Book: Ребенок



Александр Серафимович

РЕБЕНОК


   Мы проехали железнодорожный мост через реку Иловлю. У нас был громадный эшелон: тысяча эвакуируемых из детдомов ребят и около трехсот красноармейцев.

   Солнце невысоко стояло над голой степью. По вагонам собирались завтракать. Раздался сдвоенный взрыв. Потом еще и еще. Поезд остановили Дети, крича, посыпались, как горох, из вагонов. Дальше выскакивали красноармейцы. Все залегли по степи.

   Белый дым зловеще стлался над железнодорожным мостом. Пятнадцать вражеских самолетов громили мост. Заговорили наши зенитки. Шрапнель падала с высоты трех-четырех километров. Попадись ей -- насмерть уложит.

   Я старался отбежать возможно дальше от вагонов, по крышам которых тарахтела сыпавшаяся шрапнель. Маленькая девочка пяти с половиной лет, нагнув головенку, крепко держась за мою руку, торопливо мелькала босыми ножками. На ней были только трусики: выскочили из вагонов в чем были.

   Мы прижались к земле. Взрыв несказанной силы потряс всю степь. Было секундное ощущение, что вывернуло грудь. Если бы стояли, нас бы с силой ударило о землю воздушной волной. Громадно протянулся через речку, зловеще крутясь, волнисто-дымчатый вал. Моста в нем не видно было. Лежавший недалеко красноармеец поднял голову, посмотрел на белый вал и сказал:

   -- Не иначе как больше тонны бомба, неимоверной силы. Мост как слизнуло!

   Били зенитки. Большинство стервятников кинулось в сторону и вверх и улетело. Штук пять бросились на мирный рабочий поселок, и там сдвоенно стали взрываться бомбы. Черные густые клубы дыма все застлали, и огненные языки, прорезывая, вырывались вверх. Улетели и эти. Только один, черно дымя, штопором пошел книзу.

   -- По ва-го-нам!

   Вся степь зашевелилась, быстро потекла к эшелону. Я тоже бежал, крепко держа за руку Светлану. Она, нагнув головенку, изо всех детских сил мелькала босыми ножками. Добежали до полотна. Поезд шел уже полным ходом. Подымил вдали и пропал. Кругом -- пустая степь. Мы одни. Слишком далеко забежали от эшелона. Черный дым густо клубился над поселком, разрастаясь, и огненные языки все чаще высовывались, пожирая крытые соломой избушки.

   Делать нечего. Мы пешком пошли по полотну на другую станцию, расположенную в одиннадцати километрах. В Иловле бушевал пожар, и было не до нас. Нестерпимым зноем дышал песок. Мучительно блестели рельсы. Вдруг Светлана села на обжигающий песок, и крупные, как дождевые капли, слезы прозрачно повисли на ее выгнутых ресницах. Она зарыдала, смачивая мою руку горячими слезами.

   -- Что ты? Что с тобой?

   Я ее гладил по головке, вытирал слезы, а она плакала навзрыд.

   -- Да что с тобой?

   Сквозь рыданья она едва выговорила:

   -- У нее головы нету...

   -- У кого, дружок мой?

   -- У нее, у девочки...

   -- Постой, что ты, где?

   -- Когда бомбили, знаешь, на Медведице мост? Дети потом, как улетели немцы, побежали смотреть, и я побежала. Мост крепко стоит, а где жили рабочие, все сгорело. А детишки в проулке играли; немцы бросили на них бомбы. А у детишек полетели руки, ноги, а у одной девочки нет головы. А мама ее прибежала, упала, обняла ее, а головы нет, одна шея. Маму хотели поднять, а она забилась, вырвалась, упала на нее, а у нее только шея, а головы нету. А другие мамы искали от своих деток руки, ноги, кусочки платьица...

   Она перестала плакать. Вытерла тыльной частью руки слезы и сказала:

   -- Дедушка, я кушать хочу.

   -- Милая моя, да у меня ничего нету. Давай пойдем скорее, может, на станции буфет есть, что-нибудь достанем.

   Мы торопливо шли, и она опять семенила босыми ножками, нагнув в напряжении голову. Зной заливал степь. Показался разъезд. Одиннадцать километров прошли. Несколько красноармейцев с винтовками, сменившись с поста, сидели в тени. Светлана с искаженным лицом вся затрепетала от ужаса, схватилась за красноармейца и обняла его и винтовку:

   -- Он опять, он летит!

   -- Где ты видишь? Небо -- чистое.

   -- Я слышу: "Гу-у-у... Гу-у..."

   Да, он летел очень высоко, вероятно, разведчик, посмотреть -- что с мостом. Она верно передала тот мертвенно-траурный волнообразный звук, который враг тяжко влечет за собой. Чтобы как-нибудь ее успокоить, я повторил:

   -- Да нет же, никого нет. Небо -- чистое.

   -- Фу ты! Ты, дедушка, глухой. Ты, дедушка, не велишь мне говорить неправду, а сам обманываешь. Он летит, чтобы сбросить на этот домик бомбу, и у меня головы не будет.

   Она исступленно рыдала.

   -- Вот пожар, детишки валяются...

   Красноармеец гладил ее головку, и она заснула, все так же обняв красноармейца и винтовку, по-детски жалобно всхлипывая во сне. Красноармейцу было неудобно сидеть, но он не шевелился, чтобы не потревожить ребенка. Тени стали короче. Красноармейцы, согнувшись, сидели молча, держа винтовки между колея. Постарше -- у него на висках уже пробивалась седина -- сказал:

   -- Вот что страшно: мы наминаем привыкать, ко всему привыкать: дескать, война, и что ребята валяются -- тоже, мол, война.

   -- Ну, к этому не привыкнешь.

   -- То-то не привыкнешь... Думаешь, только те дети несчастны, что в крови валяются? Нет, брат, немецкие зверюги ранили все нынешнее поколение, ранили в душу, у них в сердце рана. Понимаешь ты, все эти немцы вместе с Гитлером сгниют в червях, и все. А у детишек наших, у целого поколения рана останется.

   -- Ну, так что же делать-то?

   -- Как, чего делать! Горло рвать зубами, не давать ему передыху. Их сегодня штук пятнадцать было, а сбили только один. Это как?

   -- Зенитки на то есть.

   -- Зенитки есть... Сопли у тебя под носом есть... Из винтовки бей, приучись, приучи глаз, Что же -- мало, что ли, наши их из винтовок сбивают?.. Есть у тебя злость -- собьешь. Вот малышка маленькая учит тебя, прибежала, а ты: "Зенитки".

   У всех глаза были жестко прищурены и губы сжаты, точно железом их стянуло. Помертвело. Один красноармеец привстал, замахал рукой. Конный патрульный, ехавший по степи, привернул к переезду. Еще он не подъехал, а красноармеец закричал:

   -- Здорово мост разбомбили?

   Патрульный молча слез с лошади и, кинув поводья на столбик, присел в тени, повозился в шароварах, достал мятую бумажку, расправил на коленях и молча протянул соседу. Сосед с готовностью насыпал ему табачку. Он с наслаждением затянулся и сказал:

   -- Мост целехонек. Давеча из-за дыма его не видать было. Самый пустяк колупнули при въезде. А вечером поезд пойдет.

   -- Ого-го, здорово!

   Глаза повеселели.

   -- Я говорю: они, сволочи, и бомбить не умеют.

   Патрульный сдунул пепел.

   -- Мост-то они не умеют бомбить, а вот поселок рабочий весь дочиста сожгли. Народу погибло, ребятишек... Сейчас все ковыряют в углях. Обгорелые трупы тягают. Кур, гусей, коров.

   -- Чего не разбежались?

   -- Они, зверюги, чего делают: все самолеты летают по краю поселка и зажигают, а потом -- середину. Крыши соломенные, везде солома, сено, плетни,-- как порох, вспыхнет, и бежать некуда. В конце и посреди -- огонь.

   Девочка проснулась, протерла глазки и сказала:

   -- А пожар?

   -- Пожар сгас.

   -- А детишки?

   Патрульный только было рот раскрыл, красноармейцы разом загалдели:

   -- Никого не тронули, все в вербы убежали, к речке.

   Девочка шлепнула в ладоши и сказала:

   -- Дедушка, я кушать хочу.

   Красноармейцы завозились, раскрыли свои мешки. Кто протянул ей белый сухарь, кто -- кусочек сахара. У одного конфетка нашлась. Маленькая сидела на скамейке, болтала ножками и по-мышиному похрустывала белым сухарем. Красноармеец сказал, ни к кому не обращаясь:

   -- Теперь бы в атаку пойти!

   Все молчали.

   Составитель махал нам флажком.

   -- Никитин, садитесь во второй от хвоста вагон, на сене выспитесь.





home | my bookshelf | | Ребенок |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу