвинение рассыпалось, а следствие прекращалось. Вскоре Райан приобрел вес в преступном мире и стал особенно осторожен. Эдриан стремился обезвредить циничного убийцу, а беспокойство за судьбу собственного сына-подростка лишь усиливало уверенность в своей правоте.

Вещественные доказательства Майлз потерял, напившись до невменяемости. Ночь провел в машине возле дома Райана в компании бутылки виски, а потом ничего не смог вспомнить. Отстранение от дела принял с благодарностью, сознавая, что всех подвел, а сам окончательно запутался. В безумном преследовании стал похож на человека, которого ненавидел: на собственного отца. А после отстранения мир вообще рухнул. Эдриан потерял не только вещественные доказательства, но и разум.

– Уверены? – Райан убрал с лица обычную наглую ухмылку и взглянул почти по-человечески.

Кофе уже не действовал, так что Эдриан подошел к бару и достал виски, мучительно пытаясь понять, что Райан имеет в виду. В очередной раз пытается обвести вокруг пальца? Передал стакан, а бутылку поставил на кофейный стол, чтобы наливать, не поднимаясь.

– Слушаю твою версию.

– Знаю, вы считаете меня злодеем, который убивает всякого, кто встает на пути. Правильно, именно этим я и занимаюсь. Способствует бизнесу.

– Давно записался в бойскауты?

– Да, я действительно совершил много плохого, не отрицаю. Но клянусь, что не убил ни одного непричастного человека. Во всяком случае, прямо и непосредственно.

Паника отступила, опасности Эдриан не ощущал. Более того, не сомневался, что Райан говорит правду.

– Отец имел серьезные связи. Очень серьезные. Близко знал множество влиятельных людей. Что из этого следует, объяснять не надо: вы чешете спину мне, а я – вам. Богачи льнут друг к другу, и всех их неудержимо тянет к извращениям. – Он залпом проглотил виски и глубоко вздохнул.

Эдриан заметил на его лице страх – тот, который человек испытывает, сознательно нарушая данное слово или выдавая секрет. Подобного состояния прежде он у Райана не наблюдал.

– Отдаю вам должное, детектив. Вы действительно превратили мою жизнь в ад. – Он наполнил стакан. – Отец не любит… не любил, когда кто-нибудь совал нос в его дела, а потому пообещал устроить так, что все обвинения против меня развалятся. Не прошло и нескольких дней, как я сорвался с крючка, а вы утонули в дерьме.

– Полагаешь, друзья отца обладают серьезными возможностями? То есть кто-то занимает высокий пост в полиции? – Ничего подобного Эдриану даже в голову не приходило. Он до такой степени поверил в собственный провал, даже не думал, что на самом деле провала могло и не быть.

– И не один «кто-то», мой наивный друг, а сразу несколько.

– Серьезно?

– В этом городе все повязаны между собой значительно прочнее, чем вам кажется. Задача решается проще простого.

– Вранье!

– В таком случае, каким же образом могли исчезнуть улики?

– Тот нож, который мы нашли у тебя дома, патологоанатом признал… – Эдриан вздрогнул и замолчал: Райан быстро встал и принялся нервно расхаживать по комнате.

– Неужели считаете меня до такой степени безмозглым, что, убив родного отца, я оставил бы оружие лежать на виду, да еще в собственной берлоге? Зная, как вы за мной охотитесь? Вздор!

– Кто же мог подтасовать факты? Один из участников следствия? Кто-либо из начальства?

– Черт возьми, да тот же самый патологоанатом, например. Понятия не имею, какая крепкая их круговая порука. Но я этого не совершал. – Голос дрогнул. – Мне показали фотографии – страшнее не бывает. Я на такое не способен. – Райан остановился и посмотрел в пространство. – Да, я ненавидел этого человека, по-настоящему ненавидел, однако не убивал. Слишком боялся его. Вы не представляете, каким он был. Даже с того света сумел бы достать и отомстить.

– Вот уж не думал, что ты склонен к спиритизму.

– Я склонен ко всему, чего требует ситуация. Иначе не смог бы выжить. Отец ни разу не сделал для меня ничего, что каким-то образом не принесло бы ему выгоду. Даже эта проклятая школа, где мне пришлось учиться, была нужна ему, чтобы сохранить мерзкие семейные традиции. Он там учился, его отец там учился и еще черт знает сколько поколений. А на меня ему было наплевать! Приходилось пробиваться самому. Но правда только благодаря ему я не сел в тюрьму. Не ради меня, а ради него самого. Заботился лишь о собственной репутации, а об меня только что ноги не вытирал.

– Читал твои детские медицинские карты. Доставалось тебе изрядно.

– Тогда избиения казались обычным делом. Помню вас в то время… после того, как вылетел из Черчилл и попал в вашу школу. И вашего отца помню. – Райан снова начал мерить шагами комнату, нервно почесывая лицо.

Эдриан знал, что означает странное поведение: пришла пора принять очередную дозу.

– Мой отец здесь ни при чем! – отрезал он.

– Хотите сказать, что отец ни разу не поднял на вас руку? – Райан недоверчиво рассмеялся, схватил бутылку и начал пить прямо из горлышка.

– Итак, у тебя не было причин желать смерти отца?

– Был миллион причин. Но для чего мне убивать его именно сейчас? И зачем так зверски? Каждый из нас вел свою жизнь; видеться доводилось пару раз в год, не чаще. Я уже говорил, что он постоянно защищал меня. И вот теперь меня подставляют – не понимаю зачем, но вы-то знаете правду! Знаете, что я не убивал! – Райан швырнул бутылку в дверь, и медового цвета жидкость потекла густыми медленными ручьями. Комната мгновенно наполнилась острым запахом.

– А кто еще имел мотив для преступления? – спокойно спросил Эдриан, стараясь не совершать резких движений: Райан мог сорваться в любой момент, а наверху в комнате сидел сын.

– Проще сказать, кто мотивов не имел. – Райан опустился на диван – слишком близко – и взял со стола недопитый стакан. – Знаете, зачем отец приехал сюда? В этот город? Представляете, каким он был извращенцем?

Эдриан подошел к окну и посмотрел сквозь жалюзи. Если бы коллеги каким-то образом догадались, что Райан сидит в его гостиной, то уже давно бы приехали. Надо было сразу позвонить им, а не слушать пустую болтовню и уж тем более не поить виски, но в словах Харта звучала тяжелая, неудобная правда.

– Он приехал в Эксетер по работе. Это сказала твоя мать, а его коллеги подтвердили.

– Моя мать. – Райан выплюнул слова, как выплевывают прокисшее молоко. – Ничего подобного. Здесь он ловил молодых самцов.

– Никаких свидетельств тому нет.

– А я говорю, отец мотался сюда, чтобы трахаться с парнями – чем моложе и тупее, тем лучше. Покупал их в баре, тащил в свою мерзкую нору, избивал до полусмерти, а потом творил несусветное и заставлял делать то же самое с собой!

– Откуда тебе известно?

Райан принялся возиться с сигаретой: достал из пачки, прикурил и глубоко затянулся.

– Любил погорячее, жестче и покруче, – процедил Райан сквозь зубы, и вдруг Эдриан сообразил, к чему он клонит. Узнал то затравленное выражение, которое и прежде встречал на лицах людей, пострадавших от сексуального насилия, и почти пожалел беднягу.

– В отчете патологоанатома нет ни слова о… о том, что ты предполагаешь.

– Значит, и ваш патологоанатом тоже с ними повязан! – Райан возбуждался на глазах, а Эдриан думал, привело ли злоупотребление наркотиками к паранойе, или, подобно многим наркоманам, парень видел мир в лишенной условностей, грубой реальности. В эту минуту Райан казался испуганным, нервно кусающим губы ребенком. – Его дружки подставляют меня, чтобы не позволить рассказать, каким отец был в действительности. Не зря он постоянно твердил, что надежно защищен.

– А если он просто пытался запугать тебя? Откуда ты знаешь, что это правда?

– Я помню этих людей с детства; они приходили к нам домой. – В эту минуту во взгляде Райана сквозил неприкрытый ужас. Он не лгал. – Джеффри Стоун, директор школы Черчилл, который недавно повесился, тоже был одним из них.

– Что ты сказал?

– Приходил к нам домой и иногда так на меня смотрел… – От мучительных усилий скрыть чувства Райан побагровел.

– А еще кого-нибудь вспомнишь?

– Вряд ли. Впрочем, тот тип, из которого выпустили кишки – в новостях показывали – выглядел знакомым. Тогда-то я и начал подозревать, что происходит на самом деле. Кто-то методично вырезает папочкиных дружков, одного за другим. Совпадения здесь быть не может; слишком странно все они умирают. Был среди них один, возможно, что полицейский, но я не уверен – прошло много времени. Вместе учились в школе; вы же знаете, как они лепятся друг к другу.

– Тебе необходимо срочно явиться в управление и сделать заявление, чтобы мы сумели подтвердить показания. А пока у меня есть лишь твои слова.

В эту минуту Эдриан мог думать только о том, что в той самой школе учится Том. Пытаясь хоть как-то успокоиться, убеждал себя, что Райан – искусный лжец. И все же твердо знал одно: необходимо забрать сына немедленно, до начала нового учебного года.

– Не могу. Если они доберутся до меня, то не дотяну даже до конца недели.

– В таком случае давай я тебя арестую. – Версия Райана звучала вполне разумно, а основания для страха представлялись убедительными.

– Вы не можете гарантировать мне безопасность. Эти самые люди едва вас не прикончили, разрушили карьеру. Отец был лишь малой частью их сети, но чувствовал себя под надежным прикрытием. Если они решат уничтожить меня, то уничтожат немедленно. – Райан уже не пытался скрыть ужас. Он встал и принялся ходить из угла в угол. – Нет-нет, надо скрыться, исчезнуть. Зря я сюда пришел. Скорее всего они следят за вашим домом.

– Позволь тебе помочь?

– Значит, вы мне верите?

– Да, верю, но убегать вечно ты все равно не сможешь.

– Пора уходить, причем как можно скорее.

– Советую на всякий случай оставить убедительное свидетельство. Заметь, единственный в жизни шанс. – Эдриан встал и вытянул руки в стороны, готовясь принять нападение.

– В иных обстоятельствах сделал бы это с огромным удовольствием. – Райан ударил дважды: первый раз в живот, а второй в лицо. Эдриан скорчился от боли. – Прошу прощения, детектив.

Эдриан вытер окровавленную губу и схватился за бок.

– Уходи. Через пять минут позвоню.

Райан выскочил за дверь, а Эдриан тяжело опустился на диван и уставился на часы.

Глава двадцатая

Дуб

Эбби посмотрела на диван, где сладко спал Паркер. С закрытыми глазами он выглядел совсем другим. Глаза властно притягивали и не позволяли рассмотреть черты лица. Прозрачные, светло-серые, на солнце они напоминали зеркала, а в дождь становились зеленоватыми, как расплавленное стекло. Эбби подавила желание прикоснуться, убрать со лба черные кудри; просто взяла одеяло и укрыла Паркера. Он спал уже два часа, когда зазвенел сотовый. Она торопливо схватила телефон и, чтобы не разбудить, убежала в кухню. Звонил отец.

– Эбби, прости, сегодня приехать не смогу. Вызвали на срочный ремонт, отказать нельзя.

Еще одни выходные, и снова отговорка. Непонятно, зачем они продолжали эту игру? Вот уже несколько лет отец и дочь существовали в собственной реальности, притворяясь такими же близкими, как прежде. Но горькая правда заключалась в том, что после того злосчастного субботнего вечера все изменилось. Они так и не преодолели взаимную обиду. Эбби знала, что отец не смог простить то, что с ней случилось – как будто считал, что она сама спровоцировала насилие. Он воспитывал дочь в строгих правилах, и она всегда держалась в рамках приличия, однако самое плохое все-таки случилось. А Эбби обижалась на отца, потому что понимала его мысли: следовало активнее сопротивляться, громче кричать. Да и вообще Джон удивлялся, как ее угораздило попасть в подобную ситуацию, а она не находила слов, чтобы объяснить. Невидимая стена постепенно росла и наконец поднялась настолько, что жить в одном доме они больше не смогли. Через год Эбби уехала и сняла маленькую квартирку в том самом городе, где пострадала – поступок, еще больше отдаливший от нее отца. Через год он и сам переехал, а еще через год оказался в сотне миль от дочери. Эбби продолжала жить и работать рядом с университетом – местом, где осталась часть ее души.

Отключив телефон, она посмотрела в окно: дождь по-прежнему лил, а Паркер и Салли сладко спали. Эбби обнимала его до тех пор, пока он не задремал, а потом опустила голову на подушку и просто долго смотрела на него. Похоже так крепко и спокойно Паркер не спал уже давно. Взглянув на себя и увидев фланелевую пижаму, Эбби вскочила, наполнила ванну и залезла в теплую воду, мечтая, чтобы в эту минуту вошел он. Сделать первый шаг не хватало храбрости, и все же отчаянно хотелось поцеловать его. Даже если больше ничего не произойдет, поцелуя будет достаточно. Истории шрамов на спине Эбби не знала, но чувствовала, что одной кожей страдания не ограничились. Интересно, сколько Паркеру было лет? Полосы на коже успели побледнеть и растянуться. Трудно представить боль, какую пришлось пережить, если одни лишь следы истязаний внушали ужас. Чем его били, если некоторые шрамы напоминали маленькие звездочки? Паркер так вежлив, так добр… Кто же вообще мог сотворить подобное? Стараясь не плакать, Эбби думала о слезах, переполнявших кристальные глаза во время жестокой пытки.

Выйдя из ванны, она надела платье – хотелось выглядеть привлекательнее. А вернувшись в комнату, увидела, что Паркер проснулся, встал и надевает брюки, хотя дождь еще не закончился.

– Что ты делаешь?

– Пора идти, и так отнял у тебя слишком много времени. – Он поднял голову. – Ты переоделась?

– Да. – Эбби улыбнулась.

– Постараюсь исчезнуть до приезда твоего отца.

– Он не приедет, оставайся. – Слова вырвались сами собой. – Позволь, по крайней мере, приготовить ленч. Дождь сильный, так что уходить пока все равно не стоит.

– Не хочу доставлять хлопот.

– Умеешь резать лук? – Эбби направилась в кухню в надежде, что Паркер пойдет следом.

Они вместе приготовили еду и сели за стол. За окном по-прежнему было мрачно и холодно, однако квартира впервые наполнилась теплом и показалась родным домом. За четыре года Эбби не успела обзавестись друзьями, предпочитая одиночество. А сейчас они словно играли в счастливую семью – улыбались и даже смеялись, разговаривали о музее.

– По-моему, Джемма к тебе неравнодушна, – заметила Эбби.

– А у меня сложилась впечатление, что она неравнодушна ко всем без исключения, – произнес Паркер, подбирая с тарелки последние кусочки.

– Я ей не очень нравлюсь. Мы не разговариваем, но замечаю, как внимательно она на тебя смотрит.

– Ты тоже порой внимательно на меня смотришь. – Паркер снова улыбнулся, а Эбби покраснела.

– Прости, вовсе не хочу поставить тебя в неловкое положение. Сама не понимаю, как это происходит.

– Не надо извиняться. Мне даже нравится…

– Никогда не встречала человека, подобного тебе, Паркер.

– Скорее всего так и есть. Некоторых людей труднее одурачить, чем большинство.

Эбби заметила, что он погрустнел, и захотела отвлечь от печальных мыслей.

– А что ты постоянно записываешь в своих блокнотах? – спросила она, с каждой минутой чувствуя себя увереннее, смелее и свободнее.

– Ничего особенного. Просто рисую фигуры Джакометти. – Неловко улыбнувшись, Паркер встал, положил тарелку в раковину и взял свою намокшую газету, которая стала жесткой и корявой – Эбби попыталась спасти местную прессу на батарее. Листы склеились; Паркер разлепил то, что смог, и начал просматривать страницы.

Одна из статей привлекла внимание Эбби: бизнесмен Карл Тейлор отдал дань восхищения сыну Кристиану, построив в центре города фонтан в его честь. Фотография прилагалась: Кристиан стоял, широко и вульгарно улыбаясь. Именно эта улыбка и привлекла внимание Эбби, заставив взять газету и начать читать. В этот момент она ненавидела себя за слабость, за то, что позволила сломить себя. Он победил. Победил потому, что она изменила себе. Эбби подняла голову и увидела, что Паркер пристально смотрит на нее.

– Кто это? – В голосе прозвучала нотка ревности.

– Человек из другой жизни. – Она повторила его собственные слова в надежде, что он поймет: необходима осторожность.

Паркер пристально посмотрел ей в лицо, пытаясь прочитать ответ, а ей не хотелось, чтобы он узнал, какой глупой и доверчивой девочкой она была, с какой непростительной легкостью поддалась на обман. Мнение Паркера очень много для нее значило. Эбби отвернулась к окну. Раскидистый дуб за домом гнулся под ударами стихии, изо всех сил сопротивляясь и все-таки уступая резким порывам ветра. Она снова взглянула на Паркера, размышляя: возможно ли, чтобы все случившееся стало прелюдией к этой встрече? Пересеклись бы их пути, если бы ее жизнь продолжалась так, как она планировала? Тогда она не работала бы в музее. Эбби поблагодарила судьбу: дружбу с Паркером она ставила гораздо выше своих потерь. Последние несколько недель забыть о нем становилось все труднее; он появлялся часто и всегда неожиданно, а присутствие его снова заставляло чувствовать не страх и не вину, а нечто иное. Паркер был особенным, необыкновенным.

Эбби вспомнила о поцелуе в полутемном коридоре, и щеки вновь запылали. Хотелось оживить удивительное мгновение. Паркер тоже смотрел на дуб. В неподвижном, сосредоточенном взгляде сквозила печаль. О чем он думал? Эбби приподнялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам. Он обнял, привлек ее к себе и ответил на поцелуй так, словно ждал его весь день, а может, и дольше.

Она целовала его в шею, а он бережно сжал ладонями ее голову, даря ощущение эфемерной легкости. Эбби распахнула халат, провела пальцами по груди, и по спине, стараясь оказаться ближе и совсем забыв о шрамах. Желание захлестнуло жаркой волной – а ведь она думала, что никогда больше не испытает ничего подобного. Паркер держался скромно, будто знал, насколько она хрупка и ранима. Отдал инициативу, а когда Эбби расстегнула на нем брюки, порывисто вздохнул.

Эбби отвела его в спальню, легко толкнула на кровать и спросила себя, был ли он с кем-нибудь прежде. Паркер неизменно держался отстраненно, но поцелуи доказывали, что это не первое его объятие. И в то же время в каждом его движении ощущалась невинность. Не было ни тени вожделения, которое охватывало мужчин при первом же намеке на обещание. Эбби и прежде пыталась познать близость, но всегда пугалась и убегала. С Паркером все происходило иначе: его желание казалось следствием интереса, любопытства, а вовсе не стремлением к наслаждению и удовлетворению похоти. Он прикасался как бы с сомнением, внимательно всматриваясь в лицо, чтобы увидеть реакцию и понять, можно ли продолжать. Губы Паркера приоткрылись, он старался выровнять дыхание и усмирить страсть. Рука медленно, осторожно коснулась груди Эбби и замерла. Даже сквозь платье она почувствовала тепло пальцев. Нерешительность Паркера обострила желание; она поймала его ладони и поцеловала, а потом сама расстегнула пуговицы, показывая, что ждет прикосновений.

Следя за его взглядом, медленно сняла платье. Глаза снова изменили цвет и стали почти белыми и прозрачными, как бриллианты. Хотелось утонуть в этом взгляде и остаться в нем навсегда. Никто никогда не смотрел так на Эбби, и она впервые осознала собственное могущество, способность внушить самое острое, жаркое, неотвратимое желание. Сейчас власть принадлежала ей, а Паркер с радостью подчинялся.

Неровный стук дождя эхом повторял удары сердец. Эбби встала на колени, чувствуя, как нетерпеливо вздымается его грудь, поцеловала белую кожу и медленно опустилась. Не отводя глаз от его губ, постаралась дышать в унисон. Оба знали, что должно произойти. Вот он на миг замер, вошел в нее и едва слышно вздохнул. Эбби показалось, будто последние пять лет были лишь страшным сном. Внезапно все стало другим, новым – в том числе и она сама. Выяснилось, что она не настолько грязна, чтобы никто не захотел к ней прикоснуться. Вот она здесь, и Паркер с ней, исполнен страсти. Он – удивительный, невероятный, прекрасный. Паркер положил ладони ей на талию, поднялся и поднял ее. Теперь они слились неразрывно, грудь к груди, кожа к коже. Эбби уже не знала, где кончается она и начинается Паркер. Убегать совсем не хотелось – хотелось оставаться с ним как можно дольше. Паркер уткнулся лицом ей в шею и глубоко вдохнул. Этого неповторимого ощущения причастности Эбби ждала всю жизнь. Она шевельнулась: жар становился почти невыносимым. Даже запах пота казался волшебным, дурманящим. Хотелось, чтобы Паркер окончательно утратил волю и полностью отдался ей. Откуда-то из глубины существа поднимался экстаз, однако она всем силами подавляла исступление, дожидаясь абсолютного единства. Ждать долго не пришлось: на вершину они поднялись одновременно. Лицо Паркера, еще мгновение напряженное, смягчилось. Он упал на кровать, схватил Эбби за руку и увлек за собой.

Лежа рядом с Паркером, она вовсе не собиралась вставать, чтобы одеться. Прятаться не хотелось. Зачем? Ни смущения, ни беспокойства Эбби не испытывала – возможно, потому, что в ее комнате они остались вдвоем, вдалеке от мира. Опасности, страха тут не существовало, и она снова чувствовала себя прежней – какой была до роковой субботы. Связь между ними, пусть хрупкая и тревожная от множества вопросов, так и не получивших ответа, казалась неразрывной. Прежде мужчины относились к Эбби снисходительно, видя в ней лишь милую игрушку, но с Паркером все было иначе. Гнетущие мысли о собственной неполноценности, о жизни, проведенной в ненависти к самой себе, о смерти в унылом одиночестве исчезли. Паркер нуждался в ней, хотя стеснялся собственной слабости и боялся проявить чувства.

Эбби уснула, уверенная, что проснется другим человеком. Трудно сказать, почему, зачем и как, но она нужна Паркеру. Он дал понять, что она способна возродиться, а его уязвимость вернула волю и уверенность в себе. Эбби никогда не считала себя сильным человеком. Ждала, что кто-то придет на помощь и спасет – ждала почти целую вечность. И вот это произошло: спаситель явился. Серый дождливый день навсегда изменил жизнь, и Эбби поверила, что она чего-то стоит.

Глава двадцать первая

Блондинка

Тогда

Джон помахал рукой дочери, и Эбби направилась к своему общежитию. Включив мотор, он вдруг спросил себя, где именно это произошло. Вопросов не задавал, поскольку подробностей знать не хотел. Боялся. Всю неделю Эбби провела в своей комнате, а сам Джон просидел в гостиной, не выпуская бутылки из рук. Учебник хорошего отцовства еще никто не придумал, и приходилось действовать, полагаясь на собственную интуицию. Он вырос в благополучной семье, окруженный любовью обоих родителей. Они были замечательными, но умерли рано, так что Эбби не досталось ни матери, ни бабушки, ни дедушки. Никого, кроме отца, у нее не было.

Джон до упора выжал педаль газа и рванул, не обращая внимания на светофоры, подрезая и обгоняя машины. В эти минуты им руководило бессознательное стремление оборвать все и сразу. Так просто, достаточно лишь потерять управление, врезаться в дерево и больше ни о чем не думать. Голова раскалывалась от громоздившихся бесконечной чередой неразрешимых вопросов. Существовал лишь один правдивый ответ: он не смог защитить дочь, а значит, как отец не состоялся.

Джон старался изо всех сил. Эбби посещала кружки, участвовала в школьных праздниках, экскурсиях, путешествиях – делала все, что положено делать девочке из благополучной семьи. Отличалась умом, рассудительностью и независимостью характера. Отец по праву гордился дочерью. С матерью Эбби встречалась редко. Любви между ними не было, да и быть не могло из-за ядовитого характера бывшей жены. И все же Джон старался поддерживать свидания, хотел, чтобы дочь составила собственное мнение и позднее, повзрослев, не представляла факты в искаженном виде. Сейчас бы мать пригодилась больше всех на свете, вот только где ее искать? Обычно объявлялась сама, когда находила время – раз в год; при удачном стечении обстоятельств – два.

Когда Эбби заявила, что собирается поступить в университет и жить в общежитии, Джон Лукас ни минуты не сомневался, что она сможет за собой присмотреть. В дочери заключался смысл его жизни, а потому хотелось точно знать, что с ней не произойдет ничего плохого. Сейчас он отчаянно жалел, что не приказал ей сидеть дома, в безопасности, по примеру злой ведьмы, которая долгие годы продержала Рапунцель вдали от мира, в недостроенной башне.

Когда Эбби позвонила, отец сразу почувствовал неладное, но решил, что дочь соскучилась по дому или в худшем случае не поладила с Дэни – крайне неподходящей соседкой по комнате. Очень не хотелось, чтобы она старалась подражать Дэни – девушке, которая по первому требованию получала все, что пожелает, хотя первенство должно было бы по праву принадлежать чуткой, заботливой, бескорыстной Эбби. Джон с недоверием относился к юным принцессам – возможно, сказывался собственный жизненный опыт – и помнил, что чем ярче упаковка, тем больших эмоциональных затрат потребует содержимое. Женитьба стоила ему дорого, но он благодарил судьбу за то, что, стремительно выпорхнув из его жизни, супруга оставила ему Эбби.

С раннего детства дочь проявляла ответственность. Когда подруги пьянствовали в парке или развлекались с торговцами наркотиками на задних сиденьях машин, она училась или проводила время с отцом. Джон знал, что множество развлечений и приключений обошло ее стороной. Вероятно, его излишняя забота превратила девочку в легкую добычу. И все же они с Эбби всегда следили друг за другом. А сейчас, в критический момент жизни, его рядом не оказалось.

Вопросы теснились в сознании, однако искать ответы на них не хотелось. Еще ужаснее оказались навязанные воспаленным воображением картины: пара гиен терзает его девочку, словно кусок мяса. Странно, что она не позвала на помощь. Кричала? Сопротивлялась? Дралась? Джон сознавал, что теперь вопросы пусты и бесполезны. С тех пор как мать бросила их, он должен был заботиться о безопасности и благополучии дочери. Но самое страшное все-таки произошло, и изменить ничего не удастся. Голова раскалывалась от безобразных образов, а мысли будто превратились в насекомых и заползли под кожу, чтобы загрызть до смерти. Неподалеку оказался бар, и сомнений не осталось: необходимо выпить, причем как можно скорее. Подъехав, Джон в сотый раз спросил себя, зачем пабам автомобильные стоянки. Сегодня он собирался нарушить свой строжайший внутренний запрет, но ведь до дома оставалась всего пара миль, так что при необходимости можно было добраться пешком.

Сидя в одиночестве, Джон смотрел в стакан и видел собственное отражение. В эту минуту запрет на курение вызывал особенно острую досаду. Сам он никогда не курил, однако любил войти в паб и ощутить неповторимую атмосферу свободы. Любил впитавшийся в одежду запах сигарет; любил смотреть, как выпускают колечки дыма женщины, с которыми флиртовал, и представлять, что еще они могут делать этими губами. Странно, недавно самой большой проблемой казалась раздутая налоговая декларация, а сейчас о подобной ерунде и вспоминать не хотелось.

Женщина за стойкой улыбнулась. Выглядела она немолодой и потрепанной, однако смотрела с искренним участием, и Джон тоже улыбнулся. Трудно вспомнить, когда он в последний раз заглядывал в бар в одиночестве и ему улыбались незнакомые женщины. Джон был привлекательным мужчиной, однако редко появлялся на людях. Много работал, ходил с приятелями на футбол, вечером смотрел исторические документальные фильмы – жизнь текла ровно и неторопливо. Он мог бы подробно рассказать о бомбежке Дрездена или о падении Римской империи, но о женщинах знал мало. После разрыва с женой у него случилось несколько коротких романов, из которых ничего хорошего не вышло: центром вселенной всегда оставалась Эбби, и его подруги сдавались, не выдержав конкуренции.

– Меня зовут Кэрол. Впервые тебя здесь вижу. – Женщина присела рядом.

– Привет! – Называть свое имя не хотелось.

– У тебя все в порядке? Выглядишь немного растерянным. А я тут работаю. И живу здесь же, наверху.

– Конечно, ты же меня обслуживала.

– Да. Но сейчас уже свободна, закончила на сегодня.

Джон удивился, зачем Кэрол все это рассказывает, и решил, что она ищет знакомства. Ситуация непривычная, но, пожалуй, своевременная. Немного отвлечься не помешает. Кэрол смотрела с симпатией; тушь комками сбилась вокруг неожиданно молодых кошачьих глаз.

– Не слишком ли много виски для понедельника? – поинтересовалась она.

– Позволь тебя угостить? – Джон не знал, что еще можно сказать, он давно не пил днем.

– У меня наверху полно выпивки.

Словно ангел-хранитель средних лет, Кэрол взяла его за руку и повела по лестнице. Обои в цветочек и запах талька свидетельствовали о возрасте более зрелом, чем показалось вначале. Легкие светлые волосы и ярко-розовая помада возбуждали. В этой женщине таилась грусть, внушавшая безопасность. Она вовсе не выглядела хищницей – скорее тоже растерянной и одинокой. Две неприкаянные души искали утешения в случайных объятиях. Джон вдруг подумал, что если не справился с ролью отца, то, может, попробовать снова стать просто мужчиной – с простыми желаниями, потребностями и правилами. Мужчиной, который знакомится с женщинами и хочет от них секса, а потом хвастается своими победами приятелям.

Они лежали на кровати, а солнце светило прямо в окно и безжалостно выставляло напоказ все изъяны стареющих тел. Морщины Джона не отпугивали. Он вожделел, неожиданно вспомнив, что значит чувствовать себя желанным мужчиной. Вдруг появилась возможность на время отвлечься от тягостной роли отца, не думать о дочери и притвориться, будто на свете существуют только собственные заботы. Ничего иного в данную минуту не требовалось.

Добрые глаза Кэрол окончательно уничтожили все сомнения. Джон ощутил давно забытое тепло, близость и стремление к освобождению. Она ободряюще погладила его по волосам. Это был не миг любви, а просто секс, но в то же время большей нежности Джон никогда никому не дарил и не получал в ответ.

Когда они оба познали желанное удовлетворение, он откинулся на спину, а Кэрол закурила. Он смотрел, как дым поднимается к потолку и медленно рассеивается в лучах солнца. Надо было сразу уйти, но не хотелось возвращаться в свою печальную, полную неразрешимых проблем жизнь. Вот бы навсегда остаться безымянным, свободным, таинственным! Едва покинув крошечную квартирку, снова придется стать Джоном Лукасом, отцом Эбби.

Он встал, спустился по узкой лестнице и направился к машине, оставив Кэрол одну в комнате. После нескольких стаканов виски садиться за руль не следовало, однако сегодня обычные нормы не действовали. Правила поменялись.

Дом встретил холодной пустотой. Впервые за много лет захотелось поговорить с бывшей женой, матерью Эбби, но как ее найти, Джон не знал. Набрал прежний телефонный номер и услышал, что аппарат отключен. Она никогда не оставалась подолгу на связи.

Рассказ дочери заставил усомниться: держалась ли Эбби достаточно твердо и недвусмысленно? Может, парни просто увлеклись, и вся история оказалась одним большим недоразумением? Джон ненавидел себя за подобные мысли, понимая, что должен безоговорочно принять слова дочери. Он не понаслышке знал, на что способны парни – сам когда-то был молодым. К тому же Эбби вовсе не из тех легкомысленных кокеток, кто безоглядно флиртует, а потом выдвигает фальшивые обвинения. Она говорила чистую правду, и эта правда убивала. Джон верил дочери, чувствовал, что она не лжет, и знал, что настало время действовать.

Джон полез в кухонный шкаф за стаканом, а взамен вытащил розовую кружку с поросенком, которую когда-то купил для Эбби. На глаза навернулись слезы, гнев вспыхнул с новой силой. Он швырнул кружку в стену, и осколки со звоном посыпались на пол. Решив пить прямо из бутылки, откупорил дешевое немецкое вино и, не включая свет, сел в кресло. Рубашка сохранила запах дешевых духов. Захотелось, чтобы в эту минуту Кэрол была рядом, подсказала, что думать, чувствовать, говорить, погладила по волосам и шепнула пару нежных слов. Джон заснул с бутылкой в руке, мечтая о своем светловолосом ангеле.

Глава двадцать вторая

Диктор

Дэвид Карутерс сидел в кресле, с нетерпением ожидая, когда стилист Диана закончит работу. В спешке та ткнула ему в глаз кисточкой.

– Проклятье! – воскликнул Дэвид. По щеке поползла соленая струйка.

– Простите! – Диана испуганно отскочила, а он повернулся лицом к камерам.

– Куда, черт подери, подевалась Беверли? – закричал он, приложив салфетку к глазу.

– Иду! – Беверли Уиндхэм вбежала в студию, на ходу заправляя блузку в юбку, и села за стол рядом с Дэвидом. – Срочно потребовалось в туалет.

– Меня это не касается, – ворчливо огрызнулся он и поморщился от вспыхнувшего света.

Демонстрируя полную готовность к работе, Беверли подняла два пальца. На камере замигала красная лампочка, и Дэвид начал читать по телесуфлеру:

– Начинаем шестичасовой выпуск новостей. Я – Дэвид Карутерс.

– А я – Беверли Уиндхэм.

– Эксперты-криминалисты идентифицировали останки, найденные в прошлый вторник в Девоне, когда немецкая пара во время пешего путешествия обнаружила часть человеческого тела и позвонила в полицию. Следователи работали круглосуточно, пытаясь отыскать другие части. По словам одного из офицеров, то, что они в конце концов увидели, «напоминало сцену из фильма ужасов со средневековым сюжетом». Погибший идентифицирован как местный бизнесмен Йен Маркхэм… – неожиданно Дэвид запнулся, текст мгновенно поплыл перед глазами, голос сорвался. Беверли больно стукнула его ногой под столом. – Ммм… ранее считалось… что Йен Маркхэм… ммм… покинул страну, оказавшись замешанным в… деле о крупном мошенничестве, которое до сих пор расследуется управлением налоговых сборов.

Дэвид почувствовал, что краснеет, не в силах справиться со стремительно нарастающим возбуждением. Беверли беспомощно смотрела, как текст тянется дальше, а Дэвид не произносит ни слова. Хрипит, тянется к стакану с водой и шумно пьет.

– Дэвид, какого черта? Читай дальше! – раздался голос в наушниках.

– Останки оказались до такой степени повреждены, что принадлежность установили исключительно по… простите… данным стоматологической карты.

– Беверли, подхвати, он все зарубил! – услышал Дэвид команду редактора.

Та вступила с середины фразы, пропустив несколько первых слов:

– …на месте преступления мистера Маркхэма подвергнули жестокой пытке. Подробности расскажет наш корреспондент Саймон, который в настоящее время находится в Девоне.

– Ну ты и придурок, Дэвид, – презрительно проворчал редактор.

Красная лампочка погасла. Дэвид вскочил и сорвал с головы гарнитуру.

– Что ты делаешь? Через тридцать пять секунд мы снова в эфире! – в панике воскликнула Беверли.

– Закончишь одна, мне нужно срочно уйти.

– Что за игры? – угрожающе прорычал продюсер Крис.

– Плохо себя чувствую, – пробормотал Дэвид, выскакивая из студии. Времени на объяснения не оставалось; главное – как можно быстрее убраться отсюда.

Он ворвался в туалет и дернул дверь кабинки. Дорогая пицца, тушеная утка и белое вино изверглись из желудка отвратительной зловонной массой. Дэвид подошел к раковине и посмотрел на себя в зеркало: глаз слезился, а тональная пудра осталась на лице единственной краской. Не успел он умыться, как дверь распахнулась.

– Что ты натворил? – закричала с порога Беверли.

– Извини. Так получилось, не смог сдержаться. Давай, выясним отношения позднее?

– Из-за тебя мы оба выглядели как никуда не годные новички!

– Мне очень жаль. Если тебя это немного утешит, то я только что едва не вывернулся наизнанку.

– Ладно. – Она смягчилась, слегка улыбнулась, приблизилась и поцеловала его в щеку. – Этот ленч и через меня проскочил насквозь.

– Очень сексуально. – Дэвид поморщился, пытаясь сделать вид, будто все, кроме пиццы, было в порядке.

– Иди домой. Я подъеду, привезу куриный бульон и присмотрю за тобой.

– Давай сегодня пропустим? По-моему, мне пора хорошенько выспаться.

Надо было кое-что сделать, кое с кем поговорить, выяснить, что произошло. В мозгу звенел острый сигнал тревоги: то, что случилось со старым другом Йеном, могло иметь лишь одно объяснение. Следовало срочно позвонить надежным людям.

– Завтра меня не будет. Отправляют на церемонию вручения телевизионных наград. Придется весь вечер стоять под дождем и брать интервью у знаменитостей.

– Значит, в пятницу приглашу тебя на обед. Обещаю пиццу больше не заказывать.

Беверли улыбнулась и, покачивая бедрами, направилась к двери. А прежде чем выйти из мужского туалета, оглянулась и обольстительно улыбнулась. Дэвид вытер лицо бумажным полотенцем и поспешил вниз, чтобы не пришлось оправдываться перед кем-нибудь менее сговорчивым.

Он показал охраннику пропуск, приложил к электронному замку карточку и открыл дверь. Вышел на улицу и глубоко вдохнул. Голова кружилась, вновь подступала тошнота. Дэвид поднял руку, и такси сразу остановилось. Идти на станцию Кингс-Кросс он не мог: оказаться в толпе сейчас было совсем некстати.

Устроившись на заднем сиденье, Дэвид достал телефон и пролистал длинный список номеров. Отыскал нужное имя и нажал зеленую кнопку.

– Набранный вами номер отключен или находится вне зоны обслуживания, – любезно сообщил электронный голос.

– Проклятье!

Дэвид нашел другое имя и снова нажал кнопку.

– Алло! – ответила женщина.

– Здравствуйте, это Патрисия Стоун?

– Да. С кем я разговариваю?

– Я – Дэвид, друг Джефа. Дэвид Карутерс. Могу я с ним поговорить? Он дома?

– О! Вы – тот самый Дэвид, который ведет новостные программы? Да, он иногда о вас говорил… простите, Джефа нет. То есть… он умер.

– Когда? – прошептал Дэвид непослушными, онемевшими губами.

– Несколько недель назад. Прошу извинить за то, что не сообщила о похоронах. Не думала, что вы по-прежнему поддерживали отношения.

– Как… – Он не хотел знать, как именно умер Джеф, но слово вырвалось само собой.

– Видите ли, объяснить непросто. Дело в том, что он покончил с собой. – Голос звучал ровно и бесстрастно, будто жена заранее предвидела возможность подобного исхода и смирилась с постигшим горем.

– Спасибо, Патрисия. Сочувствую вашей утрате. – Телефон щелкнул и умолк; Патрисия Стоун отключилась, не попрощавшись.

Дэвид набрал другой номер.

– Алло! Кто это? – нетерпеливо спросил встревоженный немолодой мужчина.

– Дэвид Карутерс. – Вновь произнеся собственное имя, он поморщился.

– Значит, ты слышал?

– Джеф тоже мертв.

– Йена изуродовали, связали и оставили в лесу на съедение зверям.

– Значит, это действительно он?

– Да. А Стивен умер в Париже. Я пытался что-нибудь выяснить, полиция ссылается на естественные причины, однако явно что-то скрывает: прямого ответа добиться не удалось.

– Я звонил Стиву, но телефон отключен. Сначала решил, что это просто старый номер. Что же теперь делать?

– Вряд ли он доберется до нас. Ты, Дэвид, – публичная персона, знаменитость, а чтобы напасть на меня, вообще надо быть полным идиотом.

Карутерс не понял, для чего потребовалось называть его по имени: то ли ради подтверждения, то ли из высокомерия. В любом случае тон показался отвратительным, и он отключился.

Дэвид заплатил таксисту и с опаской вошел в квартиру, однако комнаты выглядели спокойными, нетронутыми, все оставалось на своих местах. Он налил себе виски и добавил льда из холодильника. Снял галстук, опустился на диван, включил телевизор и начал просматривать каналы в поисках новостей. Знать ничего не хотелось, и все же рука сама тянулась к пульту, как тянется язык к больному зубу. Сообщения ограничивались общими комментариями, не вдаваясь в подробности. Однако сознание сохранило мельчайшие детали давних событий. Дэвид помнил того мальчика, которому удалось скрыться, и других – тех, кому повезло значительно меньше. Помнил и лица друзей, наслаждавшихся страданиями подростков. Не забыл, как стоял в центре и выносил приговоры: всегда любил выступать перед публикой.

Дэвид допил виски и выключил телевизор: надо было выйти на улицу, где-то скрыться, а не сидеть здесь, ожидая конца. Хотел встать, но ноги подкосились. Разбив стеклянный кофейный столик, он рухнул на пол. Постарался пошевелиться, но тело не слушалось, словно налитое свинцом. Посмотрел вверх и увидел одного из тех, о ком только что думал.

– О, пожалуйста! Пожалуйста, не мучь меня! – закричал Дэвид, когда человек втащил его обратно на диван. Он хотел схватить убийцу за руку, но получил удар по лицу, потерял равновесие и попытался упереться руками в спинку. Пальцы онемели, а ладони болели, будто их кололи иголками.

– У нас мало времени.

Человек поставил перед Дэвидом треногу, укрепил камеру, настроил параметры. Шагнул к стереосистеме и нажал кнопку. Знакомая мелодия Малера подтвердила то, что стало ясно с первого взгляда: ему предстояло умереть.

– Мало времени для чего? Что ты задумал?

– Хочу услышать исповедь.

– Может, хочешь денег? У меня есть деньги, а если нужно, достану еще больше. Знаю многих людей; готов дать тебе все, что пожелаешь. – Слова вылетали изо рта прежде, чем Дэвид успевал соединить их в связное предложение.

Пальцы больше не двигались. Ноги не подчинялись. Было холодно, а во рту накапливалась слюна.

– Что ты со мной сделал?

– Болиголов. Помнишь, что это такое? Я-то отлично помню. Забыл, как он действует? Сначала подступает тошнота. Полагаю, эту стадию ты уже прошел. Я рискнул подмешать травку в твой стакан с водой.

– Ты был в с-студии? – В голове стучало, а каждое слово сопровождалось плевком.

– Слюнотечение! – Убийца загнул два пальца. – А боли в желудке уже начались? Ощущение неповторимое. – В безжалостном ледяном перечислении он загнул третий палец.

– Пожалуйста!

– Если начнешь говорить сейчас, я тебя спасу. Достаточно вставить трубку в горло и вызвать «Скорую», прежде чем откажет дыхательная система.

– Нет. Пойми, увидят мои дети.

– Скоро станет очень больно, Дэвид. Сам знаешь. А если повезет, врачи приедут до того, как ты обделаешься.

– Кто… для кого видео?

– Может, ни для кого, а может, выложу в Интернет. Не исключено, что отправлю твоей подружке Беверли, и она получит удовольствие или предпочтет прочитать в эфире историю о том, как кто-то нашел то, что от тебя осталось.

– Не трогай ее!

– Дэвид, сейчас не лучшее время диктовать условия.

– Хорошо, хорошо, я согласен!

– Назови свое имя, а потом признайся в преступлениях и укажи сообщников.

– Уйти от расплаты тебе не удастся!

– А может, я и не собираюсь уходить от расплаты. – Они долго смотрели друг на друга в упор, будто верили, что взглядом можно убить. Наконец мститель опустил голову.

– Теперь говори!

На камере вспыхнула красная лампочка. Дэвид чувствовал, что рот переполнен слюной, и знал, что при первом же слове по подбородку и шее потекут отвратительные ручьи. Странно, что во всем происходящем это обстоятельство особенно угнетало. Вовсе не то, что легкие вот-вот откажут, и даже не то, что через пару минут он будет сидеть в луже собственных экскрементов. Беспокоило, каким он предстанет перед людьми и что подумают зрители, увидев, как известный диктор с трудом ворочает языком.

– Я, Дэвид Карутерс, готов исповедаться. – Он говорил медленно, подбирая слова и с усилием выталкивая их изо рта. – Я совершал очень плохие поступки. Порочные поступки. – Мысли начали путаться, а живот пронзила острая боль. – Я собственными руками причинял боль детям. Принадлежал к группе, верившей, что личная жертва служит высшей цели. Мы считали, что поступаем правильно! Забирали мальчиков для того, чтобы сделать лучше. Это Питер и Кевин… они зашли слишком далеко… убивать мы не собирались… цель заключалась не в этом… – Силы иссякли, и Дэвид заплакал. – Не могу. Не могу это сделать. – Камера отключилась.

– Полагаю, для начала достаточно, хотя слова о «личной жертве» звучат слишком красиво. Следовало добавить, что в жертву приносили не тебя.

– Теперь отпустишь?

Дэвид ненавидел свой жалобный голос и сознавал, что чем жалобнее будет просить, тем с большей вероятностью умрет. Он понимал правила – черт возьми, он сам устанавливал их.

Человек перекинул Дэвида через плечо захватом пожарного и отнес в спальню – еще одну комнату с прекрасным пейзажем за окнами. Вид на Темзу отражался в зеркальной стене гардеробной. Швырнул на кровать и крепко привязал руки и ноги. Дэвид лежал беспомощно, не в силах пошевелиться.

– Что ты делаешь?

– Не беспокойся, ты не в моем вкусе.

– Отпусти, пожалуйста!

– Тебе известно, что такое ли-ши?

– Ты же обещал отпустить!

– Ли-ши – китайская пытка, также известная как смерть от тысячи ран или томительная смерть.

Палач вышел из комнаты, а Дэвид отчаянно окинул взглядом комнату в поисках спасения. Выхода не было, а если бы даже и был, он все равно не смог бы ничего сделать. Человек вернулся с камерой и установил треногу в изножье кровати. Дэвид зарыдал.

– Самое страшное, что процедуру признали противозаконной всего лишь сто лет назад. Но ты ведь об этом знал, правда?

– Если бы я мог повернуть время вспять и все изменить, непременно бы это сделал.

– Нет. Не сделал бы. – Человек вытащил нож – кривой и уже запятнанный кровью. – Нравится? Твоему другу Кевину он тоже нравился.

– Кевину?

Значит, убиты уже пятеро. Почему он до сих пор ничего не знал? Почему никто не сообщил? Почему не рассказали в центральных новостях?

Человек воткнул нож ему в грудь и потянул, дожидаясь, когда потечет кровь. Дэвид закричал. Он видел, что рана не глубже сантиметра. Человек вытащил оружие и опять воткнул – мелко и немного ниже – а потом повторил много раз, пока на груди не образовалось зловещее подобие штрих-кода. Кровь из ран начинала течь не сразу, а через несколько секунд. Нож снова пошел в дело, и все это время Дэвид следил за камерой, где мигала красная лампочка. Интересно, для кого предназначалась запись? Тело теряло чувствительность по мере того, как распространялось действие болиголова, и Дэвид молился, чтобы яд подействовал скорее, а смерть не заставила себя ждать. Комната плыла перед глазами, мерное методичное истязание странным образом успокаивало – во всяком случае, теперь, когда боль уже не ощущалась. Дэвид закрыл глаза, ожидая конца.


Он вздрогнул и очнулся. Глаза и горло болели. Попытался сглотнуть, но не смог. Хотел повернуть голову, однако от движения боль в горле стала невыносимой. Поднял руку, нащупал в шее трубку и вырвал, разодрав рот твердым пластиком. Взглянул на прикроватную тумбочку: единственный свет исходил от электронного будильника. Дэвид пролежал здесь несколько часов. Если бы не тяжелое хриплое дыхание, комната утонула бы в тишине. Кажется, рядом никого не было, хотя палач мог где-то скрываться. Дэвид пошевелился и упал на твердый холодный пол. Нижняя часть тела оставалась парализованной, встать он не смог, однако сумел поднять руку и включить лампу.

Первой в поле зрения попала рука. Чтобы глаза привыкли к свету, потребовалось мгновение. Кожа лентами свисала с предплечья, кровь свернулась комками. Краем глаза Дэвид заметил зеркальную стену и отвернулся, боясь увидеть мучителя. Попытался вновь подняться на кровать, но не смог: рычага не было. Провел рукой по простыне и ощутил кровь. Сжал ткань и почувствовал, как клейкая жидкость сочится между пальцами. Внезапно под руку попалось что-то металлическое, Дэвид открыл глаза – это был нож. Быстро схватил и выставил перед собой, готовясь при необходимости вступить в бой, забыв о зеркалах. А потом увидел все. Ступней не было; вместо коленей зияли огромные дыры, а всю поверхность тела покрывали красные полосы – следы ножа. Порезы оказались достаточно мелкими, так что кровотечение оставалось поверхностным, а крупные раны были обработаны прижиганием. Яд также значительно замедлил процесс. Глаза блуждали по отражению. Дэвид с облегчением заметил, что гениталии по-прежнему на месте, но вновь испытал ужас, посмотрев на лицо. Разрезы шли кругами, подобно паутине, а центром служила оставшаяся от носа пустота. Рядом лежал телефон. Дэвид не сомневался, что в квартире больше никого нет. Можно было позвонить в полицию, в «Скорую» – куда угодно. Медики приедут быстро, отвезут в больницу. Скорее всего он выживет. Но что дальше? Он взглянул на нож в руках и понял, зачем палач оставил его: маленький акт милосердия. Еще одного взгляда в зеркало оказалось достаточно, чтобы принять решение. Дэвид Карутерс вонзил острие в грудь, чуть ниже ребер и левее центра, и потянул вверх. Рука ослабла, а сам он рухнул возле кровати.

Глава двадцать третья

Музей

Ужасная находка в лесу, оказавшаяся останками Йена Маркхэма – бизнесмена, чья жена уверяла Майлза и Грей, что муж улетел в Южную Америку, – помогла Эдриану попасть в следственную группу. Очевидная связь между убийствами избавила от унизительной роли «побочного эксперта». Поиски Райана Харта продолжались. Полицейское управление гудело множеством голосов: всех экстренно отозвали из отпусков. Отныне Майлз и Грей довольствовались одним столом на двоих: опытные сотрудники собрались со всего графства.

– Тебе удалось найти какую-нибудь связь между Райаном и Йеном Маркхэмом? – спросила Грей, захлопнула очередную папку и небрежно бросила на вершину стремительно растущей возле стола горы документов.

– Может, никакой связи не существует, – ответил Эдриан.

– Харт явно пытался напугать тебя. Знает, что попался, вот и все.

– Хорошо бы добраться до дела Кевина Харта и посмотреть отчет патологоанатома.

– Нам поручено расследовать убийство Маркхэма.

– Знаю. Можешь не доказывать, что случаи никак не связаны между собой. Разумеется, дела разные, но стиль подозрительно совпадает. – Эдриан вздохнул. – Надо выяснить, имеет ли Маркхэм какое-нибудь отношение к школе Черчилл. Ты уже разговаривала с женой?

Грей кивнула:

– Выяснилось, что теперь, когда найдено тело – точнее, кусок тела, достаточный, чтобы убедиться в смерти мужа, она получит огромную страховку.

– У нее нет никаких предположений насчет того, кто это совершил? Кстати, как насчет ее алиби?

– Ни малейших подозрений. Она изо всех сил старалась казаться расстроенной. А что касается алиби, то во время убийства жена вместе с сестрой проводила время в каком-то центре йоги.

– Насчет Стоуна ты спрашивала? Насчет школы?

– Да. Ответила, что ничего не помнит, но, по-моему, солгала. Хочет, чтобы ее оставили в покое.

– Грей! – окликнул через все комнату Моррис. Оба подняли головы, и начальник скомандовал: – Зайди!

В кабинете сидел офицер из другого подразделения. Грей переступила порог, и Моррис закрыл за ней дверь. Сквозь стеклянную стену Эдриан наблюдал за разговором: Грей остановилась у входа, сложила руки на груди и опустила голову, время от времени кивая. Было заметно, что ей хочется быстрее вырваться на свободу. Вот она натянуто улыбнулась, повернулась к двери и так дернула за ручку, что едва не сорвала с петель.

– Ты в порядке? – зачем-то спросил Эдриан, когда, даже не взглянув, Грей твердо прошагала мимо и вышла из управления. Вовсе не обязательно было служить в полиции, чтобы догадаться: напарница расстроена.

На улице Грей закурила и принялась расхаживать, ероша волосы.

– Все нормально! – бросила она, увидев Эдриана.

– Что это за тип? Кто-то из твоего бывшего отделения?

– Не волнуйся, Майли. – Грей предложила ему сигарету, и он тоже закурил. – Некоторые из бывших сослуживцев будут работать здесь, и они хотели прежде поговорить со мной, чтобы не возникло неприятностей.

– Поговорить с тобой?

– Да. Я пыталась добиться судебного запрета в отношении одного из детективов. Точнее, моего бывшего напарника.

– За что?

– Долгая история.

Грей с подозрением оглянулась, схватила Эдриана за руку и увела за угол. Глубоко затянулась напоследок и потушила сигарету. Эдриан ждал рассказа, но она молча подняла свитер почти до бюстгальтера. Через весь живот, по диагонали, тянулся шрам и уходил вниз, под джинсы. Она явно тренировалась: пресс выглядел крепким, а под шрамом четко вырисовывалась мускулатура.

– Это сделал офицер полиции?

– Не совсем.

– Что же произошло?

– Я вычислила, что он не совсем откровенен насчет вопросов крупного расследования – того самого, из-за которого меня отстранили от дел.

– Думаешь, прогнулся?

– Я напала на след, и он привел в логово известного преступника. А когда там появилась, меня уже поджидали некоторые нежелательные персоны.

– Значит, напарник подставил тебя?

– Во всяком случае, предупредил заинтересованную сторону о возможной встрече. Эти люди знали обо мне то, что я сообщила только ему.

– И что же именно?

– Кое-какую личную информацию, которой порой нужно делиться с напарником.

– А откуда шрам? Выглядит серьезно.

Эдриан не знал, можно ли ему вторгаться в дела Грей. Несколько раз замечал, что она нервничает, однако надеялся, что Грей разберется без его участия.

– Меня изнасиловали и пытались зарезать. Хозяина дома наняли для убийства.

– Изнасиловали? – Эдриан повторил самое страшное слово.

– Не беспокойся, Майли, я живу дальше.

– Преступников поймали? Почему твой напарник это сделал?

– Я нарушила правила игры. Наверное, хотел проучить. Видела, как он общался с человеком, разговаривать с которым не следовало. Нет, их не поймали. По крайней мере пока.

– Какие же правила ты нарушила?

– Обратилась конфиденциально к начальнику управления и заявила, что не доверяю напарнику. А на следующий день произошло вот это.

– Поэтому ты перевелась?

– Пришлось выбирать между переводом и канцелярской работой. А теперь он тоже здесь, будет заниматься расследованием убийства Кевина Харта. Великий детектив, и все такое. Получил повышение.

– Ты справишься?

– Уверена. Официальная версия гласила, что я не должна была идти туда без поддержки. История получила огласку и привлекла нежелательное внимание прессы, в числе прочих рассуждений возникли разговоры о компетенции полиции. Сам понимаешь, излишний шум никому не нравится. Смешно, но скорее всего к тебе в пару меня поставили в наказание.

– Ко мне?

– Возможно, ты не в курсе, но в отношении женщин у тебя особая репутация. К счастью, мне повезло: я не в твоем вкусе. – Грей улыбнулась. – Но есть один плюс: кажется, нас ждет серьезный прорыв.

– В каком смысле?

– Они вызвали сюда моего прежнего судебного эксперта. Место убийства Маркхэма в ужасном состоянии, и понадобилась квалифицированная помощь.

– А нам от него какая польза?

– Если удастся раздобыть найденный в квартире Райана нож, то он на него взглянет.

– Доверяешь ему?

– Абсолютно. Он единственный, кто меня поддерживал. Настоящий друг.

– Поедем к матери Райана.

…Марта Харт открыла дверь. На ней было ярко-красное платье, окончательно разрушившее образ скорбящей вдовы.

– Офицеры! – радостно воскликнула она и взмахом руки пригласила их войти в дом. Привела в ближайшую к входу комнату и показала на пирамиду коробок.

– Здесь собраны вещи мужа. Делайте с ними, что сочтете нужным. Завтра приедут представители благотворительной организации; Кевин одобрил бы это. Он активно занимался благотворительностью. Берите все, что хотите.

– У нас нет ордера.

– А он и не требуется. Мой дом в вашем полном распоряжении. – Она снова улыбнулась.

– Миссис Харт, вы общаетесь с Райаном? – спросил Майлз.

– К сожалению, нет. Мальчик мне не доверяет, считает врагом, потому что я всегда принимала сторону отца. Впрочем, я его не виню.

– Если бы знали, где находится сын, сообщили бы нам? – вступила в разговор Грей.

– Наверное, нет. Вред ли он способен совершить то, о чем сообщают в новостях. Сейчас принесу лимонад.

Она исчезла; послышался энергичный стук каблуков по паркетному полу. Грей открыла ближайшую коробку и начала просматривать содержимое. Эдриану досталась коробка с часами, запонками, лосьонами, золотыми булавками для галстука и прочими дорогими мелочами. Кевин любил красивую жизнь. В следующем ящике оказались бумаги, счета, деловая корреспонденция и ноутбук с разбитым дисплеем.

– Ого! – вдруг воскликнула Грей. Эдриан оглянулся и увидел у нее в руках садомазохистский порнографический журнал. – Тут целая коробка таких.

– Райан сказал, что отец этим занимался.

– Некоторые совсем жесткие. Из-за границы, у нас подобные издания запрещены.

– Понятия не имею, что с ними будут делать в благотворительных магазинах, – усмехнулся Эдриан.

Он все еще просматривал бумаги, не понимая, что именно вызывает смутную тревогу. Здесь были старые рецепты, квитанции, парковочные билеты, приглашения и визитные карточки. Карточки Майлз сложил в прозрачный пластиковый пакет и спрятал в карман, чтобы внимательно прочитать в управлении.

Грей обнаружила еще четыре коробки с порнографией, а также коробку с секс-игрушками и прочими приспособлениями вроде пут, повязок на глаза и кляпов. Ни одна из этих милых вещиц ни разу не фигурировала в тех отчетах Дэниелса, которые им довелось прочитать.

– Прошу вас, вот напитки! – Марта Харт появилась в дверях с подносом в руках.

– Спасибо, – улыбнулась Грей и поспешно спрятала то, что держала в руках.

– О, не волнуйтесь, милочка! Кто, по-вашему, собирал все эти коробки? – Марта держалась уверенно, давно привыкнув изображать благополучие. Эдриан знал, что ей и самой приходилось терпеть от мужа побои.

– Благодарю, миссис Харт. – Он встал и взял поднос, а она похлопала его по руке и подождала, пока он попробует лимонад. Эдриан пригубил, и улыбка на ее лице стала еще шире: – Восхитительно!

– Старинный семейный рецепт.

– Кто снимал с вас показания?

– Очаровательный молодой человек. Как же его зовут? Ах да, детектив Дэниелс.

– Вы упоминали об увлечениях мужа?

– Да. Показала его кладовку и сказала, что ответы на все вопросы найдутся там.

– Спасибо. Пожалуй, пора избавить вас от нашего присутствия.

– Спасибо за лимонад! – Грей улыбнулась.

На улице она пристально посмотрела на Эдриана, пытаясь понять, о чем он думает. Предстояло вновь перечитать представленные Дэниелсом показания. Похоже, он тщательно отбирал, что важно, а что нет. У Эдриана зазвонил телефон. Дэниелс, легок на помине.

– Мы нашли Райана Харта, – сообщил он.


Когда Майлз и Грей приехали на заброшенную заправку, расположенную неподалеку от города, Дэниелс уже ждал их, сияя самодовольной улыбкой.

– Где он? – спросил Эдриан.

Не составляло труда догадаться, что Дэниелс гордился успехом. Еще бы! Поймал Райана прежде, чем это удалось сделать Майлзу.

– Там. – Дэниелс показал на большое белое здание за бензоколонкой. Когда-то оно служило кафе, а теперь было заколочено досками и исполосовано следами ржавчины от протекавших труб. – Пустует тридцать лет. Идеальное место для подонка типа Райана Харта.

Эдриан вошел в заброшенное строение. В нос ударила вонь застарелой мочи, сквозь которую пробивался металлический запах крови. Здесь явно собирались бездомные. На полу валялись пустые бутылки и пачки от сигарет. Судя по множеству использованных шприцов, наркоманы тоже нашли тут приют. Эдриан спросил себя, бывал ли здесь отец. Город любил деньги и престиж, не желая замечать тех, чье существование бросало вызов воображаемому превосходству.

Группа криминалистов окружила тело Райана, лежавшее на почерневшем матрасе в углу грязной комнаты. Глаза были выпучены, а в изгибе локтя со свежими следами уколов торчала игла. Парень не ошибся: не протянул и недели.

– Как ты его обнаружил?

– Мелочь, которую я называю полицейской работой. – Дэниелс гордо улыбнулся.

– И он уже был таким?

– Какой-то наркоман позвонил в надежде на вознаграждение.

– Кто именно?

– Узнав, что вознаграждения не положено, назваться отказался. Звонил из автомата. Впрочем, какое это имеет значение? Честно говоря, я думал, ты обрадуешься, увидев негодяя мертвым.

Труп сфотографировали со всех сторон, засунули в пластиковый мешок и начали застегивать «молнию». Эдриан увидел, как исчезло лицо, и оглядел комнату. У Райана было множество друзей, готовых его приютить, не говоря уже о тех, кто хотел бы продемонстрировать преданность. Но не исключено, что кто-то заметил неполадки в работе системы и решил убрать основное звено. Что бы ни произошло на самом деле, Эдриан не сомневался: о намеренной или случайной передозировке речь не идет. К тому же Райан никогда не пользовался инъекциями. Теория заговора, которую он озвучил во время своего неожиданного визита, похоже, подтверждалась.

Вернувшись в управление, Эдриан направился в туалет. Закрыл глаза и начал плескать в лицо холодную воду. Глаз все еще помнил удар Райана. Вспомнилась знакомая боль, ведь в это самое место не раз попадал кулак отца. Иногда он даже скучал по привычным с детства ощущениям, мечтая валяться на земле избитым до крови. Вспомнилось худое мускулистое тело Райана: там, в заброшенном доме, оно напоминало тело наркомана. Эдриан посмотрел в зеркало на желто-зеленый синяк вокруг глаза. Через несколько дней он исчезнет, и тогда связь с Райаном окончательно оборвется. Эдриан нажал на синяк, чтобы проверить, будет ли больно. Ничего не почувствовал и нажал сильнее.

Разговор с Райаном не выходил из головы. В чем же дело? Должна существовать какая-то ниточка, которую необходимо найти. Сейчас уже не оставалось сомнений в том, что Райан не лгал. Глядя на собственное отражение, Эдриан вдруг спросил себя, что случится, если разбить зеркало головой – просто так, чтобы ощутить боль? Чистое безумие, но если ты рожден для насилия и боли, все остальное кажется неправильным. Может, именно поэтому Райан и стал таким человеком. Эдриан знал, что означает предательство отца, как знал и то, что множество наркоманов в детстве испытали сексуальное насилие. Подставить Райана ничего не стоило, вся его жизнь казалась прелюдией к печальному концу – даже без рассыпавшегося обвинения. Почему оно не осталось в прошлом?

Майлз вышел из туалета и вернулся к столу. Грей рассматривала фотографии с места смерти, но сразу подняла голову:

– Что творится в твоей голове? – Болезненное выражение растерянности на его лице не осталось незамеченным.

– Дэниелс нашел нож в квартире Райана.

– Верно.

– Дэниелс обнаружил труп Райна.

– И что?

– Ты позвонила Дэниелсу, когда мы наткнулись на тело доктора. Он примчался с такой скоростью, словно ждал за углом, и отпустил нас на все четыре стороны, даже не взяв показаний. Может, торопился убрать подальше?

– К чему ты клонишь?

– Он. Всегда и везде только он. А если Дэниелс замешан в том заговоре, который подозревал Райан?

– Но почему Дэниелс? Что он получает, подставив Райана Харта? И что нам делать, если это действительно так? Как доказать?

– Ничего не получает, во всяком случае, явно. Нужно, чтобы твой любимый криминалист проверил все эти улики. – Эдриан замолчал, размышляя о словах Райана. Многие его подозрения казались оправданными. – Пусть заодно проверит заключение патологоанатома относительно Кевина Харта. Видимо, доктор Воан тоже каким-то образом в этом замешан. Возможно, что-нибудь прояснится, и тогда станет ясно, что делать с Дэниелсом.

– А как насчет Маркхэма?

– Не могу понять, как он вписывается в общую картину. Наверное, разумно предположить, что Райан вел собственную игру, освободить его от подозрения в убийстве и начать все заново. Похоже, он просто стал козлом отпущения.

– Собираешься поделиться идеями с Моррисом?

– Нет. Пока надо разобраться во всех трех убийствах и понять, существует ли между ними связь.

В управление они вернулись затемно. Собираясь по домам, сотрудники наводили порядок на рабочих местах и выглядели вполне довольными. Взяв со стола Дэниелса несколько папок и найденную в доме Маркхэма коробку с документами, Эдриан внезапно вспомнил о визитках Кевина Харта – они так и лежали в кармане. Он достал их, методично разложил на столе, а потом сделал то же самое с бумагами Маркхэма и сравнил. Лишь одна карточка присутствовала в обоих выкладках: приглашение на благотворительный ужин в честь завершения реставрации местного музея.

Есть ли нечто подозрительное в том обстоятельстве, что оба жестоко убитых человека получили приглашения на один и тот же вечер? Эдриан взглянул на номера билетов и не удивился, увидев числа 004 и 006. Более того, он не сомневался, что если бы удалось проникнуть в дом доктора, то там нашлась бы карточка под номером 005. Итак, связь существовала – пусть и зыбкая, но заметная. Иных указаний на принадлежность к одному кругу не нашлось – ни общих друзей, ни постоянных мест встречи. Райан что-то упоминал о школе, но пока конкретных доказательств не существовало. Для получения ордера на обыск подозрений мертвого наркомана окажется недостаточно. Следовало бы доложить о соображениях Моррису, но в данную минуту никто ничего слушать не желал. Все торжествовали победу. Подошла Грей, настороженно осмотрелась и наклонилась, чтобы говорить как можно тише:

– Отдала, кому следует, улику и отчет о вскрытии.

– А я установил связь.

– Между Йеном Маркхэмом и Райаном Хартом?

– Нет, между Йеном Маркхэмом и Кевином Хартом. – Майлз улыбнулся, и Грей придвинулась ближе.

– И что же это? Школа?

– Нет. В школе ответили, что таких имен в списках выпускников нет, однако Райан утверждал, что отец там учился. Значит, кто-то лжет или пропали документы. Связывает их музей. – Эдриан показал два приглашения.

– Стараешься отвести подозрения от Райана? О его смерти уже сообщают в новостях. Бедная мать!

– Просто стараюсь не допустить, чтобы те, кто действительно виновен, остались безнаказанными.

– Честно признаюсь, Майли: восхищена.

– Пока можешь идти домой. Музей откроется в половине десятого. До благотворительного вечера остается два дня. Оба должны были присутствовать. Возможно, за это время удастся выяснить, кто еще получил приглашение.

– Что ж, в таком случае, утром увидимся. – Грей надела куртку и ушла.

Эдриан сунул карточки в карман и вернул папки на стол Дэниелса. Вокруг толпилось слишком много народу; проверить, что замышляет Дэниелс, не удастся. Пожалуй, лучше подождать выводов криминалиста – приятеля Грей – и узнать, действительно ли найденный в доме Райана нож послужил орудием убийства Кевина Харта.


Выйдя из управления, Майлз с удивлением увидел, что Грей сидит в машине и курит. Но сейчас рядом расположился тот самый офицер, которого он видел в кабинете начальника, – бывший напарник. Эдриан с улыбкой помахал рукой и прошел перед машиной. Грей выглядела такой же жалкой, бледной и встревоженной, как возле дома доктора, когда увидела страшное убийство. Эдриан заметил, что мужчина положил руку ей на плечо. Он был невысоким, но плотным, а темные волосы были зачесаны так, чтобы скрыть проплешину. Он быстро говорил что-то, а Грей смотрела, не отводя испуганных глаз. Эдриан приблизился к пассажирской дверце и рывком открыл ее.

– Чем могу помочь? – неприязненно осведомился офицер.

– Вы сидите на моем месте, – с улыбкой ответил Майлз.

– Прошу прощения?

– Я уже сказал. – Эдриан схватил самозванца за шкирку, выволок из салона, по пути стукнув головой о дверную раму, и швырнул на капот. – Ты занял мое место!

– А кто ты, черт подери, такой?

– Я – тот самый парень, который надерет тебе задницу, если не примешь его всерьез.

– Имоджен, что это за псих?

Офицер повернулся к Грей. Эдриан отвесил смачную пощечину и был награжден взглядом, полным ненависти. Он хорошо знал, что если хочешь кого-то по-настоящему унизить, вовсе не обязательно избивать. Достаточно одной пощечины.

– Держись подальше от детектива Грей! – Эдриан сел в машину, захлопнул дверцу и взглянул на Имоджен, застывшую в изумлении. – Давай, трогай! – скомандовал он. – Финал должен быть эффектным.

– Слушаюсь, сэр! – Она до отказа выжала газ, и автомобиль сорвался с места так резво, что колеса жалобно завизжали.

– Отвези меня домой.

– Хорошо.

– А утром забери, но не раньше девяти. – Эдриан улыбнулся.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Привези кофе.

– Понимаю. Без молока. – Имоджен взглянула краем глаза, и они оба расхохотались.


Эдриан вошел в дом и посмотрел на диван, где всего несколько дней назад сидел Райан Харт. Тогда он был смертельно напуган, а теперь мертв. Не зря боялся, обошлись с парнем без лишних церемоний: попросту прикончили негодной дозой. В этом Эдриан отлично разбирался.

Заснул он, сидя на диване, обреченно глядя на экран телевизора и тоскуя по малобюджетным американским полицейским драмам, которые показывали исключительно в три часа ночи. Даже они казались лучше очередной безликой интерактивной игры.

Ровно в девять Грей постучала в дверь. В руке она держала стакан с кофе.

– Входи! – Эдриан открыл дверь и пошел на кухню. На сковородке уже жарилась ветчина, и он отправил туда же несколько яиц.

– Так в чем же, по-твоему, заключается связь? – спросила Грей, с наслаждением засовывая в рот тост с маслом. Можно подумать, что она не ела по меньшей мере неделю.

– Не знаю. Вот если бы удалось попасть в дом доктора… – Эдриан наблюдал, как она, не разжевывая, глотает кусок за куском.

Грей пошарила по карманам, достала незапечатанный конверт и молча протянула ему. Майлз угостил ее настоящим английским завтраком; на любезность следовало ответить любезностью. Открыв конверт, он увидел точно такое же приглашение, только на имя доктора Питера Воана, за номером 003, а не 005. Сомнений не осталось: это не совпадение.

– Когда-нибудь ты станешь замечательной женой, Майли, – пробормотала Грей с набитым ртом.

Глава двадцать четвертая

Декан

Тогда

Вернувшись в общежитие через неделю после нападения, Эбби обнаружила пустую комнату и подумала, что Дэни на занятиях. Она все еще чувствовала себя виноватой в том, что ответила на поцелуи Кристиана. Что бы ни произошло спустя несколько мгновений, это решение приняла она, а значит, предала подругу. На стене, над своей кроватью, Дэни повесила несколько фотографий улыбающейся парочки, сделанных на злосчастной вечеринке. От одной лишь мысли о Кристиане стало плохо: Эбби видела его истинное лицо, и внешний лоск был отвратительно фальшивым.

Захотелось поскорее вырваться на воздух. Эбби переоделась, вышла из общежития и направилась к лужайке возле центральной площади. В дымке тумана кампус выглядел заколдованным царством. В эту престижную часть города университет переехал в начале XX века, а прежде здесь располагался частный особняк, окруженный землей площадью три сотни акров. Принадлежало богатство одному из основателей Ост-Индской компании. Разумеется, со временем все изменилось: среди драгоценных ботанических садов выросли корпуса из красного кирпича. Университет пользовался всеобщим уважением и получал щедрую материальную поддержку от нескольких богатых благотворителей, а также от добившихся успеха выпускников. Поток пожертвований помогал поддерживать устойчивую репутацию одного из лучших учебных заведений страны.

Эбби представила, сколько тайных трагедий, подобных той, какую пришлось пережить ей, произошло в университете за долгие годы. Парни, такие же пустые и подлые, как Кристиан. Девушки, такие же наивные и глупые, как она, – не их ли призраки окружают со всех сторон? Придется встретиться с преподавательницей и объяснить, почему пропустила экзамен в середине семестра. Что же сказать? Правда не годится; значит, необходимо что-нибудь придумать. Эбби вошла в учебный корпус. Занятия уже закончились, но в здании оставались студенты: кто-то сдавал работу или занимался научными исследованиями. По пути к кабинету Эбби заметила, что незнакомые люди смотрят на нее, о чем-то тихо переговариваются и посмеиваются. На душе стало еще чернее. Что они обсуждают? Над чем издеваются? Выражения лиц подсказывали, что все вокруг что-то знают; не хотелось думать, что именно. Открытое пространство вокруг означало, что спрятаться негде. Оставаться здесь нельзя, но нельзя и отказаться от собственного будущего. Надо куда-то идти и с кем-то обсуждать все, что случилось.

Дверь в кабинет Хелен Лэсситер, как всегда, была открыта настежь, и Эбби вошла без стука.

– Приятно, что ты все-таки почтила нас своим присутствием. – Голос Хелен звучал резче, чем обычно. Прежде она относилась к прилежной студентке с неизменной симпатией, но сейчас не скрывала недовольства.

– Извините, не смогла прийти на экзамен. Очень плохо себя чувствовала и провела неделю дома.

– Честно говоря, твои фотографии в студенческой Сети неприятно удивили. Вы, ребята, забываете, что преподаватели тоже имеют доступ к вашему сайту. Должна признаться, что глубоко разочарована.

Эбби вспомнила текилу, чересчур короткое платье, и внутренне содрогнулась. Об этом она совсем забыла. Страшно представить, что подумали люди. Хелен повернула компьютер так, чтобы Эбби смогла посмотреть на экран, и пролистала фотографии с вечеринки. Вот она, безобразно пьяная и безобразно одетая, вешается на всех парней подряд. Следующий кадр уже не в гостиной, а в безликой и холодной спальне Кристиана. Едва прикрытая платьем, она свесилась с кровати лицом вниз. На бедре лежала рука с татуировкой и дорогими часами, которые мало кто из студентов мог себе позволить. Сердце замерло. Эбби не подозревала о существовании провокационных снимков. Каждый, кто заметил ее тем вечером, узнает с первого взгляда, ее и Кристиана – по часам и татуировке. Дэни наверняка это видела. Впрочем, как и остальные, если заинтересовалась даже Хелен.

Эбби подняла голову: преподавательница явно ее осуждала и в то же время улыбалась с легким презрением. «Не ожидала от тебя такого», – читалось на ее лице.

– На самом деле все не так, как можно подумать. Я пришла к вам, чтобы поделиться, попросить совета! В начале года вы говорили о безопасности на территории кампуса. – Взгляд Хелен стал жестче. – На вечеринке были Джейми Вудз и Кристиан Тейлор. Кристиан отвел меня в свою спальню, а потом появился Джейми…

– Хорошенько подумай, прежде чем продолжать! – перебила Хелен. – Мне придется сообщить о пропуске экзамена, так что постарайся не говорить того, чего не сумеешь доказать.

Эбби окончательно растерялась. Что это значит? Может, Хелен не понимает, о чем она пытается рассказать?

– У меня не было выбора, Джейми Вудз и Кристиан Тейлор напали на меня вдвоем, – произнесла Эбби увереннее, обиженная невниманием.

– О чем речь? Фотографии доказывают, что ты прекрасно проводила время. Если беспокоишься о мнении окружающих, то могу успокоить: постепенно все забудется. – Хелен наклонилась и тихо промолвила: – Этих юношей ждет блестящее будущее. Неужели ты готова погубить их добрые имена ради спасения собственной репутации?

Эбби не нашла достойного ответа на иезуитский вопрос. Ни разу в жизни она не нарушала общепринятых правил, даже все работы сдавала вовремя. Репутация? Какое значение она теперь имеет? Прежде казалось, будто лучшая студентка выше насмешек и презрения, что лучшую студентку хотя бы внимательно выслушают.

– Хелен, там действительно все обстояло не так.

– Позволь дать полезный совет. Всем нам случалось совершать ошибки. Надо просто встать, отряхнуться и идти дальше. – Хелен села рядом, положила руку Эбби на плечо и посмотрела в лицо. – Подумай о том, что будешь делать. В этом мире всегда есть выбор: стать хищником или жертвой. Других вариантов нет. Тебе предстоит решить, на какую территорию шагнуть, потому что переступить черту уже не удастся.

Эбби встала и, пятясь, вышла из кабинета. Она не могла продолжать разговор, не могла слышать этот голос и эти слова, хотя не понимала, что именно оскорбляет особенно болезненно.

Возвращаясь в общежитие, Эбби снова ощутила себя объектом презрительных обсуждений. Все вокруг, не стесняясь, показывали пальцами и громко смеялись. Сейчас обида воспринималась острее. Эбби посмотрела наверх и увидела, что в комнате горит свет. Неужели забыла выключить? Господи, лишь бы Дэни не оказалась дома!

Из-за двери доносились звуки гитары и мягкий мужской голос, который Дэни так любила. Захотелось развернуться и убежать, но Эбби знала: прятаться постоянно невозможно. Лучше принять удар, а потом уже разгребать кучу дерьма и отмываться.

Дэни сидела на кровати, закрыв лицо ладонями и вздрагивая от рыданий.

– Как ты могла? – воскликнула она, увидев Эбби.

– Это совсем не то, о чем ты думаешь.

– Так не может быть, потому что вы с Кристианом… – Дэни зарыдала еще отчаяннее, но даже чувство вины не помешало Эбби заметить в поведении соседки долю театральности.

– Прости. Я только его поцеловала, и все.

– Нет, не все. Я видела фотографии. – Эбби не хотела слушать подробности, и без того зная, что мобильные телефоны позволяют фиксировать и мгновенно распространять дурные новости.

– Клянусь: больше ничего не делала. Даже не хотела, чтобы произошло еще что-нибудь.

– Как я могу тебе верить? Я считала тебя подругой.

– Он взял меня силой… – Эбби увидела, что отчаяние на лице Дэни сменилось недоверием, едва ли не насмешкой, словно ничего подобного она не допускала.

– Тебя? – произнесла Дэни с нескрываемым презрением, и Эбби поняла, что все слова поддержки, которые довелось услышать за время совместной жизни, были произнесены исключительно из дипломатических соображений.

Стало ясно, что в глубине души Дэни всегда считала соседку по комнате недостойной ни своей дружбы, ни – тем более – внимания Кристиана.

– Хотя бы наберись мужества и признай себя шлюхой, крадущей чужих парней! – зло выкрикнула она.

– Я поцеловала его, решила, что нравлюсь ему. Не знаю, о чем я думала. Слишком много выпила.

– И теперь обвиняешь его в изнасиловании? Так набралась, что ничего не помнишь?

– Все прекрасно помню и точно знаю, что случилось. Они с Джейми…

– Они с Джейми? Вместе? О чем ты? Кристиан не гей!

– Не знаю. Но они оба это делали и отказывались прекратить, хотя я очень просила.

Вероятно сфотографировал и разослал снимки Джейми, чтобы поссорить Кристиана с Дэни.

– Ну и дрянь же ты! Не могу больше с тобой жить, лучше перееду в отель!

– Прости. Я вовсе не хотела, чтобы вы расстались.

– Мы не расстались и не расстанемся, не надейся. – Дэни встала и смерила Эбби высокомерным взглядом. – Не позволю такой грязной интриганке, как ты, разрушить серьезные отношения. Он был пьян и ничего не соображал, но уже извинился.

Эбби помнила Кристиана трезвым и теперь в полной мере осознала степень его подлости. А может, заявление больше характеризует Дэни, чем его? Мир раскололся: отец находился на грани нервного срыва, Дэни стала врагом, и даже любимая преподавательница Хелен отказалась понять и помочь. Видимо, отец был прав, предлагая обратиться в полицию, но Эбби хотела вернуться в университет. С самого начала студенткам внушали, что проблемы личного характера надо решать на месте, и приводили в пример девушек из других университетов, которых исключили за обращение в суд. Подчеркивали, что если университет сочтет правильным призвать обидчика к ответу, тогда незачем выносить сор из избы. Вот только Эбби понимала, что не сможет жить и учиться рядом со своими обидчиками.

Она быстро вышла из комнаты. Судилище казалось тем более тяжким, что доля вины падала на ее плечи. Да, она вступила в игру, поцеловала Кристиана, и теперь любое ее слово прозвучит лживым.

На улице пискнул телефон. Эбби посмотрела и увидела новую фотографию – более бесстыдную, чем прежние. Снимали из-за спины Кристиана, когда он полностью одетый лежал на ней. Растрепанные волосы закрывали лицо, но платье задралось до талии, а на внутренней поверхности бедер остались красные следы. Задыхаясь, Эбби пошла быстрее; ноги сами понесли к главному зданию, в кабинет декана. Надо было срочно что-нибудь сделать, сказать что-то важное, выступить с веским официальным заявлением. Травля становилась невыносимой.

Эбби впервые встретилась с деканом Талботом, а прежде лишь пару раз видела его на улице. В просторном внушительном кабинете невысокий плотный человек с бородой выглядел садовым гномом и с трудом вписывался в почтенный интерьер с дубовыми панелями и громоздкой старинной мебелью. Чтобы удостоиться аудиенции, пришлось почти час ждать в приемной. Талбот казался волшебником страны Оз, а сама Эбби ощущала себя Дороти – слабой, потерявшей друзей и дорогу домой. Декан держался дружески, однако внушал страх. По слухам, к служебным обязанностям он относился чрезвычайно серьезно, во главу угла ставил строгие, устоявшиеся правила и безжалостно карал каждого, кто дерзал запятнать безупречное имя университета.

Эбби робко присела на краешек огромного, обитого красной кожей дивана, который, вне всякого сомнения, был старше хозяина кабинета. Дожидаясь, пока декан начнет разговор, почему-то вспомнила об отце: интересно, что он сейчас делает? Не надо сюда возвращаться, лучше было бы остаться дома, вместе с папой.

– Могу я чем-то вам помочь, мисс Лукас?

– В прошлую субботу, на вечеринке в кампусе на Бестон-роуд меня изнасиловали два студента.

Лицо Талбота не изменилось, но он встал и подошел к ней. В страхе ожидая ответа и уже жалея о сказанном, Эбби невольно вжалась в спинку дивана. Хотелось сбросить груз как можно скорее, пока трусость не убедила, что безопаснее молчать и терпеть.

– Вы уже обратились в полицию?

Участие казалось искренним. Декан сел рядом и посмотрел ей в лицо. Эбби подумала, что ему можно довериться. С этим человеком она чувствовала себя в безопасности – пожалуй, даже больше, чем с отцом.

– Нет.

Не отводя сочувственного взгляда, декан сжал ее ладонь теплыми мягкими руками.

– Врач вас осматривал?

– Нет. – Эбби показалось, что на его лице мелькнуло облегчение, но ведь она могла и ошибиться.

– А родителям сообщили?

– Да, сказала отцу. – На этот раз реакция проявилась более определенно: во взгляде вспыхнул гнев. Талбот встал, вернулся к столу и взял ручку.

– Если назовете имена злоумышленников, я немедленно начну расследование.

– Джейми Вудз и Кристиан Тейлор.

Услышав фамилию Кристиана, декан поднял голову. Отец молодого человека, Натаниель Тейлор, пользовался всеобщим уважением как выпускник, принимавший активное участие в попечительской работе. Его процветающая компания финансировала обновление спортивного зала и стадиона. Эбби заметила, что упоминание почтенного имени в корне изменило ситуацию: об этом свидетельствовало выражение лица собеседника.

– Понятно. – Талбот отодвинул блокнот и снял телефонную трубку:

– Глория, будьте добры, свяжитесь с кем-нибудь из фирмы «Кейн и Холл». Желательно с Джимом. И принесите, пожалуйста, чашку чая для мисс Лукас.

Эбби знала, что «Кейн и Холл» – это адвокаты.

– Мне бы хотелось, чтобы здесь присутствовал отец.

Разумеется, на самом деле ей совсем этого не хотелось, но других близких людей не было, а в одиночестве она бы не выдержала. Папа тоже пожелает присутствовать на расследовании; во всяком случае, если она его не позовет, обязательно выразит недовольство.

– Полагаю, вам действительно лучше пригласить свидетеля, чтобы гарантировать законность процедуры, – неохотно промолвил декан. – Ну, а пока соберитесь с мыслями и приготовьтесь изложить свою версию событий.

Свою версию? Интересно, какой же будет версия противоположной стороны? Может, парни заявят, что она сама набросилась на них? А видел ли декан фотографии? От одной лишь этой мысли к горлу подступила тошнота.

Эбби просидела на диване более часа, пока все, кому следовало присутствовать во время беседы, собрались в кабинете. В конце концов, она оказалась в обществе декана, трех адвокатов и юриста-секретаря. Пустовало лишь одно место: ждали приезда Джона Лукаса. Эбби сказала, что начинать расследование без отца не согласна, а путь предстоял неблизкий.

После двадцати минут напряженного молчания Джон вошел в кабинет, смущенно сжимая в руке бейсболку. Улыбнувшись дочери, сел рядом, и Эбби сразу ощутила запах виски. Всю неделю он беспробудно пил, а однажды ей даже пришлось позвонить на работу и сказать, что отец болен. На самом же деле он без чувств валялся на полу в ванной. Впервые в жизни Эбби стало неловко за отца и стыдно за себя: ведь это она довела его до подобного состояния.

– Готовы ли вы изложить события субботнего вечера? – спросил один из адвокатов. Ни вступления, ни обращения.

– Что они здесь делают? – Джон показал на юристов.

– Стандартная процедура. Помогает избежать недоразумений, – быстро пояснил Талбот. – Пожалуйста, Эбби, расскажите, что произошло.

Начав говорить, она обратила внимание, что девушка-секретарь принялась энергично печатать на компьютере, но не сразу сообразила, что каждая ее фраза немедленно фиксируется. Стало еще страшнее. Никто не произнес ни слова, пока речь шла о вечеринке и текиле. Никто не произнес ни слова, пока она рассказывала о поцелуях, ни на миг не забывая о присутствии отца, услышавшего от дочери такие подробности, которые не положено знать ни одному родителю. И только когда Эбби упомянула о появлении в комнате Джейми, один из адвокатов нарушил молчание.

– Значит, к этому моменту вы согласились вступить в интимные отношения с мистером Тейлором? – произнес он.

– Я согласилась целоваться с ним, но не собиралась делать что-либо еще.

– А вы сообщили об этом мистеру Тейлору?

– Когда появился Джейми, я попыталась уйти, но не смогла.

– Они заперли дверь?

– Нет, но уйти мне не удалось.

– Они вас держали?

– Думаю, да. Не знаю, наверное… – Эбби занервничала.

– А вы требовали, чтобы молодые люди остановились? Уверены, что не произошло недоразумения?

– Недоразумение возможно, когда выясняют, чья очередь мыть посуду! Они напали на меня!

– Послушайте, совершенно очевидно, что парни отлично знали, что делают! – агрессивно вступил в разговор Джон.

Впервые Эбби почувствовала, что кто-то ее поддерживает. Но еще важнее казалось, что союзником выступил отец. На душе сразу стало спокойнее. Джон слушал рассказ с суровым выражением лица и не сводил с декана пристального взгляда, а сейчас крепко сжал руку дочери.

Талбот слегка наклонился и улыбнулся:

– Мы накопили богатый опыт рассмотрения подобных заявлений, мистер Лукас, так что лучше пусть наши ребята сами разберутся.

– Понятно, как вы разбираетесь. На мою дочь вам наплевать. Главное – не запятнать честь и достоинство своего драгоценного университета.

Гнев отца удивил Эбби: ни разу в жизни он даже голоса не повысил.

– Мистер Лукас, если бы вы успокоились…

– А зачем здесь столько адвокатов? Может, я тоже хочу пригласить своего адвоката!

– Пожалуйста, потерпите немного. Необходимо закончить изложение фактов, и тогда…

– И что тогда? Девочка подпишет показания, а потом вы вывернете их наизнанку и обвините во всем ее?

Адвокаты виновато и озадаченно переглянулись, преждевременно решив, что особых хлопот ни заблудшая студентка, ни ее отец не доставят. Радушная улыбка декана поблекла.

– Мистер Лукас, уверяю вас, что мы очень серьезно относимся к подобным заявлениям. Но необходимо найти путь, наиболее приемлемый для всех. Не хотелось бы никого подвергать ненужным испытаниям.

– Ненужным испытаниям? – процедил Джон сквозь стиснутые зубы.

– Дело в том, что двадцать восемь процентов изнасилований, совершенных в Соединенном Королевстве, затем попадают в службу уголовного преследования. Разумеется, процент обвинительных заключений значительно ниже. – Декан говорил уверенно, и Эбби спросила себя, сколько раз ему приходилось оперировать статистикой. – К сожалению, учитывая наличие весьма откровенных фотографий, прекрасную учебу и безупречную репутацию молодых людей, а также показания свидетелей о поведении вашей дочери, обращение в полицию может оказаться для вас нежелательным.

– А где была ваша хваленая служба безопасности? Кто вообще приглядывал за детьми, когда они накачивались всякой дрянью? Мы с дочерью непременно обратимся в полицию, а если хотите задать еще какие-то вопросы, то сделайте это в письменном виде, чтобы мой адвокат мог ознакомиться.

Декан поднялся и посмотрел на Джона с притворной теплотой:

– Я бы убедительно посоветовал не прибегать к подобным мерам, мистер Лукас, поскольку действия такого рода неминуемо скажутся на последующем обучении вашей дочери, да и на прочих аспектах ее жизни.

– Что конкретно вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что наверняка существует какая-то договоренность, которой можно достичь, чтобы дело не получило развития, губительного для всех заинтересованных сторон, в том числе и для бедной девушки. – Декан взглянул так, что Эбби поспешно спряталась за спину отца.

– Значит, предлагаете вот так просто все оставить? Ничего страшного, жизнь продолжается? Вы не понимаете: после того, что случилось, дочь неделю просидела в своей комнате, и все это время я тоже не выходил из дома. Они ее растоптали!

– Уверен, что мы сумеем компенсировать вам пропущенную работу… – Декан наклонился и заговорил совсем тихо, а адвокаты вытянули шеи, пытаясь услышать, что именно тот предлагает.

Внезапно Джон перегнулся через стол и схватил Талбота за воротник:

– Нам не нужны ваши грязные деньги!

Адвокаты вскочили, а Эбби попыталась оттащить отца. Джон с силой толкнул декана, и тот попятился. К счастью, один из адвокатов успел подхватить его и удержать.

Они выскочили из кабинета, оставив почтенных оппонентов в состоянии шока. Эбби увидела отца в новом свете: его поведение одновременно изумило и восхитило ее. Окружающие – в том числе и она сама – часто недооценивали Джона. Спокойный характер и тихий голос создавали впечатление излишней мягкости и даже слабоволия.

Пока ждали лифт, она крепко сжимала трясущуюся руку отца. Хорошо, что он приехал. Двери лифта открылись, и Эбби оказалась лицом к лицу с Кристианом и Джейми. Обоих сопровождали родители. Она отступила, чтобы освободить выход, а когда снова шагнула вперед, заметила на лице Кристиана усмешку. Более того, можно было не сомневаться, что он подмигнул ей. Но все это сейчас казалось неважным. Хотелось одного: как можно быстрее убраться отсюда. Она уже не могла дышать, а главное, боялась, что отец поймет, что это за люди. Эбби втащила Джона в лифт и нажала кнопку.

Они вернулись в общежитие. Джон остановился на пороге, а Эбби вошла в комнату. Принадлежвашая Дэни половина пространства опустела, чего никак нельзя было сказать о ее стороне. В глазах потемнело; она попыталась закрыть перед отцом дверь, но не успела: обернувшись, увидела, что он смотрит на стену. Над кроватью угрожающе плясали намалеванные красной краской кривые буквы: «Берегись, шлюха!», – а вокруг краткого послания теснились распечатанные фотографии с вечеринки, дополненные изобретательно обработанными в фотошопе порнографическими картинками. Какие-то снимки соответствовали реальности, какие-то нет, однако все это случилось. Только тот, кто лично присутствовал в комнате, мог знать, что именно доставит Эбби нестерпимую боль. И вот сейчас не хватило сил даже собрать вещи. Хотелось одного: быстрее вырваться отсюда, скрыться.

Эбби оттолкнула отца, выбежала из комнаты, промчалась по коридору, пулей слетела вниз по лестнице и выскочила на улицу, чтобы отдышаться. Но и этого оказалось мало – нужно было срочно уехать, навсегда исчезнуть.

Справедливости добиться не удастся. Доказательств не существовало. Единственное, что было у Эбби, – это свое слово, а на его вес, учитывая обстоятельства, рассчитывать не приходилось. Ее пытались выставить обманщицей, и терпеть оскорбительное отношение она больше не могла. Отец верил ей – в этом Эбби больше не сомневалась, – и это обладало несравнимо большим весом, чем недоверие остальных. Ничего иного не требовалось.

Обняв дочь за плечи, Джон повел ее к машине. Все вокруг смотрели на них, усмехались и переговаривались. Хотелось закричать, но Эбби просто поспешно села и захлопнула дверцу. Услышала звук мотора и взглянула на университет в зеркало заднего обзора.

Дома она сразу поднялась к себе. Говорить не могла и, тем более, не могла смотреть отцу в глаза – после всего, что он услышал и увидел. Мечтала немедленно умереть, чтобы больше не думать, не чувствовать, не страдать. Только ради Джона Эбби отбросила мысль о самоубийстве: она любила отца, понимала, что предательство матери оставило в его душе кровавую рану, и не могла нанести новый удар. Что ж, она останется дома, и жизнь постепенно войдет в привычное русло.


Эбби проснулась от звука закрывающейся входной двери. Посмотрела на часы и поняла, что отец ушел на работу. Она крепко проспала всю ночь: мысль, что отец здесь, рядом, успокаивала. Если сегодня рабочий день, значит, все в порядке. Может, удастся забыть о жуткой истории, притвориться, будто это лишь страшный сон, и жить дальше, словно все хорошо? В конце концов, кому нужна реальность?

Эбби спустилась на кухню, увидела на столе свою тарелку, ложку и улыбнулась. Зазвонил телефон. Отец. Наверное, что-нибудь забыл или хочет, чтобы она принесла ленч, как раньше.

– Иду домой, Эбби. Меня уволили.

Глава двадцать пятая

Святая святых

В честь триумфального открытия обновленного бального зала в музее готовился грандиозный благотворительный вечер. По фотографиям пятидесятых годов дизайнеры постарались создать максимально аутентичную атмосферу. Никто не мог усомниться в успешном завершении сложной работы. Эбби и Паркер перенесли уцелевших при строгом отборе животных в другие комнаты. Эбби гордилась собой – нет, ими обоими. Она уже не могла представить свое прежнее существование, не вспоминала, насколько потерянной чувствовала себя до появления Паркера. Помнила лишь одиночество, да и то смутно. Сейчас она помогала готовить зал к благотворительному ужину в честь столетия музея. Все работали с полной отдачей, отказавшись даже от перерыва на ленч. С Паркером они в последний раз виделись около полудня. Эбби обошла все обычные места, но так его и не нашла, хотя в последнее время он постоянно держался рядом.

– Мы полностью закончили. Вот ваши документы. – Прораб передал тяжелую стопку фотографий и ксерокопий старинных планов музея.

Стараясь не рассыпать бумаги, Эбби понесла их наверх, в кладовку. Войдя в тесную каморку, взглянула на сложные изображения здания и увидела, что рисунки не совпадают с той картой, которая выставлена в холле для удобства посетителей. На втором этаже было отмечено пустое пространство, словно в этом месте ничего не было. Но Эбби хорошо представляла расположение залов и точно знала, что никакой лакуны в центре не существует. Комнаты полностью соответствовали комнатам первого этажа, только казались на несколько футов меньше, но эта разница оставалась почти незаметной.

Проходя по длинным коридорам, Эбби обратила внимание на портреты бывших директоров музея. Традиция сохранялась с давних времен и по сей день: последним экспонатом стало изображение мистера Лоустофта. Современная картина выбивалась из ряда старинных произведений в тяжелых золоченых рамах. Эбби остановилась и внимательно посмотрела на одного из джентльменов, лишь спустя несколько секунд осознав, почему именно данный портрет привлек особое внимание. Табличка гласила: Джайлз Эплер. Покойный предшественник мистера Лоустофта завещал музею значительную часть своего состояния. Именно эти средства позволили провести дорогостоящий ремонт. Эбби не застала благотворителя в живых, но лицо почему-то показалось знакомым. Она долго вглядывалась в изображение, пока не поняла: глаза на портрете представляли зловещую версию тех, которые она обожала. Может ли этот человек иметь какое-то отношение к Паркеру? Отец? Нет, для отца слишком стар. Скорее дед, о ком он упоминал. Эбби вспомнила об изображенной на планах тайной комнате и вздрогнула. Неожиданно разрозненные факты сложились в четкую схему. Но надо ли проверять подозрение именно сейчас?

Пусть и не сразу, но Эбби все-таки нашла ту часть стены, которая оказалась на несколько футов короче аналогичного участка первого этажа. Теперь предстояло обнаружить вход: нечто вроде секретного рычага или вращающегося книжного шкафа. Она попыталась представить, какие комнаты могут соседствовать с тайником, и вдруг вспомнила мелкую деталь, которая всегда казалась странной: в зале, где хранились птицы, из стены торчал медный крючок – маленький, почти незаметный, но такой же старый, как сам музей.

Эбби побежала в Птичник, нашла крючок и потянула. Ничего. Попыталась повернуть и услышала щелчок, однако в комнате все осталось по-прежнему. Начала медленно, дюйм за дюймом ощупывать поверхность стены и вдруг заметила тонкую полосу света, пробивавшуюся из стеклянного стеллажа с воронами, над которыми работала, когда пришла в музей. Птиц было семь, все они стояли в естественных позах и выглядели настоящими, однако Эбби знала, что скрывается под оперением, создающим впечатление натуральности. Клей, скобы, бумага, дерево, проволока и винты. Снова послышался щелчок, и свет исчез. Эбби бросилась к крючку, обнаружила, что он встал на место, и опять повернула. Шагнула к шкафу, начала искать то, чего здесь быть не должно, и увидела крошечное отверстие в табличке – едва заметное, – куда с трудом поместился палец. Внутри оказался рычаг. Эбби нажала, и стеллаж со скрипом отодвинулся от стены. Она протиснулась в щель и оказалась в комнате, о существовании которой не подозревала. Дверь щелкнула и закрылась, едва глаза привыкли к полумраку. Первое, что поразило, это витражное окно – похожее на то, возле которого они с Паркером впервые поцеловались. Все остальное выглядело куда страшнее.

Середину пространства занимали золоченые, хотя и покрытые толстым слоем пыли стулья, привинченные к полу и образующие круг. В центре с потолка свисал массивный крюк, а под ним располагалась кованая решетка, напоминающая дренажную систему. На полу виднелись две параллельные линии и остатки какого-то закрепленного предмета. На обшитых дубовыми панелями стенах, как и в других помещениях музея, висели различные предметы, назначение которых не оставляло сомнений и внушало ужас: средневековые приспособления служили орудиями пыток. Утыканные шипами хлысты, цепи всех размеров и форм… Каждый экспонат жуткой коллекции служил определенной цели: растягивать, наносить кровавые раны, клеймить, жечь, калечить или убивать. Углы тонули во мраке, подойти ближе мешал страх, но Эбби все-таки решилась сделать несколько шагов, убедив себя, что самое плохое уже увидела.

В каждом из двух дальних углов стоял большой деревянный сундук. Служившие замками болты были обрезаны, причем недавно: рядом лежал новенький блестящий болторезный станок. Никто, кроме Паркера, сделать это не мог. Поборов ужас, Эбби осмелилась заглянуть внутрь. Глубоко вздохнула, приподняла тяжелую крышку и мгновенно пожалела: в лицо ударил тяжелый запах. В сундуке хранилось оружие: несколько ножей, булава, миниатюрный арбалет. Она осмотрела стрелу, увидела на конце пять острых шипов и сразу узнала зловещий узор: точно такие же украшали спину Паркера, окружая огромную звезду. Дно сундука также представляло собой кованую решетку – очевидно, чтобы арсенал не заржавел от крови.

Жуткая правда заключалась в том, что тайную комнату создал архитектор по заказу хозяина здания. Сколько бы Эбби ни размышляла о происхождении страшных шрамов на спине Паркера, ничего подобного вообразить не могла. Она приблизилась ко второму сундуку и заставила себя рывком поднять крышку, словно стремилась быстрее пережить неизбежную боль. Здесь хранились иные вещи: аккуратно сложенные ровными рядами мягкие кожаные коробки с монограммами на крышках. Некоторые оказались такими старыми, что высохли и потеряли форму. Эбби приподняла одну из крышек и увидела большую тетрадь в кожаном переплете, с такой же монограммой, как на коробке. Не представляя, какие открытия таятся под обложкой, раскрыла тетрадь и обнаружила первую запись, датированную 1842 годом. Безупречный мелкий почерк с ровным нажимом, стремительно летящие строки – страница выглядела прекрасной до тех пор, пока в сознание не проникли слова. Протокол начинался с перечня присутствующих. Инициалы первого имени совпадали с буквами на обложке; очевидно, тетрадь принадлежала куратору того периода. «Объект № 17 проявляет признаки исправления, выдержав испытание в течение тридцати минут без значительных повреждений кожи». Перевернув несколько страниц, Эбби увидела множество изображений безымянного молодого человека в различных отвратительных позах, с неестественно вывернутыми, растянутыми конечностями. Сразу вспомнились слова Паркера о фигурах Джакометти – созданных в середине XX века лишенных лиц бронзовых статуях. Только сейчас стало понятно, что под номером 17 скрывается живой человек. В голове промелькнула ужасающая мысль. Эбби заглянула в сундук и увидела коробку с монограммой «Д Э».

Чувствуя себя в долгу перед Паркером, непослушными, онемевшими пальцами она достала коробку. Что бы ни оказалось в тетради, впечатление все равно не сравнится с его страданиями. Подозрения подтвердились, когда вверху страницы Эбби прочитала имя Джайлза Эплера. Тетрадь оказалась толще предыдущей из-за вклеенных фотографий. Первый снимок отсутствовал, о нем напоминали лишь оставшиеся неровные края. Судя по всему, он заменял собой список присутствующих. Листая тетрадь, Эбби наткнулась на фотографию комнаты, в которой находилась. Горели свечи, все расположенные по кругу стулья были заняты, однако лица участников зловещей церемонии скрывались под глубокими капюшонами. В центре стоял стул, но не обычный, а металлический, оснащенный штыками, стержнями, шипами, гвоздями и проволокой. Он держался на полозьях, а на нем, сжимая зубами кожаный ремень, сидел подросток с серебряными глазами и искаженным болью лицом. Вены на руках вздулись от электрического тока и едва не прорывали кожу. Пытаясь спрятаться от страшной картины, Эбби перевернула страницу и увидела зрелище еще более жуткое: тот же юноша висел на крюке на связанных за спиной руках. Плечи воспалились от напряжения, с запястий лилась кровь и стекала по обнаженному измученному телу.

Следующая запись гласила: «Объект № 89 не проявляет реакции на стимулы». Фотография представляла привязанного к стулу мальчика с головой, неподвижно закрепленной в металлической рамке, и с бесстрастным неживым лицом. Едва не теряя сознание от ужаса, Эбби захлопнула тетрадь и швырнула на пол. Бросилась в ту часть комнаты, откуда пришла, и увидела на стене рычаг. Клеймо на рычаге свидетельствовало о том, что металлическое изделие изготовлено компанией «Паркер». Из головы не выходил несчастный мальчик, сердце разрывалось от невыносимой боли и печали. Все, о чем прежде страшно было подумать, внезапно стало явью, но в этот момент Эбби помнила только о своем Паркере. Где же он?

Она выбралась из комнаты и побежала в холл, где дежурила Джемма.

– Ты не видела Паркера?

– Видела. Взял полдня отгула и куда-то отправился, – с нескрываемым удовольствием сообщила та.

Еще бы! Она знала о Паркере больше, чем Эбби. Странно, совсем на него не похоже. Что бы это значило?

– Мне необходимо срочно уйти, – с трудом дыша, проговорила Эбби и бросилась к двери.

– А как же торжественный ужин? – ехидно осведомилась Джемма, но Эбби не услышала вопроса.


Она ворвалась в квартиру Паркера: благо дверь была открыта. Он стоял у окна, засунув руки в карманы и глядя на теннисный корт на противоположной стороне улицы. Салли преданно лежала у ног с грустным выражением на красивой собачьей морде. Увидев Эбби, лишь приподняла брови и тихо заскулила. Она чувствовала состояние хозяина, но не знала, как ему помочь. Эбби подошла к Паркеру, он слегка повернул голову, показывая, что знает о ее присутствии, и снова устремил взгляд в пространство.

Она обняла его за талию и зарыдала в спину, но он не пошевелился, продолжая наблюдать за парным матчем любителей. Эбби ощутила под рубашкой мышцы, сразу вспомнив адские муки, которые ему пришлось вытерпеть, и запечатленные на фотографиях нечеловеческие позы.

– Я нашла комнату, – прошептала она.

Понял ли он, о какой именно комнате идет речь? Может, нужно объяснить? Но Паркер тяжело вздохнул, отстранился, и сразу стало ясно, что объяснять ничего не надо. Он точно знал, что за комнату она обнаружила. Эбби боялась, что стыд встанет между ними непреодолимой стеной. Паркер повернулся, лицо оставалось спокойным, однако глаза смотрели с пронзительным вниманием. Привлек Эбби к себе, обнял, и теснившиеся в сознании вопросы отступили – в эту минуту хотелось молчать, ощущая его близость и тепло. Пытаясь успокоить, Паркер погладил ее по волосам. Он взял на себя роль защитника, и Эбби вдруг подумала, что не достойна сочувствия. Неостывший гнев и ненависть к собственным обидчикам больше не имели значения. Все, кроме Паркера, казалось мелким и неважным. Мысли о себе растворились, хотелось одного: любой ценой сберечь и оградить его. Новая ненависть наполнила душу. Чувство справедливости взывало к отмщению, а для этого требовалось выяснить, кто совершал зверские пытки, кто причинял боль и увечья. Всем своим существом Эбби стремилась призвать преступников к ответу.

– Все хорошо, Эбби, все будет хорошо, – промолвил Паркер и снова провел ладонью по ее волосам, однако от нее не утаились ни его сомнения, ни вырвавшийся из груди печальный вздох.


– Родители умерли, когда мне было десять лет. Единственным родственником оставался дед, поэтому пришлось переехать в его поместье. Он был богатым уважаемым человеком. До этого я видел деда лишь однажды: отец его ненавидел. Прежде чем поступить на работу в музей, он преподавал историю в частной школе. – Паркер говорил спокойно, монотонно и безразлично, как будто читал ресторанное меню.

– Твой дед был директором?

– Да. Думаю, пришел в музей, потому что очень любил его. Отец много об этом рассказывал. Дед определил меня в школу Черчилл, однако я отказался подчиниться. Раньше меня учили дома, поскольку по роду работы родителям приходилось много путешествовать. Оказываясь в новой, незнакомой стране, я с трудом вписывался в местную школьную систему, да и с детьми сходился нелегко. А дед верил в дисциплину, во всем руководствовался строгими правилами и не скрывал своего разочарования. Мы плохо ладили. – Паркер снова вздохнул и слегка отвернулся – так, чтобы Эбби не смогла смотреть ему в лицо.

– Что же ты сделал? – Она вспомнила своего отца, подумав, до чего же ей повезло. Попыталась обнять Паркера, однако тот отступил и нервно стиснул руки.

– Начал пропускать школу и подружился с одним мальчиком. Нейтан месяцами жил на улице, потому что убежал из дома. Время от времени я приглашал друга к себе, чтобы он смог принять горячий душ и поесть. Однажды деду позвонили из школы и сообщили, что я пропустил занятия, сказавшись больным. Он вернулся домой, увидел в моей комнате Нейтана в одном полотенце и обезумел от бешенства.

– Почему?

– Я пытался что-то объяснить, но дед не хотел меня слушать. – Паркер перевел дух и взглянул блестящими от слез глазами.

– Что же случилось с твоим другом Нейтаном?

– Я хотел его найти, но не смог. Нейтан исчез. Постоянно спрашивал деда, не знает ли он, куда тот пропал. Может, вернулся в семью? Однако в ответ слышал лишь строжайший приказ забыть обо всем. Нейтан пропал, и дело с концом.

– Но ведь это не так? – тихо спросила Эбби, видя, что Паркер с трудом сдерживается.

– Я не смирился, еще больше замкнулся и отдалился от деда, – ответил он. – Пришлось вернуться в школу. Директор Джеффри Стоун проявлял ко мне особое, отвратительно пристальное внимание, и я понимал, что ему нужно. Однажды увидел, как он тайком фотографирует мальчиков в раздевалке, и пригрозил сообщить деду – они были знакомы. В ответ Стоун выдвинул ультиматум: или я подчинюсь его желаниям, или он сломает мне жизнь. Я понятия не имел, о чем он говорит, и отказался исполнить требование. После этого Стоун пошел к деду и заявил, будто поймал меня с одним из мальчиков. Вскоре дед взял меня в музей после закрытия и привел в тайную комнату… в ту самую комнату. Я увидел Нейтана – точнее, то, что от него осталось. Удивительно, что в теле еще теплилась жизнь. Руки Нейтана были связаны за спиной и прикреплены к центральной балке. Он висел так уже много дней, ведь я давно не мог найти его. Несчастного морили голодом, избивали… и даже хуже.

– Господи! – в отчаянии воскликнула Эбби. Ей так хотелось обнять Паркера, утешить его и согреть.

– Они заставили меня наблюдать, как Нейтан признается в своих чувствах ко мне, а потом терзали его на моих глазах. Один из присутствующих зачитывал список грехов, которые Нейтан якобы совершил. Так они всегда делали.

По щекам Паркера текли слезы, однако голос по-прежнему звучал бесстрастно:

– Там находился врач. Он привязал к ногам Нейтана груз, и плечи вырвались из суставов. Мой друг кричал от боли, умолял сжалиться над ним, а к утру умер. Я не находил себе места от горя и тоски, а дед заявил, что так наказывают людей, подобных Нейтану, – тех, кто не желает исправляться. Некоторое время я пытался делать вид, будто не произошло ничего особенного. Пойми, мне не к кому было обратиться за поддержкой. За мной постоянно наблюдали – в школе, дома. Везде. Я жил в постоянном ужасе. Лишь через несколько месяцев кто-то нашел у реки, в заброшенном доме, тело Нейтана. Один из тех, кто истязал его, забрал у него органы.

– Для чего? Что он с ними сделал? – прошептала Эбби.

– Доктор сказал мне, что они хранятся в лабораторном холодильнике и будут использованы на уроках биологии. Мол человеческие органы очень похожи на органы свиньи, и тринадцатилетние дети не заметят разницы.

– Почему они тебя преследовали?

– Я не вписывался в систему, плохо учился в школе. Честно говоря, думаю, это было неизбежно: дед так глубоко погряз в пороке, что не видел ничего, кроме тьмы. Для него я был не близким родственником, не родным внуком, а очередным развращенным подростком. Когда Джеффри Стоун рассказал о своих подозрениях, дед даже не усомнился. Снова привел меня в музей, где терзали другого мальчика, а потом еще одного. Эти люди пытались привлечь меня на свою сторону, заставить причинять боль, но я не мог. А когда мальчиков не стало, принялись за меня.

– Зачем?

– Считали, что поступают правильно, исполняют некое высшее предназначение. Искаженно воспринимали религию. Школьный священник был одним из них. Прежде чем начать пытки, эти люди пели хоралы и совершали странные ритуалы. Утверждали, будто подобные жертвенные церемонии уходят в глубину веков. Дед вербовал единомышленников, используя школьные связи. Все они учились в закрытой школе Черчилл, а некоторые даже работали там учителями. Его и самого привлекли таким же образом. Однако они обманывали себя: ими руководило не желание сделать кого-то лучше, а чудовищное стремление к насилию и жестокости. Я видел каждого члена тайного общества в истинном обличье.

– Тебя долго терзали? Как ты сумел вырваться?

– Не знаю, сколько я там находился. Помню все, что они творили с Нейтаном, а пытки других мальчиков и собственные мучения сохранились в памяти лишь отдельными эпизодами. Помню, что висел, как стреляли мне в плечо из арбалета, жгли, резали, били. Но острее всего помню боль. – Паркер посмотрел на руку и несколько раз сжал и разжал кулак.

– Паркер, я… – Эбби больше не могла слушать. Не знала, что сказать – нужные слова не находились. Бессилие, полное бессилие. – Как тебя зовут на самом деле?

– Себастьян… Наверное, ты считаешь меня слабым, ведь я не обратился в полицию…

– Нет, что ты! Клянусь, что не думаю ничего подобного! Ты был ребенком. Даже представить не могу…

Эбби солгала. Сама знала, что значит молчать из страха, когда отчаянно хочется кричать, но голос пропал. А ей хотелось одного: уничтожить тех людей, которые пытали Паркера.

– Убийства, о которых сообщают в новостях… Убиты твои палачи?

– Да, – кивнул Паркер, сгорая от стыда.

Эбби схватила его за руку и изо всех сил сжала ладонь, стараясь убедить, что стыдиться нечего. Он взглянул полными гнева и печали глазами. Она понимала, что признание должно повергнуть ее в шок, внушить отвращение и ужас, но ничего подобного не ощущала. Знала, каково это – остаться жертвой, раствориться в бессилии, утонуть в ненависти к себе – и радовалась, что Паркер не позволил окончательно себя уничтожить. Не просто радовалась – гордилась.

– Пожар в музее произошел неспроста? – вдруг спросила Эбби.

– Мне нужно было не только спастись самому, но и остановить злодеяния. А для этого требовалось разворошить змеиное гнездо, чтобы им негде было проводить свои зловещие сборища. Надеялся, что полиция обнаружит тайную комнату и начнет расследование.

– Как же тебе удалось убежать?

– У деда неожиданно проснулась совесть. Он попросил прощения, развязал меня и вышел из комнаты, велев спрятаться. А я сумел совершить поджог, выбрался из здания и убежал.

– Куда?

– Сначала в церковь, поскольку не знал иного места. Понимал, что они начнут искать меня, и старался скрыться. Священник и его экономка, миссис Уилсон, заботились обо мне до восемнадцати лет, а вскоре я получил оставленное родителями наследство.

– А что же дед?

– Я разговаривал с ним лишь раз. Он позвонил, плакал, умолял о прощении, попытался облегчить совесть рассказом о других жертвах, но я повесил трубку. После его смерти выяснилось, что он завещал мне почти все свое состояние. Однако оставил средства и на ремонт этого проклятого музея. – Паркер повернулся, уже не стесняясь слез, и положил руки ей на плечи. – Мне казалось, будто все уже позади, что я справился, но когда узнал, что он это сделал…

Эбби обняла, его как маленького ребенка, и стала гладить по голове.

– Теперь уже все в порядке.

– Я должен был это сделать… но… еще не конец. Обещаю, что, как только отомщу последнему из чудовищ, сразу сдамся в полицию.

– Нет, ты должен остаться со мной.

– Все, что я сотворил…

– Порой люди вынуждены совершать дурные поступки, но от этого сами они не становятся плохими. Я тоже поступала плохо. – Эбби замолчала, понимая, что сейчас не время для рассказов о своем темном прошлом, а потом продолжила: – Ты хороший, я точно знаю…

– Когда все это началось, я не представлял, что встречу кого-то… и полюблю… – Паркер вытер лицо тыльной стороной ладони и глубоко вздохнул, словно решив навсегда спрятать свои эмоции. – Не подозревал, что способен любить.

Эбби тоже когда-то думала, что не сможет стать счастливой. Нельзя иметь все на свете. Но так было раньше, а теперь она знала, что обязательно найдет счастье. Она сжала ладонями лицо Паркера и посмотрела ему в глаза:

– Я тоже считала, что никогда и никого не полюблю. А получилось иначе. Я люблю тебя, Паркер. Сейчас ничего не изменилось. Ты совершил то, что должен был совершить. Пожалуйста, не губи себя. Останься со мной. – Эбби приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

– Но как же ты сможешь простить меня?

– Тебя не за что прощать.

Глава двадцать шестая

Несчастный случай

Тогда

Чайник щелкнул, из носика вырвался пар, но Эбби по-прежнему разглядывала бежевую плитку на стене кухни. Джон сидел на диване и смотрел одну из бесконечных программ о ремонте, где доходчиво объясняли, почему недостаточно того, что уже есть, а надо непременно что-нибудь переделать и изменить. Замкнутый круг аргументов и доводов, заставляющих чувствовать себя вечным неудачником. Купи, купи, купи.

– Пап, чаю хочешь? – окликнула его Эбби с уже ставшим привычным наигранным оптимизмом. Чашка стояла на столе нетронутой и холодной. Она забрала ее и поставила новую, горячую.

– Спасибо.

– Сегодня пойдешь куда-нибудь? – Эбби посмотрела на отца: глаза потускнели, уголки губ опустились. Выглядел он безнадежно печальным, а вместо ответа увеличил громкость звука. – Мне позвонили из музея, – сообщила она. Джон продолжал смотреть на экран. – Берут с испытательным сроком. Завтра первый день.

– Что? – Он поднял голову.

– Получила работу в музее.

– А чем будешь заниматься?

– Им нужен человек, чтобы разобрать животных. Может, дадут какие-то административные поручения. Пока не знаю. Описание обязанностей достаточно туманное.

– Но ведь животные мертвые?

– Да. Но в университете у нас была анатомия и даже небольшая практика вскрытия. Думаю, что с чучелами как-нибудь справлюсь.

– А вернуться к учебе и получить диплом не хочешь? Ты же с детства мечтала стать ветеринаром.

– Надо работать, пап. – Эбби опустила голову, чтобы не смущать отца. – Сам понимаешь, счета…

Джон отвернулся и снова уставился в экран телевизора. Увольнение было последней каплей: он впал в депрессию, и Эбби поневоле пришлось стать главой семьи – ради них обоих. Она не находила сил вернуться в университет и стыдилась собственной слабости. Учеба, даже в другом городе, утратила всякий смысл.

– Раньше ты никогда не врала мне, а теперь лжешь постоянно, – вдруг заявил отец.

– А что ты хочешь услышать? Что я была идиоткой? Что во всем виновата сама? Не могу больше об этом вспоминать и не позволю обстоятельствам разрушить свою жизнь!

– Если откажешься от мечты, значит, они победили.

– Ни о победе, ни о поражении речь больше не идет. Все уже случилось и прошло. Они давно победили!

– Это я воспитал тебя такой безвольной? Считаешь, что можно просто убежать, спрятаться? Наверное, во всем моя вина…

– Не смей так говорить! – закричала Эбби, а Джон повернулся к экрану.

– Позвони в конце рабочего дня, я заеду за тобой, – проворчал он напоследок.

– Не беспокойся, вернусь поездом.


Эбби давно не бывала в музее, но он оказался таким же, как в детстве, когда ее водил туда отец. В нос ударил знакомый запах сырости, в горле сразу запершило. Директор встретил ее в холле и по длинным широким коридорам повел в свой кабинет. Часть пространства была огорожена в ожидании ремонта и выглядела единым неприкосновенным экспонатом. Серые стены и приглушенный свет мешали рассмотреть формы, открывая взгляду лишь тени. Полумрака здесь было значительно больше, чем света.

– Значит, прежде вы никогда не работали в музеях?

– Никогда, но я быстро учусь и не ленюсь узнавать новое.

– У вас хорошие рекомендации.

Эбби смущенно улыбнулась, чувствуя неловкость оттого, что за рекомендации пришлось заплатить молчанием. Декан и любимая преподавательница на бумаге превозносили ее замечательный характер и преданность профессии, хотя в разговоре не стеснялись в выражениях и не скрывали своего истинного отношения к ней.

– Почему вы оставили университет, если позволите спросить? По-моему, вы учились вполне успешно.

– Отец плохо себя чувствует, нужно сосредоточиться на его здоровье. Мы живем вдвоем. – Пытаясь скрыть волнение, Эбби вцепилась в сумку.

– Что ж, давайте начнем с чего-нибудь несложного и посмотрим, как вы справитесь. Если потребуется помощь, то обращайтесь к смотрителям: как правило, они ходят по коридорам.

– Спасибо, сэр. – Эбби встала и через стол протянула ладонь для делового рукопожатия.

– Если интересуетесь, можете осмотреть экспозицию, а работать начнете в понедельник. Особой спешки нет.

– Спасибо. Пожалуй, лучше начну прямо сейчас. Соскучилась по работе.

– Ваш энтузиазм и семейная преданность вызывают симпатию. Уже чувствую, что наша небольшая семья получила ценное пополнение.

– Надеюсь, сэр. – Эбби улыбнулась. Наконец-то в жизни снова появилось направление. Как хорошо, что ее приняли на работу, несмотря на отсутствие опыта!

Мистер Лоустофт проводил новую сотрудницу в комнату, где в высоких стеклянных шкафах хранились чучела птиц. Из-за плесени и опасности пожара отдел оставался закрытым.

– Сможете что-нибудь с ними сделать? Долгие годы никто к ним не прикасался. К сожалению, после пожара некоторые залы пришлось закрыть до лучших времен, когда появятся деньги на реставрацию наиболее пострадавших экспонатов. Шкафы мы ни разу не открывали. Стекло надежно защищает их обитателей. Средств, чтобы пригласить на работу опытного специалиста, не хватает. Птицы очень старые.

– Сколько лет назад случился пожар?

– Немногим более пятнадцати, – ответил директор и шагнул к одному шкафу.

Толстый слой пыли и сажи мешал рассмотреть стоявших на полках птиц, но Эбби все-таки постаралась что-нибудь увидеть.

– Это ворона?

– Ворон. Шкаф находится в ужасном состоянии, да и сами экспонаты далеко не в лучшем виде. Если вам удастся привести их в порядок, будет замечательно, тем более что скоро подготовим новую витрину.

– Постараюсь сделать все, что в моих силах, сэр.

– Можете брать экспонаты домой или работать здесь, если трудно перевозить их. Но должен предупредить, что один из залов мы сдаем под торжества, и в эти выходные намечается сразу два банкета, так что помещение будет выглядеть не лучшим образом. Ничего не поделаешь, пытаемся собрать кое-какие деньги на ремонт. Музей знавал и лучшие времена.

– Ничего страшного.

– Вот, возьмите. – Директор достал из кармана маленький бронзовый ключ. – Эта отмычка подходит ко всем замкам. Теперь она ваша. Инструменты остались от прежнего сотрудника. Можете пользоваться, пока не обзаведетесь собственными. Постараемся организовать для вас терпимое рабочее место. – Он тепло улыбнулся и ушел.

– Спасибо, – пробормотала Эбби ему вслед.

Она провела пальцами по стеклу, и на подушечках образовался толстый черный слой. Но в то же время инструменты аккуратно хранились в потертой кожаной сумке с множеством кармашков. Ее предшественник явно любил их и ценил. Лезвия оказались тупыми, но в глубине сохранился точильный брусок, так что привести ножи в рабочее состояние не составляло труда. Эбби вставила ключ в замок, с усилием открыла шкаф и поморщилась от тяжелого затхлого запаха. Осторожно вынула птиц и сложила их в пустой ящик. Придется пожертвовать одним экспонатом, чтобы починить другие – заменить испорченные и отсутствующие перья.


Вскоре вернулся директор.

– Я смотрю, вы накрепко тут застряли. – Он снова дружески, тепло улыбнулся. Эбби поднялась и отряхнула испачканную одежду. – Зашел, чтобы сказать: музей скоро закроется. Сегодня короткий день.

– О! – Эбби разочарованно взглянула на незаконченную работу: не любила останавливаться на полпути. – Можно я возьму кое-что домой?

– Спешки нет, как нет и недостатка в работе. Тысячи животных ждут вашего внимания, так что можете оставаться тут хоть до конца своих дней. – Мистер Лоустофт усмехнулся.

– С радостью останусь, – заверила Эбби, не покривив душой.

Несколько месяцев она провела, сидя дома и с болью наблюдая, как деградирует отец. Несчастье дочери он воспринял как собственное, и теперь Эбби чувствовала себя в долгу. Если бы не злосчастное происшествие, жизнь их текла бы по-прежнему. Если бы не ее глупая доверчивость. Теплой улыбки и нескольких добрых слов человека из чуждого мира хватило, чтобы лишиться инстинкта самосохранения, хотя вплоть до этой минуты жизнь ее безупречно соответствовала месту в пищевой цепи. Наверное, во всем виноваты фильмы, где незаметная простушка получает принца, а богатая красавица плачется в жилетку другу-гею. Увы, в жизни все складывается иначе.


Эбби не без труда протиснулась сквозь входную дверь с найденной в музее большой плетеной сумкой. Отец по-прежнему сидел на том самом месте, где она оставила его утром; только щетины на лице заметно прибавилось. Вечерами он смотрел мыльные оперы и программы о природе, не замечая присутствия или отсутствия дочери. Эбби поднялась к себе, поставила птиц на стол и достала из ящика набор хирургических инструментов – единственную вещь, сохранившуюся со студенческих дней. Странно было снова держать их в руках. Взяла первого ворона и бережно, чтобы не испортить целые перья, очистила от пыли старой косметической кисточкой. Она все равно больше не красилась, да и раньше не слишком увлекалась макияжем.

Работала всю ночь. Особых сложностей не возникло, а все, чего не знала, нашла в Интернете. Выходные тянулись долго, но Эбби трудилась прилежно, чтобы вернуть птицам былую красоту, пожертвовав самой испорченной из стаи. Закончив, бережно завернула каждый экспонат в бумагу и положила в сумку.

В понедельник утром она явилась в музей и увидела только что сделанный опытным плотником новый застекленный шкаф – копию старого, того самого, в котором птицы пережили пожар. Даже пейзаж на задней стенке ничем не отличался от прежнего. Эбби предоставили полную свободу в размещении экспонатов, а затем возрожденные вороны предстали на всеобщее обозрение в зале «Птичник».

В музее Эбби наконец-то почувствовала себя прежней. Тени прошлого отступили, а их место заняла очнувшаяся от долгой спячки жажда знаний. Каждый вечер она брала в библиотеке научные книги и жадно читала. Масштаб задачи, которую предстояло выполнить, открывался во всей полноте, но вместо того чтобы испугаться огромных, населенных тысячами животных залов, Эбби с радостью сознавала, что до тех пор, пока будет работать добросовестно и умело, место в музее останется за ней.


– Эбби, хочу кое-что тебе показать! – жизнерадостно воскликнул мистер Лоустофт однажды утром, спустя много недель после начала работы.

Он отвел ее в ту самую комнату, где они разговаривали в первый день, и показал результаты упорного труда. Ремонт Птичника закончился, директор лично наблюдал за реставрацией. Небольшой зал выглядел безупречно, а витрина с восстановленными воронами занимала почетное место в центре. Мистер Лоустофт признался, что это его любимый зал, хотя Эбби не понимала, почему: ей он казался тесным.

– Оставлю вас, наслаждайтесь результатами своего труда.

– Спасибо.

Эбби испытала удовлетворение, которого так не хватало в последнее время. За несколько недель службы в музее удалось превратить грязный темный угол в маленький рай для неживых существ. Она уподобляла себя этим птицам, навсегда застывшим в последнем вздохе. Подобно им и множеству других представленных здесь животных, Эбби встретила на своем пути дурного человека. Наверняка все эти маленькие существа не подозревали, какая судьба их ждет. Каждое из них стало жертвой, каждое воплощало обманутое доверие к окружающему миру, к близким, на чью защиту они рассчитывали, к подаренному природой инстинкту самосохранения. Большинство птиц убили из рогатки – оружия коварного, бесшумного, требующего определенной степени интимности. Эбби представила последние беззаботные моменты жизни жертв и охотника, затаившегося в ожидании идеальной возможности, когда весь мир вдруг зажмурится и никто, кроме него, ничего не увидит. Что ж, теперь эти животные принадлежали ей. Эбби точно знала, что будет их защищать и никогда не закроет глаза, не зажмурится ни на мгновение.


Джон дождался, пока Эбби уйдет из дома. Сейчас она выглядела спокойнее – возможно, даже счастливее. Жизнь продолжалась. Это уже была не та дочь, которую он вырастил. За шесть месяцев, прошедших после изнасилования, она стала другим человеком – тихим, неуверенным. Причина заключалась вовсе не в общем для многих девушек-подростков отсутствии самоуверенности, а скрывалась глубже. Эбби больше не задавалась наивными вопросами, беспокоившими ее прежде: «Хорошенькая ли я? Что готовит мне жизнь? Кем я стану?» Нет, те золотые дни в прошлом, робость прочно обосновалась в душе. Мир показал дочери ее место, и за это Джон возненавидел его. К счастью, она нашла работу, вернувшую способность улыбаться, а значит, вполне подходящую. Сам же он потерял место, кормившее их обоих много лет подряд: терпеть беспробудное пьянство никто не готов. Конечно, можно было бы за деньги ремонтировать машины приятелей, но жалости Джон не терпел.

А главное, он больше не выносил того места, где жил, своего дома, Эбби и самого себя. Не понимал, как дочь смогла вернуться в город, по улицам которого спокойно разгуливали люди, сломавшие ей жизнь. Не желая того признавать, он все-таки понимал, что толика вины лежит и на ее плечах. Отрицать правду было трудно. К счастью, никто ни о чем не спрашивал.

Джон направился в местное отделение социальной службы, зарегистрировался и, дожидаясь своей очереди, опустился на грязный диван рядом с апатичными, злыми и невежественными товарищами по несчастью. Посмотрел в лицо сидевшей за конторкой девушки: прическа, маникюр, уже заметная беременность, вызывающий взгляд – она явно чувствовала себя вершительницей судеб. Джон сразу ее возненавидел, как ненавидел любую зависимость. Ненавидел себя за то, что всю жизнь работал, не выходя за установленные рамки, безупречно исполнял обязанности, поступал так, как положено, и играл по общепринятым правилам.

Услышав собственное имя, Джон вошел в кабинет консультанта и увидел молодого человека, недавно простившегося со школой. Мысль, что зеленому юнцу предстояло судить и решать его судьбу, лишь ухудшила настроение. Он положил на стол заранее написанный перечень специальностей, по которым мог бы работать.

– Сэр, боюсь, что данные позиции доступны лишь кандидатам в возрастных границах от восемнадцати до двадцати четырех лет.

– Почему же?

– С целью снижения уровня безработицы среди молодежи.

– А что делать нам – тем, кто должен содержать семьи?

– Можете прийти в пятницу; по пятницам открывается большинство новых вакансий.

– А когда получу первое пособие?

– Это я тоже сообщу вам в пятницу. – Юноша улыбнулся, и Джону захотелось стукнуть его по самодовольной физиономии.

Однако он сдержался, улыбнулся в ответ и встал. Консультант сунул его бумаги в большую папку и повернулся к компьютеру, чтобы отметить окончание беседы с безработным Джоном Лукасом.

У Джона не хватило сил даже на чувство унижения. Единственное, что он ощущал, это гнев. Ноги сами понесли в сторону университетского общежития, где когда-то жила дочь. С тех пор как Эбби устроилась на работу, он нередко здесь прогуливался. Остановился возле общежития и стал ждать – сам не зная чего. Примерно через час появилась Даниэла. Подошла к красному «Порше Бокстер» с откидным верхом и поцеловала сидевшего за рулем молодого человека. Внезапно стало ясно, кто приехал на машине: те самые парни, которые вышли из лифта вместе с родителями и направились в кабинет декана. Что это за люди, Джон понял почти сразу, как только двери лифта закрылись, а к Эбби вернулась способность дышать. Сейчас он видел лишь затылки и благодарил обстоятельства за то, что сам остался незамеченным. Захотелось немедленно подойти и устроить разборку, но Джон сдержался и зашагал прочь. Нет, так не годится. Надо вернуться домой, успокоиться, выспаться и подумать на свежую голову.

Утром Джон проснулся с готовым решением. Он дождался, пока Эбби уйдет на работу, сел в автомобиль и направился к университету. Если бы дочь могла оказаться там, он непременно позаботился бы о ее безопасности. А сейчас начал методично объезжать территорию в поисках красной машины и наконец заметил ее возле одного из университетских баров.


Эбби вернулась после очередного долгого дня в музее и увидела обычную картину: Джон сидел перед телевизором и смотрел новости. Работу он так и не нашел, а сейчас едва ответил на приветствие. Пожалуй, настало время подыскать отдельное жилье. Зарплата позволяла снять маленькую квартиру в городе. Эбби присела рядом с отцом, накрыла ладонью его руку, но он тотчас отстранился и как-то странно, неровно задышал, будто старался сдержать слезы. Вытер глаза и всхлипнул. У нее не хватало сил смотреть ему в лицо, страшно было увидеть, как отец плачет. Эбби повернулась к экрану, где продолжался новостной выпуск. На мгновение мелькнуло изображение разбитой машины. Затем камера снова переключилась на ведущего, а в углу экрана появились знакомые лица Даниэлы и Джейми. Оба погибли в автомобильной катастрофе.

– О господи! Даниэла! – Эбби все-таки заставила себя посмотреть на отца и увидела слезы. – Пап, в чем дело?

– Мне очень, очень жаль.

– Ничего, пап. Мы ведь уже давно не дружим. Ужасно, конечно, но…

– Наказание предназначалось вовсе не ей, а им!

Эбби почувствовала, как по спине ползет холод, и внимательно посмотрела на отца.

– Пап, что ты говоришь? – Страшная догадка уже мелькнула в голове.

– Прости, но я пытался восстановить справедливость. Совсем не хотел вредить ей; только тем, кто тебя обидел.

– Что ты сделал?

– Решил убрать их. Не мог больше думать о том, как негодяи спокойно ходят по улицам, будто ничего не произошло.

– Боже милостивый! Пожалуйста, скажи, что неудачно пошутил! – Поступок отца ошеломил Эбби. – А если тебя поймают и посадят в тюрьму? Я не смогу без тебя, папа!

– Думаешь, я не знаю, как сделать, чтобы авария выглядела несчастным случаем?

На экране появился Кристиан. Выглядел он расстроенным. Эбби схватила пульт, чтобы выключить телевизор и не смотреть в ненавистное лицо. Она знала, что на самом деле Кристиану глубоко наплевать и на Джейми, и на Дэни. Главное – покрасоваться перед камерой. Однако Эбби сообразила, что его забрала полиция, и увеличила громкость. Кристиана арестовали. Автомобиль принадлежал ему, и он никогда и никому не доверял его. А сегодня сделал исключение и попросил Джейми отвезти подругу в общежитие. Они с Дэни поссорились в баре, посетители слышали взаимные угрозы. Впервые в жизни Кристиан попал в сомнительную ситуацию. Как и Дэни, золотой мальчик любил манипулировать людьми и чувствовать себя умнее всех. Полиция подозревала, что он намеренно испортил рулевое управление своей машины, а сам отправился домой с другой девушкой со своего курса, тем самым обеспечив себе алиби.

Эбби выключила телевизор и посмотрела на отца. Неужели он действительно способен на подобный поступок? Почему бы и нет? Сама она ради отца не остановилась бы ни перед чем.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Точно не знаю, но думаю, что нет. – Он хотел взять ее за руку, но Эбби отступила и спрятала ладони за спину.

– Но зачем, папа? Зачем ты это сделал? Мы ведь уже все пережили. Разве не так?

Не хотелось выглядеть рассерженной; в глубине души она испытывала благодарность за отчаянное проявление любви, но в то же время безумно боялась потерять отца. Боялась, что его выследят и арестуют.

– Нет, не пережили, Эбби. Я не пережил! Не сплю ночами, постоянно думаю о том, как они надругались над тобой. Невыносимо знать, что они живут на одной планете – да что там – в одном городе с тобой! Не хватало, чтобы ты их встретила!

– А если тебя поймают?

– С какой стати? То, что с тобой произошло, нигде не зарегистрировано: уж они-то постарались. Полиции и в голову не придет заподозрить меня. Негодяи хорошо замели следы!

Эбби постояла еще немного, а потом схватила сумку и выбежала на улицу. Разве можно поверить, что отец – самый добрый человек на свете – лишил жизни сразу двоих? Вряд ли он когда-нибудь пожалеет об убийстве Джейми, но гибель Дэни рано или поздно отзовется страшным, разрушающим душу раскаянием.

Бесцельно проходив по улицам целый час, Эбби вернулась домой. Не увидев отца в гостиной, заглянула в его комнату. Джон спал, не раздевшись и не разобрав постели. Рядом на полу стояла почти пустая бутылка. Если его арестуют, то она окажется соучастницей преступления. Может, позвонить в полицию и ради их общего блага сказать правду? Но в глубине души Эбби гордилась и решительным поступком отца, и его необыкновенной силой воли. Она знала, каково это, чувствовать собственную беспомощность, и восхищалась мужеством своего защитника.

На следующий день Эбби, как всегда, пришла в музей и с головой окунулась в работу. Мистер Лоустофт доверил ей ключи от здания – теперь можно было сидеть до позднего вечера, тем более что предстояло разобрать и отреставрировать коллекцию Азиатского зала. Планировалось выставить лишь лучшие, самые интересные экспонаты, поскольку для всех не хватало места. К концу дня удалось привести в порядок кожаные доспехи воина-самурая. Эбби аккуратно разложила детали на столе, чтобы утром заново собрать сложную кольчугу и надеть на проволочный каркас. Недавно у нее появилось собственное рабочее место – тесный уголок, где удалось поставить стол и разложить на нем инструменты.

Когда Эбби вышла из музея, небо потемнело и окрасилось в кобальтовые тона. Надвигалась ночь. Она вставила ключ в скважину, чтобы запереть дверь, и вдруг замерла, почувствовав неладное. Слегка повернула голову и заметила мужскую фигуру. Впрочем, смотреть и не требовалось: она узнала запах лосьона. Эбби поспешно юркнула обратно и попыталась захлопнуть за собой дверь, но Кристиан подставил ногу, а потом дернул за ручку и вошел. Запер дверь изнутри, а ключ положил в карман. Понимал, что она не сможет заставить себя опустить туда руку.

– Надо поговорить, – процедил он сквозь зубы, глядя Эбби в лицо.

Она беспомощно посмотрела вокруг: бежать некуда, ловушка захлопнулась.

Глава двадцать седьмая

Директор

Тед спустил ноги с кровати и нашарил шлепанцы. Взял с тумбочки очки, надел. В воздухе витал теплый сладкий аромат свежих вафель. Шаркая шлепанцами по роскошной плитке, медленно вышел из спальни.

Утром ванная всегда казалась ослепительно-белой. Солнце вставало за домом и сразу освещало именно ее. Изливая скопившиеся в мочевом пузыре токсины, Тед ощутил в паху жжение. Все принятые перед сном таблетки прошли через организм. Моча окрасилась в ярко-желтый цвет и на фоне безупречно белого унитаза выглядела такой же грязной, какой была на самом деле. Он шагнул к раковине, чтобы вымыть руки, посмотрел в зеркало и увидел старика. Собственная внешность в очередной раз удивила, ведь Тед чувствовал себя молодым человеком лет двадцати пяти.

Он спустился в столовую и сел за стол, ожидая особенного угощения, приготовленного женой к особенному дню. Сегодня ему исполнилось шестьдесят пять лет и четыре месяца – разумеется, не день рождения, но возраст, вполне достойный внимания. Завтра вечером, в музее, он вновь почувствует себя молодым. Официально объявит об отставке и вместе с женой уедет в теплые края.

Тед надел любимый синий костюм в «елочку», несколько лет назад сшитый у дорогого портного. Раньше костюм выглядел тесноватым, но с тех пор, как серьезное обследование выявило рак, Тед заметно похудел. Сказалось нервное напряжение, и болезнь медленно, но верно покоряла тело. В любом случае возможность снова надеть прекрасный костюм порадовала.

Тед зачесал остатки волос так, чтобы немного прикрыть лысину, хотя отлично понимал, что никого не обманет. Он готовился с удовольствием провести день. С тех пор как товарищи начали умирать один за другим, перестал включать в машине радио, опасаясь услышать очередное печальное сообщение. Первым пришло известие о самоубийстве Джефа Стоуна. Что ж, вероятно, тот просто не смог и дальше мириться с самим собой. Пару раз желание свести счеты с жизнью возникало и у Теда. Затем в газете промелькнула маленькая заметка об исчезновении друга Йена Маркхэма и, разумеется, привлекла внимание. Тед немедленно связался с Гарри, и тот сообщил, что в Париже скончался Стивен Коллинз. После этого сомнений не осталось: несмотря на заверения Гарри, подобных совпадений не бывает. Далее последовала наделавшая шуму смерть Дэвида Карутерса. И все же пока никто не замечал прямой связи между событиями. Тед понимал, что остался одним из немногих, и надеялся, что к тому времени, как правда откроется, его уже не будет на свете. Так или иначе, а конец близился.

Когда врач озвучил диагноз, он едва не рассмеялся и с тех пор ждал какого-нибудь знака свыше. Разве можно оставаться безнаказанным после всего, что совершил? Долгие годы Тед жил счастливо и спокойно, в кругу любящей семьи, и почти не ощущал каких-то особых потребностей, хотя порой испытывал некий смутный дискомфорт.

Утверждают, что однажды погрузившись во тьму, трудно вернуться к свету и построить нормальную жизнь, но Теду удалось это сделать. Он тосковал по времени, проведенному в кругу товарищей по оружию, но совсем не скучал по страху разоблачения. Вслед за известием о болезни появилась хорошая новость: скончался предшественник Теда на посту директора Джайлз Эплер, завещав музею существенную долю своего огромного состояния. Деньги предназначались для завершения затянувшегося ремонта. Трудно поверить, что пожар случился восемнадцать лет назад, ведь только сейчас удалось вернуть былой блеск каждому залу, каждой комнате. Почти каждой комнате.

Администратор Джемма, как всегда, встретила директора в холле. Сообщила, что приезжали полицейские, чтобы выяснить имена всех сотрудников музея, и добавила, что представила им список. Тед ощутил легкое разочарование: со дня на день он ждал ареста, и вот опять ничего не произошло.

Он вошел в кабинет и с нежностью провел ладонью по знакомому старинному столу из красного дерева. Что и говорить, жаль расставаться с прекрасной старинной мебелью, преданно разделившей с ним немало радостей и невзгод. Сделанный на заказ более ста лет назад специально для этой комнаты, стол верно прослужил восьми директорам и пережил множество суровых испытаний, среди которых оказался и пожар, готовый жадно сожрать каждый кусок дерева. Компанию столу составляло обитое зеленой кожей кресло с высокой спинкой: на фоне серого георгианского гобелена пара смотрелась весьма внушительно.

Тед окинул взглядом шкафы, полные бесценных книг, заключенные в рамки дипломы и сертификаты. Смог бы он добиться всей этой роскоши, если бы кто-нибудь знал хоть толику правды? Но в том-то и заключался парадокс, что люди знали. Все это время Тед ждал, что кто-нибудь обратится в полицию и отнимет у него ту жизнь, какой он не заслуживал. Однако ему никогда не приходило в голову сдаться самому, раз и навсегда положив конец предчувствию надвигающегося кошмара.

Прохаживаясь по залам, директор улыбался посетителям, восхищавшимся обновленными интерьерами. Давно он не совершал подобных прогулок, а сейчас вспоминал далекие времена, когда сам ходил по залам и коридорам с тем же восторженным удивлением, какое сияло в глазах сегодняшних детей.

Отец Теда сочувствовал нацистам, объясняя, что их идеи искажены «дурацкими либеральными добродетелями», а мир станет лучше, если удастся очистить его от грязного, низкого генофонда. После войны отец стал директором этого самого музея, открыл Теду секреты старинного здания и познакомил его с Джайлзом Эплером – человеком, послужившим своеобразным мостом между двумя поколениями. Участие Теда в тайной организации оказалось предрешенным. Лоустофт-старший и Эплер учились в школе Черчилл – впрочем, как и все остальные. После бегства мальчика Джеффри Стоун просмотрел списки и внес необходимые изменения. Трудно было заподозрить в школе для мальчиков рассадник садизма. Для этого требовалось точно знать, что ищешь. Восемнадцать лет подряд все они ожидали расплаты, но представить не могли, что настигшая месть окажется невероятно жестокой.

Тед прошел в Птичник и дождался, пока уйдут посетители. Повернул крючок на стене и открыл потайную дверь. Сейчас комната выглядела бездыханной, но память оживила то время, когда вместе с братьями, под бдительным руководством Джайлза Эплера он возобновил традиции прошлых директоров. Тед шагнул к своему креслу, сел и посмотрел вокруг, внезапно ощутив болезненную ностальгию. Он хорошо помнил мальчика, как уговаривал его смириться, согласиться исполнить требования. Этот подросток с самого начала отличался от остальных. Эплер привел его, не желая причинить ему ни малейшего вреда. Данная ошибка стала первой в череде многих, впоследствии допущенных стариком.

Тед видел, что неприкосновенность комнаты нарушена, и даже знал, кем именно. Хотелось выяснить, как теперь выглядит тот мальчик. Огонь и вода нанесли огромный вред святилищу, и братьям пришлось покинуть его. А ведь началось все с безобидного разговора во время ужина школьных товарищей, с шуток по поводу царившего в давние времена сурового уклада. Эплер рассказал о том, как прежде боролись с проявлением гомосексуальных наклонностей. Сразу стало ясно, кто из присутствующих реагирует на это. Люди не протестовали против варварской жестокости наказаний, а выглядели едва ли не вдохновленными идеей. Позднее, призвав избранных, Эплер посвятил их в темные тайны истории, не отраженные в документах, а переходившие исключительно из уст в уста, от одного убежденного сторонника истины к другому. В прошлом тех из подростков, кто не проявлял признаков исправления, милосердно предавали смерти, но братья по духу действовали не в прошлом, а в настоящем. Нравы изменились. Хотелось понять: если бы мальчик не сбежал, они и по сей день продолжали бы исполнять свой долг? И насколько успешной оказалась бы миссия? Скорее всего уже давно коротали бы век в тюрьме. Ритуалы зашли слишком далеко, было совершено множество ошибок, начиная с участи бездомного подростка. Он не должен был умереть, нет. Однако болезненное самолюбие одержало верх и привело к провалу. Питер, Кевин, Гарри и Джеф потребовали личного исполнения миссии. Об исчезновении мальчика сообщили в новостях, а потом наркоманы обнаружили тело в заброшенном здании. Единственным свидетелем оказался Себастьян Эплер, внук Джайлза, но в последний момент дед сломался и позволил парню сбежать.

Тед вернулся в холл, где Джемма кокетничала с Шоном, бесцеремонно засыпая его поручениями.

– Мистер Лоустофт! – Она немедленно встала и вытянулась по стойке «смирно». Осталось только отдать салют.

– Сэр! – Шон кивнул с фамильярной ухмылкой и подмигнул подружке.

– Продолжайте общаться. Я хочу еще раз взглянуть на наш великолепный зал.

Директор тяжело прошел мимо парочки, каждый шаг давался с трудом, доставляя боль. Снова захотелось понять, когда же наконец судьба освободит от мучительного груза. Похоже, уже скоро: в живых почти никого не осталось.

– Сэр, в кабинете ждут полицейские, – сообщила Джемма. – Я им сказала, что вы заняты подготовкой к завтрашнему торжеству, но они не послушали.

– Спасибо, Джемма, – с улыбкой произнес Тед и подумал, что спешить некуда: пусть подождут еще немного. Какая разница?

Бальный зал выглядел великолепно – как в дни былой славы, до пожара. Тед осуждал себя за то, что с нежностью вспоминал ушедшее время, и все же, если бы мог, с радостью вернулся бы в прошлое. Получив известие о смерти Джайлза Эплера, он сразу сообразил, что час расплаты близок. Видимо, только из-за старика парень не начал мстить раньше. Не исключено, что Эплер оставил музею деньги для того, чтобы дать возможность братьям возобновить собрания и раздуть пламя, которое когда-то горело так ярко.

– Офицеры, – сдержанно промолвил Тед, открыв дверь.

Женщина стояла около книжного шкафа и рассматривала книги, листая старинные издания не так бережно, как они того заслуживали. Директор поморщился.

– Здравствуйте, сэр! – Мужчина встал и протянул Теду руку для пожатия. – Я – детектив Майлз, а это – детектив Грей.

– Чем могу помочь? К сожалению, времени у меня немного: готовимся к завтрашнему торжеству.

– Да, именно о благотворительном вечере мы и собирались поговорить.

– Что ж, начинайте. – Тед с улыбкой расправил костюм и опустился в надежное глубокое кресло.

– Три жертвы недавних убийств получили частные приглашения на завтрашний банкет. Хотелось бы узнать, что связывает вас с этими людьми.

– Более сотни приглашений были разосланы нами различным влиятельным персонам. Это благотворительный ужин.

Всего три? Значит, им ничего не известно ни о Дэвиде Карутерсе, ни о Стивене Коллинзе. Убийство Дэвида прогремело во всех новостях – главным образом, потому, что он постоянно мелькал на телеэкранах, но произошло это почти в двух сотнях миль отсюда. Судя по всему, они пока не связали происшествия между собой. Тед надеялся, что закончит свои дни прежде, чем ниточка все-таки протянется. Нужно ли говорить, что тогда откроются самые темные уголки его прошлого? Жизнь доказала, что правда никогда не остается погребенной вечно, а рано или поздно прорастает, но чем позднее появляется на свет, тем омерзительнее и страшнее оказывается. Видит Бог, ему не хотелось бы присутствовать при разоблачении. Если до этого дойдет, он последует примеру старины Джеффри и наложит на себя руки. Любопытно было бы знать, как отреагирует почтенная публика? Найдутся ли те, кто сможет понять? В конце концов, много лет назад бывший директор музея Джайлз Эплер свел его с группой единомышленников…

– Вы были лично знакомы с мистером Маркхэмом? – прервала размышления Теда детектив Грей.

– Да, – ответил Тед.

– Как состоялось ваше знакомство, сэр?

– Его компания долгие годы щедро поддерживала наш музей.

– Потрудитесь назвать имена других людей, которым отправлялись частные приглашения.

Тед пытался сообразить, как предотвратить неизбежное. Он солгал насчет сотни частных приглашений: на самом деле они предназначались исключительно братьям. Достаточно взглянуть на список, чтобы истина открылась. Тед проклял минуту, когда решил пригласить товарищей таким способом, но ведь мальчик умер почти два десятилетия назад. Все давно о нем забыли. Кроме одного человека, которому удалось скрыться. Только услышав о серии смертей, Тед осознал, что совершил непоправимую ошибку. Восемнадцать лет – период вполне достаточный, чтобы убедить себя в полной свободе и безнаказанности. И вот теперь внезапно стало ясно, что тайные связи неизбежно откроются, причем в ближайшем будущем.

– Боюсь, списка под рукой нет. Но я отправил информацию в типографию. При наличии ордера можете проверить мою почту.

Женщина посмотрела в упор: директор музея произнес магическое слово, и ее безразличие мгновенно уступило место недоверию.

– Если желаете, мистер Лоустофт, ордер можно получить быстро. – Детектив Грей улыбнулась и села напротив. Тед сказал то, чего говорить ни в коем случае не следовало: в ее взгляде ясно читалось подозрение, которого прежде не было. – Он нужен?

– Хотел бы, насколько возможно, защитить от посторонних глаз информацию о наших жертвователях. Надеюсь, вы это понимаете, офицер?

– Но ведь ничто не мешает нам просто прийти завтра на банкет. Лично я не возражаю против хорошего вечера.

Детектив Майлз тоже улыбнулся.

– Пожалуйста, офицеры, делайте то, что положено, а я займусь исполнением своих обязанностей, – любезно произнес Тед, хотя лицемерие всегда давалось ему нелегко.

Детектив Грей уже успела выйти из кабинета и сделать несколько шагов по коридору, когда детектив Майлз наконец отвел от Теда пристальный взгляд и последовал за ней, закрыв за собой дверь. Тед схватил телефонную трубку и набрал знакомый номер:

– Гарри! Срочно прими меры! Ко мне только что приходили двое полицейских, расспрашивали о Йене. Собираются получить ордер и выяснить об остальных, о тебе!

– Все улажу, – заверил тот. – Прекрати паниковать.

Раздались гудки. Тед повернулся к компьютеру, открыл панель управления и нажал кнопку восстановления заводских настроек. Нет, без боя они здесь ничего не найдут. Он поднял голову и заметил на двери что-то постороннее. Присмотревшись, увидел брелок в виде символа «анкх» – христианского знака вечной жизни. Такой же символ был нанесен золотом на спинку кресла – только не этого, в кабинете, а стоявшего в потайной комнате. Того самого, которое он постоянно занимал во время тайных собраний. Каждый член общества имел собственный знак. Тед выбрал символ вечной жизни. Теперь выбор показался ему неоправданно самоуверенным. Прозвучавшее из уст доктора слово «неоперабельный» радости не доставило: в нем крылся тот же зловещий смысл, что более явственно проступал в словах «злокачественный» и «смертельный». Иначе говоря, конец стремительно приближался. Размышления прервал знакомый звук черного телефона фирмы «Бакелит». Отвечать не хотелось, но Тед все-таки снял трубку:

– Алло!

– Зайдите в Птичник, мистер Лоустофт, время пришло, – раздался низкий глухой голос. Человек прикрыл рукой микрофон.

– Хорошо. – Вот и конец. Предчувствие не обмануло.

Прежде чем закрыть за собой дверь, Тед внимательно осмотрел кабинет. Он не доставит мальчику радости преследования, впрочем, по голосу слышно, что тот уже не мальчик. Придет и мужественно примет расплату, какой бы жестокой она ни оказалась.


Птичник – звучало почти цинично: в небольшом зале хранились трупы птиц, убитых коварно и безжалостно. Экспонаты в точности соответствовали собственному облику и способу существования в живой природе: одни птицы сидели в гнездах, другие куда-то летели. Зал был обустроен мастерски, с профессиональным вниманием к малейшим деталям. Да, Тед любил Птичник, находя здесь фантастическое, далекое от реальности сочетание красок и оттенков.

Тед вошел в комнату и увидел спину мужчины в черном капюшоне.

– Вам известно слово, обозначающее множество ворон? – спросил мужчина.

– Да, – ответил Тед. – Оно звучит, как «убийство». Убийство ворон[3].

– Очень хорошо, мистер Лоустофт. – Человек повернулся, и Тед увидел аспиранта Паркера, который часто помогал Эбби.

– Паркер, я принял вас за другого. – Он вздохнул с облегчением.

Может, аспирант вспугнул убийцу? Паркер усмехнулся и, не отводя жесткого пристального взгляда, пожал плечами. Через несколько мгновений туман смятения рассеялся, и стало ясно, что происходит. Тед никогда не обращал на Паркера внимания. И вдруг увидел. Все вопросы сразу получили необходимые ответы. Что случилось с мальчиком? Удастся ли узнать его при встрече? В сознании Теда запечатлелся образ подростка, юноши – словно для одного-единственного человека время замерло. Он забыл, что люди взрослеют, меняются.

– Не сомневался, что вы узнаете меня. Но вы не узнали. Я даже испытал разочарование. Но в то же время именно это позволило вам остаться в живых.

– Полагаю, не имеет смысла признаваться, что сожалею обо всем, что мы совершили, – произнес Тед, глядя не на Паркера, а в стеклянную витрину. Не было сил смотреть в серебряные глаза и видеть заслуженную ненависть.

Паркер подошел к великолепному застекленному шкафу, закрывавшему вход в особую комнату. На полках красовались несколько иссиня-черных воронов. Блестящие перья казались влажными, словно их окунули в нефть.

– Жестокость воронов.

– Простите?

– Так называется группа воронов: «жестокость»[4]. Термин появился потому, что взрослые птицы выталкивают птенцов из гнезда, обрекая на гибель.

Тед слышал ровное, упругое биение собственного сердца. В последнее время ритм поддерживали лекарства, поскольку организм уже не справлялся. Воротник становился все у́же, дыхание давалось труднее. Чтобы вести жизнь, полную лжи и притворства, приходилось игнорировать многие свойства собственной личности. Но в ту минуту, когда их «продукт» стоял перед глазами, угрожая положить конец самому существованию, игнорировать уже не удавалось.

– Что вы сделали? – спросил Паркер.

– Принял сразу все таблетки, которые смог найти, – признался Тед.

– Прекрасно, мистер Лоустофт. – Паркер улыбнулся и похлопал его по плечу. От прикосновения Тед наверняка бы поморщился, если бы из-за лекарств не утратил чувствительности. – Боитесь?

– Вас? Наверное, не настолько, насколько заслуживаю.

– Никогда не поверю, что вы способны раскаяться, так что можете не разыгрывать эту сцену.

– Удивлюсь, если окажется, что после всего, что пришлось вынести, вы вообще во что-либо верите.

– Избавьте от салонной психологии. Никакие рассуждения не сотрут память о том, кто вы такой на самом деле. Забыли, кем были?

– Знаю, кем был и кто есть.

– В таком случае, понимаете и то, что выбора у меня нет. Конец неизбежен – всегда оставался неизбежным.

– Да.

– В последние месяцы я проникся к вам симпатией: следов прежнего чудовища почти не осталось. Но когда вхожу в эту комнату и вижу воронов, то сразу вспоминаю, что скрывается за ними. – Паркер замолчал и взглянул на директора: тот схватился за воротник, слабея с каждой секундой. – Ваше кресло стояло рядом с моим стулом.

– Пожалуйста. – У Теда подгибались ноги. Паркер бросился и поддержал его – бережно, словно сочувствовал.

– Помню, когда меня привели в первый раз, я надеялся, что вы освободите меня – ведь вы единственный протянули стакан воды. Даже дед не проявил сострадания.

– Если бы можно было повернуть время вспять… – выдавил Тед.

– Нельзя. Нам пора идти.

– Идти?

В глазах у Теда потемнело, желудок заболел, слова прилипли к тяжелому, неподвижному языку. Он оперся на руку Паркера, и оба медленно пошли по музею. Вокруг никого не было, но Паркер все равно осторожно выглядывал из-за каждого угла и только потом двигался дальше. Тед пытался понять, о чем говорит его спутник.

– Хуже всего было то, что от других я ожидал жестокости, а вы мне внушали надежду. Вам наверняка известно, что единственное, что осталось в ящике Пандоры, – надежда. Кое-кто считает, будто надежда приносит вред. Когда она рушится, на смену ей приходит безысходное, беспросветное отчаяние. Без надежды отчаяния не существует.

Сквозь туман Тед видел, что они приближаются к залу. Паркер распахнул дверь, они вошли, и дверь закрылась.

Глава двадцать восьмая

Крыса

– Все это выглядит фальшиво. – Гэри Танни, компьютерный гений, эксперт-криминалист и жуткий зануда, отправил в рот гигантскую порцию спагетти. – Простите, страшно голоден. Все утро проторчал на скучнейшем семинаре. Тема: борьба с терроризмом. Учили, как правильно держаться во время обстрела. Можно подумать, мы выбираем, в какое место получить пулю.

Эдриан и Грей смотрели на него, но сами ничего не ели.

– Ты сказал, что нашел кое-что интересное, – произнес Эдриан, чтобы заглушить его чавканье.

– Да уж, нашел так нашел! – воскликнул Гэри, с остервенением расправляясь с обедом и не замечая отвращения на лице Грей. Он отодвинул в сторону тарелку, сунул руку в пакет и вытащил стопку прозрачных папок. Гэри еще не исполнилось и тридцати, из-под маленькой студенческой шапочки выбивались непослушные каштановые кудри. В такую погоду черный шерстяной головной убор выглядел неуместным, но, судя по потертым краям, парень никогда не расставался с ним.

– Что это? – Грей потянулась через стол, но он демонстративно отвел руку.

– Не спеши. Дождись торжественного оглашения.

– Ты так медленно все делаешь, – улыбнулась она.

– А ты круто выглядишь без очков, – неожиданно произнес эксперт.

Грей вопросительно вскинула брови, и он тут же снова сосредоточился на папках.

– Итак, нож, найденный в доме Райана Харта, оказался не тем оружием, с которым пришлось иметь дело как патологоанатому, так и Кевину Харту, хотя вероятно, что в обоих случаях фигурировал такой же нож – но не этот.

– Нечто подобное мы и предполагали, – заметил Эдриан.

– Справедливо. Но известно ли вам, что подобное оружие присутствовало в другом нашумевшем убийстве или самоубийстве? Более того, нож остался на месте преступления. – Гэри поднял брови, ожидая уточняющего вопроса.

– Какого именно? – Эдриан подался вперед.

– Дэвида Карутерса, диктора с телевидения, – заговорщицки прошептал он, словно передавал сплетню.

– Ты имеешь в виду ту страшную картину в Лондоне?

– Да. В лаборатории не нашли иной ДНК, кроме Карутерса. Это кукри – старинное оружие, изначально появившееся в непальской армии. Большой блестящий тесак.

– У тебя есть фотографии с места преступления?

– Конечно. Ужасное зрелище. Применялась древняя китайская пытка: на теле – точнее, на том, что от него осталось – сотни жестоких ран. Учти, приятель, ничего страшнее я еще не видел.

Гэри передал Эдриану одну из папок, и тот внимательно просмотрел все снимки, представившие такую же фантастически жуткую картину, как и останки Кевина Харта, не говоря уже о трупе доктора Воана.

– Полагаешь, действовал один человек? – уточнил Эдриан, хотя и сам знал ответ: никто другой не смог бы совершить столь изощренное убийство.

– Несомненно. И уж точно не Райан Харт – этому парню слабо.

– И что же, до сих пор никто не связал убийство Карутерса с теми, что произошли здесь, у нас? – удивился Эдриан.

– Официально связь не установлена. Можете блеснуть сообразительностью и подкинуть начальству версию.

– Это все? – спросила Грей.

– Нет. Я не поленился просмотреть описание обстоятельств смерти Кевина Харта, прочитать отчет о вскрытии и даже взглянуть на останки.

– И что же?

– Не обнаружил логической связи. То есть смысл, разумеется, присутствует, а вот логика отсутствует.

– Это у тебя в голове логика отсутствует, – усмехнулась Грей.

– Дело в том, что отчет с места преступления не соответствует отчету о вскрытии, и ни один из них не соответствует тем выводам, к каким я пришел, увидев останки.

– Продолжай!

– Складывается впечатление, будто патологоанатом страдал какой-то болезнью, которая повлияла на его способность добросовестно выполнять свою работу. Не обладая даже каплей его опыта, я бы справился значительно лучше. И это при полном отсутствии медицинского образования! Но есть и иное объяснение: почтенный доктор слукавил, или намеренно спрятал какой-то материал, или неправильно описал. Нестыковки настолько очевидны, что случайностью их не назовешь. Вывод: он пытался что-то скрыть.

– Зачем?

– Вот он, золотой вопрос!

– Подозреваешь, что патологоанатом имел свой интерес?

– Не знаю! Детектив здесь ты. Хотя предположение интересное. – Гэри поднял руку, привлекая внимание официантки: – Будьте добры, двойной эспрессо и банановый десерт!

– Хорошо, сэр.

– Банановый десерт? Тебе что, пять лет? – улыбнулась Грей.

– Люблю, хоть убей! – На рыжей бороде до сих пор краснели следы томатного соуса – остатки итальянского ленча.

– Итак, что еще? – Эдриан не мог смотреть на неуклюжие попытки Гэри подкатиться к Грей, а потому поспешил вернуть разговор в деловое русло.

– Видишь ли, очаровательная детектив Грей сообщила мне, что место убийства Харта – старшего, а не младшего – вызывает у тебя смутные подозрения. Хотя лично я имею кое-какие соображения и относительно младшего. Я внимательно просмотрел фотографии и заметил кое-что знакомое. Залез в Интернет и провел там немало времени в поисках подтверждения.

– В Интернете? Но каким же образом?

– Существует множество сайтов, где собраны факты серийных убийств, ужасных расправ, теории по поводу различных преступлений, нераскрытые случаи и прочее. Люди стаями слетаются на всякие ужасы. Не спрашивай почему.

– Что-нибудь нашел?

– Двадцать лет назад вот в этом самом городе, в заброшенном складе на берегу реки, в чемодане было обнаружено тело. Точнее, части тела. За старой мельницей. Зрелище действительно устрашающее – то есть жестокое убийство. Как выглядел чемодан, не знаю. – Гэри мрачно усмехнулся.

– Кажется, убили мальчика? – вспомнил Эдриан.

– Возраст – примерно тринадцать лет. Опознать труп не удалось, а вот все признаки крайней запущенности, истощения, пыток и прочего кошмара присутствовали в полной мере.

– По-твоему, нынешние события как-то связаны с тем преступлением?

– Вернемся к патологоанатому. Тогда работал именно он – это одно из его первых вскрытий. Пришлось поискать оригинал отчета, потому что копий он не оставил.

Официантка поставила на стол башню из мороженого, желе и бананов. Случайно бросила взгляд на разложенные жуткие фотографии и в ужасе посмотрела на клиентов. Эдриан открыл бумажник, продемонстрировал полицейский жетон, а взамен получил милую улыбку. Грей вздохнула и покачала головой, а Эдриан ей подмигнул.

– Классно работаешь, Танни! – похвалила Грей и украла с десерта вишню.

– Вовсе не обязательно воровать, достаточно попросить!

Гэри облизнул ложку, чем вызвал у Эдриана несправедливое подозрение в попытке флиртовать. Что такое флирт, Гэри Танни не представлял.

– И что же говорится на сайте о мальчике в чемодане? – поинтересовалась Грей.

– В то время пропало немало мальчиков. Судя по всему, молодым людям здесь вообще приходилось нелегко.

– Версии на сей счет существуют?

– Подобные сайты очень полезны, но ждать от них глубокого анализа событий я бы не стал. Как правило, речь идет о сатанинском культе, требующем человеческих жертв. Вполне приемлемое оправдание для поступков, не имеющих оправданий. Попытка найти рациональное объяснение иррационального действия. Имеется мало свидетельств существования сатанинских культов. Кое-кто предполагает, что убийство имеет гомосексуальную подоплеку. Не знаю. Произошло оно вскоре после дела Денниса Нильсена, в семидесятых и восьмидесятых годах убивавшего мужчин и мальчиков на севере Лондона. Он знакомился с ними в гей-барах или заманивал бездомных парней к себе, в Максуэлл-Хилл. История вызвала немало шума, как и все серийные убийства, и впоследствии пропавшие граждане мужского пола списывались на очередной выход какого-нибудь извращенца. В то время сообщения не отличались откровенностью. Но случай с мальчиком в чемодане и патологоанатомом явно имеет иной почерк, хотя и копирует образец: способ действия тот же, однако сила другая, углы другие. Преступник определенно знал подробности, не попавшие в прессу. То есть или был полицейским, или собственными глазами видел те убийства. Органы исчезли, и найти их не удалось. Фаланги пальцев удалили после смерти, чтобы избежать опознания. Зубы также пострадали, но скорее всего в результате систематических пыток.

– Отличная работа, Танни! Спасибо. – Майлз захлопнул папку, не в силах больше смотреть на фотографии изуродованного Карутерса.

Непостижимо, как Гэри умудрялся рассуждать о таком кошмаре, с аппетитом поглощая истекающий клубничным соком банановый десерт? Потрясающая выдержка и крепкий желудок!

– Есть и еще интересные соображения.

– Почему бы тебе не сделать за нас всю работу, Гэри? – Грей обворожительно улыбнулась, словно подбрасывая собаке кость.

– Ты меня знаешь: я дотошенный. – Он подмигнул.

– Хочешь сказать, любопытный?

– Райан Харт получил напоследок жуткую инъекцию. Человек с его связями ни за что не ввел бы себе такое дерьмо. Поискал бы чего-нибудь чистое и качественное. Помнишь передозировки, над которыми ты работала в прошлом году в Плимуте? Смесь почти полностью совпадает. Думаю, получена от того же поставщика. Если докопаться до начальной формулы вещества, то у каждого автора есть собственный рецепт. Здесь кристаллический метамфетамин смешан с несколькими низкокачественными заменителями наркотиков – можно сказать, с хозяйственными чистящими порошками. К тому же доза была превышена раз в десять. В лучшем случае самоубийство, вот только место выбрано как-то странно. Да и такой опытный наркоман попал бы в вену с первой попытки, а не с четвертой. Тот, кто колол, явно делал это впервые. Ну, и еще…

– Давай, не тяни. Что еще? – воскликнула Грей.

– Трое из мальчиков, пропавших в семидесятые годы, учились в школе Черчилл. Оттуда же за торговлю наркотиками выгнали Харта-младшего.

Эдриан побледнел. Школа Тома. Потом вспомнил упоминание Райаном «того учителя» и самоубийство Джеффри Стоуна.

– Ну, а дальше?

– Дальше у меня перед носом мелькало еще одно имя. – Десерта почти не осталось, и Гэри явно обдумывал возможность облизать тарелку.

– Чье?

– Вашего коллеги, детектива Дэниелса.

Грей посмотрела на Майлза. Она имела печальный опыт сотрудничества с подонками, и сейчас взгляд ее устремился в пространство, а дыхание слегка замедлилось, будто она старалась контролировать его. Последнее столкновение с таким коллегой закончилось шрамом через весь живот. Эдриану отчаянно захотелось пресечь ее провокационные мысли.

– Где же оно? – спросил он громко, пытаясь отвлечь Грей.

– Что? – Гэри вытер губы.

– Лучшее место, куда рекомендуется получать пули?

– Дело непростое. – Гэри с готовностью пустился в объяснения. – Если нет возможности повернуться к стрелку спиной… то чем толще слой жира, тем лучше. Но если метят в верхнюю часть тела, следует избегать попадания в кости и в жизненно важные органы. Остается небольшой участок слева от желудка, примерно на дюйм ниже ребер. Будет много крови и адская боль, но к смерти ранение не приведет. Или крошечное местечко под ключицей, ближе к плечу и подальше от позвоночника. Интересный факт: восемьдесят восемь процентов раненых полностью выздоравливают.

– Ты хороший человек, Гэри. Позволь оплатить твой заказ. – Эдриан встал, сунул руку в карман, достал двадцать фунтов и положил купюру на стол. Грей поднялась вслед за ним и похлопала Танни по плечу:

– Пока, Гэри! За мной еще один ленч.

На улице детективы многозначительно переглянулись. Пищи для размышлений хватало. Гэри словно открыл банку с червями.

– Что скажешь? – произнес Майлз.

– Информация кажется мне вполне надежной. Гэри создан для решения самых сложных задач и работает до тех пор, пока не найдет логическую связь. Если бы не был уверен, ничего бы не сказал.

– Пойдем к Моррису?

– Не вижу смысла. Знаю, что Дэниелс – подлец, но не понимаю, каким образом он может оказаться замешанным в эту историю. Майк Дэниелс намного моложе всех жертв – по сути, следующее поколение. Прежде чем идти к Моррису, необходимо получить веские доказательства.

– Райан говорил о людях, в детстве приходивших к ним в дом, об учителе. Потом тот стал директором школы, где учится мой Том. Если дело действительно обстоит так, как кажется…

– Не думай об этом! Разумеется, все они в определенной степени развращены, но нельзя безосновательно разбрасывать обвинения, – возразила Грей. – Нужно выяснить, предъявлялись ли школе претензии подобного рода. Не исключено, что проблема в чем-то ином. Извращение Маркхэма заключалось в игре на чужие деньги, а вовсе не в интересе к мальчикам. Пока убедительных доказательств и доводов нет.

– Аналогичных претензий школа никогда не получала, во всяком случае, свидетельств тому не существует. Я проверял это перед поступлением Тома. Однако не могу избавиться от дурного предчувствия, словно все вокруг лгут. Необходимо найти того, кто сможет рассказать о событиях. Того, кто там находился. Бумажные следы старательно заметены. Чувствую, как сам медленно тону в этом болоте. Боюсь, перед нами тот случай, где победителей нет и быть не может.

– С убийствами обычно так и бывает, Майли.

– Что же делать? – спросил Эдриан, думая, что позвонит бывшей жене и скажет, что в эту школу Том больше не пойдет.

– Надо вернуться в управление и вывести Дэниелса на чистую воду.

…Имоджен заехала на стоянку возле полицейского управления и постаралась припарковаться подальше от бывших коллег: их машины теснились в одном углу, прижавшись друг к другу. Видимо, ребята из Плимута чувствовали себя настолько неуверенно, что даже здесь старались держаться среди своих. Прошла мимо его автомобиля – имя не хотелось произносить даже мысленно. Жаль, что за стоянкой следили камеры, а то можно было бы проткнуть шины, разбить стекло… дать в глаз…

– Грей! – раздался голос бывшего напарника, детектива Сэмюэла Брауна.

– Что тебе нужно на этот раз? Сколько можно повторять, что нам не о чем говорить?

Она повернулась, стараясь выглядеть спокойной и собранной.

– Надеялся, что нам удастся забыть старое. Ты получила повышение.

– И ты тоже!

– Может, удастся снова стать друзьями? – Сэм погладил ее по руке, и она порадовалась, что ладонь отделяют от кожи три слоя ткани. Имоджен отстранилась, однако он пошел за ней.

– Друзья не пытаются друг друга убить. Друзья не подставляют друг друга!

– Ничего подобного не было, ты, как обычно, преувеличиваешь. У тебя нет фактов, доказательств. – Ладонь все еще лежала на руке Грей. Хотелось сбросить ее, а еще лучше отрезать, но пошевелиться она не могла. Замерла.

– Мне пора. Не заговаривай со мной больше, все кончено.

– Ты совершаешь ошибку, Имоджен!

– Ошибку я совершила, поверив тебе, Сэм.

Она посмотрела на его руку, но он не ослабил хватку, а сжал еще крепче и наклонился, глядя ей в лицо:

– Позволь дать один дружеский совет.

– Какой же?

– Следи за тем, что происходит за спиной. Почаще оглядывайся.

– Угрожаешь?

– Если это заставит тебя отступить, то да, угрожаю! Начальник уже приказал тебе поменьше высовываться, так послушайся хотя бы его.

– Ты не сможешь сделать мне ничего плохого, потому что все плохое уже сделал! – крикнула Имоджен, и он отступил, вскинув руки.

Отчаянно хотелось ударить его по лицу, но она всего лишь плюнула – почему-то это показалось более уместным. Подавила гнев, вошла в управление и увидела знакомую картину: сержант-секретарь Дениза сидела за столом и с тоской смотрела на своего мужчину. Врочем, Майлз, разумеется, ничего не замечал. Он вообще не проявлял внимания к чувствам окружающих. Замкнутость напарника устраивала Имоджен: Эдриан не лез в душу, не проявлял излишней болтливости и даже особого дружелюбия. Он просто работал, и все. До сих пор она не испытывала потребности им манипулировать, хотя люди нередко вызывали у нее подобное желание.

– Принесла еду? – спросил Майлз, и Имоджен вспомнила, что очень голодна. Всегда забывала поесть, но, к счастью, в нижнем ящике стола хранился стратегический запас шоколада.

– Принесла, но не это главное. Скажи лучше, что делать, если музейный хитрец отказался что-либо показывать? Получить ордер без ведома Дэниелса не удастся, а действовать надо быстро и осторожно. Неизвестно, кто еще прячется по темным углам.

– Пара приглашений у нас все-таки есть. – Эдриан с улыбкой помахал карточками убитых гостей. – Чтобы ими воспользоваться, ордер не нужен. Увидим, кто участвует в банкете. Угадать сложно. Вдруг повезет?

– В каком смысле повезет? – Грей шутливо нахмурилась, зная способность напарника очаровывать женщину.

– На благотворительном вечере может оказаться убийца. – Они переглянулись, понимая, что никто из коллег не должен догадаться, о чем разговор.

– Начальника оповещать не будем? – Имоджен оглянулась, желая убедиться, что никто не слышит. Ответ на вопрос она и так знала.

– О чем ты? Согласна провести со мной вечер? Ровно в семь заеду за тобой.

Любопытство всегда побеждало. Имоджен и в полицию пошла, поскольку здесь не возбранялось беспрепятственно совать нос в чужие дела. Все неприятности происходили именно потому, что хотелось самой выяснить подробности. Вот и сейчас не терпелось собственными глазами увидеть, что за банкет устраивает музей и кто там будет, а не довольствоваться слухами. Казалось, будто непременно случится что-нибудь плохое. Случайных совпадений не бывает.

Радостное возбуждение на лице Майлза заставило ее улыбнуться. Вот дурачок!

– Правда, существует небольшая проблема.

– Какая?

– Тебе придетя одеться… ну, сама понимаешь… как положено девушке. – Эдриан глотнул кофе и выжидательно вскинул брови, предполагая, что услышит отказ.

– То есть косички и клетчатое платье? – Грей приподняла волосы и захлопала глазами.

– Женщина, надо одеться, как полагается! Это официальный прием, – заявил Эдриан, стирая с рубашки кофейные брызги.

Имоджен поморщилась и посмотрела на свою одежду. Почти все, что висело и лежало в шкафу, было вариациями на эту тему. После нападения в Плимуте она отдала всю одежду в благотворительный магазин и купила вещи, напоминавшие о днях юности – о том времени, когда дружила с парнями на скейтбордах и до утра слушала в парке альтернативный рок. Вечерние платья и туфли на «шпильках» никогда ее не привлекали, и все же не мешало бы иметь что-нибудь приличное хотя бы для таких случаев, как этот. Болтаться по магазинам Имоджен не любила, так что вариант покупки сразу отпадал. Она обвела взглядом комнату и увидела Денизу – сержанта-секретаря с кукольным личиком и примерно такой же фигурой, как у нее. Грей направилась в ее сторону, по дороге заметив, что та не сводит глаз с двери туалета, явно ожидая возвращения Майлза.

– Дениза, срочно нужна твоя помощь! – Имоджен вспомнила, что это их третья беседа, если не считать приветствий и прощаний в начале и в конце рабочего дня. Она оперлась на стол и наклонилась, в глазах Денизы мелькнул испуг. – Ты ведь носишь десятый размер, правда?


Эдриан в очередной раз нажал кнопку отбоя. Андреа на звонки не отвечала, а ему требовалось срочно поговорить о Томе. Голосовых сообщений он не признавал в принципе, тем более что беседа предстояла важная и требовала непосредственного общения. Хотелось обсудить перевод сына в другую школу, причем еще до начала нового учебного года. Андреа наверняка начнет сопротивляться, и убедить ее будет нелегко. Он вошел в кабинет начальника и увидел Дэниелса, который разговаривал по телефону. Тот сразу замолчал.

– Мог бы постучать! – наконец произнес он.

– Где Моррис? – спросил Майлз.

– Ушел и оставил меня на хозяйстве. – Дэниелс спрятал телефон в карман и направился к выходу, однако в кабинет вошла Грей, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, отрезав ему путь.

– С ума сошли? Немедленно выпустите меня!

– Есть несколько вопросов, Майк, – решительно произнесла она и сложила руки на груди.

– Что происходит? – Дэниелс встревожился.

– Согласись, что в последнее время здесь сложилась странная обстановка, – сказал Эдриан, подходя ближе.

– О чем ты?

– Не могу избавиться от ощущения, что бегаю кругами – там, где позволено. И за каждым моим движением наблюдают.

– Не понимаю, о чем ты, – нервно повторил Дэниелс.

– Ты это уже говорил, – заметила Грей.

– Нам с тобой отлично известно, что Райан Харт не сам себя убил. Это сделал ты? Ты его прикончил?

Эдриан решил, что игра зашла так далеко, что соблюдать этикет не имеет смысла. Последуют и другие убийства; вопрос только – когда и сколько. Требовалось получить убедительную версию правды.

– Поверь, Майлз, тебе в это дело лучше не соваться!

– А то что?

– Ты не представляешь, во что ввязываешься. Лучше отступи, пока не поздно. Не беспокойся, все под контролем.

– По-твоему, вот это и есть контроль? – Эдриан швырнул Дэниелсу в лицо фотографии мертвого Карутерса, и они упали на пол красным веером. С трудом сдерживая слезы, Дэниелс покачал головой:

– Он обещал, что все будет под контролем.

– Значит, кто-то тебя обработал? – Грей пложила руку ему на плечо, но Дэниелс смахнул ее. Она зашла ему за спину и прислонилась к столу.

– Все началось с небольших поблажек то в одном, то в другом. А вскоре давление разрослось вширь и вглубь, пока не захватило целиком. – Он вздохнул с облегчением, избавляясь от секрета, который камнем висел на совести. Казалось, он снова увидел свет.

– Конкретно?

– Помнишь пропавшую улику, из-за которой тебя отстранили от службы? Подстроить кражу пришлось мне, поскольку им было необходимо срочно убрать тебя из управления. Я уничтожил обличительные документы, пистолет и устроил так, что ты провалил дело.

– Им? Людям Кевина Харта?

У Эдриана бешено заколотилось сердце. Неужели его действительно оклеветали и подставили? Сам он никогда не сомневался в собственной вине, считая, что в то время находился далеко не в лучшей форме.

– Когда меня попросили убрать Райана, выбора не было. Слишком глубоко увяз в грязи и понимал, что выбраться не удастся. – Дэниелс вытер слезы и глубоко вздохнул. Никто из сидевших в рабочей комнате коллег не обращал на них внимания. – Все началось несколько лет назад. Я помогал выручать Райана, пока он не стал слишком заметным. А ты постоянно совал свой нос. Они пытались отвлечь, сбить с пути, но ты, как пес, снова брал след.

– Что именно вешал на тебя Кевин Харт?

– Кевин Харт? Нет, Эд, копай глубже. Я окончательно увяз! Мог потерять работу. Однажды сел за руль пьяным, а какой-то идиот попал под колеса и едва не сдох. Они переписали протокол и выгородили меня – за то, что я им помогал.

– Так кто же еще?

– Стоун, Маркхэм, Харт, какой-то священник, умерший в Париже. Уважаемые люди, которым ничего не стоило раздавить такую мелочь, как я.

– Эдриан, – торжественно произнесла Грей, и Майлз взглянул на нее с удивлением: она впервые назвала его по имени. Взял то, что она ему протянула, и похолодел, увидев приглашение на благотворительный банкет в музее за номером 001. Надпись на карточке гласила: «Гарольд Моррис, начальник управления криминальной полиции».

– Обсудим позднее, Майк. А сейчас иди домой и ни с кем не разговаривай! Обязательно помогу тебе выпутаться, обещаю.

Эдриан вышел из кабинета, набрал номер начальника и сразу попал на автоответчик.

– Уверен, что существует какое-то объяснение, – заметил он.

– Конечно, существует, – кивнула Грей.

– Он не может быть одним из них.

Эдриан пытался дышать ровно, однажды обманутое доверие восстановить невозможно, и все же не хотелось терять остатки веры в Морриса до личного разговора с ним. Если директор музея не лгал и приглашений действительно разослано более сотни, тогда Моррис вполне мог оказаться среди гостей. Вот только что делать с первым номером?

– Ты прав. Разумеется, Моррис здесь ни при чем.

– Не могу ему дозвониться. Прошу, Грей, держи язык за зубами. Никому ни слова.

– Разумеется. Не произнесу ни звука!

– Надо вести себя так, словно ничего особенного не произошло. – Майлз все еще пытался успокоиться и вернуть мысли в привычное русло. – Как насчет ленча?

– Я бы с радостью, но не могу. Должна кое-куда сходить, а завтра у меня свободный день. Давай встретимся в восемь вечера?

Грей положила руку ему на плечо. Эдриан точно знал, что на нее можно положиться: уж она-то никак не замешана в этой жуткой истории. Он ушел, оставив Имоджен в коридоре полицейского управления. Оставаться здесь Эдриан больше не мог: мир перевернулся. Снова.

Глава двадцать девятая

Магазин

Бар располагался в центре города, неподалеку от железнодорожного вокзала. Будущие моряки заходили сюда, прежде чем сесть в поезд и вернуться в свой учебный центр, так что в округе место прославилось избытком тестостерона и ищущей выхода юношеской энергии. Военно-морская база Лимпстоун находилась неподалеку, и курсанты не упускали возможности напиться в стороне от строгого начальства. Эдриан толкнул дверь, вошел в бар и сразу заметил, что сидевшим за стойкой девушкам еще не исполнилось восемнадцати: косметика выдавала настоящий возраст. Но сегодня вечером он не был офицером полиции. Сегодня вечером? Кого он пытался обмануть, позволив смазливым малышкам допить свои алкогольные коктейли и выставить напоказ голые животы, бесстыдные декольте и ноги – все ради того, чтобы привлечь внимание самого крутого из парней, словно объемы и развязность могли служить признаком почетного места в группе. Зрелище напоминало зверинец. Эдриан не поддался на провокацию, понимал, как легко клюнуть на наживку, и благодарил небеса за собственную выдержку. У каждого в шкафу скрывается собственный небольшой скелет – постыдное воспоминание, которое мы упорно пытаемся загнать в дальний угол. Однако оно не подчиняется, при каждой возможности пробиваясь на свет. Мы скрываем нечто такое, от чего не можем отказаться.

Эдриан наблюдал, как стая ненасытных гиен набрасывается на девочек-подростков. Парни бесстыдно прижимались, откровенно засовывали руки им между ног. Вспомнил бывшую жену и все, что они с ней позволяли себе. В результате появился Том. Они были моложе этих ребят и вцеплялись друг в друга так, что никакая сила не смогла бы их растащить.

Эдриан заказал третий стакан виски, заранее зная, чем закончится сегодняшний вечер. В таком месте начать драку легко, не нужно даже махать кулаками. Он глубоко вздохнул и отвернулся от стойки в поисках ближайшей женщины, мысленно прося у своего тела прощения за предательство.

– Можно тебя угостить? – Эдриан встал и подошел к некрасивой девушке, которая казалась одинокой и стояла рядом с подругой, хотя та обнималась с парнем.

– Нет, спасибо. – Девушка улыбнулась смущенно и в то же время дерзко, до последней капли выцедив через соломинку коктейль с водкой.

– Точно? Тобой тут не очень интересуются.

– Эй, старина, она сказала «нет, спасибо»! Ты глухой?

Ему на плечо легла тяжелая ладонь.

– Всего лишь хотел проявить любезность.

– Проявляй любезность в других местах, а здесь она со мной.

Эдриан обернулся и увидел веснушчатого девятнадцатилетнего верзилу. Тот стоял, сложив руки на груди – очевидно, чтобы бицепсы смотрелись внушительнее.

– Неужели? – усмехнулся Эдриан. – С тобой? Непохоже, приятель.

– Отвали, тебе по-хорошему сказано. – Парень высоко держал голову, чтобы все вокруг видели, кто здесь главный.

– Кем сказано, тобой? – Эдриан повернулся к девушке. – Готов поспорить, что этого типа ты выбрала не от хорошей жизни. Приходится довольствоваться тем, что есть, да?

Повышенное внимание ей определенно льстило, а подруга даже перестала обниматься и теперь с ревностью следила за разгорающимся скандалом. В баре внезапно воцарилась тишина: посетители заинтересовались перепалкой. Долго ждать не пришлось: парню не оставалось ничего иного, как спасать лицо.

– К чему ты клонишь, старик? – осведомился он.

Эдриан увидел, как побелели суставы пальцев. Судя по всему, молодой самец еще не решил, оскорбляют его или нет.

– Клоню к тому, что удивлен, как она вообще позволила тебе прикоснуться к себе.

Мелькнула мысль добавить еще немного перца, напомнив парню о его матери: тот явно старался обуздать ярость. Но нет, дополнительных мер не потребовалось: возле носа мелькнул объемистый кулак. Эдриан умел держать удар и сейчас едва покачнулся, отчего противник взбесился еще больше. И все же моряк выжидал, настолько уверенный в себе, чтобы не спешить затевать пьяную драку. В уголках губ выступила пена.

– И это все? Моя покойная бабушка бьет сильнее.

В ответ последовал апперкот – удар снизу, сложный в исполнении, если соперник сопротивляется. Но Эдриан не собирался сопротивляться: парень явно превосходил его и силой, и умением. В ушах звенело, однако сквозь шум пробивался смех зрителей. Еще мгновение, и удары посыпались один за другим, свалив на пол и заставив жалко прикрыть особенно чувствительные места. Пронзительный женский визг смешался с одобрительными криками и презрительными насмешками.

– Черт, он же коп! – вдруг воскликнул кто-то, и избиение сразу прекратилось.

Бумажник выскользнул из кармана Эдриана и предательски раскрылся, явив жетон на всеобщее обозрение. Надо было оставить его в управлении. В организме возник нейрохимический дисбаланс, и понизить его уровень могли только боль и унижение. Эдриан давно понял и принял эту свою особенность. Он болезненно зависел от прилива крови и острых ощущений, вызванных побоями, и ощущал реакцию на стресс, напоминающую острое сексуальное возбуждение, лишенное интимных проявлений и вожделения. Таким способом удавалось забыться. Эдриан объяснял особенность двумя факторами: собственной предрасположенностью к наркотикам и дурным влиянием семьи. Вынужденный постоянно контролировать ситуацию, с ранних лет заботиться о себе, в прямом и переносном смысле исполнять роль отца, время от времени он нуждался в утрате самообладания. Не мог позволить себе допустить в собственное тело что-нибудь сильнее алкоголя, а в тех исключительных случаях, когда подобный грех случался, раскаяние оказывалось более мучительным, чем любой синяк. Вспоминались страшные сцены, когда отец – истощенный и утративший даже отдаленную связь с реальностью – размахивал ножом, раня любого, кто попадал под руку, в том числе и Эдриана. А в случаях, подобных этому, он точно знал, что не нанесет вред никому, кроме самого себя. Это была доза, не более. Отец часто повторял, что неистребим, как таракан. Когда владелец бара помог Эдриану встать и проводил к выходу, он вовсе не ощущал себя неистребимым.


Эдриан плелся домой. Искал темную часть улицы – фонарь сломался как раз напротив его окон. Он различал силуэты, даже почти видел тротуар. Глаз распух настолько, что ощущалось, как давят веки, сомкнутые скопившейся под кожей кровью. Ресницы уже не разлеплялись. Надо было выпить еще пару стаканов, а уже потом затевать драку. Обычно в подобной ситуации он и сам не знал, получил ли сотрясение мозга или просто сильно опьянел. Но сейчас оказался настолько трезвым, что захотел присесть. Увидел крыльцо знакомого магазина «Дядюшка Мак» и побрел к нему. Ступеньки ближе, чем земля; к тому же, опускаясь, всегда можно ухватиться за дверь. Дверь оказалась закрытой, и Эдриан прислонился к ней спиной; даже с опорой путь показался мучительно долгим. Кровь уже перестала капать из носа, но ребра болели, хотя перелома не было. Он знал, что такое сломанные ребра. И все же каждый вздох давался с трудом. Внезапно дверь отодвинулась, и Эдриан оказался на полу: лежа на спине, как опрокинутый таракан, он смотрел на продавщицу.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она, присев на корточки и глядя ему в лицо. Кроме них, здесь никого не было, да и свет девушка уже выключила.

Эдриан попытался глубоко вздохнуть, чтобы встать, а она сидела на корточках и смотрела, как он беспомощно возится на полу.

– Не хотел вас потревожить. Простите.

– Ничего страшного. Входите. Давайте помогу. – Продавщица улыбнулась и взяла его за руку. Он вошел внутрь, пытаясь понять, что она вообще здесь делает.

Девушка открыла большую зеленую дверь в глубине магазина и помогла ему спуститься по ведущим в подвал ступенькам. В дальнем углу комнаты Эдриан увидел раскладушку и вспомнил, что, когда бы он ни зашел в магазин, продавщица постоянно была в одной и той же одежде. Она здесь жила. За занавеской скрывался крошечный туалет с раковиной, а на тумбочке стоял электрический чайник. Девушка сразу его включила. Прислонившись спиной к стене, Эдриан смотрел, как она взяла полотенце, достала бинты, налила в миску горячую воду, собрала все это на подносе, а поднос поставила на пол рядом с ним. Прежде он никогда не обращал внимания на продавщицу. Она оказалась молодой, с темно-карими, почти черными глазами.

– Это необязательно, я могу сделать все сам, дома, – смутился Эдриан.

– Пожалуйста, позвольте мне. – Она улыбнулась и опустила полотенце в горячую воду.

Он сморщился от обжигающего прикосновения. Девушка вытерла кровь у него под носом и на губах. Подошла к раковине, прополоскала полотенце под струей холодной воды и протянула, чтобы Эдриан положил компресс на глаз. Даже легкое движение причинило боль. Он сморщился и машинально схватился за бок. Она медленно расстегнула пуговицу у него на воротнике, а потом осторожно занялась остальными.

– Почему вы мне помогаете?

– Вы всегда добры ко мне. – Она улыбнулась.

Эдриану стало неловко. Он видел ее редко, а она эти короткие встречи запомнила. Пока ее пальцы легко касались его измученной кожи, Эдриан своим единственным глазом взглянул на нее по-другому. Девушка оказалась очень хорошенькой. Он ни разу не видел ее с распущенными волосами – всегда только с тугим пучком на затылке. А сейчас длинные густые пряди спускались на колени. Эдриан всегда ненавидел себя за слабость: любое проявление женственности порождало острое желание, будто мужская реакция существовала сама по себе и не поддавалась контролю. Дыхание по-прежнему давалось с трудом, а когда девушка раскрыла на груди рубашку, ссадины и синяки предстали в своей первозданной красе. Она слегка надавила на ребро, и Эдриан опять поморщился.

– Перелома нет, – прошептал он сквозь боль.

– Все равно перевяжу, чтобы поддержать. – Она посмотрела ему в лицо.

– Вы очень хорошо говорите по-английски.

– Спасибо. – Она отвела взгляд. – Встаньте, пожалуйста.

Эдриан поднялся. Двигаться становилось труднее. Девушка сняла с него рубашку и бросила на кровать. Пятна крови на ткани смешались с алкоголем: пока он лежал в баре на полу, окружающие поливали его из своих стаканов. Сколько добра перевели напрасно! Она начала бинтовать и, когда приходилось за спиной перекладывать бинт из руки в руку, оказывалась совсем близко. Как всегда, Эдриан не сдержался, наклонился и поцеловал ее. Она отпрянула от него в изумлении.

– Простите. Сам не знаю, почему это сделал. Нет, знаю. Вы очень красивая, а я – идиот.

Она закрепила бинт и отошла к раковине, чтобы вымыть руки.

– Вы выглядели так, словно нуждаетесь в помощи. Надеюсь, я не ввела вас в заблуждение?

– Больше не повторится, обещаю.

– Считаете меня красивой? – Девушка улыбнулась.

– Да.

Она сняла с себя футболку, оставшись в одной юбке.

– Зачем это?

– Вы мне нравитесь, и вы добры ко мне.

Эдриан снял с кровати вязаное одеяло, подошел к девушке и укутал ее.

– Не надо этого делать. Мне не следовало вас целовать. Простите. – Он приподнял ее лицо за подбородок и снова поцеловал, теперь уже в лоб. Темные глаза девушки блестели от подступивших слез. Только бы не заплакала! Тогда он почувствует себя полнейшим кретином и подлецом. Эдриан обнял ее, а она уткнулась лицом в его голую грудь.

– Даже не знаю, как вас зовут.

– Меня зовут Ева.

Он стоял, прижимая ее к своему избитому телу, но чувствовал себя не самым больным существом в этой комнате.

Глава тридцатая

Дочь

Смех. Его можно выдержать. Имоджен вставила ключ в замок, отперла дверь и вошла. Осторожно, стараясь не наступить на одну из многочисленных маминых кошек, перешагнула через стопки старых газет и пустые бутылки. Смех доносился из гостиной. Захотелось сразу повернуться и уйти – как во время каждого приезда к матери. А ездила она семь раз в неделю.

– Имми! Имми! Это ты? – раздался из комнаты возбужденный голос.

Имоджен замерла, собираясь с духом, а потом умело изобразила беззаботную улыбку и открыла дверь. Айрин – ее мама – сидела на диване рядом с женщиной примерно такого же возраста. Гостья держала в руках вещи Айрин – точнее, то немногое из вещей, что еще оставалось в доме.

– Привет, мам. Как зовут твою подругу? – Имоджен посмотрела на гостью, которая упорно пыталась отвести взгляд.

– Это Уэнди-Джулия. Мы встретились в библиотеке.

– Позвольте мне вас проводить, Уэнди-Джулия. – Имоджен распахнула дверь, и женщина вышла в прихожую, по-прежнему прижимая добычу к груди. Возле входной двери Имоджен преградила ей путь:

– Вещи можно положить сюда, на стол.

– Она сама предложила, сказала, что я ее выручу.

– А меня выручите, если оставите все это в доме.

Имоджен достала полицейский жетон. Гостья испуганно охнула и немедленно повиновалась. История продолжается, подумала Имоджен, запирая дверь. Мама постоянно подбирала бродяжек и отдавала им все, что имела. Однажды, еще в детстве, дочь пришла из школы и обнаружила, что в ее спальне поселился бездомный мужчина. А женщины в округе, не стесняясь, щеголяли в шарфиках и украшениях, которые Имоджен дарила маме на Рождество. Вскоре Имоджен перестала покупать приличные вещи. Мама болела – но не той болезнью, при которой можно приклеить пластырь и поставить градусник, и даже не той, какую можно заметить. Диагноз менялся каждые несколько лет. Имоджен ненавидела любые диагнозы: они что-то означали лишь до тех пор, пока симпотомы болезни не получали нового определения. После этого вам на лоб приклеивали новый ярлык.

– Останешься к обеду, Имми? – Лицо матери светилось нежностью.

Улыбка всегда радовала. Предугадать настроение было невозможно, а потому Имоджен ценила те редкие моменты, когда мама улыбалась.

– Нет, мам, сегодня не могу. Надо работать.

– Черт возьми, и так постоянно! Ни во что меня не ставишь! Знаю, что только и ждешь моей смерти.

– Почему я жду твоей смерти?

– Я – камень у тебя на шее. Даже не хочешь со мной пообедать. – Мать зарыдала.

– Конечно, хочу, – успокоила Имоджен, села рядом и принялась гладить ее по голове. Айрин заморгала, изо всех стараясь вести себя нормально. – Ты давно знакома с Уэнди-Джулией?

– Только сегодня ее встретила. Она так мила, предложила раз в неделю приходить ко мне и наводить порядок в доме. Рассказала, что еще в утробе матери съела свою сестру-близнеца. Представляешь? Поэтому у нее такое чудное имя: мать дала сразу оба! – Айрин говорила с воодушевлением, уже забыв о недавней вспышке.

– Очень жаль, мам, но мне действительно придется уехать после ленча.

– Давно пора выйти замуж и бросить эту дурацкую службу.

– Даже если я выйду замуж, работу все равно не брошу.

– Женщине неприлично иметь такую профессию.

– Я не проститутка, мама, а офицер полиции.

– Никакой разницы! – усмехнулась Айрин.

– Пойдем в кухню, приготовлю тебе обед.


Через два часа Имоджен вошла в квартиру Денизы и с изумлением увидела, что попала в царство белизны. После маминого жилища чистота и порядок особенно поражали: неужели так можно жить?

– Короткое или длинное? – окликнула Дениза из спальни. Имоджен медлила в прихожей, не зная, как себя вести. – Иди сюда, Грей!

– Можешь называть меня по имени.

Имоджен вошла в комнату: Дениза сдергивала с вешалок платья и бросала на кровать. От стены до стены тянулся огромный встроенный шкаф, и Имоджен с грустью вспомнила скромный гардероб в своей квартире.

– Туфли какого размера?

– Шестого.

– Отлично! – Дениза распахнула другую дверь и продемонстрировала множество обуви. – Кто бы знал, что у нас с тобой так много общего?

– Только не я, это уж точно. – Имоджен с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Дениза общалась очень мило – хотя неизвестно зачем.

– Если прием официальный, то нужно длинное платье. С кем ты идешь? – спросила Дениза, и Имоджен уловила в ее голосе интерес.

– С детективом Майлзом.

– О!

– Это всего лишь работа, между нами ничего нет.

– Уже приходилось слышать нечто подобное. Это что-то вроде… его отличительной черты, правда?

– Я не в его вкусе. А что? У тебя с ним роман? – Имоджен сама не знала, хочет ли услышать ответ. Разговаривать о Майлзе в его отсутствие казалось нечестно: все равно что не оправдать доверия или нарушить данное слово.

– Забавно, что ты думаешь, будто у него есть какой-то вкус. А слово «роман» звучит слишком сильно для того, что между нами происходит. – Дениза выбрала темно-синее атласное платье, приложила к Имоджен и неодобрительно поморщилась. Вариант явно оказался неподходящим. – Трахаемся пять раз в год, и все.

Затем она взяла белое вечернее платье и улыбнулась:

– Не ношу белого. По-моему, белый цвет свадебный. К тому же Майли может испугаться.

– О, вот то, что надо! – Дениза достала изумрудное платье с корсетом. – Поверь, будешь выглядеть потрясающе! Разденься, и помогу в него влезть.

Какого черта, подумала Имоджен, стасткивая свитер и джинсы. Хорошо еще, что побрила подмышки и догадалась надеть приличное белье. У Денизы, несомненно, все и везде безупречно. Проигнорировав брошенный в сторону шрама любопытный взгляд Денизы, Имоджен надела платье. Дениза зашнуровала корсет и произнесла:

– Ах, дорогая, без этой страшной огромной одежды ты как раз в его вкусе. – Она подтолкнула Имоджен к зеркалу.

– Вот это да! Спасибо, – пробормотала та, с трудом осознав, что видит собственное отражение. Восхитительно!

– Теперь волосы. Присядь на кровать.

– Не уверена, что смогу сидеть; очень тесно. – Имоджен подошла к кровати и пристроилась на краешек.

Дениза пошарила в одном из ящиков и вытащила какой-то хитроумный парикмахерский инструмент. Несколько легких движений, и на голове появился пышный узел, окруженный легкими локонами.

– Из косметики можно ограничиться губной помадой. Ты такая хорошенькая!

Подруг у Имоджен никогда не было. На прежней работе она дружила с коллегами-мужчинами, а когда оказалась по уши в дерьме, все сразу показали, много ли она для них значит. Неожиданно захотелось обнять Денизу – порыв вовсе не характерный, однако Имоджен все-таки встала и обняла ее.

– Спасибо, Дениза!

– Вот, померь. – Та протянула ей черные замшевые туфли на шестидюймовой «шпильке».


Имоджен остановила машину за музеем. Еще не стемнело, и идти по центру города в этом немыслимом платье не хотелось. Зачем привлекать к себе внимание? Но здесь, на стоянке, она чувствовала себя еще более нелепо. Глубоко вздохнув, двумя руками схватилась за дверную раму и выбралась на асфальт. Свободы движений платье не предусматривало. Черные замшевые туфли остались лежать на пассаждирском сиденье, а под длинной юбкой скрывались черные кожаные ботинки. Не исключено, что придется бежать, если того потребует ситуация. В конце концов, она на работе. Разумеется, все эти доводы были чистой ложью. С некоторых пор Имоджен всего боялась, и даже это платье заставляло чувствовать себя уязвимой, беззащитной. Трудно было представить, что произойдет вечером, а потому хотелось оставить за собой право бежать, не застревая каблуками в замысловатом кованом узоре на полу. Имоджен должна была точно знать, что сумеет спастись.

Глава тридцать первая

Воин

Тогда

Сидя на полу, Эбби смотрела на Кристиана. Он побелел то ли от ярости, то ли от страха. В любом случае видеть на его лице эмоции было непривычно. Может, он просто притворился, чтобы вызвать ее реакцию? Кроме них, в музее никого не было. Почему она решила, что здесь безопасно? Камеры наблюдения не работали, мистер Лоустофт сказал, что одно их присутствие уже гарантирует порядок. Эбби убедила себя, что прошлое осталось за спиной, но в эту минуту оно в прямом смысле смотрело ей в лицо.

– Я его видел… видел в тот день твоего отца. И еще пару раз раньше. Думал, что он собирается устроить скандал или нечто подобное… опозориться на весь город… но не мог предположить, что замышляет такое!

– О чем ты? – Опираясь на руки и не отводя взгляда, Эбби отползла подальше.

– Я пришел не для того, чтобы обидеть тебя. – Кристиан протянул ей руку, чтобы помочь встать. – Просто хочу, чтобы ты поговорила с отцом, убедила его признаться.

Эбби не приняла помощи и поднялась сама, продолжая пятиться. Кристиан наступал, расставив руки и умоляюще глядя в лицо. Тот, кто его не знал, мог бы поверить в искренность слов. На мгновение захотелось, чтобы отцу удалось исполнить свой план и избавиться от Кристиана. Тогда бы она впервые в жизни возвращалась домой без страха. Не всматривалась бы в лица прохожих, боясь увидеть, что он идет навстречу или поджидает в толпе. Но отец ошибся, и вот сейчас Эбби снова стояла перед ним, дрожа от страха, не зная, что делать дальше.

– Меня арестовали, допрашивали, как преступника… Думают, будто я убил Джейми и Дэни.

– Ты и есть преступник.

– Перестань, это всего лишь недоразумение!

– Недоразумение – один из способов объяснить то, что случилось. – Эбби лихорадочно оглянулась в поисках оружия защиты. – Существует и другой способ.

– Но ведь мы не причинили тебе вреда. Ты сама этого хотела. Напилась и повисла на мне. И сейчас я не собираюсь применять силу. Прошу поговорить с отцом, и все.

Кристиан продолжал надвигаться на нее. Эбби понимала, что убежать не сможет, однако за ней оставалось существенное преимущество: она хорошо знала музей. Неожиданно она сорвалась с места и бросилась вверх по деревянной лестнице, к своей маленькой мастерской. Дверь запиралась на замок, а значит, могла спасти.

На середине лестницы Эбби оглянулась и с ужасом увидела, что Кристиан уже совсем близко. Еще немного, и он догонит ее, схватит. Нет, этого нельзя допустить! Она побежала по длинному коридору. Отвратительный запах лосьона ощущался все острее, но оглядываться больше не хотелось. Кристиан ухватился за подол кардигана, и она стряхнула его с плеч: пусть забирает.

– Эбби, подожди! Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого!

Она переступила порог своей каморки, толкнула дверь, чтобы захлопнуть, но не успела: Кристиан ворвался следом, схватил ее за руку и с силой прижал к стене.

– Отпусти! Отпусти! – завизжала Эбби и попыталась оттолкнуть его.

Кристиан не привык к неудачам, а тем более не предполагал, что кто-то способен отказать ему в просьбе.

– Пожалуйста! Не могу же я сесть в тюрьму! Это несправедливо!

– Чего ты от меня хочешь? Даже если бы ты говорил правду, с какой стати я должна тебе помогать?

Кристиан убрал руки и растерянно запустил пальцы в волосы.

– Ты же хороший человек и знаешь, что так нельзя!

– Я не отдам отца под суд из-за тебя, Кристиан. Ты отнял у нас все! Папа сошел с ума из-за того, что ты совершил! Спился, потерял работу!

– Это ты ему рассказала! – Кристиан потер лоб.

Эбби сделала несколько осторожных шагов. Он слишком возбудился, чтобы следить за ее действиями. Стараясь не совершать резких движений, она провела рукой по столу. Она знала, на что способен этот человек. Пальцы сжали ручку скальпеля. Эбби незаметно потянула инструмент, стащила его со стола и спрятала за спину. Каждый вздох давался с трудом. Почему она не бросилась к телефону, не позвонила в полицию? Ответ не заставил себя ждать: Кристиан обязательно указал бы на отца, чего до сих пор не сделал. Что же ему помешало?

– Почему ты не донес на отца в полицию?

– Адвокат посоветовал не вспоминать о том происшествии. Ни к чему выглядеть ненормальным или сексуально одержимым. Если бы меня сочли способным к побегу, то не отпустили бы на поруки.

– А ты способен к побегу?

– Отец хочет, чтобы я уехал из страны. Говорит, что плевал на деньги, главное, чтобы я оказался в безопасности. Уже договорился с одной частной компанией, чтобы меня тайно вывезли. – Кристиан нервно засмеялся. – Кажется, он верит, что я это совершил!

– Значит, хочешь оказаться за границей чистеньким, без единого пятнышка?

– Ты не представляешь, как отец давит. Ждет непомерных успехов, так что порой просто необходимо выпустить пар.

– Понятно, выпускаешь пар, нападая на людей. – Эбби с трудом сглотнула. Назвать поступок единственно верным словом не хватило мужества.

– Все было не так, и тебе это отлично известно! Ты сама захотела! Захотела меня! – закричал Кристиан так громко и пронзительно, что задрожали стекла.

Да, он прав: она действительно хотела его и уже была готова признать в словах частицу правды, но в этот момент вспомнила появление Джейми, зажимавшие рот ладони, резкий запах алкоголя, мерзкую возню и отвратительное сопение. Смех, фотографии в социальной сети и презрительные реплики вслед…

Не успев подумать, что делает, Эбби увидела, как из шеи Кристиана, ритмично пульсируя, льется кровь. Судя по всему, он еще и сам ничего не заметил: выглядел растерянным и очень бледным. Она испуганно посмотрела на проклятый скальпель и поспешно отбросила смертельное оружие. Глаза Кристиана уже теряли фокус, зрачки то увеличивались, то уменьшались – казалось, даже тело не понимало, что происходит.

Он слегка покачнулся и посмотрел вниз – на красные руки, ярко-красную рубашку, решительно и без сомнений принявшую новый цвет. Одна ладонь поднялась к шее: Кристиан наконец осознал, что случилось. Вторая ладонь потянулась к Эбби. Она не могла пошевелиться, места для отступления не осталось. Но вместо того, чтобы схватить ее, Кристиан начал медленно – невыносимо медленно – оседать на пол. Опрокинулся на спину, замер. Эбби приблизилась к нему и остановилась. В уголках губ появилась кровь и потекла тонкой струйкой, с каждым мгновением взгляд терял осмысленность. Рука упала с шеи. В глазах вдруг мелькнула мольба. Кристиана не стало.

Эбби не заплакала, не впала в панику, не бросилась звонить отцу или в полицию. Оправдаться необходимостью самозащиты не удастся. Закон уже доказал, что далеко не всегда выступает на стороне справедливости. Пульсация крови прекратилась, и теперь из раны текла ровная струя. Кожа уже начала терять живой цвет, становясь полупрозрачной. Темно-красная лужа на полу заметно разрасталась. Надо было срочно что-то предпринять.

Эбби схватила чехлы, предназначенные для защиты экспонатов от пыли, и разложила на полу вокруг тела, надеясь, что тряпки впитают кровь. Ее следовало выпустить всю, без остатка. Для этого пришлось снова взяться за скальпель и сделать разрезы на запястьях и лодыжках, чтобы облегчить отток. Кровь не торопилась: сердце уже не работало и не подгоняло поток.

Эбби собиралась забальзамировать труп, а потом спрятать: она решила это в тот самый момент, когда поняла, что вонзила Кристиану в шею скальпель. Инстинкт работал безошибочно: никто и никогда не найдет его. Эбби осмотрела свою скромную мастерскую и увидела на столе тщательно отреставрированные, до блеска отполированные доспехи самурая. Казалось, вселенная сама подсказала выход, вознаграждая за все потери и восстанавливая утраченный баланс. Прежде чем приступить к работе, необходимо собрать как можно больше формальдегида. Раствор хранился в шкафу, в пластиковых бутылках, но его оказалось недостаточно. Значит, надо с чем-то смешать. В углу стояли мешки с гипсом: если остов чучела следовало заменить и снова обтянуть шкурой, гипс служил самым удобным и надежным материалом. Эбби вылила формальдегид в ведро, добавила гипс, тщательно перемешала массу и опустила насос, который хранился в музее на случай прорыва системы водоснабжения и аварийного затопления. Вставила резиновые трубы в самые крупные артерии, чтобы ядовитая жидкость растеклась по телу, вытолкнув и заменив оставшуюся кровь. От химического запаха закружилась голова; чехлы уже намокли, и пришлось отправиться на поиски новых тряпок.

Когда из тела Кристиана потекла бледно-розовая жидкость, Эбби выключила насос. Часы показывали десять вечера: пора позвонить домой и что-нибудь соврать. Необходимость лжи Эбби поняла после нападения: выяснилось, что люди далеко не всегда хотят слышать правду. Порой разумнее держать тяжкий груз при себе, не пытаясь ни с кем разделить.

Работала она сосредоточенно и профессионально. Сложила чехлы в пакеты – комната наполнилась сладковатым, липким запахом смерти. Обмотала тело проволокой, чтобы придать нужную позу, привязала к запястьям веревки и переложила на чистый чехол. После смерти прошло уже три часа. Эбби знала, что трупное окоченение наступает между двумя и шестью часами, и надеялась, что бальзамирование замедлит естественный процесс, позволив довести дело до конца. Она обмотала веревку вокруг пояса, впряглась и, как лошадь, потащила чехол со страшным грузом по коридору, в Азиатский зал. Там самурая ждала готовая стеклянная витрина. Эбби не сомневалась, что справится, и, поднимая Кристиана, не обращала внимания ни на тяжесть, ни на боль в суставах. Накачанное гипсом и формальдегидом тело стало намного тяжелее, раза в два превышая ее собственный вес. И все же она не сдавалась. Перекинула веревку через потолочную балку и, потянув за конец, подняла Кристиана в вертикальное положение. Глаза его оставались открытыми, и Эбби хотелось, чтобы он видел, что происходит – так же, как ей самой пришлось увидеть все, что делали они с Джейми. Действовать следовало быстро, пока клейкий состав не затвердел. Закрепив тело в витрине, с помощью пневматического молотка Эбби прибила его к большой деревянной скобе – навечно. Намочила бинты в гипсовом растворе и покрыла кожу, чтобы создать видимость слепка, каркаса для доспехов. Теперь эту витрину откроют очень не скоро. Настало время нарядить куклу. Эбби взяла иголку с ниткой и принялась за дело. Зашила веки, завязала глаза черной лентой, чтобы никто не смог разглядеть их сквозь прорезь в бронзовой маске, и начала методично надевать доспехи. Наконец все кожаные детали крепко встали на свои места и надежно состыковались. Солнце уже взошло: еще несколько часов, и в музей придут сотрудники.

От усталости Эбби едва держалась на ногах, но самурай получился великолепным: на сегодняшний день его следовало признать лучшим экспонатом. К тому же, невозможно было догадаться, что он настоящий. Эбби перетащила мешки с окровавленными простынями в подвал, где находилась система отопления. Включила печь и начала бросать в огонь все, что могло связать Кристиана с музеем. Обнаружила в кармане проездной билет на автобус и порадовалась, что он приехал не на машине. Тщательно вымыла в мастерской пол и заперла дверь: пока заходить туда не хотелось. Сегодня придется позвонить на работу и сказаться больной: от невероятной нагрузки руки и ноги отказывались служить. Хотелось поскорее вернуться домой, лечь в постель и уснуть. Эбби вышла из музея, заперла дверь и поспешила исчезнуть, пока не появился никто из коллег.

Спала она так крепко, словно не ложилась тысячу ночей подряд – блаженным сладким сном. Отец оказался прав: без Кристиана и Джейми мир стал просторнее, чище, спокойнее. Эбби получила шанс занять свое место в этом мире, и помешать ей уже никто не мог.

Глава тридцать вторая

Стул

Поглядывая на часы, Эдриан стоял на ступенях музея. Десять минут девятого, Грей опаздывала. Уже приехали многие гости, но начальник управления криминальной полиции Моррис пока не появился.

– Ты роскошно выглядишь во фраке, Майли. Даже с подбитым глазом.

Если бы не знакомое обращение, Эдриан ни за что бы не узнал эту женщину. И все же это была Грей собственной персоной – никто, кроме нее, так его не называл. Собрался сделать изящный комплимент, но Имоджен остановила его взглядом.

– Ты опоздала, – произнес Майлз после долгого молчания, не в силах осознать, как она выглядит. Разумеется, смотрелась Имоджен великолепно. Жаль только, что сам он не соответствовал спутнице.

– Двадцать минут вылезала из машины! Это платье создано не для поездок за рулем, а для прогулок в карете!

– И уж точно не для вождения «мини». – Эдриан улыбнулся и напомнил себе о необходимости смотреть только ей в лицо и никуда больше.

– Что с тобой? – Грей показала на синяк вокруг глаза.

– Наткнулся на дверь, – равнодушно ответил Эдриан, отвернулся и двинулся вверх по лестнице.

– С чего начнем? – Она спокойно приняла его ложь и, стараясь не отставать, поспешила следом.

– Предлагаю разделиться, быстро осмотреть территорию и приступить к делу. Я попытаюсь снова проникнуть в кабинет старика, а ты отвлекай его, чтобы не вздумал туда сунуться. – Эдриан остановился на верхней ступеньке и прошептал ей на ухо: – А если увидишь начальника, сразу найди меня. Сама с ним не заговаривай. Прежде надо выясить, что к чему. Не нравится мне все это.

– Не волнуйся за меня, Майли, не пропаду.

Грей натянуто улыбнулась, а Эдриан вспомнил тот жуткий день, когда впервые услышал эти слова и увидел шрам. Он похлопал ее по плечу: Грей явно нервничала.

Они вошли в холл и показали билеты. Сотрудники музея даже не прочитали написанные на карточках имена, а сразу пригласили их войти.

Ни Лоустофта, ни других возможных кандидатов на очередное убийство не было. До сих пор жертвы соответствовали определенному возрасту, а все присутствующие выглядели заметно моложе. Майлзу удалось незаметно проскользнуть мимо охранника, пока тот увивался вокруг молодой женщины, исполнявшей роль администратора. Судя по всему, ей не разрешалось даже разговаривать с элегантными джентльменами, имевшими неосторожность явиться в одиночестве. Эдриан понимал гнев охранника: ревнивый гнев. Его отец тоже когда-то так сердился. Если бы время позволяло, он обязательно остановился бы поболтать – просто для того, чтобы позлить парня. Но сейчас предстояло решать более важные проблемы.

Эдриан прошел по коридору, ведущему к кабинету директора. Эта часть музея оставалась темной, жуткой. Взялся за ручку двери и внезапно вспомнил зимний сад доктора Воана, кровь, кошку. Ужас той сцены все еще жил в душе. А если и сейчас его ожидает нечто подобное? Собравшись с духом, Эдриан медленно повернул ручку, дождался щелчка и слегка приоткрыл дверь. Комната оказалась пустой и темной; лишь холодные сумерки заглядывали в окно и бросали на стол серый отсвет. Эдриан прокрался внутрь и бесшумно закрыл за собой дверь. Подошел к столу: поверхность была совершенно пустой. Дернул ящики: заперто. Достал из кармана фонарик. Осветив глухую стену, увидел сертификаты и дипломы, выданные различными профессиональными сообществами, о которых никогда не слышал. Не нарушив безупречного порядка, найти здесь что-нибудь полезное было невозможно, а обыск без ордера – серьезное нарушение закона. Эдриан вышел в коридор и сразу наткнулся на девушку: та стояла возле двери, словно специально ждала его.

– Вы из полиции? – Неожиданный вопрос застал Эдриана врасплох.

– Да. Ищу мистера Лоустофта. Не знаете, где он? Я – детектив Майлз. – Он протянул руку, однако девушка сделала вид, будто не заметила ее.

– Что вам известно о мистере Лоустофте? – Дрожь в голосе выдавала нервозность девушки.

– Вы здесь работаете?

– Да. Меня зовут Эбби Лукас.

– А почему ваше имя не значится в списке сотрудников?

– Здесь все пропитано ложью, детектив. Многое оказывается совсем не таким, каким выглядит. – Девушка попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась лишь жалкая гримаса. Интересно, какова ее роль в страшном клубке событий?

– Что именно?

– Хочу кое-что вам показать. Готовы? – Она повернулась и зашагала по коридору.

Эдриан пожал плечами и двинулся за ней следом. Девушка казалась странной: богатое, чувствительное воображение вполне могло бы принять ее за привидение: тихий голос, темные глаза – не в смысле цвета, а в смысле настроения. Он ускорил шаг, догнал и пошел рядом сквозь нарядную толпу. Заметил вопросительный взгляд Грей, покачал головой, но не остановился до тех пор, пока не оказался в противоположном конце музея – в небольшом зале, полном мервых птиц. Девушка приблизилась к застекленному шкафу с воронами, посмотрела внутрь, и Эдриан заметил, как в ее глазах блеснули слезы.

– С вами все в порядке? – спросил он.

– Хочу, чтобы вы кое-что пообещали. – Она повернулась и взглянула умоляюще. Так смотрят бездомные щенки и котята. Девушка крепко взяла его за руки и повторила уже настойчиво: – Обещайте!

– Что же? – Эдриан был бы рад исполнить просьбу, но как можно давать слово, не представляя, что произойдет в следующее мгновенье?

– Покажу это, чтобы вы поняли, что ему пришлось вытерпеть, почему он стал таким, какой есть.

– Вы о ком?

– Он был ребенком, и они сделали его таким. Но если бы вы знали его, как знаю я, то поняли бы, что иной конец невозможен. Мне это известно лучше, чем кому-либо другому.

– Что же вы собираетесь показать? – Эдриан высвободил руки из ладоней девушки.

Эбби повернула рычаг, отодвинула шкаф и открыла потайную дверь. Комната тонула во тьме. Сквозь витраж, не в силах рассеять мрак, робко заглядывала луна. Войти Эдриан побоялся: в сознании снова мелькнула картина смерти доктора. Зловещим ошеломляющим видением она являлась всякий раз, когда грозила опасность. А сейчас угроза буквально висела в воздухе. Что же дальше?

– У вас есть фонарик? – Девушка улыбнулась и первой переступила порог.

Эдриан обвел пространство голубоватым лучом и сразу вспомнил слова Гэри Танни о сатанинских культах. Даже в расстановке мебели ощущался злой умысел: стулья замыкали круг, образуя подобие арены. Темные пятна на полу красноречиво свидетельствовали о происходивших здесь пытках. Девушка отошла в угол и будто растворилась во тьме. Эдриан услышал странные звуки. Что-то щелкнуло, а потом железо стукнулось о железо. Уж не собираются ли и его убить?

– Эй! – шепотом позвал он.

Эбби Лукас вернулась с книгой в руках. Эдриан достал из кармана резиновые перчатки, надел и только после этого взял старинную тетрадь в кожаной обложке.

– Вот что они делали – те люди, которые умерли. Делали с ним. Резали, рвали и жгли, ломали каждую косточку. Они заставили его жестоко отомстить.

Эдриан открыл тетрадь и увидел сцены, которые оставались на местах преступлений – с той разницей, что здесь в качестве жертвы выступал один и тот же человек – мальчик-подросток. Фотографии сохранили лица некоторых из палачей. Эдриан увидел патологоанатома, директора музея и собственного начальника – молодого Гарольда Морриса. С каждой страницей становилось все страшнее. Эти люди занимали почетное место в обществе, пользовались уважением и доверием. Вот Джеффри Стоун – бывший директор школы Черчилл, где учится Том, – вонзает в тело мальчика раскаленное клеймо. Дым гарантирует и температуру, и степень мучений.

– Почему они это делали?

– Разве может существовать разумное объяснение? Делали потому, что сгнили изнутри. Некоторые люди считают себя избранными, наделенными высшим правом властвовать над нами и распоряжаться нашей жизнью. Мы для них всего лишь игрушки. – В ее глазах мелькнули слезы, готовые пролиться в любую секунду, однако Эдриан понимал, что Эбби Лукас не позволит себе слабости.

– Где он сейчас? Ваш друг…

– Клянусь, не знаю. Мы вместе провели ночь, но когда я проснулась, его уже не было. Недавно видела вас в музее и решила помочь составить верную картину, прежде чем его накажут. Знаю, вы ищете убийцу. Более того, думаю, он сам хочет, чтобы его поймали, и готов понести наказание.

– Вы просили что-то пообещать…

– Да, только одно: что вы выслушаете его. Он не плохой человек. И уж точно не маньяк.

В нормальных обстоятельствах перед Эдрианом не встал бы вопрос, что делать дальше. Следовало немедленно арестовать девушку и подвергнуть тщательному допросу. Однако сейчас отработанный порядок казался нелепым. То невероятное обстоятельство, что в полицейском управлении невозможно ни на кого положиться, а значит, нельзя гарантировать человеку безопасность, полностью изменило ситуацию. Эбби Лукас сама пришла к нему и доверилась, хотя могла спокойно оставаться в тени. Эдриан принял единственное решение, в этот момент показавшееся логичным и справедливым.

– Наш разговор придется продолжить. Надеюсь, смогу вас тут найти?

Прежде чем покинуть комнату, он еще раз огляделся. Камера пыток пережила века, наверняка подождет и еще немного – хотя бы до тех пор, пока не выяснится, кто из сотрудников полиции имеет отношение к преступному сообществу. Отыскивать этих людей сейчас, прежде чем Моррис даст показания, опасно. В тот момент Эдриан полагался исключительно на интуицию. А когда вышел в зал птиц, девушка уже исчезла. Вернув шкаф на место и убедившись, что витрина с воронами выглядит вполне безобидно, он отправился на поски детектива Грей.

Имоджен взяла с подноса стакан апельсинового сока и пожалела, что нельзя выбрать шампанское. Не обращая внимания на презрительный взгляд официанта, схватила с соседнего подноса целую пригоршню вафель. Завернула их в предложенную им же салфетку, прижала к груди и поспешно осушила стакан, чтобы, прежде чем официант отойдет, успеть взять еще один. Пища притупляла реакцию, а сегодня она вообще ничего не ела. Имоджен знала, что, сняв платье, обнаружит на коже следы швов. Давно не приходилось носить такую тесную одежду. Тем временем апельсиновый сок немедленно потребовал естественного выхода, так что предстоял еще один интересный опыт.

Отыскивая в лабиринтах сумрачных коридоров дорогу в дамскую комнату, Имоджен не могла избавиться от ощущения нависшей беды. Тут явно происходило нечто зловещее. Чудилась то тень, то легкое движение, но стоило обернуться и посмотреть, как все сразу исчезало. Доносившийся из Римского зала приглушенный гул голосов в полутьме звучал мрачным предостережением.

Чтобы добраться до белья, не снимая платья, потребовалась сноровка опытного мастера йоги. Имоджен знала, что, расстегнув платье, без посторонней помощи не сможет вернуть его в прежнее состояние и будет вынуждена или провести в туалете остаток жизни, или выйти на люди в одних трусах: мудрая Дениза заставила снять даже бежевый бюстгальтер. Двигаться в плотно облегающем наряде оказалось тем сложнее, что пространство, в котором пришлось совершить несложное, в общем-то, действие, не превышало двух квадратных футов. В результате пришлось вывалиться из кабинки на простор, так и не опустив платья, в то время как некая невероятно элегантная дама с нескрываемым интересом наблюдала за процессом, глядя в зеркало.

– Могу я чем-нибудь помочь? – произнесла Имоджен, и дама молча стала красить губы.

На обратном пути встретился охранник с бокалом шампанского в руке.

– Хорошо проводите время? – спросил он, усмехнувшись.

– Разве можно пить во время службы?

– Когда угощают, почему бы не выпить? На этой работе недолго и заскучать. Правда, не сейчас. – Он осмотрел Имоджен с головы до ног, и она едва не застонала. Охранник залпом осушил бокал.

– Мне пора возвращаться в зал, – заявила она. Тратить время на пустую болтовню не хотелось.

– Может, устроим собственную вечеринку и никого не позовем? – Парень шагнул ближе, положил руки ей на бедра и с силой сжал их. Очевидно, этот бокал шампанского оказался далеко не первым, а судя по зрачкам, в ход пошло и более действенное средство.

– Предложение, конечно, лестное. – Имоджен опустила руку в сумочку, достала бумажник, раскрыла его и помахала перед носом охранника полицейским жетоном. – И все же вынуждена отказаться.

Тот широко улыбнулся и, подняв руки, слегка попятился.

– Полагаю, немного полицейской отваги нам не помешает, красавица.

– Вероятно. – Имоджен улыбнулась в ответ, оглянулась, чтобы убедиться, что рядом никого нет, приподняла подол и стукнула коленкой охраника в пах. Он скорчился, упал на пол и завыл, а она поправила платье и как ни в чем не бывало пошла дальше.

– Прошу внимания! – воскликнула блондинка-администратор. – Приглашаю всех пройти в бальный зал, где состоится торжественное открытие обновленного музея, а также объявят о ближайших сенсационных выставках.

Все последовали за энергичной особой и остановились перед закрытой, огражденной пурпурной лентой старинной двойной дверью. В руках администратора блестели большие ножницы. Собралось более сотни гостей. Некоторые лица Имоджен знала по фотографиям в газетах и телевизионным новостям, а вечерние платья дам стоили не менее ее месячного заработка. Туфли также отличались безупречной элегантностью, хотя доставляли тщеславным обладательницам немало неудобств: дамы, считая, что никто не смотрит, даже на минуту снимали их, разминали ноги и вновь обували, не в силах скрыть мучительных гримас. Имоджен с благодарностью вспомнила прикрытые платьем удобные ботинки и посмотрела на часы.

Блондинка кивнула джентльмену в безупречно сидящем, явно сшитом на заказ костюме. Тот вышел из толпы и с улыбкой взял из ее рук ножницы. Она что-то шепнула ему на ухо, и его улыбка исчезла. Джентльмен произнес:

– Мистер Лоустофт просил меня сказать несколько слов после него, но, судя по всему, почувствовал себя не очень хорошо и не смог прийти. Меня зовут Мэтью Холдер. После отставки Теда – мистера Лоустофта – мне предстоит стать следующим директором музея.

Раздались восклицания и аплодисменты. Успокаивая толпу, джентльмен поднял руки и продолжил:

– Давайте же наконец войдем в отреставрированный зал. Говорят, он поистине великолепен. Пожалуйста, фотографируйте, но не пользуйтесь вспышкой.

Некоторые из гостей сразу достали телефоны, чтобы запечатлеть торжественный момент. Мэтью Холдер демонстративно поднял ножницы и под аплодисменты разрезал ленту. Блондинка распахнула сразу обе двери, в то время как будущий директор стоял лицом к гостям и улыбался.

Неожиданно из толпы донеслись испуганные вздохи, а затем послышался душераздирающий крик. Имоджен пробралась вперед:

– Полиция, пропустите!

Телефоны продолжали фотографировать. Камерам и взглядам предстало жуткое зрелище: посреди зала обнаженный Теодор Лоустофт сидел привязанным к железному стулу, с распоротым от паха до грудной клетки животом, с разрезанным от уха до уха лицом. Вместо языка зияла огромная дыра.

Имоджен пожалела о съеденных вафлях и несколько раз глубоко вздохнула.

– Немедленно выключите телефоны! Совершено преступление! Закройте двери! – распорядилась она.

Мэтью Холдер обернулся, посмотрел в зал и согнулся пополам: его безудержно рвало. Имоджен подбежала к двери и закрыла одну створку, в то время как администратор закрыла вторую. Мистер Лоустофт остался в печальном одиночестве. Имоджен вынула из сумочки телефон, набрала номер Эдриана, но увидела его прежде, чем услышала его голос.

– Что случилось? – спросил он, пробиваясь сквозь ошеломленную толпу.

– Появилась следующая жертва, Майли. – Имоджен пыталась казаться спокойной, но понимала, что усилия напрасны.

Эдриан положил руку ей на плечо: он умел сочувствовать.

– Прошу всех собраться в холле и ждать распоряжений. Никто не уходит! – скомандовал он, достал телефон и набрал «999», хотя «Скорая помощь» уже не требовалась: Лоустофт был мертв.

Имоджен подошла к охраннику, который все еще нянчил свое мужское достоинство. Во всяком случае, боль отрезвила его.

– Проследите, чтобы никто не ушел. Сможете это сделать?

– Да, мэм.

– Детектив. Я вам не какая-нибудь засохшая старая дева и не прошу помощи, а требую исполнения служебных обязанностей.

– Простите, детектив. Как прикажете. – Охранник недовольно сморщился, но подошел к входной двери и запер ее на ключ.

Гости сразу стали возмущаться.

– Ничего не поделаешь, леди и джентльмены. Придется посидеть тут.

– Насколько все плохо? – осведомился Майлз, приблизившись к Имоджен.

– Настолько, что ничего хуже представить невозможно.

– Неужели? – С мрачным видом он протянул ей тетрадь в кожаном переплете. – Не знаю, захочешь ли ты вообще на это смотреть. Лично я с удовольствием бы стер из памяти все увиденное – впрочем, как и другие эпизоды данного дела.

– Покажи, – попросила Грей. Майлз был в перчатках, и брать улику в руки она не стала.

– Сама захотела, потом не обижайся.

Он раскрыл тетрадь и стал медленно листать страницы.

– Кажется, мотив преступлений установлен, – пробормотала Грей.

Она глубоко дышала, пытаясь подавить подступающий приступ паники. Наконец он закрыл последнюю страницу. Думать об этом она сейчас не могла; сначала следовало разобраться с Лоустофтом.

– Позвоню в управление. – Майлз снова достал телефон из кармана.

Имоджен подошла к одному из официантов, по-прежнему добросовестно выполнявших свою работу, схватила с подноса сразу два бокала с шампанским и осушила один за другим. К черту! Рядом снова оказался Майлз.

– Что слышно о начальнике?

– Пока ничего. Но позвонили родственники Майка. Он мертв… повесился.

– Господи! Дэниелс?

Имоджен знала, что Майк Дэниелс на грани срыва – это было уже заметно, когда он сознался в своей причастности к зловещему заговору, – но скорого конца никак не ожидала.

– Кому вообще можно доверять? Мир перевернулся!

– Можешь доверять мне. – Майлз грустно улыбнулся.

Да, в этом она не сомневалась. Оба они с самого начала, еще до встречи, оказались отверженными. А сейчас, когда один за другим всплывали новые и новые факты, каждый виток приносил очередную порцию ужаса. Сколько еще это продолжится? Публичность последних убийств подсказывала, что процесс движется к логическому завершению. Неужели только они вдвоем ищут правду? После чтения кожаной тетради возникло мучительное раздвоение: сочувствие преступнику, кем бы он ни оказался.

– Где ты это нашел?

– Дала девушка, которая здесь работает. Показала ту самую камеру пыток, где все это происходит. Жутко. Никогда не видел ничего подобного.

– И где же она теперь? Разве мы не обязаны найти ее?

– Она пришла сама – так же, как явился Райан. И вот теперь он мертв. Я тоже не знаю, кому можно доверять, и не могу принять на душу еще одну смерть. Трудно сказать, один ли Дэниелс служил им. Скорее всего его тоже убили. Кто-то увидел, как он с нами разговаривает.

– Вероятно, ты прав. Так кто же она? И почему вдруг решилась подойти к тебе?

– Можно лишь догадываться.

– Никому не позволено убивать людей.

– Разумеется. Хотя, похоже, этот случай – исключение из правила.

На улице завыла сирена. Грей кивнула охраннику, и тот отпер дверь, а она посмотрела на ворвавшихся в холл полицейских и спросила себя, кто же из них служит Моррису. Хорошо, что хватило ума не обуть «шпильки»: ночь предстояла долгая.

Глава тридцать третья

Сын

Еще одно утро, еще один душ, неспособный освежить. Хотелось отмыть мозги, но как это сделать? За время службы Эдриану довелось видеть несколько серьезных преступлений, но никогда и ничего равного по хладнокровной жестокости. Кто-то на протяжении всей карьеры дожидался подобного случая – кровавого, запутанного, способного принести награды и почет. Такого, что позволит помелькать на телеэкранах. А Эдриану хотелось одного: выспаться, не вздрагивая от страшных образов и жутких сновидений. Грей не ошиблась: ничего ужаснее мертвого Лоустофта видеть не доводилось. Место преступления утонуло в ненависти. Лоустофта не просто убили, а унизили, обесчестив его любимый музей, выставив напоказ грязные секреты. Теперь правда неминуемо всплывет, прорвется сквозь туман и явится на свет.

Эдриан сообщил полицейским о тайной комнате, и сейчас они разбирали камеру пыток, фотографировали и регистрировали каждое вещественное доказательство. Можно было только догадываться, что за образцы ДНК там обнаружат криминалисты: комната повидала немало пикантных сцен. Эдриан зарегистрировал кожаную тетрадь в качестве вещественного доказательства и отдал ее Гэри Танни, чтобы гений судебной экспертизы установил даты, имена и многое другое. Требовалось получить как можно больше информации. Мальчика на фотографиях замучили до степени разрушения. Почему и зачем? Эбби Лукас не ошиблась: существовала лишь одна причина и одна цель нечеловеческих пыток – палачи получали наслаждение.

Эдриан встал перед зеркалом, стер пар и по-новому посмотрел на собственное тело. Теперь он особенно остро чувствовал хрупкость жизни, ведь менее дюйма кожи и плоти защищали внутренние органы от гибели. Одного удара ножом достаточно, чтобы организм прекратил существование. Взглянул на свои шрамы и вспомнил, что делали палачи с объектом № 89. Теперь эти жалкие царапины вовсе не казались страшными.

Хранившиеся в сундуке тетради – а самые старые относились к началу XIX века – методично документировали обработку остальных восьмидесяти восьми «объектов», ни один из которых не вышел из зловещей комнаты живым. Эдриан задумался об опустившемся отце, о бесконечных побоях, о постоянно испуганной матери, о ее странных синяках и неубедительных оправданиях. Боль и страдания не прошли без следа. Побои изменили отношение к другим детям. Большинство людей, прошедших через подобные испытания, заканчивали так же, как Райан Харт – с боем прокладывали себе дорогу в мир. Но в несчастный дом Майлза однажды явился детектив Моррис, и с этого дня жизнь Эдриана изменилась. Моррис сказал несколько ободряющих слов, дал номер своего телефона – на всякий случай, если срочно потребуется помощь. Именно благодаря Моррису Эдриан поступил на службу в полицию – тем более невероятным казался тот факт, что этот человек нес на себе часть вины за страшные пытки, хладнокровно сохраненные в кожаной тетради. Моррис всегда оставался учителем, опорой и даже единственной семьей, когда родная семья окончательно разочаровала: отец потерял человеческий облик из-за наркотиков, а мать опустилась, смирившись с оскорблениями, побоями и унизительными притеснениями.

Печальные размышления Эдриана прервал телефонный звонок. Он посмотрел на экран: Андреа. Нет, сегодня не до нее. Бывшая жена обладала удивительной способностью объявляться в неподходящее время. Наверное, отвечает на пропущенные звонки по поводу школы, но серьезный разговор придется отложить до лучших времен.


Когда Эдриан вошел в полицейское управление, Дениза вытирала салфеткой глаза. Новость о смерти Дэниелса распространилась со скоростью лесного пожара. Сержант-секретарь подняла голову и отвернулась. Эдриан подумал, что надо произнести какие-то ободряющие слова, однако условия дружбы не предполагали общения в рабочее время, а потому он просто направился к своему месту. Увидев напарника, Грей пожала плечами: Моррис до сих пор не появился. Никто, кроме них двоих, не понимал причины самоубийства Майка, и Эдриан подозревал, что Моррис, где бы сейчас ни находился, тоже отлично знал, в чем дело.

– По-твоему, он еще жив? – тихо спросила Грей.

– Думаю, да. Тот, кто их убивает, больше не скрывается. Напротив, стремится выставить правду на всеобщее обозрение.

– Согласна.

– Полагаю, Моррис пойдет на «бис»; главным номером выступил Лоустофт. Сейчас в музее продолжается расследование – и в самой камере пыток, и в других помещениях, так что связь директора с убитыми скоро выяснится. Хорошо, что извращенцы старательно вели документацию.

– О преступнике нам что-нибудь известно?

– Девушка из музея знает его. Можно было бы ее арестовать, но, боюсь, что гарантировать ей безопасность мы не сможем.

– Ужасное чувство, правда?

– Для тебя, наверное, и вообще дежавю?

– Еще бы! Ведь эти уроды собрались здесь. Ни одному из них доверять нельзя. Пытаюсь понять, не позвал ли их Моррис специально для того, чтобы поставить меня на место. Он знает всю историю: играет в гольф с моим прежним начальником. Наверное, они весело посмеялись над тем, что со мной приключилось.

– И что же с тобой приключилось? – спросил Эдриан. До сих пор Грей старательно обходила стороной детали собственной биографии.

– Не хочу об этом говорить, Майли. Единственное, что тебе нужно знать: они так и не получили того, чего добивались. Но из последнего своего дела, связанного с наркотиками, я чудом вышла живой.

– Кого-нибудь арестовали?

– Да, пару человек. Главный подозреваемый умер в заключении. Разумеется, в этом обвинили меня.

– Оказывается, не один я теряю вещественные доказательства, – задумчиво пробормотал Эдриан.

– Интересное совпадение, правда? – Грей грустно улыбнулась. – Но давай вернемся в сегодняшний день: здесь и сейчас скучать не приходится.

В кармане завибрировал телефон: снова Андреа.

– В чем дело? Я на работе! – воскликнул Эдриан.

– Ты должен был привезти Тома к десяти часам утра. Почему ты на работе? И где Том?

– У меня его нет и не было. О чем ты?

– Он мне позвонил и сказал, что договорился с тобой. Где сын, Эдриан? – В голосе бывшей жены раздражение сменилось тревогой.

– Мне он вчера не звонил, нет ни одного пропущенного звонка.

– Не вчера, а позавчера. Значит, звонил в управление.

Эдриан бросился к столу Денизы: все звонки проходили через нее.

– Дениза! – крикнул он, и секретарша испуганно подняла голову. – Томми звонил сюда в пятницу?

– Да, но вы уже уехали.

– Кто с ним разговаривал?

– Дэниелс стоял рядом и снял трубку, опередив меня.

Услышав эти слова, Эдриан вздрогунл. Дэниелс мертв. Где же сын? Посмотрел на свой телефон: связь еще не прервалась.

– Андреа, я не знаю, где Том.

– Какого черта?

– В пятницу я с ним не разговаривал, клянусь.

– Он не мог никуда уйти один.

– Поверь мне: я его найду.

– Как можно верить, когда ты потерял сына!

– Если уж начинать тыкать пальцами, то потеряла его ты, но от этого не легче.

– Мерзавец!

– Повторяю: я его найду.

– Передай трубку Гарри. – Андреа тяжело дышала, голос срывался от злости, но Эдриан услышал одно-единственное слово: «Гарри».

– Позвони его приятелям, наверное, просто у кого-то засиделся. Это же подростки. – Он повесил трубку.

Грей стояла рядом с озабоченным видом. Майлз не хотел ничего говорить в присутствии Денизы: неизвестно, на чьей она стороне.

– Дениза, если кто-нибудь будет меня спрашивать, отвечай, что я заболел. Кто бы ни был! Беру выходной.

Эдриан бежал к автомобилю, не чувствуя под собой ног.

– Садись ко мне, Майли, я поведу! – окликнула Грей.

Спорить не было сил, в глазах стоял туман, а потому Эдриан послушно прыгнул в машину. Он знал, что при необходимости Грей способна гнать, как сумасшедшая. Не успел он сесть, как автомобиль рванул с места, даже дверцы закрылись силой инерции. Пока Грей выруливала со стоянки, отыскал в системе навигации адрес Морриса.

– Что думаешь о Денизе? – спросил Эдриан, включая сирену и мигалку, и на лице Грей отразилось недоумение.

– Хочешь немедленно получить совет насчет личных отношений? – Она сосредоточенно смотрела на дорогу.

– Нет! Хочу понять, знает ли она, где Том.

– Разумеется, нет.

– Значит, не считаешь, что она тоже повязана? Что работала вместе с Дэниелсом и Моррисом?

– Ни в коем случае. Поверь, Майли, эта женщина по уши в тебя влюблена. Если бы что-нибудь знала, непрееменно сообщила бы. Никогда сознательно тебе не навредит, особенно в таком деле.

Эдриану не приходило в голову, что сержант-секретарь способна питать к нему нежные чувства, и сейчас вдруг стало неловко за собственное поведение, однако переживать по этому поводу он не стал.

Не обращая внимания на светофоры, машина летела по улицам, так что система спутниковой навигации едва поспевала за внезапными маневрами. Резко, с визгом, затормозила возле дома, и Эдриан выпрыгнул, не дожидаясь, пока автомобиль станет на ручник.

– Позвони Денизе, расскажи, что случилось. И Фрейзеру – я ему доверяю, – распорядился он на ходу и бросился к дому. – Неизвестно, кто замешан, так что чем меньше людей будет знать, тем лучше.

Дверь оказалась распахнутой настежь. Эдриан ворвался в холл и посмотрел по сторонам. Существовало множество вариантов, и ни один не предполагал благоприятной ситуации. Сколько раз на протяжении нескольких недель доводилось натыкаться на последствия немыслимых событий! Он не позволял себе думать о том, что могло случиться с Томом: пока не доказано обратного, сына можно спасти. Эдриан побежал по дому, открывая дверь за дверью. Вокруг царила странная пустота, словно здесь никто не жил. Вдруг сверху донесся слабый звук. Он бросился по лестнице, рывком распахнул дверь в спальню и остановился на пороге, увидев на рубашке Морриса кровь. Сохраняя странное в подобной ситуации спокойствие, Гарри аккуратно складывал вещи и убирал в чемодан.

– Черт возьми! Надеялся, что успею смыться, – произнес он, продолжая сборы.

– Где он?

– В безопасном месте, не волнуйся.

– Если тронули его хотя бы пальцем…

– Успокойся, детектив. У парня отличная хватка. Посмотри, что паршивец со мной сделал. – Моррис повернулся и показал оторванное ухо: вот откуда текла кровь.

Молодец, сынок!

Запыхавшаяся Грей вбежала в комнату и остановилась за спиной у Эдриана.

– Деваться некуда, босс, так что отдайте мальчика, если не хотите более серьезных неприятностей, – предупредила она.

– Два моих любимых неудачника. И бедняга Майк в придачу. Вот уж действительно команда мечты! – Гарри усмехнулся. – Дэниелс явно не смог пережить разлуку с мальчиком и решил, что жить дальше не следует.

– Где мой сын? Где Том? Он знает вас с младенчества и считает едва ли не родным! Что вы с ним сделали? – Эдриан намеренно разжигал гнев – только так удавалось поддерживать силы. Без гнева сразу пришлось бы признать, что сына могли убить.

– Том в безопасном месте. Пока. Не могу точно сказать, сколько еще он там пробудет. Предлагаю выгодную сделку: сейчас вы меня отпустите, а как только окажусь там, где должен быть, сразу позвоню и объясню, как его забрать.

– В вашем плане есть одна неувязка. Я вам не верю.

– Очень жаль. Но разве есть выбор? – злорадно осведомился Гарри. Он знал, что держит в руках все карты, среди которых самая главная, одна-единственная. – Не знаю, известно ли тебе, но в последнее время мои друзья мрут, как мухи, – один за другим. Поэтому я должен скорее убраться отсюда. Бесследно исчезнуть.

– Мне известно, чем вы со своими друзьями занимались. Собственными глазами видел тетрадь и то, что творилось с мальчиками. Ваша компания заслужила самой жестокой расправы.

– Ты не в состоянии понять нашей цели!

– У вас не было никакой цели, кроме извращения.

– Мы чувствовали себя воинами Бога и сражались за человечество! Пытались очистить мир от гомосексуальной скверны!

– А чем по выходным занимался Кевин Харт? – спросила Грей.

– Он понимал, что болен и нуждается в помощи.

– Болен? Что ж, слово подходящее.

– Идиотка! Что тебе известно о чести и верности? Вспомнии, что ты натворила на прежнем месте! Все разрушила!

– Звучит, как достойное оправдание джентльменов, с удовольствием проводивших время вместе, в маленькой темной комнатке. Воины Бога – подумать только! – Грей усмехнулась.

Майлзу и раньше доводилось видеть, как Имоджен намеренно раздражает людей, желая спровоцировать возбуждение и ошибки. Он не понимал, в чем именно заключалась игра, и все же испытывал благодарность: сам он в эту минуту ничего не соображал.

– Закрой свой грязный рот.

– Не очень-то вы любите женщин, правда, босс? И в самом деле, вы уже немолоды, но до сих пор не женаты. С чего бы это?

Она медленно наступала, но Гарри слишком рассердился, чтобы заметить ее движение.

– Поставив вас вместе, я совершил ошибку. Надеялся, что вы утопите друг друга. – Моррис взглянул на Эдриана. – Поверить не могу, что ты запал на это дерьмо.

– Мне нужен Том. Отдайте, а потом можете отправляться на все четыре стороны.

– Майлз, а я ведь всерьез на тебя рассчитывал! Когда впервые увидел, нужные признаки были налицо: неблагополучная семья, проблемный отец – все, что надо. Даже говорил о тебе с друзьями, и мы планировали заняться тобой сразу после того, как поможем Себастьяну. Но пожар заставил отложить планы на неопределнный срок. А вскоре ты спутался с девчонкой, Андреа забеременела, и необходимость отпала.

– Сумасшедший! О какой помощи вы говорите?

Эдриан вспомнил фотографии несчастного мальчика. Значит, его звали Себастьян. При мысли, что его самого могли бы так «лечить», едва не стало плохо. А ведь и Том не раз оставался наедине с Моррисом!

– Привет, Гарри! – раздался за его спиной голос.

Эдриан обернулся и увидел одетого в черное человека. Тот посмотрел на него и улыбнулся почти смущенно:

– Детектив.

Поведение Морриса мгновенно изменилось. Теперь и в голосе, и в движениях сквозил испуг.

– Себастьян, а ты вырос. Повзрослел. – Он отступил, а человек двинулся вперед.

– С некоторых пор меня зовут Паркер.

– Не трогай его, Паркер, у него мой сын, – попросил Эдриан.

Неожиданно Моррис схватил Грей и приставил к ее горлу пистолет. Тот самый, который Майлз якобы потерял вместе с остальными уликами против Райана Харта.

– Снова за старое, Гарри? – спросил Паркер ледяным тоном.

– Отпустите или никогда больше не увидите мальчишку! – в отчаянии крикнул Моррис.

Эдриан посмотрел на Паркера – того самого человека, который совершил жуткие убийства последних месяцев, – и перевел взгляд на Морриса. Страшно было сознавать, что, если бы не Том, он позволил бы Паркеру немедленно уничтожить Морриса.

– Гарри, если я вас отпущу, то все равно не увижу своего мальчика. Проводите меня к нему. Одного меня.

– Ты не сдержишь слово!

– Хорошо. В таком случае, мы с Грей отправимся на поиски, а вы останетсь наедине с Паркером. Уж он-то точно знает, что с вами делать.

– Без меня не найдете.

– Грей, ты как? – спросил Майлз, заметив, что напарница побледнела.

– Нормально, не волнуйся, – прохрипела Имоджен.

Моррис схватил заложницу за волосы и с силой толкнул к выходу. Засунул дуло пистолета в ворот ее рубашки и резко дернул. Пуговицы отлетели, по́лы распахнулись. Эдриан заметил, что Имоджен дышит судорожно. Увидел и шрам через весь живот – начинался он от груди и заканчивался ниже талии. Как ей вообще удалось выжить? Моррис повернул жертву лицом к себе.

– Слышал о твоих приключениях, а теперь вот увидел собственными глазами.

– Пошел к черту! – Грей плюнула, а он прижал дуло к ее животу.

– Зажившую кожу резать труднее. Правда, Паркер? Но пуля справится. – Моррис провел по шраму тыльной стороной ладони, а Эдриан, не отрываясь, смотрел на палец, следя, чтобы тот случайно не нажал на курок. – Тебе известна ее история, Майлз? Или ты все это уже облапал?

– Заткнись! – Эдриан сжал кулаки, мечтая об одном: точным ударом разрушить стены.

– Она удачно избавилась от груза материнства. Очевидно, младенец помешал бы осуществлению профессиональных планов. – По-прежнему прижимая дуло к ее талии, Моррис крепче схватил Грей. – А сейчас она пойдет со мной. Отвезу ее к Тому, а потом…

– Ты никуда ее не повезешь! – произнес Эдриан, ощущая охватившую Грей панику. – Если нужно, бери меня!

Эдриан посмотрел на Паркера: тот не сводил с Морриса горящих глаз. В этот момент Грей молниеносным движением схватилась за пистолет и нажала на палец Морриса. Пуля насквозь пробила ей плечо чуть ниже ключицы. Моррис пошатнулся и схватился за руку: второй выстрел ранил его в бицепс. Имоджен согнулась и упала, обливаясь кровью и зачем-то прижимая к груди колени. Может, чтобы замедлить кровотечение или облегчить боль? Ей срочно требовалась медицинская помощь, но выпустить из виду Морриса Эдриан не мог. Моррис нацелился в Паркера и выстрелил, однако тот мгновенно отреагировал, успев пригнуться. Продвигаясь к двери, Моррис продолжал палить, пока в обойме оставались патроны, а затем выскочил в коридор.

Через секунду послышался звук мотора. Эдриан схватил Грей за руку.

– Зачем ты это сделала?

– Не беспокойся за меня, Майли, – тихо ответила она и слабо улыбнулась.

– Ну да, конечно, знаю: ты в состоянии позаботиться о себе.

– У меня возник план.

– Ужасный план, Грей! – Он положил ладонь ей на лоб, и она зарыдала.

– Не хватило сил сдаться в плен! – процедила Имоджен сквозь стиснутые зубы. – Прости… Господи… Том.

– Я присмотрю за ней. – Паркер тронул его за плечо. – Не дайте ему уйти. Найдите своего сына.

Эдриан взглянул на Паркера. Требовалось срочно принять решение. Какое? Выбора не оставалось: немедленно ехать вслед за Моррисом. Он посмотрел на Грей. Она побелела и стала похожа на фарфоровую куклу. Даже веснушки исчезли.

– Я должен вас арестовать, – произнес Майлз, обращаясь к Паркеру.

– Знаю, – кивнул тот, оторвал рукав куртки и зажал им рану.

– Если увижу еще раз, арестую. Даю слово.

– Да.

– Прости, Грей!

Эдриан вытащил из ее кармана ключи от машины и бросился на улицу, оставив раненую напарницу в руках человека, совершившего самые жестокие убийства из всех, какие ему довелось видеть за годы службы в полиции.

Глава тридцать четвертая

Месть свершилась

Эдриан не мог думать о Грей: гонка не позволяла отвлекаться. Он преследовал Морриса, который мчался в аэропорт. В авиационной компании у Гарри работал надежный друг – как и повсюду. Эдриан только что столкнулся лицом к лицу с убийцей и увидел совсем не того человека, какого представлял. Воображение рисовало чудовище, а в спальню вошел потерянный юноша – разоблаченный и раздавленный. Ужасно оказаться игрушкой в чужих руках, стать жертвой чьей-то злой воли. Конечно, каждый встреченный на жизненном пути человек даже при мимолетном общении оставляет след в памяти. Важен любой разговор, любой взгляд, любой поступок – они сохраняются в сознании так же, как на переходящем из рук в руки листе бумаги сохраняются отпечатки пальцев. Чьи-то пальцы оказываются грязнее остальных, другие оставляют более глубокие и долговечные следы.

Эдриан вспомнил о бывшей жене. Что с ней сейчас? Несмотря на многочисленные недостатки, Андреа обожала сына и с первой минуты стала любящей и преданной матерью. Трудно было представить, как Андреа переживает исчезновение единственного ребенка, а если рассказать хотя бы часть того, что он знает, ей станет еще хуже. Остается одно: как можно скорее спасти сына.

Сосредоточиться на задаче оказалось непросто: одна лишь мысль о том, что может случиться с Томом, приводила в ужас. Чтобы сохранить способность действовать, приходилось постоянно подавлять чувства и мысли. Эдриан убеждал себя, что выполняет требование жены, и ничего больше. Стоило подумать, где теперь Том и что с ним может случиться, как сердце останавливалось, а мозг отказывался работать. Так что сейчас это была чужая проблема, а он, Эдриан, всего лишь помогал решить ее.

Приближался поворот к аэропорту, и Эдриан выжал газ, понимая, что Моррис уже почувствовал свободу, поверив в спасение. Он заторомозил на стоянке такси, выскочил из машины и бросился к дежурившим у входа охранникам. Увидев окровавленного человека, те сразу схватились за дубинки. Пришлось достать и показать им полицейский жетон, для чего потребовалась пара драгоценных секунд.

– Нужно срочно перекрыть все переходы, тут очень опасный преступник.

– Простите, сэр, но мы не можем ничего предпринять без официального документа.

– Если хотите, могу встать посреди зала и объявить об угрозе взрыва. Помогите, ребята! – взмолился Эдриан.

– Пять минут назад прибежал человек. Тоже в крови и… с жетоном. Мы спросили, что с ним. Он ответил, что поранился ножницами и показал ухо. Пришлось пропустить.

– Спасибо! – Эдриан бросился в сторону выхода на летное поле.

Аэропорт Эксетера не слишком велик, и добежать удалось быстро. Он осмотрел толпу, но Морриса не заметил, зато увидел след крови на двери туалета. Трудно представить, что в Хитроу нечто подобное осталось без немедленной реакции со стороны охраны. Эдриан вошел в туалет: Гарри стоял у раковины и мыл руки. Пиджак лежал рядом, а рану на предплечье стягивала клейкая лента технического назначения.

– Где пистолет?

– В аэропортах, даже небольших, оружие запрещено. – Моррис пожал плечами. – Обыщи, если хочешь.

– Воздержусь.

– Должен был вырваться любой ценой, понимаешь?

– Я вас не отпущу.

– И никогда больше не увидишь Тома.

– Как только вы уехали, я сразу понял, что если не догоню, то потеряю сына.

– Что же дальше?

– Вы отвезете меня к нему.

– Или?

– Или немедленно передам вас вашему давнему знакомому. Вы видели, что он сделал с другими. А если бы взглянули на Лоустофта…

– Все они оказались слабаками. Меня он ни за что бы так не разделал.

– Если не вернете Тома, позабочусь, чтобы это произошло. Клянусь: сам подержу, пока он будет кромсать вас.

– Не твой стиль, Майлз! – Моррис усмехнулся и вытер руки бумажным полотенцем.

– Что ж, проверьте.

– Не трогай меня, Эдриан. Есть люди, способные отомстить.

– Что за люди? Дэниелс повесился.

– Майк Дэниелс был простаком, марионеткой. Нет, я говорю о серьезных полицейских, занимающих высокие посты.

– Какого черта вы затеяли эту страшную игру? Ради чего совершали жестокие преступления?

– Время было другим.

Эдриан не верил собственным ушам:

– Не настолько другим, чтобы пытать детей. Бог мой, Гарри, вы же крестный отец Тома!

– Перед нами стояла цель, мы были облечены священной миссией! Существуют доказательства: порочные гомосексуальные наклонности поддаются излечению. Людей можно сделать нормальными.

– Посмотрите на результат: вы создали убийцу – безжалостного и кровожадого.

– Этот мальчик отличался от остальных. Дед защищал его, не позволяя нам делать все, что требовалось. Струсил, пожалел внука, поэтому мы не сумели помочь.

– Он не нуждался в вашей помощи! Никто из детей не нуждался! У них не было никаких пороков!

– Ошибаешься.

– А бездомный мальчик? Он ведь тоже стал вашей жертвой.

– Это не моя работа. Питер зашел слишком далеко. Заставил Себастьяна смотреть, как приятеля режут на куски, и тот слетел с катушек. Мы тут ни при чем.

– Хотите сказать, что не зашли слишком далеко?

– Не суй свой нос, Майлз, целее будешь. Ты понятия не имеешь, как далеко и высоко тянется ниточка.

– Никогда не боялся ни расстояний, ни высоты, сэр. Кем бы ни оказались эти люди, меня им не напугать.

– Не храбрись. Они повсюду.

– Вы забирали детей из школы? Но почему же никто их не искал?

– Школа Черчилл заключила соглашение с несколькими интернатами: принимала самых способных ребят по социально ориентированной программе. А руководил всем Джеффри Стоун. Документы на детей из неблагополучных семей даже сейчас оформляются небрежно, а тогда практически отсутствовали.

– От ваших рассуждений становится еще страшнее. Вы хотя бы слышите, что говорите? Действительно верите во все это?

– То, что мы делали, служило лишь небольшим исправительным актом, своего рода экспериментом. Из всех участников нашей игры я остался последним. Но этим круг не ограничивается. Есть в городе люди, которые потеряют многое, если правда откроется. Так что подожди: идут процессы, которых ты не видишь и о их существовании даже не подозреваешь. Эти люди позволяли нам что-то делать до тех пор, пока мы не мешали их собственным интересам. Никто и никогда о них не говорит, потому что неизвестно, кто слушает.

– Блеф. Нелепая теория заговора. Если нечто подобное возможно, значит, вы окончательно сошли с ума. Никаких «их» не существует.

– Был бы рад, окажись ты прав. Этот разговор грозит мне большей опасностью, чем когда бы то ни было, если не считать случая с бездомным мальчиком. Но и тебе несдобровать: никто не станет искать истину. Дело развалится, бесследно растает, а вместе с ним рухнет твоя карьера. Поверь, Эдриан, если не прекратишь копать, то быстро выроешь себе могилу.

– Пытаетесь красноречиво убедить меня не причинять вам зла? А мне все равно хочется разделаться с вами. Но еще больше – вернуть сына. Если надеетесь остаться в живых, то немедленно отдайте Тома. – Майлз схватил начальника за руку.

– Хорошо, поедем к нему. – Моррис слегка поморщился от боли.

Эдриан подвел его к машине, кивнул охраннику, не поскупившемуся на информацию, и подумал, что в случае победы надо будет отблагодарить его. Связав пленнику руки и бросив его на пассажирское сиденье, он сел за руль и выехал со стоянки.

Еще не стемнело, однако небо закрыли тяжелые тучи. Двухполосное шоссе вело к побережью.

– Следующий поворот налево, – наконец произнес Моррис.

Оставалось надеяться, что все это не обман, однако дурное предчувствие не отступало. О Моррисе Эдриан твердо знал одно: что ничего о нем он не знает. Каждое из сегодняшних открытий шокировало острее предыдущего, и в итоге стало ясно, что на самом деле Гарри вовсе не человек. Под привычной маской скрывался хищный зверь.

Лесная дорога напоминала зеленый тоннель. Сквозь деревья пробивались редкие, холодные солнечные лучи, но в конце тоннеля ждала награда: взору предстала потрясающей красоты долина, покрытая словно лоскутным одеялом из зеленых и желтых полей. На стекле появились капли: начался мелкий дождь. Эдриан включил дворники и вдруг услышал легкий щелчок. Посмотрел на Морриса: тот отстегнул ремень безопасности. В следующее мгновение Моррис отстегнул ремень Эдриана, связанными руками схватил руль и резко дернул вправо. Автомобиль с треском проломил ограждение, впереди показался заросший ров. Эдриан схватил ремень и снова пристегнул. Машину понесло вниз, на обломки деревьев и камни. Теперь оставалось только молиться о спасении. К сожалению, Эдриан не умел молиться.


Имоджен больше ничего не чувствовала, однако слышала и даже могла говорить, хотя слова понимала плохо. Единственное, что ощущала, – холод. Шок помогал сохранить сознание. Рядом сидел тот самый безжалостный убийца, которого они искали, и гладил ее по волосам. Голова Имоджен лежала у него на коленях, он держал ее за руку, постоянно говорил и утешал. Когда ее ранили в прошлый раз, рядом никого не оказалось, она даже не знала, появится ли кто-нибудь. Но потом приехала полиция. Сейчас было лучше.

– «Скорая» уже едет.

– Спасибо, – услышала Имоджен свой далекий голос. Она словно находилась между явью и сном. Нет, только не сон. Сон – это конец.

– Говори, говори как можно дольше. Если замолчишь, то наверняка умрешь. Оставайся со мной, даже если очень больно. Тебя ведь зовут Имоджен, да?

– Да, Имоджен.

Она подумала о матери: та воспримет ее смерть как личное оскорбление. Ясно представила, как на похоронах мать будет принимать соболезнования и повторять: «Я ее предупреждала, что этим все закончится».

– Знаешь, что до Шекспира этого имени вообще не существовало?

– Нет, не знаю, – пробормотала она, стараясь сосредоточиться на тихом голосе и на необходимости ответа.

– Это лишь ошибка, наборщики должны были напечатать имя Инноджен.

– Откуда ты знаешь?

– Люблю читать. Долгое время книги оставались моими единственными друзьями.

– Как тебе удалось вырваться?

– Расскажу, если объяснишь, зачем сама себя подстрелила.

– Приятель говорил, что получить пулю в это место – большая удача. Только не предупредил, что будет ужасно больно. – Имоджен пообещала себе, что, если выберется, непременно хорошенько двинет Танни в плечо.

– Я не об этом.

– До перевода сюда… расследовала дело… на меня напали, пырнули ножом и оставили умирать… Думала, что не выживу… – Боль прожигала насквозь, и Имоджен держалась из последних сил. – Не смогла бы вынести такое еще раз… пообещала себе, что никогда… о боже, не понимаю, как ты смог все стерпеть. – Она заплакала. – С тех пор ни единой ночи не спала нормально, а ведь по сравнению с твоими пытками это пустяки.

Имоджен вспомнила фотографии из музея и захотела хоть как-то утешить его. Если бы он был ее сыном, она смогла бы о нем позаботиться. Узнав, что беременна, она расстроилась, но когда в живот воткнули нож, готова была отдать все на свете за едва возникшую и жестоко погубленную жизнь.

– Почти не помню, как убежал. Сознание отказывается хранить подробности. Дед дал ключ от кандалов, в которых меня держали, и немного денег, – пояснил Себастьян. – Побег я обставил с театральной пышностью. Они бросили меня на несколько часов, решив, что я потерял сознание, но на самом деле я просто притворился. Тело перестало реагировать на раздражители, и обмануть их не составило труда. В музеях всегда полно сухого старья. Я нашел у деда на столе зажигалку, поднес к диараме из папье-маше, и та вспыхнула, как свечка. Официальная версия свелась к неисправности электропроводки, но на самом деле пожар устроил я. Дед щедро заплатил пожарному инспектору, и дело замяли.

– А погибшего мальчика ты знал?

– Да. Мы с ним дружили, из-за этого и попались.

– Видел, как его убивали? – прошептала Имоджен, с трудом ворочая губами.

Возникло странное ощущение падения. Она ждала удара, но удара все не было, а падение продолжалось. Наверное, так приходит смерть.

– Ты прорвешься, честное слово, только не засыпай. Отличный выстрел, навылет. Главная опасность ранения заключается в инфекции от застрявшей пули. А у тебя этого нет. Держись, не сдавайся.

– Не могу. – Имоджен снова заплакала.

– Просто старайся разговаривать со мной, я не дам тебе умереть.

– Хорошо. – Она всхлипнула.

Послышались сирены «Скорой помощи» и полиции.

– Тебе надо бежать. Если поймают…

– Нет, я тебя не оставлю.

– Пожалуйста, иди. Обещаю не умереть. Даю слово.

Имоджен не смогла спасти своего ребенка, спасти тех мальчиков, которых пытали лютые звери, и сейчас всей душой хотела избавить страдальца от тюрьмы. Он осторожно отстранился, снял с колен ее голову. Крепко сжал руку и… да, она могла бы поклясться… быстро поцеловал в лоб. Открылось окно, и Имоджен Грей осталась в доме одна.

– Вы меня слышите? Как вас зовут? – донесся издалека голос врача «Скорой помощи».

– Имоджен, как у Шекспира. – Она тихо засмеялась.


Рулевая стойка впилась в живот; текла моча и остановить ее не хватало воли. Впрочем, после всего сказанного и сделанного эта проблема казалась самой мелкой. Во рту было одновременно и сухо, и влажно, на зубах что-то отвратительно скрипело. Сначала показалось, что сами зубы, но потом выяснилось, что это ветровое стекло, от удара о дерево разлетевшееся на мелкие куски. Металлическая влага во рту скорее всего была кровью от множества порезов крохотными осколками.

Эдриан все еще не пришел в себя. Воспоминания о последних мгновениях медленно пробивались на поверхность сознания. Возле лица равнодушно покачивалась ветка, чувствовался влажный запах коры. Моррис неподвижно распростерся на капоте машины. Точнее, мертвое тело Морриса.

Эдриан беспомощно вскрикнул и заплакал, не в силах сдержать отчаяние. Гибель начальника означала, что теперь он никогда не найдет Тома. С самого начала существовала реальная угроза, что мальчика больше нет на свете, что Моррис убил его и все это время бессовестно лгал. А если Том жив, то как его найти? Как хотя бы выбраться из расплющенного автомобиля? Соленый вкус слез смешался с металлическим вкусом крови. Голова закружилась, подступила тошнота. Эдриан нащупал замо́к и отстегнул ремень безопасности. Ног не чувствовал, зато видел на полу свет телефона и слышал звонок. Знал, что звонит Андреа, но даже если бы смог дотянуться и произнести несколько внятных слов, не придумал бы, что сказать. Сил хватило только на то, чтобы выплюнуть стекло изо рта. Отодвинуться от руля не получилось. В глазах потемнело, и наступила ночь.


Эдриан ощутил чье-то осторожное прикосновение. Услышал отвратительный скрежет и грохот железа: «челюсти жизни» разорвали машину пополам и освободили ему путь. Тело отказывалось подчиняться сильным рукам, пытавшимся переложить его на жесткие носилки, мышцы самопроизвольно сокращались, сопротивляясь освобождению. Эдриан точно знал, что, как только очнется, потеря Тома нахлынет невыносимой болью, а потому стремился как можно дольше остаться во тьме, балансируя на грани жизни и смерти, где время вечно и неподвижно. Врач призывал его вернуться, однако Эдриан отказывался подчиниться. Хотелось закричать, чтобы его оставили в покое, позволив тихо умереть. И все же каждое мучительное дыхание возвращало к действительности, не позволяя укрыться в покореженном теле и больном сознании.

– Детектив Майлз, вы меня слышите?

Слова звучали все ближе, четче. Эдриан застонал.

– Детекив Майлз, у вас сломаны ребра и серьезно ранена голова. Больше никаких нарушений нет, так что все в порядке.

Отлично. Все в порядке. Ничего не значащие слова, которые люди швыряют направо и налево. Будет ли когда-нибудь все в порядке? Пока боль терзала и тело, и душу.

– Гарри, – едва слышно пробормотал Эдриан сквозь кислородную маску.

Врач склонился, вопросительно повторил имя и сочувственно произнес:

– Боюсь, он не пережил аварии.

Эдриан закрыл глаза, ощущая нестерпимую усталость. Кислород придал телу невесомость, хотелось улететь от боли и спрятаться в глубоком сне. Он плакал и не мог проглотить слезы. Казалось, вся тяжесть мира сосредоточилась в горле. Том.


Когда Эдриан снова нашел силы открыть глаза, то увидел больничную палату и бывшую жену. Андреа сидела возле кровати с распущенными волосами, без макияжа. По щекам текли слезы. Захотелось снова уснуть, чтобы спрятаться от разговора. Тихо попискивал регистратор сердечного ритма. Наверное, звук изменился, потому что Андреа повернулась и посмотрела на Эдриана. Стало совсем плохо.

– Он сказал, где Том? – спросила она. И в голосе, и во взгляде сквозила робкая надежда.

Эдриан покачал головой. Андреа разрыдалась. Он попытался взять ее за руку, но она отстранилась.

– Давно я здесь?

– Несколько часов. Вчера вечером в полицию сообщили об аварии: машина пробила ограждение и упала в глубокий овраг. Передали в новостях. А сейчас уже почти шесть утра. – Голос звучал монотонно, даже без ненависти.

Эдриан с трудом сел. Вытащил из вены иглу капельницы, отодрал от груди приклеенные пластырем провода. Спустил ноги с кровати и сразу пожалел о неосторожном движении. Едва ноги коснулись пола, резкая боль пронзила ребра и прокатилась по телу. Как в грозу: сначала молния, потом гром. Он уперся в кровать перевязанными ладонями.

– Нужна какая-нибудь одежда.

– Куда ты собрался?

– Искать Тома.

– Ты едва дышишь.

Из коридора, с сестринского поста, донесся голос Денизы – она что-то громко доказывала.

– Я же дал слово вернуть его.

Попытка сделать несколько шагов принесла новую боль. Дениза увидела его и бросилась на помощь. Эдриан оперся на ее плечо, и она с готовностью приняла тяжесть.

– О господи, что же происходит?

– Если бы знать…

– Моррис мертв, Майк мертв, а Имоджен в палате интенсивной терапии.

– Она здесь?

– Да. Торчу в госпитале почти всю ночь, но к тебе так и не пустили, потому что я не родственница и вообще никто. Велели ждать до тех пор, когда окончательно придешь в себя. Хочешь, отвезу тебя к ней?

Дениза нашла инвалидное кресло, помогла Эдриану сесть и покатила его по коридору туда, где лежала Грей. При первом же взгляде на провода и трубки, опутавшие скрытую простыней фигуру, Эдриан вспомнил все подробности.

– Вернулась? – Грей улыбнулась Денизе.

– Вот, привезла к тебе посетителя. – Дениза подошла и убрала со лба Имоджен волосы. – Теперь пойду и выпью стаканчик кофе.

Губы Грей дрожали, а в глазах мелькали слезы. Эдриан едва выдерживал тяжесть вины, но не мог не признать, что сам устроил катастрофу. Позволил себе поддаться на манипуляцию, проявил непростительную доверчивость, о существовании которой не подозревал. Правила игры внезапно изменились, зло приняло иное обличье, словно все случилось в чьем-то чужом, а не его мире.

Грей подняла руку. Эдриан склонился и сжал слабую ладонь.

– Прости, подвела тебя.

– О чем ты, Грей? Не за что извиняться. Это я должен просить прощения. Не хотел бросать тебя одну.

– Ты не бросил меня одну. – Она улыбнулась.

– Оставил на милость психопата, серийного убийцы.

– Доктора сказали, что он спас мне жизнь: зажимал рану, чтобы уменьшить потерю крови. Вызвал «Скорую», держал меня за руку и постоянно говорил со мной, не давая потерять сознание.

– Все это должен был делать я, оставаясь рядом.

– Ты нашел Тома?

– Нет. – Стараясь сдержать слезы, Эдриан покачал головой. – Собираюсь отправиться на поиски.

– Желаю удачи.

Дениза появилась с двумя стаканами кофе и передала один Эдриану.

– А покрепче ничего нет? – осведомился он, но она не сочла нужным ответить, а обратилась к Грей:

– Прости, Имоджен, тебе нельзя ни пить, ни есть.

– Считай, что повезло. Кофе паршивый. – Эдриан слабо улыбнулся.

– Надеюсь, Майли, что моя машина выглядит лучше, чем ты.

– Что касается автомобиля…

– Сама виновата: настояла, что сяду за руль. Надо было позволить тебе сбросить в овраг столетний ржавый лимон.

– Мне пора. Выздоравливай, я еще обязательно приду.

– Буду ждать.


Эдриан вошел в свой дом – еще более одинокий, чем прежде. Но больнее одиночества ранило ощущение потери – потери, какую он отказывался принять. Вспомнил родителей пропавших детей, которым глубоко сочувствовал, пытаясь успокоить хотя бы на время. И только теперь понял, что произносил пустые слова. Такие же пустые, как обещание найти Тома. Не существовало ни малейшей зацепки. А ведь он доверял Моррису, считая его одним из немногих надежных людей.

Эдриан поднялся в спальню и тяжело опустился на край кровати – все еще в больничном халате. Посмотрел на перевязанную руку, сорвал бинт и увидел зашитую рану. Впился пальцами в капроновые нитки и принялся рвать. Плакать он не мог; чтобы потекли слезы, пытался вызвать физическую боль. Стремился вытолкнуть из себя тугой клубок гнева, страха и горя. В детстве взрослые постоянно внушали, мол, плачут лишь слабые, и потому Эдриан, сам того не замечая, боролся со слезами. Вот и сейчас потекла кровь, но не слезы. Соленая влага застряла под ресницами, но не пролилась. Не ощущая боли, Эдриан равнодушно смотрел, как кровь капает на ковер. Нужно было одеться, выйти из дома и снова вступить в борьбу. Но он так устал…

Поборов желание выпить, Эдриан встал, достал из шкафа джинсы и рубашку, снял больничный халат и бросил его на пол. Посмотрел на перевязанную грудь: бинты покраснели от просочившейся крови. Нестерпимо захотелось сорвать повязку, найти рану, впиться ногтями и разодрать ее. Но вместо этого Эдриан оделся. Рукав рубашки сразу покраснел. Спуск по лестнице дался с таким же трудом, как подъем. Из гостиной донесся звук. Телевизор или галлюцинация? Почему раньше было тихо? Не услышал? Эдриан ускорил шаг и с порога увидел Тома. Бред? Может он потерял сознание, валяется в спальне на полу и видит то, что хочет видеть? Том лежал на диване и смотрел перед собой, но Эдриан не поверил своим глазам и снова спросил себя, что происходит. А потом бросился к сыну, обнял его и залился слезами, забыв о боли в разбитых ребрах.

– Думал, что потерял тебя навсегда! – рыдал он.

– Я не знал, где нахожусь, но пытался выбраться. Было так темно, – пробормотал Том, всхлипывая.

– Ты действительно здесь? Как же тебе удалсь спастись?

– Мне помогли. Я очень устал, папа.

– Хорошо, хорошо. Спи. Уже все в порядке. – Эдриан погладил сына по голове и вытащил телефон: бог знает, что сейчас переживает Андреа.

Вставая, он обернулся и увидел в дверях Паркера.

– Простите, – произнес тот.

– За что ты извиняешься? И где нашел Тома?

– Я давно следил за Моррисом и узнал все его секреты. Он арендовал отдельно стоящий гараж в деревне Пинхоу, недалеко от города. А виноват я в том, что не убил их всех много лет назад. Тогда ничего бы не случилось.

– Кто ты? Тот самый подросток с фотографий?

– Когда-то им был, а сейчас уже нет.

– Сколько времени прошло с тех пор?

– Восемнадцать лет. Мне удалось сбежать от них.

– Зачем ты вернулся? Я же сказал, что если увижу тебя снова, то должен буду арестовать.

– Хотелось вернуть ребенка домой. Это очень важно.

Эдриан перевел взгляд на сына, который по-прежнему безучастно лежал на диване. Он ведь уже почти поверил в гибель Тома, и приходилось постоянно проверять, действительно ли мальчик здесь.

– Хорошо, что больше ни разу тебя не встретил, – заключил Эдриан после размышления.

– Вовсе незачем поступаться долгом, детектив. Начиная дело, я сознавал, что вряд ли останусь в живых, так что готов понести наказание.

– А я понимаю, что не вправе судить, и все же считаю, что наказание ты понес заранее.

– Эбби показала вам тетрадь. Если хотите, можете передать ее, кому следует. Пусть узнают правду.

– Она твоя девушка? Сразу видно, что готова ради тебя на все.

– Эбби ни при чем. – Паркер помолчал. – В тетради упоминается еще один мальчик, Нейтан Коул. Других имен ни разу не слышал, а его никогда не забуду. Тело не было опознано, родители так и не узнали, что с ним случилось.

– Труп в чемодане?

Паркер кивнул:

– Мы с ним дружили. Очевидно, наша дружба не нравилась моему деду, и он принял решение отдать меня в руки соратников.

– Дед?

– Он был озлобленным стариком, а я постоянно напоминал ему о покойном сыне. В конце концов он все-таки помог мне, иначе я бы не выжил. А вот Нейтану повезло меньше. Я видел, как его убивали, они заставили меня смотреть на это.

– Но теперь месть свершилась? Почему ты так долго ждал?

– Я обещал старику исчезнуть. Он сделал мне новые документы, и я долго скрывался. Не стал бы мстить, но после смерти деда заступиться за несчастных уже было некому. Он оставил мне значительную часть своего состояния, так что на поминовение Нейтана средств хватило. А в ответ на ваш вопрос… да, теперь месть свершилась.

– Мы с Грей единственные, кто тебя видел и знает, да и то лишь потому, что ты сам к нам вышел. От дела нас отстранят… – Эдриан знал, что никогда не сможет ни арестовать, ни выдать мстителя.

– Как Имоджен?

– Жива, благодаря тебе.

– Понимаю, как тяжело хранить секреты, детектив, и не прошу снисхождения.

– Знаю. Я успел совершить много ошибок, за которые не перестаю корить себя, но чувствую, что, отпуская тебя, поступаю правильно.

– В таком случае я перед вами в долгу.

– За то, что ты уже сделал, невозможно отблагодарить. – Эдриан посмотрел на диван, где лежал Том.

– Идите к сыну, детектив! Мальчик не пострадал, просто устал и растерялся. Наверное, не обошлось без наркотиков, но в целом все хорошо. Возьмите его с собой в госпиталь.

– Спасибо. – Эдриан положил руку Паркеру на плечо. – Что собираешься делать дальше?

– Хочу показать Эбби те места на земле, о которых рассказывал. Больше нас ничто не остановит.

На его бледном лице мелькнула улыбка, и Эдриан подумал, что решение правильное.

– Что ж, желаю удачи.

Он смотрел вслед Паркеру и не поверил, что со спокойной душой отпускает человека, совершившего жестокие убийства. И все же сомнений не возникло: в тюрьме Паркеру не место. Эдриан подошел к дивану и присел рядом с Томом. Мальчик все еще был заторможенным, а сейчас уснул глубоким целительным сном. Ровное дыхание сына показалось отцу лучшей на свете музыкой. Придется вызвать «Скорую», но прежде нужно решить, как объяснить ситуацию. Наверняка поднимется страшный шум, прольются потоки грязи, но Эдриан уже ничего не боялся. Главное, что Том рядом, а ощущение безнадежной пустоты исчезло. В мире осталось несколько достойных доверия людей. Отныне так и будет. Эдриан вытащил из кармана телефон и набрал номер бышей жены.

– Том со мной. Наш сын дома. – Даже произнося лучшие из возможных слов, он с трудом верил себе и все же знал, что говорит правду.

Андреа зарыдала. Эдриан лег на диван рядом с Томом, наконец-то позволив себе немного отдохнуть.

Трудно представить, что истинная история выплывет наружу, особенно если слова Гарри о масштабе коррупции справедливы. Последует изощренная ложь, возникнут невероятные версии. Эдриан понимал, что жизнь значительно усложнится, и все же лучше жить тяжело, чем вслепую. Надо знать правду, какой бы страшной она ни была.

Он положил ладонь на голову сына и закрыл глаза.

Примечания

1

«Дар» (нем.). – Примеч. пер.

2

Регион, включающий в себя Австралию, Новую Гвинею, Новую Зеландию и острова Тихого океана. – Примеч. ред.

3

A murder of crows – стая ворон; murder – убийство (англ.). – Примеч. ред.

4

An unkindness of ravens – стая воронов; unkindness – жестокость (англ.). – Примеч. ред.


home | my bookshelf | | Учитель |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу