Book: Похищенная, или Красовица для Чудовища



Похищенная, или Красовица для Чудовища

Валерия Чернованова

Похищенная, или Красавица для Чудовища

ЧАСТЬ I

Отравленный любовью

ГЛАВА 1

— Мы не ждали тебя раньше следующей зимы. — Гален Донеган с улыбкой посмотрел на несостоявшегося выпускника, протягивающего ему бокал, на треть наполненный кукурузным виски.

Отец, конечно, придёт в ярость, когда узнает, что Кейран бросил учёбу за несколько месяцев до её завершения. Но сам Гален находил просиживание в университете пустой тратой времени, а потому полностью поддерживал решение бунтаря.

Приземлившись в соседнее кресло, молодой человек с улыбкой проговорил:

— Я и сам себя так скоро здесь не ждал. Но, как оказалось, я совершенно не умею сдерживаться. Руководству Тенненского университета не очень-то понравилось, что время от времени студенты в кампусе превращаются в трупов. Началось расследование. — Кейран вертел в руках бокал, согревая тонкое стекло длинными, как у пианиста, сильными пальцами, в иные ночи, вот как сегодня, способными без усилий свернуть жертве шею. Он блаженно жмурился, вдыхая запах терпкого напитка, наслаждался игрой бликов, отбрасываемых беснующимся в камине пламенем, на грани бокала.

Вот о чём он по-настоящему скучал, протирая штаны в Тенненском университете, так это о хорошем бурбоне. Таком, как этот. Насыщенного золотистого цвета, с неповторимым терпким ароматом и долгим послевкусием.

— И ты поспешил трусливо смыться.

— По-твоему, следовало дождаться ареста, а потом и виселицы? — фыркнул молодой человек, на лице которого появилось так хорошо знакомое Галену ироничное выражение. — Я решил, что безопаснее пастись на родных пастбищах.

Жажда убийства, одержимость проснулись в Кейране прошлой осенью, и с тех пор все его мысли были только об охоте и умирающих от страха жертвах. В Тенненсе было не разгуляться. Город небольшой, все в нём друг друга знают. А в кампусе и подавно. Но здесь, в краю бескрайних болот и дремучих лесов, где рисовые и хлопковые поля простираются до самого горизонта и каждая плантация кишмя кишит невольниками, можно было не беспокоиться о последствиях.

Кому какое дело, если раз в месяц будет исчезать пара-тройка рабов? Их тут же заменят новыми.

Заложив руки за голову, Кейран устало зевнул:

— Да и вообще, я сыт учёбой по горло. Как и тамошними бледнолицыми жеманницами, с которыми как следует и не позабавишься. Им явно не достаёт страсти и темперамента южанок. Кстати, о темпераменте! Катрина сказала, ты притащил в дом какую-то крикливую девицу. Кто она?

— Сестра моей невесты, — немного помолчав, признался Гален. Опрокинув в себя плескавшийся на дне бокала крепкий напиток, протянул ноги в горчичного цвета бриджах и высоких до колен сапогах поближе к согревающему пламени.

Весна в самом разгаре, но вечерами было ещё довольно прохладно.

— И что же сестра твоей невесты делает у нас на чердаке?

— Перевоспитывается.

— Для себя дрессируешь? — хмыкнул Кейран.

— А то! — В серых, почти прозрачных глазах Донегана зажегся огонь желания, стоило ему вспомнить о девушке, с недавних пор поселившейся в его мыслях и в его снах.

— Ну и как сестра твоей невесты в постели? — не без любопытства поинтересовался Кейран, перебирая в памяти лица соседей-плантаторов и их хорошеньких дочерей, с одной из которых, Флоранс Беланже, Гален недавно обручился.

Кажется, когда семь лет назад Кейран уезжал в Тенненс, сестре Флоранс едва исполнилось десять. Это была худенькая девчушка, смуглая, курносая. Неугомонная егоза, повергавшая достопочтенную чету Беланже в шок своими выходками.

И вот теперь за перевоспитание маленькой дикарки взялся Гален. Кейран негромко усмехнулся. Оставалось только посочувствовать девчонке, а брату пожелать удачи.

— В постели? Это мне ещё только предстоит выяснить, — на лице двадцатишестилетнего Донегана появилась мечтательно-предвкушающая улыбка.

— И чего медлишь?

— А куда спешить? Что я, животное какое-то? Пока что девчонка меня боится, но со временем я сумею её укротить и приручить.

— Значит, ласковый и пушистый хищник. — Кейран едва сдержался, чтобы не захохотать в голос.

— Пока что меня это забавляет.

Несостоявшийся студент был уверен, что Гален и выдержка понятия несовместимые. Тем более что одного взгляда, брошенного на брата, было достаточно, чтобы понять: он помешался на своей игрушке.

А значит, очень скоро ему надоест её дрессировать.

Поднявшийся ветер разогнал тучи, густившиеся на небе, и теперь на нём светила полная луна, разливая своё холодное свечение по окрестностям Блэкстоуна. С болот ощутимо тянуло сыростью. Промозглый воздух просачивался сквозь щели выбеленного известкой особняка, принося с собой будоражащие сознание запахи и звуки: пот разгорячённых за долгий день, проведённый на полях, рабов. Их приглушённые, похожие на мышиное шебаршение, голоса. Горячая кровь, густым потоком бегущая по венам. Едва уловимое биение сердец.

Кейран задрожал от предвкушения. Сглотнув осевший в горле ком, поднялся поспешно.

— И всё-таки ты животное, Гален. Такое же, как и я. Пойдём-ка лучше из дома. Пока я ещё в состоянии соображать и сдерживаться. — Покосившись на брата, с мрачной усмешкой закончил: — В противном случае перевоспитывать тебе будет некого.

* * *

За несколько дней до этого…

Кусая в волнении губы, Мишель смотрела на то, как её старшую сестру одевают к помолвке. Как затягивают туго корсет, пытаясь придать соблазнительные очертания не слишком-то изящной фигуре. Как завязывают вокруг ставшей тонкой талии пояс нового муслинового платья с таким широким кринолином, что тот рисковал не поместиться в проёме раскрытой двери.

«И тогда придётся ей выходить к гостям через окно», — злорадно подумала Мишель, борясь с желанием показать отражению старшей Беланже, куклой застывшей перед зеркалом, язык. Или что похуже изобразить.

За то, что Флоранс счастливо улыбалась, в то время как её сестра едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Устроившись на мягком пуфе и подперев подбородок кулачками, Мишель с грустью наблюдала за тем, как рабыня по имени Серафи, подаренная сёстрам несколько лет назад, споро укладывает волосы наследницы, аккуратно закалывая каждый тёмный завиток и пряча их под украшенную жемчугом сетку. Все эти ухищрения должны были сделать Флоранс красивее, чем она была на самом деле, однако не слишком-то помогли.

С самого детства Мишель только и слышала, что она очаровательнее и миловиднее старшей сестры. Ей всегда доставались комплименты и восхищённые взгляды молодых джентльменов. Да и мальчишки-рабы с плантаций украдкой любовались юной красавицей. Мишель уже давно привыкла к знакам внимания и воспринимала их как должное. Но сейчас это казалось девушке слабым утешением, она бы с удовольствием променяла всех своих поклонников на одного единственного.

Замуж за которого выходила Флоранс.

Случайная встреча под тентом шляпного магазина на одной из главных улиц Нью-Фэйтона изменила жизнь Мишель. Ведь с тех пор в ней воцарился Гален Донеган — красавец-брюнет, сын одного из самых богатых плантаторов Юга. Высокий, загорелый, Гален превосходно держался в седле и слыл лучшим наездником графства. А его глубокий, пронизанный обаянием голос заставлял мурашки бегать по телу. Про взгляд Мишель и вовсе предпочитала лишний раз не думать, дабы не бередить себе душу. От такого замирает сердце, чтобы потом забиться ещё быстрее.

С того памятного вечера молодой наследник завладел мыслями и чувствами Мишель Беланже, потеснив всех остальных знакомых мужчин, которые значительно проигрывали в сравнении с ним.

Казалось, он ей тоже симпатизирует — Гален всегда был безупречно вежлив, внимателен, улыбчив. Даже пару раз пригласил их с сестрой на пикник. Мишель была уверена, что Флоранс сопровождала их, просто чтобы соблюсти приличия. Нельзя же отпускать семнадцатилетнюю девушку и её рабыню одних на прогулку с молодым джентльменом.

Каким же потрясением стало для Мишель предложение руки и сердца, которое Гален сделал не ей!

А Флоранс, не будь дурой, сразу его приняла. Едва не завизжала от восторга и лишь чудом не хлопнулась в обморок от переполнявших её эмоций. Не попросила даже денёчка на раздумья! Родители не замедлили дать согласие, и вот теперь наступил день помолвки.

Самый страшный для Мишель день.

— Ей очень идёт, правда? — услышала она звонкий голосок младшей сестры Элиз, которую все ласково называли Лиззи.

— Мне бы пошло больше, — буркнула девушка, сверля взглядом затылок невесты, будто надеялась проделать в нём дыру.

— А когда будет твоя помолвка? — допытывалась восьмилетняя непоседа, наматывая круги по комнате, подбегая то к счастливой избраннице, то к разнесчастной кареглазой страдалице.

— Когда найдется дурень, который согласится взять в жёны это недоразумение, — хмыкнула Флоранс, довольно оглядывая своё отражение, пока служанка, опустившись на корточки, оправляла подол её роскошного, жемчужного цвета платья.

— Ну уж если нашёлся такой для тебя…

Нет, обзывать Галена совсем не хотелось, но Флоранс, как обычно, намеренно её провоцировала!

— Когда-нибудь и Мишель обручится, Лиззи. Не сейчас, — услышав их разговор, в комнату вошла мать. — Ей всего семнадцать, милая. Ни к чему спешить.

— Восемнадцать скоро! — зачем-то уточнила средняя Беланже, как будто этим пыталась сказать, что она уже готова стать хранительницей домашнего очага. Но только если к этому очагу будет прилагаться наследник Блэкстоуна.

Догадываясь о чувствах дочери, Аделис Беланже покачала головой, тем самым пресекая очередную готовую вспыхнуть между сёстрами ссору. Несмотря на внешнюю хрупкость, Аделис являлась непререкаемым авторитетом для всех, и для домочадцев, и для рабов.

— Не торопись взрослеть, Мими, у тебя ещё всё впереди.

Когда Флоранс отошла от зеркала, Мишель бросила в него взгляд, желая удостовериться, что веки не сильно припухли. Она проплакала полночи, уткнувшись лицом в подушку, а заснула только к утру. Хотелось верить, что никто не разгадает причину её подавленного состояния.

Однако все обещания держаться и быть сильной рухнули, точно ветхая плотина под стремительным натиском весеннего паводка, стоило ей увидеть Галена. Он вошёл в дом, улыбаясь своей привычной загадочной и такой обаятельной улыбкой. Мишель, спускавшаяся по лестнице, замерла на ступенях, до белых костяшек сжимая перила.

Молодой человек выглядел, как всегда, безупречно, в скроенном точно по фигуре тёмном костюме. Не успев переступить порог, он сразу же направился к невесте. Коснулся поцелуем заблаговременно протянутой руки. Внимательный взгляд, скользнув по приглашённым, задержался на Мишель. И ей вдруг почудилось, будто в глазах Донегана промелькнуло сожаление. Наверняка он тоже мечтал увидеть на месте Флоранс её! Сердце беспокойно забилось.

«Должен, должен быть какой-то выход! Я не позволю его у меня отнять! — твердила себе Мишель, рассеянно отвечая на знаки внимания обступивших её кавалеров. Словно это она была виновницей торжества. — Я буду не я, если что-нибудь не придумаю!»

Решительно тряхнув тёмными кудрями, девушка извинилась перед разочарованными поклонниками, так жаждущими её внимания, и направилась к сестре и Галену.

— Уже можно поздравлять? — спросила кисло, тщетно пытаясь придать лицу безмятежное выражение.

В ответ Донеган сказал шутливо:

— Скоро мы станем родственниками, и тогда я смогу называть вас малышкой Мими.

— Вот уж ни за что! — надула она губы. — Называйте так Лиззи! А я уже не ребёнок!

— Кажется, тебя мама зовёт, — сквозь зубы процедила Флоранс, нервно обмахиваясь веером.

В голосе сестры явственно слышалось раздражение. Можно было предположить, что она что-то заметила и начала ревновать, но Мишель знала, дело в другом — просто Флоранс меркла на фоне младшей сестры, а потому на светских приёмах старалась держаться от неё подальше.

— Вы ведь подарите мне один вальс? — отмахнувшись от недовольной невесты, как от назойливой мухи, обратилась к Донегану Мишель, при этом кокетливо хлопая длинными ресницами.

Флоранс закатила глаза и стала ещё яростнее терзать ни в чём не повинный веер, рискуя его сломать.

— Где это видано, чтобы благовоспитанная девушка напрашивалась на танец!

— А ты покажи мне свод правил, которые это запрещают. Нет таких! — И снова у Мишель появилось желание показать злюке язык. — Как и правила, что жених на помолвке должен танцевать только со своей невестой. Ведь нет же? — с самым невинным видом воззрилась на Галена.

В тот момент молодому человеку захотелось потрепать юную Беланже по щеке, настолько трогательно она смотрелась в бирюзовом платье из органди. А может даже, сорвать с пухлых, таких чувственных губ поцелуй. Разумеется, этого он не мог себе позволить. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Хотя и был не против.

Отец никогда его не простит, если свадьба со старшей дочерью Вальбера Беланже сорвётся. Да и он себя тоже.

— Я с радостью подарю вам два вальса, — и тем не менее, не сумев отказать себе в удовольствии провести больше времени в компании юной красотки, с улыбкой сказал Донеган.

Сжалившись над сестрой, которая с каждым мгновением всё больше мрачнела, становясь похожей на грозовую тучу, окрылённая обещанием в скором времени оказаться в объятиях чужого жениха, Мишель оставила их наедине и поспешила на зов матери.

Которая, как и отец, выглядели такими счастливыми, что девушка невольно испытала укол совести. Они наверняка будут расстроены из-за расторжения помолвки… Но ведь Гален всё равно станет их зятем, так что велика ли разница, которую из дочерей выдавать за него замуж?

А так просто подарить его Флоранс она не может. Не может и всё тут!

Среди гостей Мишель заметила высокую фигуру Сагерта Донегана — отца Галена. Даже в свои сорок девять мистер Донеган выглядел отлично. Наверное, сын будет похож на него и до конца жизни не утратит подтянутую фигуру, отличную осанку и густые тёмные волосы, чуть тронутые на висках сединой.

Несмотря на то, что вечер выдался прохладным, в зале было душно. Приблизившись к распахнутому окну, Мишель залюбовалась открывающимся из него видом на поместье Лафлёр. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Буйно цвели персиковые и кизиловые деревья, смыкаясь вокруг старинного особняка с величественными колоннами душистым кольцом. При каждом порыве ветра деревья сбрасывали нежные лепестки, застилая землю невесомой бело-розовой дымкой.

Такая умиротворяющая и привычная с детства картина. Интересно, а как выглядит Блэкстоун, принадлежащий Донеганам? Странно, но их никогда туда не приглашали. Большую часть времени Гален проводил в своём доме в Нью-Фэйтоне — одном из самых крупных городов графства.

Праздник продолжался. Слуги, принаряженные по случаю хозяйской помолвки, разносили угощения, звучали тосты за жениха и невесту, сменялись танцы. Когда Мишель наконец вложила свою руку в ладонь Галена, и они под чарующую музыку вальса закружились по залу, она поклялась во что бы то ни стало стать его.

А клятвы, особенно данные самой себе, Мишель Беланже никогда не нарушала.



ГЛАВА 2

Мишель стояла, кутаясь в шаль, и взглядом провожала Галена. После того как молодой человек выполнил своё обещание — протанцевал с ней два танца, Флоранс жениха к сестре больше не подпускала. Из кожи вон лезла, пытаясь завладеть его вниманием. Чем доводила соперницу, о наличии которой пока что, кажется, даже не подозревала, до отчаянья. Мишель ничего не оставалось, кроме как любоваться Донеганом издали и мысленно ругать сестру-эгоистку.

Даже когда настало время прощаться, средней Беланже пришлось остаться на крыльце — спуститься к дорогому гостю запретила мать. Подпирая плечиком одну из колонн, обрамлявших фасад двухэтажного особняка — светлого, с покатой крышей и балконами, увитыми клематисом, оттенявшим их летом ярко-фиолетовыми цветами, — Мишель хмуро наблюдала за воркующей парочкой. Флоранс глупо хихикала, жадно ловила каждое слово Галена и смотрела на него с обожанием.

Наверное, если бы у неё имелся хвост, она бы завиляла им, как преданная собачонка.

— Доброй ночи… Мими, — приподняв за тулью шляпу, шутливо попрощался с будущей родственницей Донеган. После чего почтительно поклонился застывшей на ступенях крыльца хозяйке Лафлёра. — Благодарю, мадам, за чудесный вечер.

Сагерт Донеган первым забрался в коляску и негромко окликнул сына. Флоранс тут же протянула жениху руку, напрашиваясь на прощальную ласку.

«Чтоб она у тебя отсохла!» — в сердцах подумала Мишель, едва не топнув от досады ногой и в который раз испытав острое, почти болезненное желание оказаться на месте сестры. Но ощутив на себе пристальный взгляд матери, казалось, способной прочесть её мысли, поспешила вернуться в дом.

Пока Аделис раздавала указания слугам, наводившим порядок на первом этаже, а глава семейства, Вальбер Беланже, наслаждался обществом вайенских сигар и бурбона в своём кабинете, сёстры готовились ко сну.

Младшая, Элиз, уже давно отдыхала — о ней позаботилась няня, пожилая рабыня по имени Чиназа, привезённая в Анделиану ещё ребёнком. Её выкупил на аукционе прадед Мишель, и с тех пор Чиназа никогда не покидала пределов графства, верой и правдой служила своим хозяевам, а сестёр Беланже любила, как родных дочерей.

— Ещё не надоело страдать?

У Мишель возникло ощущение дежавю: она снова сидела в дальнем углу спальни, поглощённая своими мыслями. Пока Флоранс, стоя возле напольного зеркала, привычно покрикивала на служанку, поторапливая Серафи, чтобы поскорее сняла с неё платье и расшнуровала корсет, от которого девушке не терпелось избавиться.

— О чём это ты? — встрепенулась Мишель. Мыслями она была далеко: под нежные звуки вальса снова танцевала с Галеном.

— А то ты не понимаешь! — фыркнула Беланже. — Весь вечер его глазами пожирала. Думала, не знаю, что ты влюбилась в него как кошка?

Мишель вспыхнула. Заявление сестры застало её врасплох. А ведь она была уверена, что Флоранс не видит дальше собственного носа.

— Если такая зоркая, значит, должна была заметить, что я тоже ему небезразлична! — решив, что лучшая защита — это нападение, выпалила девушка.

Отпихнув служанку, споро ослаблявшую шнуровку корсета, Флоранс резко развернулась к сестре. Лицо её, которое и в моменты благодушия выглядело не слишком-то привлекательным, во время приступов гнева становилось и вовсе отталкивающим. Резкие крупные черты, унаследованные от отца, проявлялись ещё сильнее.

— Что ты сказала? — угрожающе сощурилась старшая Беланже.

— Что, когда он со мной, он смотрит только на меня. А оказываясь с тобою рядом — куда угодно, но только не на свою избранницу. Может, боится ослепнуть от твоей неземной красоты?

— Ах ты, мелкая дрянь! — взорвалась невеста. Схватив первое, что попалось под ругу, — щётку для волос, рванулась к сестре. — Сейчас я сделаю из тебя такую красавицу, что на нашей свадьбе это тебе придётся прятать лицо под вуалью!

Флоранс была старше Мишель почти на семь лет, выше её на голову, крупнее и сильнее, и могла, не прилагая усилий, а также не без удовольствия, выполнить свою угрозу. Мишель это прекрасно понимала, а потому решила не испытывать судьбу. Со всех ног бросилась к выходу, мысленно послав ворох нижних юбок, валявшихся возле зеркала, следом за взбешённой фурией.

В отличие от Флоранс, с детства не дружившей с магией, средняя Беланже с лёгкостью, как будто играючи, черпала силу из родной земли. И покидая пределы поместья, всегда брала с собой оберег, хранящий в себе плодородную, напитанную Силой почву Лафлёра.

Флоранс громко выругалась, запутавшись в юбках, что неожиданно свалились ей на голову. Короткой заминки сестры хватило Мишель, чтобы вылететь в коридор и чуть ли не кубарем скатиться с лестницы. Она уже собиралась выскочить на улицу, а оттуда мчать до конюшен — не потому что боялась Флоранс (при желании можно было запросто обрушить ей на голову и что-нибудь потяжелее), а потому что как никогда нуждалась в одиночестве, — но дорогу ей преградила родительница.

— Выпорю! — визжала со второго этажа Флоранс. Нисколько не беспокоясь о том, что слуги, возившиеся в холле, увидят её полураздетой, рванула вниз. — Выпорю так, что и имя его забудешь!

— Я тебе не рабыня! — юркнув за спину матери и дерзко задрав подбородок, выкрикнула Мишель. — И не собираюсь его забывать! Я выйду за него замуж!

Слова эти, обронённые сгоряча, прозвучали как гром среди ясного неба. Флоранс застыла на нижней ступени, точно окаменела. Бледная, терзаемая яростью, сжигаемая ревностью. Она и раньше догадывалась, что Мишель была интересна её жениху, а сегодня на помолвке подозрения только усилились. Когда Галену казалось, что никто на него не смотрит, он искал глазами Мишель, а отыскав, подолгу не отводил от неё взгляда. Такого, какого никогда не дарил невесте. Взгляда, полного неутолённой жажды. Желания.

Мгновения тишины развеял тихий голос Аделис Беланже.

— Пойдём со мной, Мишель. У нас с отцом есть для тебя новость.

Той ночью родители отправили Мишель спать в комнату к Элиз. После того как вынесли свой вердикт: средней Беланже надлежало уже завтра уехать в Доргрин — маленький городок на окраине Анделианы, где жили их родственники, тётушка и дядюшка Шеналлы. По мнению Мишель, самые скучные люди на свете.

Да и захолустье их — так пренебрежительно отзывалась о Доргрине девушка — было ничем не лучше. Три кривые улочки, пара магазинов да один салун, в котором дядя Эмерон любил просиживать за игрой в карты, где чаще проигрывал, чем выигрывал, доводя тем самым свою вечно всем недовольную супругу до нервного срыва.

Даже один день в обществе не самых любимых родственников казался Мишель хуже пытки. А уж уезжать сейчас, когда она решила во что бы то ни стало отвоевать Галена… Боль хищным зверем вонзила когти в сердце девушки, из глаз помимо воли брызнули слёзы.

— Вы… вы не можете так со мной поступить.

— Так будет лучше для всех.

Глядя в суровое, изрезанное морщинами лицо отца, Мишель зарыдала ещё отчаянней. Вальбер Беланже редко проявлял характер, почти никогда не гневался, даже на нерадивых слуг, которых, была б на то воля Флоранс, пороли бы с утра до вечера. А уж Мишель хозяин Лафлёра обожал и предпочитал закрывать глаза на её мелкие и не очень шалости. И тогда роль строгого родителя приходилось брать на себя Аделис.

— Но па… — Мишель с надеждой подняла на мужчину блестящие от слёз глаза, надеясь его разжалобить.

Увы, смуглое лицо Вальбера по-прежнему оставалось бесстрастным, а взгляд в кои-то веки выражал осуждение.

— Ты молода и импульсивна, Мишель, и можешь натворить глупостей. Флоранс и так вся на нервах из-за предстоящей свадьбы, а ты её ещё провоцируешь.

— Ты не понимаешь!

Широкая коренастая фигура отца, как на троне восседавшего за столом, расплывалась перед глазами. Света, источаемого расписными бра, золотистыми полумесяцами выделявшимися на фоне тёмных обоев, едва хватало, чтобы осветить просторный кабинет, пропахший табаком и кожей. Мишель была рада этому полумраку, хоть немного скрадывавшему её эмоции.

Девушке было невдомёк, что родители уже давно догадывались о её чувствах к Галену. Однако зная о том, какой Мишель была влюбчивой и непостоянной, надеялись, что скоро и этот каприз останется в прошлом, и дочь увлечётся кем-нибудь из своих многочисленных поклонников.

— Наоборот, милая, мы всё прекрасно понимаем, — ласково произнесла Аделис. Обняв захлёбывающуюся рыданиями дочь, с теплотой в голосе добавила: — Чем дальше ты будешь от него, тем лучше. Со временем это чувство пройдёт, и ты повстречаешь своего суженого. Да и дядя с тётей так по тебе соскучились. Они будут рады твоему обществу.

— А я по ним нет! Лучше бы связали меня и отправили на болота к аллигаторам, как это делала со своими рабами мадам Тенори. И то было бы милосерднее!

Как ни старалась Мишель, родители остались глухи к её мольбам. Несмотря на клятвенные заверения, что она сестре больше слова не скажет и даже не взглянет в сторону Донегана, ей было велено идти спать, а с утра пораньше готовиться к «ссылке». Хотелось верить, что не пожизненной. Хоть отец и мать не пожелали уточнить, на какой срок её отправляют к родственникам.

Мишель не помнила, сколько времени беззвучно прорыдала, уткнувшись лицом в подушку, в окружении кукол и плюшевых игрушек младшей сестры. Постепенно дом окутала тишина — слуги закончили с уборкой и разбрелись по своим комнатам. Лишь снаружи тревожно шумели деревья; да луна, наполовину сокрытая тучей, серебрила застланный ковром пол. С соседней кровати слышалось мерное посапывание Элиз, крепко обнимавшей шитую из лоскутов куклу. Старую и неказистую, особенно по сравнению с её фарфоровыми «подружками». Зато самую любимую. Ведь это был подарок Мишель. А той в своё время её смастерила няня.

Мысль о том, что завтра она расстанется с дорогими сердцу краями, с Силой, без которой уже не мыслила жизни и которую могла черпать только из родной земли, а главное — окажется далеко-далеко от Галена, сводила девушку с ума.

Мишель искренне верила, что Донеган не испытывал к невесте никаких чувств. Разве что дружеские, да и то вряд ли. А значит, эта свадьба разобьёт не только ей сердце. Брак со старшей Беланже несомненно превратит наследника Блэкстоуна в самого несчастного мужчину на свете.

В то время как она, Мишель, могла бы сделать его по-настоящему счастливым.

— И сделаю! — свесив ноги с кровати, решительно заявила девушка, даже в самые горькие минуты отчаянья не терявшая боевого духа.

Что-то внутри болезненно кольнуло — осознание того, что после этого Флоранс наверняка её возненавидит. Но о последствиях средняя Беланже предпочитала не думать. Так уж она была устроена — всегда бросалась в омут с головой, не задумываясь о том, кого ещё случайно либо же намеренно могла за собой утянуть.

На цыпочках, избегая наступать на скрипучие половицы, Мишель прокралась в их с Флоранс спальню, оглашаемую короткими громкими храпами — ещё один повод для того, чтобы спасти Галена! — схватила первое попавшееся платье, шаль со шляпкой, не забыв и о красном сафьяновом мешочке на витом шнурке, хранящем в себе землю Лафлёра. А также жестяную коробку из-под конфет со всеми своими сбережениями за год — Мари Лафо не станет помогать задаром.

Осторожно притворив за собой дверь, Мишель спустилась на первый этаж и поспешила в комнату, в которой крепко спали Серафи и няня Элиз. Настолько крепко, что не сразу удалось добудиться до шестнадцатилетней рабыни.

— Мисс! Что вы здесь де…

Мишель приложила палец к губам и жестом велела Серафи следовать за ней. А когда девушка, сонно зевая, доплелась наконец до коридора, шёпотом приказала:

— Помоги мне собраться. И сама одевайся.

— Зачем? — вытаращила на хозяйку и без того большие, навыкате глаза служанка и взволнованно, громче, чем следовало бы, спросила: — Мисс Мишель, что вы опять задумали?

— Да тише ты! — шикнула на рабыню Беланже. Поколебавшись с мгновение, бесстрашно сказала: — Мне нужно повидать Королеву.

Серафи тоненько вскрикнула, прижала руки к лицу. С мольбой и страхом заглянула в лицо госпожи, но не нашла в нём ничего, кроме отчаянной решимости.

ГЛАВА 3

Мишель боялась не столько встречи с нью-фэйтонской колдуньей, сколько того, что её план может провалиться. Вдруг кто-то из рабов, спящих в белёных извёсткой хижинах неподалёку, услышит, как она выводит из конюшни Полночь — вороную кобылу, получившую такую кличку за свой иссиня-чёрный окрас. Наверняка глупый раб сразу побежит докладывать о беглянке хозяину.

Или же ей не повезёт повстречать в городе кого-нибудь из соседей, из тех друзей отца, которые любили допоздна засиживаться в салунах, кутить и проматывать деньги за игрой в покер.

Девушка в отчаянье закусила губу. Если её вернут домой прежде, чем она повстречается с Мари Лафо, — всё пропало! Разве сможет она отыскать в Доргрине приличного вуду-колдуна? Мишель скептически усмехнулась. Конечно же, нет! Кроме повитух да знахарок в той глуши больше никого не водилось.

У неё оставалось в запасе всего несколько часов. Одна короткая ночь, которая станет — девушка в этом не сомневалась — переломной в её судьбе.

Серафи тоже боялась. Не того, что их вдруг поймают и погонят обратно в Лафлёр. И даже не назойливых, а иногда и опасных во хмелю джентльменов, которые могли повстречаться им на пути к ведьме. Госпожа легко вразумит пьянчуг с помощью Силы.

Серафи боялась Королевы и её тёмного колдовства.

Слухи о Мари Лафо ходили разные. Юная рабыня могла припомнить с дюжину страшных историй, а то и больше, о кровавых обрядах, в результате которых погибали люди. Кто-то быстро, сгорая в одно мгновенье. А кто-то медленно и мучительно.

— Ну что же ты застыла, как пень с глазами?! — прикрикнула на рабыню Мишель. — Скорей залезай в седло!

— Мне… мне страшно, мисс, — дрожа, как осиновый лист, проклацала зубами девушка. Поплотнее закутавшись в шерстяную шаль, чуть слышно повторила: — Так страшно…

— А станет ещё страшнее, когда я с утра пораньше прикажу тебя выпороть!

В отличие от Флоранс, средняя Беланже никогда не воспитывала слуг при помощи кнута и палки, была вспыльчивой, но быстро отходила. Однако сейчас Мишель готова была пригрозить Серафи каким угодно наказанием, лишь бы та перестала ныть и подошла наконец к лошади, апатично выщипывавшей придорожный сорняк.

Шмыгнув носом, служанка неуклюже умостилась в седле. Двигалась она неторопливо, до последнего надеясь, что вот кто-то из домочадцев проснётся, обнаружит, что хозяйская дочка исчезла, и их успеют остановить прежде, чем они покинут пределы поместья.

Но надеждам Серафи не суждено было сбыться. Ей ничего не оставалось, кроме как последовать за госпожой, уверенно пришпорившей лошадь. Полночь сорвалась с места и понеслась по широкой аллее, обрамлённой старыми могучими деревьями. Густые кроны тянулись друг к другу, почти смыкаясь над головами девушек, закрывая собой подёрнутое туманной пеленой небо.

С тяжёлым вздохом Серафи тронула поводья. Вскоре они уже мчались вдоль сахарных полей по направлению к Нью-Фэйтону. За сахарной плантацией Беланже начинались владения О’Фарреллов, с которыми Аделис и Вальбер были в приятельских отношениях. Старшие сыновья О’Фарреллов не первый год ухлёстывали за Мишель, свято веря, что однажды своенравная красавица станет одному из них женой.

Но Мишель не видела рядом с собой никого, кроме Галена.

Девушкам повезло, они без приключений добрались до города. Несмотря на поздний час, жителям Дальвинского квартала, названного в честь первых иммигрантов из далёкой Дальвинии, несколько веков назад переплывших океан в поисках лучшей жизни, было не до сна.

Серафи никогда не любила этот город. Поговаривали, что на том месте, где был возведён Нью-Фэйтон, прежде простиралось болото. Коренные жители этих земель, люди-волки, прозванные белыми поселенцами «лугару», хоронили на болоте своих умерших и считали его священным. «Город на костях» — не без трепета отзывались рабы о Нью-Фэйтоне.

В увеселительных заведениях Дальвинского квартала гремела музыка, в окнах звенели стёкла от хохота и громких возгласов. Мишель напряжённо озиралась, опасаясь увидеть коляску какого-нибудь знакомого. Серафи тоже вертела головой. Ёжилась, вспоминая истории о духах и привидениях, на прахе которых был построен город. Если верить молве, ночами они покидали свои могилы, расползались по подворотням и, затаившись, ждали появления одинокого прохожего, чтобы как следует его напугать. А самые злые не ленились разбрасываться проклятиями. Серафи очень не хотелось быть проклятой во цвете лет. Девушка мечтала повернуть обратно, а потому её серая лошадка в яблоках еле переставляла ногами.

— Мисс Мишель, давайте вернёмся домой. Ну, мисс Мишель, пожалуйста, — жалобно скулила служанка.



Бедняжка вскрикнула от неожиданности, когда двери салуна, формой напоминавшие крылья летучей мыши, распахнулись, выплюнув двух едва державшихся на ногах молодых мужчин. Один был без шляпы, с галстуком, повязанном впопыхах, и мятом костюме из дорогого коричневого сукна. У другого за головой болталась шляпа, зато не имелось сюртука. И рубашка, вместо того чтобы быть аккуратно заправленной в брюки, белела навыпуск.

Мишель вспыхнула. Неужели это одно из тех заведений, где мужчины развлекаются не только игрой в карты, а… Тряхнув головой, постаралась отогнать от себя неподобающие благовоспитанной леди мысли и легонько хлестнула лошадь по лощёному крупу, заставляя перейти с шага на рысь. Пока стоявшие в обнимку завсегдатаи публичного дома их не заметили. Это были те самые О’Фарреллы, что так отчаянно добивались руки Мишель, а сейчас фальшиво горланили похабную песенку о прелестях какой-то там красотки Лизбет.

Чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм и ладони в митенках становятся влажными, Мишель доехала до конца квартала. Мимо пёстрых вывесок магазинов, мимо роскошных особняков и скромных, сколоченных абы как из досок, квартирных домов.

Наконец Беланже остановилась, а следом за ней, тихонько охнув, замерла и Серафи. Девушку снова начала бить дрожь, стоило ей увидеть старый, но тем не менее не утративший былой красоты дом. Чёрные провалы окон окаймляла пышная лепнина; увы, давно потерявшая цвет и местами раскрошившаяся. По обеим сторонам мощёной дорожки, что вела к крыльцу, тёмными пиками вырастали фонари, а крышу венчали крылатые каменные чудовища. Когда-то украшать карнизы такими вот статуями считалось хорошим тоном. Правда, у одного из монстров не доставало передних клыков и был отбит самый кончик хвоста. Да и черепица нуждалась в починке, а также следовало бы очистить от прошлогодней пожухшей листвы двор.

— Мне кажется, не стоит будить Королеву, — несмело заикнулась рабыня, не заметив в доме ни единого лучика света. — Лучше поедемте отсюда, мисс.

— Мне кажется, тебе стоит умолкнуть, — храбрясь, шикнула на свою спутницу Мишель.

— Но мисс… — жалобно пискнула та в ответ.

— Не успокоишься, попрошу мадам Лафо тебя успокоить! — пригрозила, заводясь, Беланже. — Так успокоит, что в ближайшее время не проронишь и звука.

Серафи прижала руки к губам, испугавшись за свой язык и сразу поверив, что в припадке гнева хозяйка вполне может попросить колдунью о такой кошмарной услуге. А потому — решила для себя Серафи — что бы ни случилось, она госпоже больше слова не скажет.

Всё равно ведь не вразумит.

В глубине души Мишель уже успела пожалеть о своём решении — уж слишком устрашающим в ночной тиши казалось ей жилище ведьмы. Однако упрямство и привычка доводить задуманное до конца оказались сильнее суеверного страха.

Передав поводья рабыне, девушка толкнула калитку, противно скрипнувшую, и отправилась будить самую могущественную ведьму Нью-Фэйтона.

Вопреки опасениям Серафи, сон хозяйки дома не был нарушен. Дверь юным гостьям открыла сама Королева, ещё до того, как Мишель успела постучаться. Девушка так и застыла с занесённым в воздухе кулаком, с благоговейным трепетом взирая на колдунью. Невысокая и изящная, под взглядом рослой креолки Мишель вдруг почувствовала себя совсем крошечной.

Дочь плантатора и рабыни, Мари Лафо росла свободной, холимая и лелеемая собственным отцом. От него она унаследовала резкие, благородные черты лица, зачастую хранившие печать гордыни, властный характер и некогда роскошный, а ныне пришедший в упадок особняк в центре города. Силу же будущая Королева Нью-Фэйтона впитала с молоком матери.

Глядя в тёмные, неподвижные, как будто остекленевшие глаза, какие могли принадлежать не живому человеку, а какой-нибудь кукле из лавки ужасов, Мишель ощущала себя загипнотизированным кроликом, замершим перед разверстой пастью удава.

— Проходи, — наконец обронила ведьма, освобождая гостье дорогу. Заметив притаившуюся у крыльца рабыню, резко повелела: — А ты жди на улице.

Серафи, обрадованная тем, что не придётся входить в дом ведьмы, и вместе с тем напуганная вниманием Королевы, тоненько вскрикнув, юркнула за дерево, неподалёку от которого у резной коновязи стояли лошади.

Мишель продолжала в нерешительности топтаться на месте. Однако взгляд пронзительных чёрных глаз, коршуном метнувшийся к ней, заставил оробевшую гостью сдвинуться с места.

Через окутанный сумраком холл Беланже проследовала за колдуньей в гостиную. Мари Лафо шла бесшумно, её широкие бёдра в пышной, расчерченной разноцветной полоской юбке плавно двигались из стороны в сторону, словно покачивающаяся на волнах лодка. Мишель про себя отметила, что мадам Лафо была необычайно хороша в этом наряде, яркие цвета ещё больше подчёркивали её экзотическую красоту. Под ультрамаринового цвета блузой, перехваченной на талии широким зелёным поясом, колыхалась пышная грудь, не знавшая корсета. Голову жрицы вуду украшала чалма, какие носили все темнокожие женщины Юга.

Колдунья опустилась в кресло, и Мишель услышала, как дружно звякнули золотые цепочки в вырезе её блузы. Они мягко поблёскивали в полумраке, разбавленном трепещущим пламенем свечей. Как и массивные серьги-кольца, оттягивавшие мочки ушей.

Так и не дождавшись приглашения устраиваться в соседнем кресле, Мишель всё же осмелилась опуститься на его краешек и замерла, чинно сложив на коленях ладошки, словно гувернантка, явившаяся по объявлению о работе. Девушка исподлобья поглядывала на колдунью, которая даже не удосужилась угостить её чаем.

Словно прочитав мысли гостьи, ведунья сказала:

— Я бы предложила тебе чаю, но ты ведь не затем пришла.

— Не затем, — согласилась Мишель и умолкла, не в силах проглотить застрявший в горле горький комок и поведать Мари Лафо о причине своего визита.

Горьким и одновременно приторно сладким был и запах, витавший в комнате. Казалось, всё вокруг — и стены, по которым причудливыми узорами расползались трещины, и мебель — были пропитаны ароматами трав и чем-то ещё. Чем-то, что заставляло Мишель морщиться и дышать через раз. Так и хотелось подскочить к окну, толкнуть ставни, покрытые растрескавшейся краской, и, перекинувшись через подоконник, жадно глотать ртом сырой ночной воздух.

«Как будто мертвечиной из-под пола несёт», — подумала девушка и в страхе поёжилась, опустив взгляд на скрипучие половицы.

— Мне нужно его имя, — нарушила затянувшееся молчание женщина и иронично вскинула широкие, изгибающиеся дугами брови.

— Но как… Как вы догадались? — поражённо прошептала девушка.

Колдунья усмехнулась:

— А зачем ещё, по-твоему, являются ко мне по ночам юные богатенькие мисс? Или проклясть соперницу, или приворожить возлюбленного. Что интересует тебя?

— Последнее, — одними губами пролепетала девушка.

— Имя!

Мишель вздрогнула от властного, резкого окрика и, вздохнув, призналась:

— Гален Донеган.

На какой-то миг лицо колдуньи застыло, и снова у Мишель возникло ощущение, что на неё смотрит не человек, а кукла. Нарядная, из тёмного фарфора, очень опасная кукла. Которая вдруг ни с того ни с сего принялась хохотать. Громко, смахивая брызнувшие из «стеклянных» глаз слёзы, не способная унять эту беспричинную вспышку веселья.

— Донеган? — всё ещё смеясь, с трудом выдавила из себя женщина. — Уверена, что хочешь приворожить этого… этого… ну, пусть будет, человека?

Мишель нахмурилась. Позабыв о своих страхах, требовательно спросила:

— Что вы имеете в виду?

— То, что некоторые люди будут пострашнее зверей.

Средняя Беланже тряхнула головой, отгоняя от себя непрошенное подозрение. Она слышала, что мистер Торнел, владелец самого крупного в графстве конного завода, их сосед, любил поколачивать жену. Да и на детей частенько поднимал руку. Но Гален — всегда такой учтивый, внимательный, обаятельный Гален, ни разу при ней не повысивший голос даже на раба(!) — уж точно не мог позволить себе такое варварское обращение с женщиной. Ударить? Нет!

— А, впрочем, такие, как ты, не выносят спокойной жизни. Вам подавай острые ощущения. Чтобы адреналин бежал по венам, горячили кровь страх и боль… — Мари Лафо хлопнула в ладоши, и почти сразу в гостиную явилась девочка в цветастом ситцевом платье, хорошенькая и ладная, похожая на эбеновую статуэтку. В руках рабыня держала поднос с вычурным бокалом тёмного стекла, над которым вилась тонкая струйка пара.

— Вы что-то говорили про боль? — окончательно сбитая с толку странными рассуждениями ведуньи, заикнулась было Мишель.

Девчушка приблизилась к гостье, вытянула руки, безмолвно предлагая ей забрать с подноса бокал. Пламя свечей отражалось в глазах маленькой прислужницы колдуньи.

— Любишь его? — вопросом на вопрос ответила жрица.

— Лю… блю, — поколебавшись с мгновенье, выдавила из себя Беланже.

— Тогда пей и ни о чём не жалей, — вроде как подбодрила её женщина, на самом же деле напугала и запутала ещё больше.

— А может, я лучше завтра приду? — Мишель затравленно покосилась на двери, мечтая оказаться как можно дальше от сумасшедшей колдуньи и её служанки, в глазах которой по-прежнему бесновалось пламя.

— Пей, — короткое слово-приказ отголосками наполнило комнату, закружило вокруг Мишель, проникло в сознание девушки.

А в следующее мгновение — она даже не успела понять, как так вышло, — подушечки пальцев обожгло горячее стекло бокала. Терпкая на вкус жидкость, плавя внутренности, полилась в горло. И, пока Мишель глотала раскалённый, точно лава, напиток, всё пыталась осознать, сама ли приняла решение его выпить. Или же так за неё решила колдунья.

Почувствовав слабость во всём теле, Мишель откинулась на спинку кресла и смотрела, до последнего, пока не сомкнулись отяжелевшие веки, на множащееся лицо маленькой рабыни. Губы её, будто нарисованные масляной краской, ещё не успевшей высохнуть, растянулись в жутковатой улыбке. До самых ушей, в которых болтались расписные бусины-серёжки.

Влево-вправо, влево-вправо…

Узоры на дешёвых деревянных украшениях стали последним, что запомнила девушка.

ГЛАВА 4

Перевёрнутой чашей небо накрыло землю. На блеклую луну, застывшую над крышей старого особняка, постепенно наползали тучи, поглощая её тусклый свет. И тем не менее Мишель жмурилась, от слепящих отблесков огня, обжигавшего веки. От мельтешащей перед глазами радуги: взметались в воздух цветастые юбки негритянок, шелестели разноцветные бусы. На бой барабанов наслаивались голоса.

Громкие, вибрирующие, острыми шипами они впивались в сознание. И, наверное, потому так сильно болела голова. И тело не слушалось. Не было даже сил зажать уши, пошевелиться. Не то что вскочить и бежать.

Из-под полуопущенных ресниц, балансируя между реальностью и беспамятством, девушка продолжала наблюдать за ритуальными движениями колдуньи и её служанок, за пляской огня, змеями извивавшегося над чёрными свечами.

Они смыкались впереди и позади колдуньи, образуя вокруг неё кольцо из пламени. Такие же чёрные, как и… — Мишель закричала, как ей казалось, во всё горло, на самом же деле не издала ни звука — оперенье у птицы, что крепко держала за лапы та самая маленькая служанка.

Не сумев отвернуться, Беланже зажмурилась. Не было сил видеть, как по земле стелются пугающие тени, отбрасываемые высокими мощными фигурами. Как, хлопая крыльями, отчаянно бьётся курица в руках жрицы, словно чувствует приближение смерти. Как кривое лезвие вспарывает птицу, и кровь, густая, тёмная, струясь по рукам ведьмы, наполняет чашу.

Мишель беззвучно застонала. Веки ни в какую не желали смыкаться. Тело и волю сковали чары.

Оставалось только смотреть, преодолевая страх и накатывающую тошноту. В руках колдуньи мелькнула светлая фигурка; кажется, слепленная из воска кукла. Под удары барабанов, с каждым мгновением звучащие всё громче, всё яростнее, вольт окропили жертвенной кровью, а потом… — Мишель почувствовала, как сердце больно толкнулось о грудную клетку, — блеснувшая в пламени свечей игла пронзила куклу.

Казалось, время, секунда за секундой исчезавшее в воронке прошлого, застыло. Застыли темнокожие прислужницы жрицы вуду, и даже пламя над свечами больше не шевелилось. Стоило Мари Лафо шагнуть к перепуганной насмерть девушке, оно осыпалось под ноги колдуньи золотистой пылью.

— Ты будешь с ним, пока игла будет в вольте. Станешь для него смыслом жизни, его счастьем, его проклятием. Его воздухом.

— Ур-ра-а… — вяло протянула Мишель, не испытывая даже намёка на радость.

Только острое желание поскорее оказаться в седле и мчаться из Нью-Фэйтона без оглядки.

Девушка почувствовала, как ладони коснулась перепачканная в крови уродливая восковая фигурка, как колдунья заставила её сжать непослушные пальцы и, подавшись вперёд, прошептала на ухо:

— Ну а теперь настала пора расплачиваться.

Снова испугаться Беланже не успела. Только лишь потому, что у неё на это просто не хватило времени. Горячее дыхание жрицы опалило кожу. Что было дальше — Мишель не запомнила.

* * *

Резкая, острая боль в груди заставила Галена проснуться. Схватившись за сердце, шипя проклятия, молодой человек скатился с кровати. Он задыхался. Дыхание с хрипом вырывалось из горла, и было такое ощущение, будто все внутренности прополоскали в кипятке.

Обливаясь потом, на непослушных ногах Донеган с трудом добрался до окна. Распахнул ставни и захрипел от нового приступа боли: холодный воздух не хуже огня обжёг лёгкие.

Сердце продолжало колотиться. Быстро-быстро. Пока мысли, хаотично сменявшие друг друга, стремительно вытесняла одна единственная: о девушке с глазами цвета ореха и о чувствах, что она в нём вызывала.

Как же мог он не заметить, что она свела его с ума. Как жил без неё до этого момента.

Гален зажмурился и распахнул глаза.

Жил. Без неё.

* * *

Через раскрытые настежь окна в спальню проникали шум голосов и тонкий аромат жасмина, кусты которого зеленели перед стенами особняка. Мишель перевернулась на спину, сладко зевнула, не спеша открывать глаза. Она любила нежиться в постели, вслушиваясь в такую привычную с детства возню рабов, ранним утром отправлявшихся на поля.

— Какая странная кукла, — послышалось бормотание Элиз. Прошелестев юбками, девочка устроилась на кровати возле сестры. — И такая страшная… Мишель, где ты её взяла?

Пары мгновений понадобилось девушке, чтобы воскресить в памяти события минувшей ночи. Вспомнить о колдовском обряде и принесённой в жертву ни в чём не повинной курице, в крови которой «выкупали» жуткую восковую куклу. После чего заставили Мишель взять её. А дальше…

А дальше была чернота.

Девушка резко села на постели.

— Нет! — воскликнула возбуждённо, заметив в руках младшей сестры вольта, пронзённого иглой.

Элиз уже успела схватиться своими маленькими тоненькими пальчиками за металлический стержень с явным намереньем вытащить его из белёсой груди.

— Дай сюда! — Средняя Беланже облегчённо выдохнула, радуясь тому, что успела вовремя забрать у сестры заговорённую фигурку.

Элиз же обиженно поджала губы:

— Вот так всегда! Опять ты что-то задумала, а мне не говоришь!

Мишель потрепала девочку по голове, увенчанной тёмной косой, уложенной наподобие венка, и сказала первое, что пришло на ум:

— Я просто хотела разыграть Флоранс. Но она и так на меня злится, а матушка расстраивается, когда мы ссоримся. Так что давай лучше никому не рассказывать об этом уродце. — Прижав палец к губам, заговорщицки улыбнулась. — Я его сейчас где-нибудь спрячу, а потом выброшу.

Элиз согласно кивнула. В отличие от сестёр, она всегда была послушной и в силу своего возраста верила всему, что ей говорили. А уж Мишель из младшей Беланже верёвки вила. Как, впрочем, и из большинства обитателей Лафлёра.

— А почему Флоранс на тебя злится? — последовал очередной бесхитростный вопрос. Лиззи умилительно захлопала длинными ресницами, глядя на немного растрёпанную после сна сестру.

«Потому что я собираюсь украсть у неё её будущего мужа», — мрачно подумала про себя Мишель.

Вслух же, не краснея, обронила:

— Расстроена, что меня не будет на их с Галеном свадьбе. Я ведь сегодня уезжаю.

Стоило вспомнить о скоропалительном и таком несправедливом решении родителей, как сердце ухнуло куда-то вниз.

И пока Элиз вздыхала, грустя из-за отъезда сестры, Мишель с хмурым видом оглядывалась по сторонам, гадая, куда бы запихнуть дурацкую куклу. Душу девушки бередили противоречивые чувства. С одной стороны, очень хотелось поверить, что колдунья не солгала. С другой — то, что ночью казалось жутким и безумно опасным, сейчас, при свете дня, вызывало скептическую улыбку.

Подумаешь, зарезали курицу. Вон им на стол каждый день подают жареных цыплят и запечённые окорока. Тоже ведь не ждут, пока несушки умрут своей смертью, а рубят им головы на заднем дворе.

Мишель казалось сомнительным, что столь незначительная жертва и какая-то там иголка способны привязать к ней Галена. И в то же время, вопреки голосу здравого смысла, девушка надеялась, что у её истории любви будет счастливый конец. И если тому поспособствуют чары нью-фэйтонской колдуньи, то уж она, Беланже, в долгу не останется, отплатит жрице за помощь, чем сможет.

Царапнувшая разум мысль заставила Мишель вздрогнуть. Мари Лафо ведь что-то говорила об оплате… Но жестяная коробка с деньгами обнаружилась здесь же, стояла себе преспокойно у изножья кровати, полная хрустящих купюр.

Именно в неё растерянная и подавленная Беланже сунула куклу. Машинально чмокнув Элиз в щёку, поспешила к себе, надеясь, что Флоранс или ещё спит, или уже встала и убралась завтракать. Нужно было поскорее вернуть в тайник сбережения и вольта, перепачканного в подсохшей крови.

Девушке повезло, сестры в комнате не было. Зато в ней обнаружилась Серафи, старательно взбивавшая подушки на кровати хозяйки.

— Мисс Мишель! Мисс Мишель! — заголосила рабыня при виде второй своей госпожи. — Как же хорошо, что вы целы и невредимы! — подхватив юбки, бросилась к замершей на пороге девушке.

— Серафи, ты помнишь… — Беланже замялась, понимая, как глупо прозвучит не дававшая ей покоя мысль, стоит только облечь её в слова. — Помнишь, как мы возвращались в Лафлёр?

В ответ девушка покачала головой.

— Я стояла во дворе, ждала вас, — взволнованно комкая крахмальный передник, рассказывала она. — Потом меня пригласили в дом. Не хотела идти, но мне приказали. Думала, вдруг с вами что-нибудь стряслось…

— И что же дальше?! — нетерпеливо перебила её Мишель.

— А дальше… — Серафи растерянно посмотрела на хозяйку. — А дальше не знаю. Хоть убейте, мисс! Я так за вас боялась, — тихонько закончила служанка и поёжилась, вспомнив мрачный особняк и его угрюмую хозяйку.

— Не вздумай болтать о том, где мы были! — выпроваживая рабыню в коридор, строго наказала ей Мишель. — А не то…

— Знаю, выпорите, — тяжело вздохнула темнокожая рабыня и услышала, как у неё за спиной громко хлопнула дверь.

Не успела Мишель спрятать в углубление под половицей коробку и подтянуть обратно пёстрый лоскутный ковёр, как вернулась Флоранс, пребывавшая в прекрасном расположении духа. Что ей обычно было несвойственно.

— Какое чудесное сегодня утро. — Отодвинув шёлковую занавеску, колыхавшуюся на ветру, девушка выглянула в окно и обвела взглядом сад, щедро орошаемый лучами горячего южного солнца.

«Чудеснее не придумаешь», — буркнула про себя Мишель, с тоской оглядывая большой с металлическими заклёпками сундук — один из тех, что годами пылились на чердаке и покидали его, только когда кого-нибудь из семейства Беланже ждала долгая поездка. Очень долгая. Рядом чернел ручной саквояж, тоже готовый к путешествию.

Готово было всё, кроме Мишель.

— Надеюсь, в день свадьбы погода будет такой же тёплой и ясной, — прекрасно понимая, какое воздействие оказывают на сестру её слова, продолжала наступать на больную мозоль Флоранс и явно наслаждалась этой маленькой местью. — А на следующей неделе О’Фарреллы устраивают барбекю. Жаль, тебя с нами не будет, ты ведь их так любишь. Не О’Фарреллов, конечно, — барбекю. Не пойму, чего эти мальчишки вокруг тебя вьются. Ты ведь от них нос воротишь…

Мишель почувствовала, как ноготки сжатых в кулаки пальцев больно впиваются в кожу.

Не желая выдавать на радость сестре свои истинные чувства, показывать, как ей тяжело расставаться с домом, родной землёй, оставлять любимого, она холодно произнесла:

— Серафи поедет со мной.

— Вот ещё! — резко обернувшись, возмущённо выкрикнула Флоранс. — Она нужна мне здесь! Я не позволю ни одной из этих косоруких черномазых идиоток касаться меня в день свадьбы! Ещё не хватало, чтобы мне испортили платье или причёску в самый важный день моей жизни!

Серафи тоже нередко удостаивалась «комплиментов» от старшей Беланже. А однажды в припадке гнева Флоранс приказала её выпороть. За то, что юная рабыня плохо отплоила юбку, которую хозяйка собиралась надеть на теннисный матч. К счастью для служанки, до наказания дело не дошло. Мишель — которая, хоть и любила попугать слуг плетью, никогда не выполняла своих угроз — вмешалась вовремя. Пообещала повыдёргивать сестре с помощью магии волосы, если та хоть пальцем тронет рабыню. А если не сработает, добавила воинственно, то и собственными руками с удовольствием «выдерет ей все космы».

Ссора едва не переросла в драку, которую предотвратили вовремя подоспевшие родители.

— Я поговорю с матерью. — Погасив в себе вспышку гнева, Мишель отправилась на поиски родительницы.

А выходя из комнаты, услышала злорадное, брошенное ей в спину:

— Можешь не утруждаться, ма разрешила оставить её здесь.

К огромному разочарованию Мишель, Аделис уступила уговорам старшей дочери, заранее побеспокоившейся о судьбе рабыни. По мнению мадам Беланже, Мишель не следовало расстраиваться из-за таких мелочей, как расставание со служанкой, ведь в доме дядюшки у неё не будет недостатка в прислуге.

— Мне не нужен никто, кроме Серафи! — попробовала настоять на своём девушка.

Но на сей раз её плаксивый тон и расстроенное выражение хорошенького личика не растрогали Аделис.

— Перестань вести себя, как капризный ребёнок, Мишель. Я так решила: до свадьбы Серафи останется здесь, — строго отрубила родительница.

— А потом? — с замиранием сердца прошептала Мишель, втайне ото всех, даже от самой себя, считавшая Серафи близким другом.

Мысль, что она потеряет не только любимого, но и ту, которой доверяла все свои чаяния и сокровенные тайны, болью отзывалась в сердце девушки. Если Серафи последует за новоиспечённой госпожой Донеган в Блэкстоун, они будут редко видеться. А может, и никогда.

— А потом посмотрим, — свернула разговор мать. После чего велела Мишель поторапливаться, напомнив, что поезд отбывает в полдень, а она по-прежнему разгуливает по дому в ночной сорочке.

Всё то время, пока Серафи одевала свою расстроенную хозяйку, сама хозяйка с тоской и затаённой надеждой смотрела на подъездную аллею, окутанную благодатной тенью узловатых кедров. Девушке казалось, что вот по ней промчится всадник, чьи тёмные волосы будет красиво развевать ветер, а благородное лицо будет преисполнено решимости. Разорвать помолвку с одной из сестёр Беланже и попросить руку другой.

Но вместо всадника, стрелой пронёсшегося по аллее, по ней проскрипела коляска, которая должна была доставить Мишель на станцию.

Собирая госпожу в дорогу, Серафи расстроенно шмыгала носом и с тревогой размышляла о том, что с отъездом хозяйки номер два она останется беззащитной перед нападками хозяйки номер один.

— Вам так идёт этот наряд! — восхитилась девушка новеньким платьем госпожи.

Цвета опавшей листвы, оно удачно сочеталось с тёмным приталенным жакетом, ещё больше подчёркивающим тонкий стан первой красавицы графства. Кружевные митенки и маленькая чёрная шляпка, украшенная пером и атласными лентами, завершали образ путешественницы.

Роль которой Мишель совсем не хотелось исполнять.

Расстроенная из-за стычки с сестрой, из-за разговора с матерью, ознаменовавшего очередное её поражение, Мишель на время позабыла о вольте. Вспомнила, уже когда садилась в экипаж. Но Аделис, и без того обеспокоенная из-за того, что они могут опоздать на поезд, не разрешила дочери вернуться в дом.

Казалось, боевой дух покинул Мишель. Она безропотно кивнула и умостилась в коляске. Девушка вдруг почувствовала себя разбитой, безмерно усталой и сказала самой себе, что больше не будет бороться. Зачем ей в поездке дурацкая кукла, когда ей нужен был Гален.

Но Донеган так и не приехал за ней.

ГЛАВА 5

Прощание вышло быстрым и каким-то скомканным. Мишель стояла на перроне, держа в руках маленький саквояж, и чувствовала, как сердце в груди — нет, уже не болит — индевеет, чтобы в скором времени превратиться в ледышку, а потом разбиться вдребезги. На тысячи мелких осколков, которые будет невозможно собрать и склеить.

Девушку не покидало ощущение нереальности происходящего. Разве могла она уехать? Сейчас, когда наступал переломный момент не только в её судьбе, но и в судьбе Галена. Мишель не переставала верить, что дороги их жизней в будущем обязательно пересекутся, но, кажется, с последним поцелуем матери и прощальной улыбкой отца вера её оставила.

А следом ушла и надежда.

Шумные потоки людей, точно беспокойные воды Мэйфи — илистой реки, разделявшей владения Беланже и О’Фарреллов, огибали их, ни на секунду не замедляя своего движения. Пассажиры спешили исчезнуть в тёмных зевах вагонов, поторапливаемые гудками готовящегося к отправке поезда.

— Мы будем скучать, милая. — Аделис трепетно сжала руку дочери в своей руке, после чего вложила в раскрытую ладонь, оттенённую кружевом митенки, конверт с письмом, предназначенным для дяди Эмерона. В который раз напомнила о том, чтобы Мишель не забывала им писать, рассказывала о любой мелочи, которая покажется ей достойной внимания и интересной.

«Другими словами, ни о чём», — угрюмо заключила про себя девушка, представляя однообразные дни в обществе родственников.

Даже после того как в сердце погас последний лучик надежды, Мишель продолжала, уже по инерции, скользить взглядом по безликой массе людей, топтавшихся на перроне. А поднявшись по ступенькам, перед тем как скрыться в вагоне, не сдержалась и обернулась.

Выхватила из толпы улыбающиеся, немного грустные лица отца и матери, зевающего во весь рот Бернса — слуги, озаботившегося судьбой дорожного сундука, уже дожидавшегося свою хозяйку в купе. Чуть поодаль Мишель заметила какого-то верзилу, энергично размахивающего шляпой, и пышнотелую даму в ядовито-зелёном капоре, держащую на руках крикливый свёрток — младенца. А за ней тенью двигался…

Мишель вздрогнула, растерянно моргнула. На какой-то миг ей почудилось, будто в толпе мелькнула высокая фигура Галена. Но видение, наверняка спровоцированное желанием ещё хотя бы раз встретиться с любимым, тут же рассеялось. Молодого человека нигде видно не было.

Её попросили не задерживаться и не задерживать пассажиров, что поднимались следом. Вздохнув печально, Мишель из тамбура направилась в своё купе. Уронив саквояж на стёганое сиденье, девушка приникла к окну. И, пока махала родителям и даже, кажется, им улыбалась, пожирала глазами перрон, выискивая среди сонма незнакомых лиц лицо того единственного, который был для неё всем.

Колдунья сказала, она станет для Галена его воздухом, смыслом его жизни. Пока же Гален наполнял смыслом только её собственное существование.

А без него и жизнь будет не в радость.

Мягкий толчок, поезд тронулся, стремительно набирая скорость. До боли закусив губу, чтобы не расплакаться (сидящий напротив мужчина и так бесцеремонно на неё пялился, нечего привлекать к себе ещё большее внимание), Мишель рухнула на сиденье. Прикрыла глаза, чувствуя, как одна непрошенная слезинка всё же сползла по щеке.

— Вот, держите, — настырный сосед зачем-то сунул ей в руку платок.

Девушка шмыгнула носом и изобразила нечто, лишь отдалённо напоминающее благодарную улыбку.

Выдавила из себя:

— Спасибо, — и неловко скомкала платок, из-под опущенных ресниц украдкой разглядывая незнакомца.

Средних лет, коренастый, в сером костюме в клетку и широком галстуке, темневшем на фоне кипенно-белой рубашки. Было в чертах его лица что-то неуловимо знакомое. В низком, чуть хрипловатом голосе. Наверняка тот ещё любитель табака.

— Мы с вами раньше не встречались? — помимо воли вырвались слова.

Мишель мысленно прикрикнула на себя. Матушка пришла бы в ужас, услыхав столь бесцеремонный вопрос, прозвучавший из уст юной леди.

— Я бы такую красавицу точно запомнил, — усмехнулся в смоляные усы мужчина, и Мишель невольно поёжилась под его тяжёлым, липким взглядом.

Стала мысленно прикидывать, как долго ей придётся изнывать в компании этого нахального джентльмена, продолжавшего бесцеремонно её рассматривать, и поёрзала на сиденье.

Ёрзала Мишель аж до следующей станции и едва не вскрикнула от радости, когда незнакомец, нацепив на голову широкополую соломенную шляпу (только сейчас девушка заметила, что путешествует он налегке), поднялся.

Хотела уже с ним попрощаться, когда мужчина огорошил её словами:

— Нам пора, мисс.

— Пора… куда? — Девушка настолько опешила, что даже не сообразила, что её тянут за руку.

— Домой к хозяину, — хищно осклабился пассажир.

Теперь он казался Мишель ещё более неприятным. Отталкивающим, опасным.

— Что вы несёте?! К какому… — восклицание оборвалось, сменившись сдавленным всхлипом.

Незнакомец резко притянул девушку к себе, сорвал мешочек-кулон с землёй Лафлёра, длинный шнурок которого в несколько раз овивал тонкое девичье запястье. Мишель опомниться не успела, как его заменил новый. Такой же крохотный, полный напитанной древней Силой земли.

Чужой земли.

Беланже поняла это по неприятной дрожи, прокатившейся по телу. По тошнотворному ощущению, тугим комком застрявшему в горле.

Пыталась стянуть с себя нежеланный подарок, но пальцы не слушались. Как и ноги, которые теперь казались ватными, а язык и вовсе не желал шевелиться, казалось, намертво прилип к нёбу.

— Вот вы и познакомились с магией того места, которое вскоре станет вашим временным пристанищем. А может, и постоянным. — Мужчина заботливо поправил витой шнурок на запястье пленницы и сказал: — Пойдёмте, мисс. Экипаж уже ждёт нас. А мой заказчик ждёт свой подарок, — рассмеялся собственной шутке и щёлкнул пальцами.

Умирая от страха и паники, взывая в мыслях о помощи, Мишель, словно дёргаемая за ниточки марионетка, покорно последовала за своим похитителем.

Всё, что происходило дальше, вплоть до самого вечера, сохранилось в памяти Беланже урывками. Будто во сне, не чувствуя собственного тела, с помощью незнакомца она забралась в коляску, запряжённую парой гнедых лошадей. Сидела смирно, не способная ни слово выронить, ни пошевелиться. Кусая в панике губы, молча следила за тем, как здоровяк-негр, выше их Бернса аж на целых полтора фута, пробираясь сквозь движущуюся навстречу живую массу, точно пушинку несёт на плече её дорожный сундук.

При виде слуги, торопящегося занять место на козлах, на Мишель нахлынула новая волна отчаяния. Где это видано — похищать девушку, да не какую-нибудь бродяжку, а высокородную леди, средь бела дня! Кому она могла понадобиться? Зачем?!

В Анделиане никого и никогда не похищали. Чужие рабы считались неприкосновенными. К белым голодранцам, как пренебрежительно отзывались на Юге о простых горожанах и фермерах, не владеющих обширными участками земли, относились ровно с той долей уважения, какое они заслуживали. То есть никому и в голову не могло прийти словом или взглядом оскорбить фермерскую дочку или, допустим, приказчицу бакалейной лавки. А уж местную аристократию, к коей принадлежала семья Мишель, и вовсе боготворили. И к дочерям плантаторов испытывали трепетное почтение.

Никто бы и никогда не посмел обидеть леди, зная, что даже за опрометчиво обронённую фразу, задевающую честь аристократки, придётся расплачиваться кровью. Родственники девушки могли вызвать обидчика на дуэль, если он был равен ей по положению. В остальных случаях негодяя ждал арест и постыдное наказание — прилюдная порка плетьми.

И вот её не просто оскорбили. Её наглым образом похитили! Представительницу одной из самых знатных фамилий графства при помощи магии превратили в беспомощную тряпичную куклу, коей Мишель сейчас себя ощущала, и теперь увозят непонятно куда и непонятно зачем.

Немного, самую малость, успокаивала мысль, что дядя и тётя, предупреждённые телеграммой, будут ждать её. И, когда вечером Мишель не сойдёт с поезда, несомненно, поднимут тревогу. Сразу сообщат родителям. И тогда на поиски Мишель отправят каждого раба от Нью-Фэйтона до Доргрина, каждую гончую. Да и многочисленные поклонники девушки, те же О’Фарреллы, землю будут носом рыть, лишь бы её найти. Если понадобится, отец с матерью и к колдунам обратятся, только бы выяснить, куда подевалось любимое чадо.

А им на будущее будет урок! Нечего было отправлять её в глухомань к этим занудам Шеналлам!

При мысли о том, что родители будут с ума сходить, когда узнают об её исчезновении, Мишель испытала какое-то мстительное удовлетворение. И даже немного успокоилась.

Правда, ненадолго. Коляска тронулась, и, словно аккомпанируя унылому скрипу колёс, с губ девушки сорвался стон отчаяния.

— Вот, возьмите, выпейте. — Устроившийся напротив незнакомец протянул ей тыквенную бутыль, которую Мишель, сама того не желая, приняла дрожащими руками.

Больше всего на свете ей хотелось сорвать с запястья треклятый шнурок и скормить напичканную магией землю усмехающемуся разбойнику, чтобы больше не слышать его низкого, надтреснутого голоса. Лучше уж послушать, как он будет задыхаться, отплёвываясь от своего «подарка».

— Что это? — с трудом вымолвила девушка. Несмотря на холодный, пронизывающий ветер, поднявшийся после обеда, по вискам струился пот.

— Бурбон и кое-что ещё. Поможет расслабиться и уснуть. Силы вам ещё понадобятся, мисс. Что-то мне подсказывает, что ночка вам предстоит длинная, — по лицу бандита расползлась похабная улыбка.

От которой Мишель поёжилась, как и от его слов. Оставалось надеяться, что не пророческих.

Девушка боролась с самой собой, до боли в пальцах сжимая пузатый сосуд, не желая прикладывать узкое горлышко к искусанным в кровь губам.

Но после предупреждения:

— Не заставляйте меня самому вливать вам это в рот, — вынуждена была отпить немного.

Ядовитая горечь обожгла горло, словно по нему полоснула когтями разъярённая кошка. Мишель судорожно вздохнула, неловко смахнула прилипшую к виску тёмную прядь, выбившуюся из некогда идеальной причёски, теперь растрепавшейся под порывами ветра. Постаралась сфокусировать взгляд на похитителе, дабы направить на того флюиды ненависти и никак не нашедшего выход гнева.

Но лицо незнакомца вдруг подёрнулось пеленой. Та расползалась, быстро заволакивая широкую, изрезанную колеями дорогу, обрамлённую одно- и двухэтажными домами, чьи очертания постепенно таяли в этом бледно-розовом тумане.

* * *

Затхлое, пропахшее сыростью помещение, служившее прежним владельцам особняка погребом, а теперь являвшееся святилищем, в котором Королева поклонялась лоа, заволакивал чад множества свечей. Рассыпаясь по воздуху жёлтыми хлопьями, пламя выхватывало из тьмы каменный пол, испещрённый символами веве, приглашающими духов в мир живых.

Сегодня Мари Лафо взывала к лоа, чьё имя нельзя было произносить. Но только этот дух, Повелитель смерти, мог даровать ей жизнь.

Продлить её существование среди смертных.

Годы жизни одной взамен на молодость другой. Не вечную, но всё же… Юных дурочек, готовых на любое безрассудство ради любви, на её век хватит. Беланже не первая и не последняя, жизнью которой она, Королева, будет питаться.

Главное, чтобы лоа её услышал. Чтобы ответил ей.

— Взываю к тебе. Взываю к тебе…

Взгляд колдуньи был обращён на белевший на камне символ — гроб, перечёркнутый крестом. Возле веве лежал тёмный локон, срезанный у девчонки накануне ночью, лоскут, перепачканный в крови.

Порез, о котором дурочка даже не вспомнит. Не вспомнит и о том, что с ней произошло и чем она расплатилась.

Будет расплачиваться. Своей юностью, свежестью, красотой.

Королева зажмурилась и принялась раскачиваться в такт пронзительной, завораживающей мелодии, вырывающейся из глубин её естества. А когда спустя долгие часы транса глаза жрицы открылись, она улыбнулась, увидев, что локон и лоскут обратились в пепел.

Барон Суббота снова оказался к ней благосклонен.

ГЛАВА 6

Заходящее солнце струилось по шёлковым занавескам, ласкало нежную кожу девушки, фарфорово-матовую, по-аристократически белую, делающую её похожей на хрупкую статуэтку. В своём безмятежном сне Мишель действительно напоминала дорогую нарядную куклу. Будь она на самом деле игрушкой, за подобное совершенство некоторые коллекционеры с радостью отдали бы богу душу. Или, скорее, дьяволу. Потому как мысли, что вызывала красавица, были далеки от возвышенных и непорочных.

Сейчас Гален ощущал себя таким коллекционером, безумным в своей страсти.

Перед ним лежала девушка, обладание которой, казалось, стало единственной его потребностью. И она была полностью в его власти.

Взгляд Донегана скользнул по осиной талии, тонкой изящной кисти, покоящейся на бедре, притягательная округлость которого будоражила воображение, разжигала кровь в венах.

Пышные юбки сбились во сне, и теперь наследник Блэкстоуна мог любоваться не только миниатюрными ступнями, но и красотой голеней, чуть затемнённых паутинкой чулок. Не способный бороться с искушением, Гален уже почти дотронулся до кружева панталон, видневшегося из-под пламенного цвета юбки, но вовремя отдёрнул руку и скрылся в полумраке спальни. Одно невинное прикосновение могло подтолкнуть его к более решительным и не таким невинным действиям.

Казалось, стоит только ощутить тепло её кожи, и он уже не сможет с собой бороться. Не сумеет себя сдержать.

А ведь он не планировал её пугать. И уж точно не собирался брать силой. Хоть звериной сущности, что сейчас крепко спала, которую пьянили чужие боль и страдания, наверняка бы понравилось такое развитие событий.

К счастью для пленницы, в обычные дни наследником Блэкстоуна руководил разум, а не звериные инстинкты. Правда, рядом с Мишель здравый смысл оказывался под осадой живущего в Донегане хищника.

Веки девушки дрогнули. Чувственных, приоткрытых, как будто для поцелуя, губ едва коснулась улыбка. От которой спустя мгновение не осталось и следа. Беланже вздрогнула — наверное, вспомнила, что с ней случилось, — и подскочила с криком:

— Где я?! — Принялась в страхе озираться, а заметив в дальнем углу скрытую вуалью полумрака фигуру, ещё сильнее вжалась в спинку кровати. — Кто… кто вы? Меня будут искать! Ещё пожалеете об этой своей непростительной ошибке! Которая, не сомневайтесь, будет стоит вам жизни!

Молодой человек беззвучно усмехнулся. Даже трясясь от ужаса, девчонка пыталась храбриться и, пусть и безуспешно, но рассыпалась угрозами. Нахохлившийся воробышек.

С подрезанными крыльями. Пусть она об этом пока и не знает.

— Ты не должна была уезжать. Мне пришлось вмешаться. — Донеган выступил из своего укрытия, и Мишель ахнула.

— Гален?! Но что всё это значит? — прошептала в растерянности и вспыхнула. — Это по твоему приказу меня похитили?! — А потом завершила чуть слышно: — Сумасшедший… Меня же будут искать.

В карих глазах, в которых отражались отблески заходящего солнца, смешались самые разные эмоции. Схлынул страх, чей горьковатый запах дразнил, пробуждая в нём хищника. Теперь от этого гнетущего чувства осталась лишь едва уловимая нотка горечи, вплетавшаяся в сладостный аромат восторга и слепой девичьей влюблённости. Не менее сладостным был запах нежной кожи, сводивший его с ума всё то время, что Гален находился у постели пленницы.

Поддавшись порыву, молодой человек опустился на кровать, прижался губами к чуть дрогнувшей руке девушки, мечтая проложить дорожку из поцелуев от узкого запястья, овитого импровизированным браслетом, к плечу. А потом, сжав девчонку в объятиях, ласкать губами её лебединую шейку и всё, что скрывалось под дурацким платьем.

«Слишком скромное, — недовольно отметил про себя Донеган. — Надеюсь, остальные её тряпки окажутся поинтересней. Если нет, придётся заказать новые. Или позаимствовать парочку у Аэлин».

Пришлось сдержать порыв и выпустить руку девушки из своей.

— Родители не в курсе твоего исчезновения. И мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась гостьей в моём доме.

— Но…

— Мне уже давно известно о твоих чувствах, Мишель. А теперь тебе известно о моих. Зачем же ходить вокруг да около и делать вид, что мы друг для друга просто будущие родственники?

Некоторое время Мишель молчала. Смотрела на него настороженно и вместе с тем с надеждой и затаённой радостью. Кусала в задумчивости губы, отчего те ещё больше порозовели, соблазнительно припухли. Вид невинной, немного смущённой, немного растерянной красавицы, отныне полностью зависящей от него, дурманил, лишал выдержки, которая сейчас была Галену так необходима.

Лучше, если он убедит её остаться. Добровольно. Это избавит от многих проблем. Такую наивную глупышку будет легко совратить. Опомниться не успеет, как сама начнёт искать его ласк и жаждать его внимания.

Пока Донеган строил планы на недалёкое будущее, Мишель размышляла:

— Дядя с тётей предупреждены о моём приезде. Они будут меня ждать.

— Телеграмма так и не была отправлена.

— Но как же? — огорошенная словами своего тюремщика, каковым его пока не считала, вскинулась Беланже. — Флоранс ещё раньше меня уехала в город, чтобы её отправить.

— И она уверена, что выполнила родительское поручение, — тонких губ Донегана коснулась самодовольная улыбка. Мишель нахмурилась, неудовлетворённая таким ответом, пришлось объяснять: — Земля, на которой построен Блэкстоун, наделила нас некоторыми талантами. Благодаря ей я немного владею даром внушения. Мне повезло перехватить Флоранс в Нью-Фэйтоне возле телеграфного агентства. В которое моя невеста так и не вошла.

Гален уже давно догадывался о чувствах Мишель. И, если бы ему предоставили выбор — на ком из сестёр Беланже жениться — несомненно, осчастливил бы среднюю. Взбалмошную, капризную, но вместе с тем весёлую, жизнерадостную. Притягательную. Всё в ней находило отклик в молодом наследнике.

— Невеста? — Опрометчиво обронённая фраза, и вот девчонка снова превратилась в дикого волчонка. Испуганного, настороженного, готово цапнуть любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Пришлось соскребать остатки терпения и пичкать её очередной ложью:

— Я разорву помолвку. Разорву, только дай мне время. Не хочу делать Флоранс больно. Постараюсь подготовить её к этому известию.

— Хоть готовь, хоть не готовь — ей в любом случае будет больно, — не сдавалась упрямица. Подавшись вперёд, к мрачнеющему на глазах Галену, взволнованно прошептала: — А давай сейчас же поедем в Лафлёр и всё расскажем! Родители поймут. И Флоранс тоже. Не сразу, со временем, но она простит нас.

От досады молодой человек поморщился. На холёном лице, с которого обычно не сходило выражение благодушия, обозначились желваки, сделав острые скулы Донегана ещё более выделяющимися. Гален привык к беспрекословному послушанию. Слуги, рабы — все ему подчинялись. И теперь Мишель стала одной из них — его собственностью.

Собственностью, которая никак не желала облегчать ему жизнь и становиться покорной.

— Боюсь, сразу не получится. Сначала мне нужно переговорить с отцом. — Предвосхищая уже готовый сорваться с губ девушки вопрос, Донеган произнёс: — Он уехал. И до его возвращения я слова твоей сестре не скажу. — Теперь голос молодого мужчины звучал жёстко, слышались в нём властные нотки, которые всегда завораживали слабый пол. Мишель, увы, не заворожилась. Но хотя бы больше не пыталась возражать и перебивать. Выдержав паузу, Гален обронил с наигранно-равнодушным видом: — Только скажи, и я посажу тебя на ближайший поезд и отправлю к родственникам. Если тебе приятнее их общество, что ж, силой удерживать не стану.

Не хотелось бы в итоге нарушать слово джентльмена, коим Гален себя считал. Но, зная Мишель, успев неплохо изучить её характер, молодой человек был уверен, что ничего нарушать не придётся.

Больше всего на свете средняя Беланже не любила, когда её к чему-нибудь принуждали. Как, например, отправиться погостить к нелюбимой родне. Избалованная бунтарка — вот кем она являлась. И поступала всегда с точностью до наоборот. Назло близким, назло знакомым. Назло целому миру, которому своими поступками, казалось, бросала вызов.

Гален же давал ей выбор. Вернее, его иллюзию. Но об этом мисс Наивность пока что даже не догадывалась.

— Хорошо, — со вздохом согласилась Мишель. После чего предупредила с таким видом, будто сама всё решила: — Но только до возвращения мистера Донегана.

— Мои сестра и кузина почти не покидают Блэкстоун и будут рады твоему обществу, — ликуя в мыслях, улыбнулся Гален.

Присутствие других женщин в доме должно было окончательно успокоить девушку.

Мишель неуверенно кивнула. Наверное, лишь обещание разорвать помолвку да нежелание отправляться в унылый Доргрин перевесили чашу весов.

На беду девушки, Гален по-прежнему планировал сыграть свадьбу со старшей Беланже. Они так долго искали способ избавиться от заразы, долгие десятилетия разлагающей их семью. Сиюминутная прихоть — не повод отступать от задуманного. Молодой человек был уверен, что стоит лишь утолить желание, и он перегорит. Как перегорал всегда.

Мишель не станет исключением и уж точно не помешает их планам.

Гален намеревался вернуть девчонку родителям, как только вдоволь ею натешится. Найдёт какого-нибудь сильного колдуна (благо в окрестностях Нью-Фэйтона таких водилось немало), который сотрёт воспоминания Мишель о безумных, полных страсти ночах, что ждали их впереди, и о том, в чьём плену она побывала.

Ну а если что-то пойдёт не так… Его семья хранила немало тайн, и многие из них были похоронены на болотах Анделианы. Похоронены навечно. Одним «секретом» больше, одним меньше — уже без разницы.

— Этот твой похититель, — спешно разматывая шнурок, оплетавший запястье, нервно проронила Мишель, — мерзкий усатый тип! До смерти напугал меня!

— Я поговорю с Бартелом. Он у нас заядлый шутник, мог ляпнуть лишнего, — примирительно сказал Гален и поспешил добавить: — Уверяю, Мими, здесь ты в полной безопасности. Отныне ты наша почётная гостья.

Вернув мешочек с землёй его владельцу, Мишель заметно расслабилась. Присутствие чужой, незнакомой силы действовало на неё угнетающе. Однако девушка постаралась не заострять на этом внимания. В конце концов, она своего добилась. Пусть даже ради достижения желаемого ей пришлось пережить немало неприятных моментов. Главное, теперь она рядом с любимым и очень скоро чуждая ей Сила станет частью её жизни.

Когда Блэкстоун станет ей домом, а она его законной хозяйкой.

— Покажешь поместье?

— Как насчёт экскурсии после ужина? — хитро сощурился Гален и улыбнулся, мысленно поздравляя себя с победой.

Пусть не с самой лёгкой, но зато сокрушительной.

ГЛАВА 7

Донеган ушёл, напоследок сказав, что пришлёт служанок помочь Мишель переодеться к ужину. Когда за наследником Блэкстоуна закрылась дверь, девушка счастливо зажмурилась. Переполнявшие её эмоции искали выход, и Мишель завальсировала по комнате, аккомпанируя себе незатейливым мотивчиком, который часто напевала Серафи.

Гален всё-таки в неё влюбился! Нет, конечно же, он и раньше испытывал к ней большое и светлое чувство. Просто тщательно скрывал свою любовь ото всех. Даже от самого себя. Магия нью-фэйтонской колдуньи лишь открыла ему глаза. И теперь Гален, которому было не занимать ни решительности, ни отваги, поставит своего отца перед фактом: он не женится ни на ком, кроме Мишель.

— Ах, скорей бы только мистер Сагерт вернулся! — охваченная нетерпением, воскликнула девушка.

Накружившись вволю, теперь она не спеша прохаживалась по гостевой комнате, знакомясь с её незатейливой обстановкой, и по привычке накручивала на палец локон. Мишель всегда так делала, когда о чём-то крепко задумывалась или же предавалась своим мечтам. Девушка не сомневалась, инициатором нелепой помолвки был не кто иной, как мистер Донеган. Самому Галену и в голову бы не пришла подобная глупость — делать предложение её сварливой дурнушке-сестре.

Скинув сафьяновые туфельки, перехваченные крест-накрест лентами, Мишель приникла к окну и замерла, чувствуя, как из глубин её мятежной души поднимается благоговейный трепет. Она впервые была в Блэкстоуне. Впервые дышала его воздухом, напоенным приносимыми с болот запахами, такими непривычными и дурманящими: вязкой сыростью, горечью мха с лёгкой, едва уловимой примесью гнили. Это вековое поместье несомненно окутывал флёр некой тайны, — нашёптывало Мишель её богатое воображение.

Всего каких-то пару веков назад самый юг Анделианы представлял собой непроходимые чащи, в которых лугару поклонялись многочисленным божествам. У каждого племени был свой покровитель. Кто-то превозносил Великого Бога, а кто-то восхвалял Высшего Духа Моа. Иные прославляли Эстсанатлеи — богиню перемен, имеющую немало иных имён и немало обличий. А некоторые не гнушались молиться Чёрному Ворону — злому духу и совершать в его честь человеческие жертвоприношения.

Немногим плантаторам Юга повезло построить дома на священной земле лугару и научиться черпать из неё Силу. Беланже и Донеганы — потомки первопоселенцев, сумевших очистить от племён оборотней эти края, были одними из счастливцев.

Оттого и Сила у всех была разной. Та, которой владел Гален, казалась Мишель одновременно и интригующей, и опасной.

Девушка невольно поёжилась, припомнив, что именно здесь, на болотах, лугару поклонялись Чёрному Ворону, и название, Блэкстоун, очень даже подходило этому месту. Мрачное и немного зловещее. Совсем не нежное и не мелодичное, как у их усадьбы, Лафлёра.

Отогнав от себя пугающие картины прошлого, нарисованные буйной девичьей фантазией, Мишель устремила взгляд на посыпанную гравием широкую подъездную аллею. По обеим её сторонам росли разлапистые кедры. Заходящее солнце золотило тёмные кроны, раскачивающиеся из стороны в сторону под резкими порывами ветра. Создавалось впечатление, будто деревья, склоняясь друг к другу, о чём-то заговорщицки перешёптываются. Быть может, сплетничают о прекрасной гостье, которая в скором времени станет женой молодому лорду и их новой хозяйкой.

Эту приятную мысль, всякий раз вызывающую радостное волнение и лёгкую дрожь по всему телу, развеял стук в дверь. Явились служанки — высокие, крепко сложенные девицы. Черноглазые, с гладкой, лоснящейся кожей, как будто высеченной из эбонита.

Они слаженно поклонились и, стараясь не встречаться с Мишель взглядами, ринулись к её сундуку.

«Нелюдимые какие-то», — с недовольством подумала девушка после нескольких безуспешных попыток их разговорить.

Нет, рабы Беланже тоже не отличались болтливостью, но, если уж к ним обращались с вопросом, будь то хозяин или гость, старались угодить как могли. А эти еле-еле языками ворочают и только и делают, что пялятся на ковёр. Может, ворсинки в нём считают или выискивают невидимые пылинки на деревянном полу.

Оставив попытки пообщаться с прислугой и ненавязчиво расспросить об обитателях Блэкстоуна, Мишель позволила себя выкупать и переодеть в одно из её любимых платьев — кремового цвета с воланами и широким лиловым поясом, акцентирующим её осиную талию. Когда с переодеваниями было покончено, служанки занялись густыми, чуть волнистыми волосами гостьи, растрепавшимися во время сна.

Наконец со сборами было покончено, и одна из рабынь тихо проговорила:

— Вас ждут в столовой, мисс.

После чего обе пугливыми пташками упорхнули за дверь.

— Чудные, — хмыкнув, пожала плечами Мишель, пребывающая в прекрасном расположении духа.

Пощипав себя за щёки, чтобы и без того симпатичное личико стало ещё краше благодаря румянцу, Мишель нежно улыбнулась своему отражению, подмигнула себе весело и поспешила вниз, где за накрытым столом, освещённом огнями свечей, восседало семейство Донеган в своём неполном составе.

Сестру Галена звали Катрина. Мишель никогда её не видела, лишь имя девушки изредка проскальзывало в разговорах. А вот про наличие у Донегана кузины она даже не подозревала и невольно почувствовала укол ревности, когда увидела девушек.

Обе были дивно как хороши: темноволосые, с тонкими чертами лица и глазами с поволокой. У той, что казалась помладше, они были чёрные, как смоль; у другой же — серо-голубые.

Переступив порог столовой, Мишель почувствовала на себе совершенно одинаковые взгляды — холодно-настороженные. Взгляд же Галена, при появлении гостьи подскочившего с места и ринувшегося ей навстречу, казалось, наоборот, мог обжечь.

И, наверное, таки обжёг бы, если бы внимание наследника не привлёк внезапный грохот и звон разбиваемого стекла. Это рабыня, что несла к столу высокие бокалы, ни с того ни с сего вздрогнула и уронила поднос.

Что-то в женщине показалось Мишель смутно знакомым. Но она не стала зацикливаться на этой мысли, позабыла о служанке.

Сразу после того, как Гален приказал, недовольно поморщившись:

— Немедленно убери. — Вернув своему лицу обаятельную улыбку, сосредоточился на смущённо потупившейся гостье. Предложил Мишель устраиваться рядом с одной из девушек, назвав её кузиной.

«Значит, та, которая черноглазая, — двоюродная сестра», — не без ревности подумала Беланже, продолжая украдкой поглядывать на девицу и пытаясь отыскать в её внешности хоть какой-то изъян. К разочарованию Мишель, Аэлин казалась идеальной.

Она была фигуристой и совсем не хрупкой, как большинство аристократок Юга. Но зато могла похвастаться красивой грудью и тонкой талией. Почти такой же тонкой, как у самой Мишель. Губы яркие, сочные, словно припухшие от поцелуев. И волосы блестящие и такие густые, что, казалось, золотистая сетка, их удерживавшая, вот-вот порвётся. Наверняка кузина Галена ими страшно гордится.

На вкус притязательной гостьи, Аэлин была слишком смуглой. Но всё же не мулатка. Без сомнения, в родословную девушки затесалась рабыня из Каррики, а значит — Мишель выдохнула с облегчением, — девице не светит такая выгодная партия, как Гален.

Только Мишель немного расслабилась, как снова почувствовала, что её начинает снедать беспокойство, а сердце точит то другое чувство, от которого нет спасения. Девушке вспомнились слова няни. О том, что джентльменам подавай вот таких вот экзотических пышногрудых красавиц. Не для женитьбы, конечно, — для развлечений.

Увы, Мишель пышных форм не имела. Но и делить будущего мужа с какой-нибудь профурсеткой, вроде этой, понятное дело, не собиралась.

«Подумаешь! Страсти в них больше. Всё это ерунда!» — негодовала в мыслях, вспоминая разглагольствования старой Чиназы. О том, что белая леди должна принимать мужа в спальне только для того, чтобы зачать ребёнка. А в остальное время разрешать ему развлекаться с рабынями или где придётся. Главное, самой не переутомляться, чтобы, не дай Всевышний, не подорвать своё хрупкое здоровье.

«Я, скорее, мужу здоровье подорву, — распалялась девушка, из-под полуопущенных ресниц поглядывая на наследника Блэкстоуна. — Если тому хватит смелости и безрассудства искать удовольствий на стороне!»

— Прошу, — не догадываясь о воинственных мыслях гостьи, Донеган галантно поклонился и отодвинул для неё стул.

— Спасибо. — Опомнившись, Мишель робко улыбнулась.

Вздрогнула, когда пальцы молодого человека как бы невзначай коснулись её плеча и задержались, лаская обнажённую, ставшую вдруг неимоверно чувствительной кожу, чуть дольше, чем было положено.

Девушке почудилось, что от этого мимолётного прикосновения в венах закипает кровь, и в комнате становится невыносимо жарко.

Благо ледяные взгляды сестры и кузины Галена охлаждали лучше любого сквозняка или опахала.

В отличие от кузины, Катрина являла собой образец истинной леди. Стройная и изящная, со светлой матовой кожей, тонкими дугами бровей над холодными миндалевидными глазами и бледными губами, в данный момент надменно поджатыми. Мисс Донеган имела такой вид, словно находилась не за обеденным столом, а в роскошном алькове восседала на троне.

Впрочем, Аэлин от неё недалеко ушла. При виде гостьи резко выпрямилась, будто её подобно курице насадили на вертел. Мишель подумалось, что ещё немного, и девушка закудахчет. От недовольства, которое сквозило во взгляде, отражалось в её напряжённой позе.

— Совсем забыл! — запоздало спохватился Гален. Проговорил наигранно-беззаботным тоном, явно пытаясь разрядить обстановку и прервать неловкую паузу: — Мисс Аэлин Кунис, моя дражайшая кузина. Катрина Элинора Донеган, — перевёл взгляд на девушку, что продолжала самозабвенно расправлять у себя на коленях ажурную салфетку, — моя старшая, горячо любимая сестра. Мы с ней погодки. А это, дамы…

— Мы все прекрасно знаем, кто она! — позабыв о великосветских манерах, зло выкрикнула Катрина.

Мишель поёжилась, услышав, что голос будущей родственницы звенит от едва сдерживаемого гнева.

— Катрина. — А вот в голосе Галена, нарочито мягком, девушке слышалась сталь.

— Я не голодна! — Мисс Донеган подскочила с места.

— И всё же, пожалуйста, останься, — обронил молодой человек вкрадчиво. Пристально посмотрел на сестру.

Секунда, две, и она, словно загипнотизированная, покорно опустилась обратно.

Подали блюда, источавшие головокружительные ароматы, и Мишель вдруг вспомнила, что с утра ничего не ела. Рот сразу наполнился слюной. Которую девушка незаметно сглотнула и, на время позабыв о негостеприимных обитательницах Блэкстоуна, сосредоточила всё своё внимание на молчаливых слугах, заставлявших стол всевозможными кушаньями.

У Мишель глаза разбегались. Хотелось отведать и жареной тыквы с фасолью, и цыплят, дразнивших не только запахом, но и своим аппетитным видом. А вон ещё блюдо с тонко нарезанным беконом. Да и для десерта не помешало бы оставить немного места. Наверняка подадут бланманже или какой-нибудь торт.

Взглянув на сидящего напротив Галена, Мишель велела себе быть стойкой, не поддаваться искушению и не в пример Катрине демонстрировать исключительно хорошие манеры, коими должна обладать настоящая леди. Иными словами, глазами есть, а ртом только клевать, изображая воробышка.

— И надолго вы к нам? — растянув губы в притворной улыбке, нарушила молчание Аэлин.

Мишель растерялась, застигнутая врасплох столь неожиданным вопросом.

Благодарно посмотрела на Галена, когда тот ответил за неё:

— На несколько дней.

Молодой человек с невозмутимым видом приступил к трапезе. Вот только желваки, обозначившиеся на его идеально красивом лице, свидетельствовали о том, что внешнее спокойствие было обманчивым.

— И что же, — это уже Катрина, — ваши родители вот так просто отпустили вас к нам?

— А почему приехали без сестры? — явно получая удовольствие от допроса, подхватила Аэлин. — Или я что-то путаю, и ты, Гален, помолвлен не с Флоранс?

— С Флоранс, — усмехнулась, откидываясь на спинку стула, Катрина. — По крайней мере, так было до сегодняшнего дня. А потом его словно подменили… Может, ты уже раздумал жениться на мисс Беланже?

Мишель никак не могла взять в толк, отчего обитательницы Блэкстоуна отнеслись к ней с такой враждебностью. Конечно, то, что она появилась в их доме внезапно, без приглашения, да ещё и в качестве гостьи Галена, было, мягко говоря, нетипично. Или, если по совести, — неприлично. Но, будь она на их месте, сохранила бы хотя бы видимость радушия.

А эти…

— Может, и раздумал.

Оставалось только гадать, как Катрина, сидевшая рядом с братом, не примёрзла к стулу под его ледяным взглядом. Аэлин тоже не оставили без внимания. Стоило девушке заглянуть в опасно потемневшие глаза кузена, как она поникла, точно комнатный цветочек, выставленный жестокосердным хозяином на мороз.

— Впрочем, вас это не касается, — не сказал, отрезал.

Мишель нахмурилась. Уж очень ей не понравились произнесённое сквозь зубы «может» и категоричное «не касается». Своим-то близким мог бы и признаться.

Пусть все знают, что в скором времени они с Галеном обвенчаются!

Но, как будущая супруга Донегана, Мишель не имела права за него отвечать.

«Как же мне надоели все эти условности! Дурацкие правила приличия, которые всегда и везде следует соблюдать! Они у меня уже в печёнках сидят!» — с досадой думала девушка.

Проглотив обиду, нарочито безразличным тоном проговорила:

— Только скажите, и я уеду. Если я каким-то образом стеснила вас своим появлением…

Негостеприимные девицы переглянулись и синхронно, словно по мановению дирижёрской палочки, раскрыли рты. Однако вердикт хозяек Блэкстоуна так и не был озвучен. У входа в столовую раздался оглушительный грохот: это блюдо под крышкой в виде серебряного колокола вместе с подносом улетело на пол, и несколько запечённых окороков под сочным соусом живописно украсили ковёр.

— Да что с тобой сегодня такое?! — растеряв всё своё самообладание, прогремел Гален и замахнулся, борясь с желанием метнуть в рабыню, рухнувшую на заляпанный жиром ковер, бокал с пуншем.

В последний момент сдержался и то лишь потому, что, взглянув на Мишель, прочёл в её глазах испуг.

Поморщился досадливо и велел замершим в тени комнаты молоденьким служанкам:

— Помогите ей. — Сам же поднялся. — Я обещал показать нашей гостье дом.

Донеган галантно поклонился и, стерев с лица раздражённое выражение, протянул девушке руку.

— Если, конечно, мисс Беланже не против. Или предпочитаете дождаться десерта?

Мишель с радостью вложила свои тонкие пальчики в раскрытую ладонь Галена.

— Ужин был чудесным, но, боюсь, десерт в меня уже точно не влезет.

Девушка была рада покинуть недружелюбное общество будущих родственниц. Оказаться подальше от колючих взглядов и каверзных вопросов. От неуклюжей служанки, по вине которой ковёр в столовой, вероятно, придётся заменить новым.

Оказавшись в холле, Мишель поёжилась, вспомнив, как в тёмных бездонных глазах женщины пламенел страх, и снова подумала, что уже где-то видела её прежде.

— Вы побледнели. Немного свежего воздуха пойдёт вам на пользу. — Гален решил начать экскурсию с сумеречной аллеи.

Весна давно вступила в свои права, и пусть вечера ещё оставались прохладными, это была приятная прохлада. Ветер больше не набрасывался оголодавшим зверем, а ласково касался кожи. Кружил в высоких кронах, застилал нежно-розовой дымкой пространство вокруг дома, срывая лепестки с персиковых деревьев.

Под сенью одного из них они остановились. Гален заботливо накинул на плечи девушки, облачённой в лёгкое с короткими рукавами платье, свой сюртук.

— Прошу, не обижайтесь на моих сестёр. Катрина и Аэлин порой бывают невыносимы.

Мишель блаженно зажмурилась, подставляя лицо невесомой ласке ветра, и только потом с грустной улыбкой проронила:

— Они беспокоятся за вас. Это сразу видно. Если бы вы… ты объяснил им, что я здесь делаю… Иначе, боюсь, моё присутствие в Блэкстоуне лишит их покоя.

— Не знаю, чего лишатся они, но меня покоя ты уже точно лишила.

Вот она стояла, прижимаясь плечиком к изящному стволу дерева, окутанная теплом и запахом любимого человека. А мгновение спустя Гален уже обнимал её, и губы, приоткрытые для первого в жизни поцелуя, согревало его дыхание.

Идеальный момент, о котором Мишель грезила так долго. Так долго жила в своих мечтах, которые, вдруг исполнившись, напугали её.

Девушка отстранилась, потупившись:

— Нам нельзя.

— А мы никому не скажем, — притянув её за края сюртука, жарко прошептал Гален.

Будь она героиней любовного романа, непременно прикрыла бы глаза и подставила лицо для поцелуев. Но, увы, несмотря на то, что голову кружило от счастья, терять её Мишель не собиралась.

Сначала официальная помолвка, а потом уже, так и быть, она позволит жениху украсть у неё поцелуй. Может, два.

— Я так устала. — Мишель изобразила жалостливый вид: надула губки и часто захлопала ресницами. — И так перенервничала из-за вашего слуги, бессовестно меня похитившего.

Не обращая внимания на хмурое выражение, наползающее на лицо любимого, заискивающе попросила:

— А давайте вы мне завтра дом покажете. — Зевнула, смущённо прикрывая рот ладошкой. — Потому что сегодня я не смогу оценить красоту Блэкстоуна.

— Как вам будет угодно, — недовольно выцедил из себя Гален.

После чего, подхватив гостью под руку, повёл обратно в дом. В холле Донеган был вынужден распрощаться с девушкой. Его окликнул управляющий — тот самый мерзкий тип, что так напугал Мишель в поезде, силой увёз с собой.

Одарив наглеца уничижительным взглядом, Беланже гордо вздёрнула подбородок и царственной походкой направилась к лестнице. Степенно преодолев один пролёт, дальше рванула бегом, мечтая как можно скорее оказаться в своей комнате, нырнуть под тёплое одеяло и снова и снова прокручивать чудесные мгновения, что провела наедине с Галеном.

Мишель преодолевала ступень за ступенью, думая о приятном, не замечая ничего вокруг. И, когда в темноте коридора раздался похожий на змеиное шипение голос:

— Мисс Мишель. Мисс! — вздрогнула и лишь усилием воли сумела подавить в себе крик.

— Мисс Мишель, — повторил кто-то.

Девушка шагнула на верхнюю ступеньку. Вглядываясь в плещущую вокруг тьму, с трудом различила одетую во всё чёрное служанку. Ту самую, что сегодня за ужином подносы роняла.

— Ты напугала меня!

Вместо того чтобы извиниться и поспешить убраться с глаз хозяйской гостьи, рабыня схватила её за руку и притянула к себе, чтобы зашептать Мишель на ухо:

— Вам нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее!

ГЛАВА 8

Дерзкое поведение служанки разозлило Мишель. А вот слова, произнесённые срывающимся от страха голосом, привнесли в душу смятение. Хоть девушка и отказывалась себе в этом признаться.

Всё было замечательно. Пусть и немного неправильно, но тем не менее Мишель была счастлива. И никакой дуре-рабыне не удастся испортить ей настроение. В такой-то день!

— Да что ты себе позволяешь?! — возмутилась гостья и выдернула руку из огрубевших пальцев невольницы. — Хочешь, чтобы я пожаловалась твоему хозяину? По тебе и так плётка плачет!

— Вы меня не помните?

Тень надежды, мелькнувшая на лице рабыни, исчезла, стоило ей поймать хмурый взгляд холодных карих глаз.

Мишель хмыкнула, не считая необходимым давать более пространный ответ. Делать ей больше нечего, как помнить какую-то там рабыню. Тем более торчать с ней в темноте и вести задушевные беседы.

Комкая в руках накрахмаленный ситец юбки, служанка с грустью пробормотала:

— Нет, конечно, не помните. Вы ж были совсем ещё крошкой, когда мистер Вальбер, ваш батюшка, продал меня в Блэкстоун. Я тогда так радовалась, так радовалась, что Донеганы меня откупили. Думала, заживём счастливо на одной плантации с Торнсом, моим мужем. Он раньше был здесь над слугами старшим. А потом… — Рабыня всхлипнула и, дрожа всем телом, затравленно огляделась по сторонам. Казалось, появись в коридоре кто-либо из хозяев поместья, и она поседеет от ужаса. — Пожалуйста, уезжайте отсюда. Уезжайте, пока ещё можно. Это страшное место!

Мишель почувствовала, как её охватывает беспокойство, и дрожь, бившая служанку, передаётся и ей. В горле пересохло, язык как будто прилип к нёбу.

Оттого не сразу прорезался голос:

— О чём ты? С тобой жестоко обращаются? Мистер Донеган? Гален? Скажи!

Мишель вдруг вспомнила странную реакцию нью-фэйтонской колдуньи, когда та услышала имя наследника Блэкстоуна. С кем Мари Лафо его сравнила? С чудовищем? Животным?

Нет, это же бред какой-то!

— Ну что ты молчишь? Отвечай!

Поглощённая своими переживаниями, девушка не сразу заметила, что рабыня поменялась в лице. Отшатнулась от гостьи, точно от прокажённой, и, всхлипнув, прижалась к деревянной панели, коими были обиты стены коридора.

— Всё в порядке, мисс?

Бесшумно, будто намеренно подкрадываясь, к ним поднимался управляющий.

«Хищник, коварно прячущийся в темноте», — подумала Мишель, и её передёрнуло от отвращения. Отныне только это чувство был способен вызывать в ней этот омерзительный человек.

Что там говорил про него Гален? Шутник? «Шуточки», вроде похищения леди, не прощались и уж точно не забывались. Пусть он выполнял приказ хозяина, но Гален уж точно не приказывал пугать её и так бесцеремонно с ней обращаться!

— Так всё в порядке, мисс? — повторил мужчина, поравнявшись с гостьей и полумёртвой от страха рабыней.

Насилу совладав со своими эмоциями, Мишель холодно проронила:

— Я попросила принести мне горячего молока. Иначе не усну. А ещё взяла на себя смелость отругать эту растяпу и пригрозила, что её накажут, если она и впредь будет бить хозяйскую посуду и ронять что ни попадя на пол. Да ещё и в присутствии гостьи. Немыслимо!

Надо же было как-то объяснить испуг служанки, если сама служанка и двух слов в данный момент связать была не в состоянии.

Мужчина усмехнулся в свои густые, по-щегольски закрученные кверху усы:

— Пробуете себя в роли хозяйки, мисс?

— А если и так? — бросила с вызовом.

Управляющий имением поклонился, но сделал это как-то уж больно небрежно, если не сказать, пренебрежительно.

— Предоставьте мне воспитывать этих бездельников. Уж я-то хорошо знаю, когда давать им кнут, а когда баловать пряником. Возвращайтесь к себе, мисс. Молоко вам сейчас принесут.

Бросив последний взгляд на серое, будто перепачкавшееся в извёстке, лицо рабыни, Мишель поспешила в гостевую спальню. Прикрыв за собой дверь, прижалась к ней и перевела дыхание.

Пыталась упорядочить мысли — не вышло. Противоречивые чувства наслаивались друг на друга, заглушая поочерёдно то глас разума, то шёпот сердца.

Чуть не прокусив губу, так сложно было сдержать крик смятения, Мишель всё же не выдержала и воскликнула:

— Никакое он не животное! — Шумно выдохнув, продолжила размышлять тихо: — Может, с сестрицами что не так? Ну а что? Вполне логичное объяснение. То-то они мне сразу не понравились. Очень неприятные особы. И, наверное, потому никогда не покидают Блэкстоун. Что-то с ними однозначно нечисто. Вот только я не уверена, что хочу знать, что именно.

Противореча самой себе, Мишель нетерпеливо вышагивала по комнате в ожидании служанки. Быстро-быстро, из одного конца спальни в другой, словно мечущаяся канарейка, вдруг осознавшая, что угодила в клетку. За несколько коротких минут девушка успела так себя накрутить, что чуть не набросилась на рабыню, когда та проскользнула в дверь.

Лишь чудом удалось не выбить из её рук поднос и сдержать стон разочарования. С расспросами приходилось повременить. Помочь ей подготовиться ко сну явилась другая служанка. Одна из тех молчаливых девиц, у которых взгляд не отлипал от пола.

Переодевшись в ночную сорочку и отпустив молчаливую помощницу, Мишель легла в постель. Но сон не шёл. Мысли, тёмные, сумбурные, тревожные, и, наоборот, светлые, полные радостного предвкушения грядущей помолвки, роились в голове, попеременно сменяя друг друга.

Девушка извертелась в кровати, чужой, а оттого показавшейся ей страшно неудобной. Жёсткой. Хоть на самом деле перина была воздушной и мягкой. Такой же мягкой, как и у них в Лафлёре.

— Уф! — Мишель села на постели, облизала пересохшие губы и обвела усталым взглядом посеребрённую лунным светом комнату, вспоминая, где оставила стакан с недопитым молоком.

Последний обнаружился на столике у окна. Там же стоял и кувшин с водой и маленький тазик для омовений. Лицо пылало, и Мишель не терпелось плеснуть в него прохладной водой.

Только свесила ноги на пол, как тут же вернула их обратно. Сжалась в комок, обхватив колени руками, и замерла. Скрип половиц, до этого вроде бы почудившийся, раздался снова. Громко и отчётливо. Ему вторило чьё-то тяжёлое дыхание, доносившееся из коридора.

Кто-то стоял за дверью спальни и уходить, по-видимому, не собирался.

Мишель зазнобило. Дрожа как осиновый лист, она не сводила со створки напряжённого взгляда. Такой хрупкой на вид, что, казалось, коснись её, и щепки полетят в стороны. Едва ли дверь могла стать преградой, если бы кому-нибудь (кому?!) вздумалось пробраться к гостье в спальню.

Мелькнула мысль позвать слуг, но язык не слушался. Тело — тоже. У Мишель никак не получалось ни пошевелиться, ни хотя бы пропищать мольбу о помощи. С трудом удалось оторвать взгляд от тонкой деревянной перегородки, за которой по-прежнему раздавались подозрительные звуки. Как будто неизвестный топтался на месте и раздумывал, войти сейчас или же повременить, ещё немного помучить парализованную страхом гостью.

Сделав над собой усилие, Мишель оглядела полутёмную комнату в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия. Появилась мысль натянуть на голову мерзавцу, потревожившему её покой, тот самый фаянсовый таз, расписанный жёлтыми и алыми розами. Или хорошенько огреть кувшином из того же комплекта.

Чтобы больше неповадно было сопеть под дверями чужих спален.

Но ближе всего оказалась масляная лампа. Она стояла на высоком комоде у изножья кровати, и Мишель, услышав, как снова пугающе громко скрипнула половица, прижала к груди свою сомнительную защиту. После чего, приказав себе не трусить (если понадобится, завизжит так, что её услышат и в Майроке — соседнем поместье), белёсым призраком соскользнула с постели. Затаив дыхание, прильнула к двери.

Минуту или две ничего не было слышно. Кроме ударов сердца, исступлённо колотившегося в груди юной авантюристки. Закралось подозрение, а вдруг ей всё почудилось, вдруг перепутала реальность со сном.

Мишель вздохнула тихонько, мысленно уговаривая себя успокоиться. А потом испуганно взвизгнула и отскочила на середину комнаты. Дверная ручка задёргалась, словно больной в эпилептическом припадке. Несколько раз описала в воздухе дугу, поблёскивая в приглушённом лунном сиянии.

— Я… я закричу! — голос предательски дрожал, на пару с коленками. Оттого угроза больше походила на комариный писк.

Мгновение, растянувшееся в вечность, и снова скрипнули половицы под чьей-то тяжёлой поступью. Этот зловещий звук быстро затих, забрав с собой мистера Инкогнито.

Уронив непослушное тело на постель, девушка в изнеможении прикрыла глаза. Долго ещё сидела, боясь пошевелиться, вслушиваясь в заполнившую ночной особняк тишину. Пока, сморённая пережитым волнением и усталостью, не забылась тревожным сном.

* * *

Галену не спалось. Не сиделось на месте. Даже дышать без неё получалось с трудом. Полыхавшее в груди пламя, вместо того чтобы угаснуть, ведь теперь Мишель была рядом, в его власти, наоборот, разгоралось. Сжигало молодого человека изнутри.

Ни бешеные полуночные скачки по дороге, лентой стелящейся меж рисовых и хлопковых полей, ни встреча с Элиш — недавно купленной рабыней, которая ему ещё вроде как не наскучила, не сумели погасить этот демонический огонь. Ласки рабыни только ещё больше раздразнили его, распалили воображение. И вместе с разрядкой, дрожью прокатившейся по телу, пришла злость.

Оттолкнув от себя рабыню, пугливо сжавшуюся на холодном полу, молодой человек небрежно поправил одежду. В последний раз мазнул взглядом по своей бессловесной игрушке и вышел в коридор.

Ему всегда нравились покорные невольницы, готовые на всё, лишь бы хозяин остался довольным. Но сегодня покорность эта раздражала. Хотелось, чтобы Элиш была хоть немного похожа на их гостью. Чтобы, прикрывая глаза от удовольствия, на месте рабыни он представлял Мишель.

Но они были как день и ночь. Бойкая, своенравная красавица с горящим взглядом. Едва ли кто-то мог её заменить.

«Да и зачем, — подумал Гален, — «давиться суррогатом», играть в никому не нужные игры, если я уже сегодня могу ей овладеть».

Одурманенный этой мыслью, наследник Блэкстоуна поспешил наверх, к спальне, в которой сном ангела должна была спать его пленница. Не поднялся — взлетел по лестнице и замер на последней ступени, беззвучно выругавшись. Высокая грузная фигура, точно скала, непонятно каким образом выросшая посреди коридора, нависала над тёмным прямоугольником двери. Заветной двери, к которой Гален так стремился.

— Катрина, чтоб тебя! — сквозь зубы выцедил он.

Точно знал, сестра намеренно именно этой ночью отпустила своего «голема» послоняться по дому. И наверняка посоветовала ему поближе познакомиться с гостьей. Чтобы уже завтра, не помня себя от ужаса, Мишель визжала и требовала вернуть её домой.

Но исполнить это желание кареглазой красавицы Гален был не в силах.

Бесшумно, стараясь не производить ни звука, Донеган приблизился к рабу. По крайней мере, Адан раньше им был, работал в поле, пока не превратился в личную игрушку Катрины. Игрушку, которая ненавидела и боялась мужчин этой семьи всеми фибрами своей замутнённой чарами души. Страх — единственное, что сдерживало Адана от смертоубийства.

А мысль о безопасности сестры — единственное, что помогало Галену бороться с искушением вырвать сердце из широкой груди марионетки. Приходилось признать, Катрина и Аэлин нуждались в его защите.

От своих же близких.

— Пошёл отсюда. — Молодой человек едва шевельнул губами, боясь разбудить Мишель.

Ноздри великана затрепетали. Дыхание участилось, уродливо растопыренные пальцы сжались в кулаки, и на плечах, обтянутых видавшей виды рубахой, взбугрились мышцы.

Донеган был высок, но даже ему пришлось приподнять голову, чтобы встретиться со взглядом чёрных, будто бездонные провалы, глаз. Лишь на короткий миг в них мелькнула чистая, незамутнённая страхом ярость, а потом взгляд стал таким же пустым и потухшим.

— Уходи.

Горестно засопев, «голем» развернулся и, скрипя половицами, отправился по длинному коридору, пока тьма безлунной ночи окончательно не скрыла его большую, сутулую фигуру.

Пару минут Гален стоял у двери, не двигаясь. Раздумывал, войти или повернуть обратно. А потом решительно направился к лестнице. Встреча с рабом немного отрезвила. Схлынула страсть, и Донеган велел себе придерживаться первоначального плана — искусить и соблазнить невинную овечку. Это должно было быть несложно и интересно. Просто требовалось немного терпения.

Ну а если желание снова затуманит ему разум… Что ж, к его услугам все рабыни Блэкстоуна и лучшие шлюхи Нью-Фэйтона. Уж как-нибудь да сумеет укротить поселившегося в нём демона.

ГЛАВА 9

Мишель проснулась с тяжёлой головой, словно та за ночь успела превратиться в чугунный котёл. Сказывались волнения минувшего дня и долго мучившая её бессонница. Да ещё эти подозрительные шаги за дверью…

Настроение тоже было не очень. Ей бы радоваться исполнению заветной мечты и скорой помолвке с самым красивым, самым богатым, самым благородным человеком в графстве. В мысленном списке юной мисс этих громких «самых», коими она, не переставая, награждала Галена, было не счесть.

Ей бы радоваться… да только на сердце было неспокойно. И идея остаться тайной гостьей в Блэкстоуне больше не горячила кровь, не кружила голову, а отравляла разум тревогой. Тем более, что сёстры Галена ей не рады. А если уж быть откровенной с самой собой — они просто возмущены выходкой брата, а саму Мишель наверняка считают девицей, необременённой высокими моральными качествами. Да и мистер Донеган неизвестно как отреагирует на присутствие в своём доме гостьи. Наверняка в глазах главы семейства кристально чистая репутация Мишель Беланже окажется запятнана безвозвратно. Даже святые узы брака не смогут её отмыть.

Мишель заходила по комнате, в нервном волнении кусая губы. Что, если случится непоправимое — о её пребывании в Блэкстоуне узнают соседи? Гален, понятное дело, ни одной живой душе не скажет. Но согласятся ли хранить тайну Катрина и Аэлин? Хоть изредка эти язвы куда-то же выезжают. К тому же слуги… Это здесь они делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат. А вот отправят какого-нибудь бездельника в город или на другую плантацию с поручением, а он возьмёт и выложит, что у них, дескать, гостит небезызвестная мисс из Лафлёра. Одна, без сопровождения. Даже без служанки!

— А всё Флоранс! — досадливо стукнула каблуком о пол девушка. — Не захотела отдать мне Серафи!

Слухи в Анделиане распространялись со скоростью смерча. Мишель понимала, если кто из соседей прознает, где она находится, для её доброго имени этот смерч окажется сокрушительным.

Перед глазами возникла мрачная картина: встреча с родителями. Будто наяву увидела Мишель, как по щекам матери катятся слёзы — молва опорочила её дочь. На широком лбу отца, в уголках его тёмных, таких строгих глаз залегают морщины — он хмурится и втайне жалеет, что Всевышний подарил ему такую беспутную дочь, опозорившую весь их род.

— Ах, что же мне теперь делать?! — Мишель заломила руки.

С одной стороны, не хотелось оставлять любимого ни на день, ни даже на час. С другой — девушка понимала, что лучше бы ей сесть на ближайший поезд до Доргрина, а когда вопрос со старшей сестрой разрешится, она со спокойной душой вернётся домой.

— Мне нужно поговорить с ним. Непременно нужно поговорить и всё объяснить, — нарушила Мишель тишину, которая давила, угнетала. — Гален и сам должен понимать, как сильно я рискую, оставаясь здесь.

Переполняемая решимостью, она отправилась на завтрак. Правда, при виде любимого, восседающего во главе стола, почувствовала, что начинает сдуваться. Разве хватит ей сил расстаться с ним? Подобно золотой рыбке, сама того не замечая, Мишель снова попалась на крючок его чар.

Девушка невольно залюбовалась своим избранником. Горделивой осанкой, резким изломом бровей, придававшим его лицу выражение опасной, будоражащей хищности. Губами, которые вчера почти касались её губ в самом сладостном, головокружительном, упоительном поцелуе.

Мишель тряхнула головой, прогоняя наваждение. Тяжёлая копна тёмных волос, уложенных под белую сетку, шевельнулась в такт её движению.

— Присаживайтесь, Мишель, — с напускной вежливостью сказала Катрина, обращаясь к неуверенно застывшей на пороге девушке.

Насилу оторвав взгляд от своего идола, которого, кажется, уже готова была боготворить, гостья заняла место рядом с угрюмой Аэлин.

Сегодня за завтраком им прислуживала та самая служанка, что вчера пыталась поговорить с Мишель. Утром девушка о ней даже не вспомнила. Куда больше её теперь пугал не бессвязный лепет какой-то там рабыни, а то, что кто-нибудь в будущем может усомниться в её девичьей чести. Да и неизвестный под дверью больше не занимал мысли Мишель. Она бы предпочла каждую ночь просыпаться от того, что кто-то сопит в дверную щель её комнаты, но при этом оставаться спокойной за своё доброе имя.

— Как вам спалось? — растягивая губы в фальшивой улыбке, с не менее фальшивым участием поинтересовалась Аэлин.

За что получила убийственный взгляд от брата. Наверное, если бы глаза Галена могли стрелять пулями, как из пистолета, голова кузины уже давно бы превратилась в решето.

— Спасибо, отлично, — вежливо отозвалась Мишель.

От девушки не укрылось, как дрогнула рука неуклюжей рабыни, когда та накладывала оладьи в тарелку старшего сына Сагерта Донегана.

Но сфокусироваться на этой мысли Мишель не успела, её отвлекла Катрина, задав очередной каверзный вопрос, который гостья даже не расслышала. Пришлось переспрашивать и сосредотачивать всё своё внимание на девицах, явно вознамерившихся продолжить вчерашний допрос. Словно она, Мишель, была подсудимой, а мисс Донеган и мисс Кунис дотошными прокурорами.

Гален пытался осадить сестричек, но угомонить их оказалось не так просто. К тому же молодой человек по большей части не слышал журчанье девичьих голосов, поглощённый раздумьями и созерцанием Мишель. Которая была для него слаще политых мёдом кукурузных оладий. Вместо них наследник Блэкстоуна с удовольствием бы полакомился своей смущённой, заливающейся краской гостьей.

После завтрака, ставшего для Мишель настоящим испытанием, Гален предложил ей прогуляться по окрестностям. Девушка с готовностью согласилась, так ей не терпелось оказаться подальше от мрачного, пронизанного угнетающей атмосферой особняка. Мишель пока и сама не понимала, почему так рвалась на воздух. Ей бы следовало влюбиться в этот дом, как влюбилась в его хозяина, но Блэкстоун ей решительно не нравился.

«Быть может, когда поженимся, уговорим родителей построить для нас новый дом, — спускаясь вместе с Галеном по ступеням веранды, оплетённой растением с тёмно-зелёными крупными листами, размышляла Мишель. — Пусть он будет небольшим, но светлым и уютным, как наш Лафлёр. Я смогу обставить его по своему вкусу, новой изящной мебелью. А вокруг дома посажу жасминовые кусты и персиковые деревья. И цветов побольше…».

Блэкстоуну явно не доставало красок. Даже полуденное солнце было не в силах оживить его угловатый, с резкими очертаниями фасад и подъездную аллею, которая и в этот столь ясный день утопала в тени из-за почти сплетавшихся друг с другом густых крон деревьев. Две боковые аллеи, полукружиями расходившиеся от дома, обрамлял какой-то неказистый жиденький кустарник. Да изредка на фоне зелёных газонов темнели узоры кованых скамеек.

Конная прогулка Мишель понравилась. Она с удовольствием прокатилась по владениям Донеганов, полюбовалась бескрайними полями и бесчисленными трудившимися на них работниками. Успела помечтать о том, что когда-нибудь большая часть этих земель достанется её детям, и на какое-то время тревога отпустила сердце девушки, вытесненная предвкушением счастливого будущего.

— Вы ведь помните моего брата, Кейрана?

Погружённая в мысли о том, где будет лучше построить дом — уж точно подальше от этих жутких болот и поближе к Лафлёру, — Мишель даже не поняла, как они с обсуждения грядущего барбекю у О’Фарреллов, который она будет вынуждена пропустить из-за того, что якобы гостит у тёти с дядей (а лучше б не якобы!), вдруг переключились на ещё одного Донегана.

Встрепенувшись, ответила:

— Помню, но смутно.

Постаралась нарисовать в уме лицо Кейрана — не вышло. Единственное, что навсегда отложилось в памяти, — это дождливый осенний вечер. Такой же сумрачный, как и тогдашнее настроение восьмилетней девочки. Мишель всё пыталась уговорить Флоранс взять её с собой к Лаврасам, к которым собиралась шумная компания, состоявшая из Донеганов, вездесущих О’Фарреллов и ещё нескольких девушек, непрестанно хохочущих над шутками парней.

Все они были старше Мишель на несколько лет, но ей это казалось недостаточно веским поводом для отказа. Девочке тоже хотелось провести приятный вечер у камина, поедая жареные каштаны и горячие вафли. Слушать страшилки о духах, прежде населявших Анделиану, о вуду-колдунах и их опасном колдовстве.

Флоранс уже почти оттаяла, почти согласилась, когда этот противный мальчишка, Кейран, больно дёрнул Мишель за одну из косичек и с гадкой усмешкой заявил, что такой сопливой мелочи, как она, не место в компании взрослых.

Это сейчас за возможность провести немного времени с мисс Беланже любой джентльмен готов хоть на дуэли стреляться. А тогда Мишель была обидчивым ребёнком. Ещё не красавицей, но уже дерзкой и своенравной. А ещё очень злопамятной. Так и не смогла вырвать из сердца тот горький для неё эпизод. Забыть о том, как Кейран посмеялся ей в лицо, а потом, обдав каскадом брызг из ближайшей лужи, помчался к просёлочной дороге. Следом за ним, весело переговариваясь, Лафлёр покинули и остальные. А она осталась стоять, одна, под мелко моросящим дождём, глотая слёзы обиды и давая себе обещание когда-нибудь, непременно, совершенно точно, отомстить негодяю.

— И как поживает ваш брат? — с натянутой улыбкой поинтересовалась Мишель, а про себя добавила:

«Надеюсь, ему сейчас икается».

Донеган неопределённо пожал плечами:

— Надеюсь, хорошо. В последние месяцы мы почти не списывались.

— Долго ему ещё учиться?

— До следующей зимы.

«И всё же какая у Галена неприятная семейка», — невольно подумалось Мишель.

На обратном пути гостеприимный хозяин показал ей розарий, разбитый за домом. В зелени арок, что уводили к беседке, только-только проклёвывались лимонно-жёлтые, кремовые, как сливки, и ягодно-красные, словно пунш, тугие бутоны. Да в пышных шапках клумб, обложенных серым камнем, то тут то там виднелись первые, ещё не распустившиеся розы.

— Катрина помешана на цветах. Трясётся над каждой клумбой, как если бы это был её ребёнок.

— Чудесное место. — Мишель восторженно озиралась по сторонам, представляя, как здесь должно быть прекрасно летом, когда всё вокруг утопает в цветах, а в воздухе витает изысканный аромат роз. Маленький островок красоты посреди бескрайнего океана серости и мрака.

Мишель никак не находила в себе смелости заговорить с Галеном о своём отъезде. Понимала, что тянуть не стоит, да только хватит ли ей духу стереть своими словами улыбку с красивых губ и погасить блеск счастья в любимых глазах?

Ей следовало сказать всё сейчас, пока они наедине, сидят в беседке и смотрят друг на друга, не в силах отвести взглядов. Гален поймёт. Не может не понять. Самое сложное выдавить из себя первое слово…

Только Мишель набралась храбрости, чтобы с самым несчастным и кротким видом озвучить своё решение, как молодой человек легко приподнял её руку и прикоснулся к чуть дрогнувшей кисти губами. Долгим, обжигающим поцелуем. Таким же обжигающим, как взгляд серых, точно сумрачное небо глаз, в которых отражались всполохи желания. Волна из чувств, среди которых преобладали восторг и предвкушение неизведанного, обрушилась на Мишель, и её зыбкую уверенность смыло, точно хрупкий песчаный замок.

Сердце в груди стучало всё быстрее. У Мишель перехватило дыхание. Вот один поцелуй опалил тонкое девичье запястье — девушка и подумать не могла, что кожа на нём такая чувствительная. И что дрожь, пробегающая по телу, может быть столь приятна.

Волю сковали незримые путы влечения, с которым не было сил бороться. Мишель растворялась в гипнотическом взгляде охотника. Дышала через раз, считая секунды до того момента, как Гален, проложив дорожку из поцелуев по её руке, заключит Мишель в объятия.

Сердце в груди уже не стучало, а трепетало, словно пойманная сачком бабочка.

— Гален, я хотела поговорить с вами… — прошептала за миг до поцелуя.

Понимая, что на сей раз искушение сильнее любых доводов рассудка, покорно прикрыла глаза. Сводящее с ума чувство, имя которому любовь, опьянило Мишель не хуже самого крепкого вина.

А вот внезапное появление управляющего, мерзкого Бартела, наоборот, отрезвило. Подействовало на затуманенный разум девушки, как ушат ледяной воды. Заслышав тяжёлые шаги — под ногами мужчины хрустела каменная крошка, а потом и увидев движущуюся к беседке высокую крепкую фигуру управляющего, Мишель подскочила как ошпаренная и стыдливо потупилась, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Прошу меня извинить, — поклонился мужчина. — Надеюсь, я не помешал.

В ответ Бартел получил убийственный взгляд и резкий, почти грубый вопрос:

— Что случилось?

— Один из рабов… — Управляющий покосился на гостью и выразительно замолчал.

В отличие от Галена, резко подхватившегося, Мишель ничего не поняла. Кивнула только, когда молодой человек ей поклонился и, извинившись за то, что вынужден её покинуть, стремительно двинулся за слугой к дому.

Немного посидев в беседке, приведя в порядок мысли и чувства, девушка тоже решила вернуться в дом и поискать служанку, разговор с которой вчера прервал управляющий.

Вечно появляется в самый неподходящий момент!

Рабыня обнаружилась в бельевой: раскладывала по полкам стопки накрахмаленного до хруста постельного белья. При виде Мишель пугливо вздрогнула и отвернулась, сделав вид, что расправляет на сложенной квадратом простыне невидимые глазу складки.

— Мы не договорили вчера.

— Не гневайтесь на меня, госпожа, — замямлила женщина. — Просто увидев вас, одну, без сопровождающих, я очень испугалась. Всё же вы мне не чужая. Что скажут люди, когда узнают, что вы гостите у Донеганов? Мисс, лучше уезжайте. Скорее уезжайте.

Как соль на рану.

Мишель вспыхнула:

— Обойдусь без твоих советов!

— Пожалуйста, — в голосе рабыни слышалась мольба.

Разумом Мишель понимала, что женщина права, но как же ей не нравилось, когда кто-то тыкал её носом в её же ошибки! Тем более какая-то там служанка.

— Сама разберусь, — буркнула строптивица и рванула к себе.

За обедом Гален отсутствовал, а потому очередное общение с будущими родственницами превратилось в Мишель в самую изощрённую пытку. Катрина и Аэлин умели колоть словами, а Мишель была слишком поглощена своими переживаниями, чтобы обороняться.

В итоге, сославшись на головную боль, покинула столовую, не дождавшись десерта. Надеялась, что послеобеденный сон вернёт силы и присутствие духа, но уснуть не получилось. Мишель вертелась в постели, не способная найти облегчение даже в коротком забытье.

Чувствуя, что задыхается в этой комнате, в этом доме, поднялась и, стараясь не шуметь (Катрина и Аэлин наверняка спали), отправилась вниз. Оказаться в беседке, окружённой зеленью клумб, — это было единственное, чего она сейчас желала.

В холле, пол которого был расчерчен, словно шахматная доска, чёрными и белыми квадратами, Мишель остановилась. Дверь, что находилась справа, вела в огромную гостиную, в которой, если вынести мебель, можно было запросто устраивать балы и приглашать на них всех соседей. По левую руку девушки располагалась библиотека, в которую Мишель ещё не успела заглянуть.

Створки были чуть приоткрыты, и из библиотеки доносились громкие голоса. Гален и Катрина то ли ругались, то ли спорили, а когда Мишель поняла, кто явился яблоком раздора, на цыпочках подкралась к двери, понимая, что просто не сможет сейчас уйти дышать воздухом.

— Ты должен избавиться от неё!

— Я сказал — нет!

Гален чуть ли не рычал, Катрина уже почти визжала.

— Сумасшедший! Ты должен жениться на Флоранс! Должен!!! Я не хочу умирать! Неужели ты пожертвуешь мной и Аэлин ради сиюминутной слабости?!

Мишель задержала дыхание, а в следующее мгновение почувствовала, как земля уходит из-под ног, и сердце, не выдержав острой, испепеляющей боли, останавливается.

Короткая, едва различимая усмешка и фраза, приговором прозвучавшая для неё:

— Конечно, нет. Поиграюсь, а когда надоест, отправлю обратно. Ты же знаешь меня, сестрёнка. Семья превыше всего.

ГЛАВА 10

Мишель стояла, забыв, как дышать, и не могла сдвинуться с места. В голове противно шумело, мысли путались. А сердце, замерев на какую-то долю секунды, вдруг снова пустилось вскачь.

Когда она услышала гневное:

— Отец прибьёт тебя!

Дробь каблуков, заглушаемая ворсом ковра. Отчитав брата, мисс Донеган спешила покинуть библиотеку. Мишель и сама не поняла, как сумела сбросить оцепенение. А следом и туфельки, чтобы производить как можно меньше шума. Птицей взлетев по лестнице, добежала до конца коридора и, только оказавшись в гостевой комнате, дала волю слезам. Глаза затянула туманная пелена, и в голове клубилось нечто подобное. Мишель чувствовала, как вокруг неё и в ней сгущается тьма, поглощая то яркое, пламенное чувство, которым она жила последние месяцы.

Всего несколько минут назад она была счастлива. И пусть это счастье омрачалось тревогой за собственную репутацию, то, что Мишель испытывала сейчас, ни в какое сравнение не шло с прежними переживаниями. Девушке казалось, что в груди у неё поселился маленький злобный человечек с крошечным, но оттого не менее острым копьём, которым он снова и снова колол ей сердце, и эта боль сводила с ума.

Хотелось кричать, но даже будучи в состоянии, близком к истерике, Мишель понимала, что не может себе этого позволить. Не здесь и не сейчас. Потом, когда окажется дома, вволю наревётся на груди у матери, согреется в её тёплых, нежных руках. А сейчас единственное, что она могла себе позволить, — это броситься на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно рыдать.

Спустя час или, может, два, когда слёз больше не осталось, Мишель заставила себя подняться. Мозг, пытаясь справиться с горьким разочарованием, хоть как-то притушить боль, подсовывал назойливую мысль: может, Гален солгал Катрине? Солгал, лишь бы отделаться от этой липучки.

И тут же на смену столь обнадёживающему предположению, проливавшему бальзам на истерзанную душу, приходило другое. Болезненное, но, увы, более правдоподобное: приворот разжёг в нём похоть и страсть, а любви в сердце Галена Донегана отродясь не было.

Мишель гнала от себя эту мысль как могла, потому что пока была не в силах её принять. Но и обманываться больше не собиралась. Хоть так было бы проще, обида бы не жгла, и маленький кровожадный человечек не издевался бы над окровавленным куском плоти, казалось, стучавшим в груди лишь по инерции.

В силу юного возраста Мишель часто шла на поводу у эмоций, действовала сгоряча. Однако в минуты опасности взбалмошная девчонка внутри неё пугливо пряталась, уступая место другой Мишель, решительной и собранной. Чувства вытеснял холодный рассудок.

Ведь это же она в прошлом месяце на охоте распугала стаю волков, обступивших их со всех сторон. Флоранс от ужаса чуть повод из рук не выпустила и не свалилась с лошади, так и норовившей подняться на дыбы. Если бы не Мишель, предупредительно пальнувшая из пистолета в землю в паре дюймов от самого крупного хищника, кто знает, быть может, у старшей сестры и не было бы помолвки.

— Если любит, отпустит. А нет… Если то, что сказал Катрине, — правда… Тогда мне нужно срочно отсюда выбираться!

Девушка решительно поднялась, кое-как привела себя в порядок: умылась и причесалась. После чего, пожелав себе удачи, отправилась на поиски Донегана.

Наследник Блэкстоуна обнаружился там же, где Мишель видела, а вернее, слышала его в последний раз. «Поиграюсь, а когда надоест, отправлю обратно». Страшные слова. Будто калёным железом обожгли сознание, навсегда отпечатались в её душе.

Гален стоял к ней вполоборота с книгой в руках. Сюртук был перекинут через спинку кресла, что темнело возле камина. С подлокотника небрежно свисал галстук. В натопленной комнате было жарко, и молодой человек позволил себе некоторую вольность: расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава. Хоть и не должен был делать этого, ведь в доме находилась незамужняя гостья.

Но, как уже Мишель успела заметить, Донегану было плевать на многие правила.

Мрачный, задумчивый и такой опасно притягательный — слишком сильное влияние он оказывал на неё. При виде Галена Мишель смущалась, терялась, тянулась к нему, неосознанно стремясь оказаться с ним рядом, вновь ощутить жар его прикосновений, услышать глубокий, дурманящий голос.

Кто бы мог подумать, что в иные моменты этот голос может быть таким колючим и холодным.

Мишель зажмурилась, призывая на помощь всю свою силу воли. Сжав кулаки, так, что побелели костяшки, и ногти больно вонзились в ладони — неприятное, но необходимое сейчас чувство, помогало не пьянеть от любви в присутствии Донегана, — девушка шагнула в комнату.

В полумраке черты лица Галена казались более мягкими, и улыбка, коснувшаяся тонких губ, получилась искренней, выражала любовь и нежность. За которыми таилось что-то ещё… Какая-то скрытая жажда, тёмная и опасная, которую Мишель в нём прежде не замечала. А может, не хотела замечать… Вдруг пришло осознание, что она смотрит не в лицо человека, которого даже после столь болезненного прозрения по-прежнему горячо любила, а любуется искусной маской. И лишь глаза в её прорезях было не спрятать. Они выдавали истинные чувства охотника и его желания.

— Вы плакали? — Маска нежности сменилась выражением заботы и беспокойства.

Для Мишель этот разговор был хуже пытки. А потому, желая с ним поскорей покончить, девушка выпалила:

— Меня греет мысль, что вы решились на похищение, потому что влюблены в меня. Но я переживаю за своё доброе имя, которое может быть опорочено. Я не хочу, но, боюсь, буду вынуждена уехать. Завтра утром.

Мишель не представляла, как выдержит в этом доме ещё одну ночь, но понимала, что в столь поздний час на вокзал её никто не отпустит.

Взгляд Донегана потемнел. Или, быть может, всё дело в пламени, которое то шипело и ярилось в камине, то почти терялось среди почерневших поленьев, и тогда полумрак в библиотеке становился гуще.

Громкий хлопок — это сомкнулись половинки книги, после чего она была отправлена на стол. Разделявшие их несколько шагов Гален преодолел мягко и бесшумно. Как будто подкрадывался. Неимоверных усилий стоило Мишель остаться на месте, не вздрогнуть под его взглядом и не сгореть от мимолётного прикосновения его пальцев, скользнувших по щеке.

Старые ходики лениво тикали на стене, и этот звук был единственным, что нарушал тишину библиотеки. Тик-так, тик-так — отсчитывали они секунды и напряжённые удары сердца в груди девушки.

Мишель ждала ответа.

Ещё одно касание жёстких пальцев, взгляд глаза в глаза, затягивающий, как в омут. И вот наконец висок обжигает дыхание и слышится хриплый шёпот:

— Я не могу тебя отпустить.

Девушка шумно сглотнула. По телу одна за другой пробежали волны озноба. Гордо вскинув голову, Мишель снова посмотрела в глаза человека, которого в мыслях назвала «предателем», и теперь боролась с искушением отвесить мерзавцу пощёчину. Конечно, леди так не поступают. С джентльменами.

Но джентльменов, как оказалось, в этой комнате не было.

Постаралась, чтобы голос прозвучал твёрдо и холодно:

— Я не спрашиваю вашего разрешения, сэр, а просто ставлю в известность. Заставив меня приехать в Блэкстоун, вы навлекли на меня тень позора. И я…

— Я не могу. Тебя. Отпустить, — отчеканил Донеган. Обжигающие пальцы впились ей в подбородок, заставив ещё больше запрокинуть голову. И вот Мишель снова в плену опасно потемневших глаз, взгляд которых, казалось, проникал в самую душу, и, притупляя страх, оплетал её тело путами безволия. — Не сейчас. Вы останетесь здесь, мисс Беланже. До приезда моего отца. Может, чуть дольше. Вам всё ясно?

В голове противно зашумело. А ладонь уже просто-таки зудела — так сильно хотелось ударить негодяя. Зажмуриться, отвернуться, лишь бы перестал её касаться. Рвануть прочь, убежать, сбросить с себя оковы губительных чар.

Мишель чувствовала себя марионеткой в его руках и ничего не могла с этим поделать. Пыталась бороться с подавляющей силой, но только ещё больше слабела. И физически, и эмоционально.

В конце концов короткое противоборство закончилось для девушки сокрушительным поражением. Опустошённая, как будто выпитая до дна, Мишель прикрыла глаза и позволила Галену себя обнять. Не отшатнулась, когда он прижался к её виску губами, после чего, как куклу, усадил в кресло.

— Ты сопротивляешься…

Она больше не видела его лица. Окружающая обстановка — наслаивающиеся друг на друга пятна света. И острый запах гнили, от которого ещё больше кружится голова.

Так пахнут демоны или убийцы.

Мишель и сама не поняла, откуда взялось это сравнение. Оно затерялось среди других мыслей, потонуло в вязком болоте, в которое стараниями Галена превратилось её сознание.

— Забавно. Флоранс я могу внушить что угодно. А тебе… Упрямая девочка. — Гален, лаская, дотронулся до её щеки подушечками пальцев и сказал вкрадчиво: — Но так даже интересней. Тем слаще будет победа…

Он ещё что-то шептал, перемежая бессвязные фразы с поцелуями, которые не хуже пламени обжигали ей лицо, шею, плечи. Но не доставляли ни радости, ни удовольствия.

От прикосновений рук, крепко сжимавших её за талию, жадно мявших ей бёдра, Мишель хотелось вопить. Но вместо криков с губ срывались лишь слабые стоны, ещё больше распалявшие охотника.

Девушка уже готова была умолять его остановиться, когда под сводами библиотеки раздалось оглушительное:

— Это же омерзительно!

Мишель и подумать не могла, что когда-нибудь так обрадуется появлению Катрины.

— Со своими шлюхами, будь добр, уединяйся в своей спальне! А здесь тебе библиотека!

В какой-то момент Мишель почувствовала, что пальцы Донегана больше не блуждают по её телу, стремясь коснуться её везде, где только можно, и он не кусает ей губы, сминая их в бесстыдном поцелуе.

— Пожалуй, я немного увлёкся, — без тени сожаления, скорее, с насмешкой, отозвался Гален и распорядился: — Побудь пока здесь, Катрина. И как только наша гостья придёт в себя, отведи её в комнату. Будет лучше, если сегодня Мишель поужинает одна.

Раздался шелест юбок, шаги, приглушаемые ворсом ковра, а следом гнетущую тишину нарушил негодующий возглас мисс Донеган:

— Она под внушением? Демоны, Гален! Да что с тобой происходит?! Ты не то одержим ею, не то совсем умом тронулся!

— Дорогая, хватит кусаться и брызгать ядом. Я и так за последние пару дней уже достаточно им протравился. — Приблизившись к зеркалу, слабо поблёскивавшему над камином, молодой человек повязал чёрный галстук, оправил рубашку, улыбнулся своему отражению и любовно пригладил волосы. Стянув со спинки кресла сюртук, весело добавил, обращаясь к исходящей бессильной злостью родственнице: — Я сегодня ужинаю у Беланже. Уделяя внимание одной сестре, не стоит забывать о другой.

Катрина что-то неразборчиво проворчала, но образумить брата — девушка это понимала — было ей не по силам. Мужчины в их семье отличались необузданным темпераментом. Сумасшедшие, отчаянные. Дикие.

Хищники, которые, казалось, появлялись на свет только лишь для того, чтобы потакать своим прихотям и утолять свои низменные желания. А женщинам… Женщинам в их семье оставалось нести на хрупких плечах бремя проклятия.

И пусть ни она, ни Аэлин не были убийцами, порой Катрина ловила себя на мысли, что с радостью отняла бы чью-то жизнь, как это были вынуждены делать её отец с братьями, за глоток свободы. За возможность хотя бы одним глазком увидеть окружающий мир.

Но её миром был Блэкстоун.

И она ненавидела этот мир.

Мишель открыла глаза. За окном шумели деревья. Старый дуб, раскинувший свои ветви перед окнами гостевой комнаты, не переставая царапал ставни, и в его густой тёмной зелени раздавалось монотонное уханье филина.

Первые мгновения, пока разум ещё не покинуло вязкое марево сна, Мишель бездумно разглядывала лепные узоры, пузырившиеся на гладкой поверхности потолка. Но постепенно образы недавнего прошлого стали заполнять сознание. Девушка резко села на постели, едва не закричав от опалившего сердце гнева.

Хотя гневом это полыхавшее в груди чувство едва ли можно было назвать. Скорее, ею овладело дикое, безудержное исступление. Подвластная ему, Мишель резко подскочила и бросилась к двери.

Совсем не удивилась, обнаружив ту запертой. Только ещё больше разозлилась. Принялась толкать створку, остервенело дёргать за ручку, даже в сердцах ударила по деревянной преграде ногой. Приходилось признать, двери в Блэкстоуне были сделаны на совесть. Мишель заскрежетала зубами, чувствуя, что ещё немного, и взорвётся от переполнявших её эмоций. Ярость, обида, злость искали выход и, не находя, кружили ей голову, сводили с ума.

У Мишель возникло непреодолимое желание что-нибудь расколотить. Фаянсовый кувшин, например, что стоял на туалетном столике. Или вон ту вазу на каминной полке, в которой желтели срезанные утром полевые цветы.

Лишь чудом справилась с искушением, строго наказав самой себе:

— Даже не думай! Разбудив этого мерзавца, сделаешь только хуже.

Распахнув ставни, Мишель окунулась в синюю, полную запахов и звуков ночь. Разочарованно поджала губы — вариант с прыжком приходилось отмести сразу. Она, конечно, мечтает исчезнуть из этого проклятого места. Но только сбежать домой, а не отправиться в лучший мир.

Растущая луна, ещё не полная, но уже имевшая округлые очертания, светила высоко в небе в мутном, дымчатым ореоле. Серебрила кроны деревьев, зелёными арками смыкавшиеся над подъездной аллеей.

Девушка принялась теребить прядь волос, сосредоточенно размышляя. Перелезть через ворота ей труда не составит. А вот спуститься по дереву, уповая на свою гибкость и удачу, — было рискованно. Ещё рискованнее бежать через лес, через болота в Лафлёр. Настоящее безумство! От одной только мысли оказаться глубокой ночью в глухой чаще на девушку волна за волной накатывала паника, холодели руки, а босые ступни начинали колоть тысячи иголок. Но ещё большим безумием было бы оставаться здесь и сидеть сложа руки. Превратиться в игрушку, в рабыню для Донегана. Ведь как раз эту позорную участь он для неё и уготовил.

Почувствовав, как снова внутри всё вскипает от гнева, Мишель тряхнула головой. Нет, она не будет играть по его гнусным правилам! Сегодня же распрощается с Блэкстоуном! А потом сделает всё возможное и невозможное, чтобы расторгнуть помолвку негодяя и её сестры.

Если раньше Мишель мечтала об этом ради себя, то теперь у неё появился куда более веский повод, нежели собственная влюблённость.

«Нечего делать Флоранс замужем за таким уродом! — решила средняя Беланже. — Да ещё и в этом жутком, мрачном поместье».

Найдёт себе жениха получше.

И она, Мишель, тоже найдёт. Потом. Когда сбежит отсюда и успокоится. И боль, дурацкая, не желавшая никак стихать боль, перестанет точить ей сердце.

— И почему я не обратила внимания на слова Мари Лафо? — ворчала девушка, подвязывая длинную юбку, чтобы не мешала спускаться по дереву. — Ведь действительно же животное… Уф! Так бы и повыдёргивала ему клыки. И руки бы поотрывала, чтобы больше не смел до меня дотрагиваться!

Нашарив в темноте туфли, обулась.

В детстве Мишель была бойкой, непоседливой девочкой. Предпочитала игре с куклами общество мальчишек-рабов. Они научили её и бегу с препятствиями, когда вместе удирали с соседской фермы, где обчищали фруктовые деревья, и лазанью по тем самым деревьям, и много чему ещё.

И сейчас Мишель мысленно благодарила друзей детства за то, что в своё время помогли ей преодолеть боязнь высоты. Произнеся короткую молитву Всевышнему, девушка оглянулась на комнату, в которой испытала самые счастливые и самые ужасные мгновения в своей жизни. Пожелав больше никогда сюда не возвращаться, перекинула через подоконник одну ногу, за ней другую.

Стараясь не смотреть вниз и не думать о том, сколько же ярдов отделяют её от земли, начала осторожно спускаться по старому дубу, мечтая о том, что уже к утру окажется дома.

Выдернет из вольта иголку и будет вспоминать о днях, проведённых в Блэкстоуне, как о страшном сне.

Умирая от страха, покрываясь от напряжения испариной, Мишель переступала с ветки на ветку. Внизу темнели кусты чубушника, в жаркое время года облачавшиеся в белоснежное убранство из крошечных, сладко пахнущих цветов.

Интересно, если сорвётся, кусты смягчат удар от падения? Хотя бы чуть-чуть. Или её бесславно вернут в треклятую комнату, уже с переломами. Может, когда превратится в обмотанную бинтами мумию, Гален потеряет к ней интерес.

И тем не менее проверять, так это будет или нет, Мишель совершенно не хотелось.

— Ты мне заплатишь, Донеган! Заплатишь за всё! — словно молитву Всевышнему, только воинственно шипя сквозь зубы, повторяла Беланже.

Решила, что будет справедливо — справедливо по отношению к самой себе — столь сильное чувство, любовь, что огненным цветком распускалась у неё в груди, обратить в полярно противоположное, такое же всепоглощающее и жгучее.

Ненависть.

— Я тебе покажу, как похищать и удерживать силой леди! — Неосторожный шаг, и под ногой предательски хрустнула ветка.

Тоненько вскрикнув, Мишель сорвалась с дерева. Благо полёт оказался коротким, а приземление прошло почти безболезненно. Лишь тоненькие веточки, густо усеянные молодой листвой, в ночи казавшейся почти чёрной, неприятно царапнули кожу.

— Ай! — Мишель тут же прикусила язык, вспомнив, что у неё в самом разгаре побег. Нужно быть предельно осторожной и стараться не шуметь.

В окнах библиотеки, располагавшейся прямо под её временным пристанищем, не мелькало ни единого лучика света. Даже пламя в камине уже успело погаснуть. Значит, никто из Донеганов не стал засиживаться допоздна: с книгой, если бы это были Айрин или Катрина, либо же с бокальчиком кукурузного виски, который так чтили здешние джентльмены.

Позволив себе короткую передышку, чтобы дать успокоиться сердцу, исступлённо колотившемуся в груди, Мишель со всех ног бросилась по центральной аллее — этому зелёному туннелю, в котором мечтала затеряться, раствориться. Исчезнуть.

Ветер, безжалостно бьющий в лицо, трепал волосы, холодом жёг обнажённые плечи. Мишель запоздало отругала себя за то, что даже шали не догадалась захватить. И если днём, когда припекало солнце, бывало даже жарко, то ночи на юге Анделианы всё ещё оставались прохладными, напитанные туманом, с промозглым воздухом.

Девушка убеждала себя не делать этого и всё равно, прежде чем ухватиться за кованые узоры ворот, оглянулась на тёмную громаду Блэкстоуна, будто вобравшего в себя страхи и боль всех тех, кто жил в нём, ныне и прежде, долгие десятилетия.

Его хозяев. Его рабов.

Мелькнула мысль, быть может, абсурдная, что все, кто попадают сюда, становятся узниками. Узниками этого жуткого, отвратительного места.

— Но только не я! — шёпотом заявила в пустоту беглянка и, подтянувшись, стала взбираться наверх.

Предвкушение свободы пьянило и будоражило, заставляло дыхание сбиваться на хрип, ладони — потеть. Отчего те так и норовили соскользнуть с очередного серого завитка, и тогда сердце Мишель замирало. А потом, когда она снова с упрямством сжимала холодный металл, принималось бешено колотиться. Чем выше взбиралась, тем сильнее кружилась голова, и перед глазами всё пускалось в безумную круговерть.

Мишель как могла старалась унять рвущуюся наружу радость, напоминая себе, что впереди самое сложное — пробраться через лес, минуя кипарисовые болота, и не увязнуть в одном из них, превратившись в чей-то вкусный десерт.

Средняя Беланже мало чего боялась в жизни, но от одного лишь вида аллигатора, неспешно выбирающегося из воды, могла запросто лишиться чувств.

Девушка успешно перелезла через высокие кованые ворота. Порадовалась очередной своей, пусть и крошечной, победе и, не теряя времени, бросилась к перекрестью дороги… чтобы замереть на нём как вкопанная. Вдали тёмной точкой обозначилась повозка, и в ночную тишь ворвалась дробь лошадиных копыт.

Мишель попала в ловушку ужаса, ещё более сильного, чем тот, который мог бы вызвать аллигатор, неожиданно выползший из кустов и раскрывший в паре дюймов от неё свою гигантскую пасть. Этот панический страх парализовал не только мысли, но и тело. Драгоценные мгновения были безвозвратно утеряны. Слишком поздно беглянка сбросила с себя оцепенение, слишком поздно побежала в противоположном повозке направлении.

Понимала, что её заметили — об этом свидетельствовали предупреждающие крики и яростная брань, — и тем не менее не могла остановиться, надеялась ещё хотя бы на несколько секунд побыть свободной.

Но её лишили и этого. Спрыгнув с ещё не успевшей притормозить коляски, Гален схватил девушку в охапку. Злые слёзы бессилия брызнули из карих глаз.

— Пусти! Пусти! Пусти же меня-а-а!!! — Мишель царапалась, как разъярённая кошка, дёргала ногами, тщетно пытаясь вырваться. Рыдала, захлёбываясь криком, изворачивалась ужом, мечтая побольнее укусить обидчика.

Тщетно. Хватка у Донегана была железная.

«И в груди вместо сердца тоже, наверное, уже порядком проржавевшая железяка!» — уходя за грань реальности, мысленно простонала девушка.

Сознание и кожу у виска, прежде чем веки, отяжелев, сомкнулись, обжёг яростный шёпот:

— Я же сказал: ты моя! Не отпущу. Ни сейчас и никогда!

ЧАСТЬ II

Узники чар

ГЛАВА 1

Мишель как могла оттягивала роковой момент пробуждения, не желая открывать глаза и возвращаться к реальности, что была пострашнее самого жуткого ночного кошмара. Знала, что спросонья не устоит перед искушением, уступит слабости, позволив себе обмануться на короткое мгновенье. И тогда сердце, глупое, забьётся чуточку быстрее от ложной надежды: она дома, нежится в своей постели. Не было никакой поездки к занудам-родственникам, и уж точно она не стала жертвой подлого похищения.

Она не пленница. Мишель Беланже — беззаботная юная аристократка. Любимая родителями дочь, почитаемая слугами хозяйка, боготворимая поклонниками первая красавица графства.

А главное, она свободна и никому не принадлежит!

Но это была неправда.

Девушка беспокойно завертелась, чувствуя, как тело покрывается испариной, а одежда словно бы тает. Исчезает одеяло, белёсым маревом стекая на пол. Обнажая её перед настырным, без стыда и совести наблюдателем.

Гален раздевал её взглядом.

Мишель подскочила на постели, глотнула ртом воздух, которого вдруг стало мало. Кислорода катастрофически не хватало. И утренней прохлады, что сумела бы потушить пламя румянца на щеках.

От пристального, жадного внимания Донегана становилось жарко. Невыносимо душно. Но вместо того чтобы скинуть одеяло, девушка натянула его до самого подбородка.

— Что ты здесь делаешь? — голос прозвучал болезненно хрипло, и в первое мгновение Мишель даже не поняла, что это она что-то произнесла.

— Ты совсем другая во сне. Такая трогательно-беззащитная. Не всякой девушке удаётся сочетать в себе невинность с порочной соблазнительностью.

Несмотря на то, что солнце было высоко в небе и щедро освещало комнату, превратившуюся для Мишель в ненавистную клетку, вокруг Галена, казалось, сгущалась тьма.

Тьма таилась и в его взгляде, полном неудовлетворённого желания.

Неудовлетворённого пока. Мишель вздрогнула и с силой, на какую только была способна, вцепилась в одеяло.

— Ты теперь всё время будешь здесь торчать и пялиться на меня?! — Если два дня назад, проснувшись и увидев Галена, она почувствовала дурманяще-сладкий вкус радости — от осознания, что он рядом, то теперь на губах горчило от страха.

Молодой человек расслабленно откинулся на спинку стула.

— Разве мог я отказать себе в удовольствии провести с тобой какое-то время? Хоть, признаюсь, удовольствие это несколько сомнительное. Я бы даже сказал, изощрённое. Смотреть и не иметь возможности прикоснуться. К твоей коже. Твоим губам.

Донеган потянулся, сцепив за головой пальцы. Плавно поднялся на ноги, словно хищник перед атакой, и Мишель вся внутренне напряглась.

— Нет, возможность у меня, конечно, есть. Но мне бы всё же не хотелось принуждать тебя силой.

— А сейчас ты чем занимаешься? — прошипела пленница, мечтая стать кошкой и расцарапать ухмыляющуюся, самодовольную физиономию наследника Блэкстоуна. — Насильно удерживаешь меня в этом доме!

Мишель подалась вперёд, представляя, как будут смотреться следы её ногтей на холёном лице Донегана. От резкого, неосторожного движения одеяло сползло до пояса, и к своему стыду мисс Беланже обнаружила, что на ней лишь тонкая полупрозрачная сорочка из кальвийского шёлка. Девушка судорожно прижала руки к груди, съёжившись под опасно полыхнувшим взглядом, и поспешила снова прикрыться.

— Тебя переодевал не я. — Гален с сожалением посмотрел на пленницу, глубокомысленно добавив после секундной паузы: — Хотя, возможно, следующей ночью…

Мишель в страхе сглотнула горечь, теперь комом осевшую в горле.

— Только посмей меня тронуть!

— И что тогда? — едва различимо усмехнулся Донеган.

В чертах лица, некогда казавшихся Мишель такими красивыми и благородными, теперь отчётливо проступала вся его порочность.

— Я… я тогда… — Девушка задохнулась от негодования и осознания собственного бессилия. Притихла, исподлобья глядя на своего мучителя.

В два шага преодолев короткое, разделявшее их расстояние, Гален оказался рядом. Мишель вскрикнула, вжалась в спинку кровати, когда он к ней наклонился. Медленно, будто издеваясь, провёл по щеке костяшками пальцев, оставляя на коже пусть и невидимый, но явственно ощутимый след прикосновения-ожога.

От бесстыдного шёпота, от близости губ, о прикосновениях которых она прежде так долго грезила, а теперь готова была искусать их до крови, если Донегану хватит наглости полезть к ней с поцелуями, кружилась голова и что-то внутри вспыхивало раз за разом, словно в животе и груди было полно сухих щепок.

А в голове — опилок. Раз хватило ума или, скорее, безрассудства довериться чарам Мари Лафо.

И вот теперь она пожинала плоды своего безумства.

— Ты же хочешь быть со мной. Быть моей. Просто боишься себе в этом признаться. Обманываешься, — коснулся губ пленницы большим пальцем, заставляя их разомкнуться.

Мишель дёрнула головой, пытаясь избавиться от очередной навязанной ласки.

— Стать твоей на пару недель? Временным развлечением до того, как женишься на моей сестре? — От ярости шумело в голове. — Я не рабыня, Гален! Не кукла, с которой можно играться, когда припечёт. Это не я, а ты себя обманываешь!

Пытка близостью закончилась так же внезапно, как и началась. Донеган выпрямился, жестом пригласил «гостью» за стол, проговорив совершенно спокойным, ничего не выражающим голосом:

— Думаю, мисс Беланже, ваши родители будут рады получить от вас весточку. — Не слышалось больше в нём плохо сдерживаемой страсти и нетерпения. — Из Доргрина. От вас требуется лишь написать письмо. А об отправке я сам позабочусь.

— А если не напишу? — Вскинула голову, словно бросала вызов, и застыла, примороженная к перине колючим, ледяным, опасным взглядом хищника.

— Милая, я не привык слышать «нет» в ответ. А ты в последнее время слишком много и слишком часто мне отказываешь. Не хотелось бы, чтобы это вошло у тебя в привычку. — Гален отодвинул стул. Деревянные ножки проскрипели по полу, больно резанув слух девушки. — Пожалуйста, не заставляй меня прибегать к Силе. Мне не нравится, когда ты превращаешься в безвольную марионетку.

Кутаясь в одеяло, Мишель поднялась. С опаской поглядывая на своего тюремщика, сделала несколько несмелых шагов и замерла посреди спальни, не в силах к нему приблизиться.

— Мишель… — Тьма в глазах расползалась, перекрывая серую радужку.

— Я не буду им лгать.

Не успела отшатнуться — Донеган оказался рядом. Схватил, с силой сжав неприятно занывшее запястье, рывком подтащил к столу. Надавил на плечи, заставляя опуститься на стул, и прошипел на ухо:

— Пиши.

— Гален, пожалуйста. Ты не понимаешь! Ты… — Мишель запнулась. Хотела признаться в постыдной тайне, рассказать о сговоре с нью-фэйтонской колдуньей, о том, что похоть и страсть в нём разожгли чары.

Но с губ не сорвалось ни звука. Не смогла выдавить из себя даже слова правды. Как будто говорить мешали стежки зачарованных ниток, перекрестья которых темнели на побелевших губах.

— Пиши. — Донеган вложил в дрожащую руку девушки перо, предварительно обмакнув заострённый кончик в чернила.

Мишель вывела первое слово — приветствие родителям. Не хотела, но голова противно гудела, словно заржавевший колокол в церковной башне. Как тогда в библиотеке, когда на несколько ужасных мгновений она действительно стала марионеткой, пластилиновой куклой в руках Галена и ничего не могла с этим поделать.

Письмо, адресованное чете Беланже, было написано её рукой, но ни одна из отпечатавшихся на бумаге фраз не принадлежала ей.

«Как же так! — в панике думала девушка, ставя широкий росчерк под посланием, полным ложных заверений в том, что всё у неё расчудесно, тётя с дядей обрадовались её приезду и теперь с удовольствием пестуют свою любимую племянницу. Пальцы дрогнули, последнюю букву имени скрыла чернильная клякса, траурным цветком распустившаяся на бумаге. — Я что же, никому и никогда не смогу рассказать о Мари Лафо? О том, что ведьма заколдовала Галена, а страдаю я? Подстраховалась гадина!»

Мишель готова была проклинать подлую колдунью. Посылать на её голову самые страшные кары. Вслух, крича во всё горло. Чтобы все узнали о том, что сотворила с ней ненавистная чародейка!

Однако, сколько ни пыталась, не сумела выдавить из себя даже её имя. Даже намёк на то, что в Лафлёре в жестяной коробке, в спальне под половицей, хранится вольт, пронзённый заколдованной иголкой.

— Хорошая девочка. — Гален небрежно потрепал пленницу по щеке. Дождавшись, когда высохнут чернила, забрал листок, спрятав его в нагрудном кармане жилета. — Будешь завтракать с нами? Или продолжишь сидеть тут и дуться?

Первым порывом Мишель было выплюнуть в лицо садиста одно из тех самых проклятий, что не получилось адресовать Мари Лафо.

В последний момент сумела сдержаться и выцедила:

— Я с ума сойду, если всё время буду торчать в этой комнате. Пришли служанок.

— Будет сделано, моя королева, — отвесил шутовской поклон наследник.

Извинился зачем-то, сказав, что с утра будет занят. Не преминув добавить, что после обеда непременно удостоит её своим вниманием, развлечёт конной прогулкой. А после они могут вместе почитать в розарии Катрины какую-нибудь книгу.

— Продолжим играть в гостью и радушного хозяина? — хмыкнула Беланже, но её полные горечи слова поглотил стук захлопываемой двери.

Забравшись на стул с ногами, Мишель обхватила руками колени, умостила на них подбородок, собираясь пожалеть себя немного и, возможно, всплакнуть до прихода служанок.

Но тут же разозлилась на себя за эту непозволительную слабость. Вскочила и принялась мерить комнату шагами, с каждой секундой всё больше распаляясь.

— Как же я тебя ненавижу, Донеган! Как же ненавижу! Эту твою власть над моим разумом! И часто ты такое со мной проделывал? А с Флоранс?!

Девушка остановилась, до боли закусив губу. Там, в библиотеке, Гален обмолвился, что старшая Беланже легко поддаётся внушению. Она же, Мишель, старалась сопротивляться. Хоть и получалось у неё это неважно.

— Мне нужна земля Лафлёра. Очень-очень нужна моя Сила! Возможно, с ней я бы смогла ему противиться! Не была бы такой беззащитной. Интересно, мерзавец выбросил оберег или всё же где-то припрятал?

В сердце забрезжил слабый лучик надежды. Может, ещё не всё потеряно. Может, с магией у неё получится сбежать из этого страшного места. Противостоять Галену.

Только бы разыскать заветный мешочек.

Да и с Катриной не помешало бы найти общий язык. Мисс Донеган ведь против её здесь присутствия. Вдруг удастся уговорить помочь с побегом.

Главное, как-то остаться с этой злюкой наедине.

И больше никогда, что бы ни случилось, ни при каких обстоятельствах не позволять себе отчаиваться!

С таким воинственным настроем Мишель принялась собираться. Служанки помогли ей выкупаться и облачиться в чернильного цвета платье — самое скучное из взятых в дорогу нарядов. Единственным его украшением были буфы на пышных рукавах и светлое, накрахмаленное кружево воротничка. Такое платье больше подошло бы какой-нибудь невзрачного вида гувернантке, нежели очаровательной юной аристократке. Пышущей здоровьем красавице.

Вот только сейчас Мишель совсем не хотелось очаровывать и пленять. Она даже порадовалась болезненной бледности, которую так отчётливо демонстрировало её лицо.

«Краше в гроб кладут», — удовлетворённо оглядывая себя в зеркале, подумала Беланже и велела собрать волосы в тугой пучок. Чтобы волосинка к волосинке и без всяких нарядных, обсыпанных жемчугом сеток. Серо и уныло.

Пусть причёска отражает её настроение.

— Господин велел оставить их распущенными, — несмело подала голос служанка, проводя щёткой по копне «гостьи». Богатой, густой, золотом отливавшей в лучах весеннего солнца.

— Господин может катиться к демонам со своими указами. — Мишель нетерпеливо поёрзала на сиденье.

Вместе с желанием бороться и в самый короткий срок обрести свободу проснулся и здоровый юношеский аппетит. Со вчерашнего дня у неё во рту и маковой росинки не было, а потому сейчас мисс Беланже мечтала о плотном завтраке. Теперь ей нет нужды придерживаться глупых правил и как птичка клевать с тарелки крошки. Наоборот, неплохо бы выставить себя в самом дурном свете. Пусть Гален ужаснётся её манерам.

Тем более что для побега ей понадобятся силы, как моральные, так и физические. А значит, и много вкусной, сытной пищи.

Рабыни не спешили выполнять распоряжение.

— Ну же, живее! — нетерпеливо прикрикнула Мишель на застывших, словно вырезанные из мориона статуэтки, служанок. — Или ждёте, пока я тут поседею?

— Нас накажут, — робко заикнулась вторая девушка.

— Вот ещё глупости. За что же вас наказывать? Разве что за медлительность.

— За ослушание.

Мишель почувствовала, как дрогнула рука рабыни, что бережно расчёсывала ей волосы.

— За послушание мне — не накажут, — убеждённо возразила пленница и покровительственным тоном добавила: — А если вдруг начнёт отчитывать, обещаю, я вмешаюсь.

— Не так накажут, — обронила, снова опуская взгляд, служанка.

В глазах другой стояли слёзы. Или, может, Мишель почудилось… Потому что девушка, беря пример с первой невольницы, тоже потупилась.

— Какие вы все здесь чудные. — Мишель забрала у горничной щётку, махнула аксессуаром из слоновой кости на дверь. — Ладно, идите. Я сама закончу.

— Но…

— Сказала же, идите!

Служанки, поколебавшись с мгновенье, всё же ушли, а юная мятежница наспех собрала волосы в высокий хвост и закрутила его абы как, сколов шпильками. Осмотрев результаты своих стараний, пришла к выводу, что кривой пучок даже лучше аккуратно прилизанного.

— Велел оставить распущенными… — ворчала она, спускаясь в столовую. Как могла храбрилась, но пальцы, сжимавшие перила, всё равно предательски подрагивали. А ладонь под резным деревом становилась влажной. — А больше ему ничего не надо? Что бы такое сделать, чтобы до него наконец дошло, что я не кукла? Не кук-ла!

На пороге столовой Мишель остановилась, чувствуя, что не может сделать дальше ни шагу. Не может приблизиться к столу, накрытому тончайшей полотняной скатертью. Даже ради любимых гречишных оладий, политых густым сладким соусом. Таких аппетитных на вид и так вкусно пахнущих.

Ведь за столом этим, расслабленно откинувшись на спинку стула, сидел Гален.

— Ну что же вы, мисс Беланже, проходите. Не стесняйтесь, — широким жестом не то пригласил её, не то приказал подойти.

«Будет глупо, если сейчас развернусь и убегу. Глупо и малодушно», — убеждала себя Мишель, делая несмелые шажки к отведённому ей месту возле Айлин.

Кузина Галена на неё не смотрела, отдав предпочтение содержимому своей тарелки. Катрина тоже сидела угрюмая и делала вид, что в жизни её не интересует ничего, кроме разрезанной пополам сдобной булочки, которую она усердно намазывала маслом.

Опустившись на краешек сиденья, прямая и напряжённая, Мишель разложила на коленях салфетку. Долго разглаживала невидимые глазу складки похолодевшими пальцами, чувствуя на себе пронизывающий взгляд наследника Блэкстоуна.

Вздрогнула, услышав вкрадчивый, но от того не менее опасный голос:

— Мишель, что с твоими волосами? — Отложив столовые приборы, Донеган поднялся.

ГЛАВА 2

Демон — так Мишель мысленно прозвала Галена — приближался. Делая шаг за шагом, сокращал разделявшее их расстояние. Двигался бесшумно, мягко, будто подкрадывался. Чтобы потом резко и неожиданно напасть.

Немалых усилий стоило девушке остаться на месте. Не дёрнуться в попытке сбежать и даже не шелохнуться, когда Донеган оказался рядом. Встав у неё за спиной, едва касаясь, провёл по изгибу шеи подушечками пальцев, словно скульптор, с трепетом оглядывающий творение своих рук.

Мишель стиснула зубы, силясь сдержать крик. Нежеланная ласка сменилась внезапной болью. Широкая ладонь камнем легла на плечо, пальцы жёстко сомкнулись на нежной коже, обжигая даже через ткань платья.

Наклонившись к пленнице, Гален прошептал ей на ухо:

— Я ведь говорил, что не люблю непослушание. Будут последствия. — Дыхание хлеще пламени опалило висок. Мишель замутило от предупреждения, прозвучавшего следом. — Наказание.

— Гален, — попробовала осадить брата Катрина, но была вынуждена умолкнуть под сверкнувшим яростью диким взглядом.

Мишель почувствовала себя мышкой, глупым полевым зверьком, замершим перед раскрытой пастью удава.

Наверное, всё это — её страх, её мучения — доставляло ему удовольствие. Какое-то ненормальное, скрытое от понимания юной Беланже наслаждение.

Снова мелькнула мысль убежать, скрыться, а вместе с ней и несбыточная мечта превратиться в ту самую норушку и проскользнуть в щель между половицами.

Жаль, в ней не течёт кровь лугару, способных обращаться в волков. Тогда бы она вместо оладий, на которые теперь и смотреть не хотелось, закусила Донеганом. Разорвала бы его в клочья!

Но вместо этого, не имея возможности воплотить в жизнь своё желание, Мишель с силой сжала кулаки и как можно более холодно сказала:

— И как ты меня накажешь?

Запах одеколона, прежде едва уловимый, теперь казался чересчур резким. То ли потому что Донеган находился к ней слишком близко. То ли потому что всё в нём вдруг стало ей противно.

— Не тебя, — дыхание скользнуло по щеке вместе с усмешкой. — Их.

Молодой человек, в отсутствии отца являвшийся полноправным хозяином поместья, хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге:

— Выведи во двор Шену и Анвиру.

— С ума сошёл?! — Мишель подскочила как подхлёстнутая. — За что их наказывать?!

— За то, что не выполнили приказ.

— Не они занимались моей причёской. Я сама!

— Предпочитаешь, чтобы вместо рабынь выпороли тебя? — Яд в голосе и насмешка во взгляде.

Окружающий мир исчез, растворившись в зловонном тумане, от которого рассудок мутился ещё больше. Теперь Мишель видела перед собой только опасно сузившиеся глаза, прожигавшие насквозь. Цвета стали, выплавленной в острый клинок, который медленно, один за другим, разрывал её натянутые до предела нервы.

— Хочешь, чтобы при черни с тебя содрали одежду? Всю, даже нижнюю сорочку, и исхлестали твою белую кожу? Сначала сзади. — Обойдя свою добычу по кругу, Донеган провёл ладонью по прямой, как стрела, спине, задержав руку на спрятанном под пышными юбками девичьем бедре. Зашептал пленнице на ухо, чтобы его слова расслышала только она: — А потом спереди. Только представь, как плеть, разрезая воздух, будет касаться твоих нежных, розовых сосков?

Тихие шаги, и вот он снова перед ней. В серой мгле хищных глаз полыхнуло пламя из последних сил сдерживаемого безумного желания. Гален даже зажмурился, рисуя в уме только что озвученную им картину.

А услышав восклицание:

— Конечно же, он тебя не выпорет! Этого ещё не хватало! Перестань дрожать, — резко обернулся к сестре.

— Ещё одно слово, Катрина, и твоя клетка сузится до размеров твоей комнаты.

— Но отец… — привстала было девушка и тут же, словно тело вдруг стало ей непослушно, безвольно опустилась обратно на сиденье.

— Отца здесь нет! — глухо прорычал Гален и повернулся к уже непомнящей себя от страха «гостье». — Ну так что, Мишель? Будешь до последнего стоять за рабынь?

Девушка в панике искала слова, способные вразумить безумца, но не находила. Как и смелости принять удар на себя. Это ведь она желала поступить назло Галену, ей и расплачиваться за своё упрямство. Но… смелость исчезла вместе с даром речи.

— Нет? — Лицо наследника исказилось усмешкой. — Так я и думал… Ну тогда пойдём. От наглядных уроков толку больше, чем от скучной теории.

Мишель даже пискнуть не успела, как её рука оказалась в плену горячих пальцев. Дёрнулась, мечтая вырваться из цепкого захвата, но Гален лишь сильнее сжал узкую ладошку и потащил девушку по коридору. Толкнув плечом дверь, через просторную прачечную, в которой в огромных котлах кипятилась одежда слуг, занятых на полевых работах, повёл пленницу дальше. У Мишель глаза заслезились от удушливого пара; от него на коже оседала влага и в носу зудело от едкого запаха мыла.

Катрина и Айлин не последовали за братом и его «гостьей», предпочтя публичному наказанию трапезу в тишине и спокойствии.

Внутренний двор встречал хозяина поместья тревожным гулом голосов. Возле выбеленных извёсткой стен ютились грубо сколоченные скамьи без спинок. Обычно здесь отдыхала в перерывах между работой домашняя прислуга. Днём, если появлялась свободная минута, они рассаживались на скамьях, радуясь наступлению тёплых погожих деньков и жмурясь от яркого южного солнца. Вечерами, наоборот, наслаждались прохладой, подставляя лица прикосновениям шального весеннего ветра. Сейчас на лавках не было свободного места. Слугам было велено явиться во внутренний двор, для, как любил повторять управляющий Бартел, назидания и напоминания. Напоминания о том, что наказать могут каждого, за любую провинность, в любой момент.

Молчаливые, понурые, рабы сидели, прижимаясь плечами друг к другу, и их потухшие взгляды были обращены на высившиеся в центре двора деревянные столбы.

Мишель до боли закусила губу, силясь подавить готовый прорваться наружу крик. Её несчастных камеристок уже успели вывести и привязать к этим жутким столбам, стянув задранные над головами запястья широкими верёвками. Обе девушки были низкорослыми и едва доставали до земли, неуклюже переминаясь на кончиках пальцев. Шена и Анвира негромко стонали, и в этих стонах Мишель слышались мольбы о пощаде. Невнятные звуки, что соскальзывали с искусанных в кровь губ, разрывали сердце девушки на части.

У них в Лафлёре один такой столб тоже имелся, с проржавевшими браслетами, которыми провинившимся фиксировали руки. Вот только столб этот уже давно превратился в коновязь, а о его изначальном предназначении благополучно позабыли.

Хозяева Лафлёра были добры к слугам, и те отвечали им взаимностью. Флоранс, быть может, была бы и рада использовать столб по назначению, но отец не позволял ей распускать руки. Ворчание же Мишель, её пустые угрозы в адрес не всегда прилежных рабов и вовсе не воспринимали всерьёз. Все знали, что пусть у средней Беланже и буйный нрав и голова горячая, но сердце доброе. Мишель первой посылала за доктором, мистером о’Доннеллом, в Нью-Фэйтон, если кто-нибудь из слуг заболевал или получал увечья. А иной раз и сама могла помчаться в город как угорелая, потому что, как часто говорила, не доверяла «этим ленивым улиткам, которые до ночи будут непонятно где шляться».

— Гален, не делай этого, — прошептала девушка, отводя взгляд от места наказания, и добавила, чувствуя, как её захлёстывает отчаянье: — Прошу…

Оказалось, что молить о чём-то садиста непросто. Язык не слушался, губы не желали шевелиться, и всё внутри Мишель противилось этому проявлению покорности.

И тем не менее, собрав в кулак всю силу воли и придушив на время гордость, девушка выдавила из себя:

— Пожалуйста, не наказывай их. Они же ни в чём не виноваты.

— Ещё не поздно занять их место, — холодная улыбка Донегана дала понять, что он остался равнодушным к её мольбам.

Роль палача досталась управляющему. Его Мишель уже успела возненавидеть почти так же сильно, как Галена, которого ещё совсем недавно истово любила. Девушка ненавидела омерзительную ухмылку Бартела, просвечивавшую сквозь смоляные усы, которые он по-франтовски закручивал кверху. Ненавидела звучание его низкого, надтреснутого голоса, охрипшего от табака. Проклинала за пренебрежение, что начинало сквозить во взгляде всякий раз, когда он на неё смотрел. Как будто дочь Вальбера Беланже была не свободной аристократкой, а купленной на торгах рабыней. Бессловесной куклой, доставленной в Блэкстоун для забавы испорченного мальчишки.

Впрочем — девушка горько усмехнулась — она действительно превратилась в бесправное, беззащитное существо. И благодарить за это следовало саму себя и мерзавку Мари Лафо!

А ещё Донегана. Приворот приворотом, но никакие чары не способны за столь короткий срок превратить обходительного, всегда такого улыбчивого молодого человека, эталон хороших манер и пример для подражания многим джентльменам, в чудовище. Значит, чудовищем он был и раньше.

Просто она, Мишель, об этом не знала.

— Начинай! — бесстрастно скомандовал Гален, обращаясь к управляющему.

Ответив на приказ хозяина кривой ухмылкой, исказившей его и без того отнюдь не привлекательное лицо, мужчина безжалостно сдёрнул с рабынь льняные сорочки. Сначала с одной, обнажая перед притихшими «зрителями» тёмную, покрытую испариной кожу. Пышную, напряжённо вздымающуюся грудь и округлый крепкий живот. Задержав на дрожащей девушке взгляд — жадный, голодный, опасный — Бартел шагнул ко второй служанке и то же самое проделал с её одеждой. Светлые лоскуты, в которые превратилось нательное бельё, опали на широкие бёдра несчастных.

Шена зажмурилась, Анвира заплакала, в ужасе глядя на управляющего. Широко распахнув глаза, следила она за тем, как мужчина смачивает сыромятную плеть в солёной воде, плещущейся в глубокой лохани у его припыленных сапог. Как стряхивает плеть, заставляя ту извиваться чёрной гадюкой, а потом не спеша обходит своих жертв по кругу, размышляя, с кого начинать и куда наносить первый удар.

— Надеюсь, радость моя, этот урок пойдёт тебе на пользу, — совсем близко, задевая дыханием мочку уха, послышался шёпот Чудовища.

Это было ещё одно прозвище, которым Мишель за минувшее утро удостоила в сердцах, и не один раз, своего тюремщика.

— Вижу, ты делаешь всё для того, чтобы я ещё больше тебя возненавидела, — огрызнулась девушка. Помешкав, бросила с вызовом: — Хочешь, чтобы проклинала тебя каждую минуту, во сне и наяву?!

Молодой человек безразлично пожал плечами.

— Чтобы сделать тебя своей, любовь мне ни к чему. Наоборот, в ненависти ты особенно для меня желанна. Непокорность, милая, тебе к лицу. — Чуть наклонившись, коснулся губами кончиков дрогнувших пальцев. Мишель отшатнулась от жениха сестры и поспешила скрестить на груди руки, отгораживаясь от него. — Ты становишься похожей на маленькую дикую кошечку, и, уж поверь, со временем я сумею превратить тебя в ласкового и покорного котёнка. А пока что ты мне нравишься такой, какая есть.

Небрежный взмах руки, и Мишель почудилось, будто воздух зазвенел, разлетаясь осколками, от истошного пронзительного крика рабыни. Багровая полоса отпечаталась на тёмной, блестящей коже, влажной от пота, крови и солёной воды.

— Прекрати! Сейчас же прекрати! — закричала Беланже не своим голосом. Дрожащими пальцами принялась вытягивать из тугого пучка, стянутого на затылке, шпильки, бросая их в потоптанную множеством ног траву и позволяя каштановой копне свободно лечь на плечи. — Доволен? Я сделала так, как ты хотел. Считай, что урок усвоен!

Усмехнувшись, Гален покачал головой:

— Видеть тебя с распущенными волосами мне хотелось раньше. А сейчас меня больше забавляет и привлекает это душещипательное зрелище. Продолжай! — холодно велел управляющему.

За приказом хозяина Блэкстоуна последовало громкое, отчаянное восклицание:

— Даже не вздумай!

Мишель больше не способна была видеть страдания девушек. Но и малодушно убежать, спрятаться за толстыми стенами дома, лишь бы не слышать полных боли и страха криков, тоже была не в силах. Да и не отпустил бы её Донеган, заставил бы смотреть до конца.

Казалось, рыдания Шены и слабые стоны Анвиры вырывались из глубин её естества. Будто плакали не рабыни, поплатившиеся за горячность и гордыню пленницы.

Плакала её душа.

Бартел не обратил внимания на приказ девушки, которую воспринимал не иначе как временное развлечение для наследника, и плеть, просвистев в воздухе, обожгла, точно ядовитый укус змеи, спину второй рабыни.

Кровь ударила в виски. Мишель вдруг подумалось, что окажись она на месте служанок, так бы сейчас не переживала. И раскаянье не терзало её изнутри. Багровая вуаль злости опустилась на глаза. До боли закусив губу, чтобы не начать кричать вместе с рабынями, девушка потянулась к шнуровке платья и стала быстро, насколько позволяли непослушные пальцы, её ослаблять.

Слуги, жавшиеся по-над стенами, зашептались, округлившимися от удивления глазами глядя на гостью своего хозяина.

— Ты что это делаешь? — нахмурился Донеган, покосившись на девушку и увидев, как Мишель быстро избавляется от одежды.

— Раздеваюсь. Разве не видно? — Беланже нервно дёрнула за рукава платья. Со всей силы, на какую только была способна.

Ткань жалобно затрещала, нехотя поддаваясь, сползая с тонкого хрупкого стана. Плечи и грудь девушки, едва прикрытая лёгкой полупрозрачной сорочкой, обнажились, вызвав среди слуг ещё более жаркие обсуждения происходящего.

— Ты ведь предлагал занять их место? Так вот, я согласна! — Заметив, как по лицу Донегана промелькнула тень недовольства и раздражения, Мишель с ещё большим жаром продолжила: — А твои рабы и твой управляющий будут на меня пялиться. Все, все! На меня… голую.

Тяжёлая ткань платья осела к ногам пленницы чернильной кляксой, через которую Мишель переступила, высоко подняв голову, и, сохраняя видимость бесстрашия, в одних панталонах, нижней сорочке и корсете шагнула к Галену.

— То, чем ты так жаждешь обладать, сейчас увидят все. Каждый твой раб. Вся твоя чернь. Может, прикажешь кому-нибудь из них помочь мне раздеться? Разрешишь им трогать меня своими грубыми руками, лапать мозолистыми пальцами. Даруешь своему верному псу надо мной власть, позволяя ему меня истязать. Что скажешь, Гален?

Плеть, зажатая в кулаке управляющего, поникла. Беря пример с остальных, Бартел заинтересованно смотрел на девушку, ожидая дальнейшего развития событий.

Донеган схватил бунтарку за локоть, больно впившись в нежную кожу пальцами, и яростно зашипел Мишель на ухо:

— Ты что это вытворяешь? Совсем умом тронулась?!

— Умом из нас двоих здесь тронулся ты! Из-за… — окончание фразы застряло в горле. Злые чары нью-фэйтонской колдуньи намертво запечатали девушке рот.

Мишель едва ногами не затопала от досады. Впрочем, о Мари Лафо думала она недолго; Гален снова, полностью и без остатка, завладел её мыслями. Куда сильнее флюидов гнева, что посылала Мишель ненавистной чародейке, были те, что исходили сейчас от её тюремщика.

Хищно сверкнув глазами, молодой человек ещё сильнее стиснул на нежном локотке свои пальцы и потащил девушку к входу в дом, цедя сквозь зубы:

— Сумасшедшая девчонка…

— Не пойду! — изо всех сил упиралась пленница. — Сначала вели их освободить!

— Я не торгуюсь со своей собственностью, — на миг остановившись, недобро сощурился наследник Блэкстоуна. — Не в том ты положении, милая, чтобы ставить мне условия.

Мишель вспыхнула. Собственностью? Никогда, никогда она не свыкнется с этой ужасающей, постыдной мыслью! Свободной от крепкого захвата рукой Беланже попыталась залепить негодяю пощёчину. Гален перехватил занесённую в воздухе ладонь и крепко, будто вплавляя в себя, прижал её к своему сердцу. Чёрному-пречёрному в представлении Мишель, насквозь прогнившему.

— Играешь с огнём, котёнок, — хриплый, опаляющий кожу и мысли шёпот. — Может, я и кажусь тебе дьяволом, но дьявольским терпением высшие силы меня не наградили. Продолжай в том же духе и уже этой ночью окажешься в моей постели.

От яркого, порочно-откровенного видения, мелькнувшего перед глазами, щёки у девушки заалели, сорочка прилипла к спине, напитавшись влагой, а в груди сумасшедше застучало сердце, разгоняя по телу кровь.

И тем не менее, подстёгиваемой адреналином, точно той самой плетью, Мишель ринулась в наступление:

— Я буду кричать, вопить, рыдать и в голос тебя проклинать! До последнего своего вздоха! — Чувствуя, как растворяется в серых, словно грозовое небо, глазах, сглотнула шумно. Пламя ярости, полыхавшее в сердце, гасло, подчиняясь магии Чудовища. Мишель с силой тряхнула головой, пытаясь прогнать хмарь, заполнившую сознание, и, беря пример с Донегана, прошипела: — И прекрати подавлять меня своими гнусными чарами! Слышишь?! Не то я… я…

Пленница судорожно размышляла, гадая, что бы такое сказать, чтобы выйти из этой схватки победительницей. И служанок спасти: ни на одной, ни на другой от страха уже лица не было. А скоро и на телах не останется живого места, если Гален сейчас её уведёт, и рабыни останутся на растерзание второму демону — мерзкому Бартелу.

Глубоко вздохнув, Мишель прикрыла глаза и тихо, но твёрдо произнесла:

— Прикажи их освободить, иначе, клянусь, я заморю себя голодом. И тебе ничего не останется, кроме как довольствоваться моим жалким привидением.

Несколько мучительных, одуряющих секунд тишины, на протяжении которых Мишель слышала, как под её ладонью исступлённо бьётся сердце зверя.

И слова, что сорвались с губ Донегана, больше походили на глухой звериный рык:

— Отвяжите их! А ты, — тьма в глазах затопила светлую радужку, — пойдёшь со мной.

Рывок, и он потащил девушку, будто тряпичную куклу, за собой. Еле переставляя ногами, Мишель следовала за одержимым — одержимым ею — чувствуя себя полностью опустошённой. Будто только что пережила не несколько, пусть и ужасающих, но коротких минут, а полжизни провела на поле боя.

Сквозь туман, наползающий на глаза, различила служебные помещения, мимо которых они проходили. Потом — широкую лестницу, по которой, кажется, поднималась не она, а её ослабевшая оболочка. Истерзанная же потрясениями душа предпочла покинуть эту клетку — столь желанное для Галена тело.

Шаг, за ним другой, сделанный из последних сил. Скрип двери, противно ударивший по ноющим от боли вискам. Ласковые объятия одеяла и спасительная тишина, наступившая после того, как хлопнула дверь и в коридоре стихли шаги Донегана.

ГЛАВА 3

Он ушёл, оставив её одну. Сбежал. Не от девчонки, один вид которой сводил с ума. От себя. От тёмных желаний, что она в нём пробуждала. Мог бы, уже давно мог бы взять её силой, приглушив сопротивление чарами. Но это была бы слишком лёгкая победа. Не упоительно-сладкая, которой он привык добиваться.

Лишь жалкая её иллюзия. С горьким, не менее жалким привкусом поражения.

Гален остановился посреди коридора, борясь с самим собой и с острым, почти болезненным желанием повернуть обратно. Оказаться с ней рядом. В глазах темнело от ярости. Ярости к самому себе, к строптивой девчонке — сумасбродной красавице, отчаянно не желавшей ему покоряться. Ко всему белому свету и ко тьме, что властвовала в его сознании.

Он и раньше засматривался на дочь Вальбера Беланже. Пока исполнял роль заботливого жениха, беспросветно влюблённого в эту дылду, её сестру. Злился, когда Мишель кокетничала с другими мужчинами. Соблазнительно улыбаясь, строила им глазки. Она была ему интересна, он хотел её, и тем не менее Гален Донеган привык и умел держать собственные чувства в узде.

Раньше.

А теперь вдруг стал одержим. Одержим этой маленькой девочкой.

Пальцы сами собой сжались в кулаки, кровь в висках стучала набатом. Сиюминутное затмение перед глазами, и вот уже трещины змеями расползаются по стене, от багрового потёка, отпечатавшегося на узоре обоев.

Гален Донеган не чувствовал боли. Собственной. В такие дни, как этот, ему нужна была чужая боль. Его переполняла сила, магия. Жажда. Людских страданий, слепого отчаянья. Нравилось вбирать в себя страх и множить его, распаляясь от этого приторно-сладкого, дурманящего чувства.

В такие дни, как сегодня, стирались любые грани. И, наверное, будет лучше пока что держаться от Мишель подальше. Он и так рядом с ней становится сумасшедшим. Ещё и безумие, что одолевало его раз в месяц, незаметно подкрадывалось, намереваясь наброситься на наследника Блэкстоуна хищным зверем.

Превратить его в такого зверя.

Нет, лучше пока не приближаться к Беланже. Иначе он может просто не заметить, когда девчонка из желанной любовницы превратится в ещё более желанную добычу.

Его очередную жертву.

— Кстати, о добыче. — Донеган извлёк из нагрудного кармана жилета, расчерченного светлой клеткой, платок и стёр с разбитых костяшек сочащуюся из ссадин кровь. Запихнув платок обратно, быстро сбежал по лестнице и крикнул управляющего. — Нашли идиота?

— Ищем, сэр, — выступив из полумрака коридора в пронизанный полуденным солнцем холл, напряжённо ответил Бартел.

Кашлянув, виновато опустил голову, не в силах выдержать пристальный, леденящий душу взгляд хозяйского отпрыска. Мужчина чувствовал, что Донеган на пределе, и опасался, как бы тому не пришло в голову отыграться на своём верном слуге за капризы этой соплячки, Беланже, за побег дурака Джерра или ещё за бог знает какой досадный случай.

Любая неурядица могла вывести Галена из себя.

— Плохо ищете, — мрачно бросил наследник и направился в библиотеку, слыша за спиной осторожные шаги домоправителя. — Не найдёшь к завтрашнему вечеру, возьми Шену или Анвиру. Которая из них бегает быстрее? — Смахнув оставленную кем-то из домочадцев на кресле книгу, молодой человек устроился в нём, положив ноги на узкий, красного дерева столик, на который только что переместился старенький, потрёпанный сборник стихов.

— Для охоты лучше подойдёт мужчина, — возразил управляющий, тут же торопливо пояснив: — Они выносливее. И верят, что смогут скрыться. Женщины слабее. Быстро сдаются, отчаиваются. Какой с ними азарт?

— Девчонок следует наказать, — рассеянно пробормотал Донеган, на самом деле думая совсем о другой девчонке, с медово-карими глазами и молочной, такой мягкой и нежной кожей.

Ведь собирался же вести себя с Беланже осторожней! А вместо этого напугал её ещё больше. Неужели действительно готова была позволить себя выпороть? Нашла кого защищать! Рабынь!

Немыслимо.

Гален прикрыл глаза, преследуемый сладострастным видением связанной, беспомощной Мишель. Полностью обнажённой. И рядом он, с хлыстом. Грубая сыромятная кожа соприкасается с такой чувствительной плотью, и комната постепенно наполняется всхлипами, стонами.

Молодой человек тряхнул головой, прогоняя следующее за ним по пятам наваждение, и постарался сосредоточиться на мыслях о беглом рабе. Это был не первый случай, когда какой-нибудь отчаянный смельчак пытался сбежать. Обычно незадачливых беглецов обнаруживали в течение нескольких часов. В лесу на болотах. Иногда, к досаде хозяев Блэкстоуна, уже мёртвыми. Увы, в окрестностях поместья, помимо Донеганов, водилось немало других хищников.

То, что раб, если тому каким-то чудом всё-таки удастся сбежать, будет болтать — за это Гален не волновался. Вуду-королева уже давно, ещё при его деде, позаботилась о том, чтобы каждому невольнику, переступающему порог Блэкстоуна, магия запечатывала рот. Ни один из слуг никогда и никому не раскроет их тайны.

Впрочем — Гален усмехнулся — не было ещё такого беглеца, которого бы не удалось выследить и нагнать.

— Если я вам сейчас не нужен, сэр, я бы тоже отправился на поиски Джерра, — отвлёк его от размышлений голос управляющего.

— Я с тобой! — Гален стремительно поднялся, понимая, что ему нужно куда-нибудь уехать. Оказаться от Мишель как можно дальше, чтобы лишний раз себя не искушать.

Лучше найти и вразумить идиота-раба. Главное, как-то обуздать себя и не убить дурака на месте.

А приберечь это удовольствие для ночной охоты.

Мишель казалось, что она только на минуту прикрыла глаза. Не потому что хотела спать — сил больше не было видеть комнату, в которой ей был ненавистен каждый дюйм. Начиная от лоскутного узорчатого ковра, ярким цветком распустившегося на тёмном полу, и заканчивая мебелью, резной, добротной, чьи угловатые очертания скрадывала сероватая дымка сумерек.

Казалось, она лишь на минуту прикрыла глаза… А проснувшись, поняла, что проспала добрую половину дня. Осоловело оглядев спальню, девушка резво подхватилась и со всех ног бросилась к маленькому круглому столику, ютившемуся у окна. На нём под серебряной крышкой-колоколом пряталось блюдо. Мишель чуть в ладоши от радости не захлопала, обнаружив под крышкой пусть и остывшую, но тем не менее умопомрачительно вкусно пахнущую индейку, приготовленную с луком. Гарниром шёл щедро политый маслом ямс и поджаренные до золотистой корочки гренки.

Не теряя времени, девушка плюхнулась в кресло и, схватив с тарелки румяное крылышко птицы, с жадностью вонзила в него зубы.

Прикрыв глаза, пробормотала, проглотив первый кусок даже не жуя:

— Всевышний, как же это вкусно. Не думала, что можно так радоваться какой-то там индейке.

И нескольких минут не прошло, как тарелка опустела. Промокнув губы салфеткой, Мишель расслабленно откинулась на спинку кресла и позволила себе несколько мгновений блаженства. Пока мыслями снова не вернулась к Галену и, помрачнев, нервно поднялась.

— Запер меня?

Осторожно, на цыпочках, словно опасаясь, что снаружи мог кто-то прятаться, коварно её поджидая, пересекла комнату. Дрогнувшими пальцами коснулась витой ручки двери. К удивлению и радости пленницы, та легко поддалась, и коридор, наполненный вечерним полумраком, оказался пуст.

— Конечно, нет смысла меня запирать, — горько усмехнулась девушка. — Я ведь всё равно не смогу сбежать. Но зато…

Она так и не познакомилась как следует с логовом Донеганов и, если кто из этой жуткой семейки с ней столкнётся, скажет, что просто решила осмотреться. Им ведь совсем не обязательно знать, что она ищет то, что по праву принадлежит ей! Свой бесценный оберег.

Всякий раз, прибегая к магии, коей была напитана земля Лафлёра, Мишель открывала всё новые и новые грани даруемых этой землёй возможностей. Как знать, быть может, с помощью своего талисмана она сумеет противостоять чарам Галена и, находясь рядом с ним, её разум будет оставаться светлым и чистым.

Какая-никакая защита и поддержка.

Наспех одевшись и кое-как справившись со шнуровкой платья, Мишель вышла в коридор.

— Где же ты мог его спрятать? — шептала чуть слышно, при этом не забывая усердно проклинать своего тюремщика. — Главное, чтобы не развеял, мерзавец, оберег по ветру.

Мишель то замирала, напряжённо прислушиваясь к малейшему скрипу, и тогда у неё в груди, будто из солидарности, замирая, переставало биться сердце. То продолжала идти вперёд, осторожно ступая по мягкой ковровой дорожке, приглушавшей несмелые девичьи шаги. Тёмно-синей, в сумерках казавшейся почти чёрной, с тусклой рыжей окантовкой. Тяжёлые резные рамы, обрамлявшие старинные полотна на стенах, в вечерней мгле тоже померкли. И тяжеловесные бронзовые светильники, будто позаимствованные из фантастического замка с призраками, не озаряло пламя свечей.

— Где бы я на месте Донегана могла его спрятать… — напряжённо размышляла пленница.

В библиотеке? Мишель уже успела заметить, что и Гален, и Катрина любили проводить время в царстве пыли и старинных томов.

— Сунул за книги? Возможно. Или запер в столе в отцовском кабинете, раз мистер Донеган сейчас в отъезде? — Девушка решительно тряхнула головой. — Нет, скорее всего, у себя в спальне куда-нибудь положил. Осталось только выяснить, которая из этих дверей ведёт в твою комнату, Гален.

Наверное, удача всё же вспомнила о юной бунтарке: Мишель без труда отыскала спальню наследника Блэкстоуна. На каминной полке, рядом с мерно тикающими часами, красовался портрет Флоранс, выполненный на тонкой овальной пластине из слоновой кости. Подаренный негодяю за несколько дней до помолвки.

По телу пробежала ледяная дрожь, стоило Мишель представить, как сестра выходит замуж за это чудовище, на людях не расстававшегося с маской прекрасного принца, и перебирается жить в Блэкстоун. А с ней и трусиха Серафи, которая здесь и дня не выдержит.

— Как же, поженитесь вы. Только через мой труп! — воинственно проговорила девушка. Аккуратно притворив за собой дверь, принялась обыскивать комнату.

Изучила и каминную полку, и книжный стеллаж. На фоне потрёпанных корешков голубел миниатюрный глобус, рядом пристроился явно старинный хьюмидор. В нём, кроме сигар, ничего интересного обнаружить не удалось. Чуть поодаль стояло кресло, с высокой спинки которого живописно свисал… хлыст. Вроде того, что сегодня использовал Бартел для издевательств над ни в чём не повинными рабынями.

Мишель отпрянула, шумно сглотнув, и поспешила переместиться в другой конец комнаты, дабы погрузиться в недра платяного шкафа. Но, увы, и в нём оберега не нашлось.

Отчаявшись, зачем-то приподняла матрас и разбросала аккуратно взбитые в изголовье кровати подушки.

Вернуть им первозданный вид пленница не успела. Вздрогнула, услышав:

— Ищешь способ отсюда выбраться?

И почувствовала, что каменеет.

Появление кузины Галена застало Мишель врасплох. Аэлин бесшумно проскользнула в спальню и замерла у двери, намеренно оставив ту приоткрытой, чтобы «гостья» ещё больше занервничала. Скрестив на груди руки, прижимаясь к стене округлым плечиком, девушка с улыбкой вглядывалась в побелевшее от испуга лицо будущей родственницы.

Как всегда, красиво одетая, в светлом платье, отделанном бесчисленными воланами и дорогим дальвинским кружевом. Вот только непонятно, для кого наряжалась и прихорашивалась, ведь в Блэкстоуне некому было оценить ни щедро нарумяненное смазливое личико в обрамлении пушистых смоляных локонов, ни глубокий вырез, под которым при каждом движении Аэлин волнующе колыхалась оборка из кружев. Ни туго затянутую в корсет тонкую талию, казавшуюся ещё более тонкой за счёт пышного кринолина.

— Вот так так! — с наигранной укоризной покачала головой девушка. — С каких это пор благовоспитанные мисс считают приемлемым рыться в чужих вещах?

— С тех пор, как их стали похищать, — не сдержавшись, огрызнулась Мишель. С трудом укротив эмоции, сказала, отведя взгляд в сторону: — Я просто… осматривалась.

Понимала, насколько глупо прозвучало оправдание, но ничего более толкового придумать в тот момент не смогла.

— В спальне моего кузена осматривалась? — хмыкнула мисс Кунис. Оторвавшись от стены, зашагала по комнате, шурша юбками, рассеянно осматривая её нехитрую обстановку. — Примеряешься к своему новому… хм, месту службы? Так не терпится оказаться в постели Галена, что сама к нему пришла? А утром, я слышала, не постеснялась перед ним раздеться. Перед ним и слугами. Надеюсь, сестрица твоя не такая распутная и будет держать себя в руках.

Гнев и обида отозвались в сердце Мишель тупой ноющей болью. Никому и в голову не могло прийти посчитать её девицей лёгкого поведения и уж тем более назвать таковой вслух. Девушка до белых костяшек сжала кулаки, порываясь высказать всё, что думает об этой невоспитанной деревенщине. С трудом сумела проглотить слова, уже готовые сорваться с губ.

Не для того она рискнула и пришла сюда, чтобы позволять этой пигалице себя задирать. Аэлин ведь была не рада появлению в Блэкстоуне незваной гостьи. Вот пусть и поможет ей отсюда исчезнуть.

Проглотив насмешку, звучавшую в голосе девушки, отражавшуюся в чёрных, будто блестящий на солнце уголь, глазах, Мишель проговорила как можно спокойнее:

— Помоги мне сбежать. Ты же против моего здесь присутствия. И Катрина меня едва переносит.

Молчание, наступившее после этих произнесённых с затаённой надеждой слов, показалось Мишель вечностью.

— Разве я похожа на сумасшедшую? — усмехнулась, дёрнув уголком губ Аэлин. Отчего лицо её, формой напоминавшее сердечко, искривилось в гримасе пренебрежения, развеявшей, будто иллюзию, её экзотическую красоту. — Ты сбежишь, и свадьба с Флоранс расстроится. Да и к тому же Гален будет в бешенстве. А кузен в гневе страшнее всех демонов и духов, что когда-то населяли эти земли.

Мишель понимала: ситуация патовая. Глупо убеждать эту нахалку в том, что, если она сбежит, то будет молчать. Аэлин не выглядела дурой и, даже если бы таковой была, всё равно бы не поверила в подобную чушь.

Значит — внезапно накатило отчаяние — Донеган не собирается её отпускать. Натешится, и тогда…

— Не хочешь помогать, так хотя бы не мешай! — запальчиво воскликнула девушка. — Очень скоро родители узнают о моём исчезновении, и меня начнут искать! Будет лучше, лучше для вас, если я найдусь сама. Чем меня здесь обнаружит полиция.

— Не обнаружит, — покачала головой Аэлин, безразлично передёрнув плечами. — Да и скоро — понятие растяжимое.

Не спеша обошла кресло, по спинке которого змеёй спускался кожаный жгут. Тонкими изящными пальчиками, один из которых, безымянный, украшало простенькое серебряное колечко, прошлась по деревянному кнутовищу.

— Нам тут на днях привезли нового жеребца. Дикого, необъезженного. Гален любит укрощать таких строптивцев. И строптивиц, — добавила после секундной паузы с хитрой интонацией в сочащемся ядом голосе. — Тебя тоже укротит. Если не лаской, — крепко сжала в кулаке рукоять, закончив пугающе-мягко: — так силой.

У Мишель появилось непреодолимое желание «приласкать» кузину Донегана плетью. Аэлин была выше её почти на голову, крупнее и наверняка сильнее, но в Мишель сейчас бурлила такая злость, такое исступление, что выхватить кнут и исхлестать им нахалку ей бы не составило труда.

Вот только следующие слова Аэлин Кунис заставили её замереть на месте, а тело под надетым впопыхах платьем покрыться ледяными мурашками.

— Да и вообще, зачем помогать тебе сбегать, если с тобой здесь куда веселее? Это же так интересно! Наблюдать, как он будет объезжать ещё одну непокорную кобылу, — весело рассмеялась девушка и к ужасу Мишель что есть мочи крикнула: — Скорее! Га-а-ален! Скорее сюда! Я у тебя кое-что нашла!

— Замолчи! Сейчас же замолчи! — разъярённой кошкой зашипела пленница. Сбросив с себя оцепенение, рванулась к Аэлин, которой вдруг резко стало не до веселья.

Испуганно взвизгнув, девушка отскочила вглубь комнаты, потрясая в воздухе хлыстом, и выпалила:

— Тронь меня — и Гален тебя прибьёт!

— Не раньше, чем я прорежу твои мышиные космы!

Ослеплённая яростью и отчаяньем, Мишель уже готова была наброситься на обидчицу, и даже кнут в руках Аэлин её бы не остановил. И тут в коридоре раздались спешные шаги. Тяжёлая, уверенная поступь, один звук которой вмиг погасил пожар в сердце пленницы, и вот оно снова запнулось от страха, как будто покрывшись ледяной коркой.

— Что вы здесь устроили?

При виде непривычно бледной кузины и замершей напротив неё раскрасневшейся мятежницы, Гален нахмурился. А обведя комнату внимательным взглядом, понятливо хмыкнул:

— Что-то потеряла, Мишель? Случайно не это ищешь? — Приблизившись к книжному стеллажу, незаметным движением фокусника извлёк из разделившегося напополам глобуса так хорошо знакомый девушке сафьяновый мешочек, нарядно расшитый золотой нитью.

Оберег выпал из руки Донегана и повис в воздухе на тонком витом шнурке. Словно загипнотизированная Мишель следила за раскачивающимся из стороны в сторону, как маятник часов, талисманом, не в силах отвести от него взгляда и понимая, что Гален ни за что не позволит ей прикоснуться к магии Лафлёра. К горстке родной земли, к которой её влекло сейчас сильнее, чем когда-либо в жизни.

Гален болезненно морщился. От близости чуждой для него Силы тело неприятно ломило, ныла каждая его клетка. Ладонь же противно зудела — так хотелось отшвырнуть от себя треклятый сосуд для древней магии лугару.

Наследник и сам не мог себе объяснить, почему сохранил эту вещицу, а не избавился от неё сразу же после приезда Мишель. Наверное, его тешила мысль, доставляло удовольствие осознание, что очень скоро магия Лафлёра станет ему родной. А пока что он владел хотя бы её крупицей, пусть и не мог ею пользоваться. Как владел той, которую эта Сила манила, влекла за собой.

Мишель неосознанно дёрнулась к Донегану, хоть и понимала, что ей не заполучить свой оберег. Глаза молодого человека недобро сверкнули, губы искривились в хищной усмешке, прежде ей незнакомой, а теперь, когда Гален обнажил своё истинное обличье, почти не расстававшейся с его лицом.

В несколько шагов преодолев расстояние от стеллажа до камина, хозяин Блэкстоуна обернулся к пленнице, каменным изваянием застывшей перед ним.

— Ну так вот, чтобы ты больше не мучилась и не искушала себя, и не рылась в моих вещах, я сделаю вот так. — Ослабив шнурок, перехватывавший горловину бесценного для Мишель сокровища, Донеган с самым безразличным видом вытряхнул его содержимое в огонь.

Пламя, до сих пор робко точившее почерневшие, рассыпающиеся пеплом головёшки, вздыбилось, зашипело, жадно потянулось к дымоходу, отбрасывая на потемневшую кладку камина ярко-оранжевые блики.

— Ты — чудовище, — прошептала девушка, раздавленная и потерянная. Сглотнув застрявший в горле горький комок, повторила чуть слышно: — Чудовище.

Слёзы, обжигая, одна за другой катились по щекам. Весь день она сдерживала рыдания, душила в себе эту слабость, а теперь вдруг поняла, что сдерживаться и дальше просто нет сил.

— Радость моя, несколько слезинок меня не разжалобят. — Раздражённо поморщившись, Гален швырнул в огонь клочок сафьяновой кожи, тут же сморщившейся и почерневшей. Схватив пленницу за руку, до боли сжал тонкое девичье запястье и поволок за собой.

— Знаешь, как поступают с непослушными девочками? Их наказывают.

Внутри Мишель всё перевернулось. Словно наяву увидела она картину: внутренний двор и она в самом центре, будто главная скульптура на выставке в музее ужасов. Обнажённая, позорно привязанная к столбу. Беззащитная перед безжалостным палачом, коршуном кружащим вокруг неё.

Утром Мишель готова была пожертвовать собой, лишь бы не видеть, как мучаются рабыни, пострадавшие ни за что. Но сейчас — другое дело. Она не позволит к себе прикоснуться! Не допустит, чтобы он просто так её мучил!

— Не пойду. — Мишель запнулась, как будто вросла в пол. Отчаянно тряхнула головой, а когда Гален с силой дёрнул её за руку, рискуя переломить хрупкое запястье, закричала что есть сил: — Не пойду! Никуда я с тобой не пойду! Чудовище!!! Ненавижу! Гален Донеган, как же сильно я тебя ненавижу!!!

Мишель видела саму себя, будто в кривом зеркале отражавшуюся в потемневших от ярости глазах молодого мужчины. Охваченная паникой и каким-то отчаянным безумием, вырывалась, кусалась, беспомощно дёргала ногами, стараясь задеть, ударить, цапнуть побольнее своего мучителя. Хоть как-то отомстить за свои страдания, за свой страх. Никогда прежде Мишель Беланже не доводилось испытывать самое пугающее из всех возможных чувств — беспомощность. И чем ближе приближались они к лестнице, тем сильнее накатывало осознание: насколько опасной оказалась ловушка, в которую она сама себя загнала.

В полумраке коридора мелькали лица. Испуганные — слуг, ошеломлённое — Катрины. Ухмыляющееся — Бартела, услужливо предложившего хозяину посильную помощь в усмирении строптивой… Нет, уже больше не гостьи — рабыни.

— Сам разберусь, — хлестанул по сознанию злой голос.

Мишель зарыдала, уже не сдерживаясь, громко, когда увидела маячившую впереди лестницу. В воспалённом мозгу мелькнула мысль, что она толкнёт его, толкнёт со всей силы. Пусть вместе покатятся по ступеням.

«Уж лучше сломаю себе шею! Всё лучше, чем такое унижение!»

Каково же было её удивление, когда Гален, миновав лестницу, потащил её дальше по коридору. До самого конца — к окну-розе, затканному, будто ажурным кружевом, цветной мозаикой из стекла.

Мишель даже притихла, перестав вырываться, и позволила увести себя на чердак. Сквозь пелену слёз, по-прежнему застилавшую глаза, различила грубые очертания мебели — старой, покрытой густым слоем пыли. Видавший виды линялый ковёр. Широкий стол у полукружия окна, в которое пробивался свет заходящего дня, сияющим контуром очерчивая сутуло сидящую на узкой кровати мощную фигуру.

— Выйди! — глухо прорычал наследник.

Раб-исполин, разглядеть лицо которого мешали слёзы, не шелохнулся. Смотрел на них немигающим взглядом. То ли, отчаянный, не желал повиноваться, а может, просто не расслышал приказа.

— Я сказал вон! — в исступлении взревел Донеган, и слуга нехотя распрямился, поднимаясь.

Двинулся к выходу, тяжело ступая, заставляя скрипеть растрескавшиеся половицы, как будто они вот-вот готовы были проломиться под тяжестью его грузного тела. Мишель почудилось, будто на неё надвигается гора. Тёмная, что-то нечленораздельно мычащая гора. Огромная и пугающая.

Как же ей надоело всего здесь бояться!

— Познакомьтесь со своей новой комнатой, миледи. — Гален пренебрежительно поклонился. Не сказал, выплюнул: — Не хотела быть моей гостьей — станешь моей рабыней!

И исчез в тёмном провале лестницы следом за великаном-слугой. Оставив Мишель наедине с чувством безысходного отчаянья и слезами, которые, казалось, никогда не иссякнут.

ГЛАВА 4

Проснулась Мишель внезапно, разбуженная ярким светом нового дня, струящимся по выгоревшим занавескам. Чихнув, поспешила подняться с постели, на которую и не помнила, когда прилегла. Всю ночь, будто сговорившись с кошмарами, на долгие часы завладевшими её сознанием, её преследовал запах щелочного мыла — резкий, отвратный — от которого нестерпимо чесался нос. И пыль, сизым слоем укрывшая всё вокруг, заставляла брезгливо морщиться и даже (хоть Мишель до сегодняшнего дня не замечала за собой такой чувствительности) провоцировала во всём теле неприятный зуд.

У них в Лафлёре простыни приятно пахли лавандой. В хозяйских комнатах, всегда проветриваемых по утрам, витал изысканный аромат дорогих дальвинских духов. И на мебели невозможно было обнаружить ни единой пылинки. Аделис Беланже, помешанная на чистоте, строго следила за тем, чтобы дом самым тщательным образом убирался каждый день.

Кто бы мог подумать, что она окажется здесь. В этой затхлой, отвратительной клетке! Станет пленницей на чердаке. В явно проклятом высшими силами поместье. Будет спать на чужой постели, застланной несвежими простынями. А проснувшись, первое, что увидит — огромного жирного паука на расчерченном перекрытиями потолке, обхаживающего трепыхающуюся в паутине полудохлую муху.

— Мерзость какая!

И мгновения не прошло, как Мишель уже была на ногах. Опасливо оглядываясь, чувствовала, что желание помыться стремительно перерастает в навязчивую потребность. Но сколько ни искала кувшин с приготовленной для неё прохладной водой и таз для умываний, взгляд цеплялся только за старую рухлядь, снесённую сюда обитателями особняка.

Окружающая обстановка навевала тоску. На потолке, старательно оплетённый тенётами всё тех же тружеников-пауков, на заржавленной цепи покачивался уродливый светильник, в котором доживал свой век огарок свечи. Керосиновая лампа с закопченным стеклом гордо возвышалась на приставленном к окну столе. К обшитым деревом стенам жались стеллажи, на полках которых темнели потрёпанными корешками книги. Наверняка страницы в них изъели мыши. Пленница поёжилась. Не то чтобы она боялась этих неизменных обитателей любого дома, просто они вызывали в ней глубокое отвращение.

В дальнем углу ютилась кресло-качалка с небрежно наброшенным поверх стареньким пледом. Наверное, чтобы прикрыть дыры, зиявшие в этом плетёном предмете унылого интерьера.

Книжные стеллажи мирно соседствовали с сундуками, испещрёнными проржавевшими металлическими полосками. Нашлось место и для хлама, вроде ставших ненужными картинных рам, пары надколотых чашек (наверное, всё, что осталось от некогда роскошного чайного сервиза) да фарфоровых кукол, коими были забиты верхние полки. В спальне ребёнка или на кровати юной девушки те, что были целыми, смотрелись бы очаровательно. Наряженные в пышные, отороченные оборками платья да широкополые шляпки, красовавшиеся над кокетливо завитыми волосами.

Но здесь, на чердаке, куклы больше походили на экспонаты из музея ужасов. Мишель казалось, эти фарфоровые уродцы следят за ней, глядя на неё своими большими стеклянными глазами. Разумеется, удовольствие наблюдать за «гостьей» имели лишь те, у которых головы были на месте. У некоторых игрушек они попросту отсутствовали. Иным же не доставало руки или ноги.

Имелось здесь также напольное зеркало, явно старинное, в мутной глади которого юной мисс Беланже с трудом удалось разглядеть своё отражение.

Вот уже несколько минут Мишель сверлила взглядом дверь, не решаясь к ней подойти. Да и зачем? Чтобы убедиться, что её заперли, и испытать новый виток отчаянья? Или же Гален снова проявил беспечность, решив, что никуда она отсюда всё равно не денется…

— Надо проверить, — поколебавшись, сказала самой себе пленница, но так и не сдвинулась с места.

Снаружи раздались шаги. Мишель вся внутренне напряглась, готовясь к очередной схватке с Донеганом. А увидев вместо наследника Блэкстоуна молоденькую служанку, переступившую порог чердака, облегчённо выдохнула.

Незнакомая рабыня, которую Мишель видела впервые, тихо проговорила:

— Я принесла вам завтрак, мисс. — Обойдя пленницу на почтительном расстоянии, поставила поднос на стол.

Поклонилась, собираясь быстро покинуть «комнату для гостей», когда Мишель её остановила.

— Здесь необходимо прибраться.

Девушка покорно кивнула и, всё так же не поднимая головы, пролепетала чуть слышно:

— Я спрошу у хозяина. — После чего поспешила скрыться за дверью.

Как ни странно, оставив ту незапертой. Мишель удивлённо хмыкнула, а обследовав добротную, крепко держащуюся на петлях створку, удивилась ещё больше: дверь запиралась изнутри на щеколду.

Конечно, если мистер Чудовище пожелает заглянуть к ней в гости, эта железяка навряд ли его остановит. С другой стороны, с щеколдой всё же спокойнее.

— Даже не надейся, Гален, что сдамся и упаду к твоим ногам, умоляя, чтобы забрал меня отсюда. Лучше на чердаке, в пыли и грязи, зато подальше от тебя. Пока я не найду способ отсюда выбраться. А я его обязательно найду! Даже не сомневайся!

За этим страстным монологом её и застала вернувшаяся на чердак служанка. Мишель услышала, как в дверь несмело постучались, и, только убедившись, что это рабыня пришла убираться, а не Гален пожаловал снова над ней издеваться, отодвинула щеколду.

К радости пленницы, служанка явилась не с пустыми руками. Принесла с собой ведро, метёлку и тряпки.

— И ещё обязательно постельное бельё поменяй, — довольная пусть и крохотной победой над Донеганом (хоть что-то человеческое в нём осталось), Мишель приступила к своему излюбленному занятию: принялась отдавать распоряжения. — И ковёр нужно будет вытрясти. А потом почисть его хорошенько. Гардины — выстирай. Можешь даже прокипятить… Я тебе мешать не буду. Посижу тут пока в кресле, почитаю что-нибудь. — Девушка скользнула рассеянным взглядом по книжным полкам, уже заранее морщась от мысли, что придётся дотрагиваться до ветхих, пыльных переплётов, и направилась к плетёному креслу, примеченному ранее.

— Господин сказал, — рабыня неловко кашлянула и, помешкав, всё-таки продолжила: — что если хотите жить в чистоте, вам придётся… самой убираться.

От такого заявления Мишель оторопела и не сразу нашлась, что ответить. А когда к ней вернулся дар речи, служанки в комнате уже не было.

— Мерзавец! — воскликнула пленница, топнув для острастки ногой, хоть угрожать-то ей здесь было и некому. Разве что только своим грозным видом Мишель надеялась распугать пауков. — Какой же ты всё-таки мерзавец, Гален Донеган! Мало ты меня унижал. Теперь ещё и это! Негодяй! — Девушка расстроенно поджала губы, по-детски хлюпнула носом и чуть слышно закончила: — Я ведь не умею убирать.

Огляделась растерянно, даже не представляя, с чего начать. Мелькнула мысль всё-таки усесться в кресло и, спрятав лицо в ладонях, снова разреветься. Но это бы навряд ли решило проблему с уборкой. Сказав себе, что поплакать она вполне может и позже, в чистой, хорошо проветренной комнате, воинственно сжав кулаки, Мишель ринулась к окну.

Пусть очередная битва с Донеганом проиграна, но уж над всеми паразитами, что здесь развелись, она сегодня точно одержит сокрушительную победу! Другими словами, попросту их перебьёт.

Окно ни в какую не желало поддаваться. Забравшись на стол, пыхтя и ругаясь, Мишель что было сил толкала грязную раму. От злости и напряжения скрежетала зубами, быстро покрываясь потом и пылью, из-за которой было не разобрать, какого всё-таки цвета подоконник.

— Кажется, здесь не убирались с позапрошлого века. Или с самого возведения Блэкстоуна. — Девушка раздражённо дунула на прядь, назойливо падающую на глаза, и чуть не закричала от радости, когда растрескавшаяся рама поддалась.

В комнату ворвался тёплый весенний ветер, ласковым касанием прошедшийся по разрумянившемуся лицу мятежницы. Мишель зажмурилась от удовольствия, жадно вдыхая свежий воздух, как будто глоток за глотком пила хмельной напиток свободы.

А открыв глаза, едва не свалилась со стола на пол. Сердце с силой ударилось о грудную клетку. Девушка постаралась укрыться за занавеской, чтобы, не дай Всевышний, Гален её не заметил.

Окно чердака выходило на присыпанную гравием подъездную аллею, обрамлённую разлапистыми кедрами. Мишель хорошо была видна площадка перед крыльцом и угрюмый раб, державший под уздцы двух лошадей. Первую — крупную вороную — оседлал Донеган. Резко дёрнув поводья, молодой наследник устремился к воротам, чей кованый орнамент темнел на фоне буйной зелени перелеска, раскинувшегося за широкими створами. Вторая кобылка, серая в яблоках, досталась управляющему, верным псом потрусившему за своим господином.

— Чтоб вас аллигаторы на болотах сожрали, — от всей души пожелала мужчинам пленница.

Сдёрнув с окна занавески, не придумала ничего лучшего, чем утопить их в ведре, вода в котором тут же поменяла свой цвет.

Как ни странно, уборка помогла Мишель отвлечься и даже немного её успокоила. Взобравшись на колченогий табурет, чихая и брезгливо морщась, она протирала подвешенный к потолку светильник, когда в распахнутое окно чердака долетели звуки отворяющихся ворот. А вскоре к ним прибавился и скрип колёс, сопровождаемый мерным перестукиванием лошадиных копыт.

Экипаж огромной чёрной улиткой тащился к дому. Девушка вздрогнула, почувствовав, как её захлёстывает волнение напополам со смутным чувством предвкушения свободы, а сердце озаряет лучик надежды.

Табурет угрожающе покачнулся и опрокинулся на пол, когда Мишель, слетев с него радостной пташкой, кинулась к окну. Теперь юная бунтарка и не думала прятаться. Высунувшись наружу, жадно следила за приближением экипажа.

— Должно быть, мистер Донеган вернулся из своей поездки, — прошептала, готовая уже пуститься в пляс от счастья.

Мишель ни на мгновенье не сомневалась, что уж он-то быстренько прочистит Галену мозги, чтобы тому впредь неповадно было похищать молоденьких мисс. А заодно и этому гадкому Бартелу всыплет по первое число. Наверняка уволит, выписав ему самые отвратительные рекомендации. В их графстве он уже точно работу себе не сыщет.

А потом, горячо извинившись перед Мишель, мистер Донеган отправит её к родителям.

Это Катрин и змеючка Аэлин слово брату сказать боятся. А уж Сагерт Донеган наверняка найдёт на сына управу, сумеет его вразумить.

В своих мечтах Мишель уже вбегала в собственную спальню и, достав спрятанную под половицей коробку, вынимала иголку из вольта.

— Скоро, очень скоро этому кошмару придёт конец, — улыбаясь, как заклинание повторяла девушка.

Коляска остановилась у самого крыльца. Мишель пришлось старательно тянуть шею, рискуя вывалиться из окна, лишь бы разглядеть пожаловавшего к Донеганам незнакомца.

Увы — сердце ухнуло куда-то вниз, да там и осталось, перестав биться, — очень скоро пленнице пришлось признать: молодой человек, показавшийся из наёмного экипажа, никак не мог быть Сагертом Донеганом.

Навстречу гостю уже спешили хозяйки Блэкстоуна. За те несколько дней, что провела Мишель в этом доме, ни разу ей не доводилось видеть Катрину и Аэлин в таком возбуждении. Особенно последнюю, смерчем слетевшую по ступеням крыльца и с радостным визгом повисшую на шее у молодого человека.

— Какая же она всё-таки деревенщина!

Мишель почти не сомневалась, что перед ней ровесник Галена. Вот только лицо гостя разглядеть мешала светлая шляпа, оттенённая чёрной лентой. Зато подтянутая широкоплечая фигура неизвестного джентльмена свидетельствовала не только о том, что он находится в отличной физической форме, но и что до заката жизни ему ещё ой как далеко.

На госте были узкие, горчичного цвета бриджи, заправленные в высокие сапоги. Из-под идеально скроенного сюртука выглядывала рубашка с модной нынче гофрированной манишкой, поверх которой был по-франтовски повязан широкий чёрный галстук.

Молодой человек обнял Аэлин. Вернее будет сказать, позволил той себя обнять. Затем, поклонившись (явно шутливо), поприветствовал улыбающуюся Катрину и велел слугам, молчаливо ожидавшим распоряжений, перенести в дом ручной саквояж, одиноко тосковавший на стёганом сиденье экипажа. Да не забыть прихватить дорожный сундук, притороченный к коляске.

Будто почувствовав, что за ним пристально наблюдают, незнакомец резко вскинул голову. Мишель не успела отпрянуть, пойманная взглядом прищуренных глаз, в которых плясали искорки веселья. А может, в них просто так причудливо отражалось солнце, превращая серебро его глаз (девушке подумалось, что они у него обязательно должны быть серыми) в расплавленное золото.

Молодой щеголь приподнял за тулью шляпу, приветствуя юную красавицу, а потом послал ей не то ироничную улыбку, не то самую настоящую наглую усмешку.

Вспыхнув, пленница пожалела, что так опрометчиво сняла занавески, и, растерянная, опустилась на кровать, гадая, кто же пожаловал к Донеганам.

И какую из этого выгоду она сможет для себя извлечь.

ГЛАВА 5

Позабыв о том, что собиралась посвятить день генеральной уборке, Мишель не отходила от двери, намеренно оставив ту приоткрытой. Сидела на узкой ступеньке, которая от малейшего движения тела девушки начинала противно скрипеть, и, затаив дыхание, жадно ловила каждый доносившийся с нижних этажей звук.

Морщилась, когда Аэлин принималась смеяться, заливисто и счастливо. Блэкстоуну совсем не шёл этот жизнерадостный смех. Удивлённо вскидывала брови, вслушиваясь в неразборчивый, неожиданно ласковый щебет Катрины. В представлении Мишель, прозвавшей старшую сестру Галена мисс Чопорная Ледышка, ласка и Катрина были несовместимы.

Пленница хмурилась, впитывая в себя приглушаемый толстыми стенами и перекрытиями голос незнакомца. Этот голос казался Мишель смутно знакомым. И тем не менее, сколько ни пыталась, так и не сумела вспомнить, где и когда могла повстречать молодого человека.

И встречалась ли с ним вообще. Может, ей просто так отчаянно хотелось поверить, что в Блэкстоун по счастливой случайности нагрянул один из её давних знакомых, о котором она забыла, но он-то, этот самый знакомый, её, конечно же, должен помнить. Стоит им только увидеться, как молодой человек тут же проникнется к ней состраданием и согласится помочь.

— Да, я обязательно должна с ним встретиться, — решила для себя девушка. — Тем более что Донеган куда-то убрался. Грех не воспользоваться такой возможностью.

Дождавшись, когда страсти внизу поутихнут и в доме воцарится привычная атмосфера вялого уныния, Мишель осторожно, стараясь не воспроизводить ни звука, стала спускаться по лестнице. Такой же скрипучей, что и рассохшиеся половицы на чердаке.

Несмотря на страх быть пойманной, девушка не останавливалась. Упрямство в ней снова взяло верх над всеми остальными чувствами. Мишель вознамерилась во что бы то ни стало повидаться со знакомым незнакомцем, причём сделать это как можно скорее. И, если поймёт, что перед ней настоящий джентльмен, а не жалкое его подобие, вроде Галена, обязательно расскажет тому о своей беде.

Впрочем — девушка горестно вздохнула — внешность зачастую бывает обманчива. Теперь-то она это точно знает. До недавнего времени Гален Донеган тоже успешно прикидывался джентльменом, эталоном манер и образцом для всех мужчин-соседей. А вон оно что оказалось на самом деле…

В коридоре второго этажа привычно властвовали сумрак и тишина. Иногда Мишель начинало казаться, что этот дом необитаем. Населённый только лишь призраками, являвшимися ей в обманчивой плоти.

Крадясь на цыпочках, Мишель останавливалась возле каждой двери. Прислушивалась и гадала, в которую же из гостевых комнат определили франтоватого гостя, так осчастливившего своим появлением девиц Кунис и Донеган.

«Раз он меня не запер, значит, я могу ходить по дому. В крайнем случае скажу, что хотела забрать свои вещи, которые мне так и не принесли», — храбрилась пленница, но сердце в груди всё равно стучало как сумасшедшее.

Не успела Мишель так подумать, как с улицы донёсся шум, показавшийся ей оглушительным, — лошадь яростно дробила копытами сухую землю. Неизвестный всадник мчался по аллее к дому.

Девушка замерла, парализованная страхом, а услышав, как внизу хлопнула дверь и по холлу разнёсся раздражённый голос Галена, звавшего кого-то из слуг, вырвалась из пут оцепенения и пулей понеслась по коридору. Не поднялась — взлетела по лестнице. И только задвинув щеколду — дрожащими, непослушными пальцами — обессиленная волнением, скользнула на пол. Мишель испуганно застыла, вжавшись в створку, моля Всевышнего, чтобы Донеган не поднялся к ней. Щеколда, если его и задержит, то только лишь на пару мгновений.

К огромному облегчению пленницы, ни днём, ни вечером Гален к ней не пришёл. Только служанка забегала, чтобы принести сначала обед, а потом ужин. На вопрос Мишель, кто это осчастливил своим визитом хозяев Блэкстоуна, рабыня промямлила что-то насчёт того, что ей запрещено разговаривать с «мисс гостьей».

— Да чтоб тебя, Донеган! — в сердцах воскликнула Мишель, по привычке раздражённо ударив каблуком об пол. — Ни с кем не говори, живи в грязи! Как это ты меня ещё голодом не начал тут морить!

Справившись с очередным приступом злости, пленница продолжила уборку, и к вечеру чердак если и не превратился в уютную, идеально чистую комнату, то хотя бы приобрёл более-менее сносный вид. Свесившись из окна, Мишель старательно трясла простыни, хоть и понимала, что чистыми они от этого всё равно не станут. С горем пополам вытряхнула и ковёр. Неумело смахнула тряпкой пыль со стола и полок, подмела и даже помыла полы. От гримасы отвращения, не сходившей с запачканного грязью личика, у Мишель ныли скулы. А от воды кожа на руках стала сухой и сморщилась, будто у старухи.

— Какая же это неблагодарная работа. — Мишель устало опустилась на стул. Склонилась к миске с остывшей овощной похлёбкой. Девушка чувствовала себя настолько разбитой, усталой, измождённой, что едва сумела проглотить несколько ложек.

Аппетита не было, и печёное яблоко, политое мёдом, ставшее ей десертом, Мишель жевала, даже не чувствуя его вкус.

К вечеру «дом с призраками» стал и вовсе походить на склеп. Тишина, захватившая Блэкстоун в свой плен, действовала на нервы. Все в нём как будто вымерли. Застыло время.

Лишь за окном её маленького убежища что-то менялось: тревожно шумели деревья, сгущались сумерки. И небо, окрашенное багрянцем, вдоволь напитавшись алым, постепенно темнело, с каждой минутой всё больше походя на чёрный бархат, по которому чья-то невидимая рука рассыпала бриллианты-звёзды. А посредине, будто главную драгоценность, умостила похожую на тарелку из дорогого фарфора луну.

Мишель подняла голову, подставляя лицо холодному лунному свечению, и поёжилась от тревожного предчувствия. Что этой ночью обязательно случится что-то страшное.

Непоправимое.

В приглушённом свете керосиновой лампы, тускло поблёскивавшей на столе, окружающая обстановка казалась ещё более зловещей и мрачной. Мишель подумалось, что сегодня она вряд ли уснёт. Только не тогда, когда полная луна нахально заглядывает в окно чердака, беря пример с фарфоровых кукол, весь день тоже пристально следивших за новой «квартиранткой».

Говорят, в полнолуние прежние обитатели этих земель становились особенно сильными и ещё более опасными. Лугару черпали Силу из ночного светила и, превращаясь в волков, до самого рассвета блуждали по лесу в поисках поживы.

Словно отзываясь на её мысли, где-то вдали, в недрах глухой чащи, раздался волчий вой. Громкий, голодный, полный исступлённой ярости и жажды охоты. Мишель поёжилась, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Закутавшись в найденную в сундуке среди остальной ветоши шаль — сплошь изъеденную молью, — вместе с керосиновой лампой направилась к стеллажам.

Остановив свой выбор на книге, на полустёртом корешке которой ещё можно было разобрать название «Морской дьявол», решила, что это наверняка авантюрный роман про приключения какого-нибудь красавца-пирата на бескрайних просторах океана. Одна из тех историй, которые она так любила, считая и себя тоже немножечко авантюристкой, и всю жизнь мечтала о приключениях. Хоть теперь понимала, что лучше бы и дальше продолжала о них мечтать, сидя возле затопленного камина своей спальни, и, затаив дыхание, переворачивала страницу за страницей. Пусть бы маялась дома от скуки, чем проходила через испытание, что выпало на её долю по милости гадкой колдуньи.

Чихнув от запаха пыли, ударившего в нос, Мишель вернулась за стол. Не сдержавшись, погрозила кулаком властительнице ночи, расплескавшей по округе свой ядовитый свет и по-прежнему (будто луне больше нечего было делать) пристально наблюдавшей за пленённой девушкой.

Мишель надеялась, история морехода, в каждой главе вляпывавшегося в неприятности и с лихим задором из них выпутывавшегося, поможет отвлечься, и постепенно сон придёт. Но нет, далёкий волчий вой, пугающее дрожание теней на стенах, подозрительное шелестение листвы под окном заставляло Мишель нервничать и с замиранием сердца вслушиваться в ночные звуки.

— Да когда же они наконец угомонятся! — Девушка резко захлопнула потрёпанный томик.

Казалось, волки подобрались совсем близко. Ярятся под самыми стенами Блэкстоуна, надеясь проникнуть в дом.

Обессиленная волнениями минувшего дня, Мишель устало вздохнула и откинулась на жёсткую спинку кресла. Скользнула взглядом по видавшей виды столешнице, по плохо вымытому стеклу, заключённому в старую растрескавшуюся раму, и вновь обратилась к луне, гордо возвышавшейся над спящим поместьем.

Зевнув, девушка рассеянно подумала, что за уродливый кустарник окаймляет боковую аллею, и было бы неплохо что-нибудь сделать с редкими чахлыми деревцами — не чета тем, что обрамляли центральную аллею. От того, что луна светила так ярко, гравиевая дорога казалось покрытой тончайшим слоем перламутра. И скамейки, убегавшие к воротам, как будто выковали из волшебного олова. От лунного свечения не укрылось ничто, кроме двух высоких фигур. Не то они поглощали свет, не то он их пугливо сторонился, не желая связываться с созданиями мрака.

Мишель вскочила как ужаленная, движимая необъяснимым чувством страха. Первым порывом было убежать, но, понимая, что бежать ей некуда, замерла, слыша, как в груди исступлённо бьётся сердце. Будто прикованная к незнакомцам взглядом, следила она за тем, как тьма, которую они олицетворяли, всё ближе и ближе подбирается к дому. Назвать этих существ людьми у девушки язык не поворачивался. Воображение, подхлёстнутое непонятным волнением, рисовало перед глазами голодных хищников. Охотников, безжалостно идущих по следу.

Девушка встрепенулась и с трудом отвела от мрачных фигур взгляд, когда на лестнице раздались чьи-то быстрые шаги.

— Мишель, открой! — тяжело дыша, заколотила в дверь Катрина.

— Решила проведать пленницу? Как это мило с твоей стороны! — Осознание того, что превратилась в безвольную марионетку, нахлынуло на девушку с новой силой. Во рту снова горчило от обиды, будто разом опрокинула в себя целую бутылку с настойкой полыни.

— Нет времени на капризы! — воскликнула мисс Донеган, не переставая барабанить кулаком дверь, и Мишель подумалось, что незваная гостья за дверью умирает от страха. Как всего несколько мгновений назад умирала она, Мишель, глядя на двух жутких типов, безмолвно разгуливающих по аллее. — Открой немедленно! — голос Катрины сорвался на крик.

Чувствуя, как на неё снова ледяной волной накатывает паника, Мишель рванулась к двери и услышала тихий шёпот сквозь слёзы:

— Они не должны были вернуться так рано. Не должны.

Звякнула щеколда. Катрина смерчем ворвалась в комнату, схватила пленницу брата за руку и чуть ли не волоком потащила за собой вниз по лестнице.

— Катрина, ты меня пугаешь! Что происходит?! — истерично взвизгнула Мишель, когда на первом этаже с грохотом распахнулась входная дверь.

Девушка судорожно сглотнула и подумала, что ей, должно быть, почудилось, что где-то там, во тьме холла, глухо зарычал зверь.

Этой звуковой галлюцинации вторило нервное бормотание хозяйки Блэкстоуна:

— А всё ты! Ты… Из-за тебя они вернулись так рано. Спустить бы тебя к ним по лестнице! Пусть бы развлеклись да угомонились!

— К ним? — непослушными губами прошептала пленница, чувствуя, как её начинает колотить. Тело дрожало от охватившего его первобытного ужаса. Мишель ощущала себя верёвкой монастырского колокола, за которую дёргал, никак не желая успокоиться, свихнувшийся звонарь.

Короткое расстояние до двери, из-под которой пробивалась тусклая полоска света, Катрина не пробежала, а пролетела и, особо не церемонясь, грубо затолкала «гостью» в комнату.

Мишель остолбенела, когда её глазам открылась страшная в своём безумии картина: в самом центре на полу, испещрённом белёсыми символами, вроде тех, что рисовали колдуны-вуду во время своих жутких ритуалов, сидела Аэлин. Зажмурившись, девушка раскачивалась из стороны в сторону, что-то неразборчиво бормоча. Тёмные завитки прилипли к влажным от пота вискам креолки, руки, покоящиеся на некогда светлой юбке, багровели кровавыми разводами. Капли крови, словно бусины разорванного ожерелья, рассыпались по полу, окружив безжалостно выпотрошенную курицу. В чёрном оперенье, с уродливо вытаращенными, будто стеклянными, глазами, от которых Мишель не могла отвести взгляда.

На широком лезвии кухонного ножа в бликах пламени капли крови казались сгустками раскалённой лавы, медленно растекающейся по стали.

Мишель замутило.

— Быстро в круг! — прошипела Катрина, толкая девушку к своей кузине. Сама, дрожащей рукой провернув в замке ключ, метнулась за ней следом и замерла, сжавшись на полу.

— Что… что здесь происходит? — Мишель задыхалась от едкого запаха оплавленных свечей, горевших повсюду: на мебели, на полу.

Глаза слезились. Не то от слёз, не то от спёртого воздуха и чёрной магии, которой были протравлены стены, каждый закуток этой комнаты кошмаров.

Присмотревшись повнимательнее, Мишель заметила, что знаки вуду заключены в начертанный мелом круг, внутри которого она оказалась по чьему-то безумному замыслу.

«Они все здесь безумны!» — мелькнуло в воспалённом сознании.

На вопрос пленницы так никто и не ответил. Аэлин пребывала в каком-то мистическом трансе, Катрина сидела рядом и дрожала, неосознанно прижимаясь плечом к плечу Мишель, к которой испытывала стойкую неприязнь.

Беланже испуганно озиралась, вглядываясь в притаившийся по углам полумрак. Крик уже готов был сорваться с губ пленницы, когда в глубине комнаты что-то чуть заметно шевельнулось, но тут её с силой дёрнула за руку Катрина.

— Молчи!

— Кто… там? — с усилием выдохнула пленница, мечтавшая поскорее расстаться с реальностью, но спасительный обморок, как назло, к ней не спешил.

— Адан. Мой слуга. Он тебе ничего не сделает. Не он, — зачем-то шёпотом уточнила мисс Донеган.

Приглядевшись повнимательней, Мишель узнала во встрепенувшейся тьме того угрюмого великана, которого Гален бесцеремонно выставил с чердака. Раб сидел, безмолвствуя, умостив ружьё (должно быть, заряженное) на широких коленях, и при виде него, застывшего, точно гранитная глыба, пленница почувствовала себя немного спокойнее.

Правда, ненадолго.

— А где Гален? — вопрос застрял в горле горьком, ядовитым комом.

Короткий бешеный рык, прозвучавший совсем близко, пугающе неожиданно, сменился яростным скрежетом. Будто по дереву, по двери, полоснули когтями. Створка, вдруг показавшаяся Мишель такой хлипкой и ненадёжной, дрогнула. Раз, другой.

Девушка прижала колени к груди, судорожно закусила губу, ощутив во рту стальной привкус крови, и даже не поняла, спросила ли вслух или прошептала мысленно:

— Там что, зверь?

— Говорю же, молчи! — Горячие пальцы Катрины сомкнулись на её ладони.

Мишель прошила ледяная дрожь, когда дверь снова содрогнулась под яростным натиском обезумевшего хищника. Или хищников… Всё смешалось. Её собственное дыхание, с хрипом вырывающееся из груди. Глухое звериное рычанье, душераздирающий скрежет и непрерывное бормотание Аэлин — этого подобия заведённой куклы. Пятна крови, впитавшиеся в сухое дерево, шипение вздымающегося к потолку пламени, зловеще мерцавшие в полумраке знаки вуду — всё плясало перед глазами.

А потом так напугавшие Мишель звуки стихли: голодный рык, иступлённые попытки пробиться в комнату. Стихли на долгие, мучительные минуты, чтобы вновь взорваться в её разуме леденящим душу криком. Мишель стиснула руками голову, заткнула уши, не в силах больше слышать, как в нескольких футах прямо под ними кричит в агонии жертва обезумевших хищников.

Девушка. Рабыня.

Видение, услужливо подброшенное сознанием — голодные твари, кем бы они ни были, вонзаются клыками в ещё живое, содрогающееся в предсмертной конвульсии тело, стало последним, что промелькнуло перед глазами пленницы. Мишель прижалась любом к плечу Катрины и поняла, что спасительный обморок уже близко.

ГЛАВА 6

Проснулась Мишель в чужой спальне. Светлой, по-девичьи нежной и такой нарядной. Повсюду, куда ни глянь — оборки и кружева. Изящная резная мебель, пасторальные пейзажи на стенах. На каминной полке красовались фарфоровые статуэтки и большая шкатулка розового дерева. До блеска начищенный паркет отражал солнечный свет, рассеивая его по всей комнате, и цветы в вазах приятно щекотали обоняние своими тонкими ароматами.

— Должно быть, всё ещё сплю, — осоловело оглядываясь по сторонам, пробормотала Беланже и с тяжелым вздохом рухнула обратно на подушки, мечтая до конца своих дней оставаться в плену этого чудесного сновиденья. Подушки были мягкими, воздушными, как будто их набивали… нет, даже не пухом — кучевыми облаками. Прохладный шёлк простыней приятно льнул к коже.

Мишель улыбнулась своим ощущениям и тихонько зевнула.

— Или я умерла и попала в рай, — предположила вслух, после того как несколько раз хорошенько ущипнула себя за локоть, но так и не смогла проснуться.

Дверь в спальню отворилась. Мишель вздрогнула и села на постели, увидев хмурую Катрину.

— Доброе утро, — поздоровалась с ней мисс Донеган, при этом сохраняя такой вид, будто желала «гостье» вечно гореть в преисподней. В крайнем случае — объесться дохлых лягушек и несколько недель потом мучиться несварением желудка.

— Доброе ли? — Мишель свесила ноги с кровати и, окинув комнату благоговейным взглядом, спросила: — Твоя спальня?

— Моя, — мрачно кивнула Катрина, неожиданно добавив: — Со мной тебе было безопаснее.

— Спасибо, — тихо отозвалась пленница, впервые испытав к сестре Галена нечто сродни симпатии, а также чувство искренней благодарности. Мишель печально вздохнула, понимая, что хочешь не хочешь, а пора возвращаться к враждебной реальности и пытаться разобраться в ужасах минувшей ночи: — Кто… Что это было?

Мисс Донеган не спешила с ответом и старалась не встречаться с «гостьей» взглядом. От которой не укрылось, как дрожат пальцы хозяйки Блэкстоуна, когда та принялась поправлять веточки магнолии в хрустальной вазе, усыпанные розовыми бутонами-звёздочками.

— Это были волки. Лугару.

Почувствовав слабость в ногах, Мишель опустилась обратно на кровать.

— Но ведь они давным-давно покинули Юг. Убрались за горы или куда там ещё… Как они вообще сумели пробраться в дом?

Катрина продолжала терзать ни в чём не повинные цветы, пока с нежных бутонов не начали осыпаться лепестки.

— Раньше эти земли принадлежали очень могущественному племени. Шейвари. Слышала о таком?

Мишель неуверенно кивнула, воскрешая в памяти то немногое, что было ей известно о коренных жителях этих краёв — о людях, способных превращаться в волков.

— На месте, где построен Блэкстоун, раньше было их святилище. Лугару поклонялись здесь своему божеству — Чёрному Ворону. Приносили ему жертвы; иногда человеческие. И черпали здесь Силу. В розарии за домом сохранился полуразрушенный жертвенник. Я специально посадила вокруг него кусты. Когда розы цветут, его почти не видно. — Оставив в покое веточку магнолии, на которой почти не осталось бутонов, Катрина обернулась к пленнице и грустно усмехнулась. — Лучше бы его вообще здесь не было.

— У нас в Лафлёре такой тоже имеется, — стараясь заполнить повисшую после рассказала мисс Донеган паузу, сказала Мишель. — Правда, от него почти ничего не осталось. Так только, обломок камня… Но ты говорила о волках, — попыталась вернуть собеседницу в нужное русло.

— Время от времени, в полнолуние, они являются сюда. Даже спустя почти два века, миновавших с основания поместья, всё ещё жаждут мести. За свой потерянный дом и за утраченные способности.

— А защищаться не пробовали? — Мишель недоверчиво посмотрела на девушку, как будто намеренно выставлявшую свою семью жертвами лугару. — Уже давно б подкараулили и перестреляли тварей. Из-за этой вашей непонятной беспечности вчера погиб человек!

Меланхолия во взгляде Донеган сменилась яростью, полыхнувшей в обычно таких холодных серо-голубых глазах.

— Конечно же, защищаем! Магией. И никто вчера не погиб. Ты от страха сознание потеряла, а потом всю ночь ворочалась и даже кричала во сне. Мне спать не давала, — насупившись, попеняла пленнице хозяйка Блэкстоуна. — А теперь выдаешь свои фантазии за действительность. Всё, тебе пора идти! Пока Гален не понял, где ты ночевала. Я велела прибраться на чер… Наверху, в общем. — Катрина поморщилась. Ей явно претило такое обращение с гостями, пусть и нежеланными, но пойти против воли брата она не решалась. — Там теперь чисто и вполне сносно.

— Катрина, послушай. — Мишель приблизилась к девушке, с мольбой заглянула ей в глаза и заговорила вкрадчиво, стараясь, чтобы в голосе звучало как можно больше слёзных ноток: — Помоги мне отсюда выбраться. Обещаю, я ничего никому не скажу! Ради тебя, ради Аэлин буду молчать. В благодарность за то, что ты была так ко мне добра, и защитила меня.

Первое, что намеревалась сделать Мишель, оказавшись на свободе и вытащив из зачарованной куклы иголку — это разорвать помолвку старшей сестры с Донеганом. Для этого достаточно будет сознаться во всём родителям. Пусть Гален действовал под приворотом, но он и без всяких чар тот ещё мерзавец. Недаром слуги и даже сёстры его боятся. А значит, нечего Флоранс с ним связываться!

Но это будет потом. А сейчас она готова была наобещать что угодно, лишь бы выбраться из дома, капканом сомкнувшегося над ней.

В порыве таких противоречивых чувств — смутной тревоги, что Катрина откажется, и отчаянной надежды, что всё-таки согласится, — Мишель схватила девушку за руки. Та вздрогнула от прикосновения горячих пальцев и, отведя взгляд, отступила к окну, в струящиеся сквозь него потоки света.

— Это ваши с Галеном дела. Я не желаю в них вмешиваться, — отчеканила нервно. — А сейчас иди! Если брат проснётся и застанет тебя здесь… Хочешь, чтобы тебя по-настоящему наказали?

При мысли о наказании у Мишель противно засосало под ложечкой. Вспомнился позорный столб и рыдающая от боли полуобнажённая рабыня. Нет! Лучше она умрёт, чем допустит подобное над собой унижение!

— Давай скорее, помогу одеться.

Мишель скрипнула от досады зубами, но спорить с упрямицей не стала, мысленно пообещав самой себе, что они ещё обязательно вернутся к теме побега. Подгоняемая Катриной, облачилась во вчерашнее платье. Хотя предпочла бы сначала помыться и сменить одежду. Однако мисс Донеган слишком торопилась выставить «гостью» из своей спальни, а потому не предложила воспользоваться ванной. Да и Мишель тоже решила здесь не задерживаться. Ей не терпелось остаться наедине со своими мыслями, посвятить утро размышлениям о сказочке про лугару, безнаказанно разгуливающих по поместью.

«Где это видано, чтобы оборотни забирались к людям в дома? Это ведь не какая-нибудь лачуга посреди дремучего леса, где волкам самое место, — размышляла Мишель, спеша по коридору к лестнице, что вела на чердак. — И видно же, что не первый раз оказывают Донеганам «визиты вежливости». Раз у них даже комната ритуальная имеется, в которой они прячутся от этих тварей. А слуги? Этих бедняг, похоже, и не думают прятать».

Мишель передёрнуло от ужаса, стоило вспомнить отчаянный женский крик. Нет, конечно же, ей ничего не привиделось! И, если бы не страх случайно напороться на ублюдка Донегана, спустилась бы вниз и сама всё проверила.

Погружённая в свои переживания, девушка уже почти миновала комнату, дверь в которую была приоткрыта. Но заметив дорожный саквояж, тот самый, с которым приехал незнакомец, замерла как вкопанная.

— Значит, вот она, твоя комната.

Обрадованная неожиданной удачей, подталкиваемая любопытством и вновь затрепетавшей в сердце надеждой получить помощь, хотя бы от кого-нибудь, Мишель просочилась в приоткрытую створку.

Заметила оставленную на кресле плоёную рубашку, поражавшую своей белизной. Скользнула заинтересованным взглядом дальше: от платяного шкафа к широкой разобранной кровати. И чуть не закричала от неожиданности, когда перед ней, будто из-под земли, вырос загадочный гость и теперь, чему-то усмехаясь, смотрел на неё сверху вниз.

В кофейного цвета бриджах и чёрных до колен сапогах для верховой езды. Не хватало только рубашки, которая, по мнению Мишель, должна была прикрывать не спинку кресла, а грудь незнакомца.

Почувствовав, как щёки, да и всё внутри пылает, от смущения и стыда, будто это её только что застали полураздетой, пленница опустила взгляд. Который, прежде чем сфокусироваться на до блеска начищенных сапогах гостя, против воли скользнул по его рельефному животу и расстёгнутым пуговицам на бриджах.

Смешавшись, пленница пролепетала, отступая в коридор:

— Ошиблась дверью. Прошу простить меня за… — Закончить не успела.

Хищно осклабившись, незнакомец схватил её за руку и притянул к себе.

— Не так быстро, красавица, — ожёг дыханием, соскользнувшим с оказавшихся в опасной близости губ.

А в следующий момент у Мишель за спиной захлопнулась дверь.

— Тебе здесь всё равно спешить некуда, малышка, — уколол насмешкой и взглядом, крепко удерживая Беланже за талию, словно та была легче пёрышка.

Прижимая ошеломлённую девушку к своей груди, молодой человек не догадывался, что тем самым её пугает. А может, наоборот, прекрасно понимал, какие чувства в ней вызывает, и наслаждался смятением юной красавицы.

— Что это вы себе позволяете?! — едва не задохнулась от возмущения пленница. — Пустите меня немедленно! Пустите!!! И никакая я вам не… малышка!

Мишель мутило от столь фамильярного обращения.

По лицу незнакомца ядовитой змеёй расползлась усмешка.

— Тогда, может, крошка? Крошкой ты была, когда я уезжал. Крошкой и осталась. Такая же хорошенькая и строптивая. — Взгляд, пристальный и горячий, прошёлся по лицу мятежницы, по плавному изгибу шеи. Лаская, скользнул по покатым плечикам, чтобы потом задержаться на напряжённо вздымающейся груди.

Мишель замерла, позабыв, что надо бы продолжать сопротивляться, изо всех сил вырываться. А потом, когда наконец высвободится, хорошенько пройтись ладонью по щетинистой щеке мерзавца. Пощёчиной наказать за бесстыдные взгляды, прожигавшие её насквозь. За оскорбительное обращение и издевательское к ней отношение.

Несомненно, она бы так и сделала, если бы не шокирующее открытие. Только сейчас Мишель заметила, насколько незнакомец и Гален похожи. Чертами лица, хищным прищуром глаз. Вот только глаза старшего брата были сумрачно-серыми, напоминали озёрную гладь пасмурным осенним вечером. Глаза же гостя вобрали в себя серую мглу рассвета, густившуюся у края радужки, и горький горячий шоколад, расплескавшийся у самого зрачка. Это смешение цветов придавало ему ещё больше сходства с диким зверем.

Глаза волка. И повадки тоже звериные.

Мишель отчаянно дёрнулась, хоть и понимала, что пока сам не захочет, он её не отпустит.

— Кейран? — уточнила зачем-то охрипшим от волнения голосом и чуть не застонала, наконец поняв, кого пришла просить о помощи.

— Не узнала? — негромко хмыкнул младший Донеган. — Впрочем, не удивительно. Сколько тебе тогда было, когда я уехал? Лет десять?

Во внешнем облике братьев имелись и другие различия. Когда-то Мишель нравились губы Галена — по-аристократически тонкие, резко очерченные. Линия губ Кейрана была более мягкой, их можно было бы назвать даже чувственными, если бы не намертво прилипшая к ним усмешка, которая всё портила. Оба брата были темноволосы и очень высоки, и Кейран не уступал в росте старшему. Разве что был более худощав…

Впрочем, в последнем Мишель не была уверена, так как сравнивать ей не доводилось. Она никогда не видела Галена без рубашки. И сейчас многое бы отдала, лишь бы стереть из памяти бесстыдный образ второго братца и то, как он к ней прикасался.

— Может, всё-таки наконец отпустишь? — сверкнула глазами бунтарка.

— М-м-м… обещаю подумать, — шёпот пощекотал чувствительную мочку. Мишель Кейран напомнил кота, неожиданно получившего в подарок горшок, до краёв наполненный сметаной. — Подумал! — Всё та же ухмылка и голос, полный сарказма: — Нет, не отпущу. Почему я должен отказывать себе в удовольствии пообниматься с такой симпатичной малышкой?

Мишель совсем не нравилось чувствовать себя ни подарком, ни уж тем более каким-то там горшком. Она уже была по горло сыта и не покидавшим её ощущением, что здесь она кукла. Бесправная и бессловесная.

Девушка упёрлась кулаками в грудь негодяя, к коим Кейрана уже давно причисляла, мысленно содрогаясь от осознания того, что ей проходится касаться обнажённого мужчины. Он был обжигающе горяч, мышцы на груди твёрдыми, будто обтянутый кожей камень.

— Отпусти сейчас же, — процедила с угрозой. — Иначе закричу!

— Галена позовёшь на помощь? — капелька яда в обманчиво медовом голосе.

Мишель скрипнула от злости зубами. Таким Кейран ей и запомнился: задиристым мальчишкой, в детстве постоянно дёргавшим её за косички. И минуты не выдерживал без гадкой шуточки. Ни дня не проживал, чтобы не сцепиться с кем-нибудь в драке. Не обходил вниманием ни одной попойки.

И не пропускал ни одной юбки. Мишель помнила, что уже тогда, в свои неполные девятнадцать, Кейран слыл первым в графстве повесой и ловеласом.

Девушка вся внутренне затрепетала. Что бы сказала мама, увидь она свою любимицу — раскрасневшуюся, с сердцем, сбивающимся с ритма, — в объятиях полураздетого прощелыги!

Если манерами Галена восхищались, не догадываясь, какой в душе Донегана царит мрак, то Кейран покидал Анделиану с длинным списком врагов и целой очередью жаждавших стреляться с ним джентльменов.

Кажется, он потому и сбежал в Тенненс (вернее, туда непутёвого сына определил родитель): Кейран спутался с какой-то замужней девицей, а её обманутый муж прознал об интрижке.

Пленница вздрогнула, почувствовав, как правая рука Донегана настырно очерчивает контуры её тела и по-хозяйски, будто дразня намеренно, замирает у неё на бедре. Другой же Кейран продолжал крепко удерживать девушку, будто впаивая её в себя.

— Представь, как озвереет Гален, когда узнает, что ты запер меня в своей комнате и нагло лез ко мне!

— Я тебя не запирал. Ты сама пришла. К тому же мне для брата ничего не жалко. А ему — для меня, — недобро сощурившись, заметил Донеган.

Ярость, пожаром полыхнувшая в груди, придала Мишель силы. Ей всё-таки удалось отвоевать собственное тело. А может, Кейрану просто наскучила эта игра, и он решил её отпустить.

Девушка отскочила в сторону и собиралась уже рвануть дверь на себя, когда услышала позади заветные слова:

— Я так понимаю, ты здесь не по своей воле. Наверное, потому и пришла: просить о помощи. Что ж, могу помочь. Если захочешь.

Мишель медленно обернулась, не веря своим ушам и гадая, в чём же подвох.

— Это-то я как раз и заметил, — задумчиво усмехнулся молодой человек.

Приблизился, заставляя пленницу всем телом вжиматься в гладкое, согретое солнцем дерево.

— Я помогу тебе. Не безвозмездно, само собой разумеется. — Костяшками пальцев медленно провёл по её щеке, воскрешая в памяти Мишель точно такое же прикосновение другого Донегана.

Девушка тряхнула головой, уворачиваясь от очередной непрошенной ласки.

— Я тебе не какая-нибудь распутная девка!

— Это не то, о чём ты подумала, малышка, — вкрадчивый, обволакивающий бархатом голос. — Всего один поцелуй, Мишель. Я прошу один поцелуй в обмен на твою свободу. Согласись, это не так уж много.

ГЛАВА 7

Мишель вернулась на чердак в растрёпанных чувствах. Кейран её отпустил, напоследок предупредив, что его великодушное предложение остаётся в силе до вечера. А дальше уже она сама за себя.

— Гален помешался на тебе и может в любой момент слететь с катушек. Он привык строить из себя джентльмена, быть сдержанным и показательно обходительным с леди. Но здесь ты… не леди. Ты для него игрушка, Мишель. Которой ему не терпится начать играться. Это лишь вопрос времени, когда тёмные желания полностью завладеют его сознанием.

Зловещие слова, брошенные ей вслед. Мишель понимала, они пророческие. И сколь бы ни было сильно желание расцарапать ухмыляющуюся физиономию Донегана в отместку за бесстыдные откровения, девушка вынуждена была признать, он во всём прав.

Ей как можно скорее нужно отсюда бежать!

— Но ведь Кейран меня не отпустит. Ни за один, ни за тысячу поцелуев. Думает, я такая дура, что ему доверюсь?!

Мишель рассеянно заглянула под серебряную крышку-колокол, под которой пряталось принесённое кем-то из слуг блюдо, но не притронулась ни к сдобным булочкам, ни к блинчикам, политым густым сладким соусом.

Когда служанка вернулась забрать поднос, застала хозяйскую «гостью» нервно расхаживающей по чердаку, а завтрак совершенно нетронутым.

Мишель пристально следила за девушкой, пытаясь в чертах её лица прочесть ответ на ещё один не дававший покоя вопрос: кто из слуг вчера стал жертвой лугару? Но молоденькая рабыня не выглядела напуганной, убитой горем или хотя бы просто взволнованной. На Мишель смотрели тёмные, потухшие, как будто затянутые бельмом отрешённости, глаза.

Точно такие же были у пылящихся на чердаке кукол. Да и у всех остальных слуг в Блэкстоуне.

Кроме Бартела, глаза которого напоминали два тлеющих угля. Казалось, достаточно искры, и в них запляшет бесовское пламя.

— Я бы хотела искупаться. — Мишель никак не могла отделаться от ощущения, что у неё чешется всё тело. Ароматная ванна мысли в порядок привести вряд ли поможет, но хотя бы в горячей воде она расслабится и, возможно, даже немного успокоится.

Мишель не понимала, отчего в душе бушует буря. Спровоцировали ли её «предсказания» Кейрана, произнесённые с откровенной издёвкой. Или, быть может, внутри всё клокотало из-за воспоминаний о властных прикосновениях Донегана. Наверное, потому так неприятно зудит кожа. Мишель не терпелось смыть с себя каждый невидимый, но оттого не менее ощутимый след пальцев этого дикаря.

Жаль, с такой же лёгкостью нельзя очистить память. Выскоблить нахальный образ второго братца, а заодно и всё случившееся за последнее время.

— Я спрошу у хозяина, — рабыня почтительно поклонилась.

— Спрошу у хозяина, спрошу у хозяина… — перекривляла Мишель служанку, когда шаги на лестнице стихли. — Ведут себя, как заведённые механизмы, и только и знают, что о своём хозяине долдонить! Когда же уже наконец вернётся настоящий хозяин — мистер Донеган?!

Рабыня появилась спустя четверть часа. Нервно теребя огрубевшими пальцами оборку крахмального передника, краснея и запинаясь, сказала, что госпожа может купаться, когда и сколько захочет, но… Только в присутствии хозяина.

— Значит, буду ходить грязной! Так и передай своему хозяину! — Мишель чуть не зарычала от ярости и остервенело хлопнула перед зардевшейся рабыней дверью. — Один хочет целовать, другой — купать. Похотливые животные! — вынесла свой вердикт и оглядела комнату сумрачным взглядом, ища что-нибудь, что бы можно было расколотить. О стену или об пол.

В идеале — о головы обоих братцев.

— Надо было к Мари Лафо не за приворотом обращаться, а просить, чтобы наслала порчу! И на одного, и на другого! — в сердцах выпалила бунтарка.

К досаде Мишель, ничего хрупкого и легко бьющегося ей в поле зрения так и не попалось. Оставалось только запустить в стену книгой о приключениях Морского дьявола и в который раз поклясться в ненависти до гробовой доски Донегану-старшему, не забыв припомнить и младшего.

Не сразу удалось обуздать гнев. Когда перед глазами перестало темнеть, пленница не без удовольствия отметила, что комната после уборки сверкает и искрится, щедро орошаемая косыми лучами яркого солнца. Простыни приятно пахли лимонной вербеной, в подсвечниках белели, горделиво вздымаясь, свечи, а в раскрытое настежь окно, обрамлённое с обеих сторон ажурными занавесками, врывались ароматы тёплого весеннего утра: терпкий — подстриженной травы и сладкий — цветущей вишни.

Мишель грустно улыбнулась. Будь она сейчас в Лафлёре, ещё бы нежилась в постели. Потом бы вкусно позавтракала, по привычке забыв, что леди полагается завтракать не вкусно, а мало. Ну а после наряжалась бы перед зеркалом под полные искреннего восхищения комплименты младшей сестры. Возможно, перебросилась бы с Флоранс парой скупых словечек. Или, быть может, они бы снова поссорились, как делали это частенько.

Девушка печально вздохнула. Странное дело, ей не хватало их выяснений отношений. И ещё больше она скучала по светлым, ясным улыбкам Лиззи.

— Увижу — задушу в объятиях и зацелую до смерти, — сделала себе пометку в памяти. Постаралась отвлечься от неприятно колющих сердце воспоминаний и сосредоточилась на своих таких приятных фантазиях.

…Нарядившись, она могла бы отправиться на прогулку. Одна в компании своей вороной кобылки или, если бы пребывала в хорошем расположении духа, в обществе какого-нибудь обходительного кавалера, которые ежедневно оббивали пороги Лафлёра в надежде увидеться с первой красавицей графства.

Будь она сейчас дома, наверняка бы ломала голову, отправиться ли на пикник с кем-нибудь из соседей. Или предпочесть трапезе на свежем воздухе музыкальный вечер, которому обязательно предшествовали долгие часы сборов.

— Но ничего из этого сегодня не случится, — прошептала Мишель, развеивая приятные картины несуществующего будущего и сейчас как никогда отчётливо понимая, что жизнь, так похожая на сказку, осталась в прошлом.

А настоящее если и можно было сравнить со сказкой, то только с очень и очень страшной.

Мишель испытала ни с чем не сравнимое облегчение, когда увидела в окно Галена, уезжающего куда-то в коляске. Следом за ним в неведомом направлении умчался Кейран, и девушка почувствовала, что без них в Блэкстоуне дышится намного легче.

Мишель было скучно. Читать с утра до вечера она не любила, глазеть в окно ей быстро надоело. Желая скоротать время, что оставалось до обеда, девушка пересмотрела ветошь, хранившуюся в сундуках, в которые вчера заглянула лишь мельком. Снова внимательно изучила книжный стеллаж, наметив для себя программу на вечер: чтение ещё одного авантюрного романа.

Посидела в кресле-качалке и даже поближе познакомилась с куклами, запихнув безрукие и безголовые игрушки на дно самого большого сундука.

— Какие же вы всё-таки страшные, — не постеснялась высказаться девушка.

Подтащив табурет к стеллажу, потянулась к самой верхней полке, легко балансируя на носочках. В самом дальнем углу, в ореоле припыленных кружев и алых лент, сидела фарфоровая красавица.

— Иди-ка сюда. Посадим тебя пониже. — Кряхтя от напряжения, Мишель тянулась всем телом, впервые сокрушаясь, что она не дылда, как Флоранс, а хрупкая Дюймовочка. Наконец, к вящей радости девушки, ей удалось ухватиться кончиками пальцев за тонкую, как паутинка, оборку пышной юбки. Мишель потянула куклу на себя и чуть не вскрикнула от неожиданности, когда на пол возле табурета приземлилось что-то тёмное и увесистое.

Дунув на прядь, выбившуюся из собранного впопыхах пучка и теперь назойливо лезущую на глаза, пленница присела на корточки перед потрёпанной, видавшей виды книгой в растрескавшемся кожаном переплёте.

Не сдержавшись, чихнула и, быстро смахнув серую дымку пыли, пролистала находку. Ею оказался чей-то дневник, страницы которого были сплошь исписаны аккуратным убористым почерком.

Мишель разложила дневник у себя на коленях, открыв его примерно на середине, и вздрогнула, прочитав первые строки, темневшие на пожелтевшей странице:

Уже три месяца я не вижу белого света.

Даген — монстр. Чудовище.

В Блэкстоуне он господин и бог.

А я ему больше не жена. Теперь я его пленница. Рабыня.

Я чувствую… Нет, точно знаю! С рождением ребёнка моя жизнь кончится…

Даген меня убьёт.

Мишель вскочила, как от удара хлыстом, больно врезавшимся в охваченное страхом сознание. Отпрянула, будто только что держала у себя на коленях свернувшуюся кольцом змею, которая её едва не ужалила.

Несколько мгновений пленница стояла, вслушиваясь в быстрые, рваные удары своего сердца. Потом, справившись с волнением, опустилась на колени, глядя на раскрытые страницы чьей-то страшной исповеди.

После беглого прочтения первых страниц Мишель уже знала, чей дневник случайно попал ей в руки. Более века назад его вела миссис Даген Донеган, в девичестве носившая имя Айра-Каролина Фоулз. По примерным подсчётам пленницы покойная хозяйка Блэкстоуна могла приходиться прапрабабкой теперешнему молодому поколению Донеганов: первые записи были сделаны в 1735 году, когда юная мисс Фоулз познакомилась с двадцатисемилетним красавцем Дагеном Донеганом. Плантатором и коннозаводчиком, родом из далёкой Эйландрии, то ли выкупившим земли, на которых впоследствии был возведён Блэкстоун, то ли выигравшим их в карты.

Мишель знала, в те времена, да и сейчас порой тоже случалось, мужчины, опьянённые азартом и виски, могли запросто спустить за ночь целые состояния. Земли, дома, рабов — во хмелю и не с таким расставались. Бывало, проигрывали даже дочерей. Рабынь — ещё куда ни шло. Но чтобы отдать какому-нибудь прощелыге собственного ребёнка… У Мишель в голове не укладывалось, как можно совершить подобное. Девушка невольно порадовалась, что её отец был равнодушен как к азартным играм, так и к крепким напиткам.

Пробежавшись взглядом по первым страницам, пленница пришла к выводу, что прошлое у Дагена Донегана было тёмное. Впрочем, юную красавицу Каролину, без памяти влюбившуюся в коннозаводчика, не заботило его прошлое. Только будущее, которое она надеялась когда-нибудь у них станет общим.

— Донадеялась, — проворчала Мишель, борясь с желанием разорвать исписанные листы на мелкие клочки.

Она злилась. Злилась на аккуратные округлые бусины-буквы, складывавшиеся в восторженные, пропитанные эйфорией и девичьей влюблённостью слова. Те в свою очередь тянулись друг за другом, словно вагоны бесконечно длинного поезда, вроде того, на котором она так и не добралась до Доргрина.

Мишель боялась признаться, что злится не на восемнадцатилетнюю глупышку со страниц дневника, а на саму себя. Ведь всего каких-то несколько дней назад она была такой же Айрой-Каролиной Фоулз, смыслом жизни которой было поскорее выскочить замуж за Донегана.

— Глупая дурочка! — Пленница в сердцах захлопнула старый томик.

Вовремя. В дверь постучались, и Мишель поспешила сунуть дневник под матрас, после чего расправила покрывало, ажурной оборкой стекавшее по ножкам кровати.

— Мисс Мишель, ванна готова, — раздался голос «утренней» служанки, приглушаемый толстой створкой.

— Я же сказала, что не буду купаться! — Щёки девушки полыхнули румянцем, стоило ей представить, как она раздевается перед Галеном.

Непослушными пальцами расстёгивает похожие на горошины пуговицы платья, ослабляет шнуровку корсета, чувствуя, как взглядом Донеган помогает ей избавиться и от всего остального: нижних юбок, тоненькой сорочки… панталон.

— Никуда я отсюда не выйду!

— Господин уехал и сказал, что ванная комната в вашем распоряжении.

Поколебавшись с мгновенье, Мишель настороженно спросила:

— Уехал куда?

— Навестить… мисс Флоранс, — рабыня явно чувствовала себя неловко.

Сосредоточенно кусая губы, пленница принялась тихонько бормотать:

— Флоранс его сразу не отпустит. Никогда не отпускала. Уговорит остаться на обед, а может даже, на ужин. А сейчас ведь только полдень…

Девушка сомневалась, не зная, как поступить. Искушение сменить обстановку хотя бы на один короткий час не отпускало. К тому же — мысленно напомнила самой себе — Кейран тоже убрался, хорошо бы к демонам, а тело у неё по-прежнему всё зудело. И при мысли о горячей воде, сдобренной ароматной солью, зуд этот становился невыносимым.

— Ванная комната запирается, — словно прочитав мысли «гостьи», мотыльками, пойманными в сачок, бившимися о пленившую их сеть, обнадёжила её служанка.

Оглянувшись на кровать, под матрасом которой пряталась исповедь одной из бывших миссис Донеган, Мишель рванула на себя дверь со словами:

— Ладно. Но мне так и не принесли мои платья. Хочу тёмно-зелёное муаровое с воротником-стойкой. Помнится, я брала его с собой…

Рабыня несмело оглянулась на спускавшуюся за ней «гостью».

— Господин сам подобрал для вас наряд. Это было единственное его условие. Он хочет видеть вас в нём за ужином.

Мишель скрипнула от досады зубами, но вслух ничего не сказала, решив, что сначала посмотрит на выбранное Донеганом платье, а потом уже, если что, будет высказывать возмущения.

В ванную комнату девушка влюбилась с первого взгляда и даже невольно заулыбалась, вдохнув яркий лавандовый, смешанный с лимонной горчинкой, аромат, что источала пена, воздушной каймой укрывшая воду в золочёной ванне. С инкрустациями из позолоты был и туалетный столик, и светильники на стенах, затянутых мятного цвета шёлком. Им в тон была обивка кресел и шторы с пышными ламбрекенами, частично закрывавшие высокие окна. Мишель немного смутилась, заметив, что ванна расположена в углублении, выложенном зеркальными прямоугольниками. Но убедившись, что дверь и вправду закрывается на щеколду, а значит, любоваться своими многочисленными отражениями во время купания будет только она одна, немного расслабилась и поблагодарила рабыню.

— Если что-то понадобится, только позвоните, — указала та на оставленный на резном столике колокольчик и, поклонившись, шурша юбками, выскользнула за дверь.

Которую Мишель тут же закрыла. Не теряя времени, принялась раздеваться. Девушке не терпелось шагнуть, как в райское облако, в пахучую пену. Почувствовать, как благоухающая вода ласкает кожу, как тяжелеют, напитываясь влагой, волосы.

Пена хлынула за округлые бортики, когда Мишель с блаженным вздохом погрузилась в объятия ванны. Зажмурилась и расслабленно вздохнула, наслаждаясь негой, что дарили ей окружающая роскошь, приглушённый тяжёлой тканью портьер солнечный свет и изысканные ароматы, витавшие в воздухе.

Откинувшись назад, Мишель пребывала в сладостной истоме, мечтая, чтобы эти мгновения не кончались. Медленно погружалась в приятное полузабытьё, в котором не было места страхам, злости, раздражению… И вдруг услышала, как дверь под чьим-то натиском тревожно задрожала.

Раз, другой. Кто-то настойчиво пытался проникнуть внутрь. Девушка сжалась в комок, широко раскрытыми глазами глядя на злосчастную створку. Хотела уже броситься к одежде, оставленной на другом конце комнаты в кресле. Когда щеколда неожиданно дёрнулась, сама собой отъезжая в сторону.

Зловеще скрипнули дверные петли.

ГЛАВА 8

— Уходите! — вместо негодующего крика с губ сорвался испуганный писк.

Мишель чувствовала, ещё немного, и она сгорит со стыда, превратившись в жалкую кучку пепла.

«Уж лучше действительно умереть, — в панике думала она, — чем оказаться обнажённой перед этим сумасшедшим Донеганом!»

Девушка ошиблась в одном: вместо старшего брата, которого ожидала увидеть, её глазам предстал младший. С неизменной нахальной улыбкой на устах и взглядом, полным неприкрытой жажды, которым он лениво скользил по мелко дрожащим плечам пленницы, по мокрым волосам, облепившим искажённое злостью хорошенькое личико.

— Уходи немедленно! — повторила Мишель с ненавистью.

Кейран стоял, расслабленно прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки, и не спешил выполнять её требование.

— Сегодня мне везёт, малышка. Ещё как везёт! Вторая случайная встреча за день. Приятно видеть тебя… такой, — сделал ударение на последнем слове, не стесняясь пожирать «гостью» брата алчным взглядом.

Беззвучно ступая, прошёл в ванную комнату, прикрыв за собой створку. И даже щеколду зачем-то задвинул обратно, отчего всё внутри у Мишель болезненно сжалось, превратив её в тугой комок нервов.

— Такая уж случайная! — огрызнулась девушка, благодаря Всевышнего за то, что наготу её скрывала ещё не успевшая осесть пена. Но даже под ней, оставшись один на один с Кейраном, она чувствовала себя как никогда беззащитной и уязвимой.

Просторная комната вдруг уменьшилась до размеров спичечного коробка, в котором для них двоих не было места.

— Случайная, — невинно подтвердил Донеган. Вот только улыбку его никак нельзя было назвать невинной. Мишель она казалась опасной и такой порочной. От Кейрана веяло угрозой, и тело девушки покрывалось мурашками, даже несмотря на то, что вода была горячей. Зеркала потускнели под налётом пара, сейчас в них едва угадывалось отражение пленницы. — Я просто хотел помыться. А тут ты, крошка.

— И не заметил, что дверь заперта?! — Мишель стрельнула в молодого человека полным злого бессилия взглядом, машинально отметив про себя, что помыться тому действительно не помешает.

Некогда безукоризненно отглаженная рубашка была измята. Бесстыдно расстёгнутая на груди, льнула к разгорячённому, покрытому испариной телу. Сапоги все в мутных разводах, будто Донеган всё утро бродил по болотам. И на руке, крепко сжимавшей хлыст, тоже виднелись следы засохшей грязи.

«И кто ходит купаться с хлыстом?» — мелькнула абсурдная мысль.

— Составить компанию?

— Уходи по-хорошему, — недобро сощурилась пленница. — А то ведь действительно ему расскажу.

Кейран безразлично хмыкнул, давая понять, что пугать его братом бессмысленно. Мишель потянулась было за поблёскивавшим на столике колокольчиком, оставленным предусмотрительной рабыней, но Донеган её опередил. Проследил за взглядом девушки, и последняя её надежда, подвластная магии Кейрана, жалобно звякнув, отлетела в другой конец комнаты, затерявшись где-то под тяжёлыми полами шторы.

Одежда пленницы, оставленная на кресле, прошелестев, укрыла лоскутный коврик. А сам предмет мебели в одно мгновение оказался придвинут к ванной небрежным, ленивым движением руки. Кейран рухнул в кресло, устало протянул ноги, явно наслаждаясь ошеломлённым взглядом Беланже.

На какой-то миг Мишель даже забыла, что она в чём мать родила сидит в ванной, в нескольких дюймах от напрочь лишённого стыда и совести негодяя, и что ей следует продолжать его опасаться. Но удивление, граничившее с шоком, притупило страх. В Лафлёре, подпитываемая магией родной земли, она тоже умела и любила двигать предметы. Мелочь всякую, вроде шкатулок и фарфоровых ваз. Когда злилась, могла опрометчивым взмахом руки расколотить о стену тарелку. Но чтобы заставлять плясать по комнате мебель…

Девушка шумно сглотнула.

Значит, Катрина не соврала, и в древности эта земля действительно принадлежала очень могущественному племени. Иначе бы откуда у Донеганов такие способности! Один мозги людям пудрит, другой легко, играючи открывает силою мысли запертые двери и, словно фокусник, не напрягаясь, жонглирует даже тяжёлыми предметами интерьера.

— Кейран, я закричу.

— Ничего не имею против, — хищный прищур глаз, в которых плавится сталь, и губы расползаются в усмешке. Мишель отчаянно мечтала стереть её с самодовольной физиономии. Донеган откинулся на спинку кресла, положив на деревянный подлокотник плеть, на которую девушка продолжала коситься с подозрением. — Брату недавно подарили кобылу. Дикую, норовистую. Совсем как ты.

В ответ на столь беспардонное заявление Мишель негодующе фыркнула, чем вызвала у своего мучителя очередной приступ веселья.

— Вот и она тоже так фыркала, никак не желая покоряться. Гален не мог с ней справиться. Пришлось мне взяться за дело. Пара часов — и она как шёлковая, послушно бегает подо мной.

Мишель вздрогнула, когда Донеган резко подался к ней. Кожаные ремни хлыста, сплетённые между собой в тугую косу, змеёй скользнули по спине пленницы, после чего с громким хлюпом погрузились в воду. В том месте, где плеть коснулась кожи, Мишель как будто ожгло огнём.

И шёпот, прозвучавший в тишине комнаты, раскалённым клеймом отпечатался в сознании:

— Может, и тебя попросит приручить, крошка. Так это я с удовольствием.

Девушка поймала рукой плеть, теперь оглаживающую ей под водой бедро, отчего мурашки на коже продолжали свой безумный танец, и швырнула «орудие пыток» в молодого человека, окатив того брызгами. На сапогах Донегана таяли клочья пены.

— Я тебе не крошка, не детка и не малышка! Кейран! Ты хоть понимаешь, в какое ставишь меня положение своим поведением?!

— Подумала над моим предложением? — резко сменил тему разговора Донеган.

— Свобода за поцелуй? — Мишель скептически хмыкнула и выпалила: — Я тебе не верю! Не ве-рю!!!

— А зря, — пожал плечами хозяин Блэкстоуна. — Несколько мгновений блаженства, и получила бы то, что хотела. И я бы… тоже получил, — жадно сверкнул глазами.

— Тебе что-то нужно делать со своим самомнением. И то, что ты называешь блаженством, стало бы для меня настоящим мучением.

— Проверим?

Мишель уже собиралась нырнуть под воду, спрятаться за стремительно истончавшимся слоем пены, когда Кейран от неё отстранился.

Сказал, обращаясь в большей степени к самому себе, чем к прекрасной мятежнице, о которой вспоминал всё утро:

— Хотя рискованно. Если я поцелую тебя сейчас, из ванной ты в ближайшие часы не выйдешь. Лучше потерплю до вечера. Увидимся в розарии после ужина?

— Нет!

— Неправильный ответ, — покачал головой Донеган, чувствуя, как начинает хмелеть от запаха нежной кожи.

Этот запах — дурманящий и такой дразнящий — он почувствовал ещё вчера, как только переступил порог Блэкстоуна. Чувствовал его весь день, всю ночь сходил с ума. И сейчас только и думал о том, как пройдётся поцелуями по точёному изгибу шеи, прошепчет бунтарке какую-нибудь глупость на ушко, а потом найдёт губами её сладкие губы. Выдернет Мишель из ванны или, может, сам к ней присоединится… Не отпустит, пока не утолит внезапно вспыхнувшее желание. К девчонке, о существовании которой ещё совсем недавно даже не помнил.

— Скажи, что подумаешь, малышка, и я уйду, — проговорил искушающе.

Мысленно обрушив на голову Кейрана ту самую ванну, в которой сидела, Мишель сквозь зубы процедила:

— Я подумаю.

— Тогда, мисс Беланже, до ужина. Был рад снова повидаться. — Шутливо поклонившись, поспешил в коридор от греха подальше. Пока животные инстинкты не возобладали над здравым смыслом.

— Из тебя никудышный джентльмен, Донеган! — не сдержавшись, послала Мишель ему вдогонку.

Кейран хищно улыбнулся, и снова пленница почувствовала, как загорается под этим откровенно-алчным взглядом, которому, казалось, никакая пена была не помеха.

— А ты не леди, малышка. Ты — норовистая кобылка, которая так и хочет, чтобы её объездили.

Искрящимся фонтаном взметнулись брызги. Мишель схватила плеть, оставленную Донеганом в кресле, и со всей силы швырнула ею в молодого человека. К досаде пленницы, промахнулась. Выругалась, напрочь позабыв о манерах леди.

И только когда дверь захлопнулась, а щеколда вернулась на место, поняла, как сумасшедше громко, исступлённо в груди колотится сердце.

После ухода самого невыносимого из всех Донеганов, каковым Мишель теперь считала Кейрана, и речи не было о том, чтобы продолжать безмятежно нежиться в ванне. Ничего здесь пленницу больше не радовало. Вода казалась остывшей, пена раздражала своим резким запахом и оставляла на коже и волосах липкий мыльный осадок. Хорошенько растерев тело мочалкой, а потом быстро ополоснувшись, Мишель завернулась в мягкое полотенце. Отыскала закатившийся под штору колокольчик и нетерпеливо в него позвонила.

Служанка явилась спустя несколько минут, с искусственной улыбкой, намертво прилипшей к лицу, да платьем для «госпожи хозяйской гостьи». Мишель готовилась к худшему, к тому, что придётся обряжаться в нечто вульгарное и абсолютно безвкусное, с до неприличия глубоким декольте. Вроде тех кричащих туалетов, в которых некоторым девицам из Дальвинского квартала хватало наглости появляться на улице средь бела дня. Говорят, они зарабатывали себе на жизнь, предоставляя джентльменам некоторые услуги личного характера.

Мишель догадывалась, что это были за услуги, но старалась лишний раз не думать о нью-фэйтонских распутницах. В последнее время лицо у неё и так слишком часто пылало от смущения и стыда. Хоть стыдиться, вспоминая о девицах из салунов, ей было совершенно нечего. Она к ним никакого отношения не имела.

К немалому облегчению девушки, подарок Галена, от которого она не смела отказаться (не хватало ещё, чтобы пострадала и эта молчунья-служанка!), порадовал своей элегантной простотой. Хоть, на вкус Беланже, платье было чересчур ярким, в таком невозможно остаться незамеченной. Впрочем, в Блэкстоуне она в любом наряде всегда была на виду.

Спасибо чарам Мари Лафо и нездоровому к ней интересу новоприбывшего Донегана.

Пошитое из шёлковой, гранатового цвета тафты, покоившейся на широких обручах кринолина, со светлыми кружевными воланами, кокетливо обрамлявшими треугольный вырез и заменявшими рукава — оно село на Мишель как влитое. Будто сшитое по заказу специально для неё. А может, так оно и было, и Гален в самом деле заказал наряд у местных кудесниц.

Осознание этого не приносило удовольствия. Наоборот, глядя на своё отражение — на девушку с осиной талией, туго затянутой в корсет, на расплескавшееся по покатым плечикам тончайшее кружево, оттенённое над грудью камеей с профилем прекрасной девы, Мишель злилась. Потому что чувствовала себя красивой, нарядной куклой. Подарком, который «упаковывал» для себя Гален. Чтобы потом, чуть позже, когда очень сильно захочется, самому заняться его распаковкой.

От этой мысли девушку передёрнуло.

А когда служанка принесла записку от вернувшегося после свидания с Флоранс Донегана:

Надеюсь, вам понравился мой подарок. Жду не дождусь вечера и изнываю от предвкушения — наконец-то я смогу провести время с вами, — пленница не на шутку заволновалась.

Сразу вспомнились зловещие предупреждения Кейрана о том, что скоро Галену наскучит строить из себя джентльмена. И тогда…

Мишель чуть не застонала.

Хвататься за руку помощи, «великодушно» протягиваемую ей Донеганом-младшим, она не собиралась. Понимала, что все обещания Кейрана — враньё, бессовестный розыгрыш. Он ведь и в детстве любил над ней насмехаться, бывало, доводил до слёз. Взять хотя бы тот случай, когда при всех обозвал её «мелочью назойливой, настырно набивающейся в компанию взрослых», а все поддержали его дружным хохотом. Флоранс смеялась громче всех, и Мишель до сих пор помнила, как светились злорадством глаза несносного Донегана.

— А давай я теперь тебя разыграю, — усмехнулась посетившей её идее девушка и написала на обратной стороне листка Галену свой ответ:

Увидимся после ужина в розарии. Мне нужно с вами поговорить. Это важно!

Мишель надеялась, её маленькая уловка сработает, и она избавится от общества братьев хотя бы на один вечер.

До самого ужина девушка читала дневник Каролины Фоулз, борясь с желанием пролистать занудные описания её свиданий с Дагеном Донеганом. Но что-то внутри, какой-то тихий голос, советовал внимательно вчитываться в каждую строчку и каждую глупость, написанную юной влюблённой.

Когда за пленницей явилась служанка, Мишель сунула дневник под одеяло. Ободряюще улыбнулась отражавшейся в тусклой зеркальной глади девушке и, накинув на плечи белую кружевную шаль — ещё одно проявление щедрости Галена, — последовала за молчаливой рабыней в столовую.

Где за длинным столом восседало всё семейство Донеганов. Не хватало только мистера Сагерта, и Мишель отчаянно надеялась, что до его возвращения сумеет держать на расстоянии опьянённого чарами Галена. И «трезвого», но не менее опасного Кейрана тоже от себя отвадит.

Лица собравшихся озарялись пламенем свечей, белевших в старинных канделябрах. По углам столовой притаилась тьма, отчего Мишель не сразу заметила замершую у стены юную темнокожую рабыню, ещё совсем девочку. В её обязанности входило следить, чтобы хозяева ни в чём не нуждались, и, в случае чего, сразу бежать на кухню.

Старший Донеган что-то втолковывал управляющему, раболепно склонившемуся над хозяйским креслом. Этим Мишель и воспользовалась.

Проходя мимо младшего, незаметно тому шепнула:

— Я согласна.

Получив в ответ самодовольное:

— Кто б сомневался.

И острый, как кинжал, взгляд от Аэлин, который та метнула в ненавистную гостью, стоило Мишель поравняться с Кейраном.

В глазах мисс Кунис читалась неприкрытая ревность.

ГЛАВА 9

— Дорогая Мишель! — Заметив девушку — средоточие его тёмных желаний, Гален поднялся, чтобы галантно отодвинуть перед ней стул.

— Вы так любезны, — отозвалась пленница, не сумев скрыть издёвки. Ею был полон взгляд, сочился голос. Мишель опустилась на мягкое сиденье и принялась сосредоточенно расправлять на коленях ажурную салфетку.

Донеган отпустил управляющего, что-то шепнув тому напоследок.

— Надеюсь, мой подарок пришёлся вам по вкусу.

— Как видите, я его надела. И даже волосы распущенными оставила. Во избежание повторения вчерашнего представления.

Гален натянуто улыбнулся, наконец уловив насмешку, сквозившую в словах пленницы.

— Как насчёт креветок по-фриольски и запечённых под сыром устриц? — и тем не менее продолжил с ней любезничать, будто Мишель и в самом деле была в Блэкстоуне гостьей.

— Предпочитаю индюшачью печёнку с грибами, — кивнула Беланже на большое серебряное блюдо, над которым едва различимо вился пар.

— Как скажете, моя радость. — Донеган подал рабыне знак, и та споро наполнила тарелку пленницы.

— Мишель, расскажите нам о себе. Вы очень изменились за последние годы, — прервал расшаркивания брата Кейран.

За что был удостоен мрачного взгляда от Галена и явно чем-то недовольного от Аэлин.

— А вот вы, хочу заметить, остались прежним, — хмыкнула «гостья», вкладывая в своё наблюдение всем понятный смысл. — Всё такой же…

Кейран в долгу не остался. Расслаблено откинувшись на спинку стула, вернул колкость, замаскировав ту сомнительным комплиментом:

— Вы расцвели. Как роза, щедро удобренная навозом. Или для цветов используют другую подкормку? В этом у нас лучше разбирается Катрина… — Дождавшись ожидаемой реакции — щёки у пленницы запылали, удовлетворённо продолжил: — Из нескладной девчонки, скакавшей по деревьям как мартышка, превратились в утончённую леди. Настоящую красавицу! Помню, подолы ваших платьев были всё время запачканы грязью, отчего вы напоминали мне молочного поросёнка. У вас были такие очаровательные розовые щёчки. Теперь я нахожу вас немного бледноватой. Но когда злитесь, вот как сейчас, румянец скрадывает этот недостаток.

— Похвальная память, Кейран, — процедил Гален, раздражённо опускаясь в кресло.

— А знаете, что помню я? — Мишель демонстративно насадила на вилку кусочек печени, представляя на её месте младшего Донегана. — Ваши глупые шуточки. Вы и в прежние времена не отличались тактом.

— Неужели когда-то я мог ранить ваше сердечко? — снисходительно улыбаясь, спросил Кейран.

Получив в ответ тихое:

— Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить вам тем же.

В столовой повисло молчание, нарушаемое лишь старыми ходиками, угрюмо тикающими на каминной полке, да шуршанием муаровой юбки: Катрина продолжала нервно ёрзать на стуле.

— А вы знали, Мишель, — вдруг сказала она, прямая как стрела, чопорная, одетая во всё тёмное, — что Кейран и Аэлин помолвлены?

Мишель чуть не подавилась очередным куском печени, которые запихивала в себя, почти не жуя. Девушка закашлялась, сдёрнув с коленей салфетку, и спешно прикрыла ею рот. Взяла услужливо поданный девочкой-рабыней бокал воды и сделала несколько жадных глотков. Пленница и сама не понимала, что в словах Катрины так её удивило или скорее даже шокировало. Но в тот момент она почувствовала, как неведомая сила хватает её за шкирку и швыряет в костёр злости.

От вида противно ухмыльнувшейся мисс Кунис у Мишель нестерпимо чесались руки запустить в неё тарелкой. Или надеть на черноглазую стерву серебряную крышку от супницы и хорошенько треснуть по ней поварёшкой.

Кейран же в мечтах Мишель был удостоен самой супницы, которую девушка мысленно опрокинула ему на голову.

Стало чуть легче.

«Каков наглец! — в негодовании думала Беланже. — Собрался целоваться со мной прямо под носом у невесты! Впрочем, — постаралась взять себя в руки, обнаружив в сложившейся ситуации и положительную сторону, — назло Аэлин я его так уж и быть разок поцелую. А потом пусть эти двое, — покосилась сначала на одного брата, потом на другого, — вытрясают друг из друга душу!»

— Это давняя договорённость. Между её и моими родителями, — хмуро заметил младший Донеган.

— Они должны были обвенчаться зимой. Но раз Кейран вернулся раньше, свадьбу, скорее всего, сыграют летом, — не преминул заметить довольно ухмыльнувшийся Гален.

— Значит, мне остаётся только вас поздравить, — лучезарно улыбнулась Мишель. — И пожелать невесте счастья. — На этом следовало остановиться. Однако, не сумев сдержаться, девушка выпалила, со злорадным удовлетворением отмечая, как некрасиво вытягивается лицо у Аэлин: — Хоть обрести его с таким-то женихом будет непросто. Поэтому, думаю, правильнее будет сказать: примите мои соболезнования.

На протяжении всего ужина Мишель сидела как на иголках, не способная избавиться от ощущения, будто внутри неё протянули струну, которая вот-вот должна была лопнуть. Одна Катрина делала вид, что в упор её не замечает. Остальные, не стесняясь, прожигали пленницу бесцеремонными взглядами.

Мишель уже и не знала, которого следовало опасаться больше. Полного откровенного вожделения — Галена, беспочвенной ревности — Аэлин или непонятного, но оттого не менее пугающего — Кейрана.

«Вот уж чокнутая семейка!» — в сердцах подумала девушка.

На десерт был подан торт, обильно политый взбитыми сливками, и сладкое вино, от которого Мишель благоразумно отказалась. Лишь поковыряла вилкой предложенный ей кусок бисквита, после чего, поднявшись, извинилась и сказала, что ей нужно ненадолго отойти освежиться.

Покинув столовую, пленница поспешила в розарий, мстительно предвкушая, как подпортит отношения братьев.

В отместку за то, что испортили ей жизнь.

Шагнув за порог, Мишель окунулась в тёплый, безветренный вечер. Зима в этих краях была короткой, мягкой и тёплой; весна незаметно сменялась знойным, удушливым, порой казавшимся бесконечным летом. Когда от ядовитого южного солнца не спасали ни кружевные зонтики, ни шляпы с широкими полями, и дамы изнывали в своих пышных нарядах. А одной из основных обязанностей домашних рабов становилось беспрестанно обмахивать господ пальмовыми веерами. За обедом, во время послеобеденного сна и душными вечерами, когда хозяева собирались вместе в гостиной или на веранде. На пикниках, по которым юная мисс Беланже скучала не меньше, чем по своим родным.

Через два дня все соседи отправятся на барбекю к О’Фарреллам, где будут развлечения и танцы. А она, вместо того чтобы сражать поклонников чарующими улыбками и томными взглядами, милостиво одаривать избранных своим вниманием, а некоторых, самых удачливых, даже баловать танцами, будет прозябать здесь.

Заживо похороненная в полном призраков прошлого и страхов доме.

Не менее отчаянно Мишель скучала по танцам, как будто с рокового дня её пленения прошла целая вечность. Вечность без шумных праздников и весёлых балов. Девушка тосковала по задорной кадрили, нежному вальсу, зажигательной мазурке, когда пол сотрясался ударами каблуков, щёки её ровесниц и подруг пламенели румянцем, а глаза блестели ничем не замутнённым счастьем.

Вдруг подумалось, что Катрина и Аэлин, скорее всего, не знакомы ни с фигурами кадрили, ни с тем, как надлежит кружиться в вальсе, грациозно прогибаясь в спине и позволяя кавалеру себя вести.

— Почему же вы всё время торчите в этом унылом месте? Ещё одна загадка…

На небе разгорались звёзды, и убывающая луна, словно тающий во рту леденец, низко нависала над покатой крышей особняка. В сгустившемся полумраке тугие бутоны роз окончательно поблекли, будто из цветов вытянули весь пигмент.

Мишель шла по присыпанной мелким камнем дорожке, влекомая брызжущим из земли мерцанием. Оно возвращало близрастущим кустам природную зелень, раскрашивало сомкнутые лепестки роз в их естественные приглушённо-жёлтые, светлые, словно расползающаяся по кофе сливочная пенка, и насыщенно-бордовые цвета. Засмотревшись на песчинки света, роем светлячков кружившие над утопленным в землю валуном — тем самым древним жертвенником, о котором говорила Катрина, Мишель не сразу расслышала, как под чьей-то поступью едва уловимо захрустела каменная крошка. Как будто подкрадывался хищник…

Где-то совсем близко пели цикады. С наступлением жары от их назойливого стрекотанья не будет спасу. Но сейчас пленницу мало заботило пробуждение природы, уже готовой к встрече лета. И даже о крупинках света она мгновенно позабыла, когда, обернувшись, увидела перед собой Кейрана.

Мысленно порадовалась, что младший Донеган явился первым, и почувствовала, как радость сменяется уже почти привычным ощущением опасности. Когда заметила жадный блеск в глазах Донегана. А может, в них, как в зеркале, просто отражалась волшебная пыль напитанного магией места. Места, где изгнанное из этих краёв племя, Шейвари, поклонялось своему идолу и черпало из красной, плодородной земли Блэкстоуна Силу.

— Вижу, ты нашла средоточие нашей магии, малышка. — Донеган приблизился к «гостье» вплотную и теперь гипнотизировал взглядом полные, искусанные в волнении губы.

Мишель шумно сглотнула, стараясь протолкнуть в себя застрявший в горле комок. Она могла бы назвать это место прекрасным, если бы её не мутило от резкого запаха чужеродной магии. А может, дурноту спровоцировало появление молодого мужчины и те чувства, что он в ней вызывал.

Раздражение, волнение. Страха не было. Это чувство выпил досуха из неё Гален.

— Не бойся, малышка, я не кусаюсь, — улыбнулся Кейран. Прошептал тихим, непривычно мягким голосом, нежно и вместе с тем властно привлекая её к себе: — По крайней мере, не сегодня.

— Значит, сейчас ты меня поцелуешь, а потом отпустишь на все четыре стороны? — Мишель дёрнула головой, уворачиваясь от нахальной ласки почти коснувшихся её щеки губ.

Чувствуя, как сильные руки по-хозяйски удерживают её за талию, пальцы жалят даже через ткань платья (оттого она вся, от макушки до самых пят, покрывается мурашками и одновременно пылает), пленница вдруг поняла, что отступить при всём желании уже не сможет.

— Да, сначала поцелую, — подаваясь к девушке, крепче прижимая к себе, прошептал Кейран в приоткрытые чувственные губы.

Которые Мишель нервно облизнула, дёрнулась, не догадываясь, что своим сопротивлением ещё больше распаляет охотника.

— А что скажет на это Аэлин, если узнает? — Как могла тянула она время и уже мысленно поругивала Галена за то, что тот где-то запропастился.

Если её кошмар номер один задержится ещё хотя бы на минуту, и правду ведь придётся целоваться с кошмаром номер два. Не то чтобы ей совсем не нравилась его близость… Мишель была вынуждена признать, второму брату обаяния было не занимать. Целуется Кейран наверняка неплохо. И — на щёки плеснуло краской стыда — ей уже самой хотелось к нему потянуться. Самой коснуться жёсткой линии подбородка, таких мягких, наверняка горячих губ… Хотя, конечно, с куда большей охотой она бы исхлестала по щекам этого лжеца и негодяя (ведь наверняка же обманет!), чем таяла в его руках.

— Тебя и правда волнует, что скажет моя кузина? — усмешкой подчеркнул последнее слово Кейран, как будто считал Аэлин недостойной зваться его невестой.

Мишель уже всерьёз раздумывала над тем, стоит ли оттолкнуть искусителя, или разочек всё-таки уступить его бесцеремонному напору и своей слабости, когда слух уловил чьи-то быстрые шаги.

Сомнения сменились отчаянной решимостью. Пленница повисла на Кейране, касаясь своими маленькими ладошками напряжённых плеч молодого человека.

— Ну так, может, наконец меня поцелуешь, вместо того чтобы говорить об этой девице!

Прикрыв глаза, сама потянулась к губам обнимавшего её мужчины, на несколько коротких мгновений позволив запечатать себе рот жарким, бесстыдным и, к ужасу девушки, вдруг ставшим желанным поцелуем.

Который резко оборвался. Когда по розарию — а может, и по всему миру — прокатился оглушительный крик, показавшийся Мишель рычанием разъярённого зверя:

— Кейран!!!

Девушке почудилось, будто из неё вдруг выбили весь воздух, а вдохнуть заново никак не получалось: горьким комом он застревал в горле. Так и стояла, испуганно прячась за спину загородившего её собой Донегана, пока его брат решительно к ним приближался.

— Что, демон побери, здесь происходит?!

Мишель судорожно закусила губу, даже не почувствовав стального привкуса, растёкшегося по нёбу. Запоздало пришло осознание, что ни одному из братьев не понравится быть одураченным. Вот сейчас они сопоставят факты, и тогда…

Если Кейран и понял, что его намеренно заманили в ловушку, то виду не подал. Проговорил беззаботно:

— Я вышел подышать свежим воздухом и наткнулся на нашу маленькую мисс, глазеющую на жертвенник лугару.

Мишель поёжилась и опустила голову, не в силах смотреть на Галена. Слишком уж страшными были его глаза — в них ярилось демоническое пламя, вроде того, вокруг которого отплясывала со своими прислужницами Мари Лафо. В ночь, когда Мишель совершила самую страшную ошибку в своей жизни — чарами привязала к себе Галена Донегана.

Или, скорее, себя к нему.

— Не похоже, чтобы нашу маленькую мисс интересовал жертвенник, — криво ухмыльнулся одурманенный магией Гален, продолжая сверлить Кейрана безумным взглядом.

Единственным его желанием было скорее выдернуть ветреную девчонку из-за спины брата, с которым обязательно разберётся позже, и утащить в дом, в свою спальню. Чтобы уже там наказать за каждое мгновение, проведённое наедине с Кейраном. Хлыстом высечь малейшее чужое прикосновение и истерзать поцелуями губы, которые не смел целовать никто другой.

Словно угадав мысли брата, Кейран сжал хрупкое запястье девушки. Как ни странно, это властное, покровительственное, немного болезненное прикосновение успокоило Мишель и вселило в сердце надежду, что младший Донеган не оставит её наедине со свихнувшимся старшим.

Взгляды братьев схлестнулись в безмолвном поединке.

— Признаю, не сдержался, — наконец нарушил тягостное молчание Кейран. — Как можно устоять перед такой-то красавицей? Вот я к ней и полез целоваться. А Мишель просто растерялась. Ты ведь тоже чувствуешь этот запах? Не удивительно, что у тебя из-за неё сорвало крышу.

Гален продолжал хмуриться, только теперь в резких чертах его лица помимо раздражения и гнева проскальзывало недоумение. Мишель принялась украдкой к себе принюхиваться и пришла к выводу, что пахнет она обычно. Свежий, возможно, чуть горьковатый запах лимонной вербены впитался в волосы. От платья веяло жасмином и чайной розой — видимо, какое-то время оно хранилось вместе с набитыми сушёными лепестками цветов саше. Да и к тому же она ведь только утром купалась. Чему Кейран (чтоб ему скорее ослепнуть!) имел удовольствие стать свидетелем.

— Оставь нас, пожалуйста.

Мишель вцепилась в сюртук младшего Донегана свободной рукой. Другую по-прежнему согревало прикосновение его пальцев.

— Давайте вернёмся в дом, — с наигранным весельем предложил Кейран, сделав вид, будто замаскированный под просьбу приказ не достиг его ушей. — Мисс Беланже, вы, кажется, не доели свой торт. Хотите сладкого? Ну и отлично! Ещё и вся дрожите… — участливо и с напускной тревогой. — Замёрзли? Как насчёт горячего чая? Или, может, чего покрепче желаете? Немного настойки из трав и чёрной патоки вам сейчас не помешает.

Холодно пленнице не было. Но она действительно дрожала. От страха, который ненавидела, но появление которого раз за разом провоцировал в ней Гален.

Мишель кивнула и слабо улыбнулась своему защитнику, хоть улыбки этой Донеган не увидел — по-прежнему прятал девушку у себя за спиной.

— Кейран, оставь нас, — зло сощурил глаза Гален. — Потом согреется. Я дам ей свой сюртук.

— Лучше всё-таки чаю, — тоненько возразила Беланже.

— Видишь, леди плевать на твой сюртук. Ей хочется чаю. Пойдём. — Горячие пальцы соскользнули с запястья и теперь крепко охватывали узкую девичью ладошку.

Гален не шелохнулся. А когда брат попытался его обойти, увлекая за собой пленницу, с силой дёрнул Мишель за локоть, пытаясь вырвать её руку из руки Кейрана. Девушка вскрикнула от боли, а в следующий миг её без церемоний отпихнули в сторону.

Ей бы радоваться, ведь план сработал: она ловко стравила братьев, теперь сверлящих друг друга ненавидящими взглядами. Сердце подпрыгивало в груди, как гуттаперчевый мячик, но точно не от радости. От всё нарастающего волнения и тревоги перед тем, что сейчас должно было произойти.

— Держи себя в руках, Гален, — в голосе младшего Донегана звучала сталь.

Мишель подумалось, так может звенеть затачиваемый о мрамор клинок ножа.

— Нет, это ты держи от неё подальше свои руки! — ощутимо толкнул брата в грудь Гален, так, что тот даже попятился.

— Иначе? — вызывающе.

Мишель почувствовала, как на шею петлёй нахлёстывается паника. Не было сил смотреть на маску, в которую обратилось лицо Галена. Холодный свет, вытекавший из древнего камня, серебряным оттиском ложился на заострившиеся скулы и высокий лоб Донегана, делая его неестественно, пугающе бледным. Покойник в гробу и тот румянее будет.

Словно пойманное в ловушку, это потустороннее свечение отражалось в глазах наследника. Глазах безумца, готового растерзать любого, кто осмелится посягнуть на его собственность, к коей Гален, несомненно, причислял и Мишель. Незнакомец, родной брат — неважно. Острым шипом вонзилось в сердце понимание: ради неё, отравленный губительной магией вуду, старший Донеган пойдёт на всё.

На любое преступление.

— Иначе наше с тобой родство тебя не спасёт, — тихо обронил молодой человек, в облике которого сейчас едва ли можно было отыскать хоть что-то человеческое.

— Вы говорили про чай… — заикнулась, дрожа всем телом, пленница, понимая, как неуместно и глупо прозвучала эта фраза.

На Мишель не обращали внимания. Сцепись сейчас братья, и разнять их ей точно не удастся. Придётся бежать за помощью. Но пока она до кого-нибудь дозовётся, пока сюда примчится прислуга… Мишель вся внутренне содрогнулась.

А спустя мгновение выдохнула с облегчением, увидев вырисовывающуюся в чернильной тьме долговязую фигуру Бартела. Впервые за время, что знала управляющего, девушка искренне ему обрадовалась.

— Мистер Донеган вернулся, — коротко обронил мужчина, и братьев словно ледяной водой из проруби окатило.

— Приехал?! — Не помня себя от счастья, «гостья» рванулась по направлению к Бартелу, чтобы проскочить мимо того и что есть духу мчать до подъездной аллеи.

Но была перехвачена управляющим и, сквозь гул, зазвучавший в голове, услышала, как Гален резко отдал приказ:

— Уведи её. Запри на чердаке.

— Я хочу поговорить с мистером Сагертом! — протестующе взвизгнула Мишель, с мольбой глядя на Кейрана. — Мне нужно!

Но младший Донеган, казалось, потерял к ней интерес. Даже не взглянув на пленницу, широким шагом направился к дому.

— Уведи её, — нервно повторил Гален и последовал за братом.

— Но!..

— Не заставляйте затыкать вам рот, мисс, — предупредил с усмешкой управляющей, щекоча Мишель своими усами, обдавая зловонным дыханием. — Это я сделаю с превеликим удовольствием. Как и много чего другого, после того как хозяин с вами наиграется.

Он весь казался Мишель протравленным ядом, пропитанным гнилостным смрадом, от которого невыносимо кружилась голова. А может, сознание мутилось от злости и беспомощности перед этим омерзительным человеком.

Сопротивляться было бесполезно. Дёрнувшись в последний раз, Мишель позволила увести себя, мечтая как можно скорее избавиться от тошнотворных прикосновений ненавистного выскочки и надеясь, что уже очень скоро всё разрешится.

Галену не удастся её прятать. Слуги, может, и смолчат, но Катрина и Аэлин точно молчать не станут. А может, у Кейрана в кои-то веки проснётся совесть.

Ведь он защитил её от брата сегодня. Что, если сдержит обещание и поможет обрести свободу?

Она своё обещание, пусть и неохотно, но всё-таки сдержала: позволила Кейрану Донегану себя поцеловать. И этот поцелуй до сих пор пламенел у неё на губах.

ГЛАВА 10

Сагерт Донеган задумчиво перебирал сигары в хьюмидоре, размышляя, на которой остановить свой выбор. Вайенские — самые крепкие, его любимые, обладали ярким послевкусием: приятной горечью, надолго остававшейся на языке. Хороший бурбон или дорогой варваросский ром только усиливали наслаждение от такой сигары, раскрывая новые грани её вкуса и запаха. В кульвийских самому богатому плантатору Юга нравился пряный дым, навечно впитавшийся в тяжёлые шторы и мебель кабинета. Но вот ощущение вязкости во рту после выкуривания панателлы являлось для мистера Донегана явным недостатком, с которым он не всегда был готов мириться.

Уж точно не сегодня.

Больше всего в окружающих себя вещах и людях (последние зачастую приравнивались хозяином Блэкстоуна к первым) Сагерт Донеган ненавидел обнаруживать недостатки.

Угрюмые сыновья, расположившиеся по разным углам кабинета, как борцы на ринге перед началом поединка, сейчас представлялись мистеру Донегану рассадниками проблем и неприятностей. Гален устроился на диване у наспех зажжённого служанкой камина, Кейран — в глубоком кресле. Поближе к графину с кукурузным виски, который не переставал себе подливать, и подальше от брата, косившего на него с неприязнью.

Хозяин поместья тяжело вздохнул. Вот в ком недостатков было не сосчитать.

— Тебя выгнали из Тенненса?

— Я сам решил уехать. Оставаться там было рискованно. — Кейран и не думал оправдываться перед отцом, потому как не сомневался в правильности своего решения.

Он ненавидел учёбу и ещё больше ненавидел наутро после превращения узнавать, что в кампусе университета на одного студента стало меньше. Последний, Лайонел, растерзанный «неведомым зверем», был его другом.

Другом, которого Кейран сам себя лишил.

— Тебе оставалось меньше года. Мог бы с собой побороться! — Хозяин Блэкстоуна швырнул сигару на стол, понимая, что ни дым, ни алкоголь успокоиться ему сейчас не помогут.

— Вспомни себя в свои первые годы. Получалось бороться? — Молодой человек раздражённо опустил бокал на широкий подлокотник кресла. С силой сжал хрупкий хрусталь в руке, рискуя превратить тот в обагрённое кровью крошево.

Кейран чувствовал, как тёмные чары — ядовитое семя, прораставшее в его плоти, пускает глубоко свои корни, становясь с ним единым целым. С каждым убийством яда шейвари в Кейране Донегане становилось всё больше, а сил противостоять губительной магии, наоборот, всё меньше. Раз в месяц она превращала его в безумца. Бороться с чарами — невозможно. Только не молодому волку, для которого охота — смысл жизни, и каждый удар сердца во время преследования добычи отмеряет секунды до достижения пика ни с чем не сравнимого удовольствия. Когда под тобой бьётся в агонии, умирая, жертва.

Кейран прикрыл глаза, отдаваясь во власть воспоминаний о прошлой ночи, когда ему то же самое хотелось проделать с маленькой гостьей из Лафлёра. Хорошо, Катрина вовремя разгадала планы братьев и спрятала от них девушку. Пришлось довольствоваться служанкой. Потому что беглого раба, которого они до обидного быстро выследили и выпотрошили, на двоих оказалось мало.

— Давай ты будешь отчитывать Кейрана без меня. — Гален поднялся, намереваясь ещё больше увеличить расстояние между собой и братом, оказавшись от отцовского кабинета как можно дальше. Например, на чердаке, где его ждала пленница. — У меня дела.

— Сиди, — коротким словом-приказом вернул наследника в кресло Сагерт и в который раз пожалел, что новость о «побеге» Кейрана из Тенненса — не единственная их проблема.

Быть может, он бы даже порадовался преждевременному возвращению сына, которого не видел многие месяцы, если бы другой его отпрыск — его первенец, на которого возлагались самые отчаянные надежды, не преподнёс сюрприз в виде семнадцатилетней девицы, похищенной из Лафлёра.

В сердце всколыхнулась злость на старшего сына.

— Я объездил полсвета в поисках ответов. Валялся в ногах у шаманов, жрецов, вождей, умоляя их о помощи. Побывал у дикарей в Каррике, у брахманов Итии. Чтобы у Катрины и Аэлин было будущее. А вы, глядя на себя в зеркало, не вспоминали о том, кем стали по вине моего прадеда.

— Мы и без всяких зеркал отлично помним, кто мы. — Кейран залпом осушил бурбон, жидким янтарём растёкшийся по дну бокала. — Чудовища. Так что с нашим спасением, отец, ты припозднился.

— Я верю, что у вас ещё может быть нормальная жизнь, — хмуро парировал хозяин Блэкстоуна и, более себя не сдерживая, прогремел: — Зачем ты её притащил?! Твоей женой станет Флоранс Беланже. Не Мишель! Или я заставлю тебя самолично хоронить сестру и кузину!

— А я разве против свадьбы с этой кобылой? — пренебрежительно отозвался о невесте Гален, поморщившись от мысли о предстоящем венчании. С той Беланже, которая была ему неинтересна. А та, что занимала его мысли, похитила, отравив своим ядом, его сердце — не испытывала к нему ничего, кроме страха и ненависти. Он сам взрастил в ней эти чувства. — Флоранс считает дни до нашей женитьбы. Всё идёт по плану. И с Катриной и Аэлин тоже всё будет в порядке.

— Как и твои жалкие потуги приударить за ней, — огрызнулся наследник.

— Как ты, должно быть, уже заметил, малышка не против моей компании. — Кейран и сам не понимал, что его во всей этой истории с Беланже так задевает, почему так хочется уколоть побольнее брата. — В отличие от твоей.

— Не знаю, какой демон в тебя вселился Гален, но с девчонкой надо что-то решать. Решать скорее, пока Беланже не узнали об её исчезновении, — вмешался Сагерт, надеясь, что ещё не поздно притушить пламя соперничества в сердцах братьев. — Мишель нельзя возвращаться в Лафлёр.

— Я уже об этом думал. — От зажжённого камина воздух в комнате быстро прогрелся. Гален расстегнул сюртук и небрежным движением рук откинул назад его полы. — Я куплю ей дом. В Фальстоне или где-нибудь ещё дальше. Мишель там будет под надзором и в безопасности. И никто не свяжет её исчезновение с нами.

— С тобой, Гален, — едко уточнил Кейран. — Это ты у нас похититель аристократок. Серьёзно собираешься превратить её в свою домашнюю шлюху? — тяжело посмотрел на старшего брата.

Сегодня его в Галене всё раздражало и злило. Впрочем, на себя Кейран злился ещё больше. За то, что имел глупость беспокоиться о какой-то там строптивой девчонке, от которой следовало скорее избавиться. Для всеобщего блага.

Следовало держаться от неё подальше.

Лучше б и правда Гален увёз её в забытый богами и демонами Фальстон. Да пусть хоть в болоте её утопит! Плевать! Его это не должно волновать!

Но одна только мысль, что брат упрячет Мишель в какую-нибудь глухомань, где будет проделывать с ней все те вещи, которыми Кейран и сам был не прочь заняться с пленницей, заставляла молодого человека не просто злиться и нервничать. От осознания того, какое будущее уготовил Гален юной бунтарке, у Кейрана чесались руки отправить брата на свидание с аллигаторами.

— А что здесь такого? — Наследник равнодушно пожал плечами. — Многие джентльмены имеют содержанок.

— Ты, кажется, перепутал Беланже с квартеронкой. Такие, как Мишель, не становятся постельным развлечением.

— Что ты сделал с моим братом? — Донеган закинул ногу на ногу и сказал иронично, подначивая: — Прежний Кейран мне нравился больше.

— Никаких домов и никаких содержанок, — осадил вновь распаляющихся братьев Сагерт. — Пока что Мишель останется здесь. Я сам со всем разберусь. А вы… Особенно ты, Гален! Только попробуй её куда-нибудь увезти. Я не допущу, чтобы моя дочь погибла из-за твоего каприза. Уж лучше тогда мне, — в глазах хозяина Блэкстоуна отразилась холодная решимость, — лишиться сына.

Гален нервно усмехнулся в ответ, задаваясь вопросом, говорит ли отец серьёзно или просто сыплет пустыми угрозами. Впрочем, Сагерт Донеган слов на ветер не бросал и жестоко наказывал за ослушание не только рабов, но и собственную плоть и кровь.

Жестокость — она была неотъемлемой чертой характера всех Донеганов.

— Что значит, ты со всем разберёшься? — зацепился Кейран за неприятно резанувшую слух фразу.

— То и значит, что разберусь. А сейчас расходитесь по комнатам. Своим, — добавил с нажимом, после чего велел потеплевшим голосом: — И позовите Катрину. Скажите, я хочу её видеть.

Вот кто никогда его не разочаровывал, не доставлял ему хлопот. Катрина — его маленькая девочка, теперь, когда выросла, ещё больше походившая на свою мать. В чертах дочери Сагерту Донегану виделась покойная супруга, которую он так и не сумел спасти.

Хоронил Шерлет вместе с матерью Аэлин.

Но провожать в могилу своего ребёнка он точно не станет. И если для спасения Катрины придётся избавиться от досадной неприятности в лице Мишель Беланже, что ж, так и сделает.

Он, Сагерт Донеган, слишком многим пожертвовал в этой жизни.

Жертвой больше, жертвой меньше — уже не имело значения.

Сморённая усталостью и волнениями минувшего вечера, Мишель не заметила, как задремала. Проснулась от ощущения чьего-то присутствия и почувствовала, как от ледяной дрожи, прокатившейся от затылка до самых ступней, становится невыносимо холодно. В памяти воскресли угрозы управляющего и все те гадкие словечки-обещания, приводившие её в ужас.

— Я буду сидеть вот здесь, мисс. Под этой самой дверью. И, если услышу хотя бы писк, сделаю всё, что потребуется, чтобы закрыть ваш хорошенький ротик.

От похабных намёков и омерзительных липких ухмылочек, которыми её одаривали, у Мишель темнело в глазах одновременно и от страха, и от ярости. Хотелось выцарапать управляющему глаза, вырвать его гнилой язык. Но будучи с Бартелом один на один, она даже не могла поставить его на место. Весь вечер мышкой просидела на чердаке, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам. Каждой клеточкой своего тела ощущая присутствие за дверью ненавистного ей человека и считая секунды до того момента, когда Сагерт Донеган пришлёт за ней.

Но в тот вечер никто на чердак так и не явился.

Незаметно для себя самой Мишель погрузилась в тревожный сон и теперь, вынырнув из кошмара, созданного её подсознанием, окунулась в кошмар реальный. Первой мыслью было: кто это рядом? Чёрным призраком склоняется над кроватью. Одурманенный чарами Гален или треклятый управляющий, которого в иные моменты ненавидела сильнее всех Донеганов вместе взятых. А может, Кейран… Он в представлении Мишель был наименьшим злом, и, если бы сейчас ей предоставили выбор, предпочла бы из демонической троицы увидеть именно его.

Страх сдавил горло, отчего с губ сорвался только невнятный всхлип.

— Да тише ты! Это же я, — послышалось раздражённое шипение.

Мишель подняла на незваного гостя глаза и облегчённо выдохнула. Перед ней возвышалась Катрина, в своём тёмном платье на кринолинах и правда напоминавшая облачённое в траур привидение. На радостях, что к ней заявилась сестра Донеганов, а не один из братьев, Мишель готова была обнять ночную визитёршу. Но Катрина, резко выпрямившись, отстранилась.

— Отец просил тебе передать, — протянула «гостье» сложенный вдвое лист бумаги. — Ему снова пришлось уехать, но он обещал скоро вернуться.

— Даже не поговорил со мной…

Катрина неловко кашлянула.

— Я лучше пойду. Доброй ночи, Мишель. — Прошуршали юбки, а спустя мгновенье дверь за мисс Донеган с тихим скрежетом затворилась.

Мишель села на кровати, непослушными пальцами раскрыла листок, чувствуя, как в груди кровавыми слезами начинает рыдать её истерзанное потрясениями, страхами, разочарованием сердце. Предательская влага слепила и глаза. Девушка сморгнула слёзы, зажгла керосиновую лампу и, придвинув её к самому краю стола, жадно впилась взглядом в несколько коротких фраз, написанных крупным размашистым почерком.

В своём послании Сагерт Донеган извинялся за то, что был вынужден покинуть поместье, так с ней и не встретившись. Просил Мишель ни о чём не тревожиться, набраться терпения и ждать, когда он вернётся. Заверял, что обязательно придумает, как им выбраться из щекотливой ситуации, в которую поставил всех опрометчивый поступок Галена. А в завершении советовал держаться Кейрана, уверяя, что средний сын сумеет о ней позаботиться и в случае чего защитит от старшего.

Оставалось загадкой, кто защитит её от самого Кейрана.

Если Сагерт Донеган надеялся своим письмом успокоить девушку, то не очень-то в этом преуспел. Пробежавшись несколько раз по листку взглядом, Мишель взволнованно поднялась. Принялась расхаживать из угла в угол, чувствуя себя мечущейся по клетке канарейкой. Которой в любой момент могли свернуть её тонкую шейку.

Снова и снова опускала глаза на отпечатавшиеся на листке слова, ощущая, как из глубин души поднимается паника. Животный страх, какой возникает, когда оказываешься в безвыходной ситуации.

Размытые пространственные фразы, пронизанные фальшью…

— И как же он собрался выбираться из «этой щекотливой ситуации»?! — в отчаянье воскликнула Мишель, разгоняя густившуюся вокруг тишину.

Принялась спешно зажигать все имевшиеся на чердаке свечи, чтобы то же самое проделать с обступившей её со всех сторон темнотой. Девушка жалела о том, что так же просто нельзя прогнать тьму, властвовавшую в сердцах Донеганов.

Мишель не покидало ощущение, что хозяин Блэкстоуна просто тянет время, чтобы… На ум приходило немало предположений, которые могли бы последовать за этим роковым «чтобы», и одно пугало сильнее другого.

Мишель в отчаянье закусила губу. Кейран её обманул. Впрочем, ничего другого от этого вертопраха ожидать не стоило. Катрина ей не сообщница, Аэлин — так тем более. Если и дальше будет продолжать надеяться на здравомыслие мистера Донегана — окажется последней дурой. А дурой чувствовать себя Мишель Беланже не привыкла и не любила. После поспешного бегства хозяина Блэкстоуна девушка поняла, что тому чуждо сострадание, и он будет действовать только в интересах семьи. Наверняка уже мчится к какому-нибудь вуду-колдуну, чтобы устранить последствия глупости сына.

Её устранить…

Мишель содрогнулась.

— Я должна с ней поговорить! — яростно комкая листок с лживыми заверениями, что в скором времени всё у неё будет расчудесно, запальчиво сказала девушка. — Она побоялась рассказать, что не так с этой сумасшедшей семейкой, но, может, согласится передать весточку в Лафлёр? Через кого-то, хоть кого-нибудь!

Рабыня, которую когда-то давно выкупили у её родителей Донеганы, сейчас виделась Мишель последней надеждой и шансом на спасение.

— Может, в память о доброте моего отца согласится оказать мне услугу. Ах, если бы!..

Пленница потерянно оглядывалась по сторонам, замечая растёкшиеся по полу и стенам тени. Бесформенные, непонятные, уродливые. Такой теперь была её ещё совсем недавно чудесная, идеальная жизнь — уродливым отражением прекрасного прошлого.

Переодевшись в ночную сорочку, Мишель юркнула под одеяло, но сон, как назло, не шёл. Девушку терзал один и тот же вопрос: вдруг прямо сейчас какой-нибудь колдун или колдунья создаёт вольт, чтобы наслать на неё порчу? Болезнь. Смертельно опасную, вроде жёлтой лихорадки, от которой она сгорит в считанные дни. Или, может, что-то ещё более изощрённое. А она торчит тут, жалкая и беспомощная, и ничего не может сделать, чтобы помешать злодейским планам своих тюремщиков.

— Хотя зачем ему колдуны, если мог бы просто застрелить меня и утопить в болоте? И никакой мороки.

От последней мысли легче не стало. И Гален, слепо влюблённый Гален, надумай мистер Сагерт от неё избавиться, не поможет и не защитит. Это Мишель, к своему ужасу, понимала.

Проворочавшись в кровати до глубокой ночи, но так и не сумев уснуть, девушка достала из-под матраса дневник. Раскрыла на странице, уголок которой был загнут, и пожелала себе терпения, уговаривая себя не злиться на дурочку Каролину, самой страшной ошибкой которой стала свадьба с Дагеном Донеганом. Перед глазами мелькали строки — каждая горчила сильнее дрянного пойла из батата и кукурузы, которое местная беднота принимала за кофе и которое Мишель имела неосторожность один раз попробовать. Девушка впитывала в себя слова, пила их, всё больше мрачнея и из последних сил сдерживая искушение разорвать дневник в клочья. Хотя с куда большим удовольствием разорвала бы сейчас на клочки, будь он жив, Дагена Донегана.

Злость на Каролину, в которой видела саму себя, постепенно утихла. Осталась ненависть. Ненависть и презрение к первому хозяину этого поместья. А также боль — отголоски той, которой сочилась, будто кровь из раны, каждая строчка…

…Я часто вспоминаю наше с мужем свадебное путешествие в Дальвинию. Время, когда я была счастлива. Желанна и любима. По крайней мере, мне тогда так казалось… В то светлое время я даже представить себе не могла, что когда-нибудь всё станет по-другому. С возвращением домой Даген изменился. Стал другим.

Иногда мне кажется, что мой жених и мой муж — два совершенно разных человека. Я пытаюсь отыскать в чертах Дагена Донегана мужчину, которого полюбила, а вижу животное.

В Блэкстоуне он совсем другой. Жесток со слугами, чёрств со мной. Я боюсь наших моментов близости — каждый раз он причиняет мне боль. И ругает за то, что никак не могу зачать ребёнка.

Не знаю, от страха или от отчаянья, а может, просто чтобы ненадолго сбежать из дома, где мне всё чуждо, я стала тайком посещать живущую на болотах целительницу. Ниэби. Лугару. Даген ненавидит волков. Всех без исключения. И если узнает, что я обратилась за помощью к оборотню… Но, если я не подарю ему наследника, меня он возненавидит сильнее любого волка.

Он ранит меня изменами. Берёт рабынь, где и когда ему вздумается. Недавно я застала его со своей служанкой в своей собственной спальне. Не сдержалась — упрекнула. Ещё долго щека потом ныла от пощёчины, а сердце — от злых слов и оскорблений. Он считает, я сама виновата в том, что он вынужден искать удовольствия на стороне.

В последнее время он обвиняет меня во всём, в своих проблемах и поражениях.

Мне кажется, я его больше не люблю. А иногда — что ненавижу. Разве можно любить чудовище? Даген убил во мне это чувство. И каждый день убивает меня, превращая в покорную, безвольную куклу.

Я начинаю терять себя…

Он делает из своей жены ещё одну для себя рабыню.

Теперь понимаю, что женился он на мне только из корысти. Из-за моего наследства. Жаль, прозренье это пришло слишком поздно.

Единственный, кто понимает меня, чувствует мою боль и помогает унять её хотя бы ненадолго — это Мару. Пусть он лугару, ненавистный для Донегана и многих других плантаторов. Но только не для меня. Сегодня я снова убегу к Ниэби и буду умолять Всевышнего… снова увидеться с Мару…

ГЛАВА 11

Колдун Тафари вёл жизнь отшельника, избрав для своего уединения болотистые окрестности «Белой магнолии». Артур Рутледж, владелец обширной сахарной плантации, а также гордый хозяин роскошного, обсаженного магнолиями особняка, и рад был бы избавиться от такого соседа, но опасался связываться с бокором* и повторять ошибки отца. Тот в своё время приложил немало усилий, чтобы выжить из этих заболоченных краёв колдуна, но сошёл с ума и застрелился прямо на глазах у своего малолетнего сына.


*Б о к о р — жрец вуду.


Та же участь постигла и бывшего хозяина Тафари: старик лишился рассудка и добровольно (якобы) распрощался с жизнью, прежде даровав молодому рабу из Каррики свободу. С тех пор прошло немало лет, но о «внушающем безумие» — вот что значило имя бокора в переводе с его родного языка — до сих пор вспоминали с трепетом и тут же спешили осенить себя священным знамением.

Сам колдун сторонился людей и был не рад, когда кто-нибудь из местных просил его о помощи. Впрочем, Тафари не на что было жаловаться — гости к нему наведывались нечасто. Юные девицы предпочитали обращаться со своими проблемами к Мари Лафо. Набожные матроны приходили в ужас от одной только мысли воспользоваться магией вуду и во всех своих несчастьях предпочитали полагаться на милость Всевышнего. Ну а джентльменам гордость претила марать подошвы о пол убогой лачуги, которую окружали чёрные зеркала болот.

Сагерт Донеган не считал себя гордецом и уже давно понял, что колдуны Нью-Фэйтона и его окрестностей могут быть очень полезны. Надо только уметь находить с ними общий язык. Быть учтивым, а главное, щедрым. Тафари, поначалу относившийся к Королю хлопка с настороженностью и даже враждебно, со временем привык к его визитам и благосклонно принимал подношения Донегана.

Добраться до жилища колдуна можно было только на лодке. Погружённый в тревожные размышления, Сагерт рассеянно вслушивался в плеск воды, зловонными брызгами рассыпавшейся от взмахов вёсел Дугала, его верного слуги.

Болота призраков… Мужчина усмехнулся своим мыслям. Лучшего названия для этих мест сложно было придумать. За минувшие века эта сине-чёрная вода приняла в себя столько душ: лугару, рабов и даже белых, что он бы не удивился, если бы из зарослей осоки вдруг начало пробиваться потустороннее свечение, и размытая белёсая фигура медленно поплыла бы к ним.

Однако единственные, кто сейчас был не прочь к ним подплыть, а если повезёт, то и закусить полуночными путниками — были аллигаторы. Вот только их что-то останавливало. Быть может, отпугивало трепещущее над древками факелов пламя, от которого по тёмной глади болота стелились мутно-жёлтые дорожки. Или же присутствие в лодке хищника пугало… В Сагерте Донегане хозяева болот чувствовали существо ещё более опасное, жестокое и кровожадное, чем они сами, а потому благоразумно отплывали от лодки подальше. Прятались за торчащими из воды корягами, укрывались за выступавшими над блестящей кромкой корнями старых кипарисов, с ветвей которых неряшливо свисали седые бороды ирсайского мха.

Люди старались избегать этих гнилых топей, кишащих аллигаторами, ядовитыми змеями и комарьём. Именно потому болота так полюбились Тафари и именно потому из всех колдунов графства Сагерт Донеган выбрал его. Будучи уверенным, что каждая их встреча сохранится в тайне. Отшельнику попросту не с кем было здесь сплетничать.

А ещё потому, что в сложившихся обстоятельствах Тафари был для него предпочтительнее всех. Сагерту нужен был колдун, способный влиять на человеческий разум и перекраивать тот по своему желанию.

В окнах хижины мелькали отблески света. Когда лодка причалила к илистому берегу, дверь в жилище жреца вуду распахнулась, и в тусклом проёме показалась высокая худосочная фигура.

Сагерт велел слуге дожидаться его на берегу, а сам последовал за Тафари в хижину. Убогую снаружи, скудно обставленную внутри. Колдун был под стать своему жилищу: некогда синяя рубаха, в вырезе которой позвякивали амулеты, полиняла и выгорела на солнце. Брюки были залатаны, а обуви не имелось вовсе. Единственное, что достойно было в облике бокора внимания — это его посох. Увенчанный чёрным черепом, из трещин которого торчали крашеные перья, а из глазниц, казалось, выбивалось демоническое свечение — он одновременно и пугал, и притягивал к себе взгляд. Тафари шёл, прихрамывая, тяжело опираясь на шест, и с явным наслаждением опустился в видавшее виды кресло, противно под ним заскрипевшее.

Сагерт расстегнул сюртук, запустил пальцы за ворот рубашки и дёрнул гадюкой овивший шею галстук. В хижине было жарко. Из-за огня, ярившегося в очаге, из-за свечных огарков, медленно таявших на полу под лепестками пламени. Оно выхватывало из полумрака символы веве, начертанные смесью из кукурузной муки и древесной золы. По-видимому, гость застал бокора за проведением какого-то ритуала или же прервал общение с лоа.

Даже сырость, которой тянуло с болот, не спасала от удушливого жара. Но Тафари не было жарко. Его кожа, угольно-чёрная, оставалась матовой. В то время как Сагерт весь покрывался испариной.

— Давненько ты сюда не захаживал, — проворчал пожилой колдун, опираясь обеими руками на посох. — Я уж решил, ты забыл дорогу к старому Тафари, Донеган.

Не желая ходить вокруг да около, мужчина сказал:

— Тафари, у меня возникла проблема. Мой сын увлёкся девушкой… А ты ведь знаешь, он скоро женится.

Жрец вуду пренебрежительно фыркнул, всем своим видом давая понять, что это вовсе не проблема и что Сагерт Донеган его не уважает, если обращается к нему с такими пустяками.

— Ну так продай рабыню. Или избавься от неё другим, более надёжным способом, — хищно сверкнули глаза колдуна, казалось, вобравшие в себя всю тьму безлунной ночи. Волосы его, седые и короткие — белёсым пухом укрывали голову. — Болота с радостью примут ещё одну душу.

— Она не рабыня, а сестра невесты. Он похитил её!

Колдун задумчиво усмехнулся:

— Понимаю… Девчонка не может так просто исчезнуть.

— Последнее, что мне сейчас нужно — это чтобы Беланже подняли на ноги всё графство. Нельзя, чтобы отложили свадьбу! — Сагерт Донеган распалялся. — Мишель должна вернуться к родственникам, у которых сейчас якобы находится. И как можно скорее!

— Но при этом ты хочешь, чтобы она хранила молчание.

Сагерт устало кивнул:

— Разумеется. Если бы дело не было серьёзным, я бы не стал тебя беспокоить. Ты умеешь мастерски играть с человеческим сознанием, заменяя реальное нереальным. Нужно уничтожить её воспоминания и отправить к демоновым родственникам!

— Если в плену девушка испытала сильные потрясения, вычистить их из памяти будет непросто. Понадобится время и благоволение духов. Она будет мучиться. Страдать. От такого колдовства сходили с ума и сильные духом. А уж какая-то девчонка… Чары покалечат её рассудок. Лучше пристрели девчонку, не гневи лоа.

— Повторяю, мне не нужно, чтобы она пропала и началось расследование. Мне не нужен траур. Мне нужна свадьба! Я знаю, что последствия неизбежны. Свихнётся — значит, на то воля твоих лоа. Тафари, я щедро заплачу за помощь.

Некоторое время колдун молчал, и тишину, заполнившую старую лачугу, нарушали лишь далёкие завывания одинокого зверя да тяжёлое, напряжённое дыхание гостя.

— Хорошо, я обращусь к лоа, — наконец проговорил отшельник, тихо повторив: — Но нужно время.

— Сколько?

— Две недели. Ей будет плохо. Придётся следить за ней. Приведёшь ко мне через тринадцать ночей — я войду в её разум и создам там новые воспоминания.

— Я принёс кое-что из её вещей. — С этими словами хозяин Блэкстоуна достал из кармана сюртука завёрнутый в холщовую ткань локон, который Катрина срезала у спящей пленницы. Найденную среди вещей Беланже камею, что, по словам дочери, она недавно надевала. И ночную сорочку, в которой спала последние ночи.

— Тринадцать дней, Сагерт, и забудешь о своей проблеме. Как она забудет о вас.

Всю обратную дорогу мужчина убеждал себя, что проблема и впрямь будет скоро решена. Даже если Мишель сойдёт с ума, к тому времени, как Беланже начнут замечать странности в поведении средней дочери, старшая уже будет замужем за Галеном Донеганом. Катрина и Аэлин обретут свободу.

Они все станут свободными.

Той ночью Сагерт так и не вернулся домой, решив заночевать в своём особняке на окраине Нью-Фэйтона. Ему было тошно от собственного малодушия, но сил посмотреть в глаза девочке, которая, возможно, в скором времени его стараниями обезумеет, он в себе так и не нашёл.

В ту ночь Сагерта Донегана как никогда остро терзало осознание того, какое же он чудовище.

Мишель стояла, обеими руками вцепившись в спинку кровати, и, задержав дыхание, цедила сквозь стиснутые зубы:

— Туже.

— Но, мисс…

Казалось, ещё немного и под корсетом затрещат рёбра.

— Ещё.

— Но…

— Туже и не спорь!

— Как вам будет угодно, — сдалась рабыня. Дунула на курчавую прядь, выбившуюся из-под цветастого тиньона, и с силой, на какую только была способна, дёрнула за шнуровку корсета.

Один раз, другой — у Мишель уже мутнело в глазах.

— Достаточно, — выдохнула девушка, понимая, что, если служанка продолжит проявлять усердие, она вот прямо сейчас лишится сознания.

Слишком рано. Она его обязательно лишится позже, на треклятом пикнике. Только бы не проводить время с Донеганом!

Записка, в которой Гален рассыпался любезностями и приглашал «гостью» осчастливить его своим присутствием на лоне природы, привела Мишель в исступление. Раньше она восхищалась галантностью молодого человека, а теперь всё в нём её раздражало. За своими изысканными манерами наследник Блэкстоуна прятался, как за карнавальной маской. В моменты, когда походил на зверя, он пугал её, но хотя бы был настоящим.

Игра в джентльмена Мишель уже порядком поднадоела.

И сегодня, в это ясное воскресное утро, рассыпавшее по чердаку блики света, вместо того чтобы радоваться возможности вырваться из давивших на неё стен Блэкстоуна, она наказывала себя за ошибки недавнего прошлого. Намеренно терпела боль, позволяя пластинам из китового уса тисками сжимать талию. Так, что даже вздохнуть толком не получалось. А уж когда начнёт есть под пристальным надзором Донегана, точно грохнется в обморок. В неё теперь и маковой росинки не поместится, ни глоточка сладкого пунша.

И поделом ей! Ей и мерзавцу Галену, настроившемуся на приятный день на свежем воздухе.

— Вы и так такая тоненькая. — Рабыня с улыбкой оглядывала кареглазую красавицу, скользя восхищённым взглядом по покатым плечам, осиной талии, округлым, но без лишней пышности бёдрам гостьи.

«Неудивительно, что хозяин на ней помешался, — подумала служанка и, бесшумно хмыкнув, про себя добавила: — Оба хозяина».

— Почти прозрачная. Тоньше вашей талии, мисс, я ни в жизнь не встречала!

— Я тоже, — шёпотом призналась Мишель, рассматривая своё отражение в мутной глади зеркала и чувствуя, как её, словно якорь ко дну, непреодолимо тянет к кровати.

Но следовало продолжать играть в стойкого оловянного солдатика, ведь ещё нужно было обрядиться в платье — очередной подарок Галена. Светлое, воздушное, в тёмно-синий цветочек — оно бы отлично смотрелось на фарфоровой кукле, что бесцеремонно пялились на неё своими стеклянными глазами с верхних полок. Мишель уже и не знала, от чего ей так дурно: от корсета ли — этой удавки для тела, либо же от осознания того, что она для Галена Донегана — всего лишь игрушка.

Какой когда-то для Дагена стала Каролина.

— А что же мистер Кейран, не поедет с нами? — Мишель прикусила язык, но поздно: вопрос уже был озвучен.

Зачем она это сказала?! Зачем вообще о нём подумала! Думала вчера и продолжает думать сегодня!

Мало ей что ли одного безумца-брата?!

— Мистер Кейран был приглашён на барбекю к О’Фарреллам. Как и мистер Гален. Но мистер Гален предпочёл провести время с вами.

— Я безмерно рада…

Пленница тяжело вздохнула, наблюдая за тем, как рабыня берёт оставленные в плетёном кресле полотняные нижние юбки. Флоранс придёт в бешенство, когда узнает, что Галена не будет на празднике. А если Кейран возьмёт и что-то ей ляпнет…

Мишель пожалела, что подумала о среднем брате в тот самый момент, когда взвизгнула щеколда, отъезжая в сторону, и перед запылавшей праведным гневом и смущением пленницей, продолжавшей стоять перед зеркалом в одном нижнем белье — корсете и кружевных панталонах — предстал улыбающийся Кейран Донеган.

В сердцах Мишель вырвала у остолбеневшей служанки юбку и швырнула ею в непрошенного гостя, негодующе воскликнув:

— С ума сошёл! А если бы я была голая?!

— На то и был расчёт. — Стянув растёкшуюся по плечу кружевной волной юбку, молодой человек на миг зажмурился, позволяя себе насладиться сладким дурманящим запахом, что источала пленница. Её кожа, рассыпавшиеся по плечам волосы, аппетитные прелести, которые тонкое бельё скорее подчёркивало, чем скрывало. Будто намеренно распаляя воображение, умоляя скорее избавиться от льнущей к хрупкой фигурке ткани… Кейран тряхнул головой, прогоняя непрошенное наваждение, и расплылся в привычной усмешке. — Но, видимо, дважды так везти не может.

— Ты ведь собирался к О’Фарреллам. Вот и катись к ним. — Мишель сдёрнула с постели простыню и поспешила в неё завернуться на манер тоги.

Молодой человек мазнул по рабыне взглядом и повелел коротко:

— Иди. Я сам помогу мисс Беланже одеться.

— Вот ещё! — Девушка ощутила себя полыхающим факелом. От злости, что вызывал в ней Кейран… и того, другого чувства, которому никак не получалось дать определение.

— Или, если повезёт — раздеться. — Молодой человек не приближался — подкрадывался диким, оголодавшим зверем.

Мишель почудилось, в глазах Донегана отразилось то самое объявшее её пламя. И простыня, которую одеревеневшими пальцами продолжала прижимать к груди, не спасала от откровенно-бесстыдного, раздевающего взгляда.

Секунда, две и расстояния между нею и хищником уже не осталось. Хищником, от которого пахло чем-то горьковато-пряным. Наверное, именно этот запах, что неизменно сопутствовал Кейрану, предательски кружил голову. И костюм из тонкого блестящего сукна, тёмно-коричневый, как шоколад, тоже горький, ему необычайно шёл, — рассеянно отметила Мишель про себя.

— Ты, кажется, забыл про Аэлин. Свою невесту, с которой летом собрался обвенчаться. Вот в её спальню бы и таскался!

— Ревнуешь? — Не в силах бороться с искушением, Донеган протянул к ней руку.

Девушка отпрянула, будто мимолётное прикосновение к щеке обожгло, причинило ей боль, и Кейран, ругая себя за несдержанность, был вынужден отступить. Рассеянно оглядевшись по сторонам, нахмурился, отмечая, в какой дыре демонов братец держит свою драгоценную пленницу. Адана чердак вполне устраивал. Да и подвал, в который ему пришлось перебраться по приказу хозяина, тоже не вызвал у раба-великана протестов. Голему Катрины вообще было без разницы, где селиться и в каких условиях проводить однообразные дни своей однообразной жизни.

— Зачем пришёл, Кейран? — Мишель гордо вздёрнула подбородок. Своей дерзостью, непокорностью как будто бросала вызов: ему и целому миру. Она не сломалась, несмотря на всё с ней случившееся; не утратила стержня.

Стойкая девочка. Готовая до последнего сражаться за свою честь и за саму себя. Следующая мысль вызвала в молодом человеке всплеск раздражения. Мишель просто ещё не поняла, что, если Гален сорвётся, сражение тут же закончится.

— Хотел удостовериться, что ты в порядке.

И это было правдой. Поспешный отъезд отца и его туманное обещание со всем разобраться всю ночь не давали Кейрану покоя. Удивительно, что Гален отнёсся к родительским словам так спокойно. Будто и вовсе не придал им значения, и стоило ему оказаться за дверями отцовского кабинета, тут же с головой ушёл в грёзы о пленённой девушке. Такое поведение было ему не свойственно. Пусть они давно не виделись, но брата Кейран знал лучше, чем кто бы то ни было. Знал, как самого себя, и чувствовал, с ним что-то не так. Вот только никак не мог понять, что же именно.

— Удостовериться, что до меня ещё не добрался твой сумасшедший братец? — грустно усмехнулась бунтарка и вывела тонким пальчиком какую-то закорючку на поверхности стола. — Или ваш похотливый управляющий?

В первые мгновения Кейран даже не понял, что она только что сказала. А когда до него дошёл смысл пронизанных горечью слов, подался к девушке и резче, чем следовало бы, произнёс:

— Объяснись!

В карих лучистых, словно янтарная смола, глазах читался страх.

— Мишель?

— Ничего, просто… — Девушка отвела взгляд, крепче сжала на груди простыню. Не то боялась, что он сорвёт с неё эту тряпку, не то, сжимая кулаки, пыталась скрыть дрожь в пальцах. — Он насмехался, глумился… Ненавижу! Сказал, что когда Гален… мной натешится, то… отдаст меня ему.

Всего каких-то несколько минут назад Кейрану виделось, как он стаскивает со своенравной красавицы эту импровизированную тогу. А теперь, наоборот, хотелось туже запеленать её в демонову простыню. Во все простыни, что только нашлись бы в доме. Кроме единственной, которую он бы приберёг для управляющего. Вздёрнул бы на ней ублюдка и смотрел, как тот беспомощно на ней трепыхается.

— Бартел тебе больше слова не скажет.

Кейрану было незнакомо смущение, а стыдиться он разучился, кажется, ещё в младенчестве. Но сейчас, как свои собственные, ощутил эти чувства. Которые испытывала Мишель в его присутствии. Отвернулся, не желая больше мучить девушку, но не успел сделать и пары шагов по направлению к выходу, как услышал нервное:

— Не надо! Люди вроде Бартела — подлые, мстительные. Злопамятные. Я для него что рабыня. Лучше с ним вообще не связываться.

— Не связываться лучше со мной. — Кейран обернулся, чтобы ободряюще улыбнуться, но Мишель от его улыбки почему-то поёжилась. Пришлось брать пример с Галена и примерять на себя маску добряка-джентльмена, чтобы девушка успокоилась. Наигранно-беззаботным тоном он посоветовал ей не забивать свою прелестную головку пустяками, к которым, разумеется, относился и управляющий, и сказал на прощание: — Служанка сейчас вернётся, поможет тебе собраться. Не скучай без меня, ангел.

ГЛАВА 12

Заканчивая одеваться, Мишель неосознанно прислушивалась к доносящимся снизу звукам. Боялась и в то же время надеялась, что Кейран разберётся с мерзавцем Бартелом. Но то ли Донеган опять её обманул, то ли сумел поставить выскочку-управляющего на место без лишнего шума — ничто не нарушало привычную спокойно-мрачную атмосферу старого дома.

— Готово, мисс. — Уложив волосы девушки под сетку, рабыня выглянула в окно и с заполошным видом воскликнула: — Лучше вам поспешить! Коляска уже подана, и мистер Гален ждёт. А он ой как не любит ждать и стоять на солнце.

— Ну так пусть стоит в доме.

Мишель расстроенно опустила голову. Она видела, как несколькими минутами ранее усадьбу покинул Кейран. Помчался к О’Фарреллам за развлечениями. А значит, ей и правда придётся провести целый день наедине со своим тюремщиком.

— Мистер Донеган советовал держаться своего среднего сыночка. Но как же его прикажете держаться, если он весь день будет набиваться у соседей жареной бараниной, курить свои вонючие сигары и хлестать вино с другими плантаторами, а потом до поздней ночи танцевать с этими пигалицами! Там ведь наверняка будут Розмари и Миранда Эванз. А они — те ещё кокетки. Уже не говорю о Патрисии Форстер. Эти вертихвостки его точно не отпустят. Да и Кейран сам наверняка не захочет отпускаться, — ворчала девушка, медленно спускаясь по лестнице, пытаясь оттянуть неизбежный момент встречи с наследником.

На крыльцо, по которому, подгоняемые игривыми порывами ветра, скользили красно-розовые лепестки ещё не отцветшего кизила, она вышла мрачнее тучи и в ещё более дурном настроении, чем проснулась.

С трудом заставила себя кивнуть Галену в ответ на приветственную улыбку. Поёжилась от того, как при её появлении у Донегана заблестели глаза. Ну точно как у раба, которого неделю морили голодом в наказание за прожорливость. Лишь чудом нашла в себе силы протянуть молодому человеку руку, забираясь в коляску. Митенки из тонкого кружева не спасли от дрожи, пробежавшей по телу, когда их пальцы соприкоснулись. Раньше ей нравилось, когда Гален её касался. Это будоражило, отзывалось внутри какой-то приятной щекоткой и почти что детским восторгом. Теперь же волнение это приняло совсем другой характер, и всё в Мишель воспламенялось. Но только не от желания быть с Донеганом рядом, а от отчаянной потребности оказаться от него как можно дальше.

— Надеюсь, ты голодна. — Гален устроился напротив девушки и приказал кучеру трогаться.

— А если даже и нет, разве это имеет значение?

— Не надоело показывать коготки? — улыбка уверенного в себе человека, хозяина положения.

Которому Мишель не терпелось подпортить настроение.

— Как идёт подготовка к свадьбе? Каково это быть почти женатым? Флоранс считает дни до того, как навсегда свяжет свою жизнь с твоей. Их, этих дней, уже немного осталось.

Беззаботную улыбку сменило мрачное выражение, будто тень наползла на лицо наследника.

Выехав за ворота, коляска покатилась по изрезанной колеями дороге, поднимая за собой красные облака пыли. Прячась от солнца под зонтиком, Мишель ждала ответа и готова была поклясться, что видит, как в душе у Галена устраивают пляски демоны.

— Если бы было можно, я бы тотчас разорвал помолвку с твоей сестрой и женился на тебе, Мишель. — Он резко подался вперёд и, прежде чем девушка успела отстраниться, жадно припал в поцелуе к её руке. Вскинув на пленницу горящий взгляд, прошептал хрипло: — Чтобы все узнали, что ты принадлежишь мне.

Мишель вырвала руку, вжалась в спинку сиденья.

— И вовсе я тебе не принадлежу!

Ответом ей была кривая усмешка.

Девушка крепче сжала зонтик, решив в случае чего обороняться им от Донегана. Так себе, конечно, оружие, но всё же лучше, чем никакого. Бросила по сторонам затравленный взгляд, бессознательно ища спасения: позади и далеко впереди, до самой размытой кромки горизонта, простиралась свежевспаханная земля, засеянная семенами хлопка. Молодые побеги только начинали пробиваться из-под пенящейся красными волнами плодородной почвы, изо всех сил тянулись к солнцу, бледным пятном отпечатавшемуся на ясном, без единого облачка небе.

Мишель пожалела, что не захватила с собой веера. А Гален не удосужился взять раба, чтобы тот обмахивал их во время пыточного обеда. Наверное, не хотел, чтобы кто-нибудь нарушал их уединение.

Девушка ещё крепче сжала зонтик, рискуя сломать деревянную ручку.

Некоторое время они хранили молчание, и Мишель сходила с ума под пристальным, цепким взглядом чужого жениха.

Наконец, не выдержав, спросила:

— Скажи, почему тогда она? Флоранс. Зачем жениться на той, к которой ничего не испытываешь? Всё из-за наследства? Так ведь и меня родители без приданного не оставят. Да и вы куда богаче нас и тех же О’Фарреллов вместе взятых. Не зря же твоего отца называют Королём хлопка.

Лицо Галена приняло печально-задумчивое выражение.

— Дело не в деньгах, Мишель. И никогда в них не было.

— Но тогда в чём? — Девушка поколебалась с мгновенье, а потом, расхрабрившись, выпалила: — Я знаю, это как-то связано с твоей семьёй! Как брак с Флоранс может спасти твоих сестёр? Спасти от чего?

Несколько секунд Гален гипнотизировал её меланхоличным взглядом, а потом, легонько щёлкнув свою любознательную визави по кончику носа, откинулся на сиденье и произнёс наигранно-беззаботным тоном:

— Любопытная малышка. В нашем с Флоранс союзе нет ничего удивительного. Всё уже давно было решено нашими родителями.

— И вовсе не было! — порывисто возразила Мишель, борясь с желанием стукнуть Галена по голове зонтиком. Может, тогда у него прочистятся мозги, и он перестанет дурить ей голову. — Ещё несколько месяцев назад ты знать не знал о существовании моей сестры!

— Вообще-то мы знакомы с детства.

— Но ты никогда не обращал на неё внимания. Виделись ли вы на скачках, суаре или общественных чтениях, Флоранс значила для тебя не больше, чем какой-то там старый подсвечник или дурно написанная картина. И тут аж целое предложение руки и сердца! Оно было неожиданным не только для сестры, но и для моих родителей. Для всех нас!

«Особенно для меня», — с горечью добавила про себя девушка, вспоминая, как ревела всю ночь после того, как Гален Донеган сделал старшей Беланже официальное предложение.

— Я не совсем точно выразился. Моему отцу Флоранс всегда нравилась, вот он и подумал, что она составит мне хорошую партию, — сквозь зубы процедил молодой человек, явно придумывая объяснения на ходу.

— А ты взял и так легко согласился… Но я всё равно не понимаю, при чём здесь твои сестра и кузина? — заикнулась Мишель снова, даже несмотря на то, что глаза Донегана уже напоминали грозовое небо.

Он сам походил на ненастье. Пасмурный промозглый вечер, от которого так и хотелось укрыться возле затопленного камина. Чтобы прогнать бегущие по коже мурашки и перестать вздрагивать от каждого липкого взгляда. Но такой роскоши — спрятаться от Донегана — Мишель не могла себе позволить.

— Хватит об этом, — отрезал наследник, прервав тем самым тяготивший его разговор. Отвернулся, сосредоточив всё своё внимание на бескрайних владениях Донеганов.

Неудовлетворённая результами беседы, Мишель всё же не рискнула продолжать расспросы и была вынуждена довольствоваться хотя бы тем, что Гален перестал пожирать её глазами.

Они расположились под сенью деревьев в небольшой рощице, у самой кромки протекавшего вдоль неё ручья. Глухое, тихое место.

«Уединённое», — с ужасом подумала девушка, глядя вслед удаляющемуся слуге, которому было велено снести к ручью корзину и дожидаться их в коляске на солнцепёке.

Пока хозяин будет наслаждаться обществом своей «гостьи».

И ладно бы только обществом…

Мишель подняла глаза, сделав вид, что рассматривает пышные кроны, листья которых сплетались у них над головами кружевными полотнами. Затем бросила камешек в воду: бульк, и глянцевая поверхность ручья пошла рябью. Отражение росшего на берегу дерева, как будто являвшееся его продолжением, смазалось, разбегаясь кругами.

А потом всё снова стало прежним. Как и её тюремщик, вдруг вспомнивший, что ему вменяется одаривать пленницу назойливым вниманием.

— Я голодна, — нарушила тягостное молчание девушка и принялась следить за тем, как Гален не спеша достаёт из плетёнки запечённую в вином соусе голубятину, салат из креветок, пирог из сладкого картофеля и столь любимые Мишель пончики бенье в качестве десерта.

Девушка потянулась за кусочком пирога и почувствовала, как пластины китового уса больно впиваются ей в рёбра.

Охнула тихонько и услышала обеспокоенное:

— Всё в порядке, Мишель?

— В последний раз всё у меня было в порядке, когда я была дома, — огрызнулась мятежница.

Она и вправду успела проголодаться и, если бы не тиски корсета, наверняка бы волком набросилась на угощения. А так только откусила от пирога кусочек и подумала, что её скорее стошнит, чем она потеряет сознание.

Впрочем, может, внезапная дурнота как раз и спасёт её от поползновений Донегана, охладит его пыл.

— Дома ты мечтала обо мне, — на губах Галена появилась так хорошо знакомая плотоядная усмешка.

— Дома я не знала, какой ты на самом деле подлец!

Молодой человек придвинулся ближе, пробежался пальцами от локтя к плечу пленницы, заставляя её ёжиться от каждого прикосновения. Легонько сжал хрупкую руку и опалил дыханием нежную мочку уха:

— Ну раз уж я подлец, каким ты меня считаешь, не вижу смысла притворяться дальше.

Мишель замерла, словно парализованная, не зная, как быть: умолять оставить её в покое или пытаться сопротивляться. Почему-то казалось, что одного поцелуя Галену будет достаточно, чтобы окончательно потерять рассудок. Ведь здесь нет Аэлин или Катрины, которые бы внезапно нарушили их «идиллию». Звать слугу не имеет смысла. А больше никто не придёт ей на помощь…

Эта мысль мелькнула прежде, чем Мишель услышала, как где-то поблизости хрустнула ветка. Почувствовала, как напрягся Донеган, словно животное, уловившее приближение охотника.

Гален резко обернулся и, поморщившись, раздражённо выплюнул:

— Ты что здесь делаешь?

Не обращая внимания на исходящего гневом брата, Кейран опустился на край белой в зелёную клетку скатерти. Подмигнул бунтарке, про себя отмечая, что к её собственному, такому сладкому запаху примешивается горький запах страха.

— Решил составить вам компанию. Чтобы малышка Мишель без меня не заскучала.

— Малышка Мишель в тебе не нуждалась и не нуждается.

Девушка сидела, превратившись в сплошной комок нервов, и переводила напряжённый взгляд со старшего брата, воздух вокруг которого разве что не искрился от раздражения, на младшего, обманчиво спокойного. Как Арлинское море, безмятежно прекрасное в ясную погоду и смертельно опасное во время шторма.

— Тебе напомнить о предупреждении отца? — пристально посмотрел на брата Кейран. Так и не дождавшись ответа, а получив новую порцию флюидов гнева, зажмурился, хоть солнце, приглушаемое ажурной листвой, здесь светило мягко. — Ну и чем вы тут занимались без меня?

Гален досадливо скрипнул зубами.

— Ты же к О’Фарреллам собирался, — покосилась на среднего Донегана пленница, втайне радуясь его неожиданному появлению.

С ним сердце если и стучало быстрее, то точно не от страха. И настроение, к удивлению Мишель, начало улучшаться. Столь стремительно, что девушке вдруг захотелось улыбаться. Что она и сделала, подарив свою улыбку Кейрану, получив в ответ такую же, весёлую и заговорщицкую.

На Галена старалась не смотреть, чтобы появившаяся после ненастья радуга не рассыпалась прахом, и она не вернулась в тот самый пасмурный день, с которым в её воображении ассоциировался молодой человек и всё, что его окружало.

— Собирался. Но потом представил, что придётся объясняться с Флоранс и врать ей о том, где потерялся мой брат. Лучше ты сам ей соврёшь при встрече. А я не хочу начинать с обмана отношения со своей будущей невесткой.

— Заговариваешься, — выцедил из себя наследник с таким видом, словно от каждого произнесённого слова у него во рту появлялась нестерпимая горечь, и проводил мрачным взглядом накрытую хрустящей салфеткой тарелку.

Кейран с жадностью накинулся на голубятину, вонзился зубами в мясо и пояснил, жуя:

— Не успел позавтракать.

Позже Мишель сама себе удивлялась, вспоминая время, проведённое на берегу ручья: долго не решалась признаться себе в том, что ей понравилось. Понравилось проводить время с Кейраном. Слушать его порой совершенно глупые шуточки, которые он умудрялся рассказывать с таким задором, что не смеяться просто не получалось. Нравилось замечать, как его рука как бы невзначай касается её кукольной юбки, перебирает складки и снова соскальзывает на скатерть. Нравилось ловить искорки веселья в серо-шоколадных глазах и своё в них отражение.

В конце концов пикник, которого Мишель так боялась, сохранился в памяти приятным воспоминанием. И единственное, о чём жалела девушка, так это о том, что заставила служанку слишком туго затянуть корсет, тем самым лишив себя возможности наслаждаться вкусной едой в зелёной роще на границе владений Донеганов.

У Галена о том дне остались совершенно другие впечатления. Ему пришлось вновь обуздывать свои чувства, терпеть присутствие брата, порой совершенно невыносимого, и снова играть в джентльмена с девушкой, которой хотелось обладать безраздельно.

Но ему постоянно что-то мешало быть с ней. Несмотря на предостережения отца — оставить Мишель в покое, наследник Блэкстоуна уже всерьёз подумывал о том, чтобы увезти Беланже в какое-нибудь глухое место, купить там для неё дом.

Где-нибудь, где её не найдёт никто и никогда. Ни полиция, ни старшие Беланже, ни её бесчисленные поклонники. В числе которых незаметно оказался и Кейран. Спрятать этот дом, их убежище, за завесой чар и своего молчания.

Молодой человек задумчиво усмехнулся. Не такая уж это плохая идея. Благо у него имелись кое-какие сбережения…

Возвращалась Мишель в коляске с Галеном. Кейран, не признававший никакого другого аллюра, кроме бешеного галопа, на сей раз изменил своим привычкам и заставлял своего скакуна двигаться спокойно.

Чтобы лишний раз не злить старшего брата, девушка старалась не смотреть на младшего. Но сама того не желая и даже не осознавая, продолжала исподволь на него поглядывать. Улыбалась, вспоминая рассказанные Кейраном шутки. Почти все даже с большой натяжкой нельзя было назвать приличными.

И всё равно Мишель они нравились. В своих мыслях девушка уже делилась ими с Флоранс и Серафи и представляла, как те будут краснеть и умолять её умолкнуть. А скромница Серафи наверняка ещё и уши будет затыкать. Или, скорее, только делать вид, что зажимает их руками, потому что любопытства шестнадцатилетней рабыне было не занимать.

Когда впереди замаячили кованые узоры ворот старого дома, настроение Мишель снова начало портиться. Девушка понуро опустила голову, вспомнив, что она не беззаботная леди на прогулке с двумя обаятельными джентльменами и что провожают они её не домой. Она — пленница, которую приспичило выгулять двум тюремщикам.

Похищенная игрушка.

— Мистер Гален! Мистер Гален! — Навстречу им бежал босоногий мальчишка в распахнутой на груди рубахе, неряшливо заправленной в явно короткие ему штаны. — Мистер Гален! — выдохнул, поравнявшись с повозкой. Набрал в лёгкие побольше воздуха и продолжил тараторить: — Мисс Флоранс! Ей худо стало. Так худо, что даже в госпиталь отправили. Прямо ажно от господ О’Фарреллов и послали.

— Флоранс? — Мишель почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Что с моей сестрой?!

Мальчишка вытер тыльной стороной ладони с лица пот, дёрнул худыми плечами и замер, ожидая, что скажут хозяева.

Мишель так и не получила ответа на свой вопрос. Казалось, братья позабыли о ней. Как и об обоюдной неприязни. Оказавшись за воротами усадьбы, передоверили пленницу слугам, даже не побеспокоившись о том, что она сейчас чувствует. Запрыгнули в сёдла и понеслись по просёлочной дороге. За ними шлейфом тянулись клубы пыли и отголоски повторяемого Мишель одного единственного вопроса:

— Что с моей сестрой?!

ГЛАВА 13

Мишель не находила себе места. Металась по чердаку, чувствуя, как на неё напирают, давят стены. В сердце слабо тлела надежда, что Флоранс вполне могла притвориться. С сестрицы станется! Поняла, что Галена на барбекю не будет, и решила таким образом привлечь внимание ветреного жениха.

Мишель на её месте поступила бы именно так. И вот сейчас она упорно себя в этом убеждала. Но что-то глубоко внутри твердило об обратном, лишая девушку опоры под ногами и разбивая на осколки ту видимость спокойствия, которой Кейрану за день удалось её окружить.

Пыталась отвлечься чтением, но любовные метания Каролины, тайно бегавшей на свидания к дикарю-лугару, не сумели вытеснить рисуемые воображением страшные картины, и исповедь давнишней хозяйки поместья была отправлена под подушку. А Мишель, плеснув в лицо согревшейся под лучами солнца водой из фарфорового тазика, отправилась бродить по особняку.

Даже страх столкнуться с ненавистным управляющим её не остановил. Куда страшнее были мысли о сестре, точившие сознание, как вода залежалый камень. От них Мишель хотелось на стенку лезть. Желая хоть немного отвлечься, она искала Аэлин или Катрину. Первую можно было бы ненавязчиво расспросить о помолвке с Кейраном. Просто так, из любопытства и чтобы убить время до возвращения братьев. Второй осторожно задать вопросы, на которые не пожелал отвечать Гален.

Мисс Донеган отыскалась за домом, возилась в своём любимом цветнике и казалась совершенно невозмутимой. Будто ей не было дела до того, что стало с её будущей родственницей. Однако подойдя ближе, Мишель заметила, как подрагивают садовые ножницы в руках девушки и как неестественно бледно её лицо. В беседке, увитой зелёными стеблями с только начавшими набухать почками, пленница заметила Адана. Без ружья, в умиротворяющей обстановке розария, он не выглядел устрашающим и больше походил на глупого ребёнка-переростка, чем на грозного великана, каким ей запомнился с той страшной ночи. Когда была растерзана служанка.

Хоть Донеганы о смерти рабыни старательно умалчивали.

Занятый починкой выцветшей полотняной куртки, показавшейся Мишель безразмерной, мужчина вскинул голову и объявил о появлении гостьи невнятным мычанием, которое лишь смутно напоминало приветствие. А может, он её вовсе не приветствовал. Мишель так и не поняла этого, сосредоточив всё своё внимание на Катрине.

— А, это ты, — угрюмо опустила та руки. И взгляд тоже отвела, не то снова подчёркивая, как ей неприятно общество Галеновой игрушки, не то не решаясь смотреть Мишель в глаза. Как будто чувствовала себя перед ней виноватой. — Думала, Кейран вернулся из госпиталя.

— Можно побыть с тобой? Я там с ума схожу.

Катрина понимающе кивнула.

— Не поможешь? — Присев на корточки, достала из корзины длинные холщовые перчатки и точно такие же, как у неё, садовые ножницы.

— А что надо делать? — Мишель растерянно оглядывала зелёные кусты и укрывавшие землю у ног мисс Донеган срезанные веточки.

— Иди сюда. — Катрина поманила девушку. И, пока та натягивала перчатки, объясняла ей, как следует ухаживать за цветами. — Вот, смотри, срезаешь все поломанные и сухие стебли, а также ветки, что растут внутрь. Это нужно, чтобы не загущать куст. Перекрещивающиеся побеги, — указала на нахлёстывающиеся друг на друга стебли, — тоже убираем.

— Как бы я их совсем не обкромсала, — пробормотала Мишель. Повинуясь взгляду-приказу, занялась соседним кустом, время от времени поглядывая то на младшую Донеган, то на латавшего куртку Адана. В конце концов, не выдержала и, снова решив попытать удачу, поинтересовалась: — Скажи, почему Гален выбрал Флоранс? Она ведь нужна ему, как лошади второе седло.

Мисс Донеган хмыкнула:

— Какое нелестное для Флоранс сравнение. Что так? Не любишь сестру?

— Конечно, люблю! — возмутилась Мишель столь кощунственным предположением. — И она меня тоже. Просто… Просто мы очень разные и не всегда ладим. Вернее, никогда не ладим. Но это не значит, что я не желаю ей счастья! — высказалась запальчиво. — И знаю, что с Галеном она будет несчастна.

— Полагаю, Флоранс с тобой не согласна, — пробормотала Катрина, от души клацнув ножницами, словно на месте побега представляла чью-то тонкую шею.

— Тебе-то откуда знать? Вы ведь даже не знакомы. Нас вы к себе никогда не приглашали. И ты с Аэлин к нам в Лафлёр ни разу не приезжала. — Отступив на шаг, Мишель оглядела результаты своих стараний и пришла к выводу, что садовник из неё неважный. Она явно переусердствовала: на кусте почти не осталось стеблей. — Вы хоть куда-нибудь за всю жизнь выбирались?

— Конечно, выбирались! — нервно отозвалась девушка. — Несколько лет назад ездили с отцом в Эйландрию. А вообще, нам с Аэлин нравится уединение.

Мишель ей не поверила, но в душу лезть не стала, вернувшись к интересующему её вопросу о грядущей свадьбе.

— Так почему же всё-таки Флоранс?

— Так решил отец.

— В нашем графстве немало завидных невест. Что такого мистер Сагерт углядел в моей сестре?

— Завидных — это ты себя имеешь в виду? — снова попыталась увильнуть от ответа Катрина, спрятать волнение за усмешкой.

Мишель досадливо поморщилась, наконец осознав, что разговорить кого-нибудь из обитателей Блэкстоуна будет непросто. Если не сказать, невозможно.

Ухаживать за розами Беланже не понравилось. Это занятие показалось ей совершенно бестолковым, потому как не принесло никакой пользы: Катрина оказалась стойким оловянным солдатиком и не пожелала делиться с гостьей семейными тайнами.

Сославшись на усталость и желание немного отдохнуть перед ужином, Мишель простилась с любительницей роз и отправилась искать рабыню, что когда-то принадлежала её семье и в которой девушка видела свою последнюю надежду на спасение.

Ещё одна отчаянная попытка вырваться из этого протравленного страхом места…

Рабыня, именем которой Мишель так и не удосужилась поинтересоваться, наводила порядок в библиотеке. Девушка её узнала по лимонного цвета тиньону, когда проходила мимо просторной комнаты, затканной узорчатыми обоями, в бархатную зелень которых вкраплялись цветы из позолоты. Радуясь, что всё так удачно складывается, прошмыгнула внутрь.

— Я хотела поговорить с тобой.

Вздрогнув, служанка обернулась. Замерла, прижимая к груди толстую книгу с таким видом, словно собиралась ею обороняться от фальшивой гостьи, наступавшей на неё с отчаянной решимостью.

Мишель прикрыла за собой двери и, не теряя времени, принялась рассказывать о своём замечательном плане: она пишет письмо родителям, а рабыня находит того, кто это письмо им сможет доставить.

— Не просите меня о таком, мисс, — оборвала её служанка, протестующе замахав руками, и вернулась к прерванному занятию: продолжила смахивать с книг пыль и ставить их обратно. — Никто из наших не согласится. А если хозяева или мистер Бартел узнают, о чём мы тут с вами переговариваемся… — голос рабыни дрогнул.

— Но если я здесь останусь, моя жизнь будет кончена. Ты ведь понимаешь… Пожалуйста, — взмолилась пленница, чувствуя, что ещё немного и расплачется. От вновь охвативших её безысходности и отчаянья. — Никто не узнает!

— Ошибаетесь, мисс. Они всегда и обо всём узнают. А я слишком стара, чтобы бегать по болотам.

— При чём здесь болота? — раздражённо вскинулась Мишель.

Служанка затолкала в глубокий карман передника тряпки, как минутой ранее распихала по полкам книги, и поспешила к выходу, старательно обходя Мишель. Глядя в пол и тихо бормоча себе под нос, как будто извиняясь:

— Мне жаль, что мисс Флоранс расхворалась. Всех, кто связывается с Донеганами, ждут несчастья. Теперь и вы это знаете.

С завидной прытью женщина выскочила из библиотеки. Мишель не последовала за ней, понимая, что страх перед Донеганами сильнее любых тёплых чувств и благодарности к хозяевам Лафлёра.

Тем более что благодарить их, как оказалось, было не за что: жизнь в Блэкстоуне с мужем, который непонятно куда подевался, обернулась для неё кошмаром.

Она становилась кошмаром для всех, кто здесь появлялся.

Мишель не стала возвращаться на чердак, до самого вечера сидела на ступенях крыльца. Встретила и закат, которым запылало небо, рыжим пламенем перекинувшись на кроны деревьев. И наступление дымчатых сумерек, принёсших с собой долгожданную прохладу. А вместе с ней с болот к усадьбе поползла совсем не желанная гнилостная сырость и назойливый комариный писк.

Жаль, демоны никак не несли к родным пенатам Донеганов.

Девушка собиралась вернуться в дом, потому как устала отбиваться от насекомых, не оставлявших надежды сделать её своим ужином. Устала пялиться на подъездную аллею, по которой скользили, подгоняемые ветром, лепестки уже почти обнажившейся вишни. В последний раз прочитав за сестру молитву, пленница поднялась. Замерла, прислушиваясь, и, вместо того чтобы скрыться в объятом полумраком холле, что есть духу побежала к воротам. Навстречу пока ещё едва различимым звукам: по дороге мчался всадник.

Её опередил слуга, бросившийся отворять хозяину. Кейран спешился, передав поводья приветствовавшему его в поклоне рабу. Хмуро взглянул на девушку, задрожавшую от тревожного предчувствия. Средний Донеган был сам не свой и выглядел, как Гален сегодня днём — мрачнее тучи.

Как будто, беря пример со старшего брата, тоже решил стать ненастьем.

Мишель подскочила к молодому человеку с вопросом, за минувшие часы истерзавшим ей душу.

— Как она?!

— С Флоранс всё в порядке, — произнесено это было с таким видом и таким тоном, словно старшая Беланже на самом деле скончалась, а Кейран просто не решался в этом признаться.

— Правда в порядке?

— Конечно. С чего бы мне тебя обманывать?

Вместо ободряющей улыбки Мишель была удостоена мимолётным взглядом, от которого всё тело девушки покрылось мурашками. Вместо объяснений, что же произошло с Флоранс — коротким невнятным ответом: приедет Гален и всё расскажет. А ему, Кейрану, некогда с ней разговаривать.

Мишель едва не задохнулась от гнева.

— Тебе некогда?! Да я тут чуть с ума не сошла, в этом вашем треклятом доме! А ты, вместо того чтобы меня успокоить, рассказать, как она, потратив одну несчастную минуту, рычишь и убегаешь!

Последнее и вовсе было для Мишель в новинку. Если кто и убегал обычно, так это она от мужчин, но никак не они от неё. Во рту горчило от обиды. Решив, что не следует нарушать традиции, девушка рванулась вперёд, намереваясь обогнать Донегана, и, не оглядываясь, мчать к дому.

Больше она никогда на него не посмотрит!

Кейран остановил её. Ухватил за руку, мягко притягивая к себе, обнял за талию. Отчего пожар в груди Мишель начал гаснуть. Распадаясь на тысячи крошечных огоньков, побежавших по венам. Именно они, эти странные огоньки, воспламеняли кровь. Но никак не прикосновения Кейрана.

Так мысленно говорила себе Мишель, пока он смотрел на неё, не сводя глаз. А она, нарушив только что данное самой себе обещание, тонула в сумрачном, пугающе тёмном взгляде. Пока Кейран держал её, не отпуская, позволяя чувствовать биение собственного сердца через плотную ткань жилета. Или это её сердце стучало так быстро, так отчаянно.

— Завтра Флоранс заберут домой. С ней всё будет хорошо, — шёпотом коснулся приоткрытых губ.

Почти поцелуем, за которым Мишель сама неосознанно потянулась. Закрывая глаза, отдаваясь во власть совершенно непонятного, но такого приятного, волнующего чувства. С которым не было сил бороться.

Да и не хотелось вовсе.

Молодой человек крепче сжал её в своих объятиях. А потом сильные ладони неожиданно соскользнули с талии, и девушке показалось, что со всех сторон повеяло холодом.

— Извини, Мишель. — Кейран резко отстранился, почти оттолкнул её от себя. Наградил взглядом, о который можно было запросто порезаться, и, как ножом, полоснул словами: — Мне правда сейчас некогда.

Быстро, не оборачиваясь, зашагал по кедровой аллее.

Часы над камином тикали раздражающе громко, и Кейран, не способный усидеть на месте, продолжал расхаживать по кабинету, провожаемый тяжёлым взглядом отца. Ковёр с поблёкшим от времени узором скрадывал шаги молодого человека, но Сагерту Донегану они всё равно казались оглушительными. Мужчина нервно вздрогнул, когда часы пробили полночь, и с трудом поборол в себе желание запустить бокалом в мраморную полку. Откинувшись назад, приложил к губам сигару, в горьком дыме и крепком виски ища успокоение.

До сегодняшнего дня всё шло как по маслу. Всё, за исключением безрассудной выходки сына, похитившего Мишель Беланже. Но и эту проблему удалось разрешить, обратившись за помощью к Тафари.

Сагерт Донеган поморщился, борясь с ещё одним навязчивым желанием — хорошенько выругаться, чего никогда не позволял себе на людях, и залпом осушил то, что ещё плескалось на дне бокала. Он почти очистил семью от яда проклятия. Почти подарил своим детям свободу. Почти спас Катрину и Аэлин.

Почти…

И вот, как загноившаяся рана, вскрылась постыдная тайна благочестивого семейства Беланже! Перед внутренним взором Сагерта стояла картина: их план карточным домиком разлетается по игорному столу жизни.

Беланже поставили их в очень неприятное положение. Нельзя разорвать помолвку с одной сестрой и тут же заключить её с другой. Гордец Вальбер не позволит и общество их осудит.

Демоны бы побрали местных святош!

Кейрану казалось, он задыхается. Молодой человек не переставал дёргать ворот рубашки, пытаясь ослабить узел галстука, но тот продолжал стягиваться на шее удавкой. Бурбон, обычно помогавший расслабиться, на этот раз не остужал кровь. Наоборот, с каждой минутой Донеган всё больше распалялся, пока наконец не выкрикнул:

— Почему мы не знали?!

Впервые в жизни он жалел, что сейчас не полнолуние и он не может обратиться по своему желанию, чтобы… Чтобы растерзать кого-нибудь. Кого — значения не имело. Хотелось просто вгрызаться в беспомощно трепыхающееся под собой тело, пока не захмелеет от горячей крови, раз уж от алкоголя захмелеть не удалось, и сознание наконец не померкнет.

— Потому что, Кейран, не только у нашей семьи могут быть секреты, — с усмешкой ответил брату Гален.

Единственный из всех Донеганов наслаждавшийся происходящим. Наследник чувствовал себя победителем, баловнем судьбы. Жизнь так неожиданно преподнесла ему сюрприз в виде бракованной невесты, и он считал часы до момента, когда разорвёт с Флоранс все отношения. Галена не заботило, что старшая Беланже будет страдать. Что сестра и кузина сейчас изнывают от страха за своё будущее, что отца сжигает гнев. А уж наблюдать за Кейраном, мечущимся по кабинету загнанным зверем — было ни с чем не сравнимым удовольствием.

Чем не месть за поцелуй в розарии и испорченный пикник?

Выпустив густое облако дыма, Сагерт с притворным спокойствием проговорил:

— Такие, как Вальбер Беланже, больше всего боятся, что их кристально чистая репутация окажется запятнана. Они пекутся о своём имени, как о какой-то святыне. И когда к нему из Дальвинии заявилась сестра — шестнадцатилетняя дурочка, выгнанная с позором из дома, перед Беланже встал непростой выбор: купить билет на пароход и отправить её обратно в Старые Земли или, рискуя добрым именем семьи, приютить беспутную родственницу.

Притушив горечь дыма очередным глотком виски, хозяин Блэкстоуна продолжил:

— Опасаясь, что слухи о том, что у них гостит незамужняя брюхатая девица, дойдут до соседей, Беланже заперли родственницу. Не придумав ничего лучшего, разыграли беременность Аделис, чтобы ни у кого не появилось сомнений в том, что Флоранс не выродок, а рождённый в браке ребёнок. Виоль не перенесла родов, но младенец выжил. Для Беланже всё сложилось неплохо, им удалось хранить тайну рождения приёмной дочери более двадцати лет. А вот для нас — нет. Одно радует, благодаря наведённым на девчонку чарам мы узнали об этом сейчас, а не после свадьбы. — Мужчина с силой опустил бокал на стол, и тонкий хрусталь подёрнулся паутиной трещин. — Проклятые Беланже! Чуть не подсунули нам чужое отродье!

Сагерт прикрыл глаза, вспоминая события минувшего дня. Когда мисс Беланже стало плохо, его позвали в госпиталь. Хорошо, что решил заночевать в городе, и до Фелисити-стрит добрался за считанные минуты. Чтобы одним из первых узнать, что доктор о’Доннелл девушке не поможет. Флоранс не была больна ни одним из известных ему недугов, её сжирала магия.

Послали за Королевой, и Мари Лафо потребовала для очищающего ритуала кровь матери. Тут-то и выяснилось, что настоящая мать Флоранс уже давно истлела в могиле. К счастью для девчонки, сгодилась и кровь близкого родственника — дяди, все эти годы прикидывавшегося её отцом.

Выцедив сквозь зубы проклятие, Сагерт Донеган потянулся за очередной сигарой.

— А я-то думал, почему Сила её не слушается. — Гален сплёл за головой пальцы, зевнул безмятежно, как будто всё происходящее его не касалось. Поймав брошенный искоса взгляд брата, довольно ухмыльнулся и добавил: — Впрочем, это уже неважно. Главное, всё тайное вовремя стало явным. Даже хорошо, что её прокляли.

— Плохо, Гален, — мрачно парировал Сагерт. — Кто-то желал ей смерти. Флоранс говорит, всё началось с лёгкой мигрени. С тех пор, как ты сделал ей предложение. Но она не придавала этому значения, списывая всё на предсвадебные переживания.

— Может, отвергнутый поклонник отомстил? — неуверенно предположил Кейран.

— Не будь идиотом! — фыркнул наследник. — У Флоранс не было поклонников. Не было и завистниц. Чему там завидовать?

— А соперницы? Какая-нибудь из тех наивненьких мисс, которым ты вскружил головы и поразбивал сердца. Тебя послушать, так по тебе половина графства с ума сходит, — добавив в голос язвительной иронии, продолжал строить догадки средний Донеган.

— Ну разве что только Мими решила сжить сестру со свету, чтобы выскочить за меня замуж. Она уже год как по мне убивается.

Кейран вдруг отчётливо понял, кого был бы не прочь растерзать. Старшего братца. Вцепиться бы тому в горло, чтобы единственное, на что его хватило в минуты предсмертной агонии — это на нечленораздельный хрип.

Чтоб захлебнулся собственной кровью.

Молодой человек судорожно сглотнул, провёл по волосам рваным движением и отошёл к окну, затянутому беззвёздной ночью. Глухой, тёмной. Отвернулся, только бы не смотреть на старшего брата. Снова и снова задавался он вопросом, что с ним, демон побери, происходит. Он не должен так на неё реагировать и мечтать разорвать в клочья любого, кто только посмотрит в её сторону. Он ведь почти её не знает. Да и знать не желает! И ему должно быть плевать, на ком в конце концов женится Гален.

Что с ней станет.

Но лишь раз почувствовав дурманящий запах нежной кожи, горечь лимонной вербены в волосах, Кейран понял, что ему уже никогда не будет плевать.

Как будто тоже заболел ею.

Обезумел.

— И что теперь?

— Буду искать ублюдка, проклявшего Флоранс, — ответил среднему сыну Сагерт и притушил сигару, понимая, что на сегодня с него достаточно.

— Ты знаешь, о чём я, отец, — пристально посмотрел на хозяина поместья молодой человек.

— Когда Флоранс станет лучше, Гален расторгнет с ней помолвку. Признается, что полюбил другую. Её сестру. А я буду думать, как убедить Беланже заключить с нами новый союз.

— Как у тебя всё просто получается! Разорвёт одну помолвку, тут же заключит другую. Да стоит Галену отказаться от Флоранс, и они нас даже на порог не пустят! Раз уж так пекутся о своей репутации…

— А вот это уже, брат, не твоя забота, — сказал, поднимаясь, Гален. Привычным жестом уверенного в себе человека застегнул пиджак. — Я умею быть убедительным. Скоро Мими забудет о своих страхах и снова будет от меня без ума. Будь спокоен, отец, уже к концу лета мы поженимся. Доброй ночи, Кейран, — кивнул на прощание брату, не преминув ядовито добавить: — Что это такое у тебя с лицом, а? Нерв защемило?

Негромко насвистывая себе под нос въевшуюся в память оживлённую мелодию, которую часто слышал в каком-то из нью-фэйтонских салунов, Гален покинул кабинет.

ГЛАВА 14

Утром Мишель ждал сюрприз. Когда она спустилась к завтраку, обнаружила, что кресло во главе стола сменило хозяина. «Мистер Сагерт вернулся!» — едва не вскричала девушка и в нерешительности замерла на пороге столовой, не зная, радоваться или начинать бояться ещё больше.

— Доброе утро, Мишель. — Король хлопка первым её заметил. Стянув с коленей кремового цвета салфетку, поднялся, привлекая к «гостье» внимание остальных членов семейства.

На губах Катрины промелькнуло некое подобие улыбки, ещё не дружественной, но почти благодушной. Гален привычно раздел пленницу взглядом. Аэлин недовольно поморщилась и потянулась за фарфоровой в синий горошек чашкой. А Кейран… Мишель почувствовала новый прилив злости. Средний Донеган даже глазом не повёл в её сторону! Сидел, забаррикадировавшись ото всех листами газеты, и делал вид, что всецело увлечён передовицей, а появление Мишель попросту не заметил.

Ответив невнятным приветствием на слова самого старшего из Донеганов, девушка опустилась на стул рядом с мисс Кунис, которая принялась нервно ёрзать, как будто от присутствия «гостьи» у неё зачесалось всё тело или, скорее, только мягкое место.

— Мишель, я бы хотел поговорить с тобой после завтрака. — Дождавшись, когда она устроится за столом, хозяин Блэкстоуна вернулся на своё место.

— Вы даже не представляете, как долго я ждала этого разговора, мистер Донеган. — Мишель заметила, как дрогнула газета в руках у сидящего напротив неё молодого человека, и как исказилось гримасой недовольства лицо Галена. — Есть ли новости о моей сестре?

— Флоранс поправляется, — с улыбкой успокоил девушку Сагерт. — Но давай сначала насладимся завтраком, а дела и проблемы отложим на после. Попробуй шоколадный бисквит. Его только что привезли от мадам Фурнье. Гален говорит, ты обожаешь сладости из кондитерской на Ройял-стрит.

В любое другое время Мишель порадовалась бы залитому шоколадной глазурью торту, пестревшему алыми и жёлтыми марципановыми розочками. Но сейчас ей было не до сладостей и не до растягивания удовольствия. Она даже не почувствовала вкус тающего на языке бисквита, быстро проглотила предложенный ей кусочек и замерла, прямая и напряжённая, давая понять, что к разговору готова. Расслабиться, хотя бы немного, не позволяло волнение и пристальный, жадный взгляд серых глаз, в её присутствии захлёстывающихся тьмой. Другие же глаза — цвета расплавленного свинца и кофе — смотрели куда угодно, но только не на девушку, сидящую напротив.

Не на неё.

Мишель с трудом сдержала вздох облегчения, когда, промокнув губы салфеткой, Сагерт наконец поднялся. Она поспешила последовать его примеру и под напряжённое молчание Донеганов отправилась следом за мужчиной в противоположное крыло дома.

В кабинете Сагерт сразу опустился в кресло, накрыв руками затёртую обивку подлокотников. Зелёный бархат на них порыжел, с позолоченных инкрустаций на письменном столе сошла эмаль, и бронза витых светильников потемнела, но эти мрачные штрихи нисколь не портили общую картину кабинета. Дневной свет приглушали тяжёлые портьеры горчичного цвета, отчего резкие и даже немного грубые черты лица самого богатого плантатора Юга визуально смягчились, и он уже не казался Мишель таким суровым и мрачным.

Девушка всегда перед ним робела. И сейчас тоже ничего не могла с собой поделать. Вместо того чтобы предъявить Донегану претензии, обвинить его сына в похищении, сидела, потупив взгляд, и не решалась заговорить первой.

Считала секунды до момента, когда наконец зазвучит низкий, с резкими нотками голос, охрипший от табачного дыма, намертво впитавшегося в стены и мебель кабинета.

— Мне даже представить сложно, что тебе пришлось пережить по вине моего сына. Поступку Галена нет оправдания, и ты имеешь полное право на него злиться и даже ненавидеть. Я сам не перестаю ругать его за то, как он с тобой обошёлся.

— Отправьте меня домой, и я постараюсь его простить, — с надеждой прошептала девушка.

Сагерт сделал вид, будто пропустил эту тихую мольбу мимо ушей, и заговорил громче:

— Единственное, что может хотя бы немного обелить Галена в наших глазах — это его к тебе чувства. Если бы я знал о них раньше… Только сейчас понял я, Мишель, насколько ты ему дорога. С Флоранс Гален будет несчастен и её сделает несчастной. Поэтому, как только твоя сестра поправится, помолвка будет расторгнута.

Если бы неожиданно разверзся потолок, и на Мишель полетела мебель с комнаты сверху, она бы и то так не изумилась. Всё, на что её хватило в тот момент — это на растерянное «ум-м» и недоверчивый взгляд, исподлобья брошенный на Короля хлопка.

— Гален намерен просить твоей руки. Что скажешь, милая? — окончательно ошеломил девушку Сагерт.

Задай он ей этот вопрос в вечер помолвки Флоранс с принцем из её грёз, на поверку оказавшимся чудовищем из её кошмаров, и Мишель бы, не задумываясь, дала согласие. Но сейчас всё внутри неё взбунтовалось против такого предложения.

Подталкиваемая эмоциями, она порывисто выпалила:

— Что я ни за что не пойду замуж за своего похитителя!

Пусть в том, что Гален её украл, была и её вина — вина, в которой девушка не могла признаться никому, кроме самой себя, — сейчас она как никогда чётко поняла, что не желает провести долгие годы с Галеном Донеганом. Не желает ни его любви, навеянной чарами или настоящей, ни его поцелуев, ни его ласк.

Вообще не желает его в своей жизни.

Хозяин Блэкстоуна выглядел раздосадованным, хоть и пытался придать лицу невозмутимое выражение. Но глаза, сверкнувшие тлеющими углями, обозначившиеся на острых скулах желваки и избороздившие лоб складки, когда он на миг нахмурился, выдали его истинные чувства.

— Вы ведь так настаивали на союзе с моей сестрой. Почему вдруг передумали? Из-за того, что с ней случилось? Мне так никто ничего толком не объяснил! — взволнованно воскликнула Мишель.

Мужчина ответил не сразу, как будто сомневался, стоит ли рассказывать правду. Откинулся на спинку кресла и проговорил после тяжёлого вздоха:

— Её прокляли, Мишель. Магией вуду. Но теперь с Флоранс всё в порядке, — поспешил заверить девушку, заметив, как та поменялась в лице. — Полиция обязательно выяснит, кто и почему с ней это сделал. Я убедил Вальбера не тревожить тебя и не писать в Доргрин. Но если они всё же напишут, — взгляд Донегана стал колючим и жёстким, и Мишель снова захлестнуло отпустившее было чувство опасности, — до твоих родственников ни телеграмма, ни письмо не дойдут.

Страх за сестру приглушило беспокойство за свою собственную судьбу. Нервно теребя кружевную манжету, Мишель ругала себя за то, что так опрометчиво отвергла предложение Донегана. Нужно было солгать, пообещать, что подумает. Покраснеть и сделать вид, что тоже что-то испытывает к его старшему сыну. Но лгать, глядя в эти пронзительные, с мрачным прищуром глаза, казалось, способные заглянуть в самую душу, она бы при всём желании не смогла.

— Вы не отпустите меня. — Это был не вопрос, тихое утверждение. Приговор, который сама себе вынесла и озвучила.

А всё из-за чар гнусной колдуньи! Которая не потрудилась предупредить, что любовный приворот превратит Донегана в безумца!

В монстра.

— Отпущу. Но не сразу. — Сагерт побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Что бы ты не думала, Мишель, никто здесь не желает тебе зла. Наоборот, я продолжаю надеяться, что в будущем наши семьи всё-таки породнятся. Но если сейчас я отправлю тебя в Лафлёр или в Доргрин, у Галена будущего не будет.

— Я ничего никому не скажу. Клянусь!

— Видела бы ты себя со стороны… Ты сама не веришь в то, что говоришь. Почему же я должен тебе поверить? — Мужчина усмехнулся одними уголками губ и подался вперёд, отчего Мишель отчаянно захотелось слиться со спинкой кресла, раствориться в ней, превратившись в неприметную стёжку или даже пылинку. — Буду с тобой откровенен, Мишель. Чтобы решить нашу с тобой проблему, мне пришлось обратиться за помощью к бокору. Через две недели или, может, раньше мы поедем к нему, и ты забудешь о том, что когда-нибудь была в Блэкстоуне. Пойми, Мишель, я просто забочусь о своём ребёнке. Глупом, но не заслужившем участи быть казнённым. Да и для тебя так будет лучше: из твоих воспоминаний исчезнут все неприятные моменты, которые тебе довелось пережить по вине Галена.

Мишель продолжала терзать ни в чём не повинное кружево и изо всех сил старалась не дрожать. Отправятся к колдуну… Ещё одному прислужнику лоа, такому же, как Мари Лафо. Искренен ли с ней мистер Сагерт? Или отвезёт её не к бокору, а к ближайшему болоту, где и утопит на радость аллигаторам. Но тогда зачем ждать столько времени… А может и правда к колдуну поедут. Для какого-нибудь премерзкого ритуала, после которого она уже будет не она.

Дрожь, с трудом сдерживаемая, волной прокатилась по телу.

— И после этого, обещаю, мы посадим тебя на поезд в Доргрин. А пока что ты наша гостья. Я велел слугам приготовить для тебя комнату. Не знаю, как моему сыну хватило ума поселить тебя на чердаке, но обещаю, что отныне всё будет по-другому. Теперь, Мишель, с тобой здесь будут обращаться, как с королевой. — Откинув крышку хьюмидора, Сагерт извлёк из него сигару, но зажигать не спешил, просто вертел её между пальцами. — И больше не бойся Галена, он тебя не тронет. Даю слово. Знаю, сейчас ты его презираешь, но, возможно, со временем научишься смотреть на него по-другому. Без ненависти. Он ведь просто влюблённый мальчишка, который так и не научился правильно проявлять чувства. А я совершил ошибку, когда заставил его сделать предложение не той сестре. Ругай меня, Мишель. Я причина всех твоих бед.

Девушку так и подмывало подскочить и броситься к выходу. Лишь неимоверным усилием воли заставила себя подняться медленно и постаралась, чтобы голос не сбивался от волнения:

— Всё, что вы сейчас сказали, мистер Сагерт… Разрыв помолвки, этот ваш колдун, предложение обручиться с Галеном… Мне бы хотелось остаться одной и всё хорошенько обдумать. Я могу идти?

С помощью настольной гильотины для сигар — массивного аксессуара из дерева и позолоты — мужчина срезал самый кончик панателлы, великодушно махнув рукой.

— Конечно, милая, у тебя есть всё время, что пожелаешь. Попроси Бартела показать тебе твою новую спальню. Она одна из лучших в доме, светлая и просторная, и находится рядом с комнатой Катрины.

Мишель кивнула, подхватила пышные, качнувшиеся колоколом юбки, и поспешила к выходу. Она боялась, что слуги без её ведома уже успели похозяйничать на чердаке и обнаружили спрятанный под матрасом дневник. Ей не принадлежавший, но который она втайне уже считала своим.

Мысль отвоевать исповедь Каролины Донеган занозой засела в голове. Мишель и сама не понимала, откуда взялась эта уверенность: что ей обязательно нужно прочесть всю историю первых хозяев Блэкстоуна, и тогда она узнает что-то очень важное.

Важное для себя.

Девушке повезло. Служанки только начали собирать её вещи и ещё не успели добраться до заправленной поутру постели, чтобы снять простыни и встряхнуть одеяло.

— Выйдите! — велела Мишель с порога, лихорадочно оглядывая комнату.

С губ сорвался облегчённый вздох, когда она обнаружила кровать нетронутой. Рабыни недоумённо переглянулись, и та, что стояла ближе к гостье — молоденькая и ладная, как вырезанная из чёрного дерева статуэтка, осмелилась на робкое возражение:

— Но, мисс Мишель, нам велено скорей здесь прибраться.

— А я вам приказываю скорее отсюда убраться! — Девушка скрестила на груди руки и недобро сощурилась. Должно быть, слишком недобро, потому что горничные от неё слаженно отшатнулись. — Или мне пожаловаться на вас мистеру Донегану? Так соскучились по порке?

Мишель понимала, вышло грубо. Она напомнила самой себе Флоранс, когда та бывала не в духе. Но в тот момент пленнице было не до любезностей. Единственное, что её волновало — это дневник, который следовало как можно скорее перепрятать в надёжное место.

Мишель прислонилась к двери, пропуская рабынь, испуганно засеменивших к выходу. Задев её пёстрыми ситцевыми юбками, девушки чуть ли не кубарем покатились с лестницы: так спешили оказаться подальше от взбалмошной хозяйской гостьи. А сама гостья тем временем понуро размышляла о том, что перепрятать исповедь Каролины она-то перепрячет. И дочитать наверняка дочитает. А потом бокор заберётся в её сознание, выжжет магией воспоминания, и забудет она о своих открытиях. Как и обо всём остальном, что приключилось с ней в ненавистном Блэкстоуне.

Впору было самой начинать вести дневник и записывать туда все мало-мальски важные события. Вот только и в этом не было смысла. Донеганы кто угодно, но только не идиоты. Сначала покопаются в её вещах, прощупают каждую митенку и вуалетку и только потом посадят на поезд.

Если вообще посадят, а не передумают и не утопят в болотах.

Мишель уже успела понять: ради благополучия семьи Сагерт Донеган пойдёт на многое. Вполне вероятно, что и на убийство решится. Тем более, что в их краях скрыть следы преступления было несложно.

На душе снова скребли кошки, и даже вовремя «спасённая» история жизни Каролины Донеган-Фоулз, заключённая в переплёт из растрескавшейся кожи, не смогла прогнать тревогу. Меланхолично перелистывая страницы в поисках момента, на котором остановилась, Мишель услышала, как за дверью едва слышно скрипнула половица. Резко подхватившись, девушка успела положить дневник на дно дорожного сундука, в который служанки уже начали складывать её вещи. Прежде чем в комнату, постучав, вошёл управляющий поместьем.

Как всегда, одетый безукоризненно и даже щеголевато, в коричневый костюм-тройку, расчерченный тонкой, лимонного цвета клеткой. С гладко зачёсанными назад, напомаженными волосам и холёными усами, которые Бартел любил приглаживать, даже этого не замечая.

Отвратительная, по мнению Мишель, привычка. Впрочем, всё в этом человеке было ей отвратительно.

— Мисс Беланже, если позволите, я бы хотел показать вам вашу комнату.

Удивлённая столь любезным к ней обращением, да ещё и сдобренным галантным поклоном, девушка молча кивнула. Бросила тревожный взгляд на сундук и, попросив, чтобы вещи принесли к ней незамедлительно, последовала за управляющим.

Пока шли по коридору, навстречу бившим в окно лучам горячего южного солнца, под которыми на ставнях выгорала, трескаясь, голубая краска, а цветы в терракотовых кашпо жалило жаром, Бартел не проронил ни слова. Если и смотрел в сторону гостьи, то исподволь, осторожно. Не позволял себе, как прежде, слишком пристально её разглядывать и больше не ухмылялся.

«Неужели Кейран постарался?» — приятно удивилась Мишель, но тут же запретила себе даже в мыслях благодарить среднего Донегана. То, что он заступился за неё перед этим усатым выскочкой, не отменяло того, что со вчерашнего дня для Кейрана она как пустое место. Прозрачнее воздуха, меньше песчинки.

На табакерку какую-нибудь и то больше внимания обращают.

Девушка обиженно поджала губы и, хлопнув перед скривившейся физиономией управляющего дверью, стала знакомиться со своей новой комнатой.

В последовавшие за этими событиями дни обида Мишель на Кейрана только усилилась. Пленница никак не могла отделаться от ощущения, что в его присутствии она и правда становилась неинтересным, недостойным его внимания предметом. Надоевшей до оскомины безделушкой, которую уже давно пора выбросить. Или того хуже — насекомым, которого так и хочется раздавить, но останавливает чувство брезгливости.

Впрочем, своим обществом Кейран баловал её нечасто. Предпочитал проводить время за пределами усадьбы. Что вызывало досаду не только у Аэлин — его законной невесты, но и у Мишель. Хоть она досадовать не имела права.

Кто он ей такой? Вот именно — никто. Но сколько Мишель себя в этом ни убеждала, каждое его появление вызывало в ней самые разные, неподвластные контролю разума чувства: злость и радость, облегчение и тревогу. Смущение, которое ей, в принципе, было не свойственно и от которого в обществе Кейрана Донегана Мишель никак не могла отделаться.

Гален тоже не оставлял её равнодушной. Вот только провоцировал совершенно другие эмоции. Мишель раздражала снова наброшенная на лицо лживая маска. Маска галантного, обходительного джентльмена, готового пылинки сдувать со своей дамы сердца. И каждую свободную минуту проводить с нею же.

Поэтому у Мишель теперь свободного времени не было.

Катрина и Аэлин от брата недалеко ушли. Ни с того ни с сего вдруг начали испытывать к пленнице симпатию, почти что родственную, и называли себя её подругами. Звали в розарий посидеть в беседке, повышивать вместе в библиотеке, прогуляться по зелёным, обсаженным кедрами аллеям.

Но, странное дело, ни мисс Донеган, ни мисс Кунис никогда не приближались к воротам. Как будто страшились мира, таившегося за кованым узором.

В основном все разговоры Катрины и Аэлин сводились к старшему брату, которому девушки, не уставая, пели дифирамбы. Нахваливали его достоинства и делали вид, что в Галене нет и не было недостатков. И то, что Мишель находится здесь, — не похищение, а отчаянный поступок безоглядно влюблённого молодого человека. В лучших традициях авантюрных романов.

Мишель практически не бывала одна. Только по вечерам у неё появлялась возможность погрузиться в чтение про чужую жизнь. Но внимания девушки хватало на две-три страницы дневника, а потом она незаметно засыпала, во сне ища спасение от слабости и головной боли, что порой её беспокоили.

Вот только во снах ей не было спасения от братьев Донеган.

Назойливое внимание старшего раздражало. Безразличие среднего — злило и неприятно задевало. Оставалось только гадать, куда подевался Кейран-ловелас, с лица которого не сходила самодовольная улыбка, а от долгого, внимательного взгляда можно было запросто превратиться в искру.

В дни, когда Кейран не покидал поместье, Аэлин купалась в его внимании и улыбках, о которых Мишель теперь оставалось только вспоминать. С обидой и какой-то собственнической ревностью. Увидев их однажды в библиотеке, сидящими плечом к плечу и читающими вместе какую-то книгу, Мишель с трудом подавила в себе желание швырнуть в них вазой. Аэлин застенчиво кусала губы, кокетливо заправляла за ухо смоляную прядку и так и норовила коснуться руки молодого человека. Тоже кокетливо-застенчиво. А Мишель, за ними наблюдая, продолжала думать о вазе, осколками разлетающейся по библиотеке. Разбить хотелось не только её, но и царившую в комнате идиллию.

Однако она сдержалась, бесшумно скользнула обратно за порог. Не заметила — скорее, почувствовала взгляд, долгий, обжигающий, от которого запросто могла подскочить температура. И поспешила наверх, запрещая себе думать о Донегане и собираясь вместе с Каролиной тайком отправиться на свидание к оборотню.

В тот вечер Мишель чувствовала себя особенно усталой и разбитой и уснула с раскрытой книгой.

ГЛАВА 15

Утро следующего дня ничем не отличалось от предыдущих. Завтрак, как обычно, проходил в молчании, под пристально-жадным вниманием Галена, от взгляда которого у Мишель начинало зудеть всё тело. Она готова была поклясться себе в этом. Катрина, по своему обыкновению, выглядела невозмутимой, Аэлин казалась насупленной. Наверное, потому что Кейран опять не ночевал дома. Мистер Сагерт тоже отсутствовал: уехал с первыми лучами, забрав с собой управляющего.

Чему Мишель была несказанно рада. Бартела она на дух не переносила, хозяина Блэкстоуна сторонилась. Девушка втайне надеялась, что демоны куда-нибудь унесут и Галена, но наследник не спешил покидать поместье. Наоборот, сразу после завтрака пригласил пленницу прогуляться в розарий, с самым серьёзным видом заявив, что должен сообщить ей нечто крайне важное.

Скрепя сердце Мишель согласилась пройтись со своим тюремщиком, не желая будить в Галене притихших демонов. Такой Донеган — безукоризненно вежливый, галантно-обходительный, держащий себя в узде — пусть и не был настоящим, но хотя бы не вызывал страха. С таким Донеганом Мишель чувствовала себя почти в безопасности и понимала, что лучше время от времени бросать зверю кость, нежели ждать, пока тот, обезумев от голода, накинется и сожрёт её целиком.

— О чём вы хотели со мной поговорить? — церемонно поинтересовалась пленница, этим прохладно-вежливым обращением проводя между собой и молодым человеком черту.

Которую, ей хотелось в это верить, Гален не осмелится преодолеть.

Они расположились под сенью беседки, среди бутонов плетистой розы, проглядывавших в ажурном орнаменте купола. Ею же были увиты перила, на которые Гален расслабленно облокотился.

— Я приглашён на обед в Лафлёр. Сегодня, Мишель… Сегодня я прекращу этот спектакль и расскажу Флоранс всё, как есть.

— О том, что меня похитил? — Девушка горько улыбнулась и отвела взгляд, предпочитая смотреть куда угодно, но только не на Донегана.

— Разорву помолвку, Мишель. Сделаю то, о чём ты меня просила. Ты ведь об этом раньше мечтала. Обо мне для себя, — добавил в голос мягких ноток, словно обернул в бархат острый осколок. — Так что же изменилось?

— Я узнала тебя настоящего, — уколола пленница словами и сама нечаянно укололась, задумчиво коснувшись змеящегося по перилам стебля. — Флоранс будет больно, но я рада, что вы расстанетесь. Ты не заслужил её, Гален.

— Не заслужил, — на удивление легко согласился Донеган. Бережно заключил хрупкую руку девушки в свои ладони и легонько подул на розовую отметину на указательном пальце, ужаленном зелёным шипом. — Но надеюсь, что когда-нибудь заслужу тебя, Мишель. И что ты узнаешь меня настоящего. Ты считаешь меня чудовищем, но я не монстр. Скорее, безумец, никогда прежде не испытывавший ничего подобного. Ни к кому. И мне сложно сдерживать эти чувства. Всевышний! Знала бы ты, как это сложно…

Мишель не воспротивилась, когда Гален прижался жарким поцелуем к её руке. Не отстранилась, когда поняла, что за одним поцелуем последует второй, а за ним и третий. Каждый жёг сильнее, чем колючки на розах: сначала запястье, потом покорно раскрывшуюся ладонь.

В то время как сердце жгли чувства, с которыми девушка до недавнего времени была незнакома: раскаянье и сожаленье. Гален верил в искренность своих порывов, а она не могла рассказать ему о том, что его любовь фальшива. И что она, Мишель, не меньше его, а может даже больше виновата в своём похищении. Бессчётное множество раз пыталась она сознаться. Вслух или излить вину на бумаге. И каждый раз немели язык и губы, а непослушные пальцы сводило болезненной судорогой.

Мишель оставалось только надеяться, что скоро ей удастся исправить роковую ошибку. Освободить Галена Донегана от этого чувства.

Им обоим вернуть свободу.

Чуть позже девушка возвратилась в беседку. В спальне было душно, и все попытки забыться послеобеденным сном закончились тем, что у неё снова разболелась голова. В розарии дышалось легче, и Мишель не заметила, как задремала.

Выстрел, развеявший тишину цветочного рая, прогнал и сон. Пленница вскрикнула, подскочив на ноги. Бросила по сторонам напряжённый взгляд, будто опасалась, что она — мишень и в любой момент может оказаться под прицелом. Выстрел повторился, заставив сердце девушки зайтись от страха.

Подгоняемая этим чувством, Мишель поспешила туда, откуда, как ей показалось, стреляли — к заднему двору, где не так давно по приказу Галена пороли служанок.

В этот раз вместо старшего брата, отправившегося на обед в Лафлёр, в нескольких ярдах от столбов для наказания обнаружился младший. Кейран стрелял по деревянным мишеням, и Мишель вынуждена была признать, стрелял довольно метко.

Девушка помешкала, не зная, стоит ли ей уйти, раз уж Донеган так демонстративно избегал её в последнее время, или, наоборот, назло стрелку взять и присоединиться к нему. После недолгих колебаний, оставаясь верной самой себе, Мишель решительно направилась к Кейрану.

— Тренируешься перед дуэлью? Кого на этот раз собрался застрелить? Обманутого горемыку-мужа или негодующего старшего брата, жаждущего постоять за честь опороченный сестры?

При звуке её голоса молодой человек вздрогнул, как если бы его окатило водой из проруби, и пуля, лишь задев самый край мишени, вонзилась в крашеную извёсткой стену.

— Просто убиваю время.

Мишель вспыхнула от досады. Кейран не удостоил её не то что взглядом, даже лёгким поворотом головы поприветствовать не удосужился. Снова в руке блеснул револьвер с серебряной насечкой — молодой человек собирался вернуться к стрельбе по изъеденной пулями мишени.

Поравнявшись с Донеганом, Мишель вздёрнула подбородок, словно хотела казаться выше ростом, а может, своим поведением и видом бросала сыну Короля хлопка вызов.

— Можно? — просьба больше походила на безапелляционное требование. — Мне бы тоже хотелось убить. Время.

«Или кое-кого другого!» — в сердцах подумала девушка, напоровшись на ничего не выражающий взгляд серых с проблеском позолоты глаз.

— Ты хоть знаешь, как его держать? — в своей привычной насмешливой манере осведомился, вскинув брови, Кейран.

— Знаю! — Немалых усилий потребовалось Мишель, чтобы справиться с эмоциями. А потом она улыбнулась самой очаровательной из всех своих улыбок и добавила, игриво взмахнув ресницами: — И не только держать.

Не дожидаясь, пока Донеган определится, делиться с «гостьей» брата оружием или нет, сама забрала револьвер и деловито взвесила его в руке.

— А дальше? — сардонически усмехнулся Кейран.

Вместо ответа Мишель отвернулась от насмешника. Прицелившись (или, скорее попытавшись это сделать — близость среднего Донегана заставляла нервничать и мешала сосредоточиться на цели), спустила курок.

Пальцы дрогнули в самый неподходящий момент. Девушка раздосадовано закусила губу: как и Кейран парой минут назад, она только зацепила деревянный круг, слизнув пулей несколько жалких щепок.

— Неплохо, — не то похвалил, не то снова уколол издёвкой Донеган. — Но ты слишком напряжена, Мишель. Сжимаешь револьвер так, будто боишься, что он сам собой выскочит из руки и начнёт палить во все стороны. Ты должна научиться чувствовать оружие, любить его, а не бояться, и тогда, возможно, у тебя получится обращаться с ним, как надо.

— Мне прекрасно известно, как с ним надо обращаться, — огрызнулась Беланже, заливаясь краской, не то от злости, не то от смущения, — и, если бы ты не стоял над душой, я бы попала, куда надо!

— Так вот, возвращаясь к теме любить и чувствовать… — пропустив мимо ушей возмущения мятежной красавицы, вместо того чтобы отойти, Кейран, наоборот, шагнул ближе.

Теперь Мишель напоминала самой себе натянутую до предела струну, которой сейчас, умело выжимая из неё ощущения — звуки, касались сильные мужские ладони. Правая легла поверх руки девушки, и от контрастных прикосновений — прохлада металла и жар горячих пальцев — голова закружилась ещё сильнее, чем кружилась обычно в последнее время.

Это чувство, будто земля уходит из-под ног, только усилилось, когда мягкий шёпот скользнул по мочке уха, теплым дыханием пощекотал изгиб шеи и растаял на обнажённом плечике.

— Вот так, ещё выше. А теперь расслабься. Почувствуй его, как если бы револьвер был продолжением тебя. Дыши глубже, спокойно. Сосредоточься на цели. Всё остальное не имеет значения.

Единственное, что в те мгновения ощущала девушка, — это непрекращающуюся дрожь в коленях и тёплой волной поднимающееся изнутри волнение. Приятно будоражащее и пугающее одновременно. Ну а что касается того, что сейчас для неё имело значение… О прибитой к столбу деревяшке Мишель уже давно благополучно позабыла, как и о том, что явилась сюда, только чтобы досадить Донегану. Но теперь, робко подняв на него глаза, мечтала совсем о другом.

Чтобы губы Кейрана, находившиеся в опасной близости от её губ, оказались ещё ближе. И чтобы рука, удерживавшая её за талию, продолжала согревать, лаская. Глухо простонав, молодой человек зажмурился, сдаваясь, отдавая себя во власть искушения. Крепче прижимая к себе пленницу, сейчас как никогда желая её поцеловать. Терзать до умопомрачения эти сладкие губы поцелуями.

Совсем не вовремя дрогнули пальцы, и пуля, пронзительно просвистев в воздухе, вспорола землю в нескольких дюймах от сафьяновых туфелек девушки.

— Демоны! — Донеган дёрнул на себя пленницу, отскакивая вместе с ней в сторону и вырывая у неё из рук оружие. А когда Мишель обернулась, увидела перед собой прежнего Кейрана. Холодного, отстранённого, а теперь ещё и раздражённо-высокомерного. — Что и требовалось доказать! Лучше давай иди отсюда, крошка, и дай мне спокойно пострелять.

Как ни странно, Мишель не задела ни откровенная издёвка, ни полыхнувшая в глазах злость. Куда более красноречивыми стали для неё прикосновения и жаркий шёпот, что впитывала она в себя мгновения назад.

— Вот именно. Что и требовалось доказать, — эхом отозвалась пленница, довольная реакцией на неё Кейрана. — Что ж, не буду больше вас, мистер Донеган, отвлекать. Упражняйтесь в стрельбе на здоровье. Хотя отвлечь и увлечь вас оказалось довольно просто. Всего хорошего.

Прощальная, чуть тронувшая губы улыбка, сдобренная лукавым взглядом и задорной мелодией, которую Мишель, отвернувшись, принялась себе напевать. Не успела завернуть за угол дома, как выстрелы — гулкие, яростные, вспарывавшие вялую тишину поместья — последовали один за другим.

Для Мишель они звучали победоносной песней и являлись отражением чувств, которые Кейран Донеган тщетно в себе глушил.

Мишель недолго наслаждалась своей маленькой победой над средним братом и испытывала, казалось бы, беспричинную радость. Идя на ужин в столовую, в которую ноги не несли, но приходилось следовать просьбе-приказу мистера Сагерта, девушка остановилась на нижней ступени, не спеша сворачивать в полумрак коридора. Дверь в библиотеку была приоткрыта, и в щель между створками пробивалась тусклая полоса света.

Повинуясь этому ядовитому чувству, которое ей никак не удавалось в себе изжить, Мишель на цыпочках миновала холл и осторожно заглянула в библиотеку. К огромному облегчению девушки, голубков, коротавших вечера за чтением, в комнате не оказалось. Только сиротливо лежала возле позабытой кем-то зажжённой лампы книга. Мишель узнала её по золотому тиснению на переплёте с вкраплениями синего узора и сама не заметила, как приблизилась к источнику света и своего вмиг испортившегося настроения.

Именно на эту книгу, которой всегда сопутствовала мисс Кунис, тратил время Кейран.

Мишель дотронулась кончиками пальцев до синего вьюнка на корешке, обводя каждую порыжевшую в отсветах керосиновой лампы завитушку, и шёпотом прочла заключённое в узор название:

— «Последнее путешествие в Зальфирру».

Девушка поджала губы, борясь с детским и таким нелепым желанием спрятать куда-нибудь книгу. Как будто это могло помешать их встречам, а ей принесло бы успокоение.

Соблазн оказался настолько велик, что Мишель уже готова была ему уступить, когда за спиной раздались быстрые шаги и кто-то грубо дёрнул её за руку, разворачивая лицом к себе.

— Не трогай! Ни эту книгу, ни моего жениха! Слышишь?! Оставь его в покое!

Пленница тряхнула локтем, пытаясь сбросить руку Аэлин, но кузина Донеганов, силы которой было не занимать, и не думала ослаблять хватку.

— Аэлин, прекрати. Мне больно! — Мишель с удовольствием отскочила бы от ревнивицы — настолько устрашающим в тот момент было искажённое гневом лицо. В пронзительно-чёрных, как у какой-нибудь рабыни, глазах таилась такая лютая злоба, словно Аэлин прямо сейчас готова была её проклясть.

Оставшись с Мишель наедине, мисс Кунис не пыталась строить из себя для неё подругу и не стеснялась демонстрировать истинные к ней чувства.

— Это тебе-то больно? А каково, думаешь, мне?! — яростно прошипела девушка и сдавила руку пленнице ещё сильнее, прежде чем наконец отпустила, резко оттолкнув от себя. — Я видела вас сегодня! Как ты к нему липла! Держись от моего жениха подальше, Мишель. Пока я тебя не отвадила от него магией!

— Не знаю, что ты там видела, но это Кейран меня обнимал, а не я к нему, как ты выразилась, липла. Так что все претензии к женишку. А я голодна. Поэтому отойди немедленно!

Но Аэлин, вместо того чтобы посторониться, шагнула к Беланже вплотную и с ядовитой усмешкой процедила:

— Думаешь, ты теперь здесь на особом положении? Думаешь, мистер Донеган будет закрывать глаза на то, какая ты на самом деле? Да если он узнает, что крутишься возле не того сына… Ты, Мишель, шлюха Галена! Лучше тебе это запомнить раз и навсегда!

Секунду или две на девушек давило молчание, а потом мрачную тишину разорвал звук пощёчины. Аэлин вскрикнула и прижала ладонь к полыхнувшей болью щеке. В чёрных глазах квартеронки тоже что-то полыхало. Дикое, неистовое пламя, напомнившее Мишель, что эта девушка и правда может навести на неё тёмные чары. Недаром же кровь у Аэлин нечистая, и ей не понаслышке знакомы обряды вуду.

Пленница чуть не застонала в голос. Как будто ей уже имеющихся проблем с Мари Лафо и тем безымянным бокором было мало!

Мишель даже готова была извиниться за свою несдержанность, хоть извиняться перед оскорбившей её выскочкой-полукровкой совсем не хотелось, когда в дверях показался хозяин поместья.

Сагерт Донеган окинул соперниц пристальным взглядом и сухо поинтересовался:

— Всё в порядке? Аэлин?

Девушка спешно отняла от лица руку — за краской гнева, заливавшей щёки, следа от пощёчины видно не было. Лучась улыбкой, обернулась к старшему Донегану и беззаботно прожурчала:

— Всё хорошо, дядя. Я как раз звала Мишель ужинать. Пойдём, дорогая. Сегодня у нас жареные цыплята и к ним тушёная бамия. А на десерт ванильное бланманже и пончики бенье. Всё просто пальчики оближешь!

И, подхватив пленницу под руку, Аэлин потянула её прочь из библиотеки, старательно делая вид, что она и Мишель — лучшие подруги на свете.

ГЛАВА 16

Я боюсь закрывать глаза.

Боюсь засыпать. Стоит только забыться, как оказываюсь в плену у сна. Своего извечного кошмара. Кровь шейвари на моих руках. Кровь Мару, от которой никогда не отмыться.

Ниэби. Она тоже погибла.

Они все расплатились за мою любовь к лугару. Даген не пожалел никого.

Каждую ночь я слышу их крики, как будто сама побывала на месте кровавой битвы. Хоть никакая это была не битва — безжалостная резня в ночь, когда оборотни наиболее уязвимы. Всякий раз, закрывая глаза, я вижу окровавленное тело любимого, брезгливо сброшенное Дагеном с лошади. Он оставил Мару гнить у ворот поместья. А меня смотреть. Каждое утро и каждый вечер. Во что превращается мужчина, которого полюбила.

И ребёнка которого, возможно, ношу под сердцем.

Единственное, что держит меня в этом мире, — это моё дитя. Только мысли о нём помогают не сойти с ума. Я боюсь его рождения и в то же время считаю дни, когда смогу разрешиться от бремени, втайне надеясь, что случится невозможное и Даген не доживёт до этого момента. Ведь если на моём малыше обнаружится метка, Донеган не пощадит младенца…

А я не смогу жить дальше.

Теперь я в полный голос могу прокричать, что мой муж — чудовище. И это будет не оскорбление, а истина, которой он так стыдится. Зверем он был и раньше, а теперь раз в месяц Даген Донеган вынужден сбрасывать маску всеми уважаемого джентльмена, достопочтенного семьянина и превращаться в животное.

В волка, хищника, убийцу, каким был всегда. Под действием чар Донеган обнажает истинное обличье, и я ликую каждое полнолуние, потому что вижу своего настоящего мужа.

Мне нравится чувствовать его бессильную ярость. Нравится осознавать, что не одна я стала жертвой проклятия.

Лугару отомстили за смерть своих братьев. Отомстили мне, отомстили Дагену. Отомстили всей нашей семье.

Иногда мне хочется, чтобы мой ребёнок вообще не родился. И чтобы Даген умер во время одной из своих полуночных охот, умер прежде, чем передаст тьму, что несёт в себе, своим потомкам. Я молюсь об этом каждый вечер, уповаю на милость Всевышнего.

Но, кажется, он вместе с шейвари проклял нас и это поместье.

Последние несколько страниц Мишель не читала — лихорадочно скользила по строчкам взглядом, запинаясь, возвращаясь то к одному, то к другому абзацу. Шумно сглатывала, чувствуя, как на лбу выступает испарина и дрожат уже не только пальцы — дрожит она вся. От открывшейся правды, от жуткого признания.

От осознания что это за семья.

— Волки…

Схлопнулись половинки ударившегося об пол дневника. Мишель спрятала руки в складках юбки, тщетно пытаясь унять дрожь, и зажмурилась, задаваясь одним единственным вопросом: что это? Выдумки сумасшедшей или истина, которую так тщательно скрывают Донеганы?

Постыдная тайна их прошлого.

— Чудовища… — затуманенный взгляд устремился к небу, затянутому молочной пеленой.

Сквозь неё пробивались последние закатные лучи. В аллее шумели кедры — надрывно, тревожно, зловеще — и ветер вплетал в тёплый весенний воздух запахи приближающейся грозы.

— Вот-вот загремит, — пробормотала Мишель, сама не понимая, о чём говорит. Куда идёт.

Поднявшись, на негнущихся ногах девушка покинула комнату, позабыв об оставленном на полу страшном признании Каролины Фоулз. Не чувствуя под собой опоры, спустилась по лестнице, рассеянно вслушиваясь в звуки собственных шагов. А больше ничто не нарушало мертвенную тишину старого дома.

Вздрогнула, когда в лицо ударило вечерней свежестью, потянуло сыростью с болот, и уже уверенно сказала, обращаясь не то к самой себе, не то к пустынной в этот час аллее, присыпанной серой крошкой:

— Точно будет дождь.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что Гален покинул усадьбу ещё ранним утром и мистер Донеган тоже куда-то уехал. Кейран вообще в последнее время ей на глаза не показывался, а значит, можно снова хотя бы попытаться. Нырнуть в зелёный туннель, не обращая внимания на то, как пугающе раскачиваются густые кроны, словно исполняют ритуальный танец магов вуду. Не думая, что выйдя за ворота, всё равно не сумеет добраться до дома. Слабость не позволит и, скорее всего, она на полдороге хлопнется в обморок.

— Отчего же так больно? — Застонав, Мишель прижала ладонь к груди и назло всем страхам, гонимая желанием оказаться от Донеганов как можно дальше, ускорила шаг.

Стоило вспомнить, что Гален… Кейран — чудовища, и что-то рвалось внутри на куски.

— Подальше… Нужно оказаться от них как можно дальше! — как заклинание повторяла девушка. — Нужно хотя бы попытаться… Я не Каролина! Я хочу отсюда выбраться!

Последние слова она почти что прокричала, глотая бессильные слёзы отчаянья, когда увидела, как открываются ворота и навстречу ей несётся всадник. Животное в человеческом обличье, к которому имела глупость испытывать чувства. О котором думала последнее время.

Дважды совершённая непростительная ошибка.

Мишель застыла, не в силах заставить себя пошевелиться. Только когда Кейран, спешившись, стремительно на неё двинулся, дёрнулась, отступила. С тревогой вглядываясь в искажённые страхом черты лица девушки, Донеган попытался удержать её за руку, но Мишель прошипела, попятившись:

— Не подходи! Не трогай меня! Чудовище! Убийца! — выпалила, чувствуя, как при одном только взгляде на монстра, каковым теперь его считала, её захлёстывает паника.

— Мишель!

Подхватив тяжёлые юбки, пленница рванулась было обратно, к затемнённой сумерками громаде старого дома, но не успела преодолеть даже короткое расстояние. Вскрикнула, ощутив, как локти обдало жаром. Жаром прикосновений, о которых ещё совсем недавно она, запрещая себе, всё равно мечтала.

А теперь готова была проклинать себя за эту слабость.

— Пусти!

— Не отпущу, пока не успокоишься! — шёпот ожёг раскалённым металлом, вплавляясь в воспалённое сознание. — Мишель! Что на тебя нашло?

Воспользовавшись мгновением, когда Донеган ослабил хватку, девушка извернулась, выскользнула из цепких рук и, больше не сдерживая слёзы, прошептала дрогнувшим, севшим от страха голосом:

— Это ты… Вы с Галеном растерзали ту служанку. Я слышала её крики… Вы ведь и до меня тогда пытались добраться! Если б не Катрина… — всхлипнула, отводя взгляд, не в силах смотреть в глаза волка, вобравшие в себя, казалось, всю тьму грядущей ночи. — Демоны и убийцы!

— Ну хватит!

Мишель даже пискнуть не успела, как снова оказалась во власти того самого демона. Не прилагая усилий, словно она была легче пёрышка, Кейран закинул её себе на плечо. Не обращая внимания на протесты своей добычи, выразившиеся в гневных проклятиях и не менее гневных ударах кулаков, быстро преодолел короткое расстояние, отделявшее его от ворот, и усадил девушку на недовольно всхрапнувшую лошадь.

— Ты что творишь?! Сумасшедший! — На какой-то миг Мишель даже позабыла о страхах, поглощённая иным, не менее сильным чувством — яростью.

— Уедем ненадолго. Пока ты своими воплями весь дом не переполошила.

Спрыгнуть на землю бунтарка не успела, хоть ей того очень хотелось. Оказавшись в седле, Кейран крепко обвил талию девушки одной рукой, другой схватился за повод и пришпорил лошадь. Вороная сорвалась с места, будто только того и ждала. Едва не сбила с ног раба, несколькими минутами ранее отворившего молодому человеку ворота. В последний момент слуга успел отскочить в сторону, вжался всем телом в кованый узор створов и замер, расширенными от изумления глазами провожая хозяйского отпрыска и его своенравную «поклажу».

Мишель задыхалась. От поднявшегося ветра, безжалостно хлеставшего её по лицу, от осознания собственной беспомощности, от близости Кейрана, как будто являвшегося продолжением её самой. Донеган прижимал пленницу к своей груди, нисколько не задумываясь о том, что ей может быть неудобно, неприятно. Невыносимо жарко, даже несмотря на вечернюю прохладу. Но из-за того, что проклятый находился рядом, Мишель пылала.

Девушке казалось, эти бешеные скачки никогда не закончатся. Дробь лошадиных копыт звучала в унисон с сильными, быстрыми ударами её сердца. Во рту неприятно першило, от сырого воздуха, напоенного горечью трав, и дрожь продолжала накатывать волнами. Не то из-за холода, не то из-за страха, а может, из-за общества мужчины, что вызывал в ней столь сильные и такие противоречивые чувства.

Наконец Донеган натянул поводья, и лошадь, покорная твёрдой руке наездника, перешла на неспешный шаг. Молодой человек свернул с дороги в редкий перелесок, за которым начиналось обагрённое закатом поле.

— Дальше не поедем, и так уже до межи добрались. — Спешившись, обнял Мишель за талию и бережно поставил её на землю.

— И зачем нужно было тащить меня сюда, если всё равно не собираешься отпускать? Поволочёшь обратно, — буркнула девушка, обхватывая себя руками.

Заметив, что её потряхивает, Донеган снял сюртук и накинул его пленнице на плечи. Мишель вздрогнула, но отказываться не стала, лишь тихонько вдохнула ставший уже знакомым горьковатый запах.

— Тебе нужно было развеяться. Мне — понять, что с тобой происходит.

— Ты и Гален… Мистер Донеган, — девушка помедлила, не зная, продолжать или лучше молчать. А осознав, что всё равно не сможет это в себе держать, на выдохе выпалила: — Скажи, вы такие же, как лугару?

Тишина пугала даже больше, чем ответ, который одновременно и боялась, и надеялась услышать.

— Кейран, скажи! — выкрикнула, выбивая из себя этот крик. Он растворился в оглушительном раскате грома, пронёсшегося над вспаханным полем. — Скажи, — взмолилась. Теперь уже чуть слышно, отступая от мужчины, не сводящего с неё тяжёлого взгляда. — Кейран, пожалуйста…

— Откуда узнала? — мрачно усмехнулся Донеган, подступая.

— Дневник Каролины Фоулз. Значит… это правда? Вы в самом деле прокляты? — с опаской подняла на него глаза, в которых снова стояли слёзы.

Мишель казалось, продолжи Донеган молчать, и она сойдёт с ума! А если вдруг рассмеётся и беззаботно примется увещевать, что всё это россказни сумасшедшей — поверит. Позволит обмануть себя в который раз, ведь так намного легче. Она наконец перестанет ёжиться под тёмным, как расстилавшаяся под ними земля, взглядом. Не будет вздрагивать от малейшего касания жёстких пальцев.

Но вместо лжи, которую уже почти желала, услышала тихие слова:

— Да, мы прокляты. Я и вся моя семья.

— Нет… Не трогай меня! — Девушка в страхе шарахнулась, когда Донеган попытался к ней приблизиться, и бросилась прочь, навстречу молнии, расколовшей надвое небо.

Не оглядываясь, Мишель бежала по изрезанному бороздами полю. Увязая ногами в жадно пьющей весеннюю воду почве. Слыша, как позади, совсем близко, громовым раскатом звучит её имя:

— Мишель!

— Отпусти! Ну что тебе стоит?! — расплакалась, вытолкнув из себя хриплое.

Казалось, небо рыдало вместе с пленницей. Дождевые капли смешивались со слезами, прозрачными ручейками текли по щекам, полыхавшим лихорадочным румянцем.

— Мы расплачиваемся за ошибки наших предков. — Кейран следовал за ней тенью, но не касался девушки, опасаясь вызвать в Мишель ещё больший страх. — На беду всех Донеганов, Даген узнал об измене. В новолуние, когда оборотни не могли обращаться, вместе с наёмниками напал на поселение шейвари. Использовал против лугару их же магию. Спастись в ту ночь не удалось никому. За это вожди племён прокляли его, а с ним и всех тогда ещё не рождённых Донеганов. Раз в месяц мужчины нашей семьи вынуждены превращаться в волков. Поверь, не мы выбрали такую судьбу. Её за нас выбрал Даген Донеган. Мы — отражение его звериной сути.

— И даже дети? — Мишель не заметила, как перешла на шаг, а потом и вовсе остановилась. Обернулась и затихла, ожидая ответа, на какой-то миг забыв, как дышать.

— Проклятие обретает силу в двадцатипятилетнем возрасте. Столько было Дагену, когда он напал на оборотней.

— А что же Катрина и Аэлин?

— Лугару наказали Каролину за прелюбодеяние, превратив в пленницу дома, который она так ненавидела. Магия не выпускала её за пределы Блэкстоуна.

— Значит, и они тоже…

Мишель недолюбливала Катрину за высокомерие. К мисс Кунис же испытывала стойкую неприязнь. А уж когда видела квартеронку рядом с Кейраном… Но сейчас за них нестерпимо болело сердце.

— Никогда не покидали Блэкстоун, — кивнул оборотень и, горько усмехнувшись, закончил: — Они — вечные пленницы. Мы — звери.

— И та служанка… — слова сорвались прежде, чем Мишель успела затолкнуть их в себя обратно.

Закусила губу и отшатнулась от тьмы, захлестнувшей серые глаза.

Глаза волка. Животного.

— Я не мог себя контролировать. Мишель! — Кейран удержал вновь готовую сорваться девушку, бережно привлёк её к себе. — Эта часть моего естества мне не подвластна.

Пленница забилась в его руках, но Донеган не отпускал. Обнимал крепко и одновременно нежно, не позволяя ей вырваться. Пока она, уставшая, опустошённая эмоциями, наконец не затихла.

— Но я никогда, слышишь, никогда не сделаю тебе больно. Не бойся меня, ангел. Только не меня. Я никогда не причиню тебе вреда.

Горячие пальцы касались кожи, скользили мягко, повторяя оставленные на щеках чуть заметные узоры дождя. Чувствуя, что пленница начинает успокаиваться, а сам он от её близости, наоборот, снова сходит с ума, молодой человек уступил искушению. Нашёл сладкие губы губами. Мягкие, податливые, они раскрылись, покоряясь. Поддаваясь его напору, его жажде. Желанию быть с ней, чувствовать рядом. Вдыхать этот кружащий голову запах.

Выпивать горячее дыхание, а с ним и все страхи. Ощущать, как сердце под ладонью начинает биться уже не так тревожно. Его же собственное как будто участвовало в скачках на выживание.

В тот момент для Донегана было неважно, что он не имел права её касаться. Что Мишель Беланже должна достаться Галену, а ему следовало держаться от неё подальше.

И уж точно не следовало так исступлённо, так жадно целовать бунтарку.

Но разве можно устоять перед этим кареглазым соблазном?

Дождь усилился, обрушившись на них водопадом. Напитавшееся тьмою небо всё чаще сотрясалось громовыми раскатами. Но единственное, что слышал и ощущал Кейран Донеган, — это хрупкую девушку рядом с собою. Уступившую не страхам — чувству.

И он больше не желал никогда выпускать её из своих объятий.

Если бы не слабый стон сквозь ставшие белыми губы:

— Мне плохо. Очень холодно…

Девушка в его руках обмякла. Мокрое личико стало что алебастровая маска; нежная кожа, несмотря на вечернюю прохладу, ещё минуту назад пылавшая под его пальцами, теперь была холоднее мрамора.

А у Кейрана всё внутри вдруг похолодело от страха. Подхватив невесомое тело, молодой человек понёс пленницу обратно. Проклиная погоду, прабабку Каролину с её демоновыми каракулями и отца, из-за вмешательства которого Мишель в последнее время была сама не своя.

— Да чтоб вас всех аллигаторы сожрали! Где она, я тебя спрашиваю, могла это найти?! — потрясая в воздухе потрёпанной книжицей, которая, казалось, вот-вот рассыплется ветхими страницами, прогремел Сагерт Донеган.

Король хлопка был вне себя от гнева. Не успел он вернуться из «Белой магнолии», где в приятной компании старых знакомых приятно проводил время, как ему тут же испортили настроение. Сначала доложили о скоропалительном отъезде среднего сына, непонятно какого демона прихватившего с собой пленницу. А стоило Сагерту переступить порог дома, как из библиотеки выскочила Аэлин и истерично заявила, что Беланже хватило наглости совать свой нос в их семейные тайны, рыться в их прошлом.

Дневник маленькая дрянь читала!

Жаль, в наказание за любопытство нельзя хорошенько эту девку выпороть! Он бы лично с удовольствием исхлестал плетью её нежную белую спину.

— Какая разница, где она его нашла, — огрызнулся Кейран, которому не было дела до исповеди прелюбодейки, как и до того, что Мишель открылась постыдная тайна его семьи.

Наоборот, он испытал облегчение, когда признался. Когда понял, что она его боится, но… не отталкивает. Просто не может оттолкнуть, привязанная к нему этим безумным, иррациональным чувством, которое сжирало его изнутри все последние дни.

Наверняка Мишель оно тоже мучает. Иначе бы не тянулась к нему со всей страстностью, позабыв о страхах, пылко отвечая на каждый сумасшедший поцелуй.

Сагерт раздражённо дёрнул за галстук: несмотря на то, что в раскрытые настежь окна врывалась ночная прохлада, принося с собой запахи дождя, вязкую сырость с болот и далёкий гул постепенно стихавшего ненастья, ему казалось, что в комнате невыносимо жарко, и воздуха катастрофически не хватает.

Последней каплей для хозяина Блэкстоуна стало возвращение до нитки промокшего отпрыска, державшего на руках их проблему. Которая в самом ближайшем будущем должна была стать для Донеганов спасением.

Если бы не треклятое похищение, усложнившее жизнь им всем.

Сагерт мысленно порадовался, что уговорил старшего сына этой ночью не возвращаться на плантацию, а провести какое-то время в городе. Наследнику, помешанному на их не в меру любопытной гостье, всё сложнее становилось сдерживать свои порывы. Это странное, маниакальное увлечение Галена девушкой уже всерьёз тревожило Сагерта.

Как будто ему больше не о чем было беспокоиться.

Узнай наследник, что сумасбродная девчонка, которую он так отчаянно желал, весь вечер провела с его братом, и скандала было бы не избежать. Да что там скандала! Они бы наверняка друг другу кулаками рёбра пересчитали. И это ещё больше ранило бы Аэлин.

В довершении ко всему девчонке сделалось плохо. Послать за доктором они не могли, иначе бы пришлось потом отвозить этого самого доктора на болота. С простреленной головой. Да и что тут мог поделать мистер о’Доннелл, если пленница потеряла сознание из-за магии бокора. Тафари ведь предупреждал, что девушке придётся несладко.

Но ничего, пусть помучается немного. За то, что из-за неё страдала Аэлин. И оба его отпрыска как будто с ума сошли. Превратились в одержимых этой маленькой бунтаркой.

«Ведьма. Настоящая ведьма!» — Сагерт залпом опрокинул в себя бурбон. Тот, что хранил для особых случаев, выдержанный в бочках из-под хереса.

Сегодня, мужчина рассудил, как раз такой случай: его средний сын переступил все границы дозволенного. Донеган поморщился, но не от горечи, обжёгшей горло, а от сменяющих друг друга мыслей, и каждая последующая была мрачнее предыдущей.

— Что с ней теперь будет? Что ты с ней сделал?! — упёрся ладонями в столешницу Кейран.

— Угомонись. — Сагерт отбросил в сторону дневник, придавив им ворох просмотренной корреспонденции. В основном это были приглашения от соседей и поздравления по случаю недавно состоявшейся помолки. — Ни слова Галену. Он не должен узнать о том, что ты с ней где-то шлялся. Катрину и Аэлин я уже предупредил.

— Плевать на Галена! — прорычал Кейран, в сердцах едва не добавив: «Плевать на них всех!». В последний момент сдержался и, не сводя с отца тяжёлого взгляда, требовательно спросил: — Что ты собрался делать с Мишель?

— Что она уже узнала? — вопросом на вопрос ответил Сагерт, в планы которого не входило отчитываться ни перед кем.

— О Дагене. О Каролине. О том, что мы убийцы. — С мстительным удовлетворением заметил Кейран, как лицо Короля хлопка исказилось гримасой недовольства.

— О Катрине и Аэлин?

— Мишель знает только о том, что магия удерживает их в Блэкстоуне.

Мужчина хмуро кивнул. Откинулся на спинку кресла и провёл пальцами по растрескавшемуся переплёту дневника.

— Ничего, и это тоже можно исправить. Скоро она забудет и о проклятии.

Услышав тихие слова отца, Кейран весь внутренне напрягся и осторожно поинтересовался:

— Хочешь уничтожить её воспоминания? Это потому у неё постоянно болит голова?

— Я лишь пытаюсь вернуть Мишель родителям. Но так, чтобы потом самому не лишиться своих детей.

— У магии вуду, любой магии, всегда есть цена. Отец! — взволнованно воскликнул молодой человек. — Чем на этот раз будешь расплачиваться?

— Как обычно, деньгами, — пожал плечами Сагерт. — Бокор в обиде не останется.

Кейран сдержался, хоть и сам не понял, как сумел совладать с полыхнувшей в груди яростью. Как не набросился на отца, в чертах которого не нашёл ничего, кроме отчаянной решимости и безразличия. Сагерта не заботили последствия. А единственный бокор, с которым водил дружбу папаша, звался Тафари. Старик с болот… О нём ходила дурная слава. Кейран помнил историю про бывшего хозяина Тафари, свихнувшегося и пустившего себе пулю в лоб. И это был не единственный случай, когда люди, так или иначе связанные с колдуном, становились безумцами.

Если он позволит отцу в одиночку решать их проблемы, а сам останется в стороне, у Мишель Беланже не будет будущего. Какое может быть будущее у сумасшедшей?

Раздался тихий стук в дверь. Получив разрешение войти, в кабинет проскользнула рабыня в цветастом тиньоне, разбиравшаяся в травах и готовившая простейшие целебные снадобья. Это она избавляла от мелких хворей рабов в Блэкстоуне. Ей и поручили заняться лишившейся чувств гостьей.

— Девушке уже лучше. Сейчас она спит.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Сагерт и повелел, потянувшись к тлевшей в малахитовой пепельнице сигаре: — Этой ночью будь с ней. И если снова почувствует себя хуже, сразу доложи мне.

Кивнув, служанка растворилась в полумраке холла. Кейран собирался последовать за женщиной, когда в спину ударило резкое:

— Держись подальше от Беланже и не создавай мне ещё больше проблем. Если из-за ваших с Галеном глупостей пострадает Катрина…

— Ты перестреляешь нас, как бешеных псов. Нет необходимости мне об этом напоминать, отец. Я и так прекрасно помню о твоём «запасном плане», — усмехнулся молодой человек и вышел, прикрыв за собой дверь.

Гонимый из поместья навязчивой идеей: как можно скорее отправиться на болота к отшельнику.

ГЛАВА 17

Ноги Мишель в столовую не несли, но ничего не поделаешь, приходилось идти. Здороваться с членами, как оказалось, проклятой семьи и занимать место под их пронизывающими взглядами. Девушка мысленно порадовалась, что хотя бы не было Галена. Одним оборотнем за столом меньше — и то хорошо.

Под утро пленнице полегчало. По крайней мере, её больше не бил озноб и терзавшие всю ночь кошмары наконец выпустили её сознание из своих силков.

— Как самочувствие, Мишель? — будничным тоном поинтересовался Сагерт, откладывая газету и поднося к губам чашку с кофе, над которой вилась тонкая струйка пара.

— Мне уже лучше, — отозвалась пленница. Правила хорошего тона требовали добавить «спасибо», но у Мишель язык не поворачивался благодарить своего тюремщика. Тем более что благодарить его было не за что.

Возможно, именно по вине мистера Донегана в последнее время она чувствует себя перезревшим ямсом, место которому среди отходов на заднем дворе.

— Рад это слышать, Мишель. Рад слышать… — Король хлопка снова раскрыл газету, отгородившись ею от пленницы.

Мишель пожалела, что такой же не было у Аэлин. Пусть бы закрылась чем-нибудь и перестала испепелять её взглядом. Ещё вчера вид насупленной, исходящей ревностью девицы вызвал бы у неё чувства злорадства и удовлетворения. Но сегодня, встретившись взглядом с Аэлин, Мишель не испытала ничего, кроме жалости.

«Не удивительно, что она влюбилась в кузена. По большому счёту, ей ведь здесь и влюбляться больше не в кого», — угрюмо размышляла девушка, пока ковыряла политые сладким соусом вафли.

Теперь она понимала, что для квартеронки Кейран являлся целым миром, просто потому что другого мира Аэлин не знала.

Молодой человек почти не обращал на «гостью» внимания. О чём-то негромко переговаривался с Катриной, привычно делавшей вид, что место, занимаемой Мишель, пустовало.

С трудом протолкнув в себя половинку вафли, пленница поспешила подняться. Извинилась за то, что вынуждена их оставить, сославшись на пусть и отступившую, но всё ещё ощущавшуюся слабость. Мистер Сагерт девушку великодушно отпустил, в то время как его сын после слов о слабости, казалось, был готов пригвоздить Мишель к сиденью взглядом. Смотрел на неё пристально, не то пытаясь задержать, не то стремясь проникнуть в её мысли и понять, о чём она думает. Что сейчас чувствует.

Оказавшись за пределами визуальной досягаемости Донеганов, девушка облегчённо перевела дыхание. Больше всего она боялась, что её начнут расспрашивать о дневнике Каролины Фоулз, в тщетных поисках которого она перерыла всю комнату. Мишель была рада, что Донеганы предпочли не поднимать щекотливую тему. На допрос с пристрастием в том состоянии, в котором пребывала сейчас, её бы точно не хватило.

Мишель и правда чувствовала себя неважно, а потому, вернувшись в спальню, сразу легла в кровать. Хотела ослабить шнуровку платья, но сил даже на это не осталось.

Девушка прикрыла глаза, чувствуя, что начинает проваливаться в трясину сна, в котором оживали её наихудшие страхи.

До самого вечера Мишель то выныривала из беспокойного забытья, то снова погружалась в никак не желавшие отпускать её кошмары. От обеда и ужина пленница отказалась: одна только мысль о еде вызывала в ней рвотные позывы. Мишель не могла есть, не могла читать, даже думать о чём бы то ни было не получалось. Девушку охватила апатия, и как прогнать её, Мишель не представляла.

Такой — потерянной, ко всему безразличной, казалось, утратившей искру жизни — её и застал поздним вечером Кейран. Мишель блуждала где-то между сном и явью, среди чудовищ, поселившихся в её сознании, и тех, что находились с ней рядом в реальности.

Молодой человек притворил за собой дверь и сказал вместо приветствия:

— Я помогу тебе одеться.

Мишель приподнялась на постели, не выказав ни удивления, ни возмущения тем, что Донеган посмел явиться к ней на ночь глядя. Застал её в ночной рубашке и теперь самым бессовестным образом её разглядывает. Впрочем, он уже однажды видел её полураздетой, а до того и вовсе поймал в ванной под ненадёжным покровом из мыльной пены. Мишель флегматично рассудила, что среднего Донегана ей уже нечего стесняться и просто спросила:

— Зачем? — Откинувшись на подушки, она вяло наблюдала за тем, как Кейран, распахнув платяной шкаф, сдёргивает с вешалки первое попавшееся платье и выуживает сложенную вчетверо шёлковую шаль. — Кейран, послушай… Я сейчас не в том состоянии, чтобы отправляться с тобой на прогулку. К тому же Аэлин…

Мишель и сама не знала, зачем упомянула мисс Кунис. Стоило хотя бы одной мысли о ней просочиться в разум, и Мишель начинало грызть раскаянье. У неё ведь было столько поклонников… Но ей их оказалось мало, и она лишила Аэлин внимания жениха.

И вот теперь этот самый чужой жених, от которого Мишель, сколько ни пыталась, не могла отвести взгляда, приглушённо ругаясь, всё пытается отыскать митенки и шляпку.

— Куда вы их только деваете?!

Наконец, обнаружив всё, что ему было нужно, Кейран сбросил вещи на кровать и протянул Мишель руку, чтобы помочь подняться.

— Остальное потом соберут.

— Но что ты задумал?

Спорить у Мишель не было ни сил, ни желания. Она послушно облачилась в нижнее бельё, прежде велев Донегану отвернуться, а потом позволила ему затянуть корсет и надеть на неё лёгкое муслиновое платье.

— Так и будешь молчать? — обернувшись и встретившись с Кейраном взглядом, почувствовала, что начинает падать. В серую бездну глаз, медленно в ней растворяясь.

И ей уже не хочется вспоминать об Аэлин. Не хочется о чём-то спрашивать. Только смотреть в эти глаза цвета предрассветных сумерек, просто стоять вот так, замерев, в его присутствии.

— Поговорим по дороге. — Кейран набросил девушке на плечи шаль и быстро завязал ленты капора. — А сейчас надо уходить.

«Наверняка криво завязал», — подумалось Мишель, но она не стала задерживаться на этой мысли. Как и на кружевных митенках, которые Донеган попросту запихнул себе в карман, не желая больше тратить время на сборы.

— Уходить куда?

— Из этого дома.

— Но…

Пленница осеклась, когда её подхватили на руки и сказали, одной коротенькой фразой разом прогнав и слабость, и апатию:

— Я похищаю тебя, Мишель.

Сердце в груди забилось быстрее.

— Если это одна из ваших шуточек, мистер Донеган, то не самая удачная, — обхватив шею молодого человека руками, заметила пленница.

Старые половицы тоскливо скрипели под его тяжёлой поступью, и пусть каждый шаг приглушала ковровая дорожка, узор которой стёрло полуночной тьмой, Мишель они казались оглушительно громкими.

— Я вполне серьёзен и настроен более чем решительно, — без тени улыбки, которой обычно сопровождалась каждая его острота, заверил пленницу Кейран.

Мишель даже не стала спрашивать, куда он собрался её увезти, потому как была уверена: не успеют они добраться до лестницы, как откуда ни возьмись выскочит вездесущий Бартел. Или мистер Сагерт степенно выплывет из своего кабинета и, пока они будут спускаться, будет прожигать их взглядом. А может, дорогу им преградит преисполненная негодования мисс Чопорная Ледышка — Катрина. Или её кузина своими криками всех переполошит.

Мишель уже со счёту сбилась, сколько раз пыталась она выбраться из ненавистного дома. Долгое время не теряла надежды. Сначала та горела ярко, потом просто тлела, а с возвращением в поместье мистера Сагерта рассыпалась пеплом. Мишель устала надеяться, устала ждать чуда и почти смирилась с мыслью, что покинет Блэкстоун только тогда, когда это будет угодно Королю хлопка.

Она была благодарна Кейрану за это неожиданное проявление благородства, за искренний смелый порыв, но нисколько не сомневалась, что их путешествие закончится, даже не успев начаться. В доме или в лучшем случае у ворот, где ей представится возможность несколько коротких мгновений полюбоваться фрагментами свободы — проглядывавшей сквозь кованый узор ворот широкой дорогой.

Вот только какой в этом смысл? Лишь душу себе лишний раз разбередит.

— Кейран, это глупая затея, — напряжённо оглядываясь по сторонам, шепнула своему похитителю девушка.

— Глупо будет оставить тебя здесь и ждать, пока из-за магии вуду сойдёшь с ума.

— О чём это ты говоришь?!

От резкого контраста — из тёплого дома в прохладу ночи — у Мишель закружилась голова. А может, она кружилась из-за всего, что с ней происходило и что сейчас слышала.

— Отец хотел, чтобы ты забыла о безумствах Галена. О Блэкстоуне и о проклятии… Но цена у забвения слишком высока. Для тебя. А этого (чтобы ты расплачивалась) не хочу я.

— То есть… ты и правда похищаешь меня? — Мишель захлестнуло волнение, накрыла радость.

— А на что это, по-твоему, похоже, ангел?

Только сейчас пленница поняла, что действительно может стать свободной. И Галену, выдернув из вольта иголку, наконец подарит свободу.

Тем страшнее стало осознание, что самонадеянный план Кейрана вот-вот провалится. Девушка едва не застонала, когда увидела вырисовывающуюся в конце аллеи высокую мощную фигуру раба, и тут же мысленно отругала саму себя. Ведь знала же, что этим всё и закончится! Кто-то обязательно их заметит, попытается остановить. И даже если Кейран велит слуге убраться с дороги, ничто не помешает тому броситься в дом и разбудить хозяина. Да они даже до межи не успеют добраться, как их нагонят и приволокут обратно!

— Кейран…

— Успокойся, малышка, Адан нас не выдаст, — словно прочитав её мысли, мягко проговорил Донеган.

Только когда они поравнялись с темнокожим верзилой, пленница узнала в нём преданного слугу Катрины. Как и прежде невозмутимого, с лицом, лишённым всяких эмоций, смиренно державшего за повод вороную лошадь.

Кейран усадил на неё девушку, а сам, как днём ранее, когда Мишель была вне себе от страха, устроился сзади. Сейчас девушка если чего и боялась, так только того, что кто-то раньше времени обнаружит её пропажу. Ну а Кейрана… С ним, несмотря ни на что, Мишель чувствовала себя защищённой. От всех бед, от всего плохого.

И даже его звериная сущность, как ни странно, больше её не пугала.

— Соберёшь вещи мисс Беланже и привезёшь их на станцию в Торнхилл, — наказал молчаливому слуге Донеган.

Адан отпустил повод; тяжело переступая с ноги на ногу, подошёл к кованому ограждению. Проскрежетал засов, и лошадь, сорвавшись с места, вылетела в распахнувшиеся ворота.

— А если его поймают? — Мишель обернулась, с тревогой вглядываясь во тьму, стремительно поглощавшую сутулую фигуру великана. — Его ведь накажут!

— Не поймают. И, поверь, никто не узнает о его участии. А если даже узнают, Катрина не позволит обидеть своего голема. Ну а отец не сделает ничего, что бы расстроило его любимое сокровище, — в голосе молодого человека одновременно звучали и горечь, и насмешка.

— А вдруг кто-то услышит, как Адан возится у меня в комнате?

— Некому услышать, — привлекая девушку к себе поближе, обнимая и согревая, своим руками, своим дыханием, произнёс Кейран. — Домашние слуги ночами носа из комнат не показывают. У Бартела сегодня выходной. А что касается отца… Немного бурунданги в его любимый бурбон, и он не проснётся, даже если кто-то начнёт палить из пистолета у него под окнами. Комната Аэлин находится далеко от твоей, Катрина же часто мучается бессонницей и обычно принимает перед сном настойку лимонной мяты. Да даже если вдруг и проснётся, всё равно добудиться до отца не сможет.

— Мистер Сагерт тебя убьёт… — Мишель поёжилась, представив, какой окажется реакция хозяина Блэкстоуна.

А когда в поместье нагрянет Гален… Да он же с ума сойдёт от ярости!

— Точно убьют…

Кейран неопределённо хмыкнул, давая понять, что ему безразлична реакция отца или кого бы то ни было.

Чёрные волны вспаханной земли — этого бесконечного, засеянного хлопком океана, сменились лесом, в глубинах которого Мишель чудились подрагивавшие среди листвы потусторонние тени и притаившиеся злые духи. Мысли о последних напомнили ей о словах Кейрана про бокора.

— Но как же чары вуду? Или за пределами Блэкстоуна его магия на меня не подействует? Это потому я постоянно чувствую себя такой усталой?

— День-два и станешь прежней, ангел, — голос, мягкий, вкрадчивый, ласкающий, шёлковой лентой скользнул по волосам красавицы. — Я убедил старика отозвать своё колдовство.

— Убедил?

— Поверь, бокор в обиде не остался. А я, кажется, нашёл способ, который обезопасит мою семью, но и ты при этом не пострадаешь.

— И что же это за способ такой? — Мишель почувствовала, как её снова охватывает волнение. — Кейран, о чём это ты? Куда ты меня везёшь?!

«С этого и следовало начинать разговор!» — недовольная самой собой и собственной беспечностью, подумала девушка и вдруг поняла, что спохватилась слишком поздно: они уже покинули плантацию и теперь неслись вдоль сахарных полей Уоллишей.

— Уже завтра ты будешь в Доргрине, у любимых дядюшки с тётушкой. Но сначала заглянем кое к кому в гости, — обтекаемо ответил Донеган.

— К кому-нибудь — это к очередной колдунье или колдуну? — кисло поинтересовалась пленница.

— Сама понимаешь, я должен подстраховаться, — теперь уже шёпот не ласкал, а неприятно обжигал шею.

Мишель разочарованно усмехнулась. Она-то надеялась, что Кейран не такой, как вся остальная его семейка. Но, как оказалось, надеялась она зря. Если у одного колдуна за безопасность Донеганов нужно было расплачиваться собственным рассудком, то неизвестно, какими окажутся для неё последствия визита к другому прихвостню лоа? Вдруг с ней случится что-то похуже?

Хотя что может быть хуже безумия…

— Что, если мне и от этой твоей магии станет плохо? — Мишель дёрнулась, мечтая вывернуться из сильных рук, которые больше не согревали, а заставляли снова почувствовать себя, как в капкане.

Девушка расстроенно рванулась, а потом замерла, услышав тихие, произнесённые с усмешкой слова:

— А разве я сказал, что чары будут наводить на тебя?

ГЛАВА 18

Несколько секунд Мишель молчала, осмысливая услышанное.

— Я не понимаю тебя, Кейран, — наконец растерянно пробормотала девушка и прикрыла глаза. Отступившая было слабость снова вернулась, сдавив виски стальным обручем, отчего голова вдруг стала непомерно тяжёлой.

— Под заклятием окажешься не ты, а я. Я же сказал, рядом со мной тебе нечего бояться. А сейчас попробуй поспать. Дорога предстоит длинная.

У Мишель не осталось сил на расспросы, одно только желание последовать совету Донегана и провалиться в некое подобие забытья, из которого она то выплывала на поверхность реальности, то снова погружалась в пучину своих страхов. Тех, что никак не отпускали.

Очнулась девушка внезапно, от ощущения чьего-то присутствия. Лес стал гуще, тьма расстилалась за их спинами, следовала за ними, угрожающе щерилась, преграждая дорогу. Тропинка, по которой неторопливо ступала лошадь, теперь была почти неразличимой. Ветви деревьев низко сплетались над головами путников, отчего Мишель казалось, что она снова угодила в ловушку. С той лишь разницей, что в этой, в отличие от Блэкстоуна, хищников водилось гораздо больше.

— Кейран, мне страшно! — Девушка беспокойно оглядывалась, не способная отделаться от чувства, что за ними наблюдают. Что это не ветер треплет листву, а где-то в кустах переминается с лапы на лапу голодный зверь, выжидая удобного момента, чтобы напасть и растерзать.

Даже закралось опасение, вдруг Донеган всё придумал! Вдруг с бокором что-то пошло не так, и вместо того, чтобы доставить её к колдуну, Сагерт велел своему сынку отвезти пленницу куда подальше, в самую глухую чащу, чтобы… Мишель не хватило духу закончить мысль, калёным железом обжёгшую сознание.

— Ты так и не сказал, куда меня везёшь.

— Мы в нескольких милях от Торнхилла, — голос Донегана, в отличие от голоса беглянки, звучал совершенно спокойно.

— Но что мы тут забыли?! — истерично вскрикнула Мишель.

Её начало знобить. Ошибочно решив, что девушка замёрзла, Кейран поправил соскользнувшую с плеча шаль и будничным тоном, словно они ехали по центральной, щедро освещаемой фонарями улице Нью-Фэйтона, а не пробирались по полной пугающих теней и звуков чаще, сказал:

— Заглянем в гости к моим знакомым, а потом, обещаю, сядем на первый же поезд до Доргрина. Уже к обеду будешь у своих родственников.

— Ты поедешь со мной? — волнение в голосе девушки смешалось с надеждой.

— Хочу удостовериться, что ты попадёшь к своей родне, а не вляпаешься ещё в какую-нибудь историю. Я отправил им вчера телеграмму от имени твоих родителей.

Мишель не видела лица Кейрана, но почувствовала его улыбку.

— Наверное, ждёшь не дождёшься, когда сможешь их увидеть.

Скажи ей кто-нибудь нечто подобное пару недель назад, и Мишель рассмеялась бы в голос. Но сейчас ей не терпелось оказаться в объятиях любящих родственников, укрыться ото всех пережитых кошмаров в их небольшом по сравнению с Лафлёром, но таком уютном домике, в самом конце Жасминовой улицы. Там она вновь обретёт покой и уверенность в будущем, которых лишилась по милости Донеганов. Осталось только как-то добраться до Торнхилла.

На просеке было гораздо светлее. Луна и звёзды здесь светили ярко, и Мишель уже готова была поклясться, что в зарослях действительно кто-то прячется. Кейран натянул поводья, заставляя лошадь остановиться, и огляделся по сторонам, будто искал кого-то.

— Разве ты это не чувствуешь? — напряжённо озираясь, выдохнула девушка. — Здесь кто-то есть!

— Я на это очень надеюсь, — усмехнулся молодой человек и, к удивлению Мишель, громко выкрикнул: — Я пришёл поговорить с Великим сагамором!

Все прошлые страхи вдруг показались Мишель абсолютно никчёмными. Она была готова к встрече с мамбо или бокором (да хоть со всеми духами лоа!), но уж точно не ожидала, что предстанет перед вождём лугару. Столкнётся с их заклятыми врагами, земли которых они когда-то у них отобрали.

— Совсем сдурел?! — Боясь пошевелиться, Мишель смотрела на приближающихся к ним волков. Жёлтая луна в клочьях облаков отражалась в глазах оборотней, и в её неровном свечении беглянка видела, как искажаются в хищных оскалах и без того пугающие морды. Мишель понимала, даже если Кейран догадался взять с собой пистолеты, отбиться от целой стаи им не удастся.

— Не трясись, Мишель, они чувствуют твой страх, и он им не нравится.

— Мне тоже… не нравится, — судорожно сглотнув, хрипло прошептала девушка, тщетно ища в себе силы оставаться хладнокровной. Но голос всё равно предательски дрожал, и ледяная дрожь накатывала удушающими волнами.

— Не бойся лугару. Они не причинят нам вреда, — попытался успокоить девушку Кейран.

— Ты, как обычно, слишком самоуверен! — фыркнула та.

— А ты чересчур труслива.

Последние слова Донегана неприятно задели, и Мишель притихла. Даже пыталась храбриться, чтобы больше не давать повода этому сумасшедшему над ней посмеиваться. Вот только так и не сумела заставить себя не дрожать под цепкими, пронизывающими взглядами жёлтых глаз, и, затаив дыхание, вслушивалась в шелест пожухлой травы и треск мелких веток под тяжестью волчьих лап.

Спустя несколько минут, за которые Мишель казалось, она успела поседеть или, по крайней мере, постареть на десяток лет, в ажурном плетении листвы начали мелькать отблески огня. Следуя за волками, путники выехали на расчищенную от деревьев местность. Девушка увидела несколько дюжин хижин, выстроенных из брёвен и смешанного с глиной хвороста. Самая большая располагалась посреди этих грубых строений — высокий шалаш из коры и ветвей. В ней, как шепнул беглянке на ухо Кейран, проходили советы племени и возносились молитвы почитаемому среди здешних лугару божеству. Перед самым входом в хижину был врыт маленький раскрашенный столб с витиеватыми насечками — тотем племени.

Несмотря на глухой час, оборотни не спали. С десяток пылающих куч хвороста, расположенных в отдалении от хижины советов, и ярко полыхавший посреди поляны костёр свидетельствовали о том, что лугару бодрствовали. Как будто знали, что этой ночью к ним нагрянут незваные гости.

Кейран спешился и помог спешиться Мишель. Девушка опасливо вертела головой, исподлобья поглядывая на приближающиеся к ним высокие смуглые фигуры. Многие мужчины-лугару были обнажены по пояс, женщины носили светлые платья простого кроя. Их густые тёмные волосы, разделённые на прямые проборы, были заплетены в толстые косы. Головы большинства мужчин были обриты, за исключением длинных пучков волос, в которых путались крашеные перья.

Из толпы, обступившей пришельцев, отделился высокий крепкий мужчина, при виде которого Мишель почувствовала себя совсем крошечной. Грубо разрисованная маска мешала рассмотреть лицо дикаря, но девушке почему-то подумалось, что он может быть одного возраста с мистером Сагертом. Уже немолодой, но ещё достаточно сильный. Уж точно будет посильнее Кейрана, который по сравнению с великаном казался тщедушным мальчишкой.

Свободные одежды лугару ниспадали до самых пят. Голову мужчины покрывал совершенно нелепый, по мнению Мишель, сделанный из перьев головной убор, чем-то похожий на распушившийся хвост павлина.

Кейран шагнул вперёд, загораживая собой девушку, и заговорил на незнакомом ей языке. Мишель удалось разобрать только одно слово — «сагамор», значение которого ей было известно. Так почтительно лугару обращались к своим вождям.

Оборотень молча выслушал Донегана и так же молча посторонился. А с ним расступились и остальные, пропуская путников к костру. Мишель мало что знала об обычаях лугару, но в памяти вдруг всплыл давнишний рассказ О’Фарреллов о дикарях. Братья утверждали, что оборотни приглашали к костру только тех, к кому были расположены, и девушка облегчённо выдохнула.

— Пойдём! — Кейран взял её за руку и повёл за собой.

Мишель вздрогнула, услышав резкий окрик одной из женщин, что обступили их со всех сторон и теперь рассматривали с таким пристальным вниманием, словно видели перед собой подстреленную на охоте дичь, из которой можно будет приготовить густой, наваристый суп.

— Нас просят сесть, — пояснил Донеган, указывая на постланные возле костра похожие на чернильные кляксы медвежьи шкуры.

— А я думала, хотят съесть, — мрачно пошутила Мишель и, беря пример со своего спутника, послушно опустилась на колени.

Кейран уселся, скрестив ноги, замер в совершенно расслабленной позе, словно ночные посиделки возле костра в окружении оборотней были для него обычным делом. Его безмятежный, невозмутимый вид окончательно успокоил Мишель, и она, позабыв о своей тревоге, принялась украдкой смотреть по сторонам. Изучать поселение и дикарей, которых прежде ей встречать не доводилось.

Из-под полуопущенных ресниц девушка с интересом наблюдала за тем, как несколько волчиц в человеческом обличье, подступив к жаркому пламени и что-то негромко напевая, начинают двигаться в такт своим напевам, то подаваясь к костру, то бесшумно от него отступая, обходя по кругу и замирая на какую-то долю секунды, а потом снова увлекая себя в этот мистический танец. Тягуче-медленно, плавно взмывали в чёрное небо их тонкие в браслетах руки, извивались подобно языкам пламени, и низкие глубокие голоса разносились по всей поляне.

— Что они делают? — подавшись к Кейрану, шепнула девушка. Как зачарованная следила она за движениями стройных, гибких фигур, за отбрасываемыми ими тенями, что скользили по земле и танцевали вместе со своими хозяйками.

Если дикий танец прислужниц Мари Лафо в ту роковую ночь её напугал и вызвал лишь одно желание — заткнуть уши и зажмуриться, то от волчиц не хотелось отводить взгляда.

— Приветствуют в танце своё божество. Многоликую Эстсанатлеи, — так же тихо ответил Кейран. — В песне они взывают к ней, чтобы богиня услышала их призыв и откликнулась на их просьбу.

— Связанную с нами?

— С тобой и со мной, — прикрывая глаза, как будто тоже впадая в транс, в который, танцуя, погружались темноокие красавицы, подтвердил молодой человек. — Если Эстсанатлеи будет угодно, она свяжет нас чарами.

— Это ещё зачем?! — заволновалась Мишель.

Чары… Опять чары! Ей казалось, она уже насквозь ими протравлена. Магией Королевы, магией бокора. Теперь вот ещё лугару поставят на ней своё колдовское клеймо, как на какой-то корове!

— Выпей, — кивнул на пиалу Донеган. — Это нужно для ритуала.

Мишель вспомнила о юной служанке в доме Мари Лафо, точно так же предлагавшей ей отведать неизвестного снадобья. Выпив которое, Мишель потеряла над собой контроль, позволила Королеве провести тот жуткий обряд, в результате которого магия вуду связала их с Галеном крепкими узами.

И вот теперь ей фактически предлагали то же самое.

Видя, что девушка колеблется, Кейран повторил, мягко, но настойчиво:

— Мишель, так надо. Сколько раз я ещё должен буду пообещать, что всё с тобой будет в порядке? Сколько раз доказать, что не желаю тебе зла, чтобы ты наконец начала мне доверять?

— Я доверяю тебе, — не слишком уверенно отозвалась девушка, вдруг снова почувствовав себя в западне.

Затравленно огляделась по сторонам, выхватывая взглядом притаившиеся то тут то там высокие полуобнажённые фигуры мужчин-оборотней. Они стояли неподвижно во тьме, до которой пламя костра было не в силах дотянуться. Огромные тёмные статуи, как будто тюремщики. Надзиратели.

С неохотой приняв из рук девочки-лугару питьё с резким травяным запахом, Мишель замерла, сжимая миску одеревеневшими от напряжения пальцами.

— Ты не ответил на мой вопрос, — упрямо посмотрела она на Донегана. — Зачем связывать нас магией?

— Если мы будем связаны, твои слова и действия (не все, некоторые) будут отражаться на мне. — Заметив, как у пленницы расширяются глаза, не то от удивления, не то снова от страха, Кейран поспешил уточнить: — Это будет односторонняя связь, на тебя она никак не будет влиять. Пойми, Мишель, я должен подстраховаться и обезопасить свою семью.

— Слова, действия? Что ты имеешь в виду? — Мишель нахмурилась, предчувствуя, что следующие откровения Донегана ей не понравятся ещё больше.

— Если ты расскажешь о похищении, кому угодно; хотя бы заикнёшься о том, что натворил Гален и о нашем семейном проклятии, мне станет плохо. Сама ты ничего не почувствуешь — даю слово. На тебе магия лугару никак не отразится.

— Плохо? Насколько плохо? — одними губами прошептала девушка.

Она ещё не успела глотнуть зелья, а голова уже вовсю кружилась. Танцующие фигуры смазывались перед глазами, сливались с языками рвущегося к звёздам пламени. Сами становились этим пламенем.

Голосам лугару вторили удары барабанов, и Мишель боялась, что из-за их резкого, утробного боя она не расслышит слов Донегана.

А когда всё-таки их услышала:

— Тогда я навсегда останусь волком, малышка, — тут же об этом пожалела.

— Ты настолько уверен, что я сохраню вашу тайну? — нервно затеребила Мишель кончик шали.

— Не уверен совершенно. Но я предпочитаю рискнуть собой, чем заведомо жертвовать тобой.

Последние слова Кейрана окончательно сбили девушку с толку, она даже не заметила, как сделала один осторожный глоток. За ним другой и третий побольше, пока Донеган не забрал у неё зелье. Горькое и вместе с тем пряное на вкус, оно сразу ударило в голову, отчего Мишель почувствовала лёгкую слабость во всём теле. А с ней и приятное волнение.

Кейран действительно был готов рискнуть ради неё всем… Собой, своей жизнью. Немыслимо.

— Я буду молчать, — наконец твёрдо произнесла девушка, не желавшая ни одному из Донеганов такой судьбы: всю оставшуюся жизнь провести под личиной волка.

К тому же Мишель понимала: в том, что её похитили, она тоже виновна. Будет несправедливо, если только Гален понесёт наказание, а она в глазах общества Анделианы останется лишь невинной жертвой мужского коварства. Ну а то, что придётся помалкивать о гибели служанки… Что ж, это цена, которую она готова заплатить за благополучие Кейрана Донегана.

— Я буду молчать, но при одном условии, — деловито уточнила девушка и, вскинув голову, посмотрела в глаза молодому человеку. Сейчас в них отражались отсветы огня, напитывая радужку янтарным блеском и делая Кейрана ещё больше похожим на дикого зверя. Волка, а не человека.

— Я, значит, тебя спасаю, а ты в благодарность за это мне ещё и условия ставишь? — рассмеялся Кейран. — Вообще-то я надеялся на кое-какую другую благодарность, малышка, — добавил он многозначительно, погладив девушку по щеке, отчего Мишель вспыхнула и неловко отстранилась.

Ей, в отличие от Донегана, было не до веселья и уж тем более не до заигрываний. Мишель даже не улыбнулась в ответ на очередной ироничный намёк Кейрана. Вместо этого спросила, пытливо и серьёзно глядя на своего спасителя:

— Зачем Галену нужна была Флоранс? А теперь… я?

— Отец выяснил, что магию шейвари может поглотить только такая же могущественная магия. Должно произойти слияние, и тогда одна сила уничтожит другую.

— Слияние… — эхом подхватила Мишель. — Вы лишитесь ваших способностей, а вместе с ними…

— Выходит, всё дело в нашем источнике.

Донеган кивнул:

— Для ритуала нужны наследники, потому что именно они несут в себе силу рода. В младших братьях и сёстрах она проявляется значительно слабее или не проявляется вовсе. Как, например, в Катрине: в ней нет ни капли силы.

— Теперь понятно, зачем Гален сватался к Флоранс.

Мишель поёжилась, вдруг осознав, какую роль она сыграла во всей этой истории. Если бы не приворот, её сестра сейчас готовилась бы к свадьбе, и все Донеганы обрели бы свободу. Катрина и Аэлин перестали быть пленницами, а Гален с Кейраном — убийцами.

И вот из-за неё, из-за её каприза и эгоистичной выходки, ничего этого не случится!

— Теперь уже Флоранс ему не нужна. Ему нужна ты, Мишель, — наблюдая за плавными движениями высоких стройных фигур в светлых платьях, мрачно проговорил Кейран.

— Это всё из-за… — Девушка осеклась, почувствовав, как на неё резко накатывает дурнота и невысказанные слова обжигают горло. Так происходило всякий раз, когда она пыталась признаться в постыдном сговоре с Мари Лафо, и всякий раз магия вуду надёжно запечатывала ей рот.

— Из-за того, что Флоранс тебе не родная сестра, — помешкав, признался молодой человек, рассудив, что Мишель скоро всё равно узнает правду. — Она дочь твоей тётки из Старых Земель. Мистер Вальбер признал Флоранс своей, но на самом деле силу источника наследуешь ты, Мишель. Ты должна выйти за Галена. Иначе погибнут Катрина и Аэлин.

Поражённая, ошеломлённая открывшейся о сестре правдой, Мишель не сразу обратила внимания на последние слова Донегана. Широко распахнув глаза, девушка наблюдала за приближением к костру шамана, как и сагамор носившего вырезанную из дерева разукрашенную маску и безразмерную хламиду, оттенявшую бесчисленные амулеты на груди мужчины. Они позвякивали при каждом его движении, вплетаясь в уже звучавшую ритуальную мелодию, вместе с пламенем танцевавшую над полем.

— Но почему они должны погибнуть? — наконец опомнилась девушка и пристально посмотрела на Кейрана.

— Это одно из наказаний шейвари. Каролина умерла вскоре после рождения ребёнка. Не выдержала жизни в заточении в Блэкстоуне. Все женщины в нашей семье обречены следовать за ней в могилу, когда им исполняется двадцать три. У Аэлин ещё есть время, а вот жизнь Катрины скоро оборвётся. Ваша с Галеном свадьба — её последний шанс на будущее и свободу, — глухо закончил Кейран и залпом опрокинул в себя то, что ещё плескалось на дне глиняной посудины.

Мишель пожалела, что не оставил ей этого хмельного напитка, хотя бы немножко. После всего услышанного единственное, чего ей хотелось — это скорее забыться. Опьянеть, захмелеть, отключиться. Лишь бы не чувствовать, как в груди больно колет сердце. Не думать о том, что магия вскоре лишит жизни Катрину Донеган. А она может её спасти. Может, да только одна мысль выйти замуж за Галена ввергала Мишель в панику и отчаянье. Ещё бОльшие, чем испытывала она, будучи пленницей в прОклятом доме.

Голоса лугару нарастали, перекликаясь с боем барабанов и далёким воем затерявшейся где-то в лесных чащобах стаи. Мишель сидела, прямая и напряжённая, не способная оторвать взгляда от пламени костра: свободного, непокорного. Когда-то и она такой была. А теперь, даже оказавшись на воле, девушка по-прежнему чувствовала себя пленённой. Теми же злыми чарами, что сковали всех Донеганов.

Повинуясь приказу шамана, Кейран поднялся, чтобы последовать за лугару в очерченный пламенем круг.

Протянул девушке руку со словами:

ЧАСТЬ III

Охотник и жертва

ГЛАВА 1

Две недели спустя

— Не успела Беланже вернуться, как ты уже встал в стойку и сломя голову бросаешься в Лафлёр. Дал бы девчонке хотя бы передохнуть с дороги. — Кейран стоял в ленивой позе, прислонившись к перилам крыльца, и, скрестив на груди руки, с мрачной усмешкой наблюдал за Галеном.

Вот тот нацепил широкополую соломенную шляпу и, прежде чем забраться в коляску, обернулся к брату.

— Я дал ей достаточно времени, чтобы передохнуть и выдохнуть. Моли Всевышнего или кого угодно, чтобы в Лафлёре меня приняли, как гостя, а не скрутили и не потащили в полицию, как преступника.

— Если это случится, у меня не станет младшего сына, — проговорил показавшийся в тот момент из дома Сагерт Донеган.

— Старшего, в общем-то, тоже, — невозмутимо заметил Кейран, за что был удостоен полного глухой ярости взгляда от брата и сурового, укоризненного от отца.

— Из-за тебя… — рванулся было к нему Гален, но Король хлопка встал между сыновьями, предотвращая очередную стычку, грозившую закончиться выяснением отношений на кулаках.

И так уже за последние дни несколько раз сцеплялись, и у Сагерта не было ни малейшего желания развлекать прислугу очередным скандалом.

— Благодаря мне она не сошла с ума, — покосился Кейран на отца, после чего обратился к брату: — И если бы Мишель заговорила, тебя бы уже давно скрутили и потащили в полицию. А я бы ночами выл на луну, вместо того чтобы с утра до вечера выслушивать твоё нытьё.

— Ты поступил очень опрометчиво, Кейран, — хмуро произнёс мистер Донеган.

— Мы это уже сто раз обсуждали, отец, — отрываясь от перил, раздражённо откликнулся молодой человек.

— Но теперь она помнит всё! — прорычал Гален, нервным движением сбрасывая с головы шляпу и швыряя её на сиденье коляски.

Он бы и рукава с удовольствием закатил и бросился на брата. Одно только присутствие отца и отрезвляло.

— Ну, значит, тебе придётся очень постараться, чтобы получить от неё заветное: «О, Гален, я согласна!».

— Для тебя это всё игра, Кейран? — выцедил наследник. — Или ты забыл, что от её решения зависит будущее нашей семьи?

— Я-то всё помню. А вот у тебя, похоже, проблемы с памятью, раз винишь во всём, что произошло, меня и не понимаешь, что сейчас разбираешься с последствиями своих решений.

— Да когда же вы уже успокоитесь, — тяжело вздохнул мистер Донеган и хмуро бросил, оглядываясь на младшего отпрыска: — Лучше бы ты, Кейран, оставался в Тенненсе.

— Лучше бы Гален не похищал сестру своей невесты, — огрызнулся в ответ молодой человек.

Отвернулся, собираясь уйти, чтобы не видеть, как брат помчится в Лафлёр замаливать перед Беланже свои грехи и делать Мишель треклятое предложение, но запнулся на верхней ступени, услышав тихие слова отца, адресованные наследнику:

— Делай что угодно, но её уговори. Мишель была в тебя влюблена. Заставь её почувствовать это снова.

Кейран поморщился. Сам того не осознавая, сжал руки в кулаки, ощутив, как засаднили содранные костяшки — результат недавнего «общения» с братом. Молодой человек поспешил скрыться в доме и не увидел, как Гален, сев в экипаж, прижал ладонь к груди. Стиснул зубы, чтобы не закричать, и согнулся пополам, шипя от боли.

— Что с тобой? — с тревогой спросил Сагерт, подаваясь к сыну.

— Сердце, — вытолкнул тот из себя с болезненным хрипом.

Король хлопка нахмурился. В последнее время с наследником творилось что-то неладное. После побега Мишель Гален словно обезумел, стал походить на бешеное животное. Едва не убил Кейрана (в последний момент Бартелу и двум здоровякам-рабам удалось их растащить) и потом не раз порывался отправиться за девчонкой в Доргрин. Пришлось запереть его в спальне и пригласить колдунью, чтобы окружила её чарами, которые не позволили бы ему вырваться на свободу и совершить новые безумства.

Сагерт и сам готов был броситься за Мишель, потому что не разделял уверенности младшего сына. Девчонка будет молчать? Как бы не так! Вот только его появление в доме Шеналлов вряд ли бы что-нибудь изменило. Птичка выпорхнула из клетки и уже сто раз могла нащебетать своим родственничкам о том, где находилась всё это время.

Каждый день Донеган просыпался и засыпал с одной единственной мыслью: сегодня к ним нагрянет полиция, Галена арестуют, и их семья будет опозорена. А если ещё и узнают о проклятии Донеганов… Многие не поверят, но найдутся такие, которые начнут интересоваться, вынюхивать. И кто-нибудь обязательно вспомнит о том, что самый богатый плантатор Юга не жалеет денег на покупку рабов, регулярно наведывается на невольничий рынок Нью-Фэйтона. Даже чаще, чем следовало бы.

Но это всё мелочи по сравнению с тем, что станет с Катриной, если Гален не женится на Мишель. Тогда всё потеряет смысл.

Его жизнь станет бессмысленной.

А Кейран, этот мальчишка(!), рискнул сестрой, поставил на кон всё! Будущее Катрины и Аэлин, благополучие их семьи. Ради девчонки, которая могла стать для них спасением, а теперь в любой момент может превратиться в их погибель.

Однако проходили дни, а полиция в Блэкстоуне не появлялась, и Сагерт Донеган начал понемногу успокаиваться. И даже поверил, возможно, преждевременно, что для них ещё не всё потеряно. Что несмотря на ошибки обоих его сыновей, они сумеют разрушить проклятие шейвари.

Но теперь всё зависело от Мишель.

— Всё ещё болит? — напряжённо вглядываясь в побледневшее лицо сына, спросил мужчина. — Может, послать за о’Доннеллом?

— Я в порядке. Не знаю, что это было, — откидываясь на спинку сиденья, ответил Гален. Пригладил волосы, выдохнул и, приказав кучеру трогаться, потянулся за шляпой.

— Без её согласия можешь не возвращаться, — бросил на прощание мистер Сагерт.

Проводив экипаж взглядом, поднялся на крыльцо и скрылся в полумраке холла.

* * *

Незадолго до этого

— Мисс Мишель! Мисс Мишель! — привстав на носочках, Серафи помахала рукой и заулыбалась во весь рот, когда хозяйка её наконец заметила.

Девушка нетерпеливо пихнула в бок Бернса — высокого, крепкого слугу, которому было велено отправиться на вокзал вместе с Серафи, дабы встретить юную наследницу.

— Давай живее! — поторопила его рабыня.

Важно задрав подбородок, засеменила за мужчиной навстречу многоголосью и суете хлынувших из вагонов на перрон пассажиров.

— Ах, мисс Мишель, что ж вы такая бледная-то! — запричитала рабыня, протиснувшись к своей госпоже. — Неужто вам так понравилось у тётушки с дядюшкой, что и не рады вернуться домой? А ведь как упирались, ни в какую ехать к ним не желали.

Серафи тараторила, переполняемая эмоциями, и никак не могла успокоиться. Она едва не приплясывала возле хозяйки, и, наверное, окажись у неё в руках опахало, непременно бы им воспользовалась. Рабыня готова была пылинки сдувать с юной госпожи, ведь её возвращение означало, что теперь всё снова будет как раньше, то есть замечательно. Мисс Флоранс, характер которой после неудавшейся помолвки с мистером Донеганом, поменялся в худшую сторону, больше не сможет ругать её и наказывать по поводу и без повода.

Мисс Мишель не позволит.

— Ты даже не представляешь, Серафи, как я счастлива вернуться домой. — Мишель улыбнулась слугам. — Снеси скорее мои вещи, Бернс, и поедем в Лафлёр.

Она надеялась, что дома наконец-то почувствует себя в безопасности, потому что в Доргрине всё так же продолжала бояться. Пусть слабость прошла, и физически Мишель чувствовала себя замечательно, но воспоминания о днях, проведённых в Блэкстоуне, не отпускали. С утра до вечера она только и представляла, что после её исчезновения могло твориться в прОклятом доме. Гален, наверное, окончательно обезумел, мистер Сагерт рассвирепел. А Кейран… Всякий раз, стоило Мишель о нём подумать (а думала она о нём, не переставая), как у неё сердце сжималось от страха.

За него и за себя. Девушка подсознательно ждала появления какого-нибудь из Донеганов на пороге дядиного дома. Старалась лишний раз не выходить на улицу, больше всего на свете опасаясь снова быть похищенной безумцем Галеном или его папашей. А может, за ней снова отправят этого премерзкого Бартела…

Однако прошла неделя, а никто так и не появился, чтобы её похитить. Ещё через пять дней Мишель не выдержала и отправила телеграмму родителям с просьбой разрешить ей вернуться в Лафлёр. На следующее утро пришёл ответ: Беланже ждали среднюю дочь, и Мишель, извинившись перед родственниками за то, что не может остаться у них на месяц-другой, попросила купить билет на ближайший до Нью-Фэйтона поезд.

И вот она здесь: стоит на перроне и озирается, опасаясь заметить в толпе Галена. И втайне надеется увидеть другого брата.

— Поедем скорее домой! — разозлившись на себя за эти мысли, нетерпеливо воскликнула Мишель.

Через здание вокзала они прошли к смыкающимся полукругом воротам, сейчас открытым настежь. Сразу за ними в густой тени деревьев Бернс и оставил коляску.

— Сегодня на ужин будут буйабес и рис с креветками, — устроившись напротив госпожи, продолжила частить Серафи. — А ещё пирог с орехами и пудинг из инжира. Ваши любимые. Мисс Лиззи с утра-то сама не своя от счастья. Нянюшка Чиназа едва уложила её после обеда в кровать. Никак не хотела от окна отрываться, всё вас выглядывала, хоть я ей и сказала, что раньше, чем прибудет поезд, вы домой всё равно не попадёте.

Мишель вполуха слушала болтовню служанки и, сама того не осознавая, улыбалась. Всё было таким родным, таким привычным. У неё на глазах оживали картины из прошлой, горячо любимой жизни. Вот улица с широкими тротуарами и изящными коваными оградами, а за ними особняки в бело-жёлтых цветах франжипани. Знакомые магазины и просто знакомые… Вон миссис Вуд, обмахиваясь веером, важно приближается к своему экипажу, а за ней семенит молоденькая рабыня, только что показавшаяся из мануфактурного магазина. На тоненьких ручках девушки непонятно каким образом умещаются завёрнутые в хрустящую бумагу огромные рулоны ткани. А вон там возле витрины со шляпками остановились Розмари и Миранда Эванз. Укрывшись под ажурными зонтиками, сёстры увлечённо обсуждают какую-то шляпку, в то время как их спутник, Филипп Грейстон, из последних сил борется с зевотой.

Кто бы мог подумать, что ей когда-нибудь будет приятно повстречать этих пустоголовых кокеток!

Словно почувствовав её приближение, девушки обернулись, и Мишель приветливо помахала им рукой, вместо того чтобы сделать вид, что и вовсе их не заметила. Откинувшись на спинку сиденья и счастливо жмурясь под лучами солнца, она попросила Серафи рассказывать дальше: обо всём, что произошло в Лафлёре за последнее время, а сама продолжила любоваться Нью-Фэйтоном и размышлять о своём.

Она возвращалась ко всему, что было ей привычно и что она любила. Мишель изо всех сил старалась не думать о том, что в прошлом (таком безумном, почти ирреальном) также осталось что-то, что было ей дорого.

Девушка тряхнула головой. И вовсе он ей не дорог! И уж тем более не нужен! А она ему. У Кейрана Донегана есть невеста. Да и глупость какая — влюбляться в известного всему графству сердцееда!

К тому же оборотня.

Волка…

Мишель почувствовала, как щёки начинают пылать, и мысленно на себя прикрикнула. Запретила самой себе о нём думать, ни в какую не желая вспоминать, что этот же самый запрет накладывала на свои мысли уже не раз.

Проезжая мимо особняка Мари Лафо с наглухо закрытыми ставнями, девушка почувствовала, как мороз пробежал по коже, и утопавшая в зелени улица как будто поблекла. Мир вокруг стал чёрно-белым.

Серафи тоже притихла. Вжав голову в плечи, служанка исподволь поглядывала на старый дом, пока они не скрылись за поворотом, после чего, подавшись вперёд, взволнованно выдохнула:

— А помните, как той ночью…

— Не будем об этом! — резко перебила её Мишель и до самого Лафлёра хранила молчание, мечтая об одном: скорее оказаться у себя в комнате и выдернуть наконец из злосчастной куклы иголку.

Однако остаться одной Мишель удалось нескоро. И отцу, и матери хотелось провести время с дочерью. Сидя на диване в гостиной, девушка с силой сжимала пальцами чашку с остывшим чаем, чтобы не было видно, как они подрагивают. Приходилось отвечать на бесконечные вопросы о днях, проведённых в Доргрине, улыбаться и выдавать обман за действительность. К счастью, родители ничего не заподозрили, пребывали в уверенности, что всё это время их средняя дочь гостила у родственников. Только посетовали, что Мишель им почти не писала.

Элиз пристроилась рядом и ни в какую не желала отходить от сестры и уж тем более не собиралась в ближайшее время отпускать её наверх. Одна Флоранс не принимала участия в семейном разговоре. Отвернувшись к каминной полке, она меланхолично переставляла изящные статуэтки танцовщиц и, кажется, даже не слушала Мишель, погружённая в какие-то свои мысли.

— Ты всё ещё обижена на нас, милая? — любуясь своей красавицей-дочерью, пришла к неверным выводам Аделис. — За то, что так внезапно отправили тебя к Эмерону и Луизе? Потому не писала?

— Вовсе нет. — Мишель вымученно улыбнулась. — Мне понравилось… у тёти с дядей, — очередная ложь, которая далась ей с трудом, но которая была во благо.

Всем. В особенности Кейрану.

— О том, что Гален Донеган разорвал помолвку, они, полагаю, тебе рассказали. Обрадовали, — мрачно усмехнулась Флоранс.

— Рассказали, — кивнула Мишель, не вдаваясь в подробности, от кого именно узнала о том, что свадьба расстроилась. — Мне очень жаль, Флоранс.

В ответ на тихие слова сестры девушка громко фыркнула:

— Гален счёл, что я его недостойна. Из-за того, что приёмная!

— Флоранс! — побледнела Аделис. — Пожалуйста, больше никогда так не говори. Ты наше дитя, наша дочь.

— А мальчишку этого мы больше на порог не пустим, — хмуро добавил хозяин дома.

— Это он тебя недостоин, а не ты его, — подхватила Мишель, вкрадчиво закончив: — Ты моя сестра, и ничто этого не изменит.

Черты лица Флоранс смягчились, и она грустно улыбнулась.

— Мне бы хотелось отдохнуть перед ужином. — Мишель зевнула, прикрывая рот ладонью, затянутой в светлое кружево митенки.

Поднялась, и Лиззи тут же последовала её примеру.

— Элиз, оставь сестру в покое хоть ненадолго, — к радости средней дочери, сказал Вальбер.

— Но я соскучилась, — заявила восьмилетняя непоседа и насуплено скрестила на груди руки. — Мишель почти ничего не рассказала о своём путешествии.

Мишель вдруг живо представилось выражение лица Лиззи, сидящей в этой самой гостиной и слушающей истории о мрачном поместье на болотах, отмеченном проклятием оборотней. Такой рассказ куда больше пришёлся бы девочке по душе, но последствия признания могли быть непредсказуемыми.

— Ещё успеем наговориться, Лиззи. — Мишель потрепала младшую сестру по щеке и позвала рабыню.

Тенью отделившись от стены, Серафи последовала за госпожой на второй этаж, чтобы помочь той раздеться.

— Закрой ставни, Серафи, и уходи, — когда платье ярко-жёлтым пятном отпечаталось на прогретом солнцем полу, велела девушка.

Служанка поспешила исполнить её распоряжение. Зелёные ставни сомкнулись, позволив полумраку полупрозрачной вуалью окутать спальню, и рабыня бесшумно выскользнула за дверь. Мишель досчитала до трёх, чувствуя, как сердце в груди ускоряет свой ритм, и сорвалась с постели, птицей пролетела через всю комнату, чтобы дрожащими от волнения руками приподнять край лоскутного ковра.

Не прошло и минуты, как она держала в руках ненавистную куклу. На уродливой фигурке до сих пор виднелись тёмные разводы от засохшей куриной крови, а восковую грудь пронзала заговорённая иголка.

— Пожалуйста, пусть всё закончится, — взмолилась девушка и, зажмурившись, выдернула иглу из вольта.

Подумывала разломать куклу надвое, а ещё лучше растоптать её и выбросить в окно, но в последний момент опомнилась, осторожно вернула вольт в жестяную коробку. Вдруг это как-то отразится на Донегане. По-хорошему, следовало отправиться к Мари Лафо и узнать, развеялись ли чары и что ей теперь делать с этим уродством. Но от одной только мысли, что придётся снова переступать порог того жуткого дома и смотреть в остекленевшие, как будто неживые глаза его хозяйки, у Мишель волосы на голове вставали дыбом.

— Пустые, — вспомнив пронзительный взгляд Королевы вуду, пробормотала Беланже.

Словно колдунья была такой же, как и слепленная ею из воска фигурка. Неживой.

Расправив ковёр, девушка вернулась в кровать и, ослабив шнуровку корсета, закрыла глаза с твёрдым намереньем до ужина подремать. Какое-то время она ворочалась с боку на бок, пока наконец не начала погружаться в сон. Из которого её вырвали громкие голоса.

Говорил отец, почти срывался на крик, а отвечал ему… Мишель слетела с постели, выскочила из комнаты и, пробежав по коридору, замерла на краю лестницы.

— Вы нежеланный гость в этом доме, мистер Донеган, — голос Вальбера Беланже звенел от плохо сдерживаемого гнева.

— Мне нужно увидеться с Мишель, — упрямо повторил Гален, не обращая внимания на замерших неподалёку рабов, готовых в любой момент вышвырнуть его за порог, стоит только хозяину дать отмашку.

За спиной Вальбера, прижимая руки к лицу, стояла бледная Аделис.

— И тебе хватает наглости являться сюда как ни в чём не бывало, после того, как унизил мою дочь? — теряя остатки самообладания, прорычал мужчина. — Да ещё и просить о встрече с её сестрой! Помогите этому джентльмену выйти, раз он сам не в состоянии это сделать, — не сводя с молодого человека тяжёлого взгляда, приказал рабам Вальбер.

Но те не успели сделать и шага, как сверху раздалось громкое восклицание:

— Отец! — Позабыв о том, что стоит босая в одной сорочке, панталонах и корсете, Мишель спустилась на несколько ступеней, с силой сжимая перила. А когда родители обернулись, уже тише, но всё так же твёрдо проговорила: — Нам с мистером Донеганом надо кое-что обсудить.

ГЛАВА 2

— Всевышний! — ахнула Аделис, осознав, в каком виде её дочь предстала перед слугами и гостем.

— Мишель, немедленно иди оденься! — багровея, приказал ей отец.

— Только после того, как ты перестанешь держать мистера Донегана на пороге, проводишь его в гостиную и предложишь ему чаю, — упрямо вскинув голову, возразила девушка.

Мельком глянув на Галена, заметила у него на губах улыбку. Правда, стоило ему поймать хмурый взгляд бунтарки, как желание улыбаться сразу пропало. Жаль, подумалось Мишель, что вместе с ним не исчезло и другое — желание пожирать её глазами. Девушка ещё сильнее сжала перила пальцами, чтобы под этим алчным взглядом не сорваться с места и не убежать.

Совладав с малодушным порывом, осталась стоять на ступенях лестницы.

— Мишель! — уже готовый взорваться от гнева, прогремел Вальбер.

— Отец, это не пустой каприз. Я понимаю, Гален вас обидел. Обидел нас всех, но нам с ним и правда нужно поговорить. Рано или поздно мы в любом случае увидимся. Однако мне бы хотелось, чтобы этот разговор состоялся здесь, в стенах Лафлёра.

«Мне так будет спокойнее», — едва не добавила девушка, но в последний момент прикусила язык.

Беланже молчал, окончательно сбитый с толку странным поведением и не менее странными рассуждениями дочери. Аделис опомнилась первой. Велев слугам расступиться, пригласила гостя в гостиную.

— Проходите, мистер Донеган. Прошу вас, — взмолилась женщина, видя, что старший сын Короля хлопка и не думает сводить взгляда с её мятежной дочери.

Мишель удовлетворённо кивнула и попросила:

— Скажите Серафи, чтобы скорее поднялась ко мне. — С этими словами она поспешила обратно в спальню, слыша, как сердце в груди стучит набатом.

Неужели чары не развеялись и Гален по-прежнему одержим ею? Нет, быть этого не может! Королева ведь утверждала, что он будет ею бредить, пока иголка останется в вольте. Но вот она вытащила иголку, а значит, Гален должен быть свободен.

Но почему тогда он так на неё смотрит?!

Не прошло и четверти часа, как Мишель уже спускалась по лестнице, медленно преодолевая ступень за ступенью. Сама того не осознавая, она старалась растянуть мгновения до встречи с наследником, хоть и понимала, что прятаться от Донеганов — не выход.

Глубоко вдохнув и выдохнув, Мишель ускорила шаг. К её немалому облегчению, в гостиной обнаружились только гость и родители. При виде неё Гален поспешил подняться. Шляпа, которую он неосторожным движением руки смахнул с дивана, плавно скользнула на пол, но молодой человек этого даже не заметил, поглощённый созерцанием вошедшей в комнату девушки.

До её появления в гостиной царило напряжённое молчание. Впрочем, и в её присутствии обстановка не спешила разряжаться. Наоборот, было видно, что Беланже на пределе и в любой момент, позабыв об уговорах средней дочери, могут вышвырнуть несостоявшегося жениха Флоранс за ворота.

— Я не представляю, Мишель, о чём тебе с ним говорить, — хмуро начал Вальбер.

— Я уехала в Доргрин так внезапно и… — Девушка замялась, не зная, как объяснить своё желание остаться с Галеном наедине.

Вернее, не желание даже — необходимость, давившую на неё все эти дни.

— Мне уже давно следовало с вами объясниться, — пришёл ей на помощь Донеган, обращаясь к хозяину дома. — Но позвольте сначала объясниться с Мишель. Обещаю, много времени это не займёт. А если ваша дочь не захочет со мной разговаривать, я сразу уеду, и больше вы меня не увидите.

Мишель мысленно усмехнулась. За минувшие полмесяца она почти позабыла, как легко удавалась Галену роль джентльмена с безукоризненными манерами. Галантного, внимательного, почтительного.

Насквозь фальшивого.

— Ну так она не просто хочет с вами разговаривать, мистер Донеган, она на этом настаивает, — поднимаясь следом за гостем и машинально застёгивая сюртук на одну из пуговиц, мрачно обронил хозяин дома. — Что ж, оставим вас.

— Я хотела бы прогуляться. — Мишель кивнула гостю, проследила за тем, как он поднимает с пола шляпу, и вместе с ним вышла на крыльцо. — Пройдёмся, мистер Донеган? — Не дожидаясь ответа, подхватила юбки и стала спускаться по ступеням, негромко поскрипывавшим под её лёгкой поступью.

Гален поспешил следом за девушкой.

— Мишель…

Сделав несколько быстрых шагов, она остановилась и резко повернулась к молодому мужчине.

— Ты, должно быть, хотел извиниться? За моё похищение? А может, за то, что ничего не предпринял, когда твой отец чуть не превратил меня в безумную? А, Гален? Если бы не твой брат, я бы сошла с ума!

Мишель ускорила шаг, ища укрытие в кедровой аллее от пристального внимания родителей. Девушка не сомневалась: за ними наблюдают, и спешила оказаться от белокаменного особняка как можно дальше.

Заходящее солнце золотило живые навесы, и мягкий свет убывающего дня, просачиваясь сквозь густую зелень, всё ещё держал оборону перед подступающими сумерками. Но по мере того, как Гален и Мишель удалялись вглубь аллеи, те густели, свет блекнул, тая среди зелёной бахромы кедров.

— Последнее время я как будто брежу или сплю наяву, — только когда они достигли ворот и повернули обратно, нарушил молчание Гален. — Я помешался на тебе, Мишель, и ничего не мог с этим поделать. Я не думал о том, что творил мой отец, все мои мысли были только о тебе. Признаю, что вёл себя с тобой, как животное.

— А сейчас? — Приостановившись, Мишель всматривалась в бледное, осунувшееся лицо наследника, пытаясь в его глазах, в его чертах отыскать следы былого безумия. — Что ты… чувствуешь сейчас?

Жадный блеск во взгляде, когда он на неё смотрел, желание постоянно её касаться, быть с ней… Ничего этого не было. А может, ей просто хотелось верить, что всё бесследно исчезло. Гален держался на расстоянии, и было сложно понять, что это: притворство (он ведь всегда умел мастерски владеть собой) или колдунья её не обманула и чары приворота больше не действуют на Донегана.

— Что чувствую? — молодой человек грустно усмехнулся. — Сожаление. Я бы отдал многое, чтобы повернуть время вспять и всё исправить. Чтобы ты никогда не знала меня такого.

— Ты хотел сказать, настоящего? Чудовище? — улыбка девушки сквозила горечью. — Уверена, ты бы предпочёл, чтобы я не знала и правду о твоей семье. О том, кто вы на самом деле такие.

Гален молчал. Просто смотрел на неё, внимательно, пристально, словно по выражению её лица тоже пытался что-то для себя понять.

Несколько секунд их окружала тишина, пока Мишель её не нарушила, задав вопрос, ответ на который знала с того самого момента, как Донеган переступил порог Лафлёра:

— Чего ты хочешь от меня, Гален?

— Хочу, чтобы ты стала моей, Мишель.

— Другими словами, ты предлагаешь мне последовать примеру Катрины? — вскинула брови Беланже.

На лицо мужчины набежала тень, но она тут же растворилась под маской невозмутимости: Гален и на этот раз не позволил чувствам одержать над ним верх. Только поинтересовался, скупо улыбнувшись:

— Он тебе и об этом рассказал?

— Хочется верить, что обо всём. Что хотя бы один из вас был со мной до конца откровенен, — горько заметила Мишель, невольно возвращаясь мыслями к Кейрану.

Они не виделись всего две недели, а кажется, будто с тех пор, как она сошла с поезда в Доргрине и Кейран провожал её взглядом, пока она не скрылась за воротами вокзала, обнимаемая и целуемая родственниками, прошла вечность. Вечность, в которой Мишель чувствовала себя одинокой, потерянной и какой-то опустошённой. Стоило только закрыть глаза, как она возвращалась к костру в поселении лугару. В те далёкие мгновения, когда её рука была в руке Кейрана и сердце в груди билось всё быстрее. Рядом с ним оно как будто горело, а теперь чувство такое, словно его сковывает могильный холод, что наползает на кладбище с болот с наступлением осени. Он проник в неё в тот самый момент, когда её рука в тамбуре поезда выскользнула из руки Донегана.

— Будь во мне хоть капля сомнений, что ритуал не подействует, меня бы здесь не было. Мишель, — теперь уже остановился Гален и, подавшись к девушке, взял её за руки, — какого бы ты ни была обо мне мнения, ты действительно дорога мне. И даже не представляешь, насколько. Ещё до того, как всё это произошло, до того, как я был вынужден сделать предложение твоей сестре, уже тогда я думал о тебе. Чаще, чем следовало бы. Да что там! Ты уже давно поселилась в моих мыслях и, если бы не демоново проклятие и давление со стороны отца, предложение в тот день получила бы ты, а не Флоранс.

От прикосновений Донегана по телу разливался холод, даже несмотря на то, что вечер выдался безветренным и тёплым, а днём и вовсе было жарко, и Мишель не переставала обмахиваться журналом, когда ехала домой с вокзала. А сейчас она дрожала.

— Я знаю, что раньше был тебе небезразличен, — пальцы мужчины сильнее сжали её похолодевшие ладони, — и понимаю, что сам всё разрушил. Но если бы ты только дала мне шанс, Мишель, уверен, я смог бы сделать тебя счастливой. Сумел бы вновь заслужить твою любовь.

Девушка уже и не знала, а была ли она когда-нибудь, эта любовь. Она была очарована обаятельным джентльменом — несомненно. Ну а что касается всего остального… Её очень задело то, что Гален Донеган выбрал не её. Что кто-то осмелился предпочесть ей другую.

Вот и всё.

— А если откажусь? Не захочу собой рисковать? Пусть твой отец хоть тысячу раз будет уверен в успехе, ни ты, ни он не можете мне обещать, что выйдя за тебя замуж, я не превращусь в ещё одну пленницу на болотах. А потом в покойницу.

Молодой человек разжал пальцы, нехотя отпуская свою добычу, понимая, что она вот-вот ускользнёт и осознавая, что никак не сможет этому воспротивиться.

Разве что…

— Если откажешься? Что ж, тогда мне придётся похоронить сестру и оставаться тем, кто я есть. Мне и Кейрану, — сделал ударение на окончании фразы.

Стоило Мишель услышать имя другого брата, как она вздрогнула. Обхватив себя за плечи, быстро зашагала обратно по аллее к дому, слыша за спиной тяжёлые шаги Донегана.

Сейчас ей как никогда хотелось оказаться в своей комнате, забиться в самый тёмный угол, запретить себе думать. О Катрине, которая видела в ней свой последний шанс на спасение. Об Аэлин, которую Мишель едва выносила (впрочем, мисс Кунис отвечала ей взаимностью), но которой уж точно не желала скорой смерти.

О рабах, живших в постоянном страхе, встречавших каждое полнолуние с осознанием, что для любого из них оно может стать последним. Обо всех тех невинных жертвах, которым ещё предстояло погибнуть в агонии, раздираемых обезумевшими от проклятия оборотнями.

О том, что Кейран Донеган продолжит убивать и будет себя за это ненавидеть.

А она… Она тоже возненавидит. Саму себя. Если сейчас действительно убежит и забьётся в тот самый спасительный угол, чтобы спустя месяцы, а может, недели узнать о гибели девушки, не видевший в жизни ничего, кроме мрачных стен Блэкстоуна. И раз в месяц будет сходить с ума, думая о том, что где-то совсем близко в лесной чаще хищники устраивают охоту на людей.

— Не отвечай сейчас. Просто подумай над моим предложением, — нагнав девушку, вкрадчиво попросил Донеган. — И позволь мне тебя навещать. Единственное, чего я желаю — это чтобы когда-нибудь ты посмотрела на меня так, как раньше.

— Я выйду за тебя замуж, — на выдохе торопливо проговорила Мишель, потому что боялась, что если продолжит молчать, ей не достанет мужества сделать этот шаг.

И она всё-таки убежит. Попросит родителей отправить её в Старые Земли, в Дальвинию к родственникам отца или ещё куда-нибудь подальше. Разорвёт ту прочную нить, что связывала её с домом, и уже никогда не сможет вернуться.

Совесть не позволит.

— Тебе придётся самому убеждать моего отца, — быстро выталкивая из себя слова, продолжала девушка. — Не представляю, как ты это сделаешь. Он очень зол на тебя. И мама тоже. А как ко всему этому отнесётся Флоранс… Даже подумать страшно.

— Она и раньше догадывалась, что ты для меня не просто будущая родственница. А сейчас… — Приблизившись, Гален порывисто обнял свою уже почти невесту, из последних сил борясь с желанием её поцеловать. Как раньше. Как тогда, когда она была полностью в его власти.

Забывая обо всём, уступая желанию и страсти.

— Это лишнее. — Мишель дёрнула головой, уворачиваясь от нежеланной близости нелюбимого мужчины. — Нас могут увидеть. И… я хочу, чтобы ты знал, Гален: я соглашаюсь не потому, что что-то к тебе испытываю. Просто мне жаль твоих сестру и кузину. И ещё больше жаль ваших рабов.

Мысленно отругав себя за неуместную сейчас слабость, Донеган отпустил девушку, напомнив себе, что у него ещё будет достаточно времени, чтобы укротить строптивицу и заставить её смотреть на него как прежде.

С преданностью и любовью.

Так даже будет интересней. Главное, она согласилась, а остальное — лишь приятные мелочи.

— Лучше тебе сразу переговорить с моим отцом. — Шагнув на крылечко, Мишель обернулась. — Можешь передать ему, что я согласна стать твоей женой.

И больше не оглядываясь, взметнулась по лестнице, вбежала в дом, поспешила наверх, в свою комнату. Только оказавшись внутри, прижалась спиной к двери и судорожно глотнула воздух, потому что никак не могла отделаться от ощущения, что задыхается. Наверное, Серафи слишком туго затянула корсет, оттого голова идёт кругом и перед глазами всё расплывается.

Не сразу Мишель заметила тень, застывшую на самом краю кровати. Только когда та шевельнулась, подаваясь вперёд, она увидела бледное лицо старшей сестры с заострившимися, как у хищной птицы, чертами и услышала отравленные яростью и ненавистью слова:

— Не смей выходить за него замуж! Не смей! Поняла?!

— Флоранс… — Застигнутая врасплох, Мишель закусила губу и стала лихорадочно подбирать слова, хоть вскоре вынуждена была признать, что дать внятное объяснение своему поступку всё равно не сможет.

Как и рассказать правду, потому что правда эта, возможно, станет губительной для Кейрана. По крайней мере, проверять, насколько действенна магия лугару, Мишель не хотелось. Да и, осмелься она на подобное безрассудство, Флоранс бы ей всё равно не поверила.

Никто бы не поверил.

— Ты ведь этого и добивалась, — Флоранс плавно поднялась. Слова из неё вырывались с приглушённым шипением, и на какой-то миг Мишель даже почудилось, что к ней подползает ядовитая гадюка, а не приближается родная сестра. — Надеялась. Выжидала. Может, и письма ему писала? Скажи, Мишель. Сильно обрадовалась, когда узнала, что он больше никак со мной не связан? Наверное, только об этом с утра до вечера и мечтала. Или не только мечтала? — в полумраке, окутавшем спальню, её карие глаза сверкнули, словно в кофе добавили щепотку морской соли. — Говорят, некоторые и магией не гнушаются, чтобы привязать к себе мужчину. Такие, как Мари Лафо, не знают нужды из-за таких, как ты!

Мишель в ужасе отпрянула. В голове всполошенными птицами заметались мысли: вдруг Флоранс обнаружила коробку под половицей? Что, если сама догадалась? Или того хуже — какая-нибудь из прислужниц гадкой королевы вуду проболталась, и по Нью-Фэйтону уже вовсю расползаются слухи. Об аристократке, самовлюблённой дурочке, с помощью чар присвоившей себе жениха старшей сестры.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — только и смогла пролепетать Мишель. Опустила взгляд, потому что не было сил смотреть Флоранс в глаза. Хорошо хоть полумрак скрадывал румянец стыда, уже вовсю полыхавший у неё на щеках. — Сейчас тебе кажется, что Гален — лучшая для тебя партия. Но, поверь, это не так. И со временем ты поймёшь, насколько тебе повезло избежать с ним брака.

Флоранс недоумённо сощурилась. Она с таким пристальным вниманием вглядывалась в лицо Мишель, что той начало казаться, сестра читает её мысли. Или стремится их прочитать.

Спустя несколько мгновений она пренебрежительно фыркнула:

— С каких это пор то, что недостойно меня, вдруг стало достойным тебя? Да ты всю жизнь нос задираешь! Ног под собой не чувствуешь. И выбираешь для себя только самое лучшее! Всеобщая любимица. А я для всех дурнушка! — Подавшись к сестре, Флоранс гневно процедила: — Так и знай, Мишель, если согласишься выйти за него, я тебя никогда не прощу!

Девушка встрепенулась, услышав за дверью громкие шаги.

— Мисс Мишель, мисс Мишель! Мистер Гален просит вашей руки! — с порога радостно завопила Серафи. — Вы ведь об этом и мечтали… — служанка замялась, заметив другую свою хозяйку, как всегда, суровую и мрачную, и с трудом подавила в себе желание развернуться и броситься прочь.

— Отец ни за что не согласится! А если и согласится, ты ему откажешь! — вцепившись Мишель в локоть, выкрикнула Флоранс.

Немалых усилий стоило Мишель совладать с разрывавшими её на части переживаниями и проговорить спокойно и ровно, невзирая на царящий в душе хаос:

— Я выйду замуж за Донегана. Тебе придётся это принять и смириться.

Холодные пальцы сестры соскользнули с ажурного обрамления на рукаве, и голос больше не звенел от ярости.

Теперь он звучал тихо. Безжизненно и глухо.

— Значит, у меня больше нет сестры.

Мишель смутно представляла, что такого мог наплести её доверчивым родителям Гален, что они его не просто выслушали, но и пообещали подумать над его предложением. Тем же вечером, не успела она подняться к себе после ужина, как заявился мистер Донеган и заперся с хозяином Лафлёра в кабинете. За время, что они там находились, Мишель успела исходить спальню вдоль и поперёк. От напряжения, в котором пребывала, искусала себе все губы и распустила самый кончик шёлковой ленты, коей был украшен вырез её ночной рубашки. Девушке необходимо было чем-нибудь занять руки, ещё лучше — мысли. Но думать о чём-то, кроме как о собственном будущем, не получалось. Даже ссора с Флоранс на время поблекла в воспоминаниях.

После того как гость уехал (спрятавшись за занавеской, Мишель провожала его взглядом, пока коляску не поглотила тьма кедровой аллеи), к ней в комнату поднялась Аделис.

— Ты правда этого хочешь? — спросила она с порога.

— Что вы ему ответили? — обернувшись на звук материнского голоса, Мишель замерла в напряжённом ожидании.

— Донеганы очень настойчивы, и породниться с ними было бы для нас большой удачей. По крайней мере, раньше мы так считали. А сейчас… — Аделис грустно улыбнулась и, взяв Мишель за руку, потянула её за собой, безмолвно предлагая устроиться на кровати. — Ты действительно желаешь этого брака? Гален говорит, что был влюблён в тебя задолго до того, как сделал предложение Флоранс, и что к этому его принудил отец. Мистер Донеган подтвердил его слова и вроде как раскаивается в своём упрямстве. Пусть так. Но сейчас меня волнует другое… Мишель, ты и правда его любишь? Настолько, что готова ради него разрушить отношения с сестрой?

Девушка глубоко вдохнула, собираясь с мыслями и силами. Впрочем, последних в ней уже не осталось. Мишель чувствовала себя разбитой, и единственное, о чём мечтала, — это скорее остаться один на один со своими переживаниями. Но сначала придётся снова солгать. Не позволить матери усомниться, даже на мгновение, в искренности её чувств. Иначе, если поймёт, что Мишель напугана и сомневается, начнёт давить, выспрашивать. Ни за что не отступит, пока не выяснит, что с ней на самом деле творится. Мишель ощущала себя сейчас как никогда уставшей и больше была не в состоянии держать оборону. Наверняка не выдержит, сломается и во всём сознается. А этого она допустить не могла.

— Вы ведь потому и отправили меня в Доргрин, чтобы мои… чувства к Галену притупились на расстоянии. Но вот я дома, а он свободен. И я буду счастлива стать его женой. — На последнем слове всё внутри Мишель сжалось, обожгло болью, как если бы ей в горло плеснули кипятком.

Резко вздохнув, девушка натянуто улыбнулась матери и повторила немного охрипшим голосом:

— Я готова стать одной из Донеганов.

Поджав губы (она всегда так делала, когда была чем-то расстроена или разочарована), Аделис Беланже поднялась.

— Что ж, тогда решено! На днях объявим о помолвке и будем готовиться к свадьбе. А пока тебе стоит перебраться в другую спальню. Серафи уже готовит постель, завтра туда перенесут твои вещи.

Мишель понимающе кивнула. Опустив голову, поинтересовалась вполголоса:

— Как Флоранс?

К ужину сестра не вышла и как выскочила из спальни после их ссоры, так больше в неё и не входила.

— Ей нужно время, чтобы успокоиться, — мягко проговорила Аделис. — Когда-нибудь она поймёт, что было бы неправильно вставать на пути у вашей любви, и простит. И тебя, и его. А пока что вам лучше не видеться. Возможно даже она ненадолго нас покинет.

— Отправится к дяде с тётей в Доргрин? — Мишель горько усмехнулась, находя в сложившейся ситуации какую-то злую иронию.

— В Дальвинию. Флоранс желает больше узнать… о своей родной матери, — было видно, что последние слова дались Аделис с трудом. — К тому же ей пойдут на пользу новые впечатления и знакомства. Мы с мистером Беланже сейчас раздумываем над её просьбой. Пойдём, милая, — женщина поманила дочь за собой. — Уже поздно.

Устало кивнув, Мишель последовала за матерью в комнату, расположенную в другом конце коридора, понимая, что родители намеренно решили поселить её как можно дальше от сестры, и сделают всё возможное, чтобы не допустить между ними новых ссор.

Выпив принесённую Чиназой успокаивающую настойку из белого вина и лимонной мяты, Мишель заснула почти мгновенно. Надеялась, хотя бы этой ночью ей ничего не приснится, но до самого рассвета ей снился Гален в волчьем обличье. Не отпускающий, преследующий, подкрадывающийся, как если бы был охотником, а она — его жертвой.

ГЛАВА 3

Спустя три дня Флоранс села на корабль в Сейфилде, что держал курс на Старые Земли. В Дальвинию, ставшую для девушки одновременно и маяком, и спасительной гаванью. По крайней мере, Аделис и Вальбер на это горячо уповали: что их старшая дочь обретёт там успокоение. А если Всевышний окажется к ней благосклонен, то и счастье. И чтобы этому поспособствовать, мистер Беланже настойчиво просил свою дальвинскую родню не только развлекать его дочь посещениями балов и театров, но и подыскать ей достойную партию.

Мишель не вышла провожать сестру, понимая, что та не захочет с ней прощаться. И уж тем более не станет обниматься и целоваться. Возможно, когда-нибудь, когда вернётся и обида поутихнет, им удастся восстановить хрупкий мир. Сейчас же он похрустывал у неё под ногами множеством осколков.

Сразу после того, как Флоранс покинула Лафлёр, начались приготовления к помолвке. В доме Беланже не было отбоя от гостей, жаждущих поздравить новоиспечённую невесту. Не появлялся в стенах Лафлёра лишь один гость, с мыслями о котором Мишель засыпала каждый вечер и просыпалась каждое утро. Которого ждала. Но Кейран Донеган не спешил проведывать спасённую им девушку, и той даже начало казаться, что за минувшие недели он успел позабыть о её существовании.

Возможно, увлёкся какой-нибудь хорошенькой леди с соседней плантации. Или случилось чудо, и он вспомнил, что с детства помолвлен с кузиной, с которой должен был обвенчаться уже этим летом.

Несколько раз в Лафлёр наведывался Гален, и Мишель приходилось отправляться с ним на прогулку в сопровождении Серафи или какой другой служанки. Беланже, обеспокоенные репутацией дочери, согласившейся на брак с Донеганом, теперь с особым рвением принялись блюсти её честь.

Чему Мишель была только рада. Ей совсем не нравилось оставаться наедине с Галеном. Пусть он и обращался с ней с безукоризненной галантностью и единственное, что себе позволял, — это касаться её руки губами, приветствуя и прощаясь, Мишель тревожил тёмный, тяжёлый взгляд серых глаз, который она так часто на себе ощущала.

Одной из малочисленных отрад стали поездки в Нью-Фэйтон к модистке, на примерку платья для помолвки.

— …А как закончу с этим, сразу возьмусь за подвенечное, — кружа вокруг невесты, проговорила мадам Лувуази — крупная, тучная женщина, шею которой вместо бус обвивал сантиметр, а пышная юбка больше походила на панцирь дикобраза — была вся утыкана иглами и булавками.

Вроде той иглы, что столько времени проторчала в вольте.

Мишель тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и услышала очередную просьбу:

— Покрутитесь-ка, мисс Беланже. Да, вот так. Отлично!

Платье было почти готово. Из блестящего шёлка, бледно-розовое — как любила повторять портниха, под цвет её нежных щёчек. Обильно украшенное тончайшим дальвинским кружевом, отчего Мишель самой себе напоминала цветущую азалию. Ту, у которой нежно-розовая сердцевина и белая кайма по краю лепестков.

— Вы в нём совершенно очаровательны! — растроганно воскликнула мадам Лувуази, прижимая руки к своей широкой груди. — А в подвенечном будете ещё краше! Вот увидите, моя птичка, все холостые мужчины графства будут локти кусать от зависти, что именно мистеру Донегану досталась такая красавица.

«Интересно, а другой мистер Донеган будет их кусать или даже не вспомнит об этой помолвке?» — мысленно хмыкнула Беланже.

И снова, не способная совладать с чувствами, что накатывали внезапно и бороться с которыми никак не получалось, взволнованно подумала о завтрашних танцах в Белой магнолии. Может, и его туда пригласят…

Впрочем, нет! Пора прекращать о нём вспоминать!

В тот день Мишель покидала мастерскую в растрёпанных чувствах. С одной стороны, ей было приятно кружиться перед зеркалом и любоваться отражением в зеркале — прехорошенькой семнадцатилетней девушкой. С другой… Она с детства мечтала о свадьбе, о том, как будет готовиться сначала к помолвке, а потом и к венчанию, пребывая в радостном возбуждении и считая дни до самого главного торжества в её жизни.

Но вот, свадьба приближалась, а места для радости в её сердце не осталось.

Мастерская мадам Лувуази располагалась на одной из самых тихих улочек города. Если бы не пёстрая вывеска на углу дома, никто бы и никогда не догадался, что в этом крошечном переулке расположилась лучшая швея во всей округе.

Поглощённая своими мыслями, Мишель шла чуть впереди, следом за ней семенила Серафи, рот у которой, когда они оставались одни, не закрывался ни на минуту. Вот и сейчас верная служанка тараторила без умолку, представляя вечер в Белой магнолии, на который она, конечно же, будет сопровождать свою госпожу.

— Я бы на вашем месте, мисс Мишель, надела то сиреневое платье с камелией и воланами. Очень уж оно вам идёт. Я вам ещё волосы красиво подберу… — запнувшись, девушка тоненько вскрикнула.

И только тут Мишель заметила, как из-за поворота показался крупный детина в низко надвинутой шляпе. Девушка скользнула по нему взглядом и почувствовала, как душа уходит в пятки: прямо на неё, щерясь тьмою, смотрело дуло пистолета.

Мишель и сама не поняла, что произошло. За мгновение до того, как прогремел выстрел, она сжала в кулаке холщовый мешочек с землёй Лафлёра, которую после возвращения домой всегда носила с собой. Так ей было спокойнее, так она чувствовала себя уверенней, когда запястье перехватывал витой шнурок, и оберег, спускаясь по руке, ложился в ладонь. Без него она не покидала пределов поместья, и сейчас, когда время, казалось, остановилось, горячо пожелала, чтобы рука бандита дрогнула и пальцы предали его в последний момент.

Пронзительный свист разорвал сонную тишь переулка, а следом в неё ворвался истошный крик Серафи. Всё смешалось: голоса мужчин, привлечённых шумом, ржание лошадей, звяканье колокольчика, дёрнувшегося в момент, когда дверь в швейный салон распахнулась.

— Матерь божья! — ахнул кто-то у Мишель за спиной.

Последнее, что она успела заметить, — это исчезающего в подворотне громилу и отброшенный к стене дома пистолет. Вот он блеснул на солнце, как будто заговорщицки подмигивая, и Мишель почувствовала, что ноги её не слушаются.

Кажется, её успела подхватить Серафи. Или то была портниха… А может, кто-то из мужчин, лица которых кружили перед глазами, постепенно расплываясь и стираясь, пока Мишель окончательно не утратила связь с реальностью.

— Меня ранили? — открыв глаза, взволнованно спросила Мишель. — А с Серафи что?! — всполошилась она, вспомнив, как отчаянно кричала служанка.

— С ней всё в порядке. И с тобой тоже, — ласково погладила дочь по щеке Аделис.

Мишель тихонько вздохнула, наконец осознав, что находится в своей спальне, в которую перебралась сразу после отъезда Флоранс. Ветер лениво треплет занавески на окнах, и солнце по-прежнему светит ярко. Значит, в беспамятстве она находилась не так уж долго.

— Ты просто сильно переволновалась, вот и потеряла сознание. Тебя осматривал мистер о’Доннелл, сказал, что всё хорошо.

— А что же тот мужчина? Который стрелял в нас. — Мишель благодарно улыбнулась старой Чиназе, стоявшей около хозяйки с подносом в руках. Словно прочитав мысли своей воспитанницы, рабыня подала ей бокал мятного джулепа, хоть обычно родители Мишель бурбон даже нюхать не разрешали.

Но сейчас, видимо, рассудили, что несколько капель пойдут дочери на пользу, помогут успокоиться.

Сделав глоток, Мишель отставила бокал (лёд в нём неприятно колол кончики пальцев) и откинулась обратно на подушки.

— Он успел скрыться, — мрачнея на глазах, проговорила Аделис и тут же поспешила заверить: — Но его ищут. Хвала Всевышнему, мимо салона мадам Лувуази как раз проходили мистер Рутледж с двумя джентльменами, они-то его и спугнули.

Женщина поспешила спрятать дрожащие руки в складках юбки, должно быть, в тот самый момент подумав, что было бы в случае, не окажись поблизости владелец Белой магнолии, к которому они были приглашены на танцы в эту субботу.

— Я послала Бернса к Донеганам.

Мишель чуть слышно застонала.

— Мама, не надо было!

— Они так или иначе узнали бы. И разве тебе будет не приятно, если к тебя навестит Гален?

Девушка закусила губу, надеясь, что лёгкая боль поможет скорее прийти в себя и заставит заработать мозг, который так не вовремя отключился.

— Конечно, приятно. Но лучше не сегодня. Я так слаба. Да и вообще, мне бы не хотелось, чтобы Гален лишний раз за меня тревожился.

— Что ж, ему будет полезно, — усмехнулась хозяйка Лафлёра.

Услыхав, как снаружи скрепит колёсами повозка, она поднялась и подошла к окну.

— Это Гален? — У Мишель появилось желание забраться с головой под одеяло.

— Бернс вернулся, — пробормотала Аделис и нахмурилась. — А это кто ещё?

Решив, что уже достаточно окрепла, Мишель соскользнула с постели и встала рядом с матерью.

— Адан? — недоумённо прошептала девушка, не поверив своим глазам.

Верный голем Катрины, тяжело ступая, направлялся к увитому клематисом крыльцу. Как вскоре выяснилось, его отрядили к Мишель в качестве телохранителя и одного из многочисленных подарков, коими Донеганы не переставали её забрасывать. В короткой записке Гален уверял невесту, что раб будет во всём ей послушен, как некогда был послушен его сестре (уж они-то об этом позаботились), и что отныне он будет сопровождать Мишель повсюду. По крайней мере, пока не найдут ублюдка (он так и написал, не стесняясь в выражениях), осмелившегося угрожать её здоровью. В конце послания Гален извинялся за то, что не сможет её сегодня проведать, потому что собирался присоединиться к полиции и добровольцам, «разыскивающим нечестивца».

Мишель оставалось только облегчённо выдохнуть и попросить приготовить для раба комнату. Селить его на чердаке или в подвале, как это делали Донеганы, она точно не собиралась.

— Уверены, что сможете в нём дышать? — нахмурено посмотрела на хозяйку Серафи.

Мишель подалась вперёд, чтобы оказаться поближе к своему отражению, и несколько раз пощипала себя за щёки. Губы тоже не забыла покусать, хоть ей по-прежнему не нравилось то, что она видела в зеркале. Слишком бледная, даже какая-то болезная. И, наверное, следовало надеть платье поярче, а не обряжаться в светлую кисею по совету матери. Одно радует, этот наряд не скрывал красоту её покатых плечиков, на которые кокетливо опускались несколько тугих локонов. Остальные волосы Серафи собрала в высокую причёску, украсив её бело-жёлтыми цветами франжипани.

— И дышать, и есть, и даже танцевать. — Мишель придирчиво оглядела пышную юбку с тремя ярусами оборок. Та плавно качнулась, когда она шагнула в сторону, изображая танцевальное па. — Можно было затянуть и потуже, но ты ведь упрямее осла!

— Чтобы вы, даже не доехав до Белой магнолии, хлопнулись в обморок? — Серафи скрестила на груди руки. — Зачем же так себя мучить? Вы и так тоньше тростиночки. Можно подумать, мисс Лиззи хотите переплюнуть!

Мишель раздражённо покосилась на рабыню. У неё и в мыслях не было ни с кем соперничать, тем более что ни одна из приглашённых на танцы леди ей и в подмётки не годилась — в этом Мишель не сомневалась. Просто… сегодня ей как никогда хотелось стать ещё более очаровательной и весь вечер находиться в центре внимания. Чтобы при виде неё гости Артура Рутледжа рты пораскрывали, бросали на неё восхищенные взгляды и шептались о том, какая Мишель Беланже красавица.

Чтобы её видели все! А главное, увидел… Нет! О Кейране Донегане она запрещает себе думать, и лучше, если его на этом празднике и вовсе не будет!

Но сколько бы Мишель себя ни обманывала, в глубине души она понимала, что полдня провертелась перед зеркалом не ради чьих-то там гостей, а ради Донегана-младшего. Жаль, что весь вечер ей придётся провести в обществе старшего. И танцевать с ним, и нежно ему улыбаться. Как и полагается счастливой невесте, которая уже совсем скоро выйдет замуж.

Замуж…

На этой мысли Мишель почувствовала непреодолимое желание схватить перекинутую через спинку кресла ажурную шаль и с помощью неё удавиться.

— Всё хорошо, мисс Мишель? — вглядываясь в лицо госпожи, обеспокоенно спросила Серафи. — Вы такая бледная… Ну прямо как привидение.

— Да что ж это такое! — нервно воскликнула девушка и, снова прильнув к зеркалу, с ещё большим усердием принялась щипать себя за щёки.

На губах уже живого места не осталось, а корсет и правда давил нещадно, но Мишель ни за что бы в этом не призналась. Ни себе, ни уж тем более Серафи.

Переодеваться в другой, более яркий наряд времени не было — подали экипаж, и Аделис, нетерпеливо постукивая пальцами по перилам лестницы, настойчиво просила дочь поторопиться.

— Мишель! — позвала она в очередной раз.

Раздражённо поманив за собой рабыню, хоть та ни в чём перед ней не провинилась, Мишель накинула на плечи шаль, подхватила со столика кружевной веер и поспешила в холл.

— Если и мама скажет, что я чересчур бледная… — процедила сквозь зубы девушка, уже готовая взорваться от переполнявших её эмоций.

Она злилась, за этим чувством пытаясь скрыть волнение и теплившуюся в сердце надежду, что хотя бы сегодня увидит Кейрана.

— Глупая! Какая же ты глупая! — отругала себя за непрошенную мысль, но заметив, с каким любопытством поглядывает на неё рабыня, поспешила умолкнуть.

Всю дорогу до Белой магнолии Мишель ёрзала от нетерпения, снимала и надевала митенки, зачем-то обмахивалась веером, хоть прохлада, опустившаяся на окрестности Нью-Фэйтона с наступлением вечера, с каждой минутой чувствовалась всё отчётливей.

— Соскучилась по танцам, милая? — по-своему истолковала возбуждение дочери Аделис.

— Безумно! — согласилась девушка, со вздохом закончив: — Тётушка с дядюшкой не жалуют подобные развлечения, поэтому все вечера мне приходилось сидеть в четырёх стенах.

За последние дни она настолько преуспела во лжи, что та выскакивала из неё прежде, чем Мишель успевала подумать, о чём следует говорить. Ей это не нравилось, то, что приходилось обманывать отца с матерью, но другого выхода она не видела и надеялась, что однажды всё-таки сумеет принять такое положение вещей и наконец смирится.

Когда вдалеке показалось изящное здание с мягкими, округлыми линиями фасада, светлыми стенами и сбегающими вниз широкими мраморными ступенями, Мишель с трудом заставила себя остаться на месте и не выскочить из коляски, чтобы броситься к парадному входу. К нему уже стекались приглашённые, из сумрака обсаженных магнолиями аллей погружаясь в золото огней, брызжущих из распахнутый дверей холла.

Дамы в ярких нарядах шли под руку с джентльменами в модных фраках. За некоторыми следовали служанки в высоких тиньонах или лакеи в светлых одеждах, оттенявших их тёмную кожу.

Экипаж медленно катил по центральной аллее, и у Мишель уже кружилась голова от сладкого запаха магнолий, которых здесь было бессчётное множество. А может, она кружилась от нетерпения и желания поскорее оказаться в доме… Но приходилось сдерживаться, с силой сжимать ни в чём не повинный веер, рискуя его сломать. Сидеть, расправив плечи, и терпеливо ждать, пока коляска, следующая за вереницей других экипажей, наконец дотащится до парадной лестницы.

А там уже…

А там её ждал Гален. Как всегда, улыбчивый и элегантный. Обаятельный красавец, от одного вида которого ещё совсем недавно сердце у неё в груди устраивало скачки. А сейчас в присутствии Донегана оно замирало или болезненно ёкало.

Натянуто улыбнувшись, девушка сказала:

— Мне бы хотелось скорее пройти внутрь. Сегодня прохладно.

На самом же деле всё тело у неё как будто горело.

— Как будет угодно, моя радость, — покладисто согласился Гален.

Не сумел отказать себе в удовольствии снова коснуться губами изящной ручки невесты и, поприветствовав старших Беланже, повёл её вверх по лестнице.

Перекинувшись парой фраз с хозяином дома и его супругой, Мишель затребовала себе бокал пунша. Это был предлог, чтобы хотя бы на несколько коротких минут избавиться от жениха, после чего она, озираясь, отправилась в бальную залу: именно там находилось большинство приглашённых, хоть танцы ещё не начались.

В какой-то момент Мишель почувствовала на себе чей-то пристальный, обжигающий взгляд. Резко обернувшись, она вскинула голову и увидела стоящего на лестнице Кейрана Донегана. Мишель нахмурилась, заметив, что компанию ему составляет кокетка и вертихвостка Патрисия Форстер.

Щёки девушки запылали ещё сильнее, а в следующую секунду она поняла, что теряет над собой контроль. Когда Донеган, залпом опрокинув в себя бурбон, отсалютовал ей пустым бокалом и тут же потерял к ней интерес. Отвернулся, сосредоточив на улыбающейся мисс Форстер всё своё внимание.

— Ах так, значит? — Мишель закусила губу, чтобы ненароком не зарычать.

Подхватив кисейные юбки и расталкивая локтями толпившихся в холле приглашённых, решительно направилась к лестнице. Не поднялась — взлетела и, обойдя собеседницу Донегана, встала на верхней ступеньке, чтобы быть выше девушки, а Кейрану смотреть прямо в глаза, не задирая головы.

От Донегана ей достался тяжёлый, совсем не располагающий к общению взгляд, но Мишель сделала вид, что не заметила прохлады, с которой он её поприветствовал. Зато обратила внимание на то, как напряглась рука молодого человека, лежащая на перилах лестницы.

Мишель улыбнулась самой очаровательной из всех своих улыбок и, постукивая по ребру ладони веером, весело зачастила:

— Мисс Форстер, мистер Донеган, какой приятный вечер! Патрисия, выглядите очаровательно! Вам чрезвычайно идёт это платье. Хоть на вашей сестре, признаться, в прошлом году оно смотрелось интересней.

Кейран закатил глаза, а его визави вспыхнула:

— Вы ошибаетесь, Мишель. Эту тафту специально по заказу моей матушки нам доставили из самой Дальвинии не далее как месяц назад.

— Да нет же! — перебила её Беланже. — Я хорошо помню эти бантики на корсаже. Целая дюжина бантиков! Уже тогда они были не в моде. А вы разве не знали? — Она невинно захлопала ресницами и, раскрыв веер, принялась им обмахиваться, исподволь бросая взгляды на Донегана-младшего.

Патрисия закусила губу, не найдя, что возразить.

— Раз уж вы понятия не имеете, какое платье на вас надето, должно быть, не в курсе и того, что мистер Донеган помолвлен и уже этим летом намерен жениться на своей кузине. Правда, Кейран? — очередной взмах веера и ресниц.

— И ты боишься, что я, не дай Всевышний, позволю себе лишнего с мисс Форстер? Так беспокоишься о моей кузине? — оставив вежливое обращение, уколол нарушительницу покоя Кейран, борясь с желанием схватить её за руку и отволочь куда подальше, чтобы…

О том, что бы он с ней сделал в этом самом подальше, Донеган старался не думать.

Мисс Форстер выглядела раздосадованной. С ней, как и со всей остальной аристократией графства, Кейран не спешил делиться своими планами относительно Аэлин, а потому многие барышни на выданье рассматривали его, как выгодную и желанную партию.

Какому плантатору не захочется породниться с Королём хлопка.

— Конечно, беспокоюсь. Мы ведь с Аэлин уже почти родственницы, а значит, не чужие друг другу люди. — Мишель не без удовольствия отметила, как Донеган поменялся в лице и ещё сильнее впился пальцами в перила, рискуя превратить те в щепки, а заодно порезаться об осколки бокала, что держал в другой руке. — Зная вашу… хм, забывчивость, я решила напомнить вам о невесте.

— Что ж, поздравляю вас, мистер Донеган, — натянуто улыбнулась Патрисия, но потом быстро взяла себя в руки и, разгадав замысел Беланже, тоже пошла в наступление. — Как бы там ни было, я не откажусь от первого с ним танца. Тем более что я ему уже пообещала. Правда, Кейран? — передразнила она Мишель.

— Обожаю танцы! — воскликнула Беланже жизнерадостно и прикрыла на миг глаза, обращаясь к магии своей земли.

Не ожидая подвоха, Патрисия поднесла к губам бокал с пуншем, но отпить не успела: рука неожиданно дрогнула, и на светлый корсаж плеснуло кроваво-красным напитком.

Приглушённо вскрикнув, мисс Форстер отступила на шаг.

— Ох, дорогая, ну что же вы так неосторожны? — Мишель сделала вид, что расстроилась. — Нужно скорей замыть это ужасное пятно, пока оно не стало ещё больше!

— Ты — маленькое чудовище, — заметил Кейран, когда они остались одни.

— Уж точно не чудовищнее вас, мистер Донеган. Будешь с ней танцевать? — требовательно спросила Мишель.

В мыслях она уже представляла их кружащими по залу, видела, почти наяву, как он нежно её касается, мягко обнимая за талию, и от этой, совершенно отвратительной по мнению Мишель картины, перед глазами всё расплывалось и прыгало.

Не иначе как от праведного возмущения.

— Буду. И с ней, и с другими красотками. Их здесь сегодня собралось много. — Плотоядно ухмыльнувшись, Донеган обвёл внимательным взглядом холл. — Или ты намерилась помешать и этому? Как поступишь, детка? Утопишь всех в пунше?

— Что за глупости! — возмутилась Мишель, снова краснея.

— Ревнуешь? — Позабыв об осторожности, о том, что они у всех на виду, Кейран взял девушку за руку и притянул к себе. Всего на шаг, но и этого оказалось достаточно, чтобы снова ощущать её сводящий с ума аромат, слышать участившееся дыхание, чувствовать биение жилки за запястье, когда он легонько сжал его.

— Даже не думала! — Щёки у Мишель пылали: от неожиданного прикосновения и насмешки, сквозившей в словах Кейрана.

— Бесишься, — пальцы сжались сильнее. — Чуть бедняжку Патрисию с лестницы не спустила.

— С чего бы мне беситься и ревновать? — Мишель дёрнула рукой, нервно завела её за спину. — Я ведь уже почти замужняя леди, и мне есть, с кем танцевать. И первый, и все последующие танцы. — Она мечтательно прикрыла глаза. — Вальс в его объятиях…

Она и сама не понимала, зачем пытается задеть Кейрана побольнее. Может, чтобы тоже почувствовал. Всё то, что испытывала она. Весь тот ураган чувств, что обрушивался на неё всякий раз, стоило только о нём подумать. А уж при виде него она и вовсе, кажется, теряла рассудок.

А с ним и сердце куда-то пропадало, потому что сейчас Мишель его не ощущала. Когда Донеган придвинулся к ней почти вплотную и прошептал во взволнованно приоткрытые губы:

— Не играй со мной, ангел. Мне уже и так при жизни можно ставить памятник. За терпение. Но не забывай, что я по природе хищник, который подчиняется инстинктам. Продолжишь дразнить, и это усложнит жизнь нам обоим.

Ещё немного, и она бы позабыла о том, где находится и что их окружают десятки приглашённых мистера Рутледжа. А предупреждения Донегана не услышала вовсе, одурманенная жадным взглядом, которым он скользил по её лицу, по её губам.

Появление Галена подействовало отрезвляюще.

— Всё в порядке?

— Более чем, — откидываясь локтями на натёртые до блеска перила, невозмутимо кивнул Кейран. — Я как раз спрашивал у мисс Беланже, понравился ли ей наш подарок. Адан приехал с вами?

— Увязался, — процедила Мишель, раздосадованная появлением жениха, и пожаловалась: — Ваш голем ходит за мной по пятам! Даже в доме от него нет покоя!

— И пусть продолжает в том же духе, — удовлетворённо отозвался Гален. — Пока не найдём того, кто в тебя стрелял.

— Думаете, это тот же человек, что пытался избавиться от Флоранс?

Братья переглянулись.

— Кто-то очень хочет помешать этому браку, — заметил Кейран.

— Главное, чтобы ты ему не мешал, — мрачно проговорил Гален. Выставил вперёд локоть, предлагая невесте за него взяться. — Пойдём, Мишель. Пусть помолвка ещё не состоялась, но многим уже не терпится нас поздравить.

Ей ничего не оставалось, кроме как ухватиться за руку будущего мужа, и, поймав тёмный взгляд Кейрана, заставить себя от него отвернуться.

ГЛАВА 4

Кладбище Сент-Луи или город мёртвых, как с благоговейным трепетом называли его рабы, располагалось неподалёку от Дальвинского квартала. Но если на его улицах даже в самый глухой час жизнь била ключом, вдоль тротуаров горели фонари, а в салунах продолжалось веселье, то на подходах к Сент-Луи тьма густела, у самого кладбища становясь непроницаемой. Она словно вбирала в себя не только свет, но и звуки, стирала малейшие признаки жизни. Не были слышны ни шелест листвы, ни клёкот ночных птиц, и даже собственные шаги казались ему неразличимы.

Толкнув калитку, надрывно скрипнувшую от удара ладони, мужчина ступил в город мёртвых и по широкой аллее, обсаженной не деревьями — обнесённой склепами, зашагал навстречу неясным отблескам света.

Королева была здесь, и она его ждала.

Пройдя вдоль стены, захоронения в которой громоздились одно над другим, он остановился возле склепа, окружённого ржавым ограждением. Ему уже доводилось здесь бывать, и не раз: бродить по переулкам города мёртвых при свете дня и впотьмах. Он знал здесь каждую могилу, каждый склеп. В особенности те, что пересекали, словно клеймя, три скрещённых линии — места последнего приюта прислужников Барона Субботы.

Лишь одна его дочь, которой уже давно следовало занять место среди покойников, по-прежнему оставалась на воле.

Мужчина притаился за склепом, не спеша покидать своё убежище. Не решаясь шагнуть на свет. К огню, пляшущему в плошках с маслом. К ней. В круг, очерченный кукурузной мукой, в котором этой ночью Мари Лафо творила своё колдовство.

— Я чувствую тебя, — подняв голову, пропела она. — Мы чувствуем, — уточнила всё так же певуче, имея в виду своих духов.

Мужчине ничего не оставалось, кроме как выйти из-за ограждения.

— Сегодня ты одна, без помощниц и служанок.

Мари Лафо улыбнулась и протянула к гостю руки, приглашая встать с ней рядом.

— В последнее время мне нравится уединение. А здесь, — она огляделась, — среди них, я никогда не чувствую себя одинокой.

— Они тебя уже заждались, — чуть слышно усмехнулся мужчина, останавливаясь за пределами круга.

Руки, перепачканные в крови птицы, принесённой в жертву лоа, колдунья вытерла прямо о юбку и, шагнув к гостю, просто спросила:

— Зачем пришёл?

— Мне нужна услуга.

Она усмехнулась:

— А я думала, что в кои-то веки явился без корысти. Просто чтобы проведать старую знакомую.

— Мы можем совместить и то, и другое, — он тоже расщедрился на улыбку. Мимолётную, скупую, а в следующее мгновенье взгляд снова стал холодным и колким. — Заплачу сколько потребуется.

— Всё будет зависеть от того, что потребуется от меня. — Королева обошла его по кругу, хищно вглядываясь в ничего не выражающие черты лица. Её широкие бёдра плавно покачивались, шуршала перепачканная в крови юбка, и амулеты в вырезе блузы позвякивали в такт бесшумным шагам колдуньи.

— Мне нужно зелье, благодаря которому одна несносная девчонка превратится в приманку для чудовища.

— Могу я узнать имя этой несносной девчонки?

Мужчина поморщился:

— Это так важно?

— Нет, любопытно просто. Впрочем, я догадываюсь, кто она… — Колдунья вздохнула с напускной грустью: — Жаль тебя разочаровывать, но мне эта девочка и самой нужна. У нас с ней уговор.

— Да неужели! — искренне удивился мужчина. Стараясь скрыть досаду, попросил тихо: — Расскажешь?

— Всё, что происходит между мной и клиентом, остаётся между мной и клиентом, — покачала головой Королева.

Выругавшись сквозь зубы, он сплюнул себе под ноги и жадно покосился на полупустую бутылку рома, одиноко стоявшую у самой кромки очерченного белой пылью круга. Вот что ему бы сейчас не помешало! Хорошее крепкое пойло, которое эта черномазая не пожалела на дохлую птицу. Полбутылки на неё вылила!

— И тем не менее от неё нужно избавиться, — упрямо процедил мужчина, с досадой вспоминая о своём недавнем промахе.

Теперь просто так к девке не подобраться. Нужно действовать хитростью, и, если Мари Лафо откажет ему в помощи, придётся искать другую мамбо или другого бокора.

Кого-нибудь, кто окажется посговорчивей.

— Тебе есть, что предложить мне взамен? — скрестив на груди руки, деловито осведомилась прислужница духов.

— Назови свою цену. Я заплачу щедро.

— Ты приведёшь ко мне девушку, — не теряя времени на раздумья, потребовала Королева. — Такую же крепкую здоровьем и молодую. Взамен этой. Ну и на деньги не поскупишься. Согласен?

Мужчина обнажил в довольной улыбке зубы:

— И ты ещё спрашиваешь!

Королева вуду кивнула, отступила на шаг, вновь оказываясь за чертой круга:

— Деньги сейчас, девку — когда умрёт эта. Приходи через два дня. Будет тебе зелье.

* * *

Мишель смотрела на себя в зеркало и не верила своим глазам. Она не любовалась собой, как прежде, а с несвойственной ей дотошностью вглядывалась в своё отражение, особое внимание уделяя каштановой копне, свободно рассыпавшейся по плечам. Вечерами, в сумерках, волосы темнели, становясь почти как у Флоранс. Совершенно неинтересный цвет… Зато днём, при свете солнца, лицо её как будто очерчивало золотым ореолом. Так откуда, скажите на милость, в этом чистом золоте взяться серебряному волосу?! Ей ведь всего семнадцать, а она что, уже седеет?

Девушка моргнула, раз, другой, надеясь, что это поможет справиться с внезапной галлюцинацией, а потом с досадой поморщилась: несколько седых волосков продолжали приковывать к себе её ошеломлённый взор.

— Серафи, ты это видишь? — подозвала она рабыню, старательно взбивавшую на кровати подушки.

Прервав своё занятие, девушка подошла к зеркалу, а проследив за движением руки Мишель, громко, не то ликуя, не то обличая, воскликнула:

— А я говорила, говорила! До чего ж-то себя довели! И надоть так убиваться по младшему брату, когда у вас в женихах ходит старший?

— Ты что такое несёшь, дурында?! — возмутилась Мишель, оборачиваясь к рабыне. Огляделась по сторонам, ища, чем бы можно было выбить из болтушки все эти глупости.

Окажись на месте Мишель Флоранс, и Серафи, заламывая руки, уже молила бы о прощении, рыдала и ругала свой длинный язык, который старшая Беланже наверняка грозилась бы отрезать. Ну а что касается младшей… Да что она может сделать? Шарфиком разве что шлёпнуть. Совсем легонечко, так, что она, Серафи, этого даже не почувствует.

— Думаете, у меня нет глаз да ушей? — расхрабрившись, пошла в наступление девушка. — Слышу, как ночами носом хлюпаете в подушку. А как на балу на него смотрели, как смотрели! Особо когда он вытанцовывал с мисс Форстер. Чуть глазами их обоих не съели.

— Ну всё! — Разозлившись ещё больше, Мишель схватила шаль, перекинутую через спинку кресла, и, как и предсказывала Серафи, замахнулась этой импровизированной розгой. — Сейчас ты у меня получишь!

Приглушённо ойкнув (не от испуга, а скорее, по привычке), рабыня выскочила в коридор, прежде чем Мишель успела её шлёпнуть, и побежала к лестнице.

— Не смей от меня убегать! — бросилась за ней девушка. — Серафи!!! Ещё раз ляпнешь такое, и прикажу выпороть! Нет!.. Я сама тебя, своими руками, дуру такую выпорю!!!

— Что происходит?

Опомнилась Мишель только на первом этаже, когда вбежала в столовую. Юркнув за спину Аделис, Серафи покаянно опустила голову.

Мишель обвела рассеянным взглядом стол, за которым восседали мать с отцом да недоумённо хлопающая глазами Элиз. Девушка раздражённо подула на прядь, упавшую на лоб, и сказала первое, что пришло в голову:

— Она опять пыталась как попало мне волосы уложить. Совсем лентяйка от рук отбилась!

— Что ты такое говоришь? — удивилась Аделис, с недоверием глядя на дочь. — Серафи всегда старательно укладывает твои волосы. В чём дело, Мишель?

— Хочешь поменять служанку? — вновь раскрывая газету, от чтения которой его отвлекло появление рабыни и дочери, миролюбиво предложил Вальбер.

— Нет, — буркнула Мишель, постепенно успокаиваясь: расставаться с Серафи она не собиралась. Тем более что та, не желая лишний раз мозолить хозяйке глаза, пока Мишель окончательно не придёт в себя, поспешила покинуть столовую. — Всё в порядке.

Девушка замерла на стуле, прямая и мрачная, пока пожилая рабыня накладывала ей в тарелку оладьи.

— Ну хватит! — снова раздражаясь, остановила она служанку. — Хочешь, чтобы я завтра в платье не влезла?!

Женщина поставила блюдо с оладьями на стол, после чего низко поклонилась, так, что её высокий тиньон едва не нырнул в соусник, и бесшумно отступила.

— Так всё из-за помолвки? — понимающе улыбнулась Аделис. — Волнуешься?

— Немного, — не стала разубеждать её Мишель.

Постаралась сосредоточиться на завтраке, щедро полив оладьи сиропом, хоть каждый кусочек застревал в горле от мыслей о скорой помолвке.

Уже завтра… А сегодня последняя примерка платья.

Завтра она станет его невестой перед всем графством, а для Кейрана — ещё более недосягаемой.

— А почему Донеганы никогда не приглашают нас к себе в гости? — неожиданно спросила Элиз, вырывая Мишель из мира мрачных раздумий.

— Они живут очень обособленно, милая, и очевидно, не любят, когда к ним наведываются посторонние, — не отрываясь от чтения газеты, предположил глава семейства.

— Но мы ведь не посторонние, — возразила девочка.

— И тем не менее мы не можем напрашиваться к ним в гости. Это невежливо, — мягко объяснила дочери Аделис.

— А я хочу увидеть Блэкстоун! — капризно заявила Элиз, пряча на груди сжатые в кулаки руки.

— Скоро увидишь, — обнадёжила её мать. — Мистер Сагерт настаивает, чтобы свадьбу играли у них в поместье.

Мишель поёжилась, представив себя возвращающейся обратно в Блэкстоун. Да ещё и в качестве наречённой Галена Донегана.

— Лучше бы у нас отмечали. — Вальбер отложил газету и продолжил, отвечая на невысказанный вопрос средней дочери: — О доме на болотах в своё время ходило столько слухов. Дурных в основном, и до сих пор остаётся неясным, что в них правда, а что вымысел.

— О чём это ты? — Мишель нахмурилась.

— Помню, дед рассказывал, что человек, построивший Блэкстоун, был тем ещё чудовищем. Как же его звали…

— Даген Донеган, — подсказала девушка, а спохватившись, поспешила объяснить свою осведомлённость: — Гален как-то вскользь упоминал о нём.

Вальбер кивнул:

— Да, он самый. Поговаривали, что он якшался с прабабкой этой ведьмы, Мари Лафо, и вступил в сговор с лоа, чтобы переплюнуть в достатке всех своих соседей.

— Недаром же его потомков называют Королями хлопка, — подхватила Аделис, ставя чашку на светлое в синий горошек блюдце. — Богаче Донеганов на Юге нет рабовладельцев.

— Получается, Мишель станет королевой? — переполняемая гордостью за сестру, задрала подбородок Элиз.

— Получается, что так, Лиззи, — улыбнулась дочери Аделис, но взгляд её при этом оставался грустным. — Самая богатая и красивая… Надеюсь, что и самая счастливая.

Насчёт последнего Мишель терзали сомнения.

* * *

— Ну вот и готово, — с довольным видом заключила портниха, оглядывая клиентку, замершую перед высоким напольным зеркалом. — Я пришлю его вам завтра утром, а сегодня ещё хорошенько отутюжу.

Мишель скорбно кивнула. Платье получилось выше всяких похвал, мадам Лувуази постаралась на славу. И родители тоже очень старались. Чтобы завтра всё было идеально. Они старались изо всех сил, несмотря на своё отношение к Галену, лишь бы завтрашний вечер стал для их дочери незабываемым.

«Да уж, век помнить буду», — мысленно проворчала девушка, терпеливо ожидая, пока портниха расстегнёт все крючки и поможет ей выпутаться из ловушки розового шёлка и белоснежных кружев.

Поблагодарив мадам Лувуази за проделанную работу, Мишель не без опаски покинула швейный салон. Теперь, оказываясь в этом переулке, она видела не припыленную дорогу, что уводила к широкой улице, а надвигающегося незнакомца и угрожающе нацеленное на неё дуло пистолета. Девушка вздрогнула, запнулась, как если бы в нескольких шагах от неё снова прогремел выстрел, и Адан, словно прочитав её мысли, загородил хозяйку собой и зашагал впереди.

Они никогда не разговаривали. Все попытки Мишель завести с рабом беседу заканчивались провалом: на её вопросы Адан отвечал невразумительным мычанием, которое едва ли можно было принять за человеческую речь. Чем дольше он с ней находился, тем больше Мишель казалось, что в охранниках у неё и правда оживлённый злыми чарами голем, а не человек.

Девушка жалела раба, хоть и понятия не имела, какая в прошлом у него была жизнь (сомнительно, что хорошая, раз он ночевал то на чердаке, то в подвале у Донеганов). Каждое утро и каждый вечер Мишель таскала ему с кухни что-нибудь вкусное, из хозяйской еды, и даже новую одежду велела ему пошить. Заодно и шляпу соломенную прикупила, «совсем как у белого господина». Эти слова, произнесённые ворчливо, принадлежали Серафи, не одобрявшей расточительности госпожи. Теперь, окажись Адан один на улицах Нью-Фэйтона, и его запросто могли бы принять за вольноотпущенного.

— Ах, мисс Мишель, вы только поглядите, какая красотища! — восхитилась рабыня чем-то в витрине шляпного магазина. Они как раз проходили мимо, направляясь к оставленному в тени деревьев экипажу. Вцепившись в локоть хозяйки, Серафи потянула её ко входу, не переставая частить: — Не хотите примерить? Вон ту синюю с розочками. Как это вы говорили… О! Да это же шедевр шляпной моды!

Гадая, с чего это вдруг Серафи так засуетилась, Мишель огляделась по сторонам и увидела Кейрана Донегана, отвязывающего от коновязи лошадь.

— Никак не угомонишься? — Дёрнув рукой, девушка раздражённо зыркнула на рабыню.

Серафи сникла.

Мишель понимала, по-хорошему, ей следовало позволить служанке увести себя в шляпный магазин, да там и остаться, чтобы избежать очередной словесной баталии, после которой она снова будет пребывать в растрёпанных чувствах и до самого вечера не находить себе места, вспоминая каждый взгляд, брошенный на неё Кейраном.

Ну и кто после этого из них двоих дурында?!

Кейран её заметил, а у Мишель не хватило духу просто кивнуть ему и отвернуться. Вместо этого она, подхватив юбки, поспешила через дорогу, каблуками поднимая вокруг себя облачка рыжей пыли. Серафи и Адану велела ждать возле магазина.

— Доброе утро, мистер Донеган.

— Доброе, — хмыкнул Кейран, наматывая на кулак повод. — Мне начинает казаться, что ты меня преследуешь, ангел.

— Делать мне больше нечего, кроме как заниматься такой ерундой! — вспылила девушка, а потом добавила, как будто оправдываясь: — Я была на примерке.

— Платья для завтрашнего балагана? — закончил за неё Донеган и оглядел почти пустынную в этот час улицу. — Родителям не следовало отпускать тебя одну в город.

Взгляд его потемнел, черты лица заострились, придав его внешности какую-то пугающую хищность. Мишель даже показалось, что зрачок вдруг по-звериному вытянулся. Кейран злился из-за нападения. Злился и нервничал, потому что им так и не удалось изловить преступника. В то время как Мишель снедала тревога. Она замечала, чувствовала изменения, что происходили в Донегане с приближением полнолуния, и боялась того, что в эту страшную ночь должно будет случиться.

Снова кто-то погибнет, и Мишель отчаянно надеялась, что эта смерть станет последней в пугающе длинной веренице трагедий.

— Не хочу снова чувствовать себя пленницей, — с горечью призналась девушка. — Пусть даже и в собственном доме. Да и к тому же со мной ваш неразговорчивый подарок.

Кейран посмотрел поверх её головы, украшенной маленькой серой шляпкой, и увидел раба, истуканом замершего возле сверкавшей на солнце витрины.

— Если понадобится, Адан за тебя жизнь отдаст. И всё равно… — Кейран нахмурился, чуть подаваясь к девушке, хоть и убеждал себя этого не делать. Но треклятое наваждение вновь оказалось сильнее, и всё, о чём он мог сейчас думать — это о том, как бы схватить её и увезти туда, где демоново проклятье и клятва, данная старшему брату — отпустить Мишель навсегда — будут над ними не властны. — Не рискуй лишний раз. До свадьбы, — последнюю фразу пришлось вытаскивать из себя чуть ли не клещами.

Мишель в смятении огляделась: это была не та тема, на которую ей хотелось говорить с младшим Донеганом. А если по совести, так и вовсе с кем-либо обсуждать день, когда она принесёт себя в жертву.

Украдкой взглянув на Кейрана, Мишель утвердилась в своём решении: она в любом случае это сделает, ради спасения многих жизней, и поспешила задать вопрос, что вот уже который день не давал ей покоя:

— Давно хотела спросить, что с ним такое?

— Сами уже который год теряемся в догадках, — пожал плечами Кейран. — Отец как-то отправил его с поручением в город. К мадам Лафо, она должна была приготовить для Катрины лекарство. Сестру тогда уже несколько дней лихорадило, а все попытки доктора о’Доннелла сбить температуру ни к чему не приводили. Вот и решили обратиться за помощью к Королеве. Зелье Адан привёз, но после той поездки у него как будто язык отрезали, хоть мы и проверяли — язык на месте. С тех пор он и стал такой — точно живой мертвец.

— Вы пытались расспросить… Королеву? — Даже имя этой женщины вызывало у Мишель дурноту.

— Конечно, пытались, — усмехнулся Кейран. — Но она строила из себя святую невинность и уверяла, что не имеет отношения к переменам, произошедшим с нашим рабом.

«Стерва!» — в сердцах подумала Мишель, уверенная, что колдунья уж точно отношение к случившемуся с Аданом имела.

— Кстати, о стервах, — пробормотал Донеган, и девушка запоздало спохватилась: она выругалась вслух, выставив себя не в лучшем свете перед молодым мужчиной.

Впрочем, Кейрану Донегану и так было хорошо известно, кем в скором времени пополнится его семейство.

Прогулочным шагом, прячась от солнца под ажурным зонтиком, навстречу им шла Мари Лафо. Сегодня на ней не было ни тиньона, ни цветастой юбки и широкой блузы, а также многочисленных, терявшихся в глубоком вырезе побрякушек. Колдунья была обряжена в светлое платье, украшенное лентами и кружевами, которому бы позавидовала любая аристократка. Сопровождаемая служанками, она держалась важно, как если бы и правда принадлежала к местной знати. Вот только смуглый цвет кожи выдавал её происхождение, и никакие платья не могли это скрыть.

— Мистер Донеган, мисс Беланже, — приостановившись, приветливо улыбнулась женщина, а после назидательно продолжила: — Сегодня будет очень жаркий день, Мишель. Вы бы не пренебрегали зонтиком, чтобы ваше беленькое личико не потемнело к помолвке.

Мишель поприветствовала колдунью мрачным кивком, хоть вместо этого с удовольствием вцепилась бы в её аккуратно уложенную причёску и выдрала всё до последнего волоса.

— Обязательно последую вашему совету, мадам, — буркнула она.

— Значит, мисс Беланже уже можно поздравить? И вас мистер Донеган тоже. Скоро у вас появится такая очаровательная родственница. — С этими словами Мари Лафо шагнула вперёд, а поравнявшись с несчастной невестой, чуть слышно закончила: — Что же, ты своего добилась. Теперь он твой даже без вольта.

Вот только Мишель была уверена: это была не похвала, а откровенная издёвка.

Проводив прислужницу духов тяжёлым взглядом, Кейран забрался в седло и, стараясь не смотреть на свою «очаровательную родственницу», хмуро посоветовал:

— Возвращайся домой, Мишель.

Пришпорив коня, сорвался с места и умчался вверх по улице, так даже ни разу и не оглянувшись. Он уезжал, всё больше отдаляясь от Мишель, и она чувствовала, что с той же стремительностью и неотвратимостью он исчезает из её жизни.

ГЛАВА 5

— Пора. — Мишель тяжело вздохнула и заставила себя отойти от окна.

Дом и сад полнились голосами — приглашённые уже ждали. Ждали вместе со счастливым женихом, когда к ним присоединится такая же счастливая невеста.

Но девушка не спешила покидать свою спальню. До последнего мгновенья она вглядывалась в сумеречную аллею, прислушивалась, втайне надеясь различить приближающийся стук копыт, дробящих гравий; увидеть всадника на вороном жеребце, несущегося к ней. Вернее, спешащего в Лафлёр, чтобы занять место среди остальных приглашённых.

Он не приехал в коляске с отцом и братом, и тем не менее Мишель не переставала тешить себя надеждой, что сегодня она обязательно увидит Кейрана.

Он не может не приехать.

— Мисс Мишель, ваша матушка волнуется, спрашивает, уж не занедужили ли вы от переживаний? — Серафи замерла на пороге и, комкая белоснежный передник, который ей было велено надеть по случаю хозяйской помолвки, несмело спросила: — Уверены, что хотите этого?

Мишель сжала руки в кулаки, чувствуя, что начинает злиться. Не на рабыню — на себя. За сомнения и малодушие, на которые она не имела права.

— Разумеется, хочу! — Подхватив пышные юбки, девушка решительно направилась к выходу.

Пару месяцев назад она грезила об этом дне. Представляла, как будет спускаться по лестнице под восхищённые перешёптывания гостей, а на нижней ступеньке, протягивая ей руку и обаятельно улыбаясь, как умел улыбаться только он, её будет ждать Гален.

И вот мечта осуществилась. Он ждал её, безупречный в своей красоте. Костюм из тонкого блестящего сукна под цвет глаз, сегодня таких прозрачных и безмятежных. Широкий галстук на тон темнее и плоёная рубашка, кипенно-белая. На губах та самая улыбка и рука, берущая в плен её руку. Под быстрый стук сердца, настолько громкий, оглушительный, что в ушах теперь противно гудело.

— Ангелы на небесах сходят с ума от зависти, глядя на такую красавицу, как ты, Мишель. — Не сводя с невесты долгого, внимательного взгляда, Гален коснулся её руки губами и под громкие рукоплескания повёл в расположенный за домом сад. Там под протянутым над лужайкой светлым навесом гостей дожидались напитки и угощения.

Со всех сторон слышались возгласы восхищения, комплименты, поздравления. Девушки не без зависти оглядывали нежно-розовое в воздушных кружевах платье невесты, но с ещё большей завистью смотрели они на молодого мужчину, державшего её руку в своей. Мужчину, которого «повезло отхватить этой курносой выскочке Беланже!».

Эти слова принадлежали одной из сестёр Эванз, с удовольствием перемывавшей Мишель косточки на недавнем суаре.

Сегодня Розмари и Миранда тоже были среди гостей и, растягивая губы в елейных, насквозь фальшивых улыбках, прожигали невесту завистливыми взглядами.

— Была б моя воля, я бы уже сегодня с тобой обвенчался, ангел, — шепнул ей на ухо Гален, когда они заняли места во главе праздничного стола.

— Пожалуйста, не называй меня так, — скривилась Мишель.

Она едва терпела столь фамильярное обращение от младшего брата и не собиралась терпеть его ещё и от старшего. Хотя… кого обманывает? Ей нравилось, когда Кейран так к ней обращался. В его устах это слово звучало как-то иначе. Будоражило, волновало, заставляло сердце биться быстрее, а щёки гореть жарким костром. Сейчас же Мишель не чувствовала ничего, кроме раздражения.

— Знаешь, как бы мне на самом деле хотелось тебя назвать? — голос Донегана был мягче бархата, как и его взгляд. — Любимой. Своей. Но, боюсь, к этому ты ещё не готова, Мишель. — С этими словами он отвернулся от невесты, чтобы поприветствовать седобородого джентльмена в чёрном сюртуке, подошедшего с очередной порцией поздравлений.

Вниманием Мишель тем временем завладела миссис Келли, опустившаяся на свободное рядом с невестой место. Пожилая леди выражала свои искренние симпатии виновнице торжества, а сама виновница, делая вид, что внимательно её слушает, украдкой скользила взглядом по приглашённым.

Знакомые лица… Много-много знакомых лиц. Но среди них не было того единственного, которое она так чаяла увидеть.

И, должно быть, потому у неё снова кружится голова. От досады, разочарования. А может, от вина, которое Мишель, делая глоток за глотком, понемногу пила. Захмелеть — вот что ей сейчас нужно. Тогда и время пойдёт быстрее, а если совсем повезёт, вечер промелькнёт незаметно.

Из-за головокружения всё было как в тумане. Мишель кому-то отвечала, даже улыбалась, как ей казалось. Вслушивалась в голос Галена, хоть и не понимала, что он такое ей говорит.

«И всё-таки не придёт», — чувствуя, что ко всему прочему ещё и глаза начинает щипать от слёз, расстроенно подумала девушка.

Она устала злиться на себя за эту слабость, за нежеланные мысли и чувства. Устала от непрекращающегося гомона. От мельтешения рабов с опахалами. От светлячков, назойливо вьющихся возле бумажных фонариков. Ну прямо как гости вокруг неё и Галена.

«Да когда же они уже напьются, наедятся и наговорятся?!» — мысленно выкрикнула невеста.

Благо наступило время танцев, и гости постепенно стекались к дому. Ещё утром слуги вынесли из гостиной мебель, чтобы приглашённым было где танцевать веселую кадриль, что на протяжении всего вечера должна была перемежаться с другими танцами.

После первой же кадрили Мишель поняла, что её больше не хватит даже на вальс, не говоря уже о более подвижных танцах. Воспользовавшись тем, что вниманием Галена завладел очередной поздравляющий, задыхаясь от духоты, отравленной запахом горящих свечей и тяжёлыми ароматами дорогих дальвинских духов, Мишель вышла на крыльцо.

А сделав пару шагов, запнулась, увидев стоящего к ней спиной припозднившегося гостя.

— Что ты здесь делаешь? — спросила девушка, хватаясь за перила.

Почему-то в присутствии Кейрана слабость только усилилась, а она-то надеялась, что на свежем воздухе голова прояснится. Но не тут-то было.

— Приехал поздравить своего брата, — заявил Донеган, оборачиваясь. Сверкнул глазами, дерзко, яростно, как будто бросая вызов.

Не то ей, не то целому миру.

— Я имела в виду, что ты делаешь на крыльце? — терпеливо пояснила девушка, одновременно и радуясь его появлению, и начиная волноваться ещё больше. — Почему не заходишь? Думала… тебя вообще здесь не будет.

— Чтобы я пропустил такое веселье! — Донеган ослепительно улыбнулся. — Ты же знаешь, как я люблю танцевать с хорошенькими леди, детка. Да и как я мог не поздравить свою будущую невестку?

Мишель нахмурилась. Оторвавшись от перил, приблизилась к молодому мужчине, оглядывавшему её жадным, откровенно бесстыдным взглядом. Было в нём что-то непривычное, странное. Раньше Кейран себе такого не позволял, по крайней мере, не на людях.

Когда Мишель подошла к нему вплотную, он болезненно поморщился, словно её близость доставляла ему невыносимые муки.

Пристально на него глядя, она требовательно поинтересовалась:

— Кейран, сколько ты выпил?

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы откровенно паршивый вечер превратить в паршиво-терпимый.

Донеган ухмыльнулся, снова скользя по невесте брата взглядом: алчным и опасным. Таким, от которого жар приливает не только к лицу — от него вспыхивает всё тело, и сердце, вместо того чтобы стучать ровно, заходится в сумасшедшем ритме.

— Симпатичное платьице. Ты в нём похожа на клумбу с цветами. Вроде тех, что выращивает Катрина, — отвесил своеобразный комплимент молодой мужчина. — Уверен, на протяжении всего вечера Гален только и делал, что мысленно с тебя его стаскивал.

«А теперь ты занимаешься тем же самым», — едва не озвучила свою мысль девушка, но вовремя спохватилась и почувствовала, как начинает краснеть ещё больше.

Хоть и так по ощущениям уже была вся пунцовая.

— Пойдём в дом, — попросила, оглядываясь на дверь.

— А может, лучше останемся здесь?

Мишель не успела ни возразить, ни отпрянуть, как тяжёлая ладонь Донегана легла ей на талию, и по губам скользнуло дыхание: горечь бурбона и вайенских сигар.

И абсолютная, беспросветная тьма в глазах.

— Всё чаще я задаюсь вопросом, а может, не надо было тебя тогда отпускать, — хрипло прошептал оборотень. — Я бы мог украсть тебя для себя и…

— Тогда бы твоя сестра умерла, — напомнила девушка, сбрасывая с талии его руку. Оглянулась, на этот раз с тревогой, и отступила на шаг. — Кейран, ты меня пугаешь…

Если их сейчас кто увидит… Особенно языкатые девицы Эванз и им же подобные сплетницы. И, наверное, по-хорошему ей следовало уйти, вот только Мишель никак не могла заставить себя от него отвернуться. И отступить ещё хотя бы на шаг не получалось…

Не получалось даже отвести взгляд.

Из распахнутых окон лилась музыка, слышались громкая дробь каблуков и голоса. А здесь были только он и она: охотник и его желанная добыча. Именно это она прочла в глазах Донегана — охотничий азарт. Быть может, возрастающая луна на него так действовала — горячила молодую кровь, туманила рассудок. Или же всему виной были бурбон и ревность…

От осознания, что Кейран её ревнует, Мишель испытала странное смешанное чувство: радость и удовлетворение отравлялись горечью обиды.

— Что ты вообще несёшь? — мысленно велев себе быть благоразумной, воскликнула девушка. — Ты всё время забываешь, что у тебя есть невеста!

— И что? — очередная кривая усмешка. — А у тебя есть жених. Но это не мешает тебе задерживать дыхание всякий раз, когда я до тебя дотрагиваюсь. Вот как сейчас.

Он снова был рядом, снова её касался, скользя пальцами по изгибу шеи, перебирая выбившиеся после танца из причёски волосы на затылке, поглаживая, лаская.

Заставляя мутиться сознание.

— Аэлин, — напомнила ему, а заодно и себе девушка.

— Аэлин… — эхом отозвался Кейран. — Это было обещание отца, а я отдуваюсь. Как видишь, он вертит нами, как ему вздумается, а мы ничего и сделать не можем.

Мишель мягко отвела его руку.

— Кому и что он пообещал?

— Мой покойный дядя Эдан не хотел жениться. Не хотел брать пример со старшего брата и после нескольких лет брака хоронить любимую. Однажды его смертельно ранили на дуэли. Трагическая случайность: дядя никогда не промахивался, а в него никогда не попадали. Но в тот раз попали… Уже умирая, он признался, что крутил интрижку с одной девицей из Нью-Фэйтона. Познакомился с ней на балу квартеронок и после частенько захаживал к ней в гости.

Мишель отвела взгляд, прекрасно зная, что Кейран подразумевал под «захаживал в гости». К тому же она была наслышана о том, что происходило на квартеронских балах.

— Умирая, он попросил отца позаботиться о ребёнке. Оказывается, девушка погибла сразу после родов. Ей тогда как раз исполнилось двадцать три: проклятие Донеганов настигло её и за стенами Блэкстоуна. Эдан умолял разыскать способ избавить нас от этой заразы, а потом выдать Аэлин замуж. За меня. Окажись она замужем за джентльменом вроде меня, — теперь в голосе Кейрана слышалась ирония, — и никто бы и никогда не упрекнул её за её происхождение.

— Зачем он согласился? Ты ведь её не любишь! — Мишель дёрнулась, как будто собиралась сей же час сорваться с места, разыскать Сагерта Донегана и высказать ему всё, что она думает о нём и его жестоких решениях.

Но даже если бы захотела, не смогла этого сделать: от резкого движенья перед глазами всё закружилось, и девушка была вынуждена прислониться к перилам.

— Отцу плевать на наши чувства. Ему плевать на нас. Единственное, что его волнует — это благополучие Катрины. Он, скорее, пристрелит меня, чем допустит, чтобы я вмешался и расстроил вашу с Галеном свадьбу.

— А тебе бы хотелось вмешаться? — Мишель задержала дыхание.

Понимала, глупо об этом спрашивать: теперь уже поздно отступать, но почему-то ей казалось жизненно важным услышать его слова.

Однако Кейран молчал, смотрел на неё внимательно, и от этого пронзительного взгляда слабость продолжала накатывать, снова и снова, как волны во время шторма. И Мишель уже тоже штормило. Почувствовав, как земля уходит из-под ног, она из последних сил ухватилась за перила.

— И давно это у тебя? — резко спросил Донеган.

— Несколько дней… — сглотнула девушка. — Слабость такая же, какая была в Блэкстоуне. И даже хуже. Иногда я словно задыхаюсь! Как если бы меня душили… Магией, — облизнув пересохшие губы, описала она всё, что чувствует.

Музыка к тому моменту уже утратила своё очарование, превратившись в оглушительную какофонию. Удары каблуков об пол — словно раскаты стремительно приближающейся грозы. Смех гулом звучал в голове, противным и протяжным, от которого никак не удавалось избавиться.

И больше всего на свете Мишель в тот момент хотелось выкрикнуть:

— Хватит! Достаточно!

Но с губ не сорвалось ни звука, и, кажется, она снова пошатнулась. Наверное, поэтому Кейран подхватил её на руки. Вот только вместо того чтобы отнести её в дом… сбежал со ступеней крыльца и понёс к своей лошади.

— Ты что творишь? Сумасшедший, — слабо возмутилась чужая невеста.

— Делаю то, что уже давно следовало сделать, — невозмутимо произнёс Донеган, устраивая в седле свою невесомую ношу.

— Ты меня похищаешь? Снова? — Мишель с силой вцепилась в поводья, опасаясь, что как только Кейран её отпустит, она тут же угодит под копыта животного.

— Можно и так сказать, — улыбнулся молодой человек, однако глаза его при этом оставались серьёзными.

Ей следовало воспротивиться, попытаться спрыгнуть, вот только это было последнее, чего ей сейчас хотелось. Особенно когда она оказалась в его руках, надёжных и сильных; в объятиях, по которым скучала безумно. Обессиленная, Мишель откинула голову на плечо молодому мужчине и прикрыла глаза, сдаваясь на милость похитителя.

— В этот раз Гален тебя точно убьёт, — прошептала она чуть слышно.

— Не раньше, чем я пойму, что, демон побери, с тобой происходит. — С этими словами Донеган пришпорил коня и помчался к раскрытым настежь воротам.

ГЛАВА 6

Мишель не спешила открывать глаза. Лежала, прислушиваясь; впитывая в себя ночные запахи и звуки. В том, что уже глубокая ночь, она не сомневалась, как и в другом: куда именно Кейран её привёз. И, как ни странно, была этому рада.

Снаружи, где-то совсем близко, потрескивал костёр, шумели деревья, обступившие поселение лугару; сходило с ума комарье.

Когда сон окончательно покинул сознание, Мишель вспомнила и о своём похищении, и о помолвке, с которой её забрал Донеган. С которой она позволила себя забрать. А вспомнив, испытала укол совести. Наверняка родители подняли на ноги всех соседей, и те мечутся по окрестностям Нью-Фэйтона, рыскают по лесу, блуждают среди болотных кипарисов, чьи длинные корни глубоко увязли в мутной жиже, а с ветвей неряшливо свисают седые клочья мха.

Друзья и близкие зовут её, не догадываясь, где на самом деле скрывается похищенная избранница Галена. А тот, небось, сейчас вне себя от гнева. Рвёт и мечет, и на Адане срывается. За то, что недоглядел, позволил госпоже исчезнуть.

Как бы не приказал пройтись по его спине плетью.

С этими мыслями Мишель подхватилась с мягких шкур, заменявших ей ложе, и, не обращая внимания на мельтешение цветных кругов перед глазами, поспешила из хижины. Небольшая заминка случилась у самого выхода. Чувствуя себя церковным колоколом, который пытаются протолкнуть в щель между досками, Мишель прижала ладони к бёдрам, сминая кринолин, и всё-таки выбралась наружу.

Осмотрелась, надеясь отыскать взглядом Кейрана, но не увидела ни его, ни других жителей деревни. Лишь одна пожилая волчица неподвижно сидела возле костра, и Мишель, ощущая, как ночная прохлада впивается в обнажённые плечи, направилась к огню. Под ногой чуть слышно хрустнула ветка — лугару обернулась. Морщинистое лицо, напоминавшее вырезанную из красного дерева маску, осветилось улыбкой, и черты лица женщины сразу смягчились.

— Садись и грейся, — сказала она, немного растягивая слова.

Мишель мысленно порадовалась, что лугару знает её язык, а значит, ей будет с кем поговорить до появления Кейрана.

Неловко потоптавшись возле женщины, она всё же опустилась на мягкую медвежью шкуру и проговорила тихо:

— Простите, должно быть я заняла ваше место. — Девушка оглянулась на сложенную из тонких гибких стволов хижину, сверху покрытую корой и смешанной с хворостом глиной.

— Ты на своём месте, — серьёзно заявила женщина, после чего подхватила с земли и протянула гостье плошку. — Пей. Согреешься быстро.

Питьё оказалось горьким и крепким, но памятуя о том, что отказ лугару могут расценить как оскорбление, девушка послушно сделала несколько глотков, чувствуя, как снова начинает хмелеть. Костёр уже почти догорел: пламя не тянулось к небу, стремясь коснуться звёзд — пугливо стелилось по земле, постепенно теряясь в алой от жара золе. И тем не менее Мишель сразу согрелась и даже почувствовала себя бодрее.

— А где Кейран? — вглядываясь в угловатые очертания хижин, чернеющих во тьме, шёпотом спросила девушка.

— С шаманом. Разбираются, — коротко ответила лугару и снова замолчала, чтобы спустя минуту, медленно выговаривая, добавить: — Ищут ответы. Спрашивают у духов. О тьме, что лежит на тебе.

После слов лугару Мишель начало казаться, что она чувствует эту тьму в себе. Девушка обхватила плечи руками. Она только согрелась, и вот холод мерзкими насекомыми ползёт по коже, заставляя дрожать и ёжиться.

Пламя продолжало гаснуть, бликами играя на изрезанном морщинами лице женщины, путаясь в её толстой седой косе.

— Тебе больно. Ты страдаешь, — задумчиво произнесла она, не сводя с затухающего костра взгляда. — И он мучается вместе с тобой.

— Он?

— Этот мальчик. Он нашёл тебя, но понимает, что скоро потеряет.

— Потому что я невеста его брата, — с горечью отозвалась Мишель.

Но лугару её как будто и не услышала, по крайней мере, никак не отреагировала на слабый шёпот. Сидела, глубоко погружённая в свои мысли, и продолжала бормотать:

— Волки другие. Не такие, как вы. Чувствуют свою пару, и если уж находят — не отпускают. Отпустить или потерять для нас — значит лишиться половины своей души.

— Хотите сказать… я для Кейрана — что половинка души? — Мишель взволнованно выдохнула: — А он для меня…

— Ты и сама всё знаешь, девочка. Здесь. — Развернувшись, волчица приложила сухую морщинистую ладонь к её груди, слыша, как сердце под ней начинает биться быстрее. — И он знает. Но продолжает себя обманывать. Зачем — непонятно.

— Из-за своей семьи, — шёпотом ответила Мишель. — Ведь если я не выйду замуж за Галена…

Лугару не стала её слушать. Перебила, снова чему-то усмехнувшись:

— Глупые они. Все Донеганы. Не понимают, что они такие же, как ты.

— Как я? — недоумённо переспросила Мишель.

— Жертвы и слепцы.

— Мишель!

Девушка обернулась, не зная, то ли ей плакать, то ли смеяться. После слов лугару тянуло на слёзы, а при виде Кейрана вдруг захотелось улыбаться.

Наверное, всему виной дурацкое пойло, задурившее ей голову и перемешавшее все чувства.

— Тебе не следовало вставать. — Кейран приблизился и протянул ей руку. — Пойдём.

— Мне нужно домой, — снова заволновалась похищенная невеста. — Там родители, и Адану наверняка достанется. Лиззи не уснёт…

— Домой я отвезу тебя завтра, — проговорил Кейран мягким, но не терпящим возражений голосом. — Нам придётся задержаться здесь до утра.

Мишель послушно кивнула и обернулась, чтобы попрощаться:

— Доброй ночи. И… извините, — сказала, замявшись, уверенная, что заняла хижину этой пожилой женщины, и оттого вновь чувствовавшая себя неловко.

А может, от прикосновений Донегана. Она и правду дышать переставала, когда он до неё дотрагивался. Вот и сейчас задержала дыхание, следуя за тем, кто незаметно стал не просто частью её души — стал всей её душой.

— Кто эта женщина? — спросила Мишель, забираясь в хижину, узкий проход в которую закрывала выгоревшая на солнце рыжая с проплешинами шкура.

— Аяша. Местная юродивая.

Внутри и одному было не развернуться, а уж вдвоём и вовсе было тесно. Девушка опустилась на колени, мысленно кляня свою пышную юбку.

— Мне она не показалась сумасшедшей.

— Но таковой её считает всё племя, — хмыкнул Кейран и предложил: — Давай помогу расшнуровать корсет, пока ты в нём не задохнулась.

Поколебавшись с мгновение, Мишель всё же повернулась к Донегану спиной.

— Я бы и сама могла…

— Зачем сама, когда у тебя есть я? — пошутил он негромко, и Мишель уловила в его голосе лёгкую хрипотцу, какая появляется спросонья или от сильной усталости.

— Ты протрезвел, — заметила девушка, ёрзая на месте от волнения.

А не волноваться, когда он так близко, не получалось.

— После такой-то скачки, — фыркнул Донеган, присаживаясь рядом, и с иронией добавил: — А вот ты, малышка, продолжаешь хмелеть.

Даже не оборачиваясь, Мишель знала, что он улыбается.

— Я пыталась согреться! — фальшиво возмутилась она, пряча руки на груди. — И вообще, ты говорил, что лугару не принимают отказов.

— Это так, — согласился молодой человек, медленно, в полутьме, расстегивая крошечные крючки, протянувшиеся по всему корсажу. Следовало справиться сначала с ними, чтобы добраться до тугой шнуровки корсета.

Мишель честно пыталась расслабиться и снова ловила себя на мысли, что перестаёт дышать, когда он до неё дотрагивается.

— Получилось что-нибудь выяснить?

— Шиай, их жрец, молится духам, надеется получить от них ответы. Он выгнал меня, — весело признался Кейран. — Сказал, что я только путаюсь под ногами и отвлекаю его от общения с праотцами. И что лучше бы мне позаботиться о своей «бледнолицей спутнице».

Мишель хихикнула, а про себя отметила, что жрец правильно сделал, отправив Кейрана к ней.

— Что, если духи ему не ответят?

— Тогда отправлюсь к Тафари. Хотя если это он с тобой такое вытворяет, — голос молодого мужчины стал ледяным и жёстким, по крайней мере, у Мишель от него мороз побежал по коже, — ведь не признается же! Впрочем, завтрашней ночью, когда я к нему нагряну, уверен, он будет посговорчивей.

— Опять будешь… охотиться? — тихое, взволнованное.

К темноте, к которой постепенно привыкали глаза, прибавилось молчание: напряжённое, давящее. А потом на смену ему пришли горькие слова:

— Мне придётся, ангел.

Несколько глухих ударов сердца, и Мишель прикрыла глаза, чувствуя, вбирая в себя скользящие прикосновения горячих пальцев по шее и вниз, по оголённой спине. Ласкающие, неторопливые — несмотря на ночную прохладу, они протянулись по коже обжигающим пламенем, и, наверное, в тот момент она захмелела ещё сильнее. Иначе бы не дышала так часто, так рвано, и голова не кружилась бы… На этот раз так сладко.

— Кейран… — прошептала на выдохе, окончательно запутавшись в собственных чувствах и мыслях.

Руки молодого человека замерли на мгновение, опустившись на обнажённые плечи девушки. А стоило ей к нему обернуться, как Мишель почувствовала себя совершенно пьяной. От жадного поцелуя, от вкуса жёстких губ, завладевших её губами.