Book: Утешение в дороге



Утешение в дороге

Шиван Доуд

Утешение в дороге

Siobhan Dowd

Solace of the Road


© И., Литвинова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Ах, будь я там, где быть хочу,

Была бы там, где нет меня.

Но вот я здесь, где быть должна,

Уйти, куда хочу, нельзя.

Из народной песни«Жестокая Кэти»

1. Фишгард[1]

Легким ветерком я пронеслась вдоль ряда машин, подмигивая любопытным чайкам. Глядя на меня, никто бы не подумал, что мне срочно нужно проникнуть на борт. Беспечная блондинка, я размахивала руками, как птица крыльями, и развевающиеся волосы моего парика поблескивали на утреннем солнце. Наконец мне улыбнулась удача. Впереди показался сияющий темно-синий семиместный внедорожник, без детей. Седовласая пара, накинув куртки, только что вышла из машины, оставив дверь широко открытой. Они стояли неподалеку, смотрели на море, переговариваясь с кем-то из томившихся в очереди автомобилистов.

Не иначе как могиты[2]. Так в Темплтон-хаусе мы с Тримом и Грейс называли жалких старых мерзавцев.

Изящной походкой я приблизилась к внедорожнику и заглянула в салон. Пальто, журналы, газеты. Детское кресло, но никаких следов ребенка. Неопрятно. Короче, то, что нужно. Я покачала головой, словно сокрушаясь по поводу царящего бардака, и шмыгнула внутрь, протискиваясь в багажный отсек, холодный, как морозилка.

Пахло псиной, шерстью и пластиком. Я свернулась калачиком на полу и укрылась с головой какими-то пальто. Стало тихо. Даже ветра не слышно. Меня поглотило темное безмолвие.

Я отправлялась в Ирландию в прямом смысле под парами собственного дыхания.

Я замерла в ожидании, чувствуя, как покалывает кожу и щекочет в носу. Та еще пытка. Какого черта я здесь делаю? Я как будто очнулась посреди странного сна и обнаружила, что нахожусь в том самом месте, которое мне снилось, и сон оказался явью. Я уже порывалась вскочить и броситься вон, но вернулись хозяева авто. Я оцепенела. Сердце пошло вразнос. Могиты устроились на сиденьях впереди, и внедорожник тряхнуло. Тут-то и слетел мой парик. Я чувствовала, как он сползает вниз, но ничего не могла поделать. Я крепко зажмурилась, стиснув зубы. Стариканы заговорили. Двери машины захлопнулись, и заурчал движок.

– Давно пора, – проворчал мистер Могит. – Торчим здесь все утро.

– Твое решение выезжать ни свет ни заря. Не мое. (Миссис Могит.)

– Я выехал с запасом, мало ли какой форс-мажор.

– Вечно ты перестраховываешься.

– А помнишь, как лопнуло колесо?

– И что?

– Ты сама радовалась, что мы выехали пораньше.

– Это было сто лет назад. Еще до внуков. И даже до детей.

– Неважно. В дороге всякое может случиться.

– Святые хранят нас. Прекрати ныть. Вон, уже машут, чтобы мы ехали.

Я понятия не имела, о чем они говорят. Форс-мажор. Похоже на какой-то чудной коктейль из тех, что намешивают в баре Clone Zone[3]. И акцент у этих могитов казался странным, не как у ирландцев, которых я знала. Во всяком случае, не как у мамочки или Дэнни, человека из кошмаров. И определенно не как у Майко. Но я была рада, что они заняты спором и не оборачиваются назад. Мистер Могит нажал на педаль газа, и мы поползли вперед. Должно быть, мы подъехали к пропускному пункту, потому что я слышала, как контролер проверяет у них билеты. Заметит ли он кучу барахла на полу сзади? Похоже, удача отворачивалась от меня. Без парика никакой Солас[4] и быть не могло. Я бы снова стала серой мышкой Холли Хоган – никому не нужной, никому не интересной. Но нет. Свершилось чудо. Внедорожник с грохотом взобрался на пандус, и эхо бумерангом вернулось ко мне. Затем послышались звонкие голоса, хлопки дверей, лязг металла. Где-то глубоко в недрах корабля вращалась горячая турбина. Хоть я и лежала под грудой пальто, меня не покидало ощущение, будто поднимается странная жара, а над головой нависают трубы и низкий потолок, как если бы меня снова заперли в тюремной камере. Самодельная бомба, начиненная гвоздями старых страхов, грозила вот-вот взорваться.

Я крепче зажмурилась и закусила губу, стараясь не издать ни звука.

– Не забудь взять сумку с едой, – крикнул мистер Могит.

Теперь, когда мы оказались в брюхе парома, его голос звучал очень близко.

– Она здесь, у меня в ногах.

– Отлично. Тогда мне пармскую ветчину с кукурузой, пожалуйста. И не забудь про сыр.

– Ах, заткнись.

– Шуток не понимаешь.

– Немудрено после шести часов, что мы здесь просидели. Эта дорога измотала меня вконец. Давай выбираться отсюда.

– Может, пальто захватим?

Вот и все. Мне конец.

– Да здесь печет, как в тропиках. Скорее, нужен солнцезащитный крем.

Мистер Могит рассмеялся.

– Ты просто что-то с чем-то. Передай мне сумку.

Я расслышала какую-то возню. А потом внедорожник содрогнулся, когда они вышли.

– Здесь как во чреве ада, – ужаснулась миссис Могит. – Идем скорее на палубу!

Сейчас или никогда. Они осмотрят машину и увидят меня. Или пронесет?

Передние двери захлопнулись одновременно. А потом случилось то, на что я никак не рассчитывала.

КРАААКРУУУК.

Щелкнул автоматический замок, запирая все двери сразу и меня заодно. Окружающие звуки стали размытыми, как будто я погрузилась под воду. Мои внутренности запросились наружу. Я слышала, как отдаляются приглушенные голоса.

Когда ты в машине и тебя заперли, можно ли выбраться?

Если не через дверь, то хотя бы через окно?

Если и окно не открыть, как долго ты протянешь в закупоренной машине? Хватит ли воздуха на переход через Ирландское море?

Если весь воздух выйдет, прежде чем паром причалит к берегу, ты умрешь?

Вопросы жужжали у меня в голове, как разъяренные пчелы. Я боялась пошевелиться. Снаружи хлопали двери. Мимо проходили люди. В какой-то момент внедорожник качнуло, когда кто-то прислонился к нему. Вскоре шум машин и голоса исчезли. Все, что я слышала, это урчание и кряхтение парома.

Я откинула пальто с лица и уперлась взглядом в кремово-зеленые крапинки на потолке. Но вот крапинки растворились, и я увидела дом в небесах. Последнее место, где когда-то очень давно я жила с мамой. Облака жались к окнам. Звучали голоса мамы и Дэнни, они спорили, а потом смеялись, и звенел лед в мамином стакане с прозрачным напитком, а я протягивала пустой тюбик зубной пасты. Нет. Не то. Я стерла сцену, как мел с доски. Я подняла парик и ощупала его пепельные пряди. Мама снова сидела перед зеркалом, на этот раз в вязаном черном платье с высоким облегающим воротом. Ветер гулял в ее волосах, хоть она и находилась в доме, и ее губы трепетали, как крылья бабочки. А я расчесывала ей волосы. Так-то лучше. Не останавливайся, Холли, ради всего святого. Я хотела сохранить в памяти этот момент, но тут появились Фиона и Рэй. Они стояли в конце дороги, поджидая меня. И так я снова оказалась в их доме с 63 ступеньками и тикающими каминными часами, отстукивающими мое несчастливое время. Я уловила запах хлеба и ощутила гладкое дерево ступенек под ногами. На улице кружил снег, а в их доме время остановилось.

– Майко, – громко позвала я. – Майко? Куда ты подевался?

И вот он возник передо мной – высокий, под притолоку, с шухером на голове и гитарой за спиной. Улыбаясь, он смотрел на меня с вершины холма. «Беги быстрее, Холли Хоган», – беззвучно напевал он. Эту песенку он сочинил для меня, когда мы все вместе ездили в Девон. «Пока под ногами вьется дорога». А потом он покачал головой, отвернулся и исчез.

И тогда осталась только Грейс: в своей комнате в Темплтон-хаусе она обрезала кутикулу. Трим так и не появился – возможно, опять сидел где-нибудь под замком.

А я томилась здесь. Наедине с кремово-зелеными крапинками. Горячая слеза скатилась по щеке. Они приходили и уходили, хорошие и плохие ребята – те немногие, кто заботился обо мне, и большинство, которому было на меня наплевать. И вот теперь я одна, на этом гребаном пароме. Моя мечта, Ирландия, подмигивала мне, но разве можно заплыть в мечту? Мечты подобны зеркалам. Ты подходишь к ним, но упираешься в холодное стекло.

Ирландия. Зеленая трава колышется на ветру.

Мама поет: «Сладкие мечты сделаны из этого».

Коровы бродят по холмам.

Свобода.

Смеются собаки, подставляя животы.

И мама улыбается. «Добро пожаловать домой, дорогая».

Я залезла на заднее сиденье, обтянутое серой мягкой кожей, положила парик на колени и погладила его. Мои щеки полыхали, как раскаленный металл. Я глубоко вздохнула. Успокойся, Холл. Рука потянулась к двери.

Заблокировано.

Я нажала кнопки, пытаясь опустить стекло. Ничего.

Без паники, девочка.

Я выглянула наружу. Тусклое освещение, море машин, бампер к бамперу, пустые окна, унылые цвета. Что-то дернулось и покатилось вперед. Похоже, мы отчалили.

Черт. Миссис Могит была права. Здесь, внизу, как в чреве ада. Мои внутренности пришли в движение, в животе творилось непонятно что. Я заколотила по окнам. Я орала как резаная, но качка не прекращалась. В этой духоте меня просто вырубит, мелькнуло в голове. Мамочка, ты где-то там. По ту сторону. Приди, забери меня отсюда.

Дома, люди, годы. Они проносились у меня перед глазами быстрее, чем дорожная пыль вылетает из-под колес машины.

Выпустите меня. Пожалуйста. Кто-нибудь. Хоть кто-нибудь.

Выпустите.

Меня.

Отсюда.

Паром качало. Я визжала. Барабанила по стеклу.

Темнота накрывала меня одеялом. Подо мной бушевало море. Но никто так и не пришел.

2. Заманчивое предложение

В темноте дорога, которую я выбрала, ушла из-под ног, как в той песенке Майко. Белые разделительные полосы разлетелись в разные стороны; горы, замки, холмы и асфальт рассыпались, и меня отбросило назад, в самое начало пути. В Темплтон-хаус, который мне пришлось покинуть. И все из-за Майко.

Майко был моим куратором. Иначе говоря, опекал меня и учил уму-разуму. Вообще-то его полное имя Майкл, но все называли его уменьшительным: Майко. У него была татуировка единорога на предплечье, и он умел жонглировать чем угодно: ломтиками хлеба, баночками с джемом, связками ключей. Майко научил меня ставить матрас к стене и молотить по нему, пока вся дурь из головы не вытряхнется. По происхождению ирландец, как я и моя мама, Майко тем не менее говорил без акцента. Он мне очень нравился. Он всегда был на моей стороне.

В ту пору мне было 14 лет. Я пробыла в Темплтон-хаусе дольше всех, включая Майко. На моих глазах они приходили и уходили, персонал и дети, но я очень обрадовалась, когда появился Майко. Он помог мне покрасить комнату в зеленый с белым. На окно повесил золотую занавеску, которую мы с моей подругой Грейс нашли на местном рынке. Так что моя комната стало зелено-бело-золотой, как цвета ирландского флага, и у меня появился свой островок Ирландии.

В комнате я собрала дорогие для меня вещи. Кареглазый Дрю из Storm Alert, моей любимой группы, томно смотрел на меня с плакатов, развешанных по стенам. Самая большая ценность – мамино янтарное кольцо – хранилась в моей шкатулке на полке. На подушке жила Розабель, пушистая плюшевая собака, с которой я никогда не расставалась. Она годилась для обнимашек и никогда не кусалась. Розабель следовала за мной повсюду с самого детства. Я приносила ей объедки с ужина, они скапливались у нее между лап и куда-то исчезали. А потом появился Майко и сказал: «Холли, ты уже старовата для таких игрушек». Мне было двенадцать. Так что Розабель переселилась в изножье кровати, где грела мне пятки, и я перестала притворяться, что она настоящая.

Темплтон-хаус был рассчитан на шестерых детей: трех мальчиков и трех девочек. Мальчики спали в пристройке на заднем дворе, а девочки – в комнатах наверху. Грейс и Трим, оба на год старше меня, были моими любимчиками. Неприятность – второе имя Трима, а Грейс я бы назвала Великолепной. Почти каждое воскресенье, а иногда и среди недели мы втроем ходили кататься в подземке. Наша банда наводила на всех ужас, и младшие обходили нас стороной.

Майко отмечал в своих отчетах, что я качусь по наклонной. И что я не должна позволять другим сбивать меня с пути. Под «другими» он подразумевал Грейс и Трима, но никогда не говорил об этом открыто.

И вот однажды он зашел в комнату отдыха и сказал: «Холли, у меня для тебя новость».

Мы в пятидесятый раз смотрели, как тонет «Титаник». На улице лило как из ведра, и больше нечем было заняться. У меня слипались глаза – в такую погоду меня всегда клонило в сон. Я смотрела в окно, представляя, что вернулась в Ирландию, где все время идет дождь. Меня увезли оттуда в пять лет, но я до сих пор все отчетливо помнила. Я видела маму на вершине зеленого холма. В черном вязаном платье с высоким воротом, с развевающимися на ветру сияющими волосами. И дождь был таким мягким, что казалось, будто идешь сквозь шелковую пелену. Я сидела на «бобовом пуфе», и Грейс положила голову мне на колени, так что я перебирала ее красивые косы и мечтала о буре. На экране мелькали кадры, в которых Кейт Уинслет бежит за топором.

– Заткнись, не мешай! – рявкнул Трим на Майко.

Он обожал «Титаник» и мог смотреть его бесконечно. Не дай бог захрустеть чипсами во время просмотра – Трим тотчас взрывался и был страшен в гневе.

– Да-а, что за новость, Майко? – протянула я без всякого интереса и едва не получила по носу от Трима.

Майко дернул головой, приглашая меня выйти. Так что я оставила Кейт Уинслет бежать по коридору корабля и последовала за Майко в маленький кабинет для персонала, где хранились все документы. Папки лежали в серых коробках, подписанных именами воспитанников, и, чем дольше ребенок оставался в Темплтон-хаусе, тем больше коробок у него накапливалось. У меня их было шесть штук – больше, чем у кого-либо.

Майко занял крутящееся кресло. Я села на деревянный раскладной стул возле окна и уперлась ногами в мусорную корзину. Отсюда я могла видеть сад – серо-коричневый, насквозь промокший, и это зрелище доставляло мне удовольствие. Я представляла себя на месте Кейт Уинслет с топором и, улыбаясь, думала о том, как бы расправилась с негодяем, который хочет жениться на деньгах.

– Холли, – начал Майко.

– Да. Что?

– Ты хочешь знать, что за новость, или нет?

– Неважно.

– Речь о помещении в семью, Холли.

Я пожала плечами. Сколько раз я это слышала, и все без толку.

– Это как раз то, что ты хотела. Симпатичная пара. Детей нет. Живут на другом конце боро[5].

Он так лучезарно улыбался, будто я выиграла в лотерею. Я потянулась вперед, достала из мусорной корзины смятый бумажный шарик и принялась жонглировать.

– На этот раз тебе крупно повезло, – добавил Майко.

– О, да?

– Честное слово. Я уже обсудил это с Рейчел.

Рейчел – социальный работник, и это совсем не то, что куратор, который не целый день, но проживает в доме вместе с подопечными. Социальный работник просиживает в офисе с девяти до пяти, как и любой служащий.

– Она с ними встречалась, и они показались ей хорошими людьми, – продолжил Майко.

Хорошие люди. Я изобразила рвотный рефлекс, засунув два пальца в рот.

– Ладно. Приятные люди. У них очень красивый дом. Викторианский стиль и все такое. У тебя будет своя комната. И, как я уже сказал, никаких детей.

– Они ирландцы? – спросила я.

– В смысле?

– Грейс все время попадались черные семьи. Поэтому я хочу только ирландцев.

– Да будет тебе, Холли. Их зовут Олдриджи. Звучит не очень-то по-ирландски. Но у большинства англичан есть примесь ирландской крови, это факт.

– Ха.

– Так что?

– Что?

– Что думаешь, Холли?

Я запустила в него бумажным шариком, целясь в нос, но Майко ловко перехватил его на лету.

– Вот что я думаю. Полное дерьмо.

Майко бросил шарик мне, я отбила, и мы какое-то время перекидывали его друг другу, пока Майко не отправил его обратно в мусорную корзину.

– Ох, Холли.

– Ох, Майко. – Мы схлестнулись взглядами, и я невольно улыбнулась. Майко был лучшим футболистом среди непрофессионалов. – Я не хочу в семью. Мне и здесь хорошо.

– Но ведь школа, Холли. Ты же совсем не учишься. С Олдриджами ты пойдешь в новую школу, начнешь с чистого листа. Это будет лучшая школа.

Я посмотрела на него так, будто хотела сказать: «Мне съесть лимон?»

– Холли. – Майко понизил голос.

– Да?

– Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Не отказывайся от этого места из-за меня. Хорошо?

Я дернула молнию на толстовке.

– Ха-ха. Можно подумать, это из-за тебя.

– Просто я хочу, чтоб ты знала, Холли.

– Да, что?

– Я ухожу отсюда.

Повисло долгое молчание. Я отвернулась к окну и смотрела, как капли дождя летят вниз, словно муравьи-убийцы, посланные со смертельной миссией.

– Уходишь, Майко? – Мой голос походил на писк. – Что ты хочешь этим сказать?

– Холли, я устраиваюсь на новую работу. Пора.

В правилах сказано, что, расставаясь с куратором, вы прекращаете с ним всякие контакты. Навсегда.

– А как же наши планы на лето, Майко? Мы же собирались снова поехать в Девон? Ты обещал. Ты хотел научить нас серфингу, верно? Что насчет этих планов, Майко?

Он ничего не ответил.

– И что значит «пора»? – Я уже чувствовала, как тикает бомба, готовая разорвать мой мозг.

Рука Майко вдруг оказалась на моем плече.

– О, Холли.

– Ты – мой куратор, Майко. Ты и я, мы – команда. Ты сам так говорил.

– Это трудно, очень трудно объяснить. Видишь ли…



Я закусила губу.

– Мне нужно уходить, Холли. Я больше ничего не могу здесь сделать. Ты на скользкой дорожке. Что я не устаю повторять. Тебе нужен настоящий дом. Ты этого заслуживаешь. И Олдриджи – самый подходящий вариант. Они ждут тебя. Поверь мне, Холли.

Я встала со стула и схватилась за жесткую спинку. Мне не хотелось, чтобы Майко видел мое лицо, поэтому я отвернулась к окну и уставилась на мрачные деревья.

– И есть еще одна причина, Холли. Здесь у меня посменный график. Это разрушает мои отношения.

Он говорил о своей девушке, Иветте. До сих пор я даже не думала, что она существует, с таким-то именем.

– Что ж, счастливого пути, – сказала я.

– Просто дай согласие встретиться с ними. И тогда посмотришь, что ты чувствуешь. Давай, Холли. Пожалуйста.

Я уставилась на мертвые листья, устилающие лужайку.

– Надо переварить.

– Это «да», Холли?

Я не ответила.

– Просто «да» на встречу с ними, без всяких обязательств?

Я махнула рукой.

– Да, Майко. Все, что захочешь. Пойду, досмотрю, как освобождают бедных ирландцев из третьего класса.

Я вернулась к телевизору, когда «Титаник» уже накренился и торчал из воды под опасным углом. Грейс сидела на полу и, согнувшись в три погибели, красила ногти на ногах в странный цвет, обозначенный на пузырьке как «X.T.C.». В комнате разливался запах дешевого дезодоранта. Впрочем, здесь всегда так воняло. Трим сидел на спинке дивана и сотрясал кулаками воздух, пока корабль шел ко дну.

Я примостилась рядом с Грейс.

– Давай мне пузырек, Грейс. Я помогу тебе докрасить.

Но вместо этого я плеснула лаком на светлый ковер, оставив на нем уродливое фиолетовоепятно.

– Зачем ты это делаешь, корова? – завизжала Грейс.

– Заткнись, мать твою! – взревел Трим.

Заманчивое предложение? Больше похоже на игру «передай посылку».

Темплтон-хаус без Майко? Я бы, разумеется, предпочла билет на «Титаник».

3. Прощай, Темплтон-хаус

Рэй и Фиона Олдридж жили в местечке под названием Тутинг Бек на другом конце боро. Они пришли навестить меня и познакомиться. Майко проводил их в мою комнату и оставил нас наедине.

Фиона оказалась миниатюрной, с морщинистым лицом и гусиными лапками вокруг глаз, вздернутым носиком и волнистыми волосами, криво подстриженными под боб, как будто она сама орудовала ножницами. В ушах у нее висели серьги в форме колокольчиков, и общую безвкусицу усиливал плотный джемпер в красно-зеленую крапинку. Я сразу раскусила эту особу: она из тех, кто одевается беднее, чем позволяют средства, а деньги тратит на спасение китов. Такие готовы усыновить и трехногую собаку.

Фиона подсела ко мне на кровать, как будто мы с ней давние подруги, и заговорила с аристократическим акцентом, мягко и очень вежливо. Рэй, худой и опрятный, больше помалкивал. Он стоял у двери, смотрел в сторону и явно скучал.

После того как представления закончились, говорить стало не о чем.

Потом Фиона спросила, когда у меня день рождения.

– А вы как думаете? С именем Холли?[6] – ответила я вопросом на вопрос.

Фиона улыбнулась.

– Очень красивое имя. Полагаю, ты появилась на свет под Рождество?

– Так все говорят. Только день рождения у меня в июне.

– В июне? Что ж, хорошее время. Остролист ведь круглый год зеленый, верно?

– Правда?

– Да, мне так кажется.

– А как же ягоды?

– Ягоды? Они появляются только зимой, я полагаю.

Отлично. Стало быть, я – остролист без ягод, одни колючки. Думаю, тогда мне и пришло в голову, что Фиона тоже из породы могитов, несмотря на все эти улыбочки, кивки и дружеские посиделки на кровати.

Не знаю, что на меня нашло, но я взяла Розабель с подушки, сказала, что это моя любимая собачка из Ирландии, и спросила, можно ли и ей войти к ним в дом. Потом я принялась гавкать. «Гггав-гав!» Фиона рассмеялась, как будто я мастер пантомимы, и сказала, что, конечно, они будут рады собачке.

Они в общих чертах описали свой дом и комнату, которую приготовили для меня. Потом оба пожали мне руку, словно я для них бизнес-проект, и ушли.

Вскоре ко мне заглянул Майко и спросил, что я думаю.

– Могиты, – сказала я. – Оба. Сто процентов.

– О, Холли, – покачал он головой. – Это все, что ты можешь сказать?

– Ага.

– Так ты хочешь продолжить знакомство или нет?

– Не знаю.

Он снова затянул старую песню о том, что мне пора двигаться дальше, бла-бла-бла, что лучше мне уйти из Темплтон-хауса, бла-бла-бла, что здесь я ничему хорошему не научусь и оставаться просто опасно. Пока он говорил, я возилась в волосах, как если бы у меня завелись вши, притворяясь, что занята более важным делом. Наконец он знаком дал понять, что оценил мою шутку, и понизил голос.

– Я только что узнал. Меня пригласили на собеседование, Холли. На той работе. Так что скоро все решится.

Я оцепенела. На меня словно ушат холодной воды вылили. Все это время тема ухода Майко как-то не всплывала в наших разговорах. Я даже думала, что он, возможно, не получил эту работу, и тогда конец истории, он так и останется моим куратором, а Олдриджи пусть катятся ко всем чертям.

Сменная работа, Холли. Это разрушает мои отношения.

– Собеседование?

Я подняла Розабель и покрутила ее за ухо. На мгновение промелькнула мысль, что, может быть, он не понравится будущим работодателям. С другой стороны, Майко всем нравился. Так что получит он это место как пить дать.

Майко поднялся.

– Да. В следующий понедельник. Так что подумай об этом, Холли. У меня предчувствие насчет Фионы и Рэя. Для тебя это шанс на миллион. Ты можешь сходить к ним на пробный уик-энд.

– О, да?

– Да, Холли. Как тебе эта идея?

Я легла на кровать и осмотрела коричневую переднюю лапу Розабель, воображая, что вытаскиваю застрявший камешек. «Гггав!» – повторила я. Майко прислонился к дверному косяку и смотрел на меня, наклонив голову, словно ожидая вразумительного ответа. Поэтому я подняла Розабель и прорычала собачьим голосом:

– Хорошо. Мы дадим могитам шанс. Гггав.

– Ты серьезно, Холли?

– Серьезнее не бывает.

И Майко просиял, как будто Ирландия выиграла чемпионат мира.

Тогда-то мне и открылась суровая правда жизни.

4. Здравствуй, Меркуция-роуд

В первый раз я пошла к Фионе и Рэю на пробный уик-энд. Мы втроем – я, Грейс и Трим сплелись в дружеских объятиях во дворе Темплтон-хауса. Я чувствовала нежную щеку Грейс и шершавые локти сорванца Трима. Майко стоял на крыльце и махал мне рукой.

– Срази их наповал, Холли, – крикнул он.

Как будто могло быть иначе.

Рейчел – как соцработнику – предстояло везти меня на метро к дому Олдриджей. Они жили на улице под названием Меркуция-роуд. По обеим сторонам широкой аллеи тянулись ряды деревьев с желтыми листьями. Местечко выглядело шикарно: высокие старинные дома из желтого кирпича с подъемными окнами. Самодовольные, они смотрели на меня свысока, как на мусор. Фиолетово-серые крыши сливались с цветом неба. Двери в домах были разноцветными, с резными молоточками вместо звонка, прорезями для почты и семью ступеньками перед входом.

– Вот он, – сказала Рейчел. – Номер 22.

– Да.

– Как ты себя чувствуешь, Холли?

– Прекрасно.

– Не нервничаешь?

– Не-а.

В тот первый уик-энд я делала все, как велела Фиона. Легла спать, когда она предложила. Снимала наушники, беседуя с ней. Я старалась не обращать внимания на то, что ее разговоры больше напоминают записанное объявление в метро. Во всяком случае, так звучал ее голос – как у той женщины, что приглашает на выход и просит не забывать про зазор между поездом и платформой. Голос аристократический, уютный и фальшивый.

Как и дом. Повсюду дерево, даже в туалете. Каблуки цокают по полу, куда ни пойди. Мне приходилось ступать на цыпочках, чтобы не слышать этот мерзкий звук, и клянусь, я даже дышала через раз с пятницы до вечера воскресенья.

К счастью, у Фионы и Рэя не было детей. И я была избавлена от этих мерзких скунсов, не то что у Каванагов, куда меня однажды поместили. Их маленький негодник довел меня до ручки. Хуже всего то, что он порвал единственную фотографию моей мамы. Для меня это был удар в самое сердце, а его мать отказывалась верить, что он на такое способен.

Здесь у меня была своя комната, где я могла держать дорогие мне вещи. Полкомнаты занимали большая кровать с мягким покрывалом абрикосового цвета, комод с ключом и шкаф с зеркалом во весь рост. С потолка свисала низкая люстра со стеклянными подвесками, которые играли на свету. У окна с видом на сад и стену, увитую плющом, стоял письменный стол со стеклянной столешницей. За стеной просматривался еще один желтый кирпичный особняк с самодовольными окнами, а дальше тянулась общая территория. Все аристократично, уютно и фальшиво. Тутинг Бек. Понты навек.

– Тебе нравится? – спросила Фиона. – Мы ее только что отремонтировали.

Я вспомнила, как Майко драпировал золотые занавески на окне моей комнаты и как красиво они смотрелись.

– Все чудесно. – Я взяла с собой Розабель и положила ее на подушку вздремнуть.

Фиона поинтересовалась моими любимыми блюдами. Я сразу предупредила, что ненавижу яйцо.

– Хорошо, – сказала она. – Никакого яйца.

Потом я сказала, что обожаю пиццу, и мне ее принесли.

Второй уик-энд прошел по такому же сценарию. В воскресенье вечером я вернулась домой. Меня подвез Рэй. Он вел машину и всякий раз, поворачивая за угол, говорил: «Вот, почти приехали». Я догадалась, что идея опекунства принадлежала Фионе. Ему не терпелось поскорее сбагрить меня.

Перед самым Рождеством Майко и Рейчел объявили, что у них для меня подарок-сюрприз: Олдриджи готовы поселить меня в своем доме. Рейчел сказала, что я им очень понравилась, и выразила уверенность, что я у них приживусь.

Да уж, подумала я, как вокалист хеви-метал в балетном классе.

– И на какой срок они меня берут?

– Неограниченный, Холли. Разве это не замечательно? Они очень заинтересованы в тебе, – сказала Рейчел.

– Неограниченный? Значит, в любой момент они могут отправить меня обратно?

Майко всплеснул руками.

– Зачем им это делать, Холли? Ты ведь будешь хорошо себя вести, да?

Как будто я разбойник с большой дороги.

– Не знаю, Майко. Хулиганить – это ужасно весело.

Майко медленно приподнял бровь.

– Ладно, ладно, попробую, – успокоила я его. – Но, если они отправят меня обратно, чур, я не виновата. Это будет означать, что я им попросту не нужна. Как было с Каванагами.

– Но у Олдриджей нет детей, – возразила Рейчел. – В отличие от Каванагов. Ты ведь этого хотела, не так ли?

– Наверное.

– В общем, договоренность, открытая с обеих сторон, Холли. Ты тоже можешь решить, что с тебя хватит. – Рейчел усмехнулась.

Она вообще-то ничего, эта Рейчел. Только на 50 процентов могит. У некоторых, как у той же Грейс, соцработники такие, что даже близко не подойдут к своим подопечным, а разговаривают так, будто им принадлежит Биг-Бен. Рейчел не из их числа.

В январе, перед самым началом занятий, в пятницу, она отвезла меня на Меркуция-роуд и оставила там, быть может, навсегда. Она постучала в дверь молоточком, а я спустилась на пятую ступеньку, чтобы надышаться вволю. Падал пушистый снег, и я думала о Триме, Грейс и нашей троице. Но больше всего я думала о Майко, вспоминала, как он обнял меня на прощание в то утро. Во мне теплилась надежда, что, может быть, это не конец и он нарушит правила и пришлет мне когда-нибудь письмецо, или однажды, прогуливаясь по улице, я случайно встречу его, улыбающегося.

– Холли, – сказал он. – Все будет в порядке. Я знаю.

– Да, Майко. Все будет хорошо.

– Просто помни. Трюк с матрасом. И щелкай все невзгоды…

– Да-да, как орех.

– Вот именно, Холли. Ты молодчина.

Но он не оставил мне номер своего мобильного или еще какой-нибудь контакт.

В то снежное утро, стоя на тех ступеньках в Тутинг Бек, я кусала губы и крепко сжимала веки, сдерживая слезы.

– Ты в порядке, Холли? – встревожилась Рейчел.

– Да. В порядке. Просто холодно.

– Я понимаю. – Она коснулась моей руки и потопталась на месте.

Дверь открылась. Фиона закивала, как те дурацкие собачки, что болтаются на лобовом стекле в машине.

– Проходите. Адский холод сегодня.

Я ступила на коврик и почувствовала руку Фионы на своем плече.

– Холли, – сказала она. – Знай, что тебе здесь всегда рады. Очень рады. – Под ее взглядом я почувствовала себя мелкой игрушкой из рождественского крекера-хлопушки. Она чуть повысила голос, обращаясь к Рейчел. – Чай готов.

Рейчел вскоре ушла, и Фиона принялась наводить порядок на кухне, мурлыча что-то себе под нос, как будто это обычное дело – держать в своем доме малолетку с сомнительным прошлым, взятую из приюта. Я разглядывала блестящую лакированную столешницу с сервировочными салфетками и думала: «Какого черта я согласилась сюда прийти?» В животе разлилась тупая боль, когда я вспомнила стол у нас Дома – щербатый, с белесыми пятнами от горячих кружек и следами от шариковой ручки; вспомнила, как заводился Трим от наших подколок, как жонглировал Майко, а Грейс гоняла по столу замороженный горошек, вместо того чтобы его съесть. Черт возьми, что же мне теперь делать?

5. Парик

Шли дни. Новая школа. Новое место. Новые люди. Все новое. В доме на Меркуция-роуд стояла кладбищенская тишина. На улице день за днем шел снег.

Фиона всегда первой заводила разговоры. Я никак не могла придумать, что бы такое сказать. Беда в том, что она вечно задавала вопросы, и мне приходилось что-то говорить. Она, как собака-ищейка, пыталась разнюхать, кто я и что. Но в конце концов, я же не зарытая в саду кость, чтобы до меня докапываться. Короче, я старалась держаться от нее подальше.

Моим любимым местом стала лестница. Я насчитала 63 ступеньки, включая те, что снаружи. Обычно я садилась на лестничной площадке второго этажа, возле крошечного оконца, и смотрела, как падает снег и пустеет небо. Иногда Розабель сидела у меня на коленях, но по большей части лежала на кровати.

Когда Фиона меня не видела, я занималась раскопками. Лазала по ящикам и шкафам, исследовала помещения в доме, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, что могло бы подкинуть свежую идею. Но попадалось только унылое барахло. Простыни. Полотенца. Пакетики лаванды. Все в таком духе.

И вот спустя неделю я нашла парик.

Он лежал в нижнем ящике комода на самом верху 63-ступенчатой лестницы, в целлофановом пакете, и такой тощий, что поначалу я даже не потрудилась заглянуть внутрь. Но потом я запустила туда руку и нащупала что-то загадочное, вроде тонких мягких струн. Тогда мне пришлось заглянуть в пакет. Оказалось, что это искусственные волосы разных оттенков – седые, золотистые, но в целом светлые, с приглушенными бликами. Я вытащила парик, покрутила его в руках, рассматривая со всех сторон: мягкие длинные пряди, подстриженные каскадом, густая челка. Внутри – симпатичная сеточка с коричневой лентой для фиксации на голове. Надев парик на кулак, я заметила, что моя кожа просвечивает сквозь пробор, как скальп.

Парик пепельной блондинки – умереть не встать.

– Холли! – послышался снизу голос Фионы. – Холли… обедать!

Я запихнула парик обратно в пакет и закрыла ящик, пообещав себе, что примерю новый образ, как только Фиона уйдет за покупками.

Фиона встретила меня с таким выражением лица, как будто узнала о том, что последнего кита забили гарпуном. Рэй ушел на работу, хотя в субботу это выглядело странным. Я села за стол и стала рыться в тарелке с сыром и помидорами, но есть совсем не хотелось. Парик запал мне в душу, по-настоящему завел. От возбуждения я даже отбивала чечетку под столом. А потом у нас с Фионой случился первый скандал, настоящая драчка.

Обычно, когда я злилась, эмоции набрасывались на меня, как лассо, и душили, пока в голове не взрывалась бомба, сокрушая все вокруг. Летели подушки, стулья, кроссовки – все, что попадалось под руку. Тогда приходил Майко и силой утихомиривал меня, а я размахивала руками, как ветряная мельница крыльями, ругалась и брыкалась, и мне было хорошо. Тогда Майко говорил: «Давай трюк с матрасом, Холли». Я бежала к себе в комнату, срывала с кровати матрас и, приставив его к стенке, колошматила почем зря. Майко советовал делать это, даже когда я не злюсь, утром и вечером, не дожидаясь взрыва бомбы или сцены с лассо. Измутузив матрас, я падала без сил, обливаясь потом. И никакие насмешки уже не могли вывести меня из равновесия.

Но во время того обеда с Фионой я забыла про трюк с матрасом. Да и в любом случае матрас на моей кровати был такой толстенный, что поднять его мог бы только Кинг-Конг. А мне ужасно хотелось примерить парик, и я молила о том, чтобы Фиона поскорее ушла.

– Ты точно не хочешь пройтись по магазинам? – приставала она ко мне. – Ты могла бы сама выбрать себе пиццу.

– Нет. Я лучше здесь останусь. Честно.

– Уверена?

– Да. На улице так мокро.

– Знаешь, есть такая вещь, как зонтик. Ты уже два дня не была на свежем воздухе.

Я ковырнула ломтик помидора.

– Там холодно.

– Ты не любишь холод?

– Не-а.

– Предпочитаешь лето?

Теперь понятно, что я имела в виду, когда говорила про бесконечные вопросы?

– Да. Наверное.

Фиона потянулась к разделочной доске за еще одним ломтиком хлеба.

– Можешь считать меня странной, но я люблю зиму. Январь – мой любимый месяц.



Неужели она никогда не уйдет?

– Попробуй мой хлеб, Холли, дорогая.

Терпеть не могу, когда называют «дорогими» всех подряд, даже малознакомых людей. Меня так это заводит с полоборота.

– Хлеб домашней выпечки, – мурлыкала она. – Из божественной муки. Цельнозерновой.

Я засунула два пальца в рот.

– Бээ.

– Не делай этого, Холли, пожалуйста.

Я сделала это снова.

– Не надо! Я готовлю всю эту еду для тебя, для нас с Рэем, но вместо этого ты питаешься каким-то мусором, дрянью. Удивительно, что у тебя еще не случился заворот кишок от той изысканной химии, которой ты себя пичкаешь.

– От той изысканной блевотины, что стряпаешь ты, – парировала я, делая вид, будто меня вот-вот вырвет на буханку домашнего хлеба.

Фиона схватила буханку, оставив хлебный нож на доске, и отошла к рабочему столику.

– Изысканная блевотина, – повторила я, показывая на доску, где только что лежал хлеб.

– Ладно, Холли. Перестань. Я подумываю о том, чтобы позвонить Рейчел. Возможно, пришло время пересмотреть нашу договоренность.

Лассо полетело. Бомба взорвалась. Я схватила хлебный нож и запустила им в кухонное окно. Но промахнулась, и нож с грохотом упал в раковину. Тогда я вскочила из-за стола, подняла стул и ударила ножкой о кухонный шкаф.

– Чертов хлеб, чертова кухня! – закричала я. – Ну, давай, скажи это. Ты хочешь, чтобы я ушла, Рэй хочет, чтобы я ушла, вы меня ненавидите. А я ненавижу твой гребаный божественный хлеб и тебя тоже ненавижу. Я не твой ребенок. Я не хочу быть твоим ребенком. Я мамина дочь, не твоя.

Фиона подошла и положила руки мне на плечи.

– Холли! Успокойся.

Я терпеть не могла, когда она прикасалась ко мне своими безумно горячими пальцами. Оттолкнув ее, я выбежала из кухни.

Я поднялась наверх и захлопнула дверь своей спальни. Заперла ее на ключ. Вскоре пришла Фиона и постучалась в дверь.

– Холли?

– Пошла вон, Бесплодка.

Молчание.

Потом снова заговорила Фиона.

– Как ты меня назвала?

– Никак.

– Это не ответ, Холли. Так что ты сказала?

Я упорно молчала.

Она ушла. Но минут через десять вернулась.

– Я иду в магазин, – крикнула она через дверь. Голос у нее дрожал, как будто в нем стояли слезы. – Когда я вернусь, надеюсь, ты будешь готова выйти. И надеюсь, ты извинишься за то, что обидела меня. И за то, что так обозвала.

Наступила тишина. Потом я услышала ее удаляющиеся шаги.

Как только внизу хлопнула дверь, я вышла из комнаты и побежала наверх, за париком.

6. Зовите меня Солас

Странный белый свет сопровождал меня, пока я поднималась по лестнице. За окном дождь превратился в мокрый снег, а потом и вовсе начался снегопад. Я добралась до верхней лестничной площадки, достала из комода парик и помчалась обратно в свою комнату. Меня не покидало ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Призрак, что ли? Хочет достать меня?

Я заперлась на ключ, спасаясь от преследования, но белый свет проникал сквозь щель под дверью.

Устроившись перед зеркалом, я опустила голову и, выдохнув, нацепила парик. Потом медленно выпрямилась и посмотрела в зеркало. В комнате стемнело, как будто день уже выдохся. Из-под белокурых прядей парика кое-где торчали мои жидкие каштановые волосенки. На меня смотрело странное существо – наполовину Холли Хоган из далекого прошлого, наполовину безумная незнакомка. «Спокойно, девочка, – сказала я себе. – Наведи марафет».

С гулко бьющимся сердцем, я убрала под сеточку выбивающиеся темные лохмы. Потом расчесала волшебные пепельно-светлые пряди, уложила их на пробор.

Закончив, я отложила расческу и, вздохнув, выглянула в окно. Потом включила прикроватную лампу, чтобы тени разбежались по углам, и снова подошла к зеркалу.

И тогда появилась она.

Новенькая в нашем квартале.

Она была года на три старше Холли Хоган, чертовски умная, злая, сумасшедшая и настоящая, классная няшка.

Няшки, девушки с влажными губами и стройными бедрами, такая же редкость, как русалки, и способны пустить пыль в глаза любому могиту. Весь мир у их ног.

В глазах этой няшки было кое-что от мамы. Я бы назвала ее помесью Холли и миссис Бриджет Хоган – возможно, своей старшей сестрой. Но она парила над нами, словно эфемерное создание из совершенно другой жизни. Как девушка на трапеции – на нее можно только смотреть, но стать такой невозможно.

Она захлопала ресницами. Приоткрыла рот. Я снова взялась за расческу. Потом потянулась за шкатулкой и достала мамино кольцо из янтаря. Оно было великовато для моего безымянного пальца, поэтому я надела его на средний. Мамин голос звучал у меня в голове, она говорила со мной, как раньше, когда я расчесывала ей волосы – там, в небесном доме. Я расчесывала волосы и смотрела в зеркало, где отражались облака, стучавшиеся в окна, высоко над землей. Мама – в черном вязаном платье с высоким воротом, которое подчеркивало ее изящные плечи и стройные ноги, – улыбалась мне в ответ. Волосы у нее ниспадали сияющими волнами, а темные брови как будто хмурились. Я не могла ничего разглядеть под дугами этих бровей – ни глаз, ни носа, ни рта. В одной руке она держала стакан с прозрачным напитком, в котором звенели кубики льда, а в другой руке – губную помаду. Она собиралась на свою танцевальную работу, и я укладывала ей волосы. Каждый взмах гребня отзывался шепотом, и светлые пряди трепетали под моими руками.

– Как мы ее назовем, Холл? – спросила мама.

Мы обе посмотрели на новенькую.

– Не знаю. Как-нибудь необычно.

Мы задумались.

И тут ее осенило.

– Помнишь лошадь, которую ты выбрала в тот раз? И Дэнни на нее поставил?

У меня перед глазами выстроился ряд скакунов – крепких, мускулистых, гнедых, с вытянутыми, как у жирафов, шеями. Самая красивая в мире лошадь, жемчужно-серая, выбивалась чуть вперед.

– Систер Солас, – прошептала я. – Я помню ее, мама.

– Эта девушка… той же масти, верно?

– Да.

– И такая же шустрая?

– Победитель.

– Тогда мы назовем ее Солас, Холл. В честь лошади.

– Солас? – Белокурые пряди коснулись моих щек поцелуем. – Да. В честь лошади, мам. Отлично. Вот, значит, кто я. Девушка по имени Солас. Я тоже в вечном движении. И никто не указывает мне, что делать.

– Верно, Холл. В общем, ты все поняла. – Она накрыла мою руку ладонью. – Не останавливайся, Холл, ради всего святого.

Я продолжала расчесывать волосы.

– Солас, – произносила я с каждым взмахом гребня. – Зови меня Солас.

Так я и стала Солас, которая идет по дороге, устремленной в ночное небо, голосуя оттопыренным большим пальцем, с рюкзачком за спиной и сигаретой в кармане. Я отправилась к маме, на свой страх и риск. В Ирландию, где зеленела трава. Я не знала, в каком городе живет мама, но не сомневалась, что найду ее. Обязательно найду. В парике Солас я собиралась пересечь Ирландское море и бродить по ирландским холмам под мелким, мягким дождем, потягивая глоточками воздух свободы, как и обещала мама. Никто не смог бы меня остановить, и я бы все шла, шла…

Внизу хлопнула дверь.

Небоскреб исчез. Вместо него снова маячил пафосный Тутинг с белоснежным конфетти на улице и тишиной в домах.

Фиона вернулась из магазина. На моих губах заиграла улыбка Солас, и над пышной шевелюрой завис светящийся нимб. Выглядела я няшкой, но в душе оставалась дрянной девчонкой.

– Холли, – позвала Фиона из холла. – Иди, посмотри, какую пиццу я купила.

Я сняла парик и спрятала его под подушкой, а сверху усадила Розабель.

– Скоро вернусь, – пообещала я обоим.

Я отперла дверь и спустилась вниз, едва касаясь перил.

– Привет, Фиона. – Я прислонилась к косяку кухонной двери.

Фиона показала мне свои покупки. Ветчину и ананас.

– Мои любимые. Спасибо.

Я так проголодалась, что могла бы съесть все и сразу. Можно подумать, что в том парике я успела слетать на Луну и обратно.

– Давай забудем о том, что было, Холли?

Наверное, мои губы шевельнулись, потому что Фиона в упор смотрела на меня, врезаясь взглядом в мои глаза.

– Да, Фиона, – сказала я. – Хорошо.

– Только при условии, что ты больше не будешь меня так называть.

Я стояла в дверях, теребя молнию на кофте.

– Ты ведь не будешь, правда, Холли? Пожалуйста?

– Не буду, Фиона. – И добавила то, что обычно говорил Майко. – Я тебя поняла.

Фиона улыбнулась.

– Спасибо, Холли. Видишь ли, это мое больное место – то, что я не могу иметь детей. – Она полезла в сумки, достала пакет с мандаринами и предложила мне один. – Несколько лет назад у меня был рак.

Я взяла мандарин, забывая о том, как ненавижу их чистить.

– Рак?

– Теперь не о чем беспокоиться. Врачи говорят, что я в полном порядке. Но мне пришлось пройти химиотерапию. Ты знаешь, что это такое?

Я перекладывала мандарин из руки в руку, как мячик.

– Ну, в общих чертах.

– Тебе дают сильные лекарства, от которых выпадают волосы и тошнит. Иногда это приводит к тому, что ты не можешь иметь детей.

Я уставилась на прожилки в оранжевой кожуре.

– Фигово, – выдавила я из себя.

– Небольшая цена за жизнь, но это не то, чего хотели мы с Рэем. Так что больше не обзывай меня, Холли. Прошу тебя.

– Хорошо, – пообещала я.

Фиона кивнула и начала распаковывать остальные покупки. Поначалу я просто наблюдала за ней, а потом отложила мандарин, схватила один из пакетов и выгрузила из него консервные банки с помидорами. Я отнесла их в шкаф, где, как мне казалось, им место.

– То время… – Запихивая в холодильник мороженую рыбу, Фиона пустилась в воспоминания. – Самые долгие восемнадцать недель в моей жизни. Я носила парик, чтобы скрыть облысение.

– Парик?

– Да, пепельной блондинки. Я его ненавидела. Из-за него щеки выглядели красными, но не здоровыми, а скорее пятнистыми. Я пробовала носить шарфы, но с таким же успехом можно сделать татуировку на лбу: ЖЕРТВА РАКА. Все это походило на кошмар, происходящий с кем-то другим, Холли. Тебе знакомо это чувство?

– Еще бы, – фыркнула я.

– Я храбрилась из последних сил. А потом, когда все закончилось, была сама не своя. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, у меня мурашки по коже. Я думала, волосы никогда не отрастут, но они выросли, Холли. Только стали другими. – Она подхватила прядь своих волнистых волос и улыбнулась мне. – Раньше они были прямыми. А теперь смотри, что делается. А у тебя какое время было худшим в жизни?

Я как раз несла в шкаф пакет бурого риса. И застыла на полпути, уставившись на прядь светло-каштановых волос Фионы, почти как у меня. Камера. Ночная вылазка с Грейс и Тримом, когда меня загребли в полицию. Ночь в поезде с кончеными алкашами, когда я сбежала. Воспоминания вихрем кружились в голове. Тот день с мамой и Дэнни в небесном доме…

Коробка памяти захлопнулась. Фиона заправила волосы за ухо. Я бросила пакет с рисом на полку и быстро прошла мимо нее, вон из кухни.

Ничего не сказав, как будто она ни о чем и не спрашивала.

– Холли? – окликнула меня Фиона. И крикнула что-то про мандарин, оставленный на столе.

Но я уже бежала вверх по лестнице.

Я подумала, что стоит еще раз взглянуть на Солас, спрятанную под подушкой.

7. Еще больше понтов

Шли зимние месяцы, и я чувствовала себя замороженной посреди всеобщей суеты. О том, что время идет вперед, я знала только по дорожным часам, что стояли на каминной полке в доме Олдриджей. В причудливом золотом коробе, они отбивали каждый час мелодичным звоном и продолжали свой медленный ход, как будто пробиваясь сквозь вату жизни.

Фиона продолжала работать три дня в неделю. Она обучала чтению детей с задержкой развития и вечно говорила о книгах, удивляясь, почему у меня их нет. В этом она была похожа на Майко. Тот порой заламывал руки и умолял нас: «Идите, почитайте книжку или еще что-нибудь, ребята», – и это было все равно, что просить нас слетать на Марс. Фионе я ответила, что у меня есть журналы и они лучше книг, потому что книги скучные. Фиона же заполонила книгами весь дом, и они лезли из каждой щели. Я никогда не видела так много книг. Они наводили на меня ужас, потому что напоминали о школе.

Школа была адом. А преподы – его слугами, все до единого. Больше всех лютовала миссис Аткинс, учительница английского. Я пришла в класс как раз в то время, когда ученики начинали читать «Джейн Эйр» и заканчивали «военных поэтов» – тех давно ушедших солдат, которые считали войну пустой тратой времени. Все они тянули одну и ту же песню о колючей проволоке, газовых атаках и погибших приятелях.

– Холли, – обратилась ко мне миссис Аткинс однажды во время урока. – Ты меня слушаешь?

– Да, миссис.

Меня усадили в сторонке, одну за партой. В классе английского оказалось нечетное количество учеников, и поскольку парты были расставлены парами, Маленькая Мисс Новенькая выделялась, как слоненок Дамбо.

– О чем я только что говорила?

– Какие великие эти военные поэты и все такое.

– Но что именно я сказала, Холли?

Я скривилась.

– Ах да. Самое замечательное в военных поэтах – то, что все они уже на том свете, мисс.

Класс взорвался смехом. Миссис Аткинс выглядела так, будто я ударила ее ножом в глаз.

– Очень смешно. Смешнее не бывает. Обратимся к нашей новой книге, «Джейн Эйр», Холли. Ее автора тоже нет в живых, и ты, несомненно, будешь в восторге от этой новости. Пожалуйста, читай с самого начала.

Я взяла книгу в мягкой обложке, изображающей женщину в старомодном длинном платье среди деревьев, и подумала: «Боже, только не это. Еще одна куча старого дерьма». Книга открывалась длинным предисловием, и класс хихикал, пока я листала страницы в поисках начала. «В тот день нечего было и думать о прогулке», – прочитала я со своим самым занудным акцентом кокни[7]. Это всех убило. Так что я продолжала бубнить про дождь, посиделки на подоконнике, книгу о жизни птиц и прочую хрень и, когда добралась до того места, где негодник-кузен Джон запускает в героиню книгой, даже обрадовалась, потому что с такими нытиками, как Джейн, иначе нельзя. Миссис Аткинс попросила меня остановиться, потому что у нее уже отваливались уши и весь класс хохотал, а меня так и подмывало запустить этой чертовой книгой в миссис Аткинс, но прозвенел звонок, и я не успела осуществить свой замысел.

Чуть позже, тем же утром, мне досталось от главной заводилы, пижонки Каруны. Взгромоздившись на стул, она стала читать книгу, коверкая текст и подделывая мой акцент, а потом спрыгнула на пол и заявила, что у нее отваливаются уши, и весь класс снова заржал. Она выхватила у меня из рук чек на обед и зачитала его вслух. Я попыталась вырвать его, но было слишком поздно. Она узнала, что я не такая, как все. На одной стороне чека значилась моя фамилия, Хоган, а на другой стояла подпись Фионы – Олдридж. Каруна объявила на весь класс, что я – приемыш. Я схватила ее за шею, с силой дернула за густые светлые волосы, и она завизжала, а тут как раз вошел мистер Престон, и меня чуть не исключили из школы. Он отправил меня к директору, и тот сказал, что моя следующая выходка станет последней. Когда я вернулась в класс, мистер Престон заставил меня извиниться перед Каруной на глазах у всех.

– Извиниии, Каррууууна. – Я придала своему голосу самый сиропный оттенок.

Наши взгляды сцепились, и в них читалось: «Мы с тобой одного поля ягоды». Я невольно улыбнулась, и она усмехнулась в ответ. Одним словом, мы друг друга стоили. На перемене она угостила меня сигаретой, и мы обменялись номерами мобильных. Впрочем, на следующий день она меня уже не замечала, потому что ее приятель Люк вернулся с Тенерифе. Понятия не имею, чем он там занимался, но следов загара я на нем не увидела. Так мой статус опять понизился до Маленькой Мисс Новенькой. В общем, школа стала нескончаемой чертовой мессой, которую нельзя пропустить, как говорила когда-то мама.

По вечерам я возвращалась домой и заваливалась на диван с пультом от телевизора и пиццей. Я спросила Фиону, можно ли поставить телевизор в мою комнату, и она ответила отказом.

– У всех в школе есть свой телевизор, – возразила я.

– Мы не все.

Лассо скользнуло.

«Бесплодка», – мысленно ругнулась я.

– Но…

– Ладно, ладно, я подумаю. – Может, она позвонила Рейчел, или дело в чем-то другом, но на следующий день мне разрешили обзавестись маленьким телеком. С условием, что я буду еженедельно выплачивать за него какую-то сумму из своих карманных денег и выключать до начала ночного выпуска новостей. Я согласилась.

У меня никогда раньше не было телевизора в комнате. Как и модного мобильника – миниатюрного, легкого, с оплатой по факту. Фиона раскошелилась, потому что мой старый сломался. Я тотчас отправила сообщение Триму и Грейс, чтобы они знали мой новый номер: «КАК ВЫ? ЗДЕСЬ КРУТО. ЛЮБЛЮ. Х».

Только никакой крутизной здесь и не пахло.

Кто-то решил бы, что я уже в раю с этой шикарной комнатой, мобильником, телевизором. Чего еще может желать ребенок из приюта? И тем не менее все это казалось неправильным. Я чувствовала себя паршивой овцой в доме Олдриджей, наркоманом в классе йоги.

Взять хотя бы сигареты.

Я не сказала Фионе и Рэю, что курю. Таким чистюлям этого не понять. Так что приходилось дымить в открытое окно, запираясь в своей комнате.

Однажды в субботу Рэй нашел мой окурок.

– Эй, Холли!

Он возился в саду, а у меня было приоткрыто окно. Я высунула нос. Воздух дрожал, как будто предчувствуя что-то недоброе. Рэй улыбался мне снизу. Так обычно улыбаются застигнутые врасплох.

– Что?

Он поднял темный окурок и покрутил его в пальцах, как бумажный зонтик для коктейля.

– Это твое?

– Не-а. Я здесь ни при чем.

– Может, ветром занесло?

– Да, точно, – подхватила я. – Наверняка ветер. Такие порывы налетают, с ума сойти.

Он покачал головой, как будто мир – грустное место, и бросил окурок в контейнер с садовым мусором.

– Знаешь, я ведь сам курил, – сказал он, вооружаясь ножницами для стрижки живой изгороди.

– Да ну?

– Было дело. Но я понял, что это игра для дураков. Поэтому бросил.

Он начал стрижку. Щелк-щелк.

Щелканье ножницами затянулось на целый день. Я закрыла окно и задернула шторы для большего уединения. Сейчас я могла бы убить за сигарету. Но у меня не было ни пенса, потому что почти все мои карманные деньги уходили на оплату телевизора. Поэтому я выкурила воображаемую сигарету и стала играть в няшку Солас. Накрасила ногти ярко-красным лаком и начала кривляться перед зеркалом в парике, топе от бикини и ультракороткой юбке. Моя мама когда-то танцевала во всех лучших клубах Мейфэйра и имела успех. У нее был обтягивающий костюм с блестками и страусовыми перьями. Я не сомневалась в том, что она и сейчас зажигает, теперь уже в Ирландии, в каком-нибудь шикарном местечке, где все на нее таращатся и пускают слюни. Скоро и я вернусь туда, в Ирландию, откуда начинался наш с мамой путь, и присоединюсь к ней на сцене, и мы будем выступать дуэтом.

Если спросить меня, помню ли я Ирландию, то я отвечу, что она до сих пор как картина, залитая дождем. Мне было пять лет, когда мы отправились морем в Англию. В памяти вспыхивают какие-то фрагменты. Жужжащая муха над желтым абажуром; смех, доносящийся из другой комнаты; высокий шпиль и чуть дальше мост, откуда я бросала палки в черную реку.

И там сейчас жила мама. Она там, а я здесь, и это казалось ошибкой. Ей пришлось спешно покинуть Англию, и она хотела послать за мной, но не успела, потому что пришли социальные службы и забрали меня, и теперь она не знает, где меня искать. Мой грандиозный план состоял в том, чтобы вернуться в Ирландию и самой разыскать маму. Я знала, что увижу ее на рекламном щите в облегающем танцевальном костюме, все там же, в Корке, нашем родном городе. Танцуя в парике, который делал меня старше, я как будто на шаг приближалась к маме. Я иду, мамочка. Шаг-поворот, шаг-поворот. Где бы ты ни была, я найду тебя. Щелк-щелк, подтверждали ножницы Рэя. И тут свет изменился, и парик заблестел. Оконная рама задрожала под натиском урагана.

Я улыбнулась, приветствуя град как знамение.

«Представь себе ветер, бьющий в лицо, девочка, – напевала я про себя. – Представь себе взгляды мужчин. Легковушки и грузовики, летящие по дорогам; поля, зеленые холмы и маленькие городки, проносящиеся мимо. Представь себе Ирландию, глупых собак, мокрые от дождя тротуары и людей, танцующих ночь напролет в барах, где не смолкают музыка и смех.

Представь себе свободу, Холли. Только представь».

8. Ох уж эти костеры

Вскоре с визитом нагрянула Рейчел – проверить, прижилась ли я в новом доме. Мы расселись в гостиной на двух массивных диванах под странным светильником, что нависал над низким столиком. Своими восемью перекрученными щупальцами, удерживающими крошечные лампочки, он напоминал сумасшедшего осьминога. На каминной полке тикали дорожные часы. Фиона, Рэй и Рейчел пили чай из чашек, аккуратно расставленных на подставках из рафии, которые Фиона почему-то называла костерами. Мой стакан с колой тоже стоял на таком костере. Фиона весело болтала, как будто мы жили счастливой семьей. Она ни словом не обмолвилась о той стычке, когда я назвала ее Бесплодкой.

– Ты счастлива, Холли? – спросила Рейчел.

– Да. Все хорошо, – сказала я.

– Скучаешь по Дому?

– Не-а.

– Майко ушел оттуда. Ты знала?

Я не должна была удивляться, но удивилась.

– Ушел?

– У него новая работа, с малолетними преступниками. Он перебрался в Северный Лондон, это через реку, в сторону Финчли.

Я представила себе, как Майко уплывает от меня навсегда, потому что правила диктуют прекращение всяких контактов. Прощайте, веселые байки о сумасшедшей ирландской семье в графстве Майо, спаси господи, о тысяче и одном кузене, о тех временах, когда он скитался по Франции. Прощайте, выбитый передний зуб и бритая голова, мастерские обводки в футболе, которым он обучал Трима. Теперь Майко будет жонглировать и играть на гитаре для кучки тупых хулиганов, которые при первой же возможности набьют ему морду.

– Хочешь передать ему весточку? – предложила Рейчел.

– Весточку?

– Ну, скажем, пожелать удачи на новой работе или что-то в этом роде? Вы ведь были друзьями, не так ли?

– Наверное.

– Значит, тебе есть что сказать ему?

Я пожала плечами. Фиона спросила, не хочу ли я еще колы. Я кивнула, и она ушла на кухню. Повисло молчание. Рэй поинтересовался у Рейчел, откуда она родом, не из этих ли мест. Я втянула щеку и принялась вычерчивать спираль на кремовом ковре мыском кроссовка. Темплтон-хаус съеживался с каждым витком. Грейс, Трим и Майко стали тремя размытыми точками, а годы, проведенные там, – сном, который больше никогда не повторится. Я видела, как Майко уходит на север по мосту через реку, и Биг-Бен провожает его колокольным звоном. Перед глазами возникла Грейс, разучивающая легкую походку, чтобы стать супермоделью. И Трим, будущий миллионер, мечтающий открыть сеть казино. Грейс и Трим, неисправимые фантазеры и мои верные друзья, ни разу даже не написали мне. И Майко не прислал открытку, чтобы попрощаться. Фиона вернулась с напитком. Я встала и промчалась мимо нее, ничего не сказав.

Поднявшись к себе, я надела парик Солас. Причесалась, и мама снова появилась в зеркале, умоляя меня не останавливаться, ради всей Ирландии, и клянусь, я слышала, как в небесном доме поднимался лифт, чтобы забрать ее на ночную работу. Он гудел, преодолевая этаж за этажом, пока не остановился.

– Холли?

Это Фиона стучалась в мою дверь.

– Рейчел ушла. Она просила сказать тебе «до свидания». Ты в порядке?

– Да.

– Ты что-то затихла.

– Да.

– Можно мне войти?

Я спрятала парик под подушку и легла на кровать, прижимая Розабель к животу.

– Наверное.

Из-за двери выглянуло ее лицо, бледное и улыбающееся.

– Ты так уютно устроилась.

– Да.

– Холли, с тобой все в порядке? Правда?

– Все хорошо.

– Только ты выглядишь так, будто плакала.

Я теребила уши Розабель.

– Мы тут с Рэем подумали… Не хочешь навестить Темплтон-хаус? Рэй сказал, что отвезет тебя. Может, в следующий уик-энд?

Я пожала плечами, как будто мне все равно. С другой стороны, неплохо бы повидаться с Грейс и Тримом, как в старые добрые времена. Я подумала о том, что скажет Грейс о моем новом джемпере на молнии. Наверное, погладит свою лебединую шею супермодели и посоветует расстегнуть молнию. А Трим отработает на мне новые приемы тхэквондо.

– Ладно. Как скажешь, Фиона.

Она усмехнулась.

– Отлично, Холл. Пойду, обрадую Рэя. – Она закрыла за собой дверь.

Холл?

Только мама называла меня так.

Я с силой запустила плюшевой Розабель в дверь, где только что маячило лицо Фионы.

Но в следующие выходные она вспомнила об обещании, и Рэй отвез меня на другой конец боро.

Темплтон-хаус как будто не изменился, но все же стал чужим. Тот же запах, но другие люди. Без Майко он словно опустел. Грейс хлопала ресницами, гладила свою модельную шею и рассказывала о новой подруге, Эш. Эш то, Эш сё. Голос звучал как-то неестественно, и она смеялась без причины, и я подумала, уж не накурилась ли она травки. Она начала баловаться этим незадолго до моего отъезда.

– Где Трим, Грейс? – спросила я.

– Трим? Как всегда, в камере. Где ж еще, черт возьми. Ему там самое место.

– Почему? Что он опять натворил?

– Резал шины на автомобилях или что-то вроде того. Какая разница? И кого это волнует? Мы с Тримом уже история, – бубнила она и снова засмеялась.

Я хотела заглянуть в свою бывшую комнату, посмотреть, висят ли еще на окне золотые шторы, но теперь там жила Эш. Пожалуй, лучше было бы сказать, что меня ждет приемный отец и я не могу остаться надолго.

– Пока, Грейс, – бросила я.

Она уставилась на свои ногти, как будто только что сделала маникюр. Я заметила изрезанную кутикулу. Грейс ковыряла ее маникюрными ножницами, отвлекаясь только на то, чтобы погладить шею.

– Увидимся, Грейс. – Я подошла ближе, заметив, что ее глаза как будто наполнились слезами. Мне захотелось потрогать ее красивые косы, но я не посмела. – Грейс?

– Ты ведьма, Холли, – со злостью прошипела она.

– Ведьма? Я?

– Да, ты. Ты и твоя новая приемная семья. Чертова ведьма-корова. Так сказал Трим перед тем, как его забрали.

– Я не ведьма.

– Не спорь.

Я пожала плечами.

– Приемная семья. Не так уж это и здорово, Грейс.

– Нет?

– Нет.

– Это почему же?

– Не знаю. Уж очень они суетятся.

– Суетятся?

– Да. И брюзжат.

– Брюзжат?

– Целыми днями. Все пилят, пилят.

– За что?

– Ну, скажем, что я ставлю посуду прямо на стол, не подкладывая коврик.

Грейс сморщила нос.

– Коврик?

– Ну, ты знаешь. Чтобы не оставлять пятен на столе. Только они называют их костерами.

– Костерами?

– Да. Так принято у аристократов.

– Кооостеры, – нараспев произнесла она, и я рассмеялась. Дрогнули ее ресницы. – Расстегни молнию, Холли. Ты как чертова монахиня, застегнутая на все пуговицы.

Я расстегнула молнию чуть ли не до лифчика.

– Мистер и миссис Кооостер, – не унималась она, и мы обе хохотали до упаду.

– Значит, там не так хорошо, как здесь? – Грейс обвела руками комнату.

– Не-а. Никакого сравнения.

– Так почему бы тебе не вернуться?

Я шумно выдохнула.

– Теперь Эш живет в моей комнате. Не забыла?

– Ах да. Эш. И что?

– Я бы не хотела делить комнату ни с какой Эш.

– Эш здесь лишь временно.

Я теребила застежку молнии, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, когда она уйдет, может, я и вернусь.

– Ха. Врешь ты все. – Она это знала, как знала и я. Темплтон-хаус был односторонним турникетом. – Ты не вернешься, Холли. Уж поверь мне. Ты ведьма и корова. – Она вдруг спрыгнула с дивана и выскочила за дверь, прежде чем я успела ответить. Ее смуглые широкие плечи в укороченном топе сотрясались, но я не могла понять, смеется она или плачет.

– Грейс, – крикнула я. – Не уходи.

Дверь захлопнулась за ней. Грейс покинула меня, навсегда стирая прошлое.

– Грейс? – расплакалась я. – Пожалуйста. Вернись.

Тишина.

«Сама ты ведьма и корова», – подумала я и пнула ногой стул. Я оглядела до боли знакомую комнату, вспоминая, как мы дрались за пульт, выбирая, что смотреть по телевизору, а Трим бредил «Титаником». Телевизор работал, но без звука, и дикторша в унылом прикиде могита вещала о погоде, тыча указкой в карту Англии. На ее лице застыла фальшивая улыбка, какой вечно сияют синоптики, особенно если надвигается дождь, как те черные облака, что маячили сейчас на карте. Я нашла пульт и выключила телевизор. А потом запихнула пульт под диван, чтобы никто его не нашел.

Будет вам уроком, подумала я.

«Если Рэй и Фиона вернут меня обратно, я покончу с собой», – мысленно пообещала я.

Я попрощалась с комнатой отдыха и вышла из дома – больше прощаться было не с кем. Я шагала по щербатой дорожке, зарастающей сорняками, и лассо гнева уже летело, потому что мне хотелось сжечь это место дотла.

Я села в машину Рэя и всю обратную дорогу смотрела в боковое окно. Не хотела, чтобы Рэй видел мои глаза, полные слез. Он поставил запись какой-то странной группы, которую я никогда не слышала, и подпевал. Музыка, мягкая и мечтательная, сопровождала рассказ женщины о том, как парень кружит на самолете, выписывая в небе ее имя.

– Ну, Холли, – заговорил он, когда смолкли последние аккорды. – Какие впечатления?

Я не знала, что он имеет в виду – песню или дом. Эмоции вырвались наружу горькими рыданиями, и я не могла остановиться. Я думала о том, как могли бы сиять в небе буквы моего имени, сложенные из облаков, и тогда Майко увидел бы их из своего Северного Лондона и, возможно, вспомнил обо мне. Я больше не могла держать это в себе. Краска на лице растеклась, превратив меня в пугало. Рэй остановил машину. Он нашел носовой платок и протянул его мне, но ничего не сказал. Я чувствовала, что он ждет, пока я успокоюсь.

– Хм, Холли, – буркнул он немного погодя. – Что, все так плохо?

Это едва не вызвало новую истерику, но он завел машину и поехал дальше, а я проглотила боль, и она улеглась тяжестью у меня в животе, словно после сытного ужина. Больше он не произнес ни слова. Я хотела умереть со стыда. Проклинала Грейс и Трима, проклинала Майко, дом и социальную службу. Потом переключилась на Олдриджей и Рейчел. Наконец добралась и до себя, заодно проклиная и песню, и чертовы костеры, и все, что видела из окна машины. Когда начался проливной дождь, на душе стало легче.

9. Утешение в дороге

В ту ночь я стащила у Рэя карту дорог Британии и принесла ее в свою комнату. Пора стать серьезной, девочка. Я изучила все дороги, ведущие из Лондона на север, юг, восток и запад, и отыскала одну, длинной плутающей змейкой уходящую на запад. Некоторые дороги соединялись с другими и обрывались. Не то что эта, А40. Оксфорд. Челтнем. Мои пальцы скользили по маршруту, вычерченному на карте. Дорога шла через Уэльс. Абергавенни. Лландовери. Лландейло. Кармартен. Я называла имена, хотя и не знала толком, как они произносятся. Лан-дей-лоу. Ландо-вери. Дорога выходила к морю в местечке под названием Фишгард. Затем пунктирная линия продолжалась по морю, обозначая паромную переправу. На побережье Ирландии, у самого края страницы, пунктир врезался в порт Рослэр.

Я представила себя на холме у Фишгарда, где пасутся овцы. Внизу расстилались квадраты полей, засеянных высокими культурами. А за ними открывалась бесконечная синяя даль. Море. И белые парусники устремлялись на запад, в Ирландию.

Я нацепила парик и мысленно увидела Солас на трассе А40 – «А», конечно же, обозначала «авантюру». Парик поблескивал в лучах заката. Неукротимая Солас, острая на язык, гламурная девчонка, шагала по дороге, голосуя большим пальцем одной руки, с сигаретой в другой руке. Я пересекала море и высаживалась в Ирландии. И вот уже поднималась на холм, навстречу маме, упиваясь утренним воздухом. Это было подобно прогулке под шелковым дождем. Сумасшедшие ирландские собаки приветствовали меня звонким лаем, запрыгивая на колени. Вот каким я представляла свой первый сладкий день на том берегу, где трава зеленее. В ту ночь и каждую ночь в течение нескольких недель я путешествовала по намеченному маршруту.

10. Утюг

Настало лето, прежде чем я осуществила свою мечту. Жарким июньским утром накануне моего дня рождения я открыла окно и вдохнула свежий чистый воздух. Фиолетово-сизые крыши окрестных домов блестели на ярком солнце.

В такой день трудно усидеть дома.

Внизу Рэй в спешке собирался на работу, явно опаздывая, а Фиона гладила ему рубашку. Рэй мельтешил на кухне, подгонял жену, а я, в наушниках, сидела перед миской с хлопьями. Фиона и Рэй редко ругались, потому что Рэй вечно пропадал на работе, а когда бывал дома, больше помалкивал. Фиона жаловалась, что спорить с ним – все равно что спорить с вешалкой. Но в то утро они сцепились не на шутку. Я видела, как он размахивает руками, словно утопающий. Он выхватил рубашку, прежде чем Фиона успела ее отутюжить. Заинтригованная, я даже сняла наушники.

– Я же еще не закончила, – огрызнулась Фиона.

– Все в порядке, Фи. Я опаздываю.

– Но рукава мятые.

– Надену пиджак. Никто не увидит. – Он стащил рубашку с гладильной доски.

– На работе душегубка. Ты же не сможешь сидеть в пиджаке.

– У нас в офисе кондиционер.

– Обычно ты не надеваешь пиджак.

– У меня важная встреча.

– Встреча?

– Да, Фи. Вроде того. На самом деле – собеседование.

– Собеседование? Какое еще собеседование?

Рэй пожал плечами, надевая мятую рубашку.

– Просто беседа, ничего…

– Что за собеседование?

– Насчет работы.

– Какой работы? Где?

– В нашей же компании. Только в северном офисе…

– Северном офисе? – взвизгнула Фиона.

Я подумала о Майко, который тоже отправился на север. Может, и Рэй собирается следом за ним?

– Ты мне ничего не говорил, – закричала Фиона. – Даже не посоветовался со мной.

– Это всего лишь…

Фиона грохнула утюгом и унеслась с кухни. Только она неправильно поставила утюг, и он упал с доски, чуть не приземлившись Рэю на ногу. У меня в голове что-то щелкнуло. Я застыла на месте. Рэй подпрыгнул, потом увидел, что я за ним наблюдаю, и улыбнулся так, словно мы с ним оказались по одну сторону баррикад, а утюг и Фиона – по другую. Я отключила мозг и снова надела наушники, врубив громкую музыку. Отодвинув миску с хлопьями, я побежала наверх, и мое сердце отстукивало бум-ди-ди-бум в такт оглушительным аккордам Storm Alert.

В утюге я увидела знак.

Фиона спускалась вниз, мне навстречу.

– Что за спешка? – запричитала она. – Почему все такие дерганые сегодня?

Я пожала плечами. У себя в комнате я надела школьную форму, снова спустилась вниз и направилась к двери. Мысли бежали впереди, взбудораженные новым планом.

– Пока, Фиона, – крикнула я как ни в чем не бывало.

Может быть, это прозвучало слишком громко, потому что я была в наушниках. Фиона стояла в холле и, кажется, что-то говорила.

– Что, Фиона? – Я приподняла наушники.

– Я так и думала, что ты не слышишь меня в наушниках. Как будто со стеной разговариваю. – Она подошла ко мне.

Лассо полетело.

– Послушай, Холл, – начала она.

Бомба готовилась к взрыву.

– Я просто хотела сказать, что сегодня задержусь и буду поздно, – пробормотала Фиона. – У тебя с собой ключи?

– Да.

– Мне нужно будет кое-что сделать для одного очень важного человека. Так что, как придешь, приготовь себе сэндвич. Я буду дома к шести или около того.

Я кивнула, снова надевая наушники. Она как-то странно улыбнулась, встречаясь со мной взглядом.

– Пока, Фиона, – сказала я и вышла за дверь.

Чтобы добраться до школы, мне нужно было пересечь общую территорию и сесть на автобус. Но в то утро я рванула прямиком к пруду. Там я села на сломанную скамейку и замерла в ожидании. Мои руки побелели и дрожали при мысли о горячем железе, приземлившемся у ног Рэя, и я слышала, как шипел утюг, как бывает, когда плеснешь водой на раскаленную поверхность. Вот и в моем мозгу что-то шипело. Дышала я с трудом, как будто на голову надели целлофановый пакет. Только воздух и зеленая трава спасли меня от удушья в тот день на скамейке. Солнце светило так ярко, что слепило глаза. Я зажмурилась, потому что ко мне возвращался дом в небесах с голосами Дэнни и мамы, они звучали все громче и злее. Утки в пруду тоже крякали и кусали друг друга. Весь мир погрузился в скандал, и я застряла где-то посередине.

«Эти Олдриджи меня доконают, – думала я. – Они совсем не мои люди. Мне нужно выбираться отсюда. Немедленно».

Я снова увидела Майко: бритоголовый и ухмыляющийся, он шагал по пыльному шоссе, выставив руку с оттопыренным большим пальцем, добираясь автостопом из одного конца Франции в другой. Картинка сменилась: перед глазами возникла A40, бегущая через всю Англию, как река к морю.

«А» значит «авантюра», – подумала я.

И улыбнулась. Я вернулась по траве тем же путем, каким пришла, нащупывая в кармане ключ от дома на Меркуция-роуд.

Хватит с меня школьного ада. Хватит с меня Тутинга с его понтами. Хватит с меня Рейчел с ее визитами, правилами и отчетами. Мне все это до смерти надоело. Отныне существовали только я и парик, и вместе мы составляли девушку по имени Солас. Солас собиралась в дорогу. Сегодня же.

В последний раз я сбегáла спонтанно, с пустыми руками. Но больше не хотела повторять эту ошибку.

Я открыла дверь дома 22 по Меркуция-роуд своим ключом. Фиона уже ушла учить детей, Рэй отправился в свой офис, где могиты занимались планами, зданиями и прочим занудством. Я закрыла за собой входную дверь. Холл встретил меня унынием зала ожидания. Тишина стояла гробовая. Мне не терпелось поскорее уйти, но надо было забрать свои вещи, не говоря уже о парике. На этот раз я убегала серьезно. У меня был план.

Я поднялась наверх и достала свой лучший рюкзак из кожи ящерицы. Туда я сложила:

зубную щетку;

наушники;

губную помаду;

три любимых компакт-диска;

мобильник.

Я подошла к каминной полке и достала из шкатулки мамино янтарное кольцо. Золотисто-коричневого цвета, в форме старомодного надгробия, оно служило мне талисманом удачи. Внутри чернело пятнышко, похожее на застрявшего жучка. Майко сказал мне, что это ископаемое из давно ушедшего мира, запертое там навсегда. «Такое кольцо у тебя с пальцем отрубят, Холл», – эхом отозвался у меня в голове мамин голос. Я улыбнулась и спрятала его в потайном кармане на молнии в рюкзаке.

Потом я сняла Розабель с подушки. Погладила ее истрепанные уши.

– Гггав!

Как ни прискорбно, но Розабель не могла пойти со мной. Слишком большая, она бы не поместилась в рюкзак. К тому же в парике я выглядела на 17, а не на 14 лет – старовата, чтобы таскать с собой игрушечную собаку. Я положила ее обратно на кровать, и она уткнулась черным пластиковым носом в передние лапы.

Я переоделась, выбрав лучшие шмотки, включая новый топ и кроссовки.

Затем я обошла дом в поисках денег. У меня в кошельке было шесть фунтов. Пятифунтовую бумажку я нашла в одном из пиджаков Рэя, да еще вытрясла кучу мелочи из карманов его брюк. Он все равно не заметит, решила я. Так у меня набралось 19 фунтов. Потом я достала атлас дорог и чуть ли не с корнем выдрала страницы, на которых была обозначена А40. И тут меня осенило: «Вот тупица. Они сразу догадаются, куда ты отправилась, если оставить атлас в таком виде». Поэтому я захватила всю книжку, решив, что избавлюсь от лишнего по дороге.

На кухне так и стояла гладильная доска с утюгом. Перед глазами повисла пелена. Сквозь нее пробивался тусклый белесый свет, как будто еще немного – и взорвется лампочка. «Пора, мистер и миссис Бесплодки», – отчеканила я. И вернулась в гостиную, где не было никаких гостей, только я и тикающие дорожные часы, да костеры на столике. Больше никто и никогда не запретит мне ставить кружку прямо на стол, как будто кофейные кольца – это грех, подумала я.

Неужели я действительно собиралась уйти?

Да.

Мой последний побег привел меня за решетку.

На этот раз я отправляюсь в совершенно новую жизнь, в новой стране. Без чьей-либо помощи, на свой страх и риск.

Наконец я надела парик. Над дорожными часами висело зеркало в позолоченной раме. Я опустила голову, и мои жидкие каштановые волосы исчезли под сеточкой парика. Я разбросала белокурые пряди, прикрывая уши и виски, и подняла глаза. Из зеркала на меня смотрел шетлендский пони. Челка висела слишком низко. Я зачесала ее назад и слегка растрепала, после чего накрасила губы розовой помадой. Вот вам и гламурная дива. Девушка в дороге. Твой выход, Солас.

Я надула губы. Послала самой себе воздушный поцелуй. Похлопала ресницами. Солас – та еще штучка. Ей плевать, что думают другие. Ей все до лампочки. У нее куча друзей, разбросанных по всей Ирландии. Ей есть куда пойти. Порхая, как ветерок, я написала записку.

Дорогие Фиона и Рэй, я уехала на Тенерифе работать в клубе моего приятеля Дрю, который прислал мне билеты и все такое, так что не вздумайте меня искать. Прощайте, и спасибо за все, Холли.

Я перечитала записку и добавила знак поцелуя в виде буквы «Х». Потом аккуратно положила ключ поверх записки. Вышла из дома. С рюкзачком из кожи ящерицы за спиной, воображаемой сигаретой в правой руке и копной белокурых волос. Передо мной расстилалась дорога, и она принадлежала только мне.

11. Подземка

Я спустилась по семи ступенькам вниз, вышла на улицу и решительно двинулась вперед. Длинные худые конечности добавляли моей походке расслабленности, а с белокурыми волосами, гладкими и сияющими, как будто только что из парикмахерской, я выглядела на миллион.

На Меркуция-роуд существовало негласное правило, что дверь вашего дома должна отличаться от двух соседних. Так они и чередовались: красная, голубая, черная, темно-серая, снова черная. Два одинаковых цвета никогда не встречались рядом. Если бы это зависело от меня, я бы покрасила все в ярко-розовый. Подъемные окна провожали меня взглядами. Руки чесались поднять камень и швырнуть его в стекло, но я вспомнила, что нахожусь в бегах, поэтому просто свернула на главную улицу и направилась к подземке. Мой план состоял в том, чтобы купить билет и отправиться как можно дальше на запад. Каждый дурак знает, что из города автостопом не уехать. Помню, Майко рассказывал, что во Франции он никогда не ловил машину в городе, потому что городские видят в каждом незнакомце убийцу с топором и никогда не остановятся. Значит, мне нужно было добраться до лондонских окраин.

Горячий затхлый воздух ударил в нос, когда я спустилась на станцию. Этот запах напомнил мне о наших воскресных вылазках с Грейс и Тримом. Но сегодня это был запах свободы, ее первый вестник.

Люди, поезда и эскалаторы создавали оглушительный шум.

– Детский билет, – крикнула я кассиру в окошке.

– По мне, так ты не похожа на ребенка.

Я растерянно уставилась на него. Такого раньше не случалось. И тут я вспомнила про парик. Он же добавил мне года три. Стало быть, теперь мне 17, а не 14.

– Мне меньше 16, – закричала я. – Честное слово.

– Расскажи это кому-нибудь другому, – хохотнул кассир и незаметно подмигнул мне.

Потом постучал по своей машинке, и оттуда вылетела карточка, а я передала ему деньги. Он пересчитал монеты и кивнул.

Я спустилась по эскалатору, улыбаясь так, будто выиграла конкурс красоты. «Расскажи это кому-нибудь другому, детка», – напевала я, довольная собой. Но вдруг хлынул порыв воздуха и едва не унес мой парик. Я вовремя прижала его свободной рукой и расхохоталась, как недоумок, выпущенный на волю. Привыкай к свободе, девочка, напомнил мне ветер подземки.

Я сразу же села на поезд, идущий через «Чаринг-Кросс». «Балхэм». «Клэпхэм Саут». Поезд несся на север, извиваясь на поворотах, издавая отвратительный скрип, как будто скребли ногтем по доске. В вагоне пахло маслом, горелыми спичками и потными телами. После часа пик повсюду валялись газеты. Рэй, наверное, проследовал этим же маршрутом чуть раньше. Я представила его, держащимся за поручень, с пустым и усталым лицом, каким он бывает по вечерам. Его только что выглаженная рубашка наверняка снова помялась. Собеседование по поводу северного офиса? До меня вдруг дошло, что речь шла вовсе не о Северном Лондоне, как в случае Майко, подавшегося в сторону Финчли, потому что Рэй и так работал на том берегу реки. Он имел в виду север страны. Это означало, что, если бы он получил работу, они бы с Фионой уехали из Лондона, и что стало бы со мной? Вот именно. Я закусила губу. Как хорошо, что я сбежала. Мне вдруг показалось, что я слышу голос Рэя, как будто он сидит рядом со мной. Твое имя сделано из облака, Холли. Я тряхнула головой и огляделась. Никого. Только мужик в рваных джинсах и с татуировками на руках пялился на меня. Лысый, с толстыми щеками и серой щетиной. Ему не хватало только топора. Поэтому я уставилась на свои кроссовки, как на карту сокровищ. Он процедил какое-то ругательство, и я покосилась на аварийный шнур, когда поезд остановился на следующей станции.

«Клэпхем Коммон». В вагон ввалилась целая толпа. Чему я несказанно обрадовалась.

«Клэпхэм Норт». Я ездила этим маршрутом, когда мы с Фионой отправились на шопинг, и еще раньше, во время наших воскресных вылазок с Тримом и Грейс. Мы покупали напитки и сигареты и дурачились на платформах. Трим изображал армейского капрала и вытягивался по стойке «смирно». Потом колотил палкой по верхним фонарям, как будто они рядовые под его командованием. Грейс заваливалась на скамейки, как наркоманка на грани смерти. Я вчитывалась в мелкий шрифт на рекламных объявлениях, где говорилось, что вы можете с одинаковым успехом и потерять все свои деньги, и удвоить их количество. Другими словами, не ведитесь на то, о чем пишут крупным шрифтом, если у вас есть мозги. В общем, типичное дерьмо для могитов. Нам было чертовски скучно. Иногда мы попадали в совершенно незнакомые места вроде «Дагенхэм Хитуэй». Я представляла себе кинжалы, общинные владения, грабителей и заросли ежевики, но там оказывались лишь дороги, грузовики и морось. При дневном свете от этого зрелища раскалывалась голова, так что мы опять спускались под землю и садились на другую ветку.

«Ватерлоо». Судя по карте, после «Ватерлоо» поезд шел по дну реки. При мысли о том, что над головой толща тяжелой грязной воды, мне стало не по себе. Что, если вода прорвется в туннель, вызовет короткое замыкание, поезд взорвется, и все утонут или сгорят, или и то и другое? Я прижала пальцы к вискам, отчасти чтобы проверить парик, отчасти чтобы выбить из головы дурные мысли. Я закрыла глаза и притворилась, будто жую жвачку. Но как бы я ни работала челюстями, это не помогло. Мне казалось, что я теряю сознание. Пришлось открыть глаза. Парень с татуировками все так же таращился на меня. Я должна выбраться отсюда. Немедленно. Схватив рюкзак, я протиснулась к двери.

Парень с татуировками теперь мурлыкал ругательства себе под нос.

Я тонула в море чужих рук, тел и несвежего дыхания.

Набережная. Двери открылись, и я выскочила на платформу. Я пробиралась сквозь толпы и придерживала парик, пока ехала на эскалаторе. Наверху я зашла в магазин, чтобы купить сигареты, но там тоже была давка, поэтому я выбралась на улицу и вдохнула свежий воздух.

Я оказалась рядом с цветочным ларьком.

– С вами все в порядке? – встревожился продавец.

Я вздрогнула.

– Да, спасибо. Лучше не бывает. – Я показала на высокие фиолетовые цветы с желтыми сердцевинками. – Сколько?

– Ирисы? Для тебя, милая, два фунта.

– Может быть, в другой раз.

Я махнула рукой, как подобает члену королевской семьи, и ушла. Я сделала вид, будто знаю, куда иду, но на самом деле понятия не имела. Я ощупала парик, проверяя, не сполз ли он и не выглядывают ли мои волосенки. Взгляд цветочника щекотал мне спину, и я поспешила по тропинке направо, с глаз долой.

Так я очутилась в этом причудливом саду, о существовании которого даже не подозревала. Это напоминало путешествие из ада в рай длиною в тридцать шагов. Каких только чудес не встретишь в Лондоне!

12. Лондон на блюдечке

Сад был полон секретов. Там стояли пустующие шезлонги, расстилались фигурные поляны желтых, синих и красных цветов, и разбрызгиватель поливал лужайки, но никто не прогуливался, только я.

Может, я просто выпала из реального мира? Может, это сад мечты? Но потом я увидела кафе с белыми пластиковыми столиками и редкими посетителями. Мне вдруг захотелось холодного чая с малиной. Я подошла к прилавку и купила чай, а заодно и «пирожное миллионеров». Это такие карамельные хрустящие лакомства, после которых Грейс, мечтающая стать супермоделью, непременно засунула бы два пальца в рот.

На улице я выбрала столик подальше от всяких могитов. Осушив полстакана напитка и проглотив пирожное, я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. За моими веками плыл солнечный шар. Птица щебетала рингтоном мобильника. Машины проносились вдоль берега реки. Сколько же всего забавного в Лондоне! Я улыбнулась.

Что дальше?

Можно поехать обратно через реку на автобусе, чтобы повидаться с Грейс. Может, она уже остыла и хочет помириться. Тогда мы вместе прошлись бы по магазинам на Оксфорд-Серкус или поучаствовали в представлениях в Ковент-Гарден. В такой день уличные актеры срывают большой куш. Мы могли бы поработать на них, Грейс и я. Собрать столько денег, что они заплатили бы нам нехилый процент. Зрители с балконов запускали бы в нас бумажные самолетики из пятифунтовых банкнот, визжали и мяукали от восторга. Грейс Великолепная и Солас Неукротимая. Уличные актеры приняли бы нас в свою труппу как талисманы на удачу, и вскоре мы бы колесили с ними по европейским столицам, и я наконец увидела бы Эйфелеву башню.

Но тут заявил о себе Биг-Бен, и я вернулась в Лондон. Бом, бом, бом. Раз, два, три.

Иногда, если дул правильный ветер, звон колоколов Биг-Бена долетал до нашего дома. Вместе с мамой мы отсчитывали часы. Мама выходила на балкон, потягивая свой прозрачный напиток со льдом. Сквозь закрытые веки я видела неподвижные гладкие облака и серебристые башни города, подернутые рябью сна. Четыре, пять. Полы маминого халата взметались, как шлейф фаты невесты, только халат был черный, а не белый, и из-под него выглядывали ночная сорочка лососево-розового цвета и пушистые тапочки под зебру. «Что всегда мечтала получить, – напевала она, – так это Лондон на блюдечке». Она смеялась, как будто только что сочинила первую строчку песни. «Лондон на чертовом блюдечке».

Шесть, семь, восемь. С высоты нашего балкона Лондон казался жужжащим роем миллионов жизней. Мама показывала мне, где садится солнце.

– Там Ирландия, Холл. Представь себе. Воздух. Зелень. Смех. Там можно дышать полной грудью, Холл. Когда-нибудь мы туда вернемся. Ты и я, вместе. Может, мы найдем старых друзей и начнем новую жизнь. У нас будет собака. И бунгало, наше собственное. И вид из окна, за который можно умереть. Не то что это уныние. Когда-нибудь, Холл. Обещаю.

Девять, десять, одиннадцать. Биг-Бен замолк. Я открыла глаза. Солнце нещадно палило, недопитый малиновый чай так и стоял на столике. Одиннадцать часов, а я нисколько не продвинулась на запад. Я уставилась на притихшие деревья.

«Что дальше?» – снова промелькнуло в голове.

Я достала карту и обнаружила, что нахожусь посреди гигантской, на целую страницу, кляксы, пульсирующей красными, желтыми, черными и коричневыми дорогами, которые невозможно различить.

Это что по-настоящему?

Если меня поймают, опять посадят за решетку, подумала я. Где голые стены, и дурно пахнет, и никто не отвечает на вопросы. Где некому пожелать спокойной ночи, и снится только то, как летишь вниз, и ящики со страхами открываются в мозгу. И ты ничего не слышишь, лишь голос парня, который тебя запер: «Никуда ты отсюда не денешься, солнышко, плачь, сколько хочешь».

Поэтому я решила, что все это по-настоящему и никто меня не поймает.

Со мной парик и проездной, и Лондон у меня на блюдечке.

На карте я отыскала дорогу А40 и проследила ее обратно до Лондона. Она проходила через Оксфорд, затем превращалась в жирную голубую линию, автомагистраль. И так тянулась до местечка под названием Шепердс-Буш. Шепердс-Буш, как я знала из своих путешествий с Грейс и Тримом, находится на линии подземки. Там нет зелени и пышных пастбищ с овцами и пастухами, но есть дороги, суета и грязь. Мысленно я уже стояла в начале автострады, вскинув руку с оттопыренным большим пальцем.

Мне совсем не хотелось снова спускаться в подземку, но похоже, это был единственный выход.

Я вырвала из атласа все страницы с картами, на которых обозначалась А40. Сложила их в рюкзак и встала из-за столика. Раскуроченный атлас я выбросила в мусорный контейнер, чувствуя себя преступником, избавляющимся от орудия убийства. Я быстро покинула парк, спустилась в метро и села на кольцевую линию в сторону запада, а потом сделала пересадку на центральную линию. Я не думала о разбойниках с топорами или наводнениях, просто врубила на полную мощь Storm Alert. Проехав еще две станции, я вышла на платформу, выложенную красно-кремовой плиткой, где пахло школьными обедами. «Шепердс-Буш». Ерунда. Я найду, где начинается голубая дорога, поймаю машину и поеду дальше.

Но когда я вышла на улицу, меня охватил ужас.

Солнце зашло, и зарядил дождь.

Я попала в сумасшедший дом.

Автомобили летели мимо, а от грохота грузовиков раскалывался череп.

Дождь усилился.

Нет, застрять здесь – равносильно самоубийству. Тебя арестуют.

Я брела по грязному тротуару, прикрывая рюкзаком голову, чтобы не испортить парик. Я снова спустилась в подземку и поднялась через другой выход. Мимо проносились автобусы, разрезая дождь.

Я заглянула в свой проездной. Зоны один, два и три. До меня дошло, что надо было покупать билет для всех шести зон. Я нисколько не приблизилась к границам Лондона.

Перед глазами проплывали Меркуция-роуд, моя спальня в абрикосовых тонах и телевизор, истомившийся без работы.

Я болталась на автобусной остановке, чтобы никто не заподозрил во мне потеряшку. Дождь не щадил парик. Я понимала, что, если это не прекратится, мне придется его снять. Тогда я снова буду старой доброй Холли Хоган, без дома и надежды.

Еще минута – и я спустилась бы в ненавистную подземку и поехала обратно в Тутинг Бек, конец истории. Но случилось чудо. Подъехал высокий, длинный красный двухэтажный автобус с надписью «ОКСФОРД» на боку. Люди, ожидавшие на остановке, двинулись вперед.

– Этот автобус действительно до Оксфорда? – спросила я у женщины-могита, что стояла передо мной.

– Очень на это надеюсь. Я туда и направляюсь. – Она сильно гнусавила, словно у нее в носу росли гроздья винограда.

Я забралась в автобус следом за ней.

– Один до Оксфорда, – сказала я водителю. Я не стала просить «детский билет». Не хотела, чтобы меня поймали без сопровождения взрослого.

Он даже не взглянул на меня.

– В один конец или два?

Хватит ли мне денег?

– В один.

– Восемь фунтов, – сказал он.

Как же я обрадовалась, что не купила сигареты. Я расплатилась и получила билет. Поднявшись на второй этаж, нашла несколько свободных мест сзади. Стряхнула с парика капли дождя и устроилась на сиденье. «Солас, ты сумасшедшая дрянная девчонка», – подумала я. За окном лило как из ведра. Ирландия стала на шаг ближе, а тюремная камера на мили дальше. Заурчал двигатель, и автобус взлетел на эстакаду, над домами и людьми, устремляясь в грязное небо, оставляя позади Лондон.

13. Девушка в автобусе

Автобус съехал с дороги и остановился возле станции метро под названием «Хиллингдон». Мы добрались до городских окраин. Улицы уступили место эстакадам и промзонам. Местность казалась дикой. Я вспомнила, как в детстве стояла у окна нашего дома в небесах и смотрела на черные старые башни, похожие на уродливые надгробья. Я прижимала ладонь к оконному стеклу и представляла себя по одну сторону стекла, а мир – по другую и придумывала, каково это будет, если мы поменяемся местами. Автобус сделал еще одну остановку, и через минуту по лестнице поднялась девушка с аккуратным рюкзаком и короткими каштановыми кудрями. Она шла в мою сторону. Я отвернулась к окну, потому что не хотела, чтобы кто-то сидел рядом со мной, но девушка остановилась возле меня.

– Здесь кто-нибудь сидит? – Еще одна гнусавая с виноградными гроздьями в носу.

– Нет.

– Не возражаешь?

– Нет.

– Благодарю.

Она сняла с плеч рюкзак и уселась. С ее кудряшек стекала вода, да и черные мокасины, какие носят только монашки, промокли насквозь. Таких маленьких ножек я в жизни не видела.

– Боже, какой гнилой день, – сказала она.

– Это точно.

– Ты в Оксфорд?

– Да.

– Я тоже. Учишься там?

Я пригладила парик и улыбнулась. Не знаю, что на меня нашло, но я сказала «да». Я, Холли Хоган, учусь в Оксфорде? Какой-то бред. Миссис Аткинс уже давно махнула на меня рукой. По крайней мере, я умела читать, не то что Грейс и Трим. Они едва знали алфавит. Обычно они заставляли меня зачитывать им рекламу в метро, но эти тексты вряд ли назовешь познавательными.

– Я тоже, – просияла девушка. – Я в Сент-Джонсе. А ты где?

– В Сент-Питере, – ляпнула я первое, что пришло на ум, и рассмеялась, как дурацкой шутке.

– О, – сказала она. – Я никого оттуда не знаю. Но думаю, что еда там такая же отвратная, а бар – супер.

Неужели это место действительно существует?

Я кивнула.

– Что-то хреново, что-то блестяще. – Мой грубый южно-лондонский акцент сменился гнусавостью, но эта глупышка из какого-то Джонса, похоже, ничего не поняла.

– Ты на первом курсе? – спросила она.

– Да.

– Я тоже. Нравится?

– Так себе.

– Всего лишь?

– Да. Ну, ты понимаешь. Кормежка.

Она засмеялась.

– И то верно. В кормежке все дело. У нас в Сент-Джонсе не так уж плохо.

– А в Питере просто беда, – сочиняла я на ходу. – Знаешь, что я обнаружила на днях в хлебцах?

– Нет, что?

– Что-то вроде червяка. Вылезало из дырки.

– Фу. Похоже на долгоносика. Ты сообщила об этом?

– Нет. Просто выбросила.

– Не думаю, что после такого смогла бы питаться в кампусе, – сказала девушка.

Кампус? Что за хрень и где находится?

Она полезла в рюкзак и достала потрепанную книгу в мягкой обложке. Я разглядела слово «Тацит» в названии.

– Не возражаешь, если я почитаю? – спросила она.

– Конечно нет.

Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-нибудь спрашивал разрешение на это. Но когда она погрузилась в чтение, я почти пожалела, что у меня нет с собой книги. Помните, я говорила, что книги скучные? Но на самом деле я иногда читаю. Когда никто не смотрит. Не старомодную тягомотину с конными экипажами, как «Джейн Эйр». Такое дерьмо меня утомляет. Но реальные истории, о настоящем, я могу сдюжить. Любовные романы, секс. Убийства. Люди в беде.

За неделю до этого миссис Аткинс пригласила в школу как раз такого писателя. Она думала, что после встречи со знаменитостью у нас загорятся глаза и появится интерес к предмету, и конечно же, когда он вошел, я его сразу раскусила: типичный самовлюбленный могит, тощий, в сверкающих очках в форме щели в почтовом ящике. Сейчас будет вещать о своих идеях, персонажах и издателях, подумала я, зевая. Он сел за стол и уставился на нас, как будто не знал, с чего начать. А потом вдруг спросил: «Кто-нибудь из вас верит в современные чудеса?»

Класс захихикал. Поднялось несколько рук. И внезапно все разом заговорили о чудесах, которые случались в их жизни: как бабушка умерла от сердечного приступа и очнулась, как встретили лучшего друга на Майорке на каникулах, как «Кристал Пэлас» обыграл «Манчестер Юнайтед» со счетом три-ноль.

Очкарик кивнул и сказал, что его появление здесь с презентацией книги «Одиннадцать жизней Тодда Фиша» тоже можно отнести к разряду современных чудес, потому что в детстве он ненавидел школу и толком научился читать лишь в тринадцать лет из-за дислексии. Вот и Трим говорит, что у него то же самое. Если спросить меня, я скажу, что для Трима это просто отмазка.

– Если бы в то время вы поставили на меня как на будущего писателя, – продолжил могит, – шанс на выигрыш был бы десять тысяч к одному, и вы бы несказанно разбогатели.

Я слушала его, покусывая щеку. Вероятность того, что я буду писателем, составляла миллион к одному. Но знаете что? Когда он попросил нас коротко написать о том, верим ли мы в чудеса, ему так понравились мои строчки, что он зачитал их классу. Все рассмеялись, а он сказал, что я ухватила «самую суть», что бы это ни значило. Я сохранила в памяти то, что написала. Вот как это выглядит.

«Я не верю в чудеса. Моя мама обычно говорила, что я – чудо, но теперь, когда я знаю, как появляются дети, понимаю, что никакого чуда в этом нет. Чудо больше похоже на то, как мой приятель Трим берет мяч от Майко, лучшего футболиста-непрофессионала из всех, кого я когда-либо встречала. Или, скажем, когда в моей пицце с ветчиной попадаются и кусочки ананаса. Это не имеет ничего общего с богом. Или везением. Везение – совсем не то, что чудо. Оно появляется из-за угла, когда ты долго ждешь автобус номер 68. Точно так же мне повезло оказаться в этой школе, в этом классе, в этот день и в эти минуты, когда я пишу про чудеса для автора, который говорит, что само его появление здесь – чудо, учитывая, как он еле тянул в школе. Чудо для него, но не для меня. Йо-хо-хо».

Я помню, что нарочно допустила кучу ошибок в правописании, но похоже, его это ничуть не смутило, да и я не превознесла его до небес.

Должно быть, я громко хихикнула, вспоминая этот эпизод, потому что девушка в автобусе оторвалась от чтения. Я тотчас отвернулась к окну, разглядывая поток машин на автостраде, и она вернулась к книге, вглядываясь в нее, как в карту сокровищ. Я украдкой заглянула в книгу, пытаясь понять, что в ней такого замечательного, но все, что увидела, это слова, которые казались сущей бессмыслицей.

Наконец девушка отложила книгу.

– Тулий[8] видели, но только издалека, – сказала она.

– Чего?

– Прости, это все книга, – засмеялась она. – Потрясающе интересно. Этот римский историк, Тацит, пишет о том, как Агрикола, его тесть, ходил под парусом вокруг Британии. И на подходе к вечной мерзлоте на севере он видит землю и думает, что это Тулий. Но им не хватило времени добраться до нее, или, может, было слишком холодно, поэтому они проплыли мимо. И, знаешь, Агрикола, должно быть, сожалел об этом всю оставшуюся жизнь. Это как его Святой Грааль, Тулий.

– Как ты сказала?

– Тулий. – Она показала мне слово из книги, ТУЛИЙ.

– Симпатичное имя, – сказала я.

– А у тебя есть такое? Место, как Тулий?

– В смысле?

– Место, что живет в твоем сердце и куда ты стремишься?

– О, да. Конечно. Есть такое. Ирландия.

– Ирландия?

– Да. Я там родилась. И давненько не возвращалась.

– Я слышала, там очень красиво.

– Изумительно. Зеленые, как и говорится, поля и трава. А у тебя какое место?

Девушка мечтательно закрыла глаза.

– Египет. Долина Царей.

– Мумии и все такое?

– Да. Но я хочу попасть не в нынешнюю Долину Царей, а в ту, что существовала в 1922 году. Я вижу себя на раскопках с Говардом Картером, как мы пробираемся в гробницу Тутанхамона, запечатанную тысячи лет назад, и время останавливается, и повсюду блеск золота.

Она сидела с закрытыми глазами, и ее рука подрагивала, как будто нащупывая путь через темный проход.

– Вот это настоящий Тулий.

Она открыла глаза.

– Ты, должно быть, думаешь, что я сумасшедшая. Вот что бывает после чтения мертвых языков. А ты что читаешь?

– «Джейн Эйр», – сказала я. Миссис Аткинс могла бы гордиться мной. Мы дошли до той части, где плакса Джейн убегает на болота из-за того, что мистер Рочестер прячет на чердаке сумасшедшую жену. В общем, глупость страшная.

Девушка рассмеялась.

– Я имела в виду учебники. В Оксфорде.

– О. – Я хихикнула. – Французские. – Это единственное, что пришло мне в голову, и к тому же самое смешное, потому что французский я ненавижу еще больше, чем английский.

– Французские?

Я кивнула.

– Ты имеешь в виду современные языки?

– Да.

– Разве вы не изучаете два?

– Два?

– Два языка.

– О да, конечно.

– А второй какой?

– Ирландский.

– Ирландский?

– Ага.

– Не знала, что в Оксфорде можно изучать ирландский. – Она широко распахнула карие глаза.

– Да, можно. Они только что ввели этот курс.

– Здорово. Правда, здорово. Ты с нуля начать изучать или уже кое-что знала?

– Да. Как я уже сказала, я ведь там родилась. И моя мама ирландка.

– Она говорит на этом языке?

– Да. – Так же, как по-русски.

– Скажи что-нибудь, я с удовольствием послушаю.

Водитель сделал поворот, и мы съехали с автострады. Почему-то все заговорили громче, или кондиционер отключился, но повсюду звучали голоса и смех. У меня горели уши.

– In uch san, doonan micall noondee, – произнесла я.

– Клёво. И что это значит?

– Это значит: «Когда, черт возьми, мы уже приедем?»

Девушка засмеялась.

– Это верно. Кстати, я – Хлоя.

Я усмехнулась.

– Солас.

– Солас?

Я кивнула.

– Классное имя. Но это ведь не ирландское имя?

– Нет, – ответила я. – Это была идея моего отца.

– Твоего отца?

– Да. Он англичанин. В отличие от моей мамы. Видишь ли, он писатель.

– Вау. Мой отец обычный гендир. Я бы предпочла, чтобы он был писателем.

Гендир. Что это? Что-то вроде королевской медали?

– И как его зовут, чтобы я могла его погуглить? – заинтересовалась Хлоя.

– Тодд Фиш, – ответила я.

– Фиш? Значит, это твоя фамилия?

Боже. Солас Фиш? Ни за что на свете.

– О, нет, – беспечно произнесла я. – Это его ненастоящее имя. Ну, то, что пишут на обложке.

– Ты имеешь в виду nom de plume?[9]

– Не совсем, – сказала я. – Скорее, его писательское имя.

Может, я забыла придать голосу гнусавости, но Хлоя как-то странно на меня посмотрела.

– Никогда не знала, что есть разница между… – Она замолчала и пожала плечами. – Но, послушай. Ты же изучаешь французский.

Мои щеки пылали. Рука инстинктивно потянулась к парику. Я заерзала на сиденье. Хлоя вернулась к своей книге о Святых Граалях и Тулиях. Автобус уперся в перекресток с круговым движением, где висел причудливый указатель на Оксфорд и кучу других мест, о которых я никогда не слышала.

Водитель сбросил скорость. Пассажиры встрепенулись, начали расхаживать по салону, собирать свои пожитки. Вот мы и в Оксфорде, подумала я. Но автобус тащился по унылой безликой улице, которая могла находиться в любом другом городе. Потом мы проехали круговую развязку, проскочили мост, и Оксфорд открылся мне во всей красе. Я увидела большую желтую башню, желтые стены и зеленые листья и молодых людей, уверенных в себе, как будто им принадлежит мир. Еще не старые, а уже могиты, решила я. Парень с девушкой, оба в черно-белом и балахонах с рукавами «летучая мышь», шли, держась за руки.

– Эти двое выглядят довольными собой, – сказала Хлоя. – Ученые.

– Слишком правильные, – заметила я.

– Скоро и мы будем такими же.

– Я бы и в гроб не легла в таком прикиде.

Хлоя удивленно вскинула брови.

– Тебе придется надеть его на экзамены. Это же sub fusc[10].

Возможно, sub fusc означал какие-то особые правила.

– Ха. Еще посмотрим, кто кого.

Хлоя хихикнула.

– Может, для тебя и сделают исключение. Если найдешь достойное оправдание.

– Я скажу, что у меня аллергия на пингвинов.

Хлоя зашлась от смеха.

– Или на зебр.

– Или на то и другое, – добавила я и зажмурилась, как будто сочетание черно-белого резало глаза.

Автобус повернул налево.

– Мой парень здесь учится, – сказала Хлоя, кивая на массивное здание из желтого камня.

Когда автобус проезжал мимо, я углядела ровную зеленую лужайку за арочным входом. В центре стояла тонкая черная статуя с приветственно поднятой рукой, а вокруг нее били струи самого красивого фонтана, который я когда-либо видела. Я вспомнила, как Трим обливал нас водой из шланга, когда мы с Грейс, одетые в бикини, бегали по саду на заднем дворе Темплтон-хауса. Он сдавливал конец шланга, и брызги разлетались во все стороны.

– Чистенько, – улыбнулась я.

– Да. Я иногда там обедаю. Или обедала. Сейчас он сдает выпускные экзамены.

– О.

– Я его почти не вижу.

– Печально.

– А в следующем году его здесь уже не будет.

– Уедет?

– Да. Он получил работу во Всемирном банке. В Лагосе.

Я никогда не знала о существовании Всемирного банка. Мне как-то не попадались на глаза его отделения. И, разумеется, о Лагосе я тоже впервые слышала.

– Круто, – сказала я, и Хлоя пожала плечами.

– Он доволен. Ну, кажется, приехали.

Хлоя закрыла книгу и достала рюкзак. Автобус повернул за угол и помчался по улицам с бетонными столбами и зданиями без окон, а затем втиснулся на площадь.

– Глостер Грин, – объявил водитель.

Он заехал на стоянку и выключил двигатель. Все начали суетиться, пропихиваясь к выходу.

Хлоя повернулась ко мне.

– Пока, Солас. Приятно было познакомиться. – Она протянула мне руку, и я пожала ее. Она схватила свой рюкзак. – Как твоя настоящая фамилия, чтобы я могла отправить тебе приглашение?

– Приглашение?

– Ну да. Пообедать в нашей столовой. Конечно, если ты этого хочешь.

– О да. Конечно.

Представив, как старая добрая Холли Хоган, она же Солас, обедает в столовой Сент-Джонса в окружении всех этих летучих мышей, я едва не расхохоталась.

– Обещаю, что долгоносиков не будет, – засмеялась она.

– Надеюсь, Хлоя.

– Так какая у тебя фамилия? Я пришлю тебе записку голубиной почтой.

Я захлопала ресницами. Голова пошла кругом.

– Уингер. Солас Уингер.

– До встречи, Солас. – Она помахала рукой и вышла из автобуса.

– Пока! – крикнула я ей вслед.

Потом схватила рюкзак и распушила челку парика. Я смотрела, как Хлоя исчезает за углом. Только после этого я выскочила из автобуса и легкой походкой зашагала через площадь. Холли Хоган никогда так легко не заводила друзей. Солас подружилась в два счета. Я едва не отбила чечетку на булыжной мостовой, как будто этот городок принадлежал мне. Я ли не Солас в дороге? И не у меня ли куча друзей? Я пребывала в такой эйфории, что чуть не угодила под автобус, который выруливал со стоянки.

Привет, Оксфорд, я здесь!

14. Преображение

Я фланировала по торговой улице, и меня чуть не сбил велосипедист. Велосипеды были повсюду. Меня тошнило от одного их вида. Никогда не понимала, как люди на них ездят. Трим говорит, что это легко, только нужна сноровка, но я даже не пробовала учиться, потому что все это выглядит как плохой цирк.

Пискнул мой мобильник. Пришло сообщение: «Не забудь, что я задержусь, Ф.» Фиона была настолько отсталой, что даже не умела пользоваться сокращениями.

Мое внимание привлек магазин платьев – полный улет. Сколько себя помню, я никогда не носила платья. Будучи натурой мятежной, я предпочитаю джинсы и спортивные топы. В этом я совсем не похожа на Грейс с ее дизайнерскими нарядами. Розовые тона, цветочки, оборки, колготки, юбки – это все не про меня. Но я остановилась и заглянула в витрину. На самом деле я проверяла парик. Пришлось его немного поправить. Я уложила пряди и невольно засмотрелась на манекены в ярких коротких платьях с воротником хомутиком: оранжевом и бледно-голубом в шоколадно-коричневых кляксах.

Дизайнер явно перестарался с экстази.

Платья были в стиле Солас, до последнего стежка.

У меня оставалось всего четыре фунта. Но, в конце концов, для чего придуман шоплифтинг?[11] Пару раз я занималась этим в маленькой кондитерской, которую держали азиаты, возле Темплтон-хауса. Помню, я стащила шоколадный батончик или пачку жвачки, но к одежде я еще не подступалась. В большинстве магазинов на шмотках имеются магнитные метки, так что их просто так не вынесешь. Как только подойдешь к выходу, срабатывает сигнализация. Тут нужно изловчиться и пронести одежду над или под электронным лучом или завернуть ее в фольгу, как учил Трим. Он так уверенно об этом говорил, как будто сам постоянно проделывал подобные трюки. Даже если сработает сигнализация, наставлял он, надо быстро делать ноги, и, пробежав квартал, охранники обычно бросают преследование. Но я не уверена в том, что он все это не выдумал, поскольку Трим любит приврать. Взять хотя бы его байку о том, что он родился в самолете, хотя чем черт не шутит. Так или иначе я никогда не воровала одежду.

На витринном стекле кто-то распылил краской: «Ликвидация». Я посмотрела на дверь. Магазин назывался SWISH. Я нырнула внутрь и направилась к стойкам в задней части зала. Продавщица болтала по телефону, как будто приклеенному к черепу.

– Да, как же. Я пришла в клуб, а он так и не появился. Да. Когда ты уже внутри, обратно не выйдешь… в Clone Zone не ставят метки. Нет. И что? Шан, он меня обманул. Что? Да. Между нами все кончено…

Я выбрала платье своего размера. Офигенное: кремового цвета, в мятно-зеленых и розовых облаках, без рукавов, на тонких бретельках, так что виден бюстгальтер, как у супермоделей. Магнитной метки я не увидела. Я взглянула на этикетку. Цену снизили с тридцати пяти до восемнадцати фунтов.

Я сняла платье с вешалки, сунула его в рюкзак – и все дела.

– …Он настоящий подонок, и, если хочет меня вернуть, ему придется… да-да, потрудиться… понимаешь, о чем я? Бросить его? Черт возьми, слишком…

Я шла по улице и хихикала, как шимпанзе. Деньги остались целы, новое платье, доставшееся мне даром, лежало в рюкзаке, а SWISH обеднел на 18 фунтов. И все потому, что парень той девушки так и не появился в клубе.

Незаметно для самой себя я оказалась возле большого универмага. Я вошла и поднялась по эскалатору, чтобы переодеться в туалете. Мне пришлось долго корячиться, чтобы застегнуть молнию на спине. В туалете воняло, а освещение делало тебя похожей на мертвеца. Майко любил говорить, что вина преследует тебя, как дурной запах, но я не улавливала запаха вины, пахло только старушечьими духами. И, когда я посмотрела на себя в зеркало, не могу сказать, что выглядела так уж плохо. Прошу прощения, Солас выглядела не так уж плохо. Цвета платья сочетались со светлым париком, и фасон подчеркивал стройные бедра. Я сложила джинсы и запихнула их в рюкзак. «Ты умерла, Холли Хоган», – сказала я зеркалу. Они могут искать Холли Хоган по всей стране и не найдут, потому что ее больше не существует. «Отныне можешь звать меня Солас», – сказала я своему отражению.

Но платье с кроссовками и носками смотрелось не очень. Так что я забралась в пугающий стеклянный лифт, чтобы снова спуститься на первый этаж. Я встала у самых дверей, и, когда кабинка ухнула вниз, мое сердце устремилось туда же, как это бывало раньше, в лифтах небоскреба, и захватило дух. Клянусь, я чувствовала, как мама сжимает мое плечо. «Держись, Холл», – прошипела она. Мы жили на верхнем этаже, номер 12. В доме было два лифта – для четных и нечетных этажей. Поэтому, когда четный был занят, мы поднимались на одиннадцатый этаж, а дальше пешком, по лестнице. В металлических лифтах всегда пахло мочой, и мама их ненавидела. «Лучше в собственном гробу, чем в этой мерзкой коробке, Холл», – говорила она.

Я чуть не грохнулась, когда прозрачный лифт резко приземлился, и испытала облегчение, ступив на твердую землю. Я вышла, побродила еще немного по оксфордским улицам и нашла благотворительный магазин.

Грейс говорит, что в таких магазинах одеваются только убогие и монашки. Фиона была бы первой в этом ряду, потому что она не может пройти мимо благотворительного магазина. Грейс любит только новые и модные шмотки. Но я захожу в такие заведения, когда никто не видит, и иногда покупаю футболку за два фунта. На этот раз я не собиралась воровать. Во всяком случае, в благотворительном магазине. Даже приемыши имеют свой кодекс чести. Я зашла в магазин и нашла черные босоножки своего размера, на довольно высоком широком каблуке. Стоили они пятерку. На один фунт больше, чем у меня было. Я огляделась по сторонам. Две престарелые продавщицы, могиты, болтали о предстоящем теннисном матче. «Уим-бл-дон-тен-нис», – гнусавили они. Так что я подошла к двери с босоножками в руке, как будто проверяла погоду. Я встала у полки с книгами, делая вид, что читаю названия, перекладывая босоножки из руки в руку, чтобы их не увидели с кассовой стойки. Незаметно я выплыла за дверь.

– До свидания, – крикнула мне вслед одна из дамочек-могитов.

Я помахала свободной рукой и рванула вниз по улице, размахивая босоножками, которые удерживала за ремешки.

Но в душе я чувствовала себя брошенным мимо урны клочком бумаги, и меня преследовал неприятный запах, о котором говорил Майко, потому что я украла из магазина для бедных. Я промчалась мимо больших желтых зданий и отыскала лужайку с каменной скамейкой во дворе церкви. Я села и переобулась. Но когда встала, у меня подкосились ноги. Непривычно высокого роста, я сделала несколько шагов. Может, когда-нибудь я подрасту еще немного и на каблуках смогу смотреть Майко прямо в глаза. Тут я вспомнила, что он ушел навсегда, за реку, и снова рухнула на скамейку. У меня еще оставались деньги, и я умирала с голоду. Я подумала о зануде Джейн Эйр, скитающейся среди пустошей. Мы читали в классе про то, как гордость не позволяла ей просить милостыню, и она предпочитала питаться холодной кашей из свиного корыта. Как грустно. Мне бы хватило денег на бигмак и еще чего-нибудь, а подкрепившись, я бы села на автобус. И уехала отсюда на запад в своей новой модной одежде. Так я задумала.

Я купила бургер с жареной картошкой и умяла все, устроившись на странной скамейке – то ли полусидя, то ли полулежа – на главной улице. Какой-то урод придумал такой дизайн, чтобы выделиться. Наверняка тоже переборщил с экстази. Спина после этой скамейки просто отваливалась. Вскоре набежали облака, и небо начало плеваться дождем. Последняя картошка исчезла у меня в животе, а я так и не наелась. Мимо спешили люди, на ходу раскрывая зонтики.

Иногда чувства похожи на оладьи. Их переворачиваешь, а они кое-как приземляются на сковороду, и никак нельзя понять почему. Как из мягких и пушистых мы превращаемся в скользких и колючих?

Беда в том, что мне некуда было идти. Я понятия не имела, в какой стороне находится эта гребаная А40. А в кошельке оставалось всего два фунта и мелочь. Их не хватило бы даже на покупку зонтика.

Этот город с его велосипедами и крыльями летучей мыши доконал меня окончательно.

Все неслись мимо, не замечая меня.

Мир превратился в зону клонов.

Во рту собрались капли воды, но я сразу догадалась, что это не дождь, потому что они были солеными. Возьми себя в руки, Холл. Я встала с идиотской скамейки и на каблуках побрела по улице. Я подумывала о том, чтобы вернуться в церковь – там хотя бы можно отсидеться внутри, и за это не возьмут денег. Но я, должно быть, не туда свернула, потому что все шла и шла, а церкви все не было. Впереди тянулась длинная дорога с огромными деревьями. Моросящий дождь усилился. Я беспокоилась о парике. Вдруг показалось большое здание с вычурными освещенными окнами; оно стояло чуть в стороне от дороги, позади лужайки. Вывеска на воротах гласила, что это музей, и бесплатный. Люди входили и выходили, но в основном все-таки спешили войти.

Я и музеи – вещи несовместимые. Все это барахло в стеклянных ящиках вызывает у меня головную боль. Но дождь разошелся не на шутку, и парик был бы испорчен, не найди я убежище. Поэтому я поплелась к двери и скользнула внутрь.

15. Мертвое царство

Тяжелая деревянная дверь открылась в большой, ярко освещенный зал с динозаврами. Ощущения пространства добавляла высокая остроконечная крыша из металла и стекла. В музее царило душное молчание. Школьники гоняли по проходам.

Я застонала. Повсюду мертвецы в ящиках. Совы. Страус. Лиса. Кто-то ведь убил их и превратил в чучела, и это подло. Мертвые должны гнить в земле, как заведено природой. Выдра с большими темными глазами шлепала по фальшивому подлеску и воде, как живая. Я представила себе, как она шарила по лесу, выискивая добычу, рыла землю, а кто-то подошел и пристрелил ее в голову, как это делают с тюленями в Арктике. Это ли не жестокость?

Я остановилась перед древним динозавром с массивной кистью и большим шипом на первом пальце, чтобы убивать своих врагов. Каким стал бы мир, подумала я, если бы у людей были такие же смертоносные шипы? Наверное, поубивали бы друг друга, и последний человек на земле умер бы от старости, не оставив после себя потомства. Тогда, возможно, выдры и тюлени бегали бы в свое удовольствие и мир изменился бы к луч-шему.

Затем я увидела странную будку с занавеской вместо двери. ФЛУОРЕСЦЕНТНЫЕ МИНЕРАЛЫ. За занавеской было темно, на полках лежали груды камней, и рядом располагались кнопки, включающие подсветку. Камни, конечно, мертвые, как и все в этом музее, но они мерцали подобно драгоценностям, а драгоценности я обожаю. Молочно-белый. Лиловый. Серебристый. Янтарь, как кольцо моей мамы. Я подумала о том, как их выкапывают из земли, делают из них украшения за миллион долларов, которые вызывают восхищение у всего мира, особенно если их носит Грейс Великолепная. Я могла бы часами смотреть на эти камни, но буквально следом за мной в будку вломилась толпа детей. Они завизжали, как будто обнаружили машину времени. Только они не утруждали себя созерцанием камней, просто шныряли туда-сюда и баловались подсветкой. Все, кроме одного серьезного парнишки в круглых очках. Он приподнялся на цыпочках, так что оказался вровень с моим локтем, и приклеился носом к стеклянной витрине, внимательно читая надписи. Другие дети вскоре заскучали и исчезли, но он словно прирос к месту. Мы вместе смотрели на камни.

– Клёвые они, – сказала я. – Правда?

– Как будто из космоса, – ответил он. На вид лет восьми, но уже с гроздьями винограда в носу.

– О, неужели? – протянула я. – Здесь сказано, что этот из Исландии.

– Может, он упал как метеорит.

– Да ладно.

– Да. – Он повернул голову и впился в меня глазами, увеличенными стеклами очков. – Мы все родом из космоса, – продолжил он. – Каждый атом внутри нас. Мы появились из Большого взрыва.

Я усмехнулась.

– Правильно сделали.

– Инопланетян не существует, – разошелся мальчик. – Потому что мы все инопланетяне. – Он словно читал лекцию студентам своим аристократическим, почти взрослым голосом.

– Если мы все инопланетяне, значит, они существуют, – возразила я.

Он вздернул подбородок, как будто его мысли были слишком велики для его мозга.

– Либо все инопланетное, либо ничего, – заявил он. – А если все инопланетное, тогда ему нечего противопоставить.

– Боже мой, – пропела я и поскребла парик. Через десять лет он будет расхаживать по Оксфорду в балахоне «летучей мыши», выигрывая пачками призы за гениальность. – Слушай, я тебя поняла, – сказала я. – Это вау-виль. – «Вау-виль» придумал Трим, выражая этим словечком крайнюю степень восхищения. Мальчик посмотрел на меня и широко улыбнулся.

– Ты правда так думаешь? – спросил он.

– Ага, – ответила я. – Когда с Марса прилетят зеленые человечки, они окажутся такими же, как мы. И нам с тобой придется сформировать команду встречающих. Мы угостим их пиццей и диетической колой.

Юный Эйнштейн всерьез задумался об этом.

– Не уверен, что первые гости будут с Марса, – сказал он.

– Почему нет?

– Марс – мертвая планета, – изрек он. – Я ставлю на Андромеду.

– Ладно. Пусть будет Андромеда.

Мы кивнули друг другу, оба на одной волне. Потом юный Эйнштейн вдруг снова застеснялся, видимо, вспомнив, что не должен разговаривать с незнакомцами, и уткнулся в стекло, словно от этого зависела его жизнь. Так что я оставила маленького гения и вышла из кабинки, улыбаясь и думая о том, что попался наконец один милый мальчик, и его надо срочно спасать от участи могита.

Дневной свет ламп резал глаза. Я прошла мимо скелета слона в следующий зал. Там царил полумрак и все было забито экспонатами. Я ходила кругами, скользила взглядом по окружающим меня предметам, как это делала в школе. Когда вроде бы смотришь, но не видишь. Отключаешь мысли, водишь глазами и ни о чем не думаешь – так, испускаешь пузыри и флюиды. Они попадают прямо в нос школьным слугам ада. Но как бы я ни старалась, мне не удалось проигнорировать аккуратные надписи на табличках и вещах, которые выглядели так, будто принесены с помойки. В одном шкафу валялась старая веревка – кроме шуток. Музей, где выставляют веревку, производит грустное впечатление.

Среди экспонатов были тотемные столбы, маски и футляры с мумиями. А под витринами стояли ящики, и некоторые из них открывались. Так я обнаружила ящик с магическим скарбом, только он выглядел потрепанным и истлевшим. В другом ящике лежала коричневая фигурка обнаженного мужчины из пчелиного воска с торчащими из глаз булавками. Фу. Вуду. Какая мерзость. Меня чуть не стошнило. Я бы не поступила так и со злейшим врагом. Даже с мелким скунсом Каванагой, который порвал мамину фотографию. Ни с кем. Я быстро захлопнула ящик.

А потом я столкнулась с маской-лицом. На ней выделялись большие пустые глаза и впалые щеки. Контур обрамляли искусственные черные волосы, завитые, как у дурацкой куклы. Я тотчас узнала в ней Дэнни-боя[12]. И бросилась вон из этого зала, побежала туда, откуда пришла. Голова кружилась, в воздухе шипели и лопались пузырьки, как будто в нем разливался лимонад. Белые полосы мелькали перед глазами.

Пульсация огней.

Люди.

Эхо.

Черепа.

По пути к выходу я увидела табличку с указателем дамского туалета. Я спустилась вниз и заперлась в кабинке. Усевшись на стульчак, сняла парик. И согнулась пополам от резкой боли в животе. Я прижала веки костяшками пальцев, но перед глазами все равно стояло безумное лицо-маска с кукольными волосами. Она вдруг ожила и превратилась в Мальчика Дэнни. Я не вспоминала о нем целую вечность. Дэнни-бой, человек из моих кошмаров, возвращается в наш дом, как бумеранг, создавая проблемы и сея беду.

Я вспомнила его, как будто это было вчера. Вспомнила, как он вечно задевал головой бумажный шар абажура. Вспомнила его шорты из обрезанных джинсов и теплую клетчатую рубашку – лето ниже пояса, а сверху зима. Угольно-черные волосы, торчащие тысячами штопоров, и глаза, сверкающие яркой синевой. Стоя, не сидя, он уминал смесь из хлопьев и чипсов с такой скоростью, будто к его виску приставлен пистолет. Потом он раскладывал на столе две тонкие белые бумажки и насыпал в них змейками содержимое сигареты. Заметив, что я за ним наблюдаю, он подмигивал мне.

– Привет, Холл, – говорил он. – Кто ты сегодня? Кукла или тролль?

Я таращила глаза. Но сзади, из спальни, доносился мамин смех.

– Сегодня определенно тролль, Дэнни. Куклы нигде нет. Проваливай, Холл. Быстрее. Скажи маме Колетт, чтобы отвезла тебя в школу. Я совершенно разбита.

Кто-то барабанил в дверь туалета. «Все на выход, все на выход. Музей закрывается через две минуты». Я посмотрела на свой рюкзак из кожи ящерицы, свисающий с крючка на двери кабинки. «Я кукла, мама. Кукла, – прошептала я. – Не тролль. Честное слово». Но лицо Дэнни и голос мамы исчезли, как и дом в небесах. Я вернулась в настоящее. Оксфорд. Дорога.

Я стряхнула наваждение и потянулась к мобильнику посмотреть время. Пять часов. Не может быть. День прошел, а я ни на шаг не приблизилась к заветной A40. Через час Фиона вернется домой и обнаружит записку. Дело примет серьезный оборот. Она позвонит Рейчел, в социальную службу и полицию. Холли Хоган совершила еще один побег, и все будут на ушах.

Я погладила парик, разложенный на коленях. Никто не поймает Холли Хоган в этом парике. «Иди вперед, – сказала я себе. – На свой страх и риск, помнишь? Ирландия ждет тебя». Я была готова ловить попутку, красть деньги да мало ли что еще, лишь бы двигаться вперед.

Поэтому я снова надела парик, расчесала его перед зеркалом над умывальником и плеснула немного воды на лицо. Потом вернулась в зал с динозаврами. Там уже никого не осталось, кроме охранника. Он бросил на меня пронзительный взгляд, как на главного подозреваемого, и на мгновение показалось, что он собирается схватить меня. Сердце ушло в пятки. Но тут охранник улыбнулся.

– Шевели ногами, – сказал он, указывая на дверь.

Проходя мимо него, я вспомнила, как когда-то, еще в скаутском отряде во времена Каванагов, мы ночевали в Музее науки. Насколько бредова эта идея? Я могла бы лечь спать под скафандром астронавта. Или запереться в туалете. А что? Идеальное место, чтобы переночевать в тепле и сухости. Я могла бы даже ограбить ящик для пожертвований, что стоит у двери. Но потом я подумала о восковой кукле вуду с булавками в глазах, о маске, похожей на Мальчика Дэнни, и о грустной выпотрошенной выдре, и решила, что нет, ни за что. Лучше ночевать на улицах. Где угодно, только не здесь. И в конце концов, мне нужно найти дорогу, если кто забыл. Дорогу в Ирландию.

Так что я пробежала мимо ящика для пожертвований, толкнула тяжелую дверь и вышла в прохладный воздух. Сухо. Над лужайкой поднимался пар. Промытые дождем деревья сияли свежей зеленью. Я сделала долгий глубокий вдох и улыбнулась. Ливень прошел, и мертвое царство осталось позади.

16. Недостаточно средств

Легкой походкой я возвращалась в красивый мир Солас. Я подмигивала деревьям и держала спину прямо. Единственное, что омрачало настроение, это чувство голода, а утолить его не позволял скромный запас наличности. Где же искать эту чертову A40?

Я снова оказалась на торговой улице. Магазины уже закрывались. Заприметив сэндвич-бар, я быстро скользнула внутрь.

– Можно мне один? – попросила я девушку за прилавком. – Как бы бесплатно?

Трим рассказывал, что в конце дня ему отдают еду даром, потому что она все равно идет на выброс.

Девушка разглядывала свои ногти.

– С чего ты взяла, что у нас это принято? – протянула она.

– Ну, вроде уже конец дня?

– Мы оставляем здесь сэндвичи на завтра.

– Да ладно.

– Это не я решаю. Такая политика заведения. Все на усмотрение управляющего. – Она снова уставилась на ногти.

– Классный у тебя лак, – сменила я тему.

– «Арктическая зелень».

– Приятный. Цвет свежий, как мята.

– Ты что, голодная?

– Не то слово.

– Денег нет?

– Просто караул.

– Ладно, бери. С курицей, майонезом и авокадо. Мой любимый.

Я усмехнулась и взяла сэндвич.

– Большое спасибо. Кстати, меня зовут Солас.

– Солас? – Девушка протянула мне салфетку.

– Да.

– Никогда не слышала такого имени.

– Я тоже. Меня назвали в честь лошади.

– Лошади?

– Да. Скаковой лошади.

– Вау.

– Понимаешь, моя мама и ее парень, оба ирландцы, владели конюшней. Это было в Ирландии, где и луга, и ручьи, и загоны, и все такое. Мама работала тренером, а он – жокеем. И у них была эта лошадь.

– Солас?

– Систер Солас. Она побеждала в каждом заезде. Мы на ней здорово зарабатывали.

– Круто.

– Да. А потом Дэнни – так звали маминого парня – взял и все проиграл. И вот я здесь. В Англии. С пустым карманом.

Девушка хихикнула.

– Извини.

– Да. Спасибо. Кстати, как тебя зовут?

– Ким.

– Слушай, Ким. Не знаешь, где проходит А40?

– Чего-чего?

– Ну, дорога, которая идет в Уэльс? – Ким смотрела так, будто я спрашивала дорогу к звездам. – Неважно. Еще раз спасибо за сэндвич. Пока.

– Эй, Солас, – окликнула меня Ким.

– Что?

– Я сегодня вечером иду в клуб. Потому и ногти накрасила. Может, увидимся там?

– А там – это где?

– Clone Zone. Новое место. Где же еще?

– Ах да. Я слышала о нем. Но я же на мели и все такое…

– Сегодня понедельник, Солас. Для девушек вход бесплатный. До одиннадцати.

– Серьезно?

– Ну, да.

– Тогда, может, увидимся.

Я вышла из магазина и, устроившись на жуткой лежачей скамейке, умяла сэндвич. Никогда еще авокадо не казалось таким вкусным. Зазвонили городские колокола, и Оксфорд снова пробудил меня к жизни. Я достала карту и посмотрела, где нахожусь. A40 захватывала верхнюю часть города, а затем уходила на запад, и первым ориентиром после Оксфорда значился Уитни. Стало быть, доехав на автобусе до Уитни, я продолжу свой путь. Все, что мне нужно, это вернуться на площадь, где находится автобусная станция.

Я встала и пошла, как мне казалось, в правильном направлении. Но дорога почему-то привела меня к церкви. Ковыляя по булыжнику, я подошла к соседнему желтому зданию с купольной крышей и заглянула в окно. Колокола надрывались звоном, как будто весь город собирался жениться. В зале под куполом, за столиками с оранжевыми лампами, сидели люди и читали. Сгорбившиеся над книгами, словно над картами сокровищ, они казались пришельцами с далеких планет. Вот уж поистине рай для «летучих мышей».

Не знаю, что на меня нашло, но я достала мобильный и, не думая, начала набирать номер Фионы. В трубке заговорил автоматический женский голос с аристократическим акцентом.

«На вашем счете недостаточно средств для совершения этого звонка», – прогнусавила она. Не-до-ста-точ-но-средств. Звучало, как обвинение.

Колокола совсем обезумели, кувыркаясь в воздухе, как акробаты.

Бомба в голове грозила вот-вот взорваться.

Не-до-ста-точ-но. В автоматическом голосе слышался зов судьбы. Моей судьбы. Я отключила телефон и убрала его на самое дно рюкзака. Сбегая от колокольного перезвона, я нырнула в узкую улочку, тесную от припаркованных фургонов и разбросанных повсюду картонных ящиков. Big Issue, Big Issue[13], зазывал какой-то парень. Мой типаж, подумала я. Не то что эти «летучие мыши» в причудливом круглом здании. С пирсингом в ушах, носу, на щеках и губах и, возможно, на языке, он был из тех, кого Грейс называла людьми-магнитами. Вся прелесть в том, что люди-магниты не становятся могитами. Грейс ужасно хотела проколоть язык, но трусила, а я не могла с ней пойти, зная, что мне станет плохо при виде такого надругательства. Металла на парне-газетчике было достаточно, чтобы потопить «Титаник».

– Спешите, спешите! – кричал Магнит. – Big Issue? – Он протянул мне газету, которая выглядела так, будто прошла через миллион грязных рук.

– Нет, спасибо.

Он осклабился. Щель между его передними зубами зияла такая, что через нее могла проехать машина. Я сразу вспомнила Колетт, девочку из нашего дома в небесах. Она жила двумя этажами ниже, и мы играли в сломанные куклы на пугающе высокой лестнице, сбрасывая их вниз со всей силы. Так вот у этой Колетт выпала половина зубов. А может, они вообще у нее не прорезались.

– Ну же, давай, бери, – сказал Магнит. – Последняя осталась.

– Я бы с радостью, – ответила я. – Но у меня нет наличных.

– Нет наличных?

– Я на мели.

– Ты не можешь быть беднее, чем я, детка. В таких-то шмотках.

Брюки у него были рваные, а футболка выглядела так, будто ее носили еще в каменном веке. Я улыбнулась.

– Не подскажешь, где площадь с автобусами?

– Глостер Грин?

– Да. Точно.

– Пойдем, провожу.

– Не надо. Просто покажи, куда идти.

– Долго объяснять. – Его пальцы изобразили петляющую змейку.

– Ладно. Ты ведешь. Я – следом.

Парень повернулся и зашагал вперед. Через каждые десять метров он оборачивался, проверяя, не отстала ли я.

– Как тебе Оксфорд? – спросил он.

– Отстой.

– Это точно. А ты откуда?

– Хэмпстед Хит[14], – сказала я.

– Так я и поверил.

– Правда. А ты?

– Местечко под названием Дадли. – Он произнес «Дадли» так, словно это райская планета.

– Это многое объясняет, – ухмыльнулась я.

– Что объясняет?

– Оттуда такие чудики берутся?

Он повернулся и погрозил мне пальцем.

– Не чудики, а настоящие чуваки. До мозга костей.

– Ладно. Пусть будут чуваки. – Я улыбнулась. – Крутые парни.

Он усмехнулся в ответ и продолжил путь. Мелькали перекрестки, повороты, кинотеатр. Наконец мы остановились на углу площади, где оглушительно ревели автобусы.

– Прибыли, – объявил Магнит.

Я посмотрела на его грубую щетину и подумала, что, если его побрить и причесать, он стал бы очень даже ничего.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Куда путь держишь? – спросил он.

– В Лондон. Хочу заклубиться.

– Ты вроде говорила, что на мели.

– Парень платит.

– Парень платит, – повторил он приторным голосом. – Хорошо некоторые устроились. Не всем по карману такие платья.

Я разгладила розово-мятно-зеленые облака.

– Нравится?

– Выглядишь как супермодель, детка.

Никто и никогда не говорил мне таких слов. Грейс талдычила, что мне нужно срочно сбросить пяток килограммов, сделать что-то с волосами и вытянуть шею. Трим считал, что я выгляжу неплохо, но при правильном освещении. Я подмигнула Магниту, и он рассмеялся. Поэтому я наклонилась к нему и прошептала:

– Я его сперла.

– Молодчина, – сказал он. – Так держать, девочка.

– Постараюсь. – Я по-королевски махнула ему рукой, и он отправился в обратный путь.

Я бродила по площади, пока не увидела продавца билетов. Мне не очень-то хотелось обращаться к людям в форме, но решила, что с париком я в безопасности. Так что я спросила у него, как добраться до Уитни, и он сказал, что автобус отходит не от этой площади, и назвал место, о котором я никогда не слышала. Пришлось задать вопрос, где это, и он начал объяснять, пока я окончательно не запуталась. Наконец я поинтересовалась, сколько стоит проезд, на что он ответил, что это не его автобусная компания, но скорее всего, около четырех фунтов.

И это был полный облом.

Не-до-ста-точно-средств.

17. Пятнадцать минут славы

Оксфорд все сильнее затягивал меня в свою пучину. Я вспомнила, как Майко говорил, что, когда путешествуешь автостопом, нельзя засиживаться в большом городе, потому что оттуда трудно выбраться, и он оказался прав.

Скоро ночь, и куда мне деваться?

Я покинула площадь и наматывала круги по окрестностям, пока не увидела знакомую вывеску. Clone Zone. Клуб занимал половину улицы и выглядел притихшим. Я заглянула в дверь – никого. Ни одного клона в поле зрения. Наверное, слишком рано. Вывеска гласила, что заведение открыто с 8.30 вечера.

Тогда у меня появилась идея.

Потусуюсь ночь в Оксфорде, а утром снова отправлюсь в путь. Скоротать время можно в кино, а оттуда рвануть в клуб, где сегодня вход для девушек бесплатный, и повеселиться от души. Я еще ни разу не была в клубе – с такой детской физиономией меня бы туда и не пустили. Другое дело – Солас, с ней можно пробраться куда угодно. Кто знает. Может, мне повезет, и я встречу парня со спортивной машиной, который довезет меня до Фишгарда. Или, может, мы с Ким зажжем на пару, а у нее окажется машина, и тогда мы махнем вместе на запад.

Ага, размечталась. Но по крайней мере, в клубе сухо и безопасно, и это лучше, чем бродить по темным улицам одной, шарахаясь от психов, наркоманов и убийц с топорами. Не говоря уже о том, что всюду рыщут копы и так и норовят сцапать тебя и отправить в камеру.

Я вернулась к кинотеатру, который приметила по пути, и зашла внутрь.

Сходить в кино на халяву – это плёвое дело. Мы с Грейс и Тримом действовали по отработанной схеме. Выбираешь в расписании сеанс, который уже начался. К этому времени контролеры заканчивают проверку билетов. Ты проскальзываешь в дверь. Если кто-то останавливает, говоришь, что выходила в туалет, а билеты остались у приятеля. Но такое редко бывает.

Так что я уверенно прошла в кинозал и уселась перед большим экраном. Зал не был заполнен и на одну десятую. И неудивительно. Фильм оказался пресным, как индейка. Безумная история под названием «Пятнадцать минут славы» – про парня-недотепу, к которому спускается с небес его ангел-хранитель и дает ему пять шансов изменить жизнь к лучшему, вернувшись назад во времени и перевоплотившись в кого-то на 15 минут. Сначала он пробует себя в роли Адольфа Гитлера, но вместо того чтобы стать круче, становится чудовищем, как будто зло – это зависимость, и его Гитлер намерен вторгнуться в Британию и отправить всех нас в газовую камеру; впрочем, отведенные 15 минут истекают, и настоящий Гитлер обращает свой взор на Россию. В следующей попытке парень выбирает женщину-ученого. Он пытается воспрепятствовать открытию радия, чтобы никто не узнал, как делать ядерные бомбы, и заставляет ученую даму выбросить зловещую пробирку. Но она все равно продолжает свои опыты, смешивает другое зелье и открывает радий. Тогда он превращается в того психа, что убил Джона Кеннеди, только хочет промахнуться. Однако выясняется, что в кустах прячется еще один убийца, и спасти Кеннеди не удается. Наконец бедолага выбирает для себя Иисуса Христа. Надо же до такого додуматься! Жизнь Иисуса оборачивается сплошной пыткой, потому что он постоянно чувствует чужую боль и сердце разбито настолько, что он вообще ничего не может делать, кроме как сидеть на скале и смотреть на пустыню. Наконец ангел дает ему последний шанс – стать самим собой, только не нынешним, а тем, кем он был неделю назад, в тот день, когда его бросила жена по причине того, что он все время пропадал на своей скучной, бессмысленной работе в офисе. В общем, парень отправляется в прошлое и посылает ко всем чертям своего босса вместе с рабочими документами, приходит домой пораньше, с цветами, и двое его маленьких сыновей виснут у него на ногах. В доме нет ни цента, но все счастливы, потому что они снова стали большой дружной семьей. Тут бы зрителю надо прослезиться, но я не успела, потому что практически спала.

Что и говорить, я бы предпочла «Титаник».

18. Зона клонов

Когда зажегся свет, я зевнула и вышла из кинотеатра. В вечернем воздухе разливались ароматы индийской кухни, и люди праздно шатались по улицам или сидели в ресторанчиках, как будто и не ждали наступления ночи. Что же до Clone Zone, там наблюдалась совсем другая картина. Верзилы в строгих костюмах и темных очках стояли у дверей, словно переодетые роботы на защите своего космического аппарата. Чем не клоны? Что им взбредет в голову в следующую минуту? Но ко входу уже тянулась порядочная очередь. Парни – и тощие юнцы, и довольные взрослые качки – и толпы девчонок, сплошь в обтягивающих топах и болтающих без умолку. Над ними витало удушливое облако из десятка ароматов.

Я приступила к делу.

Пристроилась позади шумной компании девиц, которые визжали так, будто уже находились внутри и пытались заглушить музыку. Я небрежно спустила рюкзак с плеча, чтобы выглядеть более непринужденно. Хотя все равно торчала, как слоненок Дамбо, потому что не с кем было поговорить. Я стояла в очереди и разглядывала ногти. Потом вдруг вспомнила про мобильник. Я ведь могла притвориться, что у меня есть деньги на счете. И что Грейс или Трим – на другом конце трубки. Так что я достала телефон, включила его и пустилась в разговоры.

– Да, Грейс, – пропела я. – Просто великолепно. Что такое? Да. Ты угадала. В Ирландию. Ага. Туда и направляюсь. Мамочка ждет. Она устроила меня на работу. Да, в танцевальную группу. Тебе лучше поверить, дорогая, потому что… – Меня прервал сигнал поступившего голосового сообщения. Я нажала «1», и зазвучал голос Фионы.

– Холли. Холли? Где ты? Я только что вернулась. И нашла твою записку, Холли. Я не понимаю, что все это значит. Пожалуйста, позвони мне. Я попробую перезвонить тебе через десять минут, а потом… мне придется сообщить Рейчел. Холли, пожалуйста, позвони мне. Прости, что опоздала, я…

Я больше не стала это слушать. Швырнула телефон обратно, как будто он жег мне пальцы. Я присвистнула сквозь зубы, и очередь зашевелилась.

Тряхнув головой, я попыталась стереть из памяти Фиону, но ее блеющий голос, как сломанная диванная пружина, впивался в меня.

Чем ближе к двери, тем больше я нервничала. Я вспомнила, как однажды мы с Грейс и Тримом пошли в клуб, и мне пришлось сбежать. Грейс пропустили благодаря ее высокому росту, Трима, потому что им не хватало парней, а меня, ничем не примечательную малолетку, вышибала попросил предъявить документ, удостоверяющий возраст, и все кончилось моим позорным бегством. Грейс пришла в ярость. Она не хотела идти с Тримом, потому что он совершенно неуправляемый. Короче, она тоже ушла, а за ней и Трим. В ту ночь мы устроили настоящий дебош на улице, и я загремела в участок, а все из-за того вышибалы.

Когда на этот раз я проходила фейсконтроль, клон приподнял темные очки и уставился на меня. Я знала, что нельзя отводить взгляд. Поэтому перебирала пальцами пепельные локоны и улыбалась. Он кивнул и пропустил всю банду, включая меня, решив, что мы вместе. Я подмигнула ему, проходя мимо. Парни остановились у кассы, чтобы заплатить за входные билеты, а девчонки, пользуясь преимуществом, по-хозяйски прошествовали в зал, и я вместе с ними, рот до ушей, на седьмом небе от счастья. По пути еще один клон сунул мне в руки купон.

ПРЕДЪЯВИТЕ В БАРЕ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ БЕСПЛАТНОГО НАПИТКА

Да, похоже, смазливая внешность открывает любые двери.

Внутри клуб напоминал фабрику. Музыка грохотала, как тяжелая техника. Под низким потолком тянулись трубы и провода, два прожектора освещали пространство. Пустующий танцпол, подсвеченный снизу, подмигивал разноцветными клетками, расположенными в шахматном порядке. Квадраты красного, черного, синего и желтого цветов чередовались, как двери домов на Меркуция-роуд. Дальше находился бар. Гладкая серебристая стойка переливалась лиловыми огнями, сверкали перевернутые бутылки. Бармены в черных жилетках пританцовывали, намешивая коктейли для роя девушек. Диваны возле бара походили на натянутые шкуры зебры.

Я огляделась по сторонам и направилась к бару.

Я знала, что заказывать. Грейс нахваливала мне коктейль «Крошка Гиннесс» с ликером «Бейлис». Темный, со сливочной пеной, он чем-то напоминал бокал пива «Гиннесс». Для девушек – самое оно. Грейс любила его за то, что он такой же масти, как она, а я хотела попробовать, потому что ирландка и этот ликер – наш национальный напиток.

Я сделала заказ, и парень в жилетке взялся за дело.

– Прибавь оборотов, – игриво крикнула я.

Он усмехнулся.

– Все просто, когда знаешь КАК, – прокричал он в ответ.

На слове «КАК» бутылка «Бейлиса» исполнила сальто, в то время как стакан летел по воздуху из одной руки в другую.

– Отпад, – восхищенно произнесла я.

Бармен эффектно крутанулся и подтолкнул напиток в мою сторону. Что самое приятное? Купон на бесплатную выпивку остался при мне. Я отошла от бара, виляя бедрами под ритмы R&B. Стакан чуть не выпал из рук, когда на меня вдруг упал луч прожектора. Я застыла на месте, как заключенный в бегах. Хотя почему «как»? Так оно и есть. Очнувшись, я поспешила к столику в дальнем углу, куда не доставал свет. Босоножки с тонкими ремешками, впивавшимися в ногу, давили, как капканы, и мне пришлось сесть. Я ощупала парик. Мне хотелось как можно дольше тянуть напиток, но, чтобы не выглядеть белой вороной, я все время прикладывалась к бокалу. Густой и черный, коктейль оседал прохладной пеной на верхней губе. Я слизнула ее. Мои ступни превратились в двух покалеченных зайчиков.

Твое имя сделано из облака, Холли.

Я огляделась. Никого. Это голос Рэя эхом отдавался в моей голове. Я заткнула уши, чтобы заглушить все звуки.

Голос больше не приходил, но сквозь глухой грохот музыки, клянусь, я слышала знакомый рингтон «Арабская ночь», которым надрывался мой мобильник на дне рюкзака. Ноты наплывали друг на друга, как пьяные. Все девушки во Франции знают этот танец… Рэй или Фиона. Больше некому.

Я достала трубку, и конечно же на дисплее высветилось имя Фионы. Я отключила телефон, потом вскрыла его и извлекла SIM-карту, спрятав ее в потайной кармашек, где лежало мамино янтарное кольцо, а сам мобильник положила в другое отделение. После чего залпом допила коктейль.

Я подумала о том, что при первой же возможности «загоню» телефон, выручу кое-какие деньги и снова отправлюсь в путь.

Я встала и, подойдя к бару, заказала еще одну «Крошку Гиннесс», уже другому бармену. Я старательно подмигивала, но на этот раз он заставил меня отдать купон.

Я снова оказалась за столиком. Ни одна живая душа не приблизилась ко мне. Народу в клубе было негусто, и никто не танцевал, если не считать какого-то придурка с козлиной бородкой, который мнил себя звездой танцпола. Его приятели подшучивали над ним, пока он крутил «ножницы» и выделывался. Но ему, похоже, было до лампочки. Я потягивала коктейль, покачиваясь в такт музыке. Голова гудела. Осушив стакан, я решила, что пора освежиться, спустилась по странным ступенькам с оранжевыми перилами и оказалась перед двумя дверцами. Туалеты, догадалась я, только какой из них женский? Никаких обозначений я не увидела, кроме нелепых картинок с фруктами.

На одной был изображен банан, на другой – половинка яблока.

К счастью, из «яблочной» двери вышла девушка, и я воспользовалась подсказкой.

Внутри висело длинное зеркало во всю стену с причудливыми лампочками вроде тех, что у мамы в гримерке в клубе, где она танцевала. Они вызвали у меня улыбку кинозвезды. Я расчесала волосы и подкрасила губы блеском.

В туалет ворвались две девушки.

– Это он. Просто прошел мимо, не сказав ни слова, – задыхалась от возмущения одна из них.

– Да. И что? – лениво протянула другая.

Я застыла.

– Он просто ублюдок.

Это была продавщица из Swish. А тут я, в ворованном платье, в мятно-зеленых и розовых облаках. Она бы сразу узнала его и обвинила меня в краже.

Девушка бросила сумку на столешницу и начала поправлять макияж.

– Я убью этого мерзавца, – прошипела она. И, мазнув губы помадой, злобно зарычала.

Пожалуй, наверху, в темноте и неоновых вспышках огней, безопаснее. Повернувшись спиной, я прошмыгнула мимо нее и скрылась за дверью.

К тому времени, как я поднялась по лестнице, меня немного отпустило. Если девушка заметит платье, я всегда могу сказать, что взяла его у подруги. Но вряд ли она могла различить его в полумраке, да и народу прибывало. Я затеряюсь в толпе.

Я вышла в гардероб, чтобы сдать рюкзак в камеру хранения. Это стоило целый фунт, но что поделать? Не могла же я танцевать с таким баулом. К парню с козлиной бородкой присоединились десятки других танцоров. Я стояла с краю, покачивая бедрами. Зигзагообразный мерцающий свет выхватывал из темноты белые пятна – одежду, зубы, нижнее белье. Какая-то компания, словно приливная волна, понесла меня с собой на танцпол. И я позволила себе оторваться на полную катушку – крутилась, извивалась, делала свои фирменные мини-нырки, которые особенно нравились Грейс, а Трим говорил, что я похожа на египетскую мумию. Звучала знакомая мелодия – песня про парня, который никогда не звонит, хотя должен, но тут в нее врезалась другая история, про бомбу, которая вот-вот взорвется. В разгар танца я вдруг почувствовала, как меня больно ущипнули сзади. Я обернулась. Кто бы это ни сделал, уже исчез.

Потом зазвучала отвратительная кавер-версия маминой любимой песни «Сладкие мечты сделаны из этого», и все сорвались с мест, как будто получили билет в один конец на Луну. Но когда казалось, что ракетный выхлоп вот-вот разнесет всех на куски, ритм словно споткнулся, и зазвучала маримба, приглашая в тропики, и снова надо было вилять бедрами, воображая, будто на тебе юбка из травы. Пришло время калипсо. Чувак с козлиной бородкой танцевал со мной, и бумажный зонтик для коктейля смешно торчал у него за ухом. Он напомнил мне Трима, и я отплясывала с превеликим удовольствием, а вскоре грянул еще один хит.

– Это ЗДОРОВО! – заорал он.

Я улыбнулась и сделала двойной нырок. Поманила своего партнера пальцем, как отважного пса, и он петардой вознесся высоко в воздух. Когда он приземлился, улыбка на его лице растянулась от уха до уха. Он начал подпрыгивать, как будто у него под ногами тлели раскаленные угли.

– Хочешь выпить? – прокричал он.

– Да! – завопила я.

Он схватил меня под локоть и протащил сквозь толпу извивающихся тел. Ракета все-таки взорвалась. Клуб дымился.

Он заказал коктейль для меня. Пурпурная жидкость пахла острым соусом.

– Что это? – крикнула я.

– «Жажда смерти».

Я сделала глоток и чуть не подавилась. На вкус лакрица, горько-сладкая. – Неплохо.

– Только надо залпом.

Так я и сделала. Потом вытащила у него из-за уха зонтик и покрутила в пальцах. – Как тебя зовут?

– Райан, – прокричал он.

– Звучит по-ирландски.

– На самом деле нет. Моя мама живет в Бейзингстоке.

– А моя – в Ирландии.

Может быть, он не расслышал, потому что произнес:

– Битком, да?

– Ага. Под самые стропила. – Я выразительно посмотрела на странные трубы под потолком. – Только их здесь нет.

– Что?

– Стропил нет.

Он посмотрел на меня так, словно я больная на всю голову.

– Меня зовут Солас, – сказала я.

– Алиса?

– Не-а. СОЛАС. Как УТЕШЕНИЕ.

– Хочешь «Утешение юга»?

– Да. Все равно. – Он купил мне коктейль, и я опять выпила залпом. – Тебе не нужен мобильный телефон? – крикнула я.

– Что?

– Мобильник. Не нужен?

– Ты в своем уме? У меня уже есть. Эй. Потанцуем еще?

– Конечно.

Нам пришлось обойти девушку, которая валялась на полу. Мы протиснулись в самую гущу танцпола, и я опять делала нырки, и какие-то темные фигуры подплывали и уплывали, как в бассейне. Мы с Райаном давали жару: руки порхали, тела вращались, и это было похоже на звон колоколов и полет конфетти. Не из этого ли сделаны сладкие мечты? Я чувствовала себя живой, скачущей по волнам, взлетающей к самым трубам, парящей над шахматной доской пола. Ночь казалась бесконечной, и я была на вершине блаженства, Солас в десятой степени.

19. Одноглазая страшилка

Ритм, жара. Руки-ноги, волосы. Люди двигались как заведенные.

– Еще разок вот так же, – произнес кто-то рядом со мной.

Хриплый голос. Рука на моем плече. Она спустилась по спине, и, когда я открыла глаза, передо мной оказался вовсе не Райан, а какой-то другой парень, и до меня не сразу дошло, что я с ним танцую. Мне стало интересно, где я вообще нахожусь: казалось, я целую вечность на танцполе, но не могу вспомнить, что случилось с Райаном. Мой новый партнер буравил меня взглядом, только один глаз у него был закрыт повязкой, как у пирата. В порах на носу собрались капельки пота, а рука держала меня за задницу, как свою собственность. Я отскочила назад.

– Мне пора, – сказала я, сбегая в туалет.

Я набирала скорость, чувствуя себя лошадью, готовящейся к прыжку. Я добралась до перил и поскакала вниз, цок-цок-цок, и чуть было не вломилась в «банановую» дверь, но вовремя опомнилась. Я закрылась в кабинке и положила голову на руки, потом руки на голову, потом голову на колени, и мне стало плохо. Мир перевернулся. В ушах шумело, а самолет у меня в животе пикировал носом вниз. Меня вырвало в унитаз.

И стало легче.

Грейс всегда выблевывает еду и говорит, что после этого чувствует себя великолепно. Я никогда ей не верила, но теперь поверила. Я снова могла дышать.

Я вышла из кабинки и умылась прохладной водой. Щеки остыли. У зеркала крутились девчонки – подкрашивали ресницы, болтали, – и я спросила, который час. Оказалось, два ночи. Невероятно. Куда подевалось время? Засосало в черную дыру?

Я поплелась наверх, не зная, что делать дальше. Мне не хотелось уходить одной в темноту ночи.

– Хочешь потанцевать, или как?

Я обернулась и увидела того парня. Я посмотрела, нет ли поблизости Райана, но его след простыл. Я вспомнила про Ким из сэндвич-бара, которая так и не появилась в клубе. Мечты о нашей совместной поездке рухнули. Толпа редела. Я оглядела парня, что клеился ко мне: высокий, в красной футболке с надписью СДЕЛАНО В АНГЛИИ, с заросшим щетиной подбородком и черными блестящими волосами, зачесанными назад. Похабный, как сказала бы Грейс. А его пиратская повязка вселяла в меня дикий страх.

– Сначала нужно выпить.

– Ладно. Пойдем, выпьем.

Он купил мне «Бакарди Бризер», даже не спрашивая. Я выпила залпом, и мы вернулись на танцпол, только теперь я отпрыгивала назад, когда он опасно приближался.

– Поздно уже, – прорычал он.

– Да.

– Очень.

– Да.

– Хочешь пойти ко мне или нет?

– А? – Я притворилась, что не слышу, хотя его рот чуть ли не приклеился к моему уху.

– Ко мне. Это недалеко.

– Насколько недалеко?

– Западный Оксфорд, Дин Корт.

– Западный Оксфорд?

– Да.

– Это рядом с А40?

– Вроде того. А40 в миле[15] или двух вниз по дороге. А что?

– Просто любопытно.

– Так ты хочешь пойти или нет, мисс Любопытство?

– Ты на колесах? – спросила я.

– Не-а. Возьмем такси.

Ну а вы бы на моем месте как поступили? Я была почти труп. Мои ступни снова застряли в капканах. В истерзанном рвотой желудке голодные спазмы. Какой у меня был выбор? Ночевать на скамейке и ждать, пока меня загребут в участок? Или отправиться на запад на такси?

– Хорошо, – сказала я.

Перед глазами возникло лицо Грейс. «Мужчины. Используй их и бросай», – напевала она.

– Как, говоришь, тебя зовут? – спросил парень.

– Солас.

– Меня – Тони.

– Привет, Тони.

Он схватил меня за руку и вытолкал за дверь. Он так торопился, что я чуть не забыла про «ящерку». Но я все-таки не такая рохля, как Джейн Эйр. Это она оставила свой багаж в карете, когда сбежала. Вот олух-то. Я между тем вовремя спохватилась. Билет камеры хранения лежал там, куда я его спрятала. В лифчике.

20. У Тони

Стояла ночь, теплая и тихая. Тони уверенно шел вперед по бесконечной улице, поддерживая меня за локоть; в какой-то момент я споткнулась и застонала – бедные мои ноженьки! – но тут появилось такси, и мы поехали. Кажется, мой мозг отключился. Я не помню, чтобы он или я что-то говорили в дороге. Помню только, что мои ступни и голова были всмятку, и мне хотелось, чтобы мы остались в этом такси навсегда, чтобы ехали на запад, а утро встретило нас в пути и Оксфорд остался позади, а Ирландия приближалась с каждой милей. Мне нравились фонарные столбы, проносящиеся мимо, запах кожаных сидений и тишина.

Но поездка закончилась. Тони велел водителю остановиться, расплатился и провел меня в дом через парадную дверь. Мы вошли в холл, где пахло застарелым овощным рагу. Он сделал мне знак – тсс! – и увлек вверх по лестнице к себе в комнату. Он тихо закрыл за нами дверь и включил свет.

На скатанном ковре валялись пустые пивные банки, из мебели – бугристый диван, огромный телевизор и кровать в углу.

Я плюхнулась на диван.

– Чувствуй себя как дома, – сказал он.

Я чувствовала, что теряю сознание.

– Хочешь выпить?

– Конечно.

Он пошарил в шкафчике.

– Только одна осталась. – Он достал бутылку пива.

– Пей ты. – Я попробовала по-королевски взмахнуть рукой, но даже от этого движения в животе что-то перевернулось.

Он открыл бутылку, и пена с шипением пролилась на его волосатую руку.

– Хочешь посмотреть телевизор?

– Телевизор?

– Или фильм. У меня есть несколько. – Я почему-то подумала, что он сейчас загрузит кучу порнухи. – Все «Терминаторы», – сказал он.

– «Терминаторы»?

Его кадык ходил ходуном, когда он заглатывал пиво.

– Не твоя история?

Комната закружилась.

– Да, конечно, – сказала я. – Давай посмотрим.

Он поставил DVD и сел рядом со мной на диван, щелкнув пультом. Я дремала, но лязгающие звуки то и дело будили меня, словно обливая холодной водой, и в голове занимался стук.

После того эпизода, когда кого-то пронзили железным колом, Тони рассмеялся и выключил телевизор.

– Это самое смешное. Остальное – тоска.

– О. Конечно.

– Может, хочешь прилечь?

Все шло к этому. «Используй их и бросай», – пела Грейс у меня в голове.

– Прилечь? – прохрипела я.

Дело в том, что я еще не занималась сексом. У Грейс это было миллион раз, да и у Трима тоже. Во всяком случае, так он говорил. Мне-то откуда знать? Грейс рассказывала, что на самом деле в этом нет ничего особенного – просто закрываешь глаза и мечтаешь о мороженом, и, если правильно сыграешь, тебе что-нибудь заплатят. Но я не была уверена насчет этого парня.

Он закурил сигарету, не предложив мне.

– В постель, – сказал он.

И кивнул на кровать под полосатым покрывалом, от одного вида которого у меня закружилась голова.

– Ты имеешь в виду, типа лечь спать?

Он посмотрел на меня, растянувшуюся на диване, и выпустил кольцо дыма.

– К черту сон.

Боже. Как же мне выкрутиться?

– Насчет глаза, – сказала я, пытаясь сменить тему. – Что с ним?

Он потрогал повязку и засмеялся.

– Подрался.

– С кем?

– Со своей девушкой.

– Со своей девушкой? – Я огляделась вокруг, словно она могла прятаться в шкафу.

– Бывшей девушкой. – Он допил пиво и наклонился ко мне. – Определенно бывшей. – Я оцепенела. Он пощекотал мою коленку.

– Бывшей, – пробормотал он.

Не сиди просто так. Делай же что-нибудь.

Он положил руку мне на затылок. Другой рукой принялся рыться в мятных и розовых облаках, не выпуская сигарету из пальцев.

– Вау! Дымит, – напомнила я.

– Ох. Да. Извини. – Он бросил окурок на пол и затоптал пяткой. Потом рыгнул и снова взялся за платье.

– Слушай, я только что вспомнила…

Он дернул меня к себе. Я отшатнулась назад, и парик слетел.

Он приземлился на пол возле ножки стула и лежал бледной вялой кучкой.

– Что за черт, – выругался Тони, отталкивая меня. – Что это? – Его голос поднялся на октаву, как у мальчика из хора.

Я подтянула колени к подбородку и молчала.

Он поднял парик. Оглядел его и перевел взгляд на меня.

– У тебя каштановые волосы.

Я даже моргнуть не смела.

– Я не люблю этот цвет.

Я закусила губу.

– Я занимаюсь только блондинками.

Его мутный глаз смотрел на меня, как на инопланетянку.

– Ты же малолетка, да?

Я внутренне сжалась, загнанная в угол.

– Да? – Он замахнулся кулаком. – Отвечай!

Я выставила вперед руки, как щит.

– Прости, Тони. Мне очень жаль.

Он выругался себе под нос. И опустил руку. Потом зажег еще одну сигарету и затянулся.

– О, господи. Я не связываюсь с детьми. Я же не чертов извращенец. Какая подстава. Сколько тебе лет?

И тут до меня дошло. Было три часа ночи, и значит, наступил мой день рождения. Вот и подарочек. Одноглазая страшилка.

– Двенадцать, – сказала я.

Он снова выругался.

– Двенадцать? Господи. Пошла вон.

– Вон?

– Да. Если моя хозяйка тебя застукает, мне конец.

Я выпрямилась.

– Вали отсюда, – рявкнул он. – Иди домой, к мамочке.

Мои губы дрогнули.

– У меня нет никакого дома.

– Тогда найди приют для бездомных. Все.

Он стащил меня с дивана, поднял парик и швырнул в меня, как будто тот кишел вшами. Он подтолкнул меня к двери.

– Давай, пошла.

– Пожалуйста, Тони, – взмолилась я. – Там темно. Позволь мне остаться. Я разденусь, если хочешь. Или отдам тебе свой мобильник. Ну, как за постой. Только разреши мне остаться тут, на диване, до утра. Пожалуйста…

Он выставил меня за дверь, и рюкзак полетел мне вслед.

– Вон отсюда, – прошипел он.

– Пожалуйста…

– Тише ты.

Он закрыл дверь, оставляя меня на лестничной площадке. Я услышала, как ключ поворачивается в замке.

– Тони...

Я стояла, прижимаясь носом и ладонями к двери, но она не открылась.

Снаружи висела пугающая темная ночь, готовая поглотить меня целиком.

Сердце бешено колотилось.

И что, черт возьми, мне теперь делать?

21. Сны на ступеньках

Я стояла столбом в чужом темном доме. Я видела полоску света, пробивающуюся из-под двери Тони, и больше ничего. Чувствовала запахи горелого рагу, сырости и собственного страха.

Я уткнулась лицом в парик.

Сердце билось ровнее: стук-стук-стук.

Я обернулась.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Я различила лестницу, перила, столик в холле внизу. Осторожно ступая на цыпочках, я нащупала верхнюю ступеньку.

Стояла гробовая тишина.

Я спустилась на один пролет лестницы и остановилась. Прислушалась. Должно быть, где-то тикали часы, заглушая стук моего сердца. Тик-так-все-не-так. Я вспомнила часы на Меркуция-роуд, но у этих была другая поступь – тяжелая и медленная. Не то что легкая и воздушная, как танец фей, у часов на каминной полке в доме Фионы и Рэя.

Полоска света под дверью Тони исчезла. Стало темно, как в открытом космосе. Как же я радовалась тому, что его девушка поставила ему фингал под глазом, и как же мне хотелось подбить ему другой глаз. Как будто это грех – иметь каштановые волосы? Я тронула свои волосенки – после парика они казались еще более тонкими – и вспомнила, как Грейс говорила, что мне нужно сделать перманент или еще что-нибудь, чтобы они стали гуще. И я заплакала. Слезы беззвучно катились по моим щекам.

Из комнаты Тони не доносилось ни звука. Должно быть, лег спать, полагая, что я ушла из дома.

Глаза привыкли и к кромешной темноте. Я сняла босоножки и растерла ступни. Потом тихонечко переобулась в кроссовки, а поверх платья надела спортивную кофту. Я погладила Солас, бледное и безвольное создание, лежащее у меня на коленях. Мои веки наливались свинцовой тяжестью. Пепельно-светлые пряди Солас светились в темноте.

В доме дурно пахло, но здесь я могла побыть в безопасности хотя бы пару часов, если затаиться.

– Солас, – прошептала я, обращаясь к парику, как к давней подружке. – Сестричка Солас.

Тик-так-все-не-так. Время остановилось. Мысли потекли спокойнее, и меня увлекло их ленивым потоком. Я закрыла глаза, и не знаю, во сне или наяву, но вскоре лестница исчезла, и я вернулась домой, в небеса, куда меня принесло облако грез.


Я снимаю фильм под водой, глядя в дрожащий объектив камеры, и кадры сменяют друг друга.

Там мама. И Дэнни. Их голоса разносятся эхом. За окном весна, и яркий свет заливает комнату. Дэнни шелестит газетой. Он уходит на скачки, на весь день. Мама просит сделать за нее ставку. Теперь я вспоминаю. Сегодня бежит Систер Солас.

– Чутье меня никогда не подводит, – хвастается Денни, – я знаю своих лошадей. – Мама щиплет его за щеку и вскидывает руку в жесте «дай пять».

– Поставить на нее за тебя, Бридж? – воркует он, пытаясь поймать ее руку. – Прекрасная кобыла.

– А можно мне выбрать? Можно мне?

Это мой голос. Я тут как тут, тяну Дэнни за манжету клетчатой рубахи, потому что достаю ему только до локтя.

– Ладно, тролль. На какую? – Он показывает мне страницу с расписанием заездов.

Я тычу пальцем в Систер Солас.

– На эту.

– Систер Солас? Она же аутсайдер. – Он хлопает маму по ладони, и она тут же подставляет другую. – Поставьте на нее оба, – говорит мама. – Мне нравится, как звучит ее имя.

– Надо же по форме судить, глупая женщина. А не по имени, черт возьми.

Мама смеется, треплет его волосы.

– Сделай, как я прошу, Дэнни. Систер Солас.

– Хорошо, будь по-твоему, Бридж. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он целует ее на прощание и уходит. Впереди – скачки.

Мы с мамой смотрим их по телевизору. Лошадей выводят из стойла, выпускают на круг, и земля гремит под копытами. Шеи у них вытянутые, как у жирафов, выпяченные зады играют мускулами, и среди них выделяется бледная Систер Солас, отставшая от резвых скакунов. Мужской голос разрезает воздух, как катер – волны. Систер Солас не упоминают, и мама ругается. И вдруг, из ниоткуда, она вырывается вперед. Мужской голос поднимается на октаву: «… и это Систер Солас, аутсайдер, это Систер Солас…» Мама уже на ногах, сотрясает кулаком воздух и кричит: «Давай, девочка!» Поэтому я тоже встаю и кричу, а Систер Солас, бледная и гладкая, летит впереди, и это чудо, как она приближается к финишу – не споткнется ли? – но нет, она первой проскакивает мимо столба. Мама прыгает, говорит, что сегодня у нас вечеринка с шампанским, хвала небесам, и я ее лучшая девочка. Она ставит свою любимую песню, «Сладкие мечты», наливает в стакан прозрачный напиток со звонкими кубиками льда. «За Систер Солас», – напевает она. И кружит по дому, открывает балконную дверь, чтобы впустить легкий ветерок. Путешествую по миру и семи морям. День такой ясный, что из окна можно увидеть купол молочно-белого собора Святого Павла, и я извиваюсь и кручусь рядом с мамой, копируя ее нырки. Она танцует, хлопает в ладоши, и я повторяю за ней. Не помню, когда еще мое сердце взрывалось таким фейерверком, золотым дождем монет, заставляя мои щеки светиться. «Мамочка, этих денег хватит на Ирландию? – спрашиваю я. – Правда ведь?» «Хватит, Холл. Более чем. Хватит даже на бриллианты. И на новую кровать. На что угодно. Мы богаты». «Но мы теперь поедем в Ирландию, мама? Да?» «Да, конечно, Холл. Конечно, поедем». И я представляю, как бегу по зеленым полям под шелковым дождем, вдыхаю свежий воздух и бросаю палки в черную реку. Мы едем в Ирландию, без чьей-либо помощи. «Этот дядя когда-нибудь придет домой, чтобы мы могли посмотреть, какого цвета наши деньги?» Мама напевает и наливает еще. В доме тихо жужжит лифт, поднимаясь к нам. «Кажется, он? – говорит мама. – Это ведь он?»

Надо мной скрипнула половица. Я резко очнулась. Жужжание лифта исчезло, и я вернулась на странную лестницу в этом странном доме в предрассветные часы. Я сидела, свернувшись клубочком, прижавшись щекой к парику. Слабый свет прокрадывался, как воришка, сквозь входную дверь. Я услышала шаг, потом еще один.

Холл. Быстро. Вали. Отсюда.

Открылась дверь комнаты. Послышалось ворчание – мужчины или женщины, я не разобрала, – но не сомневалась, что через секунду включится свет, и меня поймают.

Я подхватила парик и «ящерку» и кубарем скатилась со ступенек, ударившись коленом о ножку стола в холле.

– Эй! Ты!

Мужской голос, но не Тони. Кто-то постарше.

Я стояла у двери, возилась с ручками и кнопками, но все без толку. Зажегся свет.

– Я звоню в полицию!

Мне все-таки удалось открыть дверь, и я вывалилась наружу, морщась от боли в колене.

– Стой! Ты!

Он спускался по лестнице. Я забыла про колено и побежала вслепую – по дорожке, по улице, по шоссе – и боль притупилась окончательно от такой гонки. Я бежала, пока не выдохлась, а потом еще немного и наконец перешла на шаг, и тогда колено снова напомнило о себе.

Обернувшись, я убедилась, что никто не идет следом. Я отдышалась. Было тихо, только-только начинало светать. Я оказалась возле автобусной остановки, где села на скамейку.

Все вокруг выглядело серым. Ни птиц. Ни машин.

По обочинам дороги торчали зеленые заплатки травы. Виднелись раскиданные тут и там большие дома. Деревья стояли не шелохнувшись. Прохладный воздух щекотал мне нос.

Я вспоминала тот дом и его запахи, блуждающие руки Тони, лестницу и злобного жильца, и свой день рождения, о котором никто не знал, и плакала. Я плакала так горько, как будто меня поймали, хотя это не так.

Где-то в глубинах памяти мама плакала вместе со мной. «Путешествую по миру и семи морям, – пела она над пустым стаканом. – Все что-то ищут». В тот день Дэнни так и не пришел. Теперь я вспомнила. Никакого шампанского, никакой вечеринки, никаких билетов в Ирландию. Все, что я видела сквозь потрескавшуюся старую линзу, это пустой опрокинутый стакан, и тающий в нем лед, и себя, свернувшуюся калачиком под одеялом в обнимку с Розабель, засыпающую под мамино мурлыканье о счастливых мечтах. И никаких признаков Дэнни-боя, нигде.

22. Прогулка сквозь рассвет

Я чувствовала себя развалиной.

В кустах позади меня проснулась птица. Она щебетала, отдуваясь за всю Англию. Я вытерла слезы рукавом.

«В таком состоянии ты не можешь ехать в Ирландию», – сказала я себе.

Я взяла гребень, расчесала парик и надела его. Потом достала из рюкзака розовую губную помаду и компактное зеркало. Заглянув в него, я ужаснулась: из-под спутанных пепельных прядей выбивались каштановые волосенки, глаза покраснели, маленький нос блестел. Я поправила парик и снова его расчесала. Стряхнула пыль с платья. Накрасила губы и промокнула лицо салфеткой.

Потом я вспомнила о наушниках и надела их, чтобы покончить с тишиной.

Я сидела на скамейке, покачиваясь под любимую музыку. Вдруг вспомнились Райан с его улыбкой до ушей и Тони с его пивным дыханием. Я попыталась засунуть его в мусорную часть своего мозга, где все перемалывается в порошок, но он все время возвращался – похабный, с мутным глазом. А потом его лицо стало маской из музея, как маска Мальчика Дэнни. Поэтому я прибавила громкость, но даже грохочущая музыка не могла прогнать одноглазую страшилку.

Какое счастье, что он не снял с меня платье.

Только одного человека я подпустила бы к себе, но он слишком далеко.

Я поднялась и побрела по дороге. Я шла спиной к рассвету, поэтому решила, что следую на запад, а запад – это путь к Ирландии. Я шагала в ритме Storm Alert. Казалось, все вымерли, и в целом мире осталась только я.

Сквозь музыку я услышала, как сзади медленно приближается машина. Я напряглась. Возможно, водитель меня разглядывал. Любитель знакомств у обочины. Гламурная внешность опасна тем, что ты становишься слишком заметной. Машина продолжала ползти, и я прибавила шагу. Это напомнило мне ту ночь, когда меня арестовали. Все случилось вскоре после того, как вышибала не пустил меня в клуб. Трим предложил заняться проституцией. Мол, наберем денег, а потом сыграем в казино и станем миллионерами. Грейс знала все про секс. Как она рассказывала, ее первым парнем был отчим, что в конечном счете и привело ее в приют. В ту ночь они с Тримом подцепили какого-то хмыря в блестящем костюме и красной тачке. Грейс вышла через пять минут с десяткой, только не отдала ее Триму, и он взбесился и заставил меня идти на дорогу. Я стояла на углу в соблазнительной позе, подмигивала всем и вся, как это делала Грейс, и вскоре рядом притормозила машина. Но вместо голодного до секса мужчины там оказались полицейские. Они остановились и забрали меня. Спросили, с кем я, но я не выдала Трима и Грейс. Сказала, что работаю на улице одна. Меня отправили в участок, где я провела не лучшее время своей жизни.

Дело принимало плохой оборот. Водитель явно меня преследовал. Я не оглядывалась. Вместо этого, как полный придурок, начала трясти головой в такт музыке и бить кулаками воздух. Психи и проституция не сочетаются, решила я, добавив для убедительности нелепых подпрыгиваний. И что вы думаете? Это сработало. Машина пронеслась мимо и скрылась из виду, чему я несказанно обрадовалась.

В общем, если вас когда-нибудь побеспокоит любитель «клубнички», вы знаете, что делать.

Я шла бодрым шагом, хотя стук в висках опережал ритмы Storm Alert. Дома. Трава. Деревья. Мостовая. Тук-тук. Голова раскалывалась. Я сняла наушники. Глаза резало так, будто по ним елозили наждачные стеклоочистители. Но я не сдавалась. Мимо пролетели две сумасшедшие машины, как будто за ними гнались. Я добралась до подземного перехода. По неприглядному мосту редким потоком шли машины. Я увидела скользкую тропинку и присела на пятачок травы неподалеку, чтобы передохнуть. Трава была влажной от росы, но меня это не волновало.

Грейс подошла и села рядом со мной. Я увидела ее лицо и длинные ресницы.

– Какой-то мост, Холли, – сказала она.

– Да.

– Довольно высокий.

– Да. И что?

– Ты спрашиваешь, что бы я сделала на твоем месте? Я бы поднялась туда и спрыгнула.

Это Грейс, вечно собирающаяся покончить с собой.

– Отвали, Грейс. Психопатка.

Ее длинные ресницы исчезли.

Я осталась одна, с искалеченными ногами и сломанной стиральной машиной, полной грязного белья, вместо головы. Я представила, как поднимаюсь по скользкой тропинке на мост, прощаюсь с миром и спрыгиваю. Каково это – падать под визг автомобильных тормозов, неумолимо приближаясь к земле, чтобы разбиться в лепешку?

В школе учительница французского как-то рассказывала историю одной мадемуазель с разбитым сердцем. Она поднимается на Триумфальную арку в центре Парижа, чтобы сигануть оттуда и покончить со всем этим. Только приземляется она на большой белый фургон, пробивая ему крышу и ломая себе ноги, и все заканчивается тем, что страховая компания вчиняет ей иск за нанесенный фургону ущерб, дамочка разорена и искалечена на всю жизнь, но нисколечко не мертва. Помню, я тогда подумала, что таблетки с алкоголем – это самый верный путь, если у тебя есть хоть капля мозгов. Грейс пробовала маникюрные ножницы, голодовку, но ничего не добилась. Впрочем, у нее даже и капли мозгов не наберется.

Я погладила парик, и он как будто решил все за меня. «Ты не спрыгнешь с моста, Холл, – сказал он. – Парик ведь слетит? Тогда я тоже погибну». Я невольно улыбнулась. «Просто продолжай идти этой дорогой. Ирландия ближе с каждым шагом».

Так я и сделала. Я просто шла и шла в то тихое утро.

23. Телефонная будка

Дома пошли какие-то несуразные.

Дневного света прибавилось.

Я снова надела наушники. Птицы пели так громко, что у меня лопался череп. Дрю из Storm Alert тянул свою коронную композицию «Ты ничто рядом с застенчивой девушкой». Он вливал это мне в уши своим лунным голосом. Думаю, Дрю – еще один парень, помимо того, о ком я бы предпочла промолчать, кого бы я подпустила к себе, но он вечно на гастролях неизвестно где, так что нам пока не удалось встретиться. Когда-нибудь Storm Alert будет выступать в моем городе, и я обязательно куплю билет и приду на концерт. И это произойдет в тот день, когда террористы ворвутся на стадион и возьмут нас всех в заложники. Потом, в процессе переговоров, они начнут отпускать людей, по сотне зараз, пока нас не останется человек десять. Среди них окажемся и мы с Дрю, и так он узнает меня поближе, и мы наговоримся всласть. А когда один из террористов попытается застрелить маленького мальчика, вроде юного Эйнштейна из музея, я выбью у него из руки пистолет, и малыш будет спасен. Только в отместку террорист вырубит меня рукояткой пистолета. И когда я очнусь, Дрю будет держать мою голову в своих руках и гладить мои волосы. Его пронзительный взгляд столкнется с моим взглядом, и он склонит голову, и прикосновение его губ будет напоминать теплый шоколад…

Я так погрузилась в свои террористические мечты, что чуть не врезалась в телефонную будку – старомодную, красного цвета, с множеством маленьких окошек. Я в изумлении уставилась на нее, как будто забыла, что это такое.

В следующее мгновение я уже стояла внутри, гадая, кому бы позвонить. Беда в том, что весь мир еще спал. Грейс, Трим. Майко где-то на севере Лондона, да и в любом случае я не знала номера его телефона. Рейчел звонить бесполезно – я услышу только ее голос, записанный на пленку. А я хотела поговорить с живой душой. Мне казалось, что взорвавшаяся бомба убила весь мир, и я отчаянно пыталась найти еще одного выжившего.

Только не Фиону или Рэя. Ни за что. Это самый короткий путь к тюремной камере. И тут я вспомнила номер с таблички у телефонного аппарата в Темплтон-хаусе. Горячая линия для таких, как мы, приемышей. И я решила попытать счастья. Все лучше, чем ничего, и к тому же бесплатно. Я даже вспомнила, что цифры этого номера взбираются вверх, как по лестнице.

Но кто ответит в такую рань?

Трр-трр, затрещало в трубке.

Я ждала.

Трр-трр-трр. Ничего.

Я почти сдалась. И тут что-то щелкнуло, и ответил голос – живой, не записанный. Женский. Она начала с какой-то болтовни о раскрытии информации и конфиденциальности, и я уже приготовилась повесить трубку. Могит, сто процентов.

– Ты еще здесь? – сказала она. – Я не отпугнула тебя этой официальной частью?

– Не знаю.

– Что ж, тогда еще раз здравствуй.

– Здрасьте.

– Ты подросток? Сколько тебе лет?

– Да. Четырнадцать. Нет, пятнадцать.

– Назовешь мне свое имя? Если не хочешь, не надо, ты не обязана это делать.

– Конечно. Я – Солас.

– Солас?

– Совершенно верно. Солас. И я в бегах.

Повисла пауза.

– Я – Гейл, – ответил голос. – Привет, Солас. Мне жаль, что ты сбежала. Хочешь поговорить об этом?

– Может быть. Видите ли, я жила в этом доме… – Я замолчала.

– В доме?

– Да. Под присмотром.

– В социальном? Или в семье?

– В социальном.

– Тебе там не понравилось?

– Да нет, все нормально. Только другие дети были очень непослушными. – Грейс и Трим внезапно забились в будку вместе со мной, тыкали локтями мне в ребра, пытаясь сдержать смех. – Правда, сущие отморозки.

– Мне очень жаль.

– А мой куратор меня недолюбливал. Он вечно цеплялся ко мне.

Майко обернулся с полпути через реку, перекинул куртку через плечо и приподнял бровь. «Холли», – произнес он одними губами, качая головой.

– В чем это проявлялось?

– Ну, не знаю. По-разному.

– И тебе это не нравилось?

– Нет.

– Поэтому ты сбежала?

– Ага.

– Разве у тебя нет социального работника, Солас? С кем ты можешь поговорить?

– Она никогда не отвечает на мои звонки. Слишком занята.

Так Грейс всегда говорит о своей даме, но к Рейчел это не относится.

– И куда же ты бежишь?

– Что?

– Ты пытаешься куда-то добраться? Или просто бежишь куда глаза глядят?

Я подумала о маме среди зеленых полей под мягким дождем.

– Да.

– Ты просто убегаешь?

– Нет. Я бегу – кое-куда.

– Не хочешь сказать, где это находится?

Я не смогла соврать.

– Там моя мама.

– Ты бежишь к своей маме?

– Да. К маме. – Мой голос дрожал, как лодка, идущая ко дну. – Я хочу жить с ней. Я хочу к ней вернуться. Мне надоело жить у чужих людей.

– Она об этом знает, Солас? Она знает, чего ты хочешь?

– Нет, – выпалила я. – Она ничего не знает. Не знает, где я сейчас. Ничего. Они ей ничего не говорят. Она меня разыскивает. Я знаю. Она где-то там, ищет меня. Но не может найти.

Последовала пауза.

– Солас?

– Да?

– Тебе известно, почему ты оказалась под опекой?

Я подумала о доме в небесах, о маме и Дэнни.

– О да, – поспешно произнесла я. – Конечно, знаю.

– Не хочешь рассказать мне об этом?

– Это довольно сложно.

– Попробуй.

– Понимаете, у мамы был парень. Дэнни-бой.

– Дэнни-бой?

– Да. Он проиграл все наши деньги. И он делал плохие вещи. Замышлял плохие вещи. И маме пришлось срочно вернуться в Ирландию, чтобы Дэнни не нашел ее, иначе он бы ее убил. И они узнали об этом.

– Кто «они», Солас?

– Социальные службы, разумеется. Они узнали, что мама уехала, потому что я перестала ходить в школу, и они нас раскусили. Мама собиралась послать за мной, но было уже поздно. Они забрали меня. Теперь она там, а я здесь, и это моя вина.

– Почему ты говоришь, что это твоя вина, Солас?

– А?

– Сколько тебе тогда было лет?

– Не знаю. Плохо помню.

– Значит, ты была еще маленькой. Совсем маленькой. Ты не должна чувствовать себя ответственной за то, что сделали взрослые. Верно?

Никто раньше не говорил мне таких слов – ни Рейчел, ни Майко, ни Олдриджи, ни другие социальные работники и взрослые, с которыми я общалась. Ты не должна чувствовать себя ответственной. Наоборот, мне всегда говорили о том, что я должна чувствовать себя более ответственной.

– Верно, Солас? – Ее голос звучал мягко и спокойно, почти с мольбой, и она ласково произносила мое имя. Я представила ее на другом конце провода. Наверное, у нее бледные щеки и длинные шелковистые светлые кудри, и она такая хорошенькая в темно-синем спортивном костюме с белыми полосками по бокам, совсем не могит.

– Да, – прошептала я, сжимая трубку в руке. Я крепко зажмурилась и увидела маленькую девочку с криво подстриженной челкой, в спущенных носках. Она получала много золотых звездочек в школе, она поднималась в лифте на нечетный этаж, когда четный лифт был занят, и шла пешком по пугающей лестнице, потому что ничего не боялась. – У меня заканчиваются деньги, – задыхаясь от слез, выдавила я, забыв, что звонок бесплатный.

– Солас, хочешь, я тебе перезвоню?

– Нет. Все в порядке.

– Я могу, ты же знаешь.

– Не надо.

– Солас. Я должна это сказать. Тебе нужно вернуться, понимаешь?

– Ха.

– Ты это сделаешь? Возвращайся. И тогда мы сможем поговорить снова. В любое время. Обещаю. Ты вернешься?

– Может быть, – сказала я.

– Мне совсем не нравится, что ты одна в такой ранний час.

– Я не одна.

– Нет?

– Со мной мой парень.

– Да, здорово. Как его зовут?

– Дрю.

– Он хороший?

– Замечательный. Он красивый. И он присматривает за мной.

– Я надеюсь. Но ты должна позвонить домой, Солас. Или я могу это сделать за тебя, если хочешь. Только скажи мне, где ты живешь.

– Телефон отсчитывает секунды, – солгала я.

Раз-два-три, зазвонил Биг-Бен у меня в голове.

– Солас?

Четыре-пять.

– Пожалуйста, Солас.

Шесть-семь-восемь. Голос женщины по имени Гейл разливался во мне, проникая в мозг и легкие. Мне не хотелось ее отпускать, но с этим боролось желание бросить трубку.

– Темплтон-хаус, – пропищала я.

Девять-десять. До меня долетел лишь обрывок: Спаси…

И я с треском повесила трубку. Мысли вихрем кружились в голове: «Черт. Зачем я это сказала? Она позвонит в Темплтон-хаус, и они догадаются, кто это был. Они отследят звонок, и полиция сядет мне на хвост. Тупица. Надо двигать отсюда. БЫСТРО. Делать ноги».

Я вышла из телефонной будки и посмотрела на дорогу, уходящую вдаль. Солнце взошло, и город остался позади. Я закинула «ящерку» на плечо и побежала. Все, о чем я могла думать, так это о маленькой Холли в спущенных носках, которая играет с Колетт в сломанные куклы на темной страшной лестнице, умоляет Дэнни позволить ей выбрать лошадь и расчесывает, расчесывает мамины волосы, боясь остановиться. «Ты была маленькой, Холли, – все звучал во мне голос Гейл. – Совсем маленькой».

24. Эмми-Лу из Эйншема

Невозможно бежать вечно, и вскоре я перешла на шаг. Утренняя тишина была густой, как суп. Дома остались позади, потом и тротуары сменились ухабистой, поросшей травой обочиной, так что мои лодыжки нещадно окатывало росистым душем. Вместо садов и зданий тянулись поля, столбы и деревья. Столько зелени я еще никогда не видела. Вдоль дороги росли желтые и синие цветы. Воздух наполняли крики птиц, шелест и запах листьев.

А дорога уходила все дальше. Опять дома, потом высокая трава и поле с овцами.

Меня окружала открытая сельская местность, почти такая же красивая, как Ирландия, и я наконец могла дышать полной грудью. Как же здорово, что я не спрыгнула с того моста, пусть даже в животе разливается пустота, мучает жажда и возникает желание придушить всех этих птиц, горластых, как шимпанзе на нескончаемой вечеринке. Но утро было прохладным, живым и спокойным, и ноги шагали сами, не дожидаясь моей команды. Я представляла себе, как мама стоит на вершине холма и ждет, выискивает меня взглядом, наблюдает за каждым моим шагом, приближающим меня к ней.

Я преодолела пару-тройку миль, не меньше. Мимо проехали три легковушки и один грузовик, но полиции не было видно. Может, я зря запаниковала. Я же не назвала своего имени. Да, но назвала Темплтон-хаус. Они проверят информацию, сложат два и два, и тогда…

Глаза наполнились слезами, но я продолжала идти.

Впереди дорога уткнулась в причудливый мостик с пустующей будкой. Я ступила на него, и по обе стороны заискрилась сине-зеленая гладь реки, узкой и тихой. Я подумала о Майко, представляя, как он пересекает Темзу, уходя на север, в совершенно другой мир. Потом я увидела тропинку, бегущую у самой кромки воды, и длинные узкие лодки, пришвартованные у берега.

Речная вода в городе – это помойка, но здесь, как мне показалось, ее можно пить. Я сошла с мостика, спустилась по ступенькам на берег и прошлась вдоль лодок, пытаясь найти место, чтобы наклониться и зачерпнуть воды.

Я увидела какое-то строение, стену с водопадом и цветники. Я понятия не имела, что это за место, но отыскала удобный спуск к воде и сполоснула лицо. Вода была темной и, вероятно, кишела личинками мух, но я все-таки отважилась сделать глоток. По вкусу она напоминала воду из ведра после мытья пола, и меня чуть не стошнило. Хорошо, рядом оказалась скамейка, и я плюхнулась на нее без сил.

Я увидела клубок дыма, поднимающийся от одной из этих смешных длинных лодок, и нахмурилась.

Кто-нибудь слышал о пожаре на деревянной лодке?

Но тут у меня в голове раскудахтался Трим.

– Можно устроить пожар на лодке, – горячился он. – Помнишь, как загорелось в машинном отделении на «Титанике»? – Трим, как известно, зациклен на «Титанике».

– Да, – мысленно ответила я ему. – И посмотри, что получилось. Он же затонул.

– Да, но не из-за пожара. Всему виной айсберг.

– Но эти лодки такие крошечные. Ничего общего с «Титаником». Одна искра – и им конец. – Я растянулась на скамейке и сладко зевнула.

– Вы с Грейс тупые, как пробки, – усмехнулся Трим. – Огонь надо разводить в чем-то металлическом. Прочном и твердом.

– Да. Настолько прочном, чтобы лодка пошла ко дну от такой тяжести? – Я нарочно тупила, чтобы его позлить.

– На лодке можно перевезти статую Свободы, если захотеть. Зависит от размера. Лодка… как эта… маленькую печку… без проблем… – Его голос прервался, и возможно, я задремала.

Проснулась я все на той же скамейке. Солнце слепило глаза.

Парик съехал набок.

Я вскочила так резко, что он совсем упал. Я успела схватить его у самой земли и вернула на голову. В памяти ожил мой дурацкий телефонный звонок. Полиция… Они уже идут по следу. Я покопалась в рюкзаке и достала гребень. Расчесала парик и вздохнула с облегчением. Я снова стала Солас. Ни фига они меня не узнают, даже если пройдут мимо.

Я услышала свист, затем всплеск. И, прищурившись, огляделась вокруг.

Чуть поодаль, у берега, какой-то человек мыл окна на палубе своей лодки: длинной, зеленого цвета, с цветочными горшками, велосипедом на крыше и трубой, из которой вился дымок.

С длинными седыми волосами, завязанными в конский хвост, и мощными загорелыми руками, в голубых джинсах и футболке, мужчина насвистывал мелодию, которую слушал в наушниках. Таких, как он, я называю могитами в отрицании. Им за сорок, а ведут себя как семнадцатилетние. Иногда они даже хуже, чем обычные могиты. Рядом с ними хочется съежиться и спрятаться, особенно когда они пускаются в панибратство только потому, что считают себя твоими ровесниками.

Этот прервал работу и присосался к большой бутылке чистейшей воды. Не то что речная муть, которой я напилась. Жажда разыгралась во мне с новой силой.

Я встала, отряхнулась и направилась вдоль берега к лодке. Красными буквами на борту было выведено ее имя EMMY-LOU с сердечком«♥» вместо буквы «О».

– Эй! – крикнула я.

В наушниках он явно ничего не слышал, но возможно, почувствовал чье-то присутствие, потому что обернулся и поймал мой взгляд. Я помахала рукой и усмехнулась.

– Привет, – сказала я.

Он снял наушники.

– Здравствуй-здравствуй. Видел, как ты рухнула вон на ту скамейку. Что, хорошо погуляли вчера?

– Да. Слишком. До безумия.

– И как же тебя сюда занесло?

– Уверен, что хочешь это знать?

– Попробуй.

– Я ничего не помню.

– Ничего не помнишь?

– Не-а.

– Должно быть, клевая была вечеринка. Сколько же ты махнула?

– Даже не спрашивай. – Я обхватила руками голову, как будто боялась разбить бесценный фарфор. – Мне бы не помешал глоток твоей воды.

Он отложил тряпку и передал мне бутылку.

– Можешь все выпить.

Так я и сделала, жадно глотая, пока не осталось ни капли. Он с ухмылкой смотрел на меня, как на цирковую звезду. Я вернула ему пустую бутылку.

– Спасибо.

– Вкусная?

– Да. Как шампанское.

– Ты заблудилась? – спросил он.

– Не-а. Ну, может быть, немножко. Я ищу A40.

– А40? Это всего лишь в миле или двух отсюда. Дойдешь до кругового перекрестка и направо. А что такого особенного в этой A40?

Я приложила палец к губам и подмигнула.

– Обещаешь, что никому не скажешь?

– Обещаю.

– Я там встречаюсь со своим парнем, Дрю. Он подъедет туда и будет меня ждать. Заберет меня на своей спортивной машине и увезет. Мы сбегаем.

– Не знал, что еще так делают.

– Делают, когда молодые, а родители не одобряют.

– Звучит романтично.

– Так и есть. – Я изобразила мечтательный взгляд.

– И куда путь держите? Не иначе как в Гретна-Грин?[16]

– Что?

– Ну, ты знаешь. Местечко, куда в прежние времена сбегали влюбленные парочки. В экипажах.

– Ах да. Нет. Мы рванем в Америку.

– В Америку?

– Ага. На самолете. Оксфорд, Хитроу – и тю-тю. – Я жестом изобразила взмывающий в небо лайнер. – В Нью-Йорк, – добавила я.

– Америка – это круто, – сказал он. – Я жил там когда-то.

– Да ладно! Где?

– Да везде. Я был роуд-менеджером.

– Роуд?

– Гастролировал со всеми топовыми группами. Кого только не было.

Он начал сыпать именами легенд рока, только я о них ничего не слышала, поскольку они были доисторическими. Но я бросила несколько вау, выражая высшую степень изумления.

– Ты уверена, что не хочешь сначала позавтракать? – предложил он. – У меня там чай заваривается, есть ветчина и хлеб.

Мои внутренности уже усохли от голода, и я мысленно перенеслась в дом номер 22 по Меркуция-роуд, встречавший меня по утрам ароматом жареных тостов. Его лодка выглядела уютной, длинной и светлой. Идеальное место для жизни, где никогда не чувствуешь себя взаперти, где есть стол и шкафы, чтобы аккуратно разместить все вещи, и запас печенья под рукой, и собака, как Розабель, только настоящая, чтобы тебя охраняла.

– Почему ее зовут Эмми-Лу? – спросила я, пытаясь выиграть время.

Он повернулся и посмотрел на имя лодки, написанное красными буквами.

– Это в честь девушки, которую я когда-то знал, – сказал он, улыбаясь.

– Ты ведь любил ее, правда?

– Почему ты так решила?

– Ты нарисовал сердечко вместо буквы «О».

Он засмеялся.

– Думаю, это все решает. Должно быть.

– Ты сбежал с ней?

– Нет. Она была в другой лиге, моя Эмми-Лу. – Он дернул седой головой в сторону двери. – Заходи, я приготовлю тосты.

Я боролась с искушением. Но увидела пробивающуюся на его подбородке седую щетину и сразу вспомнила пальцы Тони, копошащиеся в мятно-розовых облаках моего платья.

– Я бы с удовольствием. Но надо бежать, а то мой бойфренд начнет задавать вопросы.

Он кивнул.

– Ах да. Бойфренд.

– Он что-то с чем-то, мой Дрю. Если заставишь его ждать, он взбесится. В любом случае спасибо за воду. – Мой бедный желудок скулил при мысли о жареном тосте с ветчиной, но у меня золотое правило: никогда не доверять могиту в отрицании. Поэтому я попрощалась и побрела обратно по берегу к мосту.

– В любое время, куколка, – крикнул он мне вслед.

Я оглянулась. «Тролль или кукла», – эхом отозвался голос Дэнни-боя. Но парень махал рукой и улыбался достаточно дружелюбно, поэтому я тоже помахала в ответ, прошла мимо скамейки и поднялась по ступенькам. Когда-нибудь у меня будет такая же зеленая длинная лодка, подумала я. Только она будет называться не Эмми-Лу. Я назову ее Солас. И напишу это имя ярко-желтыми буквами. Красным будет только сердечко вместо буквы «О».

С♥ЛАС.

25. А40

Снова на дороге, снова на своих двоих, я вскоре уперлась в знак кругового перекрестка. Стрелка указывала правый поворот на автостраду А40. Я протопала самую длинную милю в своей жизни, миновала еще один круговой перекресток и наконец оказалась у цели. Вот она, дорога к свободе. Мечта становилась реальностью.

Я уселась на травянистой обочине, ближе к тому месту, где машины сбрасывали скорость, и отдышалась. Достала карту. Дорога петляла между городками, и рядом с местечком под названием Эйншем я увидела круг. «Вот где я нахожусь, – пропела я, ткнув в него пальцем. – Все правильно».

«Когда путешествуешь автостопом, Холли, надо стоять ближе к съезду на обочину, куда может заехать машина». Я услышала голос Майко, который пересказывал историю о том, как в восемнадцать лет, такой же нищий, как я, он добирался на попутках с юга Франции до паромной переправы. «Дорога, Холли, – говорил он, мечтательно глядя вдаль, – катится перед тобой, как ключ к тайне. Тебе кажется, что он у тебя в кармане, но он всегда на шаг впереди. Каждая попутка – это новое приключение. И мили остаются позади, не требуя от тебя никаких затрат». Я улыбнулась воспоминаниям и переобулась, сменив кроссовки на элегантные босоножки. Может, они довезут меня быстрее. «В наши дни трудно быть молодым. Ни тебе прокатиться на попутке, ни поиграть на улице. Самые прикольные развлечения под запретом. А все потому, что взрослые видят в каждом незнакомце убийцу с топором».

Это была его излюбленная тема. «Евангелие от Майко». Он говорил, что во времена его детства жизнь была другой, более свободной. Люди ходили, куда хотели, заселялись в пустующие дома, выживали на пособие по безработице, кричали всю ночь в микрофон и называли это музыкой, потому что это был панк. Сам он носил серьгу в виде серебряной кобры, дырок в его штанах было больше, чем материи, и волосы он покрасил в зеленый цвет – может, потому они и выпали. «Ты меня разыгрываешь, Майко, – сказала я однажды. – Ты ведь побрился наголо, скажи?» Мне почему-то отчаянно хотелось, чтобы шелковисто-гладкий скальп Майко оказался рукотворным. Он ухмыльнулся. «Конечно, Холли. Если я позволю волосам расти, стану как Рапунцель из той сказки». И хлопал глазами, как девчонка, а я его колошматила, и он смеялся. Такой он, этот Майко.

Мимо с грохотом пронесся грузовик. Я стерла Майко из памяти. Встала с земли и подняла свою «ящерку». Выставила руку с оттопыренным большим пальцем и закрыла глаза. Я знала, что выгляжу допотопной, как Rolling Stones, но что делать? Слоненок Дамбо – воздушный гимнаст по сравнению со мной, голосующей в то утро на дороге в самом сердце Англии.

Вжжжж, проносились легковушки.

Дзззз, мчались скутеры.

Кхххх, кряхтели грузовики.

Никто не тормозил, и у меня уже ныла рука.

«А вдруг кто-то остановится, и это будет серийный убийца?» – подумала я.

Но потом решила, что серийные убийцы – это же не пакеты молока, которые встречаются на каждом шагу.

Я нагнулась, сорвала в траве одуванчик и засунула его за ухо. Потом снова выставила руку.

И что вы думаете? Грузовик остановился почти сразу.

Он с визгом и скрежетом залез на широкую обочину метрах в двадцати от того места, где я стояла. Неужели за мной? Я ждала, чувствуя ветер в ушах и солнце на голых плечах. На деревьях каркали вороны. Я затаила дыхание.

Он посигналил. Я выдохнула.

Потом стряхнула цветок и небрежно подхватила рюкзак.

Давай, Холл, легкой походкой.

Я направилась к грузовику, стараясь не споткнуться.

Если он толстый, с татуировками и щетиной – не сяду, подумала я.

Когда я подошла ближе, высунулась его рука, толкая пассажирскую дверь. Я подняла глаза, ожидая увидеть бородатого бугая с пивным животом и миллионом татуировок. Но встретила худое лицо и приветливый взгляд. Тонкие каштановые волосы и гладкие детские щеки. На ногах сандалии, что сразу перевело его в разряд модников незапамятных времен.

– Куда путь держишь? – спросил он.

Его руки расслабленно лежали на рулевом колесе, а большие пальцы изогнулись вопросительными знаками. Я обратила внимание на его глаза – карие, с длинными ресницами, как у тех скорбных собак с отвислыми ушами и щеками.

– В Уэльс, – ответила я.

– Повезло тебе. Я еду в Кармартен.

– Кармартен? – Я мысленно пробежалась по маршруту, и Кармартен оказался довольно далеко.

– Что, не по пути? – спросил он.

– Нет, наоборот. Здорово. В самом деле повезло.

– Ладно, запрыгивай. Осторожно там.

Я забралась на пассажирское сиденье. Он не протянул руку, чтобы помочь, и это был хороший знак. Я поискала глазами признаки психически больного серийного убийцы, но ничего не нашла. Ни пистолетов, ни ножей, ни фотографий голых девиц на лобовом стекле.

– Порядок? Меня зовут Фил.

Имя прозвучало как вздох. Мягкое, не чета Тони. Не знаю, но я почему-то почувствовала себя в безопасности рядом с этим парнем. Я захлопнула дверь, и он завел мотор.

– Привет, Фил.

– А тебя как звать?

– Солас.

Он посмотрел в боковое зеркало и выехал на дорогу.

– Солас?

– Да.

– Как надежда или что-то вроде того?

– Совершенно верно.

– Никогда такого не слышал. Но нам бы всем не помешало. – Он грустно улыбнулся, набрал скорость и кивнул на ремень безопасности. – Лучше накинь.

– Да, конечно.

Я повозилась с ремнем и наконец пристегнулась. Откинулась на спинку высокого сиденья и уставилась на белые разделительные полосы на дороге, которые мчались нам навстречу. Когда они начали делить пополам и мою голову, я выглянула в боковое окно, за которым мелькали поля.

Стоит ли говорить о том, что моя улыбка растянулась до ушей? Как же мне повезло с этим Филом. Все, что от меня требовалось, это сидеть тихо и вести себя вежливо, если я хочу оказаться на полпути в Ирландию. Теперь полиция меня уж точно не найдет. Пусть думают, что я телепортировалась в открытый космос. Кармартен, я иду к тебе.

26. Веганский дальнобойщик

Шум дороги вполне заменял Филу разговоры. Он, как и Рэй, впадал в задумчивость за рулем. Радио звучало еле слышно, и до меня долетали лишь обрывки слов и мелодий. Куда громче тарахтел двигатель и шуршали по асфальту толстые шины грузовика. Даже не верилось, что можно сидеть так высоко над дорогой, и я чувствовала себя хозяйкой бескрайних поместий. Я заглядывала за живые изгороди и видела уходящие вдаль поля – пурпурные, желтые, белые – и опоры линий электропередачи. Мелькали пастбища, овцы, амбары, дома, изгибы дороги, скрывающие то, что лежит за ними.

Вот это кайф, подумала я.

В кабине было по-рождественски тепло и уютно; по-кошачьи урчал мотор, и пахло дизельным топливом. Черная обивка сидений выглядела изрядно потертой; сзади на крючке висел старый зеленый свитер Фила.

Мы выехали на автостраду. Грузовик прибавил скорость, и колеса закрутились быстрее.

– Итак, Солас, – сказал Фил. – Давненько не видел, чтобы девушка ловила попутку.

– Это законно, не так ли?

– Конечно, насколько я слышал. Просто не так часто встречается.

Я посмотрела на его профиль и захлопала ресницами, но его взгляд был прикован к дороге.

– Вообще-то я не езжу на попутках, Фил, – протянула я. – Просто вчера вечером была в клубе, и у меня из сумки украли деньги и мобильник. – Я показала на кармашек в рюкзаке, где прятала мамино янтарное кольцо. – В общем, я на мели. А моя мама в Уэльсе, и она больна. Мне надо как-то добраться туда.

– Сочувствую. Ты заявила в полицию?

– О чем?

– Ну, насчет кошелька и телефона?

– Нет, а какой смысл? Кто бы это ни сделал, уже ушел с деньгами и выбросил кошелек в парке.

Я вспомнила, как однажды в подземке Трим украл бумажник. В толчее никто не заметил, как он сунул руку в дамскую сумку, что висела прямо у него перед носом. Потом мы втроем выскочили на следующей станции и побежали в Риджентс-Парк. Трим вытащил из бумажника деньги, двенадцать фунтов, и сказал, что это его добыча, плата за риск. После чего велел мне стереть его отпечатки пальцев и выбросить бумажник в кусты.

– В парке? – продолжал Фил. – В каком парке?

– Ну, в каком-нибудь старом. Или в мусорный контейнер. Неважно.

– А как же твои кредитки?

– Тоже тю-тю.

– Ты сообщила о краже? Ну, в компанию?

– О да, – беспечно произнесла я. – Разговаривала с ночной дежурной из «Америкэн Экспресс». Зовут Гейл. Классная тетка. Все ей подробно рассказала, и она объяснила, как получить новую карту.

– Приятно слышать, что все еще можно встретить живого человека.

– Да.

– А что с твоей мамой?

– Моей мамой?

– Что с ней случилось?

– Да поехала на серфинг в Уэльс.

– Серфинг?

– Да, она у меня очень спортивная. И тут нахлынула эта мегаволна, доску перевернуло, и мама ударилась головой. О скалу.

– У нее сотрясение мозга?

– Она едва соображает, где находится.

– Звучит серьезно. А в какой она части Уэльса?

– В Фишгарде, – сказала я.

– Фишгард? Не знал, что там занимаются серфингом.

– Еще как занимаются.

– Жаль, Солас, что не смогу доставить тебя до места. Но, когда приедем на стоянку в Кармартене, я, наверное, смогу договориться с кем-то из наших ребят, и тебя подбросят. Если хочешь. Некоторые парни едут туда на паромы.

– На паромы? В Ирландию?

– Да.

– Было бы здорово, Фил. – Мне действительно повезло. Фишгард? Паромы? Ирландия? Я не могла поверить, что остаток пути лежит на блюдечке. – Спасибо и все такое, – проворковала я.

Фил кивнул. Я снова уставилась на белые разделительные полосы, улыбаясь от уха до уха.

– А что у тебя в грузовике? – спросила я немного погодя.

Майко говорил, что дальнобойщики обычно подсаживают пассажиров, потому что им одиноко в дороге, и ты расплачиваешься тем, что развлекаешь их.

Фил оскалился, словно позировал перед камерой.

– Сыр, – ответил он. У меня заурчало в животе. Я обожаю сыр. – Шесть тысяч килограммов твердого сыра, Солас. И можешь себе представить? Ты попала к единственному веганскому дальнобойщику во всей чертовой Британии.

Ну что на это скажешь? Фил вздохнул, словно веганство – это трагедия, и погрузился в свою грустную веганскую мечту, приклеившись взглядом к дороге. Миля за милей исчезали под колесами его грузовика под бессвязную болтовню радио. Веганы не едят ни мясного, ни молочного, и будь я веганом, тоже, наверное, грустила бы. Мы проезжали мимо пабов, закусочных и живых изгородей. Я смотрела на дорожные знаки и не понимала, что они означают, хотя пыталась вникнуть. Попадалось множество знаков в форме леденцов, иногда с тремя полосками, иногда с двумя, а то и с одной. Вскоре я увидела длинный холм, покрытый желтым, и от него исходил резкий запах, как от горчицы.

Мы снова въехали на скоростной участок, и колеса быстрее покатились по гладкому шоссе.

По радио зазвучала песня, и Фил прибавил звук.

– Моя любимая, – сказал он. – «Жестокая Кэти, бродячее сокровище».

Я ожидала услышать старую добрую попсу, но вместо этого певица с трудом, как будто ее душила анаконда, выдавливала из себя слова, казавшиеся мне полной бессмыслицей.

Ах, будь я там, где быть хочу,

Была бы там, где нет меня…

От этих завываний у меня голова пошла кругом. Ветер трепал листья на деревьях, и они покрывались серебристой рябью. «Иду через леса я…» Посреди луга стояло дерево без листьев. Мертвое, голое и печальное. «Болота с комарами…» – подпевал Фил пронзительным голосом, и мне хотелось заткнуть уши ватой, потому что дуэт задушенной и Фила звучал полной катастрофой. «Пока не исполнится сердца желание…»

Я кривила рот в ухмылке, пока эти двое завывали, как бездомные собаки.

Песня закончилась, и пейзаж за окном изменился. Впереди маячил дорожный щит с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГЛОСТЕРШИР». Фил выключил радио.

– Вот это я называю настоящей песней, – сказал он.

– Еще бы.

– Кантри – мой любимый стиль. А у тебя какой?

– Я скорее рокер, Фил.

– Рокер?

– Да. Ударные, электрогитары и все такое. Ну, понимаешь.

Вдали виднелись холмы, и церковный шпиль торчал, как шляпа ведьмы. Потом мы целую вечность тащились вдоль каменной стены, и она закончилась шикарным арочным въездом с воротами, перилами и старинным особняком со стрельчатыми окнами. Я догадалась, что мы проезжаем какое-то снобистское поместье наподобие того, где жил мистер Рочестер из «Джейн Эйр». Потом показалась вывеска «Клубника тут», и я увидела припаркованный на обочине фургон и рядом столик, заставленный коробками с ярко-красными ягодами. Мой желудок застонал, исходя слюной, и я снова вспомнила, что у меня сегодня день рождения.

11 июня. Остролист с зелеными листьями и колючками, но без ягод.

Клубника всегда напоминает мне о моем дне рождения. Дома мы записывали все дни рождения детей – и Майко тоже – в настенный календарь, чтобы никого не забыть. Именинник сам выбирал десерт, и я всегда заказывала клубнику со сливками. Мне поручали расставлять свечки на торте, только на торте для Майко каждый год их стояло 23 штуки, как он просил.

Я думала сказать Филу, что сегодня мой день рождения, но тогда бы он поинтересовался, сколько мне лет, а мне не хотелось вдаваться в подробности.

– Можем остановиться и перекусить на следующей заправке, – вздохнул Фил.

– Похоже, ты не любитель поесть, – заметила я.

– В дороге я ем только бобы на тостах с помидорами.

– А разве веганам нельзя жареную картошку?

Он замотал головой.

– В девяти случаях из десяти они на том же масле жарят и сосиски.

Мой желудок скорчился при мысли о сосисках.

Мы проехали сквозь туннель из деревьев, а потом дорога спустилась под горку, и я увидела знак сервиса с автозаправкой и закусочной. Фил припарковался на стоянке для грузовиков. Он открыл небольшое отделение рядом с коробкой передач, где лежали фунтовые монеты, мелочь и несколько небрежно брошенных банкнот. Он взял пару бумажек.

– Хочешь пойти или останешься здесь? – спросил он.

Я накручивала на палец прядь волос.

– Ты голодна, Солас?

– Думаю, могла бы убить за сосиску, – призналась я.

– Ты не сможешь, – сказал Фил и улыбнулся. Его лицо сморщилось, как будто выглянуло солнце. – Сосиска уже мертвая, как ты понимаешь.

Я улыбнулась в ответ.

– Пожалуй.

– Но я куплю тебе, если хочешь, – сказал Фил. – Пойдем.

И мы направились в закусочную – веганский дальнобойщик и няшка Солас, самая странная пара, когда-либо выходившая из фуры, груженной сыром.

27. День рождения

Никогда я не видела в одном месте столько здоровяков с пивными животами и татуировками – тех самых дальнобойщиков, какими их обычно и представляют. Фил казался на их фоне былинкой, а его сандалии выглядели странно, потому что остальные носили кроссовки. Все вытаращились на меня, когда я вплыла в мятно-розовых облаках, выглядывающих из-под кофты на молнии, и зацокала каблуками по линолеуму.

Фил заказал еду. Он предложил мне яичницу, но я объяснила, что мы с яйцом не дружим. Я заняла столик в дальнем углу, у стены грязно-сливочного цвета, и Фил принес мне тарелку с двумя сосисками и двумя тостами. Я заглотнула их, как голодная собака, и с тоской посмотрела на солоноватый сок, оставшийся на тарелке, которую так хотелось облизать. Фил купил мне и дымящуюся чашку чая с молоком. Я насыпала сахара и выпила, чувствуя приятное покалывание в пальцах и голове. Первая чашка чая в моей жизни, и как же она хороша.

Фил все еще давился печеными бобами, запивая их черным чаем, когда я управилась с едой.

– Спасибо тебе, Фил, – сказала я. – Это было великолепно.

Фил подул на чай.

– Никогда не видел, чтобы сосиска исчезала с такой скоростью.

– А как бобы?

– Они везде одинаковые.

– Тебе не надоедает питаться бобами?

– Иногда.

– Давно ты вегетарианец, Фил?

– С прошлого года.

– Что заставило тебя отказаться от мяса?

– Тогда я отказался от молока. А с мясом покончил еще раньше, когда был маленьким.

– Почему?

Фил смотрел на последний боб, как на уплывающую надежду.

– Как-то на каникулах отец привез меня на овечий рынок. Место называлось Неделя Святой Марии. Продавая овец на убой, они пробивали несчастным дырки в ухе размером с монету.

– Жесть.

– Да. Кровь стекала по уху и шее, и овцы блеяли, как будто страдали от пыток. – Фил достал пачку табака и скрутил сигарету. – После этого я на мясо смотреть не могу.

Я уставилась на него. Никогда бы не подумала, что он курит. Он достал из кармана зажигалку.

– А стать веганом, – сказал он, закуривая, – я решил ради собственного здоровья.

Он затянулся и нахмурился, как будто ему не понравился вкус. Что неудивительно: сигарета была такой тощей, вялой и вонючей.

– Хочешь закурить?

Дым отдавал горечью. По правде говоря, я не курила уже несколько месяцев по причине безденежья. Щелк-щелк, застучали в голове садовые ножницы Рэя.

– Не-а, – сказала я. – Спасибо, но я бросила.

– Да?

– Ага. Это как ты и сыр. Ради собственного здоровья.

Фил хлопнул себя по бедру, как будто я его раскусила. Морщинки смеха вернулись на лицо, и карие глаза блеснули.

Я подалась вперед. Мой день рождения болтался в голове воздушным шариком, и я чувствовала, что, если не расскажу о нем, он просто лопнет.

– Слушай, Фил. Могу я доверить тебе один секрет?

– Если хочешь.

– У меня сегодня день рождения.

– Что? Сегодня? Почему ты сразу не сказала?

– Ну, знаешь, мама болеет, и у меня вещи украли, я совсем забыла.

– Сколько тебе исполнилось, Солас?

Я подмигнула.

– Это великая тайна. – Я перевела взгляд на свои ногти и обнаружила, что порядком их изгрызла. – Я старше, чем выгляжу.

Фил затушил кривой окурок.

– Давай тогда выпьем еще чаю, отпразднуем, – предложил он и направился к прилавку, а вернулся не только с чаем, но и с кусочком клубничного чизкейка.

– О, Фил. Не стоило. Но это мой любимый.

– Я просил свечи, но у них не оказалось.

– Я притворюсь, будто они горят. – Я закрыла глаза и загадала желание, но говорить о нем нельзя, иначе не сбудется. Потом я открыла глаза и задула воображаемые свечи, а Фил захлопал в ладоши, как будто я задула все сразу, и громко пропел «С днем рожденья тебя». И вдруг весь зал взорвался аплодисментами, и от удовольствия у меня пылали щеки, а улыбка растянулась до ушей.

– Хочешь немного? – спросила я, отламывая чизкейк.

– Не могу, – сказал Фил. – Я же веган, ты забыла?

– Даже клубничку сверху не съешь?

Фил взялся скатывать еще одну самокрутку.

– Их всего три, Солас, – улыбнулся он. – И на всех написано твое имя.

Я жевала, а он курил свою сигарету, и никогда еще торт на день рождения не казался мне настолько вкусным. Упругий, желейный, с клубникой и сливками, сладкий, как семнадцать лет Солас.

28. Живописный маршрут

Мы вернулись к грузовику, и я увидела, как рядом толстяк-дальнобойщик пытается забраться к себе в кабину.

– Ты не такой, как другие дальнобойщики, – сказала я Филу, когда мы отъехали.

– С чего ты взяла?

– Ты мне кое-кого напоминаешь. Моего друга. А он не дальнобойщик.

Фил выехал на шоссе.

– Я временно этим занимаюсь. А на самом деле планирую свой следующий шаг.

– О да? И что это будет?

– Пока не знаю. Это просто маячит на горизонте, как мираж. – Он снял руку с руля и показал на далекие голубые холмы. – Я уже почти вижу это. Но не совсем отчетливо.

Я засмеялась.

– Ты даже говоришь, как Майко. Он всегда повторял, что дорога – это ключ к тайне жизни.

– Майко? Кто это?

– Давний бойфренд. Теперь мы просто друзья.

– Он дело говорит.

– Возможно.

– Чем он зарабатывает на жизнь?

– Майко? Он ключевой работник.

– Ключевой работник? Что, типа, замки́ делает?

– Нет. Это тот, кто работает на социальные службы. – Я чуть не проболталась про приют, но вовремя спохватилась.

– Социальные службы? Как социальный работник?

– Да. А до этого он был панк-рокером.

Фил покачал головой.

– Никогда этого не понимал. Я все-таки за кантри.

И это было печально, очень, поэтому я ничего не сказала.

– Говоришь, ты тоже рокер? – чуть погодя спросил Фил.

– Да. Storm Alert – моя любимая группа. И TNT тоже ничего.

– Никогда не слышал. – Уголки его губ поникли, как будто его не пригласили на крутую вечеринку.

Мы проехали еще немного, и он включил радио. Звучали какие-то наигрыши, от которых съеживались сосиски у меня в животе. Впереди показалась стоянка с тремя фургонами и трейлерами. Худая собака, похожая на борзую, обнюхивала желтые газовые баллоны, а мальчик рассекал палкой заросли крапивы.

– Кочевники, – сказал Фил.

– Кочевники?

– Ну, ты знаешь. Цыганский табор.

Я обернулась, чтобы еще раз взглянуть. Мне нравятся цыгане, они чем-то похожи на нас, приемышей. Тоже никому не нужны. Я подумала, что, если попаду в беду на этой дороге, вернусь и попрошусь к ним в табор. Они дадут мне постель и талисман на удачу, и к концу лета я буду такая же загорелая, чумазая и свободная, и люди будут выстраиваться в очередь, чтобы я предсказала им судьбу, потому что Солас обретет дар ясновидения.

– Сегодня здесь, завтра там, – вздохнул Фил. – Может, это и будет мой следующий шаг. Прилеплюсь к какому-нибудь табору.

– Забавно. Я как раз об этом и думала.

– Может быть, мы оба странники, ты и я, – сказал Фил.

– Да. И Майко. Он тоже странник.

Фил притормозил, подъезжая к перекрестку. Знак показывал левый поворот – на Глостер A436 и правый поворот – на Челтнем А40. И тогда произошло неожиданное. Он повернул налево, а не направо, сворачивая с дороги на Уэльс. Может, он все-таки серийный убийца, заманивающий меня в свое логово с ужасными намерениями, и все кончится тем, что мои внутренности окажутся в полиэтиленовых мешках.

– Куда мы едем, Фил? – вскрикнула я, когда мы повернули, и вцепилась в парик.

– А? В объезд Глостера, Солас. Экономит время. Это короткий путь. И дорога более живописная.

Я перевела дух.

– А, ну да. – Грузовик шел прямо. – Живописно. Чистенько.

Мы проехали дорожный щит с надписью СТРАНА ОХОТЫ, второй такой же, СТРАНА ОХОТЫ, а третий уверял, что 59 % ВЫСТУПАЮТ ЗА ОХОТУ.

– Что это за знаки, Фил?

– А?

– Охотничьи знаки? Кто за кем охотится?

– Ах, эти. Охота на лис.

– Охота на лис? С гончими, лошадьми и все такое?

– Ага.

– Это ужасно. – Я вспомнила чучело выдры из Оксфордского музея. – Жестоко.

– Согласен. Я за лис, – сказал Фил. – И это означает, что я на проигравшей стороне. На них все равно будут охотиться, что бы ни говорил закон. Но черт возьми, Солас. Посмотри, какой вид. – Он показал на проступающие в белой дымке горные пики, пронзающие облака, и расстилающиеся внизу долины. – Красиво, да? Живописно. Скоро будем в Уэльсе.

– В Уэльсе?

– На земле песен и холмов.

– Так мы почти в Уэльсе, Фил?

– Точно.

Уэльс. Песни. Холмы. Я распушила челку, глядя в боковое зеркало, и улыбнулась. Потом пересчитала овец на соседнем пастбище: семнадцать, как возраст одной знакомой именинницы.

И вдруг лицо Фионы промелькнуло у меня перед глазами, и я вспомнила последнее, что она сказала мне перед уходом: ей нужно сделать кое-что для одного важного человека, и поэтому она задержится после работы. Тогда я не обратила на это внимания, но теперь поняла: возможно, она имела в виду меня и это было связано с моим днем рождения.

Но, зная Фиону, я могла предположить, что, вероятно, все ограничилось бы морковным тортом.

Я задумчиво пожевала губами, затеребила волосы и уставилась в окно.

Белыми вспышками проносились здания складов. Вдалеке я увидела сгущающиеся облака, пронзенные гигантскими пилонами. Полоса стоянки у обочины была выложена розоватой щебенкой, сквозь которую пробивались голубые цветы. А посреди зеленого поля возвышалась огромная старая башня, увенчанная четырьмя сверкающими пиками, отчего она походила на праздничный торт со свечками.

– Глостерский собор, – сказал Фил. И присвистнул сквозь зубы. – Столько раз проезжал мимо, но никогда не был так близко.

– Отсюда выглядит круто, – сказала я. – А вблизи может разочаровать. – Мы пересекли реку, похожую на грязное зеркало. – Как и с людьми, – добавила я. – Чем меньше ты их знаешь, тем лучше.

– Похоже, кто-то доставил тебе неприятностей.

– Да, ты прав.

– Бойфренд?

– Не мой, а моей мамы.

– У нее проблемы с парнем?

– Еще какие. – Повисла пауза. – Видишь ли, Фил, я тут наплела тебе с три короба. Про маму, серфинг, рок, про ее сотрясение и все такое. На самом деле все не так.

– Нет?

– Да, у нее сотрясение мозга, это правда. И еще кое-что. Тот парень здорово избил ее, и теперь у нее два фингала под глазами.

– О, Солас. Сожалею.

– Да. Чем связываться с Дэнни-боем, лучше сразу сунуть голову в газовую духовку. Это ужасный человек.

Мои глаза наполнились слезами, и Филу пришлось передать мне салфетку. Беда в том, что я слишком запоздала со своими слезами.

– Мы доставим тебя туда, Солас, – сказал Фил. – Хочешь ей позвонить? – Он полез в карман и протянул мне мобильник. – Надо было раньше тебе предложить.

Мой разум явно давал сбой. Я чуть было не сказала, что все в порядке, у меня свой телефон, но потом вспомнила, что мой якобы украли, поэтому взяла телефон Фила и пробормотала «спасибо». Я набрала серию цифр, близкую к номеру Фионы, но вместо последней цифры нажала знак #.

– Мам? – сказала я в трубку. – Это ты?

Все, что я слышала на том конце, это гул спутниковых тарелок в космическом пространстве. Фил тихо напевал себе под нос, показывая, что не прислушивается, но как он мог не слышать, когда я сидела рядом с ним?

– Я уже еду, мам. Друг меня подвезет. Что? Я буду у тебя сегодня вечером, мам. Не волнуйся. Как голова? Где Дэнни? И что? Ты его бросила? В смысле, навсегда? Слушай, так это же здорово, мамуль. Ура. Это надо отметить. В смысле, когда ты поправишься, да. Ты и я. Шампанское. Девичник. Что? Еще бы. Пока, мамулечка.

Я сделала вид, что нажимаю отбой, и вернула ему телефон.

– Ну как, ей лучше? – спросил Фил.

– Она его бросила. Окончательно.

– Значит, хорошие новости?

– Да, конечно.

Мы замолчали, и Фил включил радио. Зазвучала дикая смесь кантри и вестерна, но мне было все равно. Мы вернулись на А40, и Фил спросил, не хочу ли я посмотреть еще один живописный маршрут, через Лес Дина?[17] И я согласилась, потому что одно только название уже звучало живописно. Вскоре мы поднимались по серпантину мимо знака с надписью:

Маленький Лондон

Округ Вечной Надежды

Меня это рассмешило. Местечко не имело ничего общего с Лондоном, даже самым малюсеньким, и, если здесь жила надежда, это тоже не про Лондон. Я бы сказала, что мы попали в страну грез. Со светлыми домиками и круглыми холмами, лазурным небом в белых пушистых облачках и зарослями деревьев. Тут и там мелькали дорожные знаки с нарисованными оленями. В любую минуту волшебный белый олень мог выскочить тебе навстречу и исполнить твое желание. Сладкие мечты сделаны из этого. Я улыбнулась. Мы взобрались на крутой холм, и за невысокой оградой открылся вид, за который можно умереть. Верхушки деревьев и дома рассыпались точками далеко внизу, а между ними кружилась река, как будто заблудилась и ищет путь к морю.

– Смотри, – сказал Фил. – Это Северн[18].

У меня зашлось сердце. Я никогда не видела ничего прекраснее.

Если бы я жила здесь, вон в том домике со сказочными окнами, была бы моя жизнь похожа на сказку? А?

29. Там, в Девоне

Возможно, красота меня утомила. Зевота одолела меня, наступая, как армия на марше, и вскоре голова покатилась вместе с дорогой, и я увидела сон.

Майко поднимался на холм, с рюкзаком за спиной, вытянув руку с оттопыренным большим пальцем. Увидев меня на дороге, он обернулся и позвал меня. Поначалу я не расслышала, но потом ветер принес слова его идиотской песенки. «Беги быстрее, Холли Хоган, – напевал он. – Пока под ногами вьется дорога…» Я побежала, чтобы догнать его, и упала, грохнулась о землю, как метеорит, и приземлилась на пляже в Девоне, куда Майко возил нас в поход прошлым летом. Грейс в золотистом бикини, эффектно смотревшемся на ее карамельно-гладкой коже, лежала на песке, расстелив светло-зеленое полотенце. Ее пупок высоко торчал, и она заставила меня подойти и лечь рядом с ней, буквой «Т», где я была верхушкой. Я расплетала ее косы. Мы наблюдали за облаками, медленно плывущими в небе, и Грейс сказала, что, если смотреть достаточно долго, можно уплыть с ними и присоединиться к ангелам. «Это как попасть на небеса, Холли, но только не умирая». Майко достал гитару и бренчал на струнах, а Трим, как обычно, нарывался на неприятности, промышляя у волнорезов. «РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ», – выкрикнул Майко. И то ли запел, то ли заскулил, на ходу придумывая слова. «Ты можешь идти этой дорогой, Холли Хоган, – фальшивил он. – Но в сердце она поселит тревогу. Беги быстрее, Холли Хоган. Пока под ногами вьется дорога. Пока не споткнешься, пока не станет больно…»

– Нет, Майко. Не так, – взмолилась я.

– Хорошо, давай сделаем так, чтобы дорога шла вверх. Эта старая добрая дорога, как лестница, ведущая прямо в рай…

Грейс и Трим вопили, затыкая уши, а песня Майко смешивалась с кантри-песенкой Фила, но я кивала, отбивая ритм, и глаза Майко не отпускали мои глаза.

– Ах, будь я там, где быть хочу, была бы там, где нет меня…

Фигура Майко, машущая мне с вершины холма, уходит, уходит, уходит из моей жизни. И не приснился ли мне этот грузовик с Филом, когда я дремала на пляже Девона? Или пляж Девона снился мне в грузовике Фила? Ноты песни взмывали вверх, как реактивный самолет…

30. Новости по радио

…Что пронесся над нами, разрывая небо в клочья.

Я резко проснулась и вскрикнула. Рука судорожно схватилась за парик.

– Просто самолет, Солас, – сказал Фил. – Расслабься.

– Черт побери. Похоже на конец света.

– Это мальчики, возвращаются из Ирака.

– Почему они летят так низко?

– Думаю, это их представления о веселье. Выспалась?

Я потянулась.

– Не-а. Так, подремала. Вспоминала друга, о котором я тебе говорила. Майко.

– Тот, что социальный работник?

– Да, он.

– Похоже, ты все еще сохнешь по нему, Солас.

– Что?

– Разве он не бывший бойфренд?

– Да. Ему пришлось уехать из-за своей работы. Наши отношения исчерпали себя.

Фил вздохнул.

– Старая история, ничего не меняется. Дорога разделяет, нравится тебе это или нет. На расстоянии чувства охладевают, Солас. Так всегда бывает.

– Это точно. А у тебя есть девушка, Фил?

– У меня?

– Да. У тебя.

– Сто лет уже никого нет. Все из-за этой работы. Вечно в разъездах, подолгу нигде не задерживаюсь. – Его руки оторвались от руля и упали обратно. – Может, мне лучше остаться одному.

– Мне знакомо это чувство.

Мы миновали живые изгороди, подстриженные в форме гигантских ежей, и пруд с лилиями, окруженный плачущими над водой деревьями.

– Видишь эти деревья? – спросила я.

– Плакучие ивы?

– Да. Просто придумала шутку.

Фил усмехнулся.

– Ну, рассмеши меня, именинница.

– Почему ивы плачут?

Он втянул щеки и шумно выдохнул.

– Не знаю. Почему они плачут?

– Они не выносят собственного отражения. Вот почему.

Фил загоготал.

– Прям как я утром после вчерашнего. Ну-ка, Солас. Взгляни на этот знак.

Я пристально вгляделась в щит, но смогла разобрать лишь буквы, которые складывались в какую-то абракадабру:

SIRFYNWY[19].

– Кто это? – в недоумении спросила я.

Фил хихикнул.

– Монмутшир по-валлийски. Мы в Уэльсе, Солас.

Уэльс. Вы не поверите, но там все оказалось по-другому, причем сразу. За длинной вереницей высоких тонких деревьев, похожих на ворота, открывался город, но мы срезали угол и выехали на дорогу, которая вела к далекой коричневой горе. В поле, сбившись в углу, расселись черно-белые коровы. Мне очень хотелось знать, почему они все повторяют друг за другом, и чем отличается та корова, которая встает первой, и с какой стати все остальные следуют за ней? Но тут я вспомнила девочек из моего класса в школе. В зимние дни они так же кучкой жались к радиатору, а потом Каруна вставала и объявляла, что собирается тайком пробраться через задние ворота, чтобы сбегать в магазин за чипсами. И они все плелись за ней, как на веревочке. Вместо девчонок я представила себе целую банду грузных коров в темно-синих брюках и полосатых галстуках, которые на задних лапах тащились за Каруной в магазин. Это меня рассмешило.

За полем с коровами показался большой развалившийся замок с башней, почему-то уцелевшей. Я вообразила наверху этой башни женщину – возможно, маму – в развевающемся платье с широкими рукавами, в конусообразной шляпе; только лица я не могла разобрать, потому что свет падал не с той стороны. Может быть, она ждала, когда ее спасет прекрасный принц, или ждала меня, выискивая глазами мою щуплую фигурку, поднимающуюся по горной дороге. И вот впереди показалась целая гряда гор, темно-зеленых и коричневых, с наползающими на склоны лесами. Радио издавало какие-то странные звуковые сигналы, и Фил прибавил громкость.

– Это новости, – сказал он.

Я не стала слушать, но полезла в «ящерку» за губной помадой, чтобы освежить цвет. Бархатный голос могита звучал фоном, изредка вторгаясь в мои мысли, пока я наводила марафет: «Детективы расследуют смерть ребенка при пожаре в Лидсе… Архиепископ Кентерберийский сделал заявление, выражая серьезную озабоченность… В столице Пакистана от взрыва бомбы погибли четырнадцать…» Мы въехали в туннель, освещенный серебристыми огнями с одной стороны и золотыми с другой. Радио затрещало, и мне тоже пришлось прервать нанесение макияжа, поскольку я не видела себя в боковом зеркале. Наконец мы вырвались на свет божий… «Премьер-министр опровергает факты, изложенные в меморандуме… Полиция разыскивает 14-летнюю девочку, которая пропала вчера из своего дома в Южном Лондоне…»

Сердце пропустило удар.

«…В последний раз о ней слышали в районе Оксфорда…»

Балда. Черт тебя дернул звонить этой Гейл. Конечно, они отследили звонок.

«…И не подозревают злой умысел, но настоятельно призывают девушку связаться с ее приемными родителями…»

Дорога бежала вперед, а я уставилась на помаду, но не видела ее и чувствовала, как жар расползается по щекам.

Фил молчал. Я покосилась на него. Его руки, как обычно, лежали на руле, а взгляд приклеился к полотну шоссе.

Очень медленно я поднесла помаду к губам. Нанесла несколько мазков и распушила челку.

– Красивая страна, – протянула я, заглушая голос могита. – Замки и все такое.

– Что?

– Уэльс. Очень симпатичный.

– Извини. Забылся. Вот в чем проблема с вождением на дальние расстояния. Бывают моменты, когда не знаешь, куда испарился последний час.

– Это мне знакомо. Как в школе. – Тут я вспомнила, что я – Солас, мне семнадцать, и я уже окончила школу. – В смысле, как было в школе, – пробормотала я. – Помню, я обычно вырубалась на науке и технологиях. Так что у меня GCSE[20] только по двум спецпредметам.

– У меня только по одному. – Фил глубоко вздохнул. – И это было религиозное обучение. Может, когда-нибудь я снова сяду за парту.

Я разглядывала свои ногти, как карту сокровищ.

– Скажи, Фил. Вот когда ты отключаешься в дороге, как тебе удается избегать аварий?

Голос по радио вещал о погоде, пугая приближением грозовых бурь.

– Не сглазь.

– Да. Ну а все же? – Мне надо было как-то отвлечь его от новостей.

– Наверное, на автопилоте. – Он повернул голову. – Ты водишь машину?

– Не-а. Только свожу с ума.

Фил усмехнулся.

– Хочешь научиться?

– Да. У меня есть временные права.

– Вот как?

– Да.

– Я обожаю водить, – сказал Фил. Он переключил передачу и поддал газу. – Только иногда после нескольких часов дороги белые линии начинают гипнотизировать тебя. Тогда я включаю радио, чтобы сосредоточиться. – Он на долю секунды отпустил руль. – Каких только странных историй не услышишь по радио.

Мое сердце разучилось биться. Он подозревал меня или нет?

Мы проезжали через город под названием Абергавенни. Вернее, плелись, следуя за пикапом. Я смотрела в окно, разглядывая закусочную Balti Bliss с едой на вынос и магазины, торгующие прямо на улице всяким скарбом вроде стиральных машин, ведер и кожаных кресел. В какое-то мгновение я подумала о том, чтобы выпрыгнуть на светофоре и убежать. Но шанс был упущен, когда мы покинули город.

«Если бы он поверил, что в репортаже шла речь обо мне, то поехал бы прямо в полицейский участок».

Но даже несмотря на это, Фил продолжал поглядывать на меня, как будто из любопытства, просто из любопытства. И всякий раз, когда я ловила его взгляд, по моим щекам ползли горячие мурашки.

Дома цеплялись за склоны. Я увидела на дороге дохлого пушистого зверька с длинной шерстью, расплющенного колесами.

– Боже, – простонала я.

– Норка, – сказал Фил.

– Норка? Как в норковой шубе?

– Да. Очевидно, их становится слишком много.

«Что же мне теперь делать?»

– Меховая торговля, должно быть, радуется, – сказал Фил.

Воздух стал горячим и липким.

Мы проехали через маленький, но уверенный в себе городок. Тянулись ряды аккуратных домов с цветочными ящиками на подоконниках. Цветы были сплошь розовые и лиловые. Я представила себе, как старики пропалывают их своими дряхлыми пальцами. Почему-то цветочные ящики вызывают у меня жалость к могитам. Впрочем, сейчас меня больше беспокоило другое – догадался ли Фил о том, кто я на самом деле.

Небо затянуло грязно-коричневой пеленой. Горы потемнели и как будто надвигались прямо на нас.

– Солас, – сказал Фил.

– Да?

– Я остановлюсь на следующей заправке, если ты не против.

«Он остановится, позвонит в полицию и сдаст меня».

– Конечно, конечно.

Через минуту он подъехал к автозаправочной станции, вышел из кабины, чтобы наполнить бак. Я сидела как на иголках. Мысли вихрем кружили в голове, в висках стучало. Я увидела, как он достает из кармана мобильник.

«Час от часу не легче. Сейчас он проверит последний исходящий вызов и поймет, что это выдуманный номер».

Я открыла пассажирскую дверь.

– Мне бы в туалет, – небрежно бросила я. – Я мигом, Фил.

– Я подожду, – сказал он. – Осторожнее спускайся.

– Постараюсь.

Я убедилась в том, что рюкзак со мной. Я же не идиотка Джейн, оставившая свой багаж в дурацкой карете. Я ловко спрыгнула на землю.

– Солас? – окликнул меня Фил.

– Да?

– У тебя какие-то… – Он нахмурился, словно забыл, что хотел сказать. – Неважно. Ничего.

Я зашла в туалет и ополоснула лицо. Зеркала не было.

Потом я выглянула в щель приоткрытой двери, и угадайте, что увидела. Фил разговаривал по мобильному.

«Он звонит в полицию. Нужно убираться отсюда».

Я оцепенела, расслышав хруст гравия. Он что, преследует меня?

Нет, он просто шел в соседнюю кабинку, для джентльменов.

Быстро, как молния, я переобулась обратно в кроссовки.

За стенкой спустили воду в унитазе.

«СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА, – подумала я. – БЕГИ».

Тихо, крадучись, я пробралась на задворки. Там перелезла через ворота и спряталась в поле за кустом. Отсюда я могла видеть и заправку, и грузовик, и дорогу. Нас разделяла какая-то полусотня метров.

Мир замер вместе со мной.

Фил вышел из туалета, руки в карманах, и огляделся по сторонам.

Он ждал, прислонившись к колесу грузовика.

Может быть, даже звал меня по имени.

Он обошел вокруг туалетов, постучался в дверь дамской кабинки.

Потом нырнул в магазин.

Вышел оттуда и подождал еще немного.

Он вернулся к грузовику.

Достал из кармана мобильный, посмотрел на него и поднял взгляд. На мгновение мне показалось, что он смотрит прямо на меня, но потом он отвел глаза, его плечи поникли, как будто ему стало грустно.

Он забрался в грузовик. Но двигатель не завел.

Прошли минуты. Издалека донесся отдаленный гул. Гром.

Потом двигатель заработал. Грузовик тронулся с места. А с ним и Фил.

Мир снова завертелся.

Я расселась на зеленом поле. Я, она же семнадцатилетняя Солас, и рюкзак из кожи ящерицы.

«Ящерка» выглядела побитой.

Девушка по имени Солас подула на одуванчики.

– Вот и побрились, – пропела она.

Девушка открыла ладонь, в которой лежала пара монет, украденных из тайника Фила. Видимо, трудно избавиться от старых привычек. Все-таки она плохая девочка, эта Солас.

Но настоящая я не двигалась. Холли чувствовала себя такой же безжизненной и раздавленной, как та норка.

Снова загрохотал гром.

Майко и Фил, одна и та же история. Уходят, уходят, уходят из моей жизни.

Фишгард с таким же успехом мог быть Китаем.

Я сидела посреди поля в Уэльсе, под грозовым небом, и за мной по пятам гнался закон. И рассчитывать я могла только на помощь вороватой гламурной девицы, которая существовала лишь в моей больной сумасшедшей голове.

31. В черных горах

Помню, Майко говорил, что в дороге можно встретиться с Богом. Странно слышать это от бывшего панк-рокера, но, возможно, он прав. Я думала о Филе с его скорбным ртом, страдающими глазами и грустной музыкой; вспоминала, как он покупал мне сосиски, будучи веганом, не говоря уже о праздничном торте с воображаемыми свечками. И еще я помнила, как он жалел мою избитую в Уэльсе маму и одолжил мне свой телефон. Я никогда не увлекалась верой во Всевышнего. В души, парящие в небесах. В мертвецов, выходящих из могил. Маму, как истинную ирландку, воспитывали в католической вере, но она говорила, что церковь – пустая трата времени и места и чем скорее все они будут превращены в хорошие просторные квартиры, тем лучше. Но в тот день, когда мне исполнилось семнадцать, 11 июня, я сидела на том зеленом поле и думала, что, может быть, Бог и существует, хотя бы частичка его. Может, он живет в душах людей, смотрит на мир их глазами, как тот парень в фильме, вернувшийся назад во времени на пятнадцать минут, чтобы изменить мир. Может быть, Бог проникает внутрь тебя и заставляет совершать добрые дела, а ты даже не знаешь, что он там. Наверное, к таким, как я, он никогда и не приблизится. Но людей вроде Фила, с его живописными маршрутами и веганскими мечтами, он определенно любит.

Я, настоящая, посмотрела на украденные у него деньги, и мне захотелось их выбросить. А потом я подумала, что лучше сохранить их и отдать первому бездомному, которого встречу в пути. Или опустить в церковный ящик для пожертвований. Но пока я положила их в потайной карман, где были спрятаны мамино янтарное кольцо и SIM-карта.

В небе осталась всего одна голубая полоска, да и та съеживалась. Я поднялась с земли и вернулась на заправку. Пошла прямиком в туалет и расчесала свои настоящие волосы. Потом снова надела парик, расчесала и его тоже. Когда я вышла, над темными горами уже зависло уродливое грязное облако. Воздух сгустился и пожелтел.

«…Они настойчиво призывают девушку связаться с приемными родителями…» Фионой и Рэем. Ведь я отправила их на задворки памяти, но они, как сломанные пружины дивана, вырываются наружу. Ты чувствуешь, как они впиваются в задницу, когда садишься, потом тебе удается о них забыть, пока ты смотришь увлекательное телешоу, но, как только оно заканчивается, назойливое подталкивание возобновляется. Я вспомнила, как в день нашей первой встречи в Темплтон-хаусе Фиона смотрела на меня, как на последнего выжившего кита. Вспомнила, как улыбался мне Рэй, стоя под моим окном в саду. Щелк-щелк, заработали ножницы, и буквы моего имени, сотканные из облака, поплыли по небу.

Олдриджи не поверили в историю о моем отъезде на Тенерифе. Если подумать, у меня даже паспорта не было.

Надо же, один звонок – и все пропало. Меня опять поместят в камеру. Фиона и Рэй будут знать, что я жива, но снимут с себя ответственность и уже никогда не захотят меня вернуть. И кто посмеет их винить? Я бы на их месте поступила так же.

Я достала из рюкзака мобильный и SIM-карту и собрала их вместе, чтобы посмотреть, нет ли новых сообщений от Олдриджей. Но, когда попыталась включить телефон, стало понятно, что он сдох. Зарядка кончилась. Я чувствовала себя воздушным шариком, из которого выходит воздух. Да скорее всего, и сообщений-то не было. Олдриджи, наверное, умыли руки.

В воздухе стоял странный запах, как от подгоревшего супа из консервной банки. Горы почернели, и людей на улице не было видно. Я заскочила в магазин на заправке и на последнюю мелочь купила у продавщицы-могита банку Red Bull. Трим обычно выпивал сразу по три банки и потом уже не знал удержу. Никто не мог его остановить, даже Майко. Он рычал и бесновался, так что хотелось вызвать ветеринаров, чтобы те успокоили его электрошокером. Мне тоже необходимо было взбодриться, срочно.

Я села на придорожный камень и жадно выхлестала напиток. «Шевели ногами. Возвращайся на дорогу, пока Фил не позвонил в полицию и они не выследили тебя, как лису».

И тут небо прорезали вспышки. Я зашагала по дороге, но машин заметно поубавилось, и уж, конечно, никто не останавливался.

Начался дождь. Я свернула на проселочную дорогу, решив, что полиция вряд ли найдет меня здесь, и спряталась под большим деревом. Я сняла парик и, аккуратно сложив его, убрала на дно рюкзака, чтобы не намок. Небо снова вспыхнуло, а через несколько секунд прогремел раскат грома. Я вспомнила дерево в «Джейн Эйр». Молния раскалывает его надвое, и миссис Аткинс сказала, что это наказание за то, что мистер Рочестер сделал Джейн предложение под этим деревом, когда не должен был, и Судьба сердится на него из-за сумасшедшей жены на чердаке. Я подумала, что судьба и на меня сердится за то, что я украла деньги у Фила. Я двинулась дальше по дороге в поисках лучшего укрытия.

Голубь выпорхнул из зарослей живой изгороди, напугав меня до смерти. Громкий хлопок взорвался на соседнем поле. Во мне все перевернулось. Моя жизнь была одним длинным списком зла. Бог, вероятно, решил поразить меня молнией. И все шло к тому, что я сгорю в огне и от меня останется дымящаяся кучка пепла. Что ж, поделом.

Я побежала по узкой проселочной дороге. Дождь падал крупными и тяжелыми, как монеты, каплями. И вскоре они посыпались градом, так что коже стало больно.

Я добралась до странного каменного моста с башенками. Под ним бежала маленькая речушка.

Молния, раскинув паучьи лапы, озарила небо. И следом за ней оглушительный хлопок разорвал небо в клочья, как тот армейский самолет. Я вскрикнула и прижалась к стенке моста.

Господи, пощади меня, завопила я.

«Ящерка» промокла насквозь, и это означало, что скоро и парику конец.

Я перелезла через стену и, спустившись к берегу, забралась под мост. Я даже не заметила, как вода захлестывает мои кроссовки.

И тут я вспомнила. Мама. Она тоже боялась гроз. Накидывала покрывала на зеркала, чтобы отражение молнии никого не убило. Задергивала шторы. Снимала телефонную трубку с рычага. Выдергивала вилки из розеток. Потом ложилась на диван, обитый тканью тигровой расцветки, и стонала: «Почему мы должны жить на вершине этой проклятой башни, Холл? Почему?»

Вода в речке бурлила и пенилась. Я, как могла, вжималась в камень моста. Буря грохотала и крушила, то приближаясь, то удаляясь. Я достала из потайного кармашка мамино янтарное кольцо. Вряд ли здесь появились бы грабители, чтобы отрубить мне палец и завладеть кольцом, поэтому я могла его надеть. «Оно спасет меня. Обязательно». Я надела кольцо на средний палец. Прикоснулась к янтарю и закрыла глаза.

Вспышки молнии проникали даже сквозь опущенные веки, поэтому я открыла глаза и вгляделась в крошечное насекомое, застрявшее в сердцевине камня. Когда я показала Майко кольцо, он сказал, что насекомое заперто там сотни тысяч лет. Он рассказывал, что янтарь – это смола сосновых деревьев, затвердевшая давным-давно, еще до того, как на земле появились люди. Снова громыхнуло. Темное пятнышко могло быть древним комаром, говорил Майко. Или мухой.

Я уставилась на жучка, распластанного и неподвижного. Замурованного в камне. Навсегда.

– Мамочка, – прошептала я. – Где ты?

В мгновение затишья между ударами грома и вспышками молний в голове у меня прояснилось, и я увидела отчетливую картинку.

В наступившей тишине мама явилась мне.

– Холл. – Мамин голос, высокий и сильный, зовет меня.

Снова дом в небесах, со стеклом, балконом, дневным светом. Я иду по коридору, и мама там, на кухне, готовит чай. Ее лицо закрыто прозрачным шарфом. Как у восточной невесты, ее глаза мерцают сквозь невесомую материю. Она улыбается? Я не вижу. Нет, она сердится. Хлопает ящиком, открывает банку печеных бобов. «Сходи в магазин, Холл. Купи эти чертовы рыбные палочки. Я не могу пойти. В таком виде». Картинку сжигает еще одна яркая молния. Мамочка исчезает. Вместо этого раздается стук в дверь. Кто бы это ни был, он не уходит и продолжает стучать, поэтому я открываю дверь, и там стоит женщина из городского совета, с портфелем, и улыбается мне. Я смотрю на ее браслет, потому что он прямо перед моими глазами: нанизанные на руку разноцветные кольца клацают друг о друга. Голубые. Красные. Зеленые. Желтые. Розовые. Цвета чередуются, как двери на Меркуция-роуд.

«Холли. Твоя мама дома?»

«Нет, мисс».

«А ее бойфренд?»

«Нет, мисс».

«Ты что же, одна?»

«Да, мисс».

«Твоя мама спустилась в магазин?»

«Можно посмотреть, мисс?» – Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до браслета.

«Тебе нравится, Холли?»

«Да. Очень красиво».

Она снимает браслет и передает мне. Я играю с ним, как с погремушкой, и улыбаюсь переливам цветов. – «Напоминает мне», – говорю я.

«Что, Холли?»

«Мамин напиток».

«Мамин напиток?»

«Не цвет. Звон. Так звенят кубики льда».

Снова вспыхивает молния, и мама медленно снимает с пальца янтарное кольцо, кладет его мне в ладошку, и лицо у нее белое, а рука дрожит. «Береги его, Холл. Сохрани его. Там, куда я иду, отрубят палец за такое кольцо. Береги его… Береги…»

Последний раскат грома прогремел далеко в горах. Вода забурлила громче, и голоса смолкли. Дождь еще хлестал, но буря утихла так же быстро, как и началась. Я выкарабкалась из-под моста, размяла затекшие конечности. И посмотрела на кольцо, мерцающее на руке. Я погладила его, как будто могла вернуть к жизни застрявшее крошечное насекомое.

– О, мама! – воскликнула я. – Мамочка. Не уходи.

Я оглядела реку, берега, мост, деревья, колышущиеся на ветру, и горы. В этом странном грозовом свете все краски стали серыми. И вдруг что-то сдвинулось в облаках, и прорезался солнечный луч, и тогда вернулись зеленые и коричневые цвета, и снова защебетали птицы. Я достала из рюкзака парик и расчесала его – вжик, вжик, как дождь стекает с крыши. Пряди приобрели медовый оттенок, и я надела парик.

Я перевела дух.

– Сейчас. Сейчас.

Меня била дрожь. Я замерзла, стоя под дождем и по щиколотку в воде. Вытерев глаза и разгладив руками платье, я достала брюки и надела их под платье. Прикид, конечно, из прошлого века, но, кто знает, возможно, здесь, в Уэльсе, платья поверх брюк все еще считали писком моды.

Снова в образе блондинки, я прочитала себе нотацию: «Холл. Если ты пережила такую бурю, значит, сможешь пережить что угодно. Что угодно, девочка. Тебя не остановить. Точно тебе говорю».

Насквозь мокрые кроссовки отчаянно хлюпали, когда я вернулась на проселок. Я сняла их, связала шнурки вместе и подвесила к ремню «ящерки». Потом переобулась в босоножки. Они обжимали ногу, как капканы, но зато были сухими.

Я медленно брела по проселочной дороге к шоссе А40. Никакая буря меня не прикончит. Ни один полицейский не узнает меня, потому что я семнадцатилетняя блондинка, а не четырнадцатилетняя брюнетка. Я поймаю попутку, доберусь до ирландских паромов и стану свободной. Как будто мамочка стояла на вершине одной из этих гор, в образе средневековой дамы в конусообразной шляпе со шлейфом и под развевающейся вуалью сверкали ее глаза. В ее стакане с прозрачным напитком все так же звенели кубики льда, а стихающий дождь был мягким, как шелк, и воздух таким чистым, что я могла пить его большим глотками. Мамочка. Стой, где стоишь. Я ближе к тебе с каждым шагом.

32. Свинский грузовик

Вжжжж, проносились легковушки.

Дзззз, мчались скутеры.

Кхххх, кряхтели грузовики.

Блестело полотно дороги, и воздух был теплым и светлым после бури. Я стояла на широкой обочине, возле ворот, за которыми тянулось бескрайнее пастбище для овец. Пытаясь сосчитать их, можно не то что уснуть, но умереть от старости. Я снова выставила руку с оттопыренным большим пальцем и ждала попутку. Янтарное кольцо поблескивало на среднем пальце.

Никто не останавливался. Машины мчались мимо, шумные и быстрые. Когда движение замирало, слышно было, как блеют овцы и шуршат деревья под порывами ветерка.

Я попробовала повторить трюк с одуванчиком. Все без толку. Возможно, я единственная во всей Британии голосую на дороге, а Фил – единственный ненормальный, осмелившийся остановиться.

После долгого затишья я увидела, что какая-то машина едет чуть медленнее, и снова выставила большой палец. Зевнула. Белая с голубым машина свернула в сторону и снова появилась на дороге, приближаясь ко мне.

И тут до меня дошло. Это же полицейская машина.

Балда! Я опустила руку, отвернулась к воротам и уставилась на овец. Сделала вид, будто пересчитываю их.

Интересно, заметили они меня? И не по мою ли душу явились?

Неужели Фил позвонил в полицию после того, как я сбежала?

Я чувствовала, что машина притормаживает и вот-вот остановится.

Я продолжала пересчитывать овец, как будто от этого зависела моя жизнь. Мысленно я представляла, как меня сажают в машину и отвозят в участок, а потом они приходят – Рейчел, копы, Фиона и Рэй, психиатры – и разговаривают со мной так, будто я не в себе, и меня отправляют в психушку. «У Холли высокая невротическая потребность в поддержке», – говорят они, качая головами. Так сказала однажды дама из социальной службы.

Невротическая. Высокая. Потребность. Да, это про меня.

Но полицейская машина ускорилась после поворота. Она пронеслась мимо и вскоре исчезла из виду. Я снова могла дышать. Ветерок играл прядями парика. Овцы блеяли. Я проблеяла в ответ. Одна из овец уставилась на меня, и, клянусь, это была копия Трима. С такими же узкими глазами и длинной мордой, она, казалось, пережевывала весь мир и собиралась выплюнуть его обратно. Я зашлась от смеха, так что даже закололо в боку, и будь рядом со мной Грейс, она бы тоже разразилась диким хохотом.

Я вернулась на свое место у изгиба дороги.

Ко мне приближался драндулет KATERBLATTUMM для перевозки скота. Это такая нелепая конструкция с кабиной спереди и открытой платформой сзади, куда загоняют коров. Но я не могла заглянуть внутрь, поскольку в деревянном загоне практически не оказалось щелей. Я представила себе, что он под завязку набит несчастными животными, которых везут на бойню. И очень скоро они будут болтаться на крюках в мясной лавке. Я выставила вперед большой палец, но почему-то вспомнила вегана Фила и опустила руку. И удивительное дело: грузовик все равно остановился.

Я не двигалась. Водитель открыл дверь и высунулся. Пухлый, круглолицый, с темными кудряшками на макушке и выбритым затылком, он улыбался во весь рот. В его облике встретились Семейка Аддамс и Джек-потрошитель.

– Подвезти, детка? – крикнул он.

– Хм… – буркнула я.

– Куда тебе?

– А ты куда едешь?

– Лампетер.

– Не пойдет, – важно заявила я, как королева этой страны. – Мне нужно в Фишгард.

– Могу подбросить до Лландовери, – сказал он.

Я вспомнила знакомое по карте название, только произнес он его по-другому: Клан-до-вери.

– Ты имеешь в виду Ландо-вери?

Он хлопнул себя по ляжке.

– Смешно. Это как назвать твой одуванчик в ухе «оде-ван-чиком».

Он завизжал от смеха. Я не сдержала улыбку. Вытащив одуванчик из-за уха, я отшвырнула его в сторону.

– Так ты едешь или нет? – спросил парень.

– А что там сзади? – Я слышала какую-то возню и дыхание в загоне, и темные формы проступали сквозь щели.

– Свиньи.

– Свиньи?

Я сморщила нос. Вспомнила Фила и его историю про овец с проколотыми ушами. Я шагнула вперед, заглянула в щель между деревянными планками и различила бледную щетинистую шкуру и темные пятна. Потом я услышала хрюканье. Что же до запаха, оставляю это вашему воображению.

– Тебе не нравятся свиньи? – сказал он.

– Свиньи мне как раз нравятся, – ответила я.

– Тогда чего ты ждешь? Они не кусаются. Садись.

Мозги опять встали враскоряку. Я подумала о полицейской машине и о том, что мне нужно поскорее убраться с дороги. С другой стороны, этот парень не вызывал у меня доверия, не то что Фил. Я вгляделась в его глаза в лучиках морщинок и сказала себе: «Он просто обычный водила, Холл. Никакой не убийца с топором».

– Ладно. – Я забралась в кабину и застегнула ремень безопасности. Сиденья были не такими высокими, как в грузовике Фила, и в обшарпанной кабине воняло пóтом и куревом. Но когда мы выехали на дорогу, белые разделительные полосы встретили меня, как старые друзья. Грузовик потряхивало, как будто все свиньи разом отбивали чечетку.

– Как тебя зовут? Меня – Кирк.

Я только что заметила пластмассовый леденец, свисающий с зеркала заднего вида. В нем помещалась женская фотография по пояс. Сногсшибательная голубоглазая блондинка. Сердце ушло в пятки.

– У тебя его нет?

– Чего?

– Имени.

– Ах да. Солас.

Кирк наклонил голову, как сбитый с толку пес.

– Солас?

– Ага.

Он усмехнулся.

– Ничего себе имечко. Экзотика.

«Возможно, он совершенно безобиден, – успокаивала я себя. – Многим мужчинам нравятся такие картинки. Помнишь тот журнал у Трима? Там все было намного грубее. И Трим ведь нормальный, не так ли?» Тут я подумала, что назвать Трима нормальным – все равно что назвать Гитлера святым. «Ладно, Трим-Неприятность не совсем нормальный. Но я же с ним справлялась, верно?»

– Ты очень серьезная, – сказал Кирк. – Выглядишь так, будто за тобой гонится налоговая служба.

– А?

– Налоговый инспектор.

– О. Ха-ха. Нет, не гонится.

– А за мной охотится, – сказал Кирк. – Вот уже пять лет не подаю декларацию. Хочешь послушать радио?

– Не-а, – сказала я. Хватит с меня новостей. – Скажи, Кирк?

– Да?

– А что будет с хрюшками?

– В смысле?

– Я имею в виду, это же твои свиньи?

– Нет. Я просто везу их на своей машине.

– И куда везешь?

– Как я и сказал. В Лампетер.

– Да, но, когда они туда доберутся, что будет потом?

– А, понял. – Кирк хлопнул ладонью по рулю и рассмеялся. – Ты из тех защитников прав животных?

– Просто любопытно. Я имею в виду, они для отбивных или чего-то еще?

– Эта партия направляется на свиноферму, – сказал он. – Насколько я знаю, они предназначены для разведения.

– Разведения?

– Ага. Так что можешь не волноваться, дорогая. К вечеру они будут кататься как сыр в масле. Валяться в грязи. Жевать желуди.

– Это здорово. Ты меня успокоил.

Я решила, что, возможно, он лучше, чем выглядит. Меня больше не тревожила обнаженная фигура в леденце. Я просто думала об этих свиньях и о том, что они в безопасности, так же как и я, пусть даже и в драндулете, потому что никто, никто не знает, где я. Мы ехали молча, рассекая лужи, оставленные дождем. Горы становились все выше и утопали в густой дымке, так что невозможно было различить ни деревьев на склонах, ни вершин. Они возникали из ниоткуда, словно голубые призраки.

Мы проехали мимо старого каменного паба, освещенного рождественскими огнями. Мне не приходилось видеть такое средь бела дня, да еще в июне. Помню, Майко однажды сказал, что бедные вывешивают рождественские гирлянды пораньше, потому что живут надеждой, а богатые не торопятся и делают это перед самым Рождеством, потому что их надежды уже сбылись. Должно быть, люди в том пабе совсем отчаялись, подумала я.

Мы проезжали Брекон, и я сидела, положив руки на «ящерку», поглаживая мамин янтарь.

– Красивое кольцо. – Кирк бросил взгляд в мою сторону.

«За такое кольцо и палец отрубят».

– Да, ерунда, стекляшка, – беспечно произнесла я. – Сюрприз из рождественского крекера.

– Счастливый попался крекер. А мне вечно достаются записочки с дурацкими загадками.

– Понимаю.

– Хочешь послушать самую глупую из всех, что я получил?

– Ну, давай, – сказала я.

– Что живет под водой и убивает русалок?

– Не знаю.

– Ну, подумай.

– Акула?

– Не-а.

– Кит?

– Это Джек-киппер[21]. – Кирк взревел, как матерый головорез, и в сочетании с внешностью Джека-потрошителя это производило не очень хорошее впечатление.

– Ужас, – прохрипела я.

От некоторых шуток действительно коробит. Взять хотя бы мою, про плакучие ивы. Черный юмор. Это напомнило мне одного странного мальчика из моего класса в школе, Макса. Он был настолько нелеп в своих шутках, понятных только ему одному. Старик Макс – такое прозвище приклеилось к нему из-за его голоса, как у диктора на радио Би-би-си. Мегачудик, лучший в классе по математике, он одевался, как могит пятьдесят лет назад. И знаете, какое у него было хобби? Бить в колокола. Вот именно. Это так старомодно и в то же время так круто. Я как-то сказала Каруне, что, может, нам всем пойти со Стариком Максом и тоже ударить в колокола. Она подумала, что я шучу, и посмеялась надо мной, но мне казалось, что, если мы с Максом и Каруной устроим колокольный перезвон по всему Южному Лондону, это будет нечто.

Горы стали пониже. Дорога вихляла, и грузовик с живностью вместе с ней.

– Эти хрюшки, должно быть, уже летают, – сказала я, вцепившись в парик, когда нас подбросило.

Белая разделительная полоса тянулась непрерывной линией, и на асфальте то и дело появлялась надпись:

МЕДЛЕННО

ARAF[22]

Я никак не могла сообразить, что такое ARAF. Может, эти буквы несли какой-то особый смысл? Скажем, предупреждали об ограничении скорости до 40 миль в час. Или о том, что все дороги смертельно опасны. Я услышала, как Майко вопит дурным панковским голосом: падая… падая…И тут до меня дошло. Мы же в Уэльсе, верно? Стало быть, ARAF по-валлийски означает «медленно». Вот тупица.

Следующий знак подсказывал, что до Лландовери осталась одна миля.

Фишгард приближался с каждым поворотом.

Мы проехали прямо через центр города, пересекли железнодорожные пути, и, когда Лландовери остался позади, дорога пошла по глубокой долине с серыми скалами, поросшими какими-то колючками.

Впереди показалась придорожная стоянка для автомобилей, и Кирк припарковался. Мне казалось, что я только что села в его грузовик, и вот поездка уже закончилась.

– Сейчас будет поворот на Лампетер, – сказал он. – Ты можешь и там выйти. Если только… – Он пожал плечами и усмехнулся.

– Если что?

– Если только не хочешь поехать со мной дальше и, может, поужинать где-нибудь.

Мысль о том, чтобы встречаться с парнем с такой бандитской внешностью и таким дебильным чувством юмора, была до смешного несмешной. Блондинка в леденце покачнулась, а я крепче вцепилась в «ящерку».

– Спасибо и все такое, Кирк. – Я открыла дверь. Свиньи в загоне никак не могли угомониться. Они хрюкали, фыркали, возились, как будто уже хотели вырваться на волю. – Предложение очень заманчивое, только, понимаешь, я должна встретиться со своим парнем.

– С парнем?

– Ну да. Мы вдвоем плывем ночным паромом в Ирландию. Начинаем все с нуля. Совершенно новую жизнь. Он будет учиться на жокея, а я на танцовщицу.

– Танцовщицу?

– Да. Только классическую. Балет и все такое.

– О. – Он выглядел разочарованным. – Так ты переезжаешь туда навсегда?

– Да, Кирк. Я и Дрю. Мы ирландцы по рождению, понимаешь?

– Никогда бы не подумал.

– Это правда.

– С такими волосами я принял тебя за шведку.

– Ха-ха. Спасибо, что подбросил, Кирк. – Я толкнула дверь.

– Постой, Солас. Прежде чем ты уйдешь. Может, мне кое-что достанется?

– Что?

– Ну, хотя бы разочек? – Он многозначительно выпятил губы, как будто допускал один шанс на миллион, что я профессионалка.

– Не сегодня, Кирк, – сказала я. – Бойфренд придет в ярость.

Я спрыгнула на землю, захлопнула дверь и помахала ему рукой. Грузовик заурчал, и Кирк пожал плечами на прощание, уголки его губ опустились, как будто он остался с разбитым сердцем, но я видела, что он просто дурачится. Он отпустил тормоз, подмигнул мне, и грузовик, кряхтя, вернулся на дорогу, а звери в кузове начали сходить с ума.

– Оставь это для свиней, Кирк, – крикнула я ему вслед.

Но вряд ли он расслышал.

33. 154 машины спустя

Солнце садилось за горы. Я даже не догадывалась о том, что уже так поздно. От нечего делать я решила пересчитывать машины.

Проехало десять легковушек. Один грузовик. Потом еще 15 легковушек. 26. Я представила себе Джейн Эйр на верховых болотах, где ей пришлось ночевать в высокой траве. Эта девица все-таки балда, каких поискать. Оставила свой сундук в карете, все ценности, и теперь у нее ничего нет. Как глупо. Если бы уехала с мистером Рочестером, как он предлагал, жила бы припеваючи на Ривьере, по уши в бриллиантах, в белых перчатках до локтя. Вообще, вся эта история меня рассмешила. Я сразу догадалась об этой чокнутой жене на чердаке. У автора этой истории, кажется, тоже не все в порядке с головой, решила я. Белый фургон. 47. А я, не в пример Джейн Эйр, находилась посреди Уэльса. Передо мной расстилался зеленый туннель дороги, и в воздухе веяло прохладой. Но я вовсе не собиралась ночевать в поле. Я погладила янтарное кольцо. Как и расставаться со своей драгоценностью. Нет уж, спасибо.

Машина неслась по дороге, как будто за ней гнались. Номер 63. Никогда еще я не слышала, чтобы двигатель ревел так громко. Я выставила большой палец, но на такой скорости водитель вряд ли мог меня заметить, не говоря уже о том, чтобы остановиться. Он обогнал впереди идущую машину, с трудом вписываясь в поворот. И тут я услышала:

СКРИИИИП

Я невольно заткнула уши, мысленно представляя, как перевернутая машина крутится, как в кино, и бензин хлещет на дорогу, и люди внутри всмятку, и все это взрывается пламенем. Но я услышала только скрип, а не…

ТРЕЕЕСК

В противоположном направлении двигалась машина, мигая фарами и сигналя клаксоном: должно быть, водитель чудом увернулся.

Я усмехнулась. Трим мог бы жизнь отдать за то, чтобы оказаться в такой машине. Я представила, как он мчится по автостраде, Грейс рядом с ним со своими суицидальными намерениями, подсказывает ему, как держаться белой линии.

Но улыбка исчезла с моего лица, когда я вспомнила скунса с его игрушечными машинками. Как я уже говорила, скунс – это мерзкий сынишка Каванагов, у которых я жила когда-то. Мне не нравились Каванаги, потому что они всегда были на стороне скунса, их гордости и радости. А я кто? Девочка из приюта, немного похожая на Джейн Эйр с ее ужасными кузенами. В любом случае у скунса был целый парк машин, которые он гонял по кухонному столу. Я до сих пор помню, как зеленая машинка сорвалась с края стола и с грохотом упала на пол. Он наступил на нее, раздавил и сказал: «Ты была в ней, Холли Хоган. Теперь ты мертвая». Он так визжал, когда не мог добиться своего, что лопались барабанные перепонки. Если бы я так вопила, меня бы отшлепали, но его – ни за что и никогда. Я уже и не помню, сколько продолжалась моя пытка у Каванагов. И вот однажды я проснулась и нашла мамину фотографию, которую обычно держала на тумбочке у кровати, разорванной на мелкие кусочки, разбросанные на покрывале. И тогда я закричала что есть мочи, громче, чем скунс. Я бережно собрала обрывки фотографии: с босой ногой и лодыжкой в песке, с половиной руки, придерживающей шляпу на ветру. Туловище тоже было изуродовано, так что проглядывал лишь краешек зеленого бикини. Я пыталась найти мамино лицо, но эти клочки оказались настолько крошечными, что не разглядеть ни губ, ни глаз, ничего. Я завывала так, что дрожали стены. Пришла миссис Каванаг и отругала меня. Я показала порванную фотографию и сказала, что это дело рук скунса, потому что он ненавидит меня. Она фыркнула и заявила, что я, должно быть, сама это сделала, потому что ее милый мальчик на такое не способен. Я колотила ногами по матрасу. «Наверное, ты сделала это во сне», – огрызнулась она. Тогда в окно полетел ночник с тумбочки. И на этом моя жизнь в приемной семье закончилась.

Ровно сто легковушек и грузовиков, и никто не остановился.

Грейс пожила в десяти местах, что сделало ее Принцессой Темплтон-хауса. Но ни в одной семье она не стала своей, все шло наперекосяк. Трима так вообще ни разу не брали в семью. Хотя нужно быть сумасшедшим, чтобы взять его. Что до меня, так размещение у Фионы и Рэя определенно было последним. «Твое имя сделано из облака, Холли». Я пожевала губу и крепко зажмурилась, но диванная пружина все равно впивалась в меня.

Я голосовала и голосовала. Счет составлял уже 130. Забавные кусачие мухи так и вились над головой. Я отмахивалась от них, уходила, но они упорно следовали за мной. Одно это могло свести с ума. Глядя на меня со стороны, видя, как я подпрыгиваю и чешусь, любой бы подумал, что я сбежала из психушки.

И разумеется, в таком виде я не могла рассчитывать на успех.

Подошел автобус, и я попыталась поднять руку, но он не остановился.

Я насчитала 153 машины, включая грузовики, и один автобус. Итого проехало 154 автомобиля, но никто не взял попутчицу.

«Беги быстрее, Холли Хоган, – зазвучала песня у меня в голове. – Пока под ногами вьется дорога».

При таком раскладе мне, похоже, все-таки предстояло ночевать в высокой траве.

34. Юный байкер

Транспортное средство под номером 155 оказалось вовсе не автомобилем. Вместо четырех колес у него их было только два. Мотоцикл. С оглушительным ревом он выскочил из-за угла настолько неожиданно, что я едва успела выставить руку с поднятым пальцем. Свершилось чудо. Он остановился прямо передо мной.

На высоких каблуках я поскакала к нему так быстро, как только смогла. Это походило на сближение с инопланетянином, поскольку я не могла видеть его лицо, только черный космический шлем и черный кожаный костюм.

– Привет, – крикнула я.

Ответа не последовало.

Может быть, инопланетянин еще не освоил местный диалект.

Когда я подошла ближе, инопланетянин сорвал голову. Шутка. Он стянул с себя шлем. Я бы не удивилась, если бы внутри не оказалось головы, но она имелась. Передо мной был совсем мальчишка с прыщиками на щеках и носу. Будь у меня такое акне, я бы тоже носила шлем, постоянно.

– Подвезти? – предложил он.

Голос прозвучал нараспев, как будто «поездка» уже стартовала.

– Да, спасибо.

– Правда, я только учусь, – сказал он.

– Неважно.

– Тебе куда?

– В Фишгард.

– Фишгард? Это далеко.

– Нужно успеть на паром.

– Я не смогу довезти тебя до самого места.

– Неважно.

– Мы с Андурилом… – он похлопал байк, как скаковую лошадь, – просто катаемся.

– Андурил?

– Так зовут мой байк. Ты разве никогда не слышала про Андурил?

– Не-а. – Я поняла, что он ждет, пока я спрошу. – Так кто такой Андурил?

– Ты имеешь в виду, что такое Андурил?

– Ладно. Что такое Андурил?

– Это же меч Арагорна, забыла?

Я тупо смотрела на него.

– Арагорна из «Властелина колец», а?

– Ах да. Орки и эльфы там всякие.

– Сломанный меч перековали, – прокричал он, похлопал своего железного коня и завел мотор.

Я не смогла сдержать улыбку.

– Точно. Перековали.

– Так ты поедешь? Могу подбросить тебя до Лландейло, – сказал он. – А там сможешь сесть на автобус.

– Здорово. Спасибо.

Он открыл багажный отсек и достал еще один шлем.

– Лучше надень это, – сказал он. – Таков закон.

– Конечно. – Я надела шлем поверх парика. Потом закрепила рюкзак на спине и вскарабкалась, усаживаясь верхом. Мое сердце колотилось.

– Можешь обхватить меня за талию, если хочешь, – сказал он.

Я знала, что это за тип. Несостоявшиеся бомбардиры, как называет их Грейс. Я держала руки при себе, но, как только он тронулся, взвизгнула и схватила его за куртку.

Не могу рассказать, как прошла первая часть моего путешествия, поскольку всю дорогу сидела зажмурившись.

Только вдыхала запах его кожаной куртки и чувствовала холодный ветер.

Мои внутренности ходили ходуном.

Я могла раз десять умереть на этом мотоцикле. Каждый раз, когда он вписывался в поворот, мне приходилось поднимать колено, чтобы не расцарапать его о землю. Наверное, я здорово ему мешала, вцепившись в него как клещ, но, если бы я этого не сделала, то уже была бы на том свете. Потом я открыла глаза. Я прижалась щекой к его спине и смотрела на изгороди, проносящиеся мимо. Я видела белые и пурпурные пятна, складки на стволах деревьев и дорогу, похожую на речные пороги, с серебристыми осколками асфальта.

Я попробовала чуть выпрямить спину. «Проснись, девочка. Это же улет». Над головой мерцал кружевной зеленый туннель, и казалось, будто мы плывем со скоростью сто миль в час. Воздух свистел в ушах, и я чувствовала себя живой в десятой степени.

– Быстрее! – крикнула я.

Не знаю, слышал ли он меня, но мы летели, как пуля, навстречу кроваво-красному солнцу, зависшему над холмом раздутым воздушным шаром. Мотоцикл подпрыгнул в воздухе, как будто икнул. И вдруг из-за угла показался грузовик:

БИИИИИИИПППП!

И я подумала, что нас уже нет в живых. Я прижалась к кожаной спине и зажмурилась, и во мне опять все поменялось местами, и я чувствовала, что мальчишка смеется.

Наконец мы въехали в город. Дома, тротуары, вывески. Он сбавил скорость. И так сильно затормозил на светофоре, что меня подбросило. Зажегся зеленый свет. Он рванул вперед с могучим ревом, как будто выполнял миссию, и у меня едва не отвалилась задница.

Он резко остановился у кладбища, куда ему светило попасть очень скоро при такой-то езде.

Я слезла с мотоцикла. Мои ноги превратились в гигантские обручи из спагетти.

– Конечная остановка, – пропел он. – Лландейло.

– Да, спасибо, – сказала я.

– Тебе понравилось?

– Ох. Да. Круто.

– Мы были не слишком пресными для тебя? – Он похлопал Андурила по дросселю.

– Не-а.

От моей головы как будто пар шел. Я подняла козырек и попыталась стянуть шлем, чувствуя, что парик поднимается вместе с ним.

– Помочь? – предложил он.

– Нет, все в порядке, спасибо. Скажи, что это за странная птица вон на той могиле?

Он повернулся, чтобы посмотреть, и я быстро сняла шлем. Парик тоже оторвался, но я кое-как нахлобучила его.

– Какая птица? – недоуменно спросил он.

– Вон, черная. Орел или кто?

– Орлы не черные.

– Значит, ворон.

– Не вижу.

– Улетел, – сказала я, теребя челку. – Ладно, забей.

Он повернулся обратно, поднял козырек и уставился на меня.

– У тебя такой шухер на голове, – сказал он.

– Потом все поправлю.

– Мне и так нравится, – сказал он.

Я видела, что ему не хочется уезжать. И подарила ему свою самую лучезарную улыбку.

– Спасибо за поездку.

Словно в ответ, он с ревом завел мотор.

– Как тебя зовут?

– Солас.

– Солас? Необычное имя.

– Да. Я – единственное утешение в этом безумном мире. – Я захлопала ресницами и, сама не знаю, зачем, стала сочинять на ходу совершенно идиотскую историю. – Мама назвала меня так, потому что у меня была старшая сестра, Холли. Она умерла. И мама была убита горем. Поэтому, когда я родилась, она сказала, что я – ее утешение.

– Красивое имя. – Его взгляд столкнулся с моим взглядом, и я пожала плечами.

– Что ж, Солас. – Его лицо стало пунцовым. – Удачи тебе с лодкой.

– О да. Лодка. Спасибо.

– Прау-щай, Солас, – произнес он с валлийским акцентом.

И отвесил мне поклон, как настоящей королеве эльфов. Потом опустил козырек и взмахнул кожаной перчаткой космонавта. Я смотрела, как его перекованный меч уносится вдаль, сверкая серебром зеркал и рукояток в лучах заходящего солнца, чтобы когда-нибудь опять разлететься на куски. Я цокнула языком и покачала головой.

– Сумасшедший, – пробормотала я.

До меня вдруг дошло, что я знаю имя мотоцикла, но не мальчишки. Я пожала плечами. Позор. В общем-то, если бы не прыщи, он очень даже ничего. Грейс сморщила бы нос, увидев состояние его кожи, но у него были красивые темные глаза, и кожаная куртка так хорошо пахла. Наверное, если бы он намекнул на поцелуй, я бы решилась. Хотя кто знает. Я усмехнулась, вспоминая, как ему понравились мои волосы и как смешно он сказал «праущай». Спасибо ему и за то, что я не валяюсь на шоссе яичницей всмятку.

35. Город-призрак

Я оглядела кладбище, где он меня оставил. Вокруг высокие деревья, и странный косой свет пробивался сквозь облака, как бывает перед грозой. Ветер бередил листья, и казалось, там бродят печальные призраки. «Пожалуйста, не надо больше никакого грома», – взмолилась я. Стоял июнь, и день длился долго после захода солнца. Но могилы выступали черными куполами и крестами, и было слышно, как каркают вороны над мертвыми телами. Я присела на скамейку. Расчесала парик.

Потом я вспомнила про деньги Фила, спрятанные в потайном кармашке, и про свое обещание отдать их церкви, потому что в нем живет Бог. Я обошла здание, отыскала дверь и попробовала открыть, но она оказалась заперта.

Я дергала ручку взад-вперед, все без толку.

При виде этой запертой двери у меня перед глазами ожили картинки.

Я мысленно представила себе скамейки, запах старого камня, и тишину, и ощущение безопасности, если вдруг налетит гроза. И что мне делать теперь?

Снова начал накрапывать дождь.

Мне всегда нравился дождь, но с париком многое изменилось. Солас создана исключительно для солнечной погоды.

Я вышла с кладбищенского двора и побрела по главной улице – длинной, с модными пабами и отелями. Но странное дело, пустынной. Черно-белая собака, щелкая аккуратными лапами, подошла ко мне. У нее были грустные глаза и волнистая шерсть в каплях дождя. Я протянула ей руку. Она обнюхала мои пальцы, лизнула и попыталась запрыгнуть на меня. Лохматая, она пахла костром, и я вспомнила, как мама однажды рассказывала мне об ирландских собаках и о том, что они отличаются от лондонских. В Лондоне собаки бегают на поводках, задирая носы, как истинные аристократы. Ирландские собаки дремлют у порога и ни за что не примут поводок, но стоит подъехать машине, как в них просыпается охотничий инстинкт, и они гоняются за колесами, лают, как будто вместо покрышек там крутятся четыре зайца.

– Эй, собака, – позвала я этого валлийского пса, который показался мне таким же сумасшедшим ирландцем. – Спокойно, сидеть. – Я погладила псину по голове, почесала подбородок, а потом она перевернулась и подставила живот в знак доверия. Я заметила у нее соски, и это означало, что передо мной сука. Я потерла ей живот, и дождь усилился. – Как тебя зовут, девочка? – ласково спросила я. – Может быть, Розабель?

Собака вдруг вскочила, словно услышала беззвучный свист. Она склонила голову набок и убежала. Я посмотрела ей вслед, вздыхая.

Чем не история моей жизни?

Парик намокал, и мне ничего не оставалось, кроме как снять его. Вокруг никого не было, поэтому я спрятала его в «ящерку» и поковыляла по улице на каблуках.

Я прошла мимо паба с настежь открытой дверью. Из всех посетителей там был только усталый старик. Он сгорбился над стойкой бара, как нежить, молча уставившись в свою пинту, как будто в пене шел плаксивый фильм. Морщины покрывали его лицо, отчего оно напоминало смятую бумагу. Бармена не было видно. Я чуть было не зашла внутрь, но вспомнила, что без парика выгляжу несовершеннолетней, а это чревато неприятностями. Как пить дать, загремлю в участок. Поэтому я побрела дальше по тротуару, все больше похожему на плоскую могилу. Босоножки опять повисли капканами на ногах. Впереди нарисовалась автобусная остановка, и я зашла туда и переобулась в кроссовки. Они еще не просохли, но все равно это лучше, чем каблуки. Я огляделась по сторонам. Хоть это укрытие и выглядело как автобусная остановка, не думайте, что там висело расписание автобусов. И про скамейку тоже забудьте. Кусок жвачки, прилепленный к стеклу – это да. Но вот, собственно, и все.

Может быть, это автобусная остановка, где никогда не останавливаются автобусы.

Может быть, дождь никогда не прекратится.

Может быть, я зашла в тупик.

Может быть, я достигла конца мира.

Я прислонилась к стеклу и смотрела на дождь, поливающий стекло снаружи. Время шло.

Ни автобусов, ни машин, ни людей. Только карканье ворон, моросящий дождь и призраки, снующие между деревьями.

36. Угонщицы

Я пнула ногой стенку автобусной остановки, вложив в этот удар всю свою злость. В окне дома через дорогу дернулась занавеска. Меня так и подмывало запустить кирпичом в стекло, потому что эти могиты, выглядывающие из-за занавесок, самые противные. Я никогда не опущусь до этого, потому что прежде покончу с собой.

Но по крайней мере, подергивание занавески означало, что где-то здесь теплится жизнь. Проклятие города-призрака разрушено. И тут ко мне с другого конца улицы бросилась женщина – моложавая, полумогит. Тучи дождя как будто гнались за ней. Как же я обрадовалась, увидев ее. Она определенно была живая. Могита в ней выдавал лишь кардиган поверх уродливого голубого платья, но ее немогитская половинка гарцевала на каблуках посреди дороги, как будто там никогда не ездили машины, и на пальцах болталась связка ключей. Через плечо была перекинута сумочка.

– Эй! – позвала я. – Здесь вообще ходят автобусы?

Я думала, мой вопрос повиснет в воздухе, но она остановилась и посмотрела в мою сторону.

– Последний автобус ушел час назад, – чуть задыхаясь, но так же нараспев, как и байкер, произнесла она. Это по-валлийски. Не по-ирландски, но близко. – Тебе не повезло, – добавила она.

– О. Отлично.

– Куда это ты собралась? – спросила она. – Уже темнеет.

– Я не знала, что автобусы так рано заканчивают, – сказала я. – Мама будет в ярости.

– Куда тебе ехать?

Я показала на дорогу, в том направлении, куда она бежала, и нахмурилась, как ребенок, когда он пытается заплакать, но забыл, как это делается. На самом деле я не плакала, как вы понимаете. Просто хотела попытать удачу – вдруг меня подвезут?

– Я еду в Кармартен, если тебе это поможет, – сказала она.

– Кармартен? – Вот где я могла оказаться несколько часов назад, если бы осталась с Филом.

– Я там работаю. Тебе по пути?

– Да, конечно. Мы там живем, мама и я. В Кармартене.

– В каком районе?

Я сморгнула крокодиловы слезы.

– Недалеко от центра? – взвизгнула я.

– Я работаю в больнице. – Она похлопала рукой по платью, и я догадалась, что она медсестра. – Я подброшу тебя до автобусной станции. А иначе не представляю, как ты доберешься домой. Но поторопись. Я опаздываю.

– Да, спасибо.

Я побежала следом за ней по улице, к тому месту, где была припаркована ее машина – маленькая, словно игрушечная. Казалось, если в нее залезут два человека, она развалится на части. Женщина перебросила на заднее сиденье какие-то бумаги и свитер, чтобы освободить пассажирское кресло, и мы забрались внутрь. После грузовиков я почувствовала себя сидящей на земле, а после мотоцикла – запертой в коробке, но зато в этой коробке пахло свежими цветами. Это был запах ее духов, таких же, как у мамы. Как будто мама тоже сидела в машине, только невидимая.

Медсестра включила зажигание и выехала с парковки, одновременно пристегиваясь ремнем безопасности.

– И что же ты делала в Лландейло? – спросила она.

– Была в гостях, – сказала я. И добавила: – У моей подруги Холли. Сегодня у нее день рождения.

– Неужели ее родители не могли отвезти тебя обратно, в такой поздний час?

– У них машина сломалась. Иначе непременно отвезли бы.

– Может, тебе стоило остаться? На ночной девичник? Разве не этим вы, девчонки, увлекаетесь сегодня?

– Иногда. Но не среди недели.

Я говорила так, будто дока в этом деле, но никто ни разу не приглашал меня на ночной девичник, и не могло быть и речи о том, чтобы я пригласила кого-нибудь в Темплтон-хаус. Думаю, я могла бы попытаться пригласить Каруну к Олдриджам, но Каруна а) грубая, б) психопатка, и в) Фиона упала бы в обморок при виде ее кроваво-оранжевых ногтей.

– Значит, тебе нравится в школе?

– Да, нормально.

– Ты не из Уэльса, не так ли?

– Нет. Моя мама ирландка. Но раньше мы жили в Лондоне.

– В Лондоне? В каком месте? Я училась в Лондоне.

– Мы жили неподалеку от «Хэрродс». В квартире. Мама водила меня туда смотреть на всякие красивые вещи.

– Повезло тебе. Я на свою зарплату медсестры не могу себе позволить даже посмотреть.

– У них бывают хорошие скидки, – авторитетно сказала я. – В период распродаж. – Я погладила «ящерку». – Вот, мне мама там купила. Считай, даром. Как жемчуг для ныряльщика.

– Жемчуг для ныряльщика?

– Пятерку отдала. Ну, это у кокни такая присказка.

Женщина засмеялась и бросила взгляд на «ящерку».

– Очень милая вещица. Выгодная покупка. Кстати, меня зовут Шан.

– Шан? – Прозвучало как «шарн», и я почему-то подумала о зеленых холмах и белых ягнятах. – Красивое.

– Все почему-то думают, что это ирландское имя, но на самом деле валлийское. А тебя как зовут?

– Солас.

– Солас? Вот это действительно красиво. Откуда оно?

– Меня мама так назвала. У нее был сыночек. Дэнни-бой. Но он трагически погиб. Попал под грузовик, когда ему было пять лет. Вскоре я родилась, и мама сказала, что это единственное, что у нее осталось после того, как она все потеряла. Даже надежду.

Шан вздохнула.

– Какая печальная история. Очень печальная.

Мы миновали болотисто-зеленые поля, над которыми с одной стороны зависали сбившиеся в кучку облака, а дальше простиралось темное фиолетово-синее небо. Шан опустила ногу на педаль, и машина взбрыкнула, как скаковая лошадь, которую только что вывели из стойла. Мы проехали мимо дорожного знака с нарисованной старомодной камерой, и Шан резко затормозила. Автомобиль рыгнул и снизил скорость.

– Йо-хо-хо, – пропела она. – Вечно забываю про эти камеры. Не смейся надо мной, Солас. Я самая нетерпеливая медсестра в мире. Мои пациенты хватаются за сердце, когда видят, как я гоняю с тележкой с лекарствами. Слава богу, никто не умер.

Я засмеялась, представляя себе гладкие белые полы больницы, по которым носится Шан, перепрыгивая через чьи-то тапочки.

Вскоре мы наткнулись на другой знак:

Кармартен

Старейший город Уэльса

– Мы проскочили самый ливень, – сказала Шан.

Белые дома с серыми крышами, совсем не старые, ползли вверх по холму. В центре города возвышалась мрачная башня, напомнившая мне те, что виднелись с высоты нашего дома, только окна у нее были грязные и темные, а не серебристые.

– Как давно вы здесь живете? – спросила Шан.

– Около года.

– Тебе нравится Кармартен?

В этом тусклом свете он мог понравиться, наверное, только безумцу. Я видела автостоянки и поместья, и темная башня парила над всем этим, как злой дух из фантастического мира орков и эльфов. Но когда тебя подвозят на машине, нельзя забывать о вежливости.

– При правильном освещении все довольно-таки неплохо, – сказала я.

Шан рассмеялась.

– Впервые слышу, чтобы Кармартен так описывали, – сказала она. – Если хочешь знать мое мнение, то это помойка. При любом освещении.

– Вот и мама так говорит. Она считает, что это хуже, чем святой день обязательства.

– Что такое святой день обязательства?

– Это католическая традиция. Ирландская. День, когда ты, если не ходишь в церковь, попадаешь в ад.

– Звучит ужасно.

– Да. Мама так говорит обо всем, что ей не нравится. Лифты. Гром и молния. Лондон. И ее бывшие бойфренды.

– Обязательно скажу это своему парню в следующий раз, когда он что-нибудь отчебучит. – Шан хихикнула, и я присоединилась.

И вдруг мы так расхохотались, что не могли остановиться. Мама как будто сидела сзади, окутанная цветочным ароматом духов, и мы все набились в угнанный автомобиль, за рулем которого сидела Шан, и три сумасшедшие плохие девчонки – Солас, Шан и миссис Бриджет Хоган – мчались по разрушенному миру в мультяшной машинке, заливаясь хохотом среди руин.

Я могла бы ехать с Шан в этой машине весь день и всю ночь, но вскоре мы притормозили возле автобусной остановки.

– Ты знаешь дорогу? – окликнула она меня, когда я вылезла из машины.

– Да, Шан. Спасибо.

Шан улыбнулась и зевнула.

– Еще работать не начала, а уже устала. Здорово.

– Ты будешь работать всю ночь? – спросила я.

– Да. За ночные дежурства больше платят.

– Так и мама обычно говорила.

– О?

– Она тоже работала по ночам.

– Медсестрой, да?

– Нет. Танцевала.

У Шан загорелись глаза.

– Серьезно?

– Сейчас она на пенсии. Ну, ушла со сцены. – Я крутила в руках ремень «ящерки». – Теперь просто танцует в саду. На лужайке. Под бельевой веревкой. Когда никто не видит.

– Балет или современные танцы?

– В основном современные. Экзотические.

– Экзотические? Как в ночном клубе?

– Да. Но только в шикарных клубах. В Найтсбридже чаще всего. Вот почему мы жили рядом с «Хэрродс». Никаких сомнительных заведений.

– Круто. Ты тоже танцуешь?

– Не-а.

– Позор. С твоей-то фигуркой.

– Ты правда так думаешь?

– Да. Фигура танцовщицы, если я что-то понимаю в этой жизни. Но тебе лучше поспешить домой, Солас. Уже поздно.

Я попрощалась, захлопнула дверь и улыбнулась. Фигура танцовщицы. Я ощупала свои стройные бедра и вспомнила, как Грейс всегда говорила, что мне надо сбросить пяток килограммов, и что шея у меня слишком толстая, не как у нее, длинная, лебединая. А уж моим жидким волосенкам доставалось от нее по полной программе.

Шан уехала, махая мне рукой. Маленькая машина дергалась, двигаясь по улице. Я помахала в ответ.

– Прощай, Шан, – мысленно произнесла я.

Она как будто услышала, посигналив мне клаксоном.

Самая большая удача последнего времени. Мне даже не пришлось ловить попутку, и что может быть безопаснее, чем поездка с медсестрой, даже с той, которая может сбить тебя с ног своей тележкой?

37. Кармартен

Машина Шан скрылась из виду, и я подумала о маме, представляя ее в платье с перьями, плывущую по зеленому саду, с лебединой шеей, длинными ногами и прямой спиной. Рубашка развевалась на бельевой веревке, и мама танцевала с ней, как с партнером.

– С дороги, – бросил какой-то парень, спешащий мимо, и толкнул меня в бок. Я огляделась по сторонам. Да, так и есть, помойка. Шан не ошиблась. Я стояла на безликой площади с разбитыми автобусными остановками, и какие-то чужие люди бродили, как нежити по земле. Я прошлась вокруг площади. Мама в перьях стояла перед глазами. У нее были грустные глаза, и она снимала с себя не одежду, только янтарное кольцо. Она стягивала его с пальца долго и мучительно, прежде чем отдала мне, а потом опять уплывала по длинной зеленой лужайке все дальше и дальше, вверх по ирландским холмам.

Я погладила янтарь на среднем пальце. Потом купила жареной картошки с соусом карри и умяла в один присест. Пришлось потратить деньги Фила, почти все. Сдачу я убрала в карман спортивной кофты. Меня мучила совесть, потому что Фил не обычный дальнобойщик, а веган, в котором поселился Бог. Но иначе я бы умерла с голоду.

Я выпила воды из грязного крана в общественном туалете и снова переобулась в босоножки. Плохое решение. Я неуклюже спускалась с пригорка по влажной брусчатке, блестящей и скользкой от дождя, и чуть не грохнулась. Поэтому села на парапет возле автостоянки и переобулась в кроссовки. Меня уже тошнило от этих капканов из тонких ремешков на высоких каблуках. Может, они мстят мне за то, что я украла их из благотворительного магазина? Недолго думая, я выбросила их в сточную канаву.

Зажегся первый уличный фонарь, заставляя меня поднять глаза. И тогда я увидела полицейский участок, прямо напротив.

«Держу пари, там уже целое досье на меня, с полным описанием».

В какое-то мгновение промелькнула мысль, не зайти ли мне в участок. Все лучше, чем сидеть на улице, на ветру, в темноте, в этом богом забытом и проклятом городе, где скитаются, как нежити, потерянные души.

Но я тут же одернула себя: полицейская камера нужна мне, как сломанная челюсть.

Никто не смотрел в мою сторону. Я достала парик и надела его, чтобы снова стать храброй и непобедимой Солас. Я хорошенько его расчесала, разгладила челку и пошла обратно тем же путем, что и пришла, держась подальше от зловещего места.

По дороге мне попалась еще одна телефонная будка. Я вошла внутрь, пристроила рюкзак на полке, подняла трубку и поднесла ее к уху. Когда мимо проходили люди, я открывала и закрывала рот, делая вид, будто поглощена беззаботным трепом с лучшей подругой. Я болтала и хохотала, хотя на другом конце провода меня никто не слушал.

Сначала я наговорилась с Грейс, потом с Майко и Тримом. Позвонила Каруне. Даже с безумным Максом-звонарем перекинулась парой слов. И наконец, решила, что надо бы поздороваться с Фионой.

– Привет, Фи.

– Холли, это ты? (Фиона, в панике.)

– Да. Привет всем. Давно не виделись.

– Холли! Где ты пропадаешь? Мы тут с ума сходим.

– Не знаю. Просто катаюсь, развлекаюсь. Ну, сама знаешь, как это бывает.

– Холли. Возвращайся домой. Пожалуйста, Холли. Мы скучаем по тебе. Рэй и я. Скучаем по тебе, скучаем…

Да, в моих мечтах. Я уставилась на трубку. К этому времени Фиона и Рэй наверняка уже умыли руки. Рэй получил работу на севере, и они пакуют чемоданы. Я содрогнулась. Погладила гладкую искусственную кожу ящерицы, примостившейся на полке, и вспомнила, как Фиона покупала ее на рынке Тутинг Бродвей. Конечно, «ящерка» не из «Хэрродс», как я сказала Шан, и не от мамы. Это подарок Фионы. Я следовала за ней, пробираясь сквозь толпу на Тутинг Бродвее, пока Фиона делала покупки, и вдруг остановилась у киоска с сумками, моего любимого. Я обожала сумки в форме животных – кенгуру, кошек, даже свернувшейся клубком змеи, – и еще мне нравились те, что с яркими цветочными аппликациями, и лаймово-зеленая, на которую у меня тоже чесались руки. Фиона обернулась и увидела, что я разглядываю сумки. Она улыбнулась. Подошла ко мне. Солнце светило ей в лицо. Она подняла солнечные очки на голову.

– Ты всегда останавливаешься здесь, Холли, – сказала она. – Каждый раз.

– Да.

– Тебе что-то нравится?

– Да. – Я убрала руку с зеленого лайма и ощупала другую сумку, волосатую, как кокосовый орех. – Мама говорила, что хорошо одетую леди можно узнать по сумке на ее руке.

– В самом деле? – Фиона посмотрела через плечо на потрепанный черный рюкзак, с которым ходила за покупками. – Значит, я в пролете.

Потом я погладила сумку, сделанную из искусственной тигровой шкуры.

– Может быть, эту хочешь? – спросила Фиона.

Сумка напомнила мне обивку нашего дивана в доме в небесах, и я едва не сказала «да». Но потом вспомнила, как на этом диване валялся Дэнни-бой, шлепая губами во сне.

– Нет. Мне больше нравится вон та. – Я показала на «ящерку», которая висела на крюке, поблескивая на свету. Я с самого начала положила на нее глаз. Она была классная: серебристо-зеленая, с ремнями на спине и тремя молниями, похожими на раздвоенные языки, и кожа выглядела сморщенной и потрескавшейся, как у настоящей ящерицы.

Фиона усмехнулась.

– Смело, – сказала она. – Оригинально.

Она потянулась и сняла рюкзак с крюка, и продавщица назвала цену – девять фунтов, но сказала, что отдаст нам за восемь.

Я знала, что Грейс убила бы за эту сумку, потому что обожала всяких рептилий и мечтала заиметь ручную змею, чтобы носить ее на шее как аксессуар супермодели. Я достала свой кошелек и посмотрела, сколько у меня денег, но Фиона накрыла мою руку ладонью.

– Холли, – сказала она. – Это мой подарок.

– Но до моего дня рождения еще так далеко.

– Тогда мы назовем это подарком не на день рождения. – Она протянула деньги, и продавщица отдала мне сумку, и я, счастливая, набросила ее на плечо и положила в нее кошелек. «Ящерка» прижилась сразу.

– Выглядит замечательно, – сказала Фиона. – Сногсшибательно.

Я чувствовала себя как в Рождество на той оживленной базарной улице.

– Спасибо, Фи, – сказала я, застегивая молнию рюкзачка. – Спасибо. Большое спасибо. – Фи, так называл ее Рэй. Я никогда не позволяла себе такой фамильярности, это просто вырвалось.

Фиона закусила губу и отвернулась. Ее рука скользнула по моей руке и повисла. Она улыбнулась и снова шагнула в толпу.

– Давай займемся покупками, Холл, – сказала она.

Я шла позади нее, поглаживая «ящерку» и думая о том, сколько в ней разных отделений и что туда можно положить. Я даже не стала злиться из-за того, что Фиона назвала меня Холл. Я летела по воздуху, всего десять секунд, и все во мне пело, как будто мир стал огромной музыкальной планетой.

Телефонная трубка лежала у меня в руке, но в ней не звучал голос Фионы. Я с треском повесила ее на рычаг. «Ящерка» на полке выглядела усталой. Застежки-молнии пообтрепались, и блеск потускнел под дождем. На улице зажглись фонари. Толпы проносились мимо, как будто время ускорилось. Фиона уходила, уходила, ушла. И меня окружал не Тутинг, а Кармартен, старейший город Уэльса, даже отдаленно не напоминавший дом.

38. Железнодорожная платформа

Я чуть было не вернулась в полицейский участок. Я представила себе, как захожу и говорю дежурному сержанту, что сбежала, и у меня невротическая потребность в поддержке, и не могут ли они забрать меня и вернуть домой, пожалуйста. Только они отправят меня прямиком в тюрьму для несовершеннолетних. Соберутся на совещание, скажут, что я опять нарушила свое обещание, и назначат мне исправительный срок в 28 дней с возможностью продления, как Триму. Нет, я бы предпочла умереть.

Это для твоего же блага, Холли. Все так говорили, кроме Майко, который всегда был на моей стороне, что бы ни случилось. Майко рассказывал, каким хулиганом и бунтарем был в юности, похлеще нас. Однажды он провел ночь в тюрьме за пьянство. Когда в полиции его заставили вынуть все из карманов, там оказалось двенадцать трофеев, которые он собрал, выпив бутылку виски. Он рассказывал, как бросил пить пять лет назад, когда начались проблемы с печенью, но ему все равно приходится регулярно ходить на собрания группы и держать обещание вести трезвый образ жизни.

Чтобы выбраться из тюрьмы, мне тоже пришлось дать обещание. Больше не убегать. Не заниматься проституцией. Я так отчаянно хотела на волю, что поклялась стать монахиней. Чтобы закрепить свои слова, я записала их на бумаге. После этого меня выпустили. И теперь, поскольку я опять оступилась, мне больше не поверят, сколько бы я ни клялась. На мне поставят крест.

Я вышла из будки, смешалась с толпой и побрела мимо пабов и закрытых магазинов, мимо уличных часов с веселой подсветкой. Когда я проходила под часами, мне захотелось разбить их, как окна на Меркуция-роуд в день побега. Я увидела пустую бутылку в сточной канаве и подняла ее.

Но тут минутная стрелка подошла к цифре 11. Часы заурчали и стали отбивать время колокольным звоном. Дин-дон. Не так громко, как Биг-Бен, но громче, чем «невезучие» дорожные часы Фионы и Рэя. Пришлось разбить бутылку о бордюр и выбросить осколки на дорогу.

«Из-за чего ты разозлилась, Холли?» – Голос Майко так громко ворвался в мои мысли, что я чуть не подпрыгнула.

«Не знаю, Майко, – мысленно ответила я. – Много всего разного».

«Если хочешь знать мое мнение, это все та же старая история, она возвращается снова и снова, Холли, та же старая история…»

Я бродила по темным улицам, ходила кругами, и моя злость сменилась страхом и грустью.

«Как темно, – думала я. – Как холодно. Нужно забиться куда-нибудь в тепло».

Бездомные заворачиваются в картон, прячутся под мостами и мочатся у стен, как собаки. Меня это совсем не привлекало.

Я фантазировала о местах получше. И даже составила список в голове.

Церкви

Кинотеатры

Сараи

Дома, где не задернуты шторы, а значит, хозяева в отъезде

Церкви запирают по ночам, в чем я уже убедилась чуть раньше. Из кинотеатра меня вышвырнут, как только закончится последний сеанс. Сараи хороши, но нужно как-то проникнуть в них. То же самое и с пустующими домами. Зная, как мне обычно везет, я не сомневалась в том, что в момент взлома двери меня застукают неожиданно вернувшиеся хозяева.

Но тут я повернула за угол и увидела указатель: Железнодорожный вокзал.

То, что надо.

Майко рассказывал мне, как спал на вокзалах, когда бродяжничал и был на мели, как он выразился. Рассказывал, как устраивался в своем спальном мешке в вестибюле вместе с бездомными и всякими чудиками, как всю ночь уходили и прибывали поезда, и ему снился женский голос, объявляющий остановки, и никто его не беспокоил. «Утром я умывался, чистил зубы и причесывался в мужском туалете. И притворялся, что это «Ритц».

Я улыбнулась, думая о Майко, воображая, как он бреется перед замызганным зеркалом, корча из себя аристократа. Я пошла по указателю и нашла вокзал. Касса была закрыта, и вокруг никого. Можно было вальсировать и скользить по платформам, прохладным, как зима. Я стояла, вглядываясь в расписание поездов с видом серьезного путешественника, планирующего свой маршрут. Так я и узнала о полуночном поезде. Вот что значилось в расписании:

Кармартен 00.47

Фишгард Харбор 01.40

Поначалу я решила, что это полуденный поезд. Потом до меня дошло, что указано время 47 минут после полуночи. Тогда я подумала, что это, должно быть, субботний или воскресный поезд. Или, возможно, это старое расписание, и никакой поезд не придет в такое время, раз я единственная на перроне и поблизости ни одного контролера, чтобы проверить мой билет. К тому же я не знаю, на какой платформе он остановится. Наконец я решила, что до 00.47 еще целая вечность.

Но во мне просыпались и серьезные мысли: «Этот поезд – твоя судьба. Фишгард на блюдечке. Подарок на день рождения».

Я перешла на другую платформу, где заметила электронное табло. Я прочитала высветившееся янтарными буквами сообщение о том, что следующий поезд отправляется в 00.47 до гавани Фишгард. «Я же говорила. Поезд в твою честь». Я села на холодную скамейку, расчесала парик и накрасила губы. Мне предстояло подождать один час и 39 минут. Я запустила Storm Alert, обхватила себя руками и притоптывала, пока Дрю напевал мне на ухо песню «Кто-то работает допоздна». Раньше мне не попадался этот трек, но вот повезло. Я отбивала чечетку и вертела руками, прослушав песню три раза подряд. Почему-то в моих мыслях возник Рэй, и я подумала о том, как он засиживается допоздна в своем офисе, на северном берегу реки. Вот он сгорбился над столом с включенной настольной лампой, а Фиона суетится по дому, дожидается его. Я перескочила на следующий трек.

Вскоре холод проник в кости. Я сняла наушники. Из носа текло. Частичка меня сидела на этой скамейке, этой ночью, в этом городе, а другая частичка снова брела по дороге, знакомилась с людьми, Магнитом и Ким, девушкой из сэндвич-бара, аристократкой Хлоей из автобуса и юным Эйнштейном с его инопланетной теорией. Среди них и Райан с улыбкой до ушей, и Кирк со своими свиньями, и медсестра Шан, и мальчик на мотоцикле, чьего имени я не знала. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы не свалиться со скамейки, а потом я посмотрела на темную колею и подумала:

Я останусь здесь на…все…гда… Я останусь здесь на…все…гда… На…все…гда…

В какой-то момент я поняла, что поезда не будет. Ни сейчас, ни когда-либо. Я подошла к краю платформы. Поезд существовал где-то в другом месте, не здесь. Но я продолжала ждать, как если бы это была моя судьба, а я – обреченная.

Я могла бы спуститься и лечь на дорогу, устроившись на тех деревяшках, которые называют шпалами. И уснуть

на шпалах. Спать… спать… на… шпалах… шпа…шпа…шпа…лах.

Мне стало страшно, и я ущипнула себя. Подумать только: еще немного – и я бы упала на рельсы. Поезд промчался бы, оставив от меня мокрое место, только я бы уже не узнала об этом. Я больше никогда и ничего не узнала бы.

Я продолжала расхаживать по платформе, как призрак.

Вдалеке послышался гул. Поначалу я решила, что это гром. Потом вспомнила старые поезда из фильмов, окутанные паром, вырывающимся из-под колес. Я прислушалась. Шум прекратился, и я подумала, что мне померещилось.

Но нет. Вот опять.

Красный свет сменился зеленым. Ток с шипением бежал по рельсам. Я вгляделась в темноту и увидела огоньки – аккуратные светящиеся квадратики на теле длинной змеи, вынырнувшей из-за поворота. Они приближались.

Он не остановится, подумала я.

Мимо пронесся вагон. Первого класса – с причудливыми лампами и занавесками на окнах и проблеском женщины с книгой в руках. Не похоже, чтобы он останавливался, разве что чуть замедлил ход. Но тут заскрипели тормоза. Мимо прошел еще один вагон, потом еще один. Поезд остановился рывком и задрожал, как будто замерз еще сильнее, чем я.

Я слышала, как хлопнула дверь где-то спереди, но возможно, это призрак сошел с поезда, потому что я никого не увидела. Я стояла на другом конце платформы, лицом к большой металлической дверной ручке, как будто не случайно остановившейся передо мной, как подарок на мой день рождения.

Прикоснусь к этой ручке – и она исчезнет, потому что это поезд-призрак, подумала я. Но все-таки дотронулась до нее. Она оказалась твердой на ощупь, настоящей. Я нажала на нее. Тяжелая дверь открылась.

В вагоне было темно, и пахло сырым картоном. Теплый воздух окутал меня, затягивая внутрь. Я поднялась и закрыла дверь, стараясь не хлопнуть. В следующее мгновение поезд мягко заскользил вперед. Платформа осталась позади, одна, как танцовщица без партнера в том саду.

39. Поезд мечты

Я забилась в угол коридора, зная, что, если меня поймают – мне конец. Тюрьма. Хлопанье дверей, лязг замков, тишина, никаких «спокойной ночи». В тот раз, когда я сбежала на поезде, мне удалось добраться лишь до Ист-Кройдона, а потом пришлось сдаться, потому что буйная пьяная компания страшно напугала меня. Тогда я угодила прямиком в изолятор на 28 дней. Буйные алкаши имеют привычку шататься по вагонам, это факт. Но пока я никого не видела. Разве что темные тени бегали по полу, стенам и потолку под равномерный стук колес и шум двигателя. Может, я вообще единственный пассажир этого поезда. Может, и машиниста нет. Может, поезд идет сам по себе. Я и поезд мечты, спешащий исчезнуть с лица земли.

Но вот подошел человек в бейсболке. Я застыла. Сразу бросилось в глаза, что он ирландец, но не знаю, как я угадала. В памяти ожили картинки далекого ирландского прошлого с лицами людей на улице – мужчин, отдыхающих на мосту, женщин, толкающих детские коляски. Лица были такие же, как у него, и от них веяло домом. Мужчина кивнул и подошел ко мне, и я заметила, что глаза у него красные, воспаленные. Не пьяный, просто хотел спать, как и я. Он разрушил заклятие.

– Свободно? – спросил он.

Я подумала, что он имеет в виду проезд.

– Бесплатно?

– Туалет? – Он говорил с акцентом. Сва-бадна. Тай-лет. – Он показал жестом, и я обнаружила, что стою у двери туалета с табличкой: СВОБОДНО.

Я улыбнулась.

– Да. Конечно.

Я посторонилась, и он зашел в кабинку. Я двинулась в ту сторону, откуда он пришел, перешагивая через шаткую сцепку между вагонами. Двери раздвинулись, и я оказалась в длинном вагоне. Тут и там сидели люди, их было немного. Двое бормотали. Один храпел. На полу валялись пластиковые кофейные чашки, пустые. Женщина обнимала маленького мальчика, который спал, уткнувшись ей в подмышку, и, хотя ему было лет шесть или около того, в нем, как и в том парне в бейсболке, угадывался ирландец с большой буквы «И». Он спал с приоткрытым ртом, ресницы трепетали, на носу проступала россыпь веснушек. Мама читала, позевывая, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить сына. Она подула на его волосы, смахивая челку с глаз, и улыбнулась ему как своему бесценному сокровищу. Она не заметила, как я прошла мимо, потому что находилась в совершенно другом мире.

Может быть, они как раз реальные, мелькнуло в голове. А призрак – я.

Меня как будто не существовало, судя по тому, что никто не замечал моего присутствия.

Трим, бывало, рассказывал, как это прикольно – ездить «зайцем» в поездах. Перемещаешься по вагонам, скрываясь от контролера, а если запахнет жареным, запираешься в туалете. Он говорил, что объехал так всю Англию, вплоть до Ньюкасла, где его младший брат жил в приемной семье, и до Грейвзенда, где жил его настоящий отец и где все еще хуже, чем кажется. И эти путешествия обошлись ему бесплатно. Сначала, как учил он, проходишь билетный контроль, прикидываясь панически испуганным ребенком, отставшим от мамы. Потом садишься в поезд и там уже бегаешь по вагонам от контролеров. Потом ты выходишь и говоришь, что твоя мама уже прошла через контроль со всеми билетами, и показываешь на женщину, которая уходит с выводком детей. Если верить Триму, эти сказки все принимают за чистую монету. Впрочем, я бы не стала доверять Триму, Мистеру-Рожденному-в-Самолете.

Я шла по вагону, нервничая и ожидая, что вот-вот мне навстречу выскочит билетер.

В тамбуре я остановилась у окна, но в следующем вагоне маячила фигура, похожая на охранника, поэтому я бросилась назад. Кто-то приоткрыл окно, и стало холодно. Я поежилась. На двери туалета снова появилась надпись СВОБОДНО, и я шмыгнула в кабинку, запираясь там.

Я перевела дух. Посмотрела в зеркало.

Если не считать зеркальца в тюбике губной помады, я не видела собственного отражения целую вечность.

И что же я увидела?

Достаточно, чтобы плакучая ива зарыдала в голос.

Гламурная няшка исчезла. Я больше походила на террориста под кайфом, которого только что протащили через живую изгородь. Щеки в пятнах и подтеках, волосы растрепаны, белокурые пряди вперемешку с каштановыми, ошметки грязи на воротнике. Глаза и нос покраснели и зудели, искусанные губы потрескались и кровоточили. Рука дрожала, когда я потянулась за расческой. Я сняла парик. Сначала расчесала свои волосы, потом парик, натянув его на кулак. Умылась. Достала зубную щетку и вспомнила, что у меня нет зубной пасты. Я почистила воротник, но лишь размазала грязь. И тогда я села на стульчак и заплакала. Слезы просто катились по лицу и капали с носа, и глаза еще больше опухали, но я не могла остановиться.

Майко снова оказался рядом со мной, как когда-то в приюте, когда у меня случалась истерика. «Плачь, сколько хочешь, Холли, – говорил он. – Потому что, когда ты выплачешь все слезы, мир изменится. Станет лучше. Обещаю, Холли».

Но на этот раз Майко ошибся. Если я перестану плакать, ничего не изменится. Свет в туалете будет таким же болезненно-зеленым, как и девушка в зеркале, и все вокруг. Она посмотрела на меня покрасневшими глазами-щелками и вдруг снова стала маленькой Холли, девочкой в спущенных носках, с золотыми звездочками из школы. Раздался свисток, поезд качнулся, и я схватилась за края умывальника, чтобы не упасть. «Помогите, – кричала мне девушка, запертая в зеркале, как муха в янтарном кольце. – Помогите мне. Кто-нибудь. Пожалуйста». Я протянула руку и дотронулась до нее и как будто оказалась по ту сторону зеркала, и неведомая сила потащила нас обеих в высотный дом, на этот раз настоящий.


Облупленная краска на стенах, источающих зловоние. Я крадусь по коридору, навстречу голосам. Мама и Дэнни снова ругаются. Их голоса звучат то выше, то ниже, как шум лифтов, но доносятся из кухни. Я стою в дверях. Мама жарит на сковороде яичницу с беконом, переворачивая ломтики, примостившись на высоком табурете, который Дэнни притащил с помойки. Как будто она слишком устала, чтобы стоять. В одной руке у нее стакан с бесцветным напитком, в другой – лопатка, и она в своем черном прозрачном халате, сквозь который просвечивает лососево-розовая ночнушка, и она хмурится.

– Я бы предпочел жидкий ужин, – ворчит Дэнни, шлепая ее по руке.

– Заткнись, – огрызается мама. – Я из-за тебя уже разбила желток.

– Терпеть не могу, когда желток растекается, Бридж. – Дэнни поворачивается и смотрит на меня. Поднимает глаза к небу. – Она – худший повар в истории графства Корк. Согласна, Хейч? – Так он меня теперь называет. Не Кукла или Тролль, просто Хейч. Он произносит это по-ирландски, и звучит, как сильный зуд.

– Иди, почисти зубы, Холл. Проваливай. – Это говорит мама. Она протягивает Дэнни тарелку. – Уходите, вы оба. Мне нужно погладить блузку.

Погладить блузку. Погладить блузку. Поезд ускоряется, и слова мамы кружатся вместе с колесами. Потом Дэнни кричит: «Деньги. Сука. Лгунья. Вон». Хлопок, грохот падающего стула. Я в ванной, сгорбленная над раковиной, бледная, со спутанными волосами, и мне страшно. Никогда еще голоса не были такими громкими. Никогда. Я выдавливаю зубную пасту, но из сморщенного тюбика ничего не выходит. Так что я снова иду к маме. Она уже в комнате, гладит блузку, мою любимую. Блузка красного цвета, с желтой вышивкой на воротнике и манжетах, с драконом на спине и крошечными пуговками спереди, застегивающимися слева направо. Она тычет утюгом, как дротиками, и не обращает внимания на Дэнни, который кричит так, будто он на скачках. Он стоит с тарелкой в руке, опрокинутый стул валяется вверх ногами, а яичный желток растекается до самого края тарелки.

– Мамочка. – Они оборачиваются и смотрят на меня. – Зубная паста кончилась. – Я протягиваю тюбик.

– Выдави еще немного, – отрезает мама. И заливается безумным смехом. – Растяни эту сосиску. И начинай давить снизу, Холл, медленно продвигаясь наверх. Давай работай.

Она корчится от хохота, и Дэнни тоже гогочет, и они как будто разыгрывают пантомиму.

– Черт, Бридж, – хрипит он. – Опека тебя достанет за скабрезные разговоры с дочерью.

Они визжат от смеха, а я не понимаю, что тут смешного.

– Проваливай, Холл. В кровать. Сейчас же, – фыркает мама.

Она просит меня уйти, и я слушаюсь. Пошатываясь, я выхожу из туалета поезда, возвращаюсь в тамбур, и тормоза шипят у меня в голове. Я стою у открытого окна, подставляя лицо колючему воздуху, дышу, но все равно слышу голоса, доносящиеся из дома в небесах. Поезд делает петлю, и прямо на нас летит встречный; они как будто трутся друг о друга яркими металлическими боками, и я мертва, нет, я еще жива. Огни другого поезда мелькают, проносятся мимо, приближаясь и удаляясь, и мы покачиваемся, как пьяные, и я вижу лицо мамы в окне. Теперь ясно вижу ее. Она смотрит поверх меня на что-то еще, чего ей хочется больше. Ее руки трясутся, едва удерживая утюг. Узкие серо-голубые глаза обрамлены слипшимися каштановыми волосами. Она надрывается от смеха, растягивая красные потрескавшиеся губы, так что видны ее зубы, кривые и желтые, и даже десны. Дэнни рядом с ней, и они оба хохочут, надрывая животы, размахивая руками, и желток капает с тарелки, а я хватаюсь за парик, когда встречный поезд со свистом пролетает мимо, унося их с собой.

40. Беги быстрее, Холли Хоган

Поезд со вздохом замедлил ход, и высотный дом исчез. Откуда-то из коридора донесся голос контролера: «Приготовьте ваши билеты, пожалуйста». Я метнулась обратно в туалет. Уставилась в зеркало и увидела лицо, белое как полотно. Я включила горячую воду. Умылась. Отражение затуманилось, и капли воды усеяли стекло.

– Мамочка? – прошептала я. – Это была не ты?

Поезд содрогнулся и затормозил.

– Над чем ты смеялась, мама?

Мое лицо проступало сквозь дымку, искаженное в каплях воды.

Я взяла бумажное полотенце и протерла зеркало. Парик перекосило ветром из открытого окна, и я поправила его. Разглаживая пепельные пряди, я заметила, как блеснуло янтарное кольцо. Все неправда. Лицо мамы. Она совсем не такая. Нет. Вычеркни это. Я попыталась процарапать кольцом крест на зеркале. Но ничего не вышло. Как я ни старалась, мне не удавалось отправить эту картинку из прошлого с Дэнни и мамой в закрома памяти, куда попадают забытые вещи. Я села на унитаз и покрутила кольцо на пальце.

Возьми его, Холли. Береги его.

Сердце застучало ровнее, и я вздохнула. Это голос мамы. А не тот, насмешливый. Сохрани. Сохрани. Кто-то дергал ручку двери, но мне было все равно. Поезд остановился. Стало тихо. Но двери не хлопали, и я догадалась, что это не станция, просто остановка в чистом поле. Я сняла янтарное кольцо и оглядела след, оставленный им на пальце. За такое кольцо и палец отрубят. Я убрала драгоценность в потайной кармашек «ящерки». Так надежнее.

– Вот, мамочка, – прошептала я, застегивая молнию. – Оно снова в безопасности. Спрятано.

Из динамика раздался голос. «Мы прибываем в Фишгард Харбор. Пожалуйста, не забывайте свои вещи при выходе из поезда…» Поезд со стоном тронулся с места. Я в последний раз поправила парик и подхватила «ящерку». Потом открыла дверь туалета и выглянула. Люди набились в тамбур, с чемоданами и рюкзаками. Я перешагнула через какие-то тюки, чтобы найти свободное место, и поставила сумку в ноги. Поезд ускорился, потом сбавил ход и, когда за окном проплыло ожерелье желтых огней, пополз еле-еле, пока рывком не остановился у тихой платформы.

Мужчина высунул руку в окно и дернул наружную ручку. Дверь открылась. Он соскочил с подножки, волоча за собой чемодан. Следом за ним потянулись остальные. Я вышла последней. Прохладный воздух тронул мои щеки. Где-то над головой раздался скорбный крик – не иначе как чайка, забывшая про сон.

Я чувствовала запах, но не слышала моря.

«Фишгард. Мне снится, или это наяву?» Я плыла по платформе, как судно на воздушной подушке. Никто меня не остановил. Пандус. За угол. Дальше по коридору. Впереди маячила очередь на паром. Именно туда направлялись все пассажиры поезда. Паром. Каждый шаг приближал нас к нему. Скоро, подумала я. Мы уплывем в мечту. Скоро.

И тут я наткнулась на охранника, проверяющего билеты. Я оцепенела от ужаса. «Покажи на женщину с детьми впереди тебя, – пропел голос Трима. – Скажи, что ты с ней». Но в поле зрения не оказалось ни одной женщины. Мама с маленьким мальчиком, которых я видела в вагоне, тоже куда-то исчезли. Да и в любом случае, я не выглядела ребенком – в парике-то. Одним словом, старовата я для такого трюка.

– Билет? – обратился ко мне охранник.

Я смотрела на него непонимающим взглядом.

– Ваш билет? Где он?

Мы уставились друг на друга, и я подумала: «Вот и все».

– Ваш билет, милочка. Мне-нужно-его-видеть, – отчеканил он, как будто разжевывал для недоумка.

Я медленно потянулась за «ящеркой». Может, попытаться вывернуть все карманы и притвориться, что потеряла билет? Может… рука нащупала плечо, но не знакомый ремень. «Ящерка» исчезла. И у моих ног она не валялась. «Ящерки» след простыл.

– Она пропала, – выдохнула я. – Моя сумка.

Охранник вздохнул, как будто видал такое и не раз.

– Забыла в поезде? Может, на верхней полке?

– Должно быть. – Меня колотило так, что стучали зубы.

– Возвращайся. Да поторопись, милочка, пока поезд не тронулся. Быстрей. Мы скоро отправляемся.

Я лихорадочно закивала, и кто бы видел, как я неслась обратно. «Беги быстрее, Холли Хоган». Перрон сотрясался у меня под ногами. Я бежала, бежала, и у меня перед глазами «ящерка» болталась на крюке в лавке на Бродвее, и улыбалась Фиона, и я прятала кошелек в один из кармашков, любовно поглаживая морщинистую кожу рюкзака. «Пока под ногами вьется дорога». Я примчалась на перрон. Поезд все еще стоял на путях, похожий на спящего дракона.

Я пробежалась мимо вагонов. В каком из них ехала я? Так я добралась до предпоследнего вагона. Тот самый, подумала я. И вот тамбур, где я оставила рюкзак. Вот здесь…

И вдруг в вагонах погас свет. «Пока не споткнешься, споткнешься…»

Мне не хотелось возвращаться в этот темный поезд мечты, но я знала, что должна продолжить поиски. Я шагнула вперед, чтобы открыть дверь. Но в тот же миг поезд вздрогнул и тронулся обратно в ночь.

Я смотрела, как он уходит, с моей «ящеркой» и всем остальным. Прощайте, мои диски, розовой меховой кошелек, мобильник без зарядки и денег на счете, SIM-карта, помада и зеркало, моя зубная щетка. И мамино янтарное кольцо в потайном кармашке на молнии. Я почувствовала себя Джейн Эйр на верховых болотах. Мой багаж укатил вместе с каретой. Я потеряла все самое ценное. У меня не осталось ничего и никого, как и у нее.

41. Гавань

Я стояла на перроне, как на краю кратера, и дорожная песенка Майко звучала у меня в голове: «Беги быстрее…». Но было слишком поздно.

В ночи, одиночестве, без «ящерки».

Прошли минуты, еще полчаса. Не знаю. В конце концов я ушла с перрона и снова спустилась по пандусу. Охранник испарился. Я увидела ярко освещенный многопалубный корабль, уходящий в море без меня. Я осталась на берегу призраком, тощим и темным, бесшумным в своих кроссовках. Я скользнула тенью вдоль стен, чтобы никто меня не увидел. Но вокруг никого и не было. Я не знала, куда иду в темноте. Я прошла необитаемый блокпост, пересекла пустынную парковку. Я побрела по тропинке вдоль обочины и уселась на пятачок гладкой земли, лицом к морю. Над головой горбились темные тучи. Вышел полумесяц. Накренился, как будто готовился упасть с неба.

Время шло.

Подкрадывался рассвет.

Море казалось неподвижным. Но вот постепенно стали оживать цвета. Розовые, зеленые, красные и оранжевые мячики запрыгали в воде. Я вернулась в Девон, и мы с Майко стояли в гавани и смотрели на море.

– Что это, Майко? – спросила я. – Такие штуки, как шары, плавающие в воде?

– Это буи, Холли.

– Бои? Как мальчишки?

– Нет. Буи. Б-У-И. К ним привязывают лодки.

Я нахмурилась.

– Почему же они не уплывают в море?

Майко засмеялся.

– Они закреплены цепями. И якорем, наверное.

– Немного похожи на меня, Майко.

– Да. Немного на тебя, немного на меня. Может, нам нужны эти цепи, людям вроде нас, Холли.

– Нет, не нужны, Майко. Нам не нужны цепи. Нам нужна свобода, тебе и мне. Свобода.

Буи скользили, как миражи, по тихой темной воде. Один из них напомнил мне кроваво-оранжевое солнце, что зависало над валлийским холмом, когда мы мчались на байке. Я увидела Грейс – кошачьей походкой она двигалась по пирсу, как по подиуму, и ее бедра раскачивались, как маятник. Я улыбнулась, но картинка исчезла. Я уставилась на свои коленки и обхватила их руками, потому что они были теплыми и настоящими. Я забылась.

Дневной свет стал ярче. На зеленом утесе проступили дома и сараи, где-то взревел мотор. Я оглядела клочок земли под собой и обнаружила, что сижу на краю мозаичной плиты с надписью:

Французское вторжение в Фишгард 1797

На берегу появились люди, лодки и лес рук, и я смотрела, как один человек тащит другого из лодки, протягивая ему длинный шест. Но потом я догадалась, что на самом деле он протыкает врага копьем.

Я встала, голова закружилась. В моем сознании копье сочилось не кровью, а яичным желтком. «Терпеть не могу, когда желток растекается, Бридж». Пошатываясь, как пьяная, я поплелась по узкой полоске дамбы. Призрак среди волн.

«Холли Хоган, возьми себя в руки».

Я больно ущипнула себя за запястье.

Я добралась до конца дамбы и посмотрела на море. Утро вступило в свои права, солнце взошло у меня за спиной, и море засверкало.

«Холли Хоган, не вешай нос».

Далеко в море я увидела темную точку. Она приближалась. И на глазах вырастала в корабль. Он возвращался в порт, как старый друг. Чайки кружили над ним. Паром причалил. Гавань ожила. Машины выезжали из трюма корабля. Потом появились другие машины. Они тянулись по шести длинным полосам. Большинство полос было выделено для легковушек, но одна предназначалась для грузовиков. Все занимали очередь на погрузку. Я наблюдала, стоя в сторонке.

Холли Хоган, подумала я. Ты отправляешься в Ирландию на свой страх и риск.

Я подошла ближе к машинам. Люди садились и выходили, покупали напитки, болтали, прогуливались. Морские птицы прыгали по камням и водорослям. Солнце слепило глаза. Из машин доносились звуки радио, какие-то классические мелодии вперемешку с попсой. Некоторые автомобилисты устраивали пикник на берегу. Кто-то сидел в машине и тупо ждал посадки. Одни спешили в туалет, другие бродили кругами, скучая.

Табличка гласила, что паром отходит в девять.

К 8.15 все полосы были забиты машинами.

Хлопали дверцы. Люди шастали туда-сюда.

В воздухе разливалось ожидание.

И тогда у меня появился план.

42. Взаперти

И вот я возвращаюсь к тому, с чего начала свой рассказ.

Легким ветерком я проношусь вдоль ряда машин, подмигивая любопытным чайкам, чтобы никто не догадался, что мне позарез нужно попасть на борт. Мне все равно, поймают меня или нет. Я – сама Мисс Пофигистка. Именно такие типы наиболее опасны. Лучшие грабители банков – те, кто, не раздумывая, стреляет в кассиров и плюет на всех, даже на себя. Вот и я была такая же в то утро, в ярком свете у воды. Нахальная Солас. Холли Крепкий Орешек. Трим-Неприятность – ничто по сравнению со мной.

Парик шептал мне на ухо: «Иди, Холл. Ты справишься».

И, когда я увидела синий внедорожник с широко открытыми дверями и могитов-недотеп, как будто судьба окликнула меня по имени. В мгновение ока я оказалась внутри, под кучей пальто. И могиты вернулись, но не увидели меня сзади. Они были слишком увлечены спорами о форс-ма-жоре. Даже когда с головы слетел парик, удача не отвернулась от меня, и контролер не заметил ничего подозрительного. А потом загрохотали колеса по трапу, зазвучали голоса, колокола, захлопали двери, и, хотя я пряталась под грудой пальто, все равно чувствовала, как низко нависают трубы и где-то глубоко в недрах корабля вращается двигатель, врррвррррврррр. Могиты вышли из машины, и я услышала самый жуткий звук.

КРАААКРУУУК.

Они заперли меня внутри. Все двери закрылись одновременно. И будто стальные пальцы сомкнулись на моей шее, отрезая воздух. Вскоре паром дернулся, и мы отчалили. Поплыли в дурной сон, подобный кошмару. Белые разделительные линии разлетелись во все стороны, дорожная пыль ударила в глаза, и путешествие пошло само по себе, так что начало встретилось с концом, а долгая дорога между ними выпала из реальности, исчезая, как и предупреждал Майко. И теперь, когда отвалился парик, я снова стала простушкой Холли Хоган, запертой в чреве ада, как назвала это место миссис Могит.

Загнанная в ловушку. Взаперти. Под водой.

Я барабанила в окно, но никто не пришел.

Выпустите.

Меня.

Отсюда.

Я снова вернулась в камеру, где меня заперли в первый раз. Я стучала в дверь, но никто не приходил. «Плачь, сколько хочешь, солнышко. Дверь будет закрыта до утра». Я сорвала одеяло, перевернула кровать вверх дном, легла на пол, пинала ногой стену и кричала так, что лопался череп. И тогда начали открываться ящики памяти, куда я не заглядывала годами, и я снова захлопывала их, но обрывки воспоминаний все равно просыпались, то от голоса, то от крика. Это была самая невезучая ночь в моей жизни. Мне было так страшно, что я рвала на себе волосы. «Пожалуйста. Выпустите меня отсюда».

Врррвррррврррр. Как зверь, рычащий во сне.

Я перестала колотить. Выбившись из сил, я прижалась щекой к стеклу и смотрела в тусклое освещенное чрево, набитое машинами, бампер к бамперу, сплошь пустые окна и унылые цвета. Я легла на спину и уставилась на зеленовато-кремовые крапинки на потолке, и в голове открылась большая пустая дыра. Туда ворвалась тьма.

«Мамочка. Куда же ты ушла, мамуля? Почему ты меня бросила?»

Корабль качнуло. И все ящики вдруг разом выскользнули из тяжелых коричневых сундуков, извергая содержимое к моим ногам. И я не могла их остановить. Я не хотела смотреть, но было слишком поздно, и мне пришлось смотреть. Они были там. Три маленькие танцующие фигурки – мама, Дэнни и маленькая Холли Хоган. Мы были заперты вместе в высотном доме, в этом мгновении, заперты навсегда, как насекомое в смоле янтарного кольца.

43. Дом в небесах

«Сладкие мечты сделаны из…» – напевает женский голос из стереодинамиков. Мама смеется, прижимая утюг к красной вышитой блузке. Дэнни тоже смеется, а я смотрю на них и недоумеваю, почему они надо мной подшучивают.

– Черт, Бридж, – гогочет Дэнни. – Отпад.

– Отойди, Холл, – говорит мама, размахивая утюгом. – Пока я не прижгла тебе лицо. Вали отсюда.

Я тащусь в ванную, держа в руке смятый тюбик зубной пасты. Я закусываю губу. Жду. Все тихо.

И вдруг.

– Дай мне эти чертовы деньги, Бридж. Дай сюда.

Дэнни беснуется. Звенят нож и вилка, грохочет тарелка. Я не хочу двигаться, но мама без меня не справится. Ноги сами ведут меня обратно в гостиную. Тарелка лежит лицом вверх на полу. Застывший на ней яичный желток как будто пластмассовый. Гладильная доска валяется на боку, задрав железные ноги. «Кто я такая, чтобы не соглашаться?» – звучит песня.

– Сучьи деньги, – ругается Дэнни. – Я знаю, что они где-то спрятаны.

Он говорит о деньгах, которые мы с мамой копим на поездку в Ирландию. Иногда мама прячет их в банку с хлопьями для завтрака. Или в кастрюлю в буфете. Или в своих высоких кожаных сапогах.

– У меня ничего не осталось, – огрызается она.

– Лгунья.

Теперь Дэнни прижимает ее к стене, держит за плечи.

– Отпусти маму! – кричу я.

Мама извивается и брыкается. У нее в руке раскаленный утюг, и она опускает его на плечо Дэнни. Тот взвывает.

– Сам ты лгун, – кричит она.

– Сука. – Он вырывает у нее утюг и бьет ее по щеке. – Я сейчас тебе лицо прижгу, – говорит он. И подносит почти вплотную утюг к щеке.

Они оба замирают. Все что-то ищут.

– Пожалуйста, Дэнни. Остановись, – шепчет мама.

– Я это сделаю, Бридж, – шипит он. – Я превращу твою физиономию в растекшийся желток. Клянусь.

– Дэнни. Прошу тебя.

– Они в сапоге, Дэнни, – пищу я.

Но меня не существует. Он впивается в нее глазами, упираясь бедром ей в живот, как будто она из пластилина.

– Деньги в мамином сапоге, – кричу я.

Мягко, как будто поцелуем, он прикасается утюгом к ее волосам, и в комнате пахнет паленым.

– Послужит тебе уроком. – Он смеется, отступая назад. «Сладкие мечты сделаны из этого, сладкие мечты сделаны из этого…» – Шучу, Бридж.

Она поднимает прядь своих волос, и ее округленный рот напоминает букву «О». Дэнни возвращает ей утюг и проносится мимо меня в спальню. Слышно, как сапог швыряют в стену. Потом он возвращается в гостиную, и его лицо, как маска в музее, пустое и узкое, в обрамлении темных кудрей. Он машет рукой.

– Всем пока. – И уходит, не оборачиваясь.

Хлопает входная дверь.

– Дэнни-бой, – всхлипывает мама. – Вернись, Дэнни. Вернись.

Но он ушел, и я этому рада. Должно быть, он спустился по лестнице, потому что не слышно жужжания лифта.

Фигурка Дэнни падает вниз. Одним меньше, остаются двое. Мама и я.

– Мам?

Песня еще звучит. Мама стоит на коленях, склонившись над опрокинутой гладильной доской. Она скулит, как больное животное, и ее халат раскинут на ковре прозрачными крыльями летучей мыши.

Я подхожу и трогаю ее волосы.

– Мам?

– Дэнни, – стонет она.

Она поднимает голову и видит меня, и ее глаза становятся узкими щелками.

– Ты. Это ты во всем виновата, Холл. – Она дергает меня за рукав пижамы, притягивая к своему лицу. Она трясет меня за плечи. – Зачем ты сказала ему, где деньги? Обезьяна, ты. Это были мои деньги, обезьяна. Мои.

Теперь я прижата к стене. И серебристая подошва утюга с дырочками, откуда выходит пар, надвигается на меня вместе с маминой красной рукой и костлявым запястьем. Я брыкаюсь, как бешеная, но она хватает меня за шею свободной рукой, и я кусаю ее, и тогда она грязно ругается, и утюг пикирует, как реактивный бомбардировщик, жестко приземляясь мне на голову. Жженые волосы пахнут, как ведьмы на костре или прогоревшие бенгальские огни. Моя голова взрывается, и горячий металл жжет мне ухо, и я пинаюсь и кричу, и утюг падает мне на ногу. Я ору как резаная.

– Замолкни, Холл. – Она бьет меня по лицу. – Соседи донесут на нас.

Мое лицо морщится, плечи трясутся, но не слышно ни звука. Разве что наше тяжелое дыхание.

Я и мама. Запертые в этом мгновении навсегда.

Мама отшатывается назад. Ее лицо белое, губы дрожат.

– Холл, – шепчет она. – Тебе больно, Холл?

Она укладывает меня на диван, а сама устраивается на полу возле моей головы, подкладывая под нее красную блузку, как подушку, и теперь она больше похожа на мою настоящую маму. Она делает это как во сне, ее глаза блуждают и смотрят невидящим взглядом.

– Ты в порядке, Холл?

– Да, мама.

– Тебе очень больно?

– Нет, мама.

– Сейчас я уйду, Холл.

– Хорошо, мама.

Она ползет к себе в спальню на четвереньках, как ребенок. Закрывает за собой дверь. Я слышу, как падает стул, разбивается стекло. Ящик вырывают из комода, как больной зуб. Потом она выходит, одетая в свое лучшее белое пальто с серым меховым воротником. У нее белая сумочка через плечо, с ремешками и бахромой.

– Мне надо бежать, Холл. – Она дрожит и пошатывается, как заводная игрушка на последних оборотах. – Лежи, не вставай. Я должна найти этого Дэнни-боя и забрать деньги. Деньги для нас, Холл. Для нас и Ирландии.

– Когда ты вернешься, мама?

– Скоро, Холл. Скооооро. – Она крутит янтарное кольцо на пальце. – Возьми это, Холл. Береги его. Там, куда я иду, за такое кольцо отрубят палец. – Она стягивает его с пальца, кладет мне в ладошку. – Храни его. – Слова стучат, как кубики льда в ее стакане с прозрачным напитком.

Утюг, тарелка с застывшим, как пластик, яичным желтком и гладильная доска, опрокинутая на бок. Мир перестает вращаться. Смола застывает, скрепляя картину.

– Пока, мам.

Каблуки цокают по полу, и она покачивается, как будто идет по коридору корабля. Хлопает входная дверь, и музыка заканчивается. Я слышу, как жужжит поднимающийся лифт. Пауза. Лифт летит вниз, затихая, унося с собой маму, и со мной остается лишь далекий гул Лондона.

– Мамочка. Мама? – Но я шепчу это тихо-тихо, потому что мы не хотим, чтобы соседи услышали, к тому же мама скоро вернется, и она ведь не хотела сделать мне больно. Я поглаживаю янтарное кольцо, и в висках стучит. Обожженная ступня пульсирует, как двигатель, врррвррррврррр.

44. Снова взаперти

Мамины каблуки цокают у меня в голове, удаляясь, удаляясь. Я прижала веки костяшками пальцев, и цвета взорвались, как будто мой мозг был меловой доской и я пыталась стереть с нее картинки.

Левая ступня подо мной пульсировала, пронизанная иголками и булавками.

Я улавливала запах двигателей, такой же паленый, как волосы.

Но моя маленькая фигурка, единственная оставшаяся из нас троих, не уходила.

«Это ты виновата, Холл. Ты, обезьяна. Проваливай».

Я была той девочкой, что лежала на диване тигровой расцветки, на красной блузке вместо подушки.

И мама смотрела мимо меня на что-то еще, чего она хотела больше.

Невозможно помнить все сразу, иначе голова лопнет. Поэтому какие-то воспоминания мы складываем в ящик и задвигаем его на задворки сознания. Дэнни и мама из того дня в нашем высотном доме годами лежали в том ящике. И я даже забыла, как сложить обрывки этих воспоминаний в одну картинку. Я обманывала себя, когда говорила, что во всем виноват Дэнни, и что маме пришлось бежать от него в Ирландию, и что теперь она ждет, когда я найду ее там.

Это была фантазия, теперь я знаю. Правда была совсем другой. Мама сожгла мне волосы и сбежала следом за Дэнни, но не потому, что скрывалась от него. Она убегала не от него, а от меня.

На заднем сиденье внедорожника, в тусклом свете, я видела, как это было.

Дэнни уходит с деньгами.

Мама с утюгом.

И я брошена одна в квартире.

Корабль шел вперед, к мечте. Было темно, и укачивало, и мое путешествие продолжалось само по себе. Я нашла начало, но это был не день моего ухода из Темплтон-хауса и не найденный парик. Все началось в реальном доме, а не воображаемом. И меньше всего мне хотелось снова туда попасть.

Я лежала на спине в странной тихой машине, разглядывая крапинки на потолке.

Я увидела валявшийся на полу светлый парик и подняла его. Надела на кулак. Я потеряла расческу и теперь прочесывала его пальцами, разглаживая пряди.

– Солас, – прошептала я, как будто парик был живой. – Куда же ты ушла, Солас? Почему ты меня бросила?

Он умолял меня надеть его в последний раз, и я выполнила просьбу.

Ничего не произошло. Солас не ворвалась в меня дуновением волшебного воздуха. Она не смеялась и не паясничала и не выпускала кольца дыма на мир могитов. Она не виляла узкими бедрами. Тихая и грустная, она сидела во мне, и она была мною, и все, что мы творили вместе, было моим, только моим. Ночной клуб, попутки, дерзость, флирт, телефонные звонки, скитания, фантазии, смех, слезы. Я все делала сама. Одна.

Мой собственный голос вдруг громко прозвучал в тишине машины.

– Холли, – сказал он. – Ох, Холли.

Время шло.

Паром накренился сильнее, чем обычно. Мои внутренности исполнили сальто. Я схватилась за первое, что попалось под руку, и до меня дошло, что упустила из виду нечто очень важное.

– Там детское кресло, рядом с тобой. Детское кресло, Холл. Помнишь?

Детское кресло – значит, есть ребенок.

Эти седые могиты слишком стары, чтобы иметь детей. Но они говорили что-то о внуках. Может, они из тех бабушек и дедушек, которые возятся с внуками, потому что родители балуются наркотиками, или проводят время в морских круизах, или просто слишком заняты.

Потом я вспомнила, как в минивэне, на котором мы ездили в Девон, Майко усадил малышей сзади, потому что на задних дверях были блокираторы замков. Они нужны для того, чтобы дети не выпали из машины. Двери, запертые на «детские» замки, открываются только снаружи, но никак не изнутри.

Стало быть, детское кресло = ребенок = детский замок.

А что, если попытаться открыть переднюю дверь? Может, сработает? – подумала я.

Надежда воришкой прокралась в меня.

Я так боялась разочарования, что какое-то время не двигалась. Замерла в нерешительности. Откроется или нет?

«Давай, Холл. Действуй».

Я пролезла вперед через сиденья, перемахнула через ручной тормоз и уселась в кресло миссис Могит. Я закусила губу. И, хватаясь за ручку двери, задержала дыхание, а сердце понеслось вскачь

45. «Звезда Киллорглина»

…И дверь открылась с тихим щелчком. Как по волшебству.

Я с трудом выволокла из машины свое измученное тело. Размяла затекшие конечности, перевела дух. Захлопнула дверь. Снова запереть ее я не могла. Мистер и миссис Могит подумают, что забыли щелкнуть замком, вот и все. В трюме пахло маслом и металлом. Я прокралась между машинами, боясь, что кто-нибудь заметит меня. Но вокруг не было ни души. Машины мягко покачивались в тусклом свете. Все это напоминало плавучую многоярусную парковку, куда никто не заезжал и откуда никто не выезжал, и автомобили выглядели брошенными и забытыми навсегда.

Я нашла дверь с табличкой-указателем: НА ВЕРХНИЕ ПАЛУБЫ и открыла ее. Перешагнула через высокий порог, который, казалось, служил только для того, чтобы бить по лодыжкам. За дверью находилась лестница. Я осторожно поднялась по ступенькам, все выше и выше.

И вот я уже шагала по широким салонам, мимо игральных автоматов, и в ушах стоял гул разговоров. Сквозь иллюминаторы пробивался дневной свет, но сквозь толстые стекла мало что можно было разглядеть. Люди спали в креслах или потягивали напитки из пластиковых стаканчиков. В углу я заметила мистера и миссис Могит. С нахмуренным лицом она читала журнал, а он так встряхивал газетой, словно пытался ее просушить. «Только послушай, что пишут, – сказала миссис Могит. – Уму непостижимо». Но продолжения я не услышала, потому что проплыла мимо них, поднялась по ступенькам и пошла по коридору, мимо иллюминаторов. Мне навстречу двигался мужчина, которого шатало так, будто корабль попал в шторм, но на самом деле он был попросту пьян. В стельку. Щеки красные, взгляд тусклый, и я знала, что внутри у него пустота, как и у меня, а может, и как у мамы с Дэнни.

Мне попался еще один зал игральных автоматов, безлюдный, если не считать одного маленького мальчишки. Я остановилась, наблюдая за ним. Он напомнил мне спящего мальчика в вагоне ночного поезда, ирландца с большой буквы «И», только у этого были рыжие волосы, и он ускользнул от своей мамы. Он дергал массивный джойстик, с трудом дотягиваясь до него. Когда приз не выскочил, он пнул ногой автомат, сморщившись от обиды.

– Эй, парень, – сказала я. – Не унывай. На, держи.

Я вспомнила про оставшиеся монеты Фила, спрятанные в кармане кофты, и протянула их мальчугану. Тот с прищуром посмотрел на меня, как на фрика.

Я улыбнулась.

– Бери. Мне они не нужны.

Он напоминал мне малышей из нашего приюта. Они не очень-то доверяли старшим. Мальчик медленно протянул руку и взял монеты. Ресницы у него были песочного цвета, а на носу веснушки. Когда он заговорил, я услышала такой сильный акцент, что завяли уши.

– Та хватайка. Отстой.

– Автомат?

– Ага. Жулит.

– Попробуй другой.

Он поплелся к соседнему. Я хотела посмотреть, как у него получится, но он обернулся и недобро зыркнул на меня, давая понять, что я мешаю ему сосредоточиться. Я отступила на шаг назад, подмигнула, сложила руки в молитвенном жесте, и он улыбнулся. Потом потянул рычаг, и струйка монет звонко скатилась вниз по желобу. Парнишка взвизгнул и закричал, как взбесившийся ослик.

– Класс, – сказала я.

– Хочешь порубиться? – предложил он, только это прозвучало как «пооробиться».

– Нет. Это твой выигрыш.

– Уверена? – Он протянул мне десятипенсовик.

– Конечно. – Я вспомнила другого мальчишку, юного Эйнштейна из музея с его теориями о пришельцах и метеоритах, и мне стало интересно, что, если бы эти двое поменялись местами?

– Уверена, что уверена? – Он предложил мне еще десять пенсов.

– Оставь себе. Попробуй еще раз.

Успех повторить не удалось, поэтому он пнул автомат и вернулся к первому, куда сунул еще одну монету, и на этот раз получил заветную звонкую струйку.

– Ты счастливчик, – сказала я. – Как тебя зовут?

– Джозеф Уорд. А тебя?

– Холли Хоган. – Я улыбнулась.

– Сестра моего па тоже Хоган, – сказал он.

– О, да?

– Может, ты тоже путешественник?

– Да, конечно, – сказала я. – Я путешествую по миру и семи морям.

Он нахмурился.

– Это Ирландское море.

– Думаю, это считается. Куда вы направляетесь?

– Не знаю. Мы сойдем с лодки и поедем на машине, и па устроит привал, и там будет дом, а мама сделает чай.

– О.

– А я на каникулах и не пойду в школу. Никогда. Па говорит.

– Да ты просто суперсчастливчик.

– А ты куда едешь? – спросил он.

– Тоже домой.

Он усмехнулся.

– Хочешь попробовать? – снова предложил он, протягивая мне монету.

– Не-а. – Я вспомнила, как прощаются ирландцы, и добавила: –Удачи.

– Удачи, – сказал он и отвернулся к автомату.

Я ушла, без наличности.

Я толкнула дверь на открытую палубу, и порывистом ветром меня чуть не сбило с ног.

Пришлось ухватиться за парик, чтобы остановить его полет, и я крепко зафиксировала язычки сетки. Я прошлась по палубам, нижним и верхним. Мне бросились в глаза спасательные круги, красно-белые, с надписью «Звезда Киллорглина», и так я узнала название судна.

С одной стороны палубы было ветрено, с другой – тихо, и там все и устроились. Я осталась на ветреной стороне, подальше от людей. Правда, пришлось придерживать парик. Корабль мощно рассекал волны. В моем мозгу открылся еще один ящик. Я увидела себя в доме Каванагов, когда проснулась на рассвете после ночного кошмара и посмотрела на мамину фотографию, которую держала на прикроватной тумбочке. Слегка приоткрытый рот, взгляд в сторону. Волосы разлетались, и она подставляла лицо ветру, как своему возлюбленному. И это было так похоже на нее. Она всегда смотрела мимо меня, как будто я не в счет – подпиливала ногти, наносила тональный крем, примеряла новые туфли, выбирала сумку или просила меня исчезнуть. Она всегда уходила, уходила, уходила, спускаясь на лифте, оставляя меня одну.

И в то утро у Каванагов я вспомнила настоящую маму в настоящем доме в небесах. Губы, которые не улыбались, порваны. Глаза, как узкие прорези, порваны. Клочки бумаги, разбросанные на одеяле. Потом я снова заснула. Когда я проснулась и обнаружила изуродованную фотографию, мне показалось, что это сделал кто-то другой, в чужом сне.

Я посмотрела на море. Красивое и какое-то знакомое. Ярко-синяя вода со сливочной пеной, как будто закипающей. Вода холодная и правдивая, как моя память; тяжелая и ясная, как мой выбор.

Хлоя из Оксфорда улыбнулась мне. «Тулий. Это как Святой Грааль. Личное место чудес. Я думаю, у каждого из нас есть такое».

Впереди лежала земля, темно-фиолетовая, как синяк. Ирландия. С грустной улыбкой она плыла по воде. Я улыбнулась в ответ, потому что теперь знала, о чем говорила Хлоя и чего раньше я не понимала.

Нежные глаза Грейс смотрели на меня из пены. Трим смеялся так, будто никогда не остановится. Я не верю в современные чудеса, сказала я тому писателю, что приходил к нам в школу. Может, они случаются с другими людьми, но не со мной.

Я вспомнила, как долго ждала маму дома, когда она сбежала. Как наступила ночь, и я включила свет во всех комнатах. Как наступило утро, и я не пошла в школу, потому что знала, что должна остаться и ждать. Я, стены и тишина, тишина. Я бродила по квартире, словно призрак, чтобы не потревожить соседей.

Я вспомнила, как вошла в мамину спальню, села за ее туалетный столик и увидела, что мое ухо покрыто волдырями, а волосы изуродованы и обожжены, и подумала о том, что мне позарез нужен парик. Я взяла ножницы и срезала сожженные волосы пучками, под корень. Потом я поиграла с маминой губной помадой, а в ящике нашла пляжную фотографию и спрятала ее вместе с янтарным кольцом, которое она мне подарила, в потайное место.

Я вспомнила, как ела хлопья, размачивая их в кока-коле, потому что молоко закончилось.

И играла в снап[23] сама с собой картинками животных, только половины карт не хватало.

Я не помню, как долго пробыла одна, дожидаясь маму. Но однажды в дверь позвонили, постучали, и женщина назвала мое имя через щель почтового ящика. Я спряталась под кроватью с кольцом и фотографией. Я помню пыль, старые ботинки и жесткий колючий ковер. Потом кто-то вытащил меня за руки и унес из нашего дома в странный безмолвный мир, где воспоминания прятались в ящиках на задворках.

Паром приближался к берегу. Мои мечты разбились вдребезги. Свежий воздух, коровы на зеленых холмах, смеющиеся собаки с выставленными животами – мечта. Мама, встречающая меня с улыбкой, в платье с высоким воротом – мечта. Воздух большими глотками – мечта. Шелковый дождь – мечта.

Майко держал в руке мое пухлое досье. «Она оставила тебя, Холли. И что ты после этого чувствуешь?»

Он бросил на меня последний взгляд и отвернулся.

Фиона с грустью смотрела на меня, когда мы впервые встретились в моей комнате в Темплтон-хаусе. Я не тот ребенок, о котором она мечтала. Я другая.

Рэй смотрел на небо, и буквы «Х-О-Л-Л-И» разбегались в разные стороны, исчезая, как будто их никогда и не было.

Я пригнулась на ветру и расшнуровала кроссовки.

Майко, Грейс, Трим, Фиона, Рэй. Уходят, ушли, убрались из моей жизни. Только на этот раз я их покидала, а не они меня.

Солнце выглядывало из-за облака, и плясали волны.

«Вперед, девочка, – прошептал парик. – Ты и я, вместе навсегда».

Горло сжалось, и я как будто разучилась глотать.

«Не бойся, девочка. Иди».

Я разулась.

«Пока не передумала. Быстрей».

Я подошла к самому краю палубы. Корабль скользил по воде, оставляя за собой пенистый след, пузырящийся и игривый, который тянулся до самой Англии. В воде разливался свет. В дороге можно встретиться с Богом, Холли. Бог в дороге, Бог в дороге. Колеса грохотали копытами лошадей. Фил ехал на грузовике над верхушкой леса и смотрел вниз на широкую Северн, свернувшуюся змейкой. Сделай это. Голоса из прошлого, хороших и плохих людей, тех, кому не все равно, и тех, кому плевать. Девушка на «Титанике» смеялась, ее волосы развевались на ветру, и богиня указывала путь.

Давай, девочка. Прыгай.

Кричали, смеялись, тянули, тащили. Вспыхивали шахматные квадраты на танцполе. Тела извивались, переплетались и снова расходились. Чьи-то ладони пролетели мимо меня, как птица. Дорога входила и выходила из меня, как тяжелые цепи, которые снимали с меня, выпуская меня на свободу. Солас кричала во мне, громко и яростно. Вперед! Корабль нырнул, и его захлестнуло волной. Мои пепельные локоны взметнулись вверх, как реки, устремляющиеся к небу.

46. Воспарение Солас

Но перед самым прыжком случилось неожиданное. На меня обрушился шквал ветра, срывая с головы парик. Я пыталась поймать его, но он оказался слишком шустрым. Он скользнул за борт и танцевал в воздухе сам с собою, раскланиваясь и делая реверансы, и его локоны метались, как хвост воздушного змея. Он воспарил над морем, и пряди зажглись серебром, как огненное колесо фейерверка, словно невидимка, надевший его, крутился от радости. Потом он спикировал вниз и умчался от меня. Волосы – каштановые, живые – хлестали меня по лицу, и голос Фионы громко звучал в голове: «Мои волосы отросли, Холли. Только стали другими». Я коснулась тонких темных прядей и почувствовала, что они родные. Сильные и прямые, и запах гари исчез.

Искусственная блондинка, вспыхнув в последний раз на солнце, погрузилась в сливочную пену и исчезла.

И я не поспешила следом за ней. Я остановилась у этой черты.

Как будто Фиона тронула меня за плечо. Она шла по бродвейскому рынку, звала меня, шла ко мне, а не уходила от меня. И покупатели оборачивались и тоже звали меня, а в гуще толпы стоял высоченный Майко и кричал громче всех: «Подожди, подожди, Холли Хоган. Подожди».

Так парик, который напоминал Фионе о худшем времени в ее жизни, унесло прочь белой водой. Может быть, он выплыл в открытый океан и путешествует по семи морям. Или затонул и дрейфует по дну, и рыбы снуют сквозь пепельные светлые пряди, и он покрывается коркой ракушек. А может быть, он достиг Ирландии, где его выбросило на берег вместе с опилками и водорослями, и он дремлет на песке, укачиваемый приливами. А большая ирландская чайка выщипывает из него волоски для своего гнезда, и пухлым пернатым птенцам в нем тепло и сухо.

Не знаю.

Но Солас ушла, и Холли Хоган, в возрасте 15 лет и одного дня, вернулась.

47. Тулий

Я отвернулась от перил и босиком прошлась на палубе. Я забыла надеть кроссовки. Впереди неясный горизонт развернулся скалами, холмами и полями, розовыми и серыми пятнами. Мы заходили в порт Рослэр. Я увидела зеленый холм с коровами, лазурное море и сияющую ленту дороги, огибающей скалу, и это была Ирландия, окутанная дымкой мечты.

Но я не встала в очередь на выход. Я не спустилась в трюм, чтобы найти попутку. Я стояла на палубе и смотрела на причал, на людей и машины. Я вдыхала ирландский воздух.

Потом я ушла с верхней палубы и отыскала кабинет офицера. Мужчина и женщина, оба в униформе, увлеченно беседовали о чем-то. Я вошла, а мужчина повернулся и сказал: «Пора на берег». На мое признание в том, что я безбилетник, они отреагировали таким заливистым смехом, будто я сыграла роль самого веселого жлоба. Но я не рассмеялась в ответ. Я сморщилась от досады и обиды, но не издала ни звука. Потом они увидели, что я босиком, да и вообще, наверное, выглядела как кошка драная, потому что смех тотчас затих. Мужчина спросил, кто я и где моя мама. Я назвала свое имя – Холли Хоган, и возраст – 15 лет и один день, а потом сказала, что у меня нет мамы, и я живу в приемной семье Фионы и Рэя в доме 22 по Меркуция-роуд в Лондоне.

Они попросили меня оставаться на борту и отвели в комнату с маленьким иллюминатором. Женщина принесла мне колу, рыбу и жареную картошку, и я с жадностью все проглотила. Потом пришлось бежать в туалет, чтобы снова очистить желудок. Меня отправили обратно в Британию, и я даже пальцем не ступила на ирландскую землю. Я как тот римлянин, который проплыл мимо Тулия и не успел остановиться. Не знаю, стало ли мне грустно от этого, потому что я твердо знала, что однажды снова поплыву туда, самостоятельно, и непременно сойду на берег и, может быть, тогда найду свою мечту.

Меня повезли обратно через Уэльс и Англию на машине. Я не очень хорошо помню дорогу. Я выглянула в окно, но мы ехали по скоростному шоссе, и смотреть было не на что, поэтому я заснула.

48. Пыль дорог

Меня не отправили в исправительное учреждение. Вместо этого меня отвезли в клинику психических расстройств в Южном Лондоне. И, увидев вывеску, я чуть было не тронулась умом, но пришла медсестра и успокоила меня, сказав, что я пробуду там совсем недолго и нахождение в этой клинике не означает, что я сумасшедшая, поэтому не стоит беспокоиться об уколах или смирительных рубашках. Она добавила, что в моей палате лежат такие же, как я, уставшие и несчастные люди, которым нужно серьезно разобраться в своих проблемах.

И она не обманула. Меня не держали взаперти, и в большие окна больницы светило солнце.

Каждый день ко мне присылали женщину-психолога. Она чем-то напоминала Гейл из службы доверия, но ее звали миссис Раджит, и она была индианкой, не такой, какой я себе представляла Гейл. Мы болтали о том, что нам нравится и не нравится. О цветах, числах, еде – короче, обо всем на свете. Я рассказала ей о дороге, о белых разделительных линиях, о том, как в конце концов добралась до дома в небесах, и о своих открытиях.

Рассказала и о том, как едва не прыгнула в море.

– Зачем ты сняла кроссовки, Холли? – спросила она.

– Не знаю. Просто сняла.

– Ты планировала прыгнуть?

– Да. Думаю, да.

– Ты хотела умереть?

– Да. Наверное. А иначе зачем тогда прыгать? Ты же не прыгаешь с такого огромного корабля только ради того, чтобы искупаться, верно?

– Тогда почему ты сняла кроссовки?

Она меня доконала, эта дама-психолог.

– Не знаю. Как я уже сказала. Загадка.

Но я знала, к чему она клонит, поэтому сказала, что хотела спрыгнуть, но и плыть тоже. Может, без кроссовок у меня появился бы шанс выжить. Может, прошла бы другая лодка и меня подобрала. Но раз я не прыгнула, зачем спрашивать? И миссис Раджит улыбнулась и перешла к следующему вопросу.

Потом ко мне допустили Фиону, королеву вопросов. Я ужасно боялась, что она будет в ярости, и дрожала, пока она шла по проходу между кроватями.

– О, Холли, – только и сказала она, когда увидела меня. – Холли.

Она присела на кровать, и ее глаза наполнились слезами, и я официально стала последним убитым китом.

Она рассказала, как они с Рэем места себе не находили, как она принялась шить лоскутное одеяло, чтобы справиться с беспокойством, и это выглядело забавно, потому что швея из нее никудышная. И все это время, пока она сшивала квадраты, ее мучила мысль: что она сделала не так, что заставило меня сбежать? Скрепя сердце я рассказала ей про парик, который совершенно меня преобразил, превратив во взбалмошную, плохую девчонку по имени Солас; рассказала о том, как отправилась в путь, добиралась автостопом до самого Уэльса; и как надеялась разыскать свою маму в Ирландии. Я не стала утаивать историю про утюг, про то, как мама сожгла мне волосы; и рассказала обо всем, что открыла для себя в настоящем высотном доме.

– О, Холли, – прошептала она. – Ты действительно все помнишь.

После этого она стала приходить каждый вечер, и Рэй тоже.

Фиона приносила мне виноград, журналы и кусочки пиццы, которые можно было разогреть в микроволновке на кухне. А Рэй купил мне гарнитуру взамен той, что я потеряла, и мой любимый диск Storm Alert и от себя добавил еще диск какой-то новой странной группы под названием String Theory.

Однажды Фиона принесла мне мое личное дело. Я имела право ознакомиться с ним и сказала, что хочу этим правом воспользоваться. В полицейском отчете говорилось, что мама занималась проституцией и употребляла, а Дэнни был дилером и тоже употреблял, но что именно они употребляли, не уточнялось. Социальные службы давно следили за ней и поместили меня в так называемый Реестр неблагополучных детей, что звучит как детская мафия. Потом мама сбежала, вернулась в Ирландию под своей девичьей фамилией Куинн и пропала. Перед своим побегом она позвонила в социальную службу и сообщила, что я одна в квартире, что она сожалеет, но больше не может заботиться обо мне, и попросила меня забрать. И в отчетах говорилось о том, как они нашли меня с обгоревшими искромсанными волосами, с волдырями на ухе и опухшей ступней, и я ни с кем не разговаривала, только спрашивала: «Где мама?» Прочитав все это, я окончательно убедилась в том, что память меня не обманула и открылась во всей своей страшной правде.

Все это было в папке и в моей голове, только я держала это в закрытом ящике и не заглядывала туда годами.

Фиона сказала, что на моем месте кипела бы от ярости и взорвала весь мир, чтобы отомстить той, которая должна была любить меня, но вместо этого вот так ушла из моей жизни. Представив себе, как Фиона с ее глазами спасительницы китов взрывает мир, я невольно улыбнулась. На моем месте она, вероятно, стала бы девочкой-мечтой для социальных служб Англии, потому что выросла в хорошей семье, а не в притоне, и очередь желающих удочерить ее растянулась бы по всей Пэлл-Мэлл.

Рэй получил работу на севере, но отказался от предложения. Он сказал нам с Фионой, что хочет перейти на более расслабленный режим работы, убить в себе трудоголика и заняться бас-гитарой. На заседании комиссии по рассмотрению моего дела он бился за меня, как лев. Сказал, что я прижилась в их доме, помогаю по хозяйству, сама бросила курить, и мы все втроем хотим попробовать начать все сначала. Фиона кивнула и заплакала, а я смотрела на свои ногти, как на карту сокровищ, и чувствовала себя последней дрянью. Но Рэю поверили и согласились вернуть меня в семью.

Так что я снова оказалась в доме 22 по Меркуция-роуд. Когда я вышла из клиники, Рэй и Фиона обрадовали меня, сказав, что в качестве подарка на день рождения они выбрали для меня собаку. Вот почему Фиона собиралась задержаться в тот день, когда я сбежала. Она ходила в питомник, чтобы обо всем договориться. Нам пришлось подождать, пока щенку не исполнится восемь недель, прежде чем его можно будет забрать от мамы, а потом у него появился новый дом.

Вот уже больше года, как он с нами, и это тот еще сумасшедший кретин, как сказал бы Майко. Он похож на длинный лимузин, и его живот трется об пол, а передние и задние лапы далеко друг от друга. Я не назвала его Розабель, потому что он мальчик. Его зовут Тулий – как край мечты. Но мы часто называем его Дураком, а иногда Слюнявым, потому что он вечно в слюнях.

Я вернулась в школу, и мы с Каруной стали подругами, официально. И иногда мы позволяем чокнутому Максу-звонарю тусоваться с нами, потому что он еще более ненормальный, чем мы. Каруна перешла из аристократок в готы и, кроме шуток, сколачивает собственный гроб из дерева. Миссис Аткинс дала мне задание сочинить историю о том, как Джейн Эйр, ни о чем не подозревая, выходит замуж за мистера Рочестера, и что происходит, когда во время медового месяца на Французской Ривьере она узнает, что он давно женат и обманул ее. Я придумала, как она в гневе и ярости крадет весельную лодку, чтобы вернуться в Англию, но в море ее похищают пираты. Поэтому она тоже становится пиратом, и все морские разбойники в нее влюблены, и она становится их предводительницей. Отныне зовут ее Жестокая Джени Сокровище, потому что она украла больше золота, чем кто-либо. В любом случае это лучше, чем настоящее имя, Джейн Эйр. Миссис Аткинс поставила мне «отлично» с минусом и зачитала мое сочинение классу, а Каруна с тех пор от меня ни на шаг.

И я по-прежнему встречаюсь с миссис Раджит раз в неделю. Иногда слова не приходят, поэтому я рисую картинки нашего дома в небесах. Рисую два лифта, с нечетными номерами этажей на одной стороне и четными на другой; наш лифт «четный», потому что мы живем на самом верху, на двенадцатом этаже. И лифт висит на волоске, а в коробке – мы с мамой. Мы в треугольных платьях, как их рисуют дети, и я улыбаюсь, а мамин рот похож на букву «О», потому что она ненавидит этот лифт.

Бывает, я рассказываю миссис Раджит о тех, кто мне встретился в пути. Я рисую дорогу и хороших людей как ангелов-хранителей, потому что они помогали мне и ничего не просили взамен.

Хлою, которая рассказала мне о Тулии и пригласила на ужин.

Ким, угостившую меня сэндвичем.

Мальчика на мотоцикле, чьего имени я так и не узнала, и даже Кирка с его свиньями.

Шан, которая сказала, что у меня фигура танцовщицы.

И Фила с грустными веганскими глазами и тортом с воображаемыми свечками. Держу пари, Бог по-прежнему сидит в нем, и он рассекает по живописным дорогам на своем сырном грузовике, смотрит на белые разделительные линии и планирует свой следующий шаг.

Иногда я рассказываю о юном Эйнштейне из музея и маленьком мальчике-путешественнике и фантазирую о том, что будет, если они поменяются местами, как в каком-нибудь реалити-шоу.

Что же до нашей банды из Темплтона, я их больше никогда не видела. Трим, возможно, повстречался с Майко. Рейчел сказала, что из опеки он плавно перешел в категорию молодых правонарушителей, так что у него не было шанса открыть свою сеть казино. А Грейс, по словам Рейчел, ушла из приюта, но не сказала куда. Поэтому я покупаю глянцевые журналы и выискиваю ее лицо супермодели. Там много красивых девушек всех цветов кожи. Иногда попадется красотка с карамельными щеками и заплетенными косичками, и я задерживаю на ней взгляд. Не знаю, кто она, но ей не сравниться с Грейс – с глазами, сияющими, как темные монеты, и снисходительной улыбкой. Я продолжаю искать и надеяться, что однажды увижу ее на подиуме в драгоценных украшениях и блестках, как она и мечтала. «Это как дорога в небо, Холли, – крикнет она мне с обложки. – Когда взлетаешь на небеса, но для этого не нужно умирать».

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить сотрудников социальной службы, с которыми познакомилась в Оксфорде на семинаре по правам ребенка в 2004 году. Меня вдохновили истории из их практики. Пит Тредвелл открыл мне глаза на многое из того, что происходит в мире детей, «о которых заботятся». Я хотела бы выразить благодарность службе Child Line и фонду The Who Cares?, чьи публикации были бесценны.

Фиона Данбар, Уна Эмерсон, Линда Сарджант, Анна Тайс и Ли Уэзерли оказали неоценимую помощь в работе над книгой, и каждая внесла свой вклад. Мне не хватит слов, чтобы выразить мою безмерную благодарность Хилари Деламер, моему литературному агенту, и квинтету блестящих редакторов – Энни Итон, Келли Херст, Белле Пирсон, Бену Шарпу и в особенности Дэвиду Фиклингу. Я перед вами в неоплатном долгу. Наш путь был извилист и труден, но вы никогда не сдавались.

И наконец, спасибо Джеффу за то, что колесил со мной по дорогам, пока я собирала материал. Это было то еще приключение, как сказала бы Холли.

Примечания

1

Паромный порт в Южном Уэльсе.

2

Mogit – Miserable Old Git – жалкий старый мерзавец (англ.).

3

«Зона клонов» (англ.).

4

Solace – утешение (англ.).

5

Боро – административная единица Лондона районного уровня. 32 боро образуют церемониальное графство и регион Большой Лондон.

6

Holly – остролист (его вечнозелеными веточками с красными ягодами по традиции украшают дом на Рождество) (англ.).

7

Кокни – тип лондонского просторечия, назван по пренебрежительно-насмешливому прозвищу уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения.

8

Тулий – земля, якобы лежащая к северу от Британии (исп.).

9

Литературный псевдоним (фр.).

10

Парадная форма одежды, принятая в некоторых университетах Великобритании.

11

Магазинная кража.

12

Danny Boy («Мальчик Дэнни», англ.) – баллада о любви к родине, написанная в 1910 году английским юристом Фредериком Везерли, которая во всем мире считается неофициальным гимном Ирландии.

13

The Big Issue («большая проблема», англ.) – британская уличная газета, ставшая одним из ведущих социальных предприятий в Великобритании и одной из самых распространенных уличных газет в мире.

14

Престижный район на севере Лондона, где находится большая лесопарковая зона, т. н. Хэмпстедская пустошь.

15

1 миля = 1,6 км.

16

Небольшая деревня на границе Англии и Шотландии. После того как в 1753 году в Англии и Уэльсе было ужесточено положение о браке, Гретна-Грин как первый населенный пункт по ту сторону границы на целых два столетия стала популярным местом, где несовершеннолетние влюбленные могли заключать брак в обход английского закона.

17

Древний лес и одновременно историческая и географическая область в графстве Глостершир, Англия.

18

Самая длинная река в Великобритании (354 км).

19

Монмутшир (англ. Monmouthshire, валл. Sir Fynwy) – унитарная административная единица Уэльса (округ) со статусом графства.

20

General Certificate for Secondary Education – британский аттестат о среднем образовании.

21

Kipper – лосось-самец во время нереста (англ.). Здесь игра слов: Jack Ripper – Джек-потрошитель (англ.).

22

All Right at Forty (англ.).

23

Детская карточная игра.


home | my bookshelf | | Утешение в дороге |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу