Book: В горе и радости



В горе и радости

Тейлор Дженкинс Рейд

В горе и радости

© Крупичева И., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

* * *

Посвящается Линде Моррис (за то, что она читала детективные романы двенадцатилетней девочки)

И Алексу Риду (мужчине, в которого всему миру следовало бы влюбиться)


Каждое утро, просыпаясь, я на долю секунды забываю, что тебя больше нет, и протягиваю к тебе руку. И каждый раз она касается лишь холодной половины кровати. Мои глаза останавливаются на нашей фотографии, сделанной в Париже и стоящей на прикроватном столике. И меня переполняет радость оттого, что я любил тебя и ты любила меня, пусть даже время, отпущенное этой любви, было недолгим.

Craigslist Posting, Чикаго, 2009

Часть первая

ИЮНЬ

— Ты уже решила, будешь менять фамилию или нет? — спросил меня Бен. Он сидел на противоположном конце дивана, массировал мои ступни и выглядел необыкновенно привлекательно. И как только мне удалось в конце концов связаться с таким чертовски привлекательным парнем?

— Понятия не имею, — поддразнила я его. Но на самом деле я уже все решила. Мое лицо расплылось в улыбке. — Думаю, я ее все-таки поменяю.

— Правда? — возбужденно уточнил Бен.

— А ты этого хочешь? — продолжила игру я.

— Шутишь? То есть ты не обязана это делать. Если тебе это кажется оскорбительным или… это заставляет тебя отказаться от твоей фамилии. Я хочу, чтобы ты носила ту фамилию, которую выберешь сама, — сказал Бен. — Но если эта фамилия вдруг окажется моей… — он слегка покраснел, — то это было бы круто.

Бен выглядел слишком сексуальным, чтобы быть мужем. Мужья — это толстые, лысеющие мужчины, которые выносят мусор. А у меня сексуальный муж. Он молод, он высок. Он силен. Он совершенно безупречен. Дура я, да? Но ведь так и должно быть, разве нет? Я новобрачная, и мне положено смотреть на мужа сквозь розовые очки.

— Я подумала остановиться на варианте Элси Портер Росс, — объявила я Бену.

Он на минуту перестал массировать мои ступни.

— Это действительно классно.

Я засмеялась.

— Почему?

— Не знаю. — Он возобновил прерванный массаж. — Наверное, во мне говорит пещерный человек. Мне просто нравится, что мы Россы. Мы мистер и миссис Росс.

— Мне это нравится! — воскликнула я. — Мистер и миссис Росс. Это круто.

— Я же тебе говорил!

— Значит, решено. Как только мы получим свидетельство о браке, я отошлю его в Департамент транспорта или куда там его надо отсылать.

— Замечательно. — Бен убрал руки от моих ступней. — Что ж, Элси Портер Росс, теперь моя очередь.

Я взялась за его ступни. Пока я бездумно разминала пальцы его ног сквозь носки, установилась тишина. Мои мысли блуждали где-то далеко, и через некоторое время я вдруг осознала, что проголодалась.

— Ты есть хочешь? — спросила я Бена.

— Сейчас?

— Мне вдруг почему-то захотелось «Фруктовых камешков».

— У нас что, нет хлопьев? — поинтересовался Бен.

— Есть, но мне просто… хочется «Фруктовых камешков». — У нас были хлопья для взрослых, коричневые, обогащенные клетчаткой.

— Что ж, давай сходим и купим. Уверен, что аптека CVS еще открыта, и я не сомневаюсь, что у них есть «Фруктовые камешки». Или я один схожу и куплю их для тебя.

— Нет, ты не обязан это делать. Я просто ленюсь.

— Ты просто ленишься, но ты моя жена, а я тебя люблю и хочу, чтобы ты получила все, что хочешь. — Бен начал подниматься с дивана.

— Нет, в самом деле, ты не обязан это делать.

— Все, я иду. — Он ненадолго вышел из комнаты и вернулся с велосипедом и ботинками.

— Спасибо! — крикнула я, укладываясь поперек дивана и занимая место, которое он только что освободил. Бен улыбнулся мне, открыл дверь и вывез велосипед. Я услышала, как он опустил подножку велосипеда, и поняла, что он еще вернется, чтобы сказать «до свидания».

— Я люблю тебя, Элси Портер Росс, — сказал Бен и нагнулся, чтобы поцеловать меня. На нем были велосипедный шлем и краги. Он улыбнулся мне. — Мне нравится, как это звучит.

Я широко улыбнулась.

— Я люблю тебя! — сказала я мужу. — Спасибо.

— Не за что. Я люблю тебя! И я скоро вернусь. — Бен закрыл за собой дверь.

Я опустила голову на подушку, взяла книгу, но сосредоточиться не могла. Мне его не хватало. Прошло двадцать минут, я ждала его возвращения, но дверь так и не открылась. И на ступеньках я никого не слышала.

Когда прошло полчаса, я позвонила ему на мобильный. Ответа не было. Мозг поспешно предлагал варианты. Все они был притянутыми за уши и абсурдными. Он встретил другую. Он заглянул в стриптиз-клуб. Я снова набрала номер Бена, потому что рассудок нашел новые причины для его опоздания, более реалистичные и от этого более пугающие. Когда Бен не ответил на мой очередной звонок, я встала с дивана и вышла на улицу.

Не знаю, что я хотела увидеть, но я посмотрела в один конец улицы, потом в другой, надеясь увидеть мужа. Было ли безумием думать, что с ним что-то случилось? Я не могла решить. Я старалась сохранять спокойствие и говорила себе, что Бен, должно быть, попал в какую-нибудь пробку и не может выбраться или же встретил старого друга. Время замедлило ход. Минуты казались часами. Каждая проходящая секунда превращалась в невыносимый отрезок времени.

Сирены.

Я услышала приближающиеся звуки сирен. Я видела мигающие огни над крышами домов на моей улице. Тревожные, повторяющиеся завывания как будто звали меня. В их звуке я слышала свое имя: Эл-си. Эл-си.

Я бросилась бежать. К тому моменту, когда я добежала до конца улицы, я почувствовала, как бетон леденит мои ступни. Легкие спортивные брюки не защищали от ветра, но я продолжала бежать, пока не увидела источник звука.

Я увидела две машины «Скорой помощи» и пожарную машину. Несколько полицейских автомобилей перегородили улицу. От испуга я пробежала еще немного, потом остановилась. Кого-то подняли на носилки. На обочине лежал огромный перевернувшийся грузовик. Окна были разбиты, всюду валялось разбитое стекло. Я вгляделась в грузовик, пытаясь понять, что случилось. И тут я увидела, что это вовсе не стекло. Вся дорога была усыпана крошечными частичками чего-то еще. Я подошла ближе и увидела одну частичку у своих ног. Это были «Фруктовые камешки». Я огляделась, пытаясь увидеть кое-что и молясь о том, чтобы я этого не увидела. Но я это увидела. Прямо передо мной — и как только я могла не заметить? — наполовину под грузовиком лежал велосипед Бена, погнутый и раздавленный.

Все звуки смолкли. Сирен я больше не слышала. Город замер. Мое сердце забилось так быстро, что стало больно в груди. Я чувствовала, как кровь пульсирует в голове. Как же жарко! Когда на улице настолько потеплело? Я не могла дышать. И я не дышала.

Я даже не сразу поняла, что бегу, пока не добежала до дверей «Скорой помощи». Я начала барабанить в них, я подпрыгивала на месте, пытаясь достать до окна, которое оказалось слишком высоко, чтобы я могла дотянуться. Прыгая, я слышала хруст ломающихся под моими ногами «Фруктовых камешков». Прыгая, я раз за разом давила их о мостовую. Я превращала их в миллион крошек.

«Скорая» уехала. Кто был в ней? Бен? Жив ли он? Все ли с ним в порядке? Он ранен? Может быть, его забрала «Скорая» только потому, что так положено, а на самом деле с ним все в порядке. Может быть, он где-то поблизости. Может быть, увезли водителя грузовика? Парень не мог выжить, так? Он наверняка погиб. Поэтому с Беном все в порядке. Такова карма несчастного случая. Плохой парень погибает, хороший парень остается жить.

Я развернулась, посмотрела по сторонам, но Бена нигде не было. Я начала звать его. Я знала, что с ним все в порядке. Я была в этом уверена. Мне просто нужно было, чтобы все это закончилось. Я просто хотела, чтобы он появился с маленькой ссадиной и сказал, что готов идти домой. Идем домой, Бен. Я усвоила урок и никогда больше не попрошу тебя о таком глупейшем одолжении. Я усвоила урок, идем домой.

— Бен! — крикнула я в ночной воздух. Как же холодно. Когда стало так холодно? — Бен! — снова крикнула я. Мне казалось, что я бегаю по кругу, пока меня не остановил офицер полиции.

— Мэм, — сказал он, хватая меня за руки. Я продолжала кричать. Бен должен был меня услышать. Он должен был знать, что я здесь. Он должен был знать, что пора идти домой. — Мэм, — снова обратился ко мне офицер.

— Что? — рявкнула я прямо ему в лицо, вырвала руки и развернулась на месте. Я попыталась прорваться в огороженную зону. Я знала, что тот, кто ее огородил, пропустит меня. Эти люди поймут, что мне всего лишь нужно найти своего мужа.

Офицер догнал меня и снова остановил.

— Мэм! — На этот раз его голос звучал сурово. — Вам нельзя сейчас здесь находиться.

Неужели он не понимает, что я должна была быть здесь?

— Мне нужно найти мужа! — сказала я ему. — Он, возможно, ранен. Это его велосипед. Я должна его найти.

— Мэм, «Скорая» увезла вашего мужа в медицинский центр Седарс-Синай. Вам есть на чем туда доехать?

Я уставилась на него, не понимая, что он мне говорил.

— Где он? — спросила я. Мне нужно было, чтобы он повторил сказанное. Я не понимала.

— Мэм, вашего мужа везут в медицинский центр Седарс-Синай. Ему необходима срочная помощь. Хотите, чтобы я вас туда отвез?

Значит, Бена тут нет? Он в той «Скорой»?

— Он в порядке?

— Мэм, я не могу…

— Он в порядке?

Офицер посмотрел на меня, снял фуражку и приложил к груди. Я знала, что это значит. Я видела этот жест на пороге вдов в военных фильмах. И, словно кто-то нажал на кнопку внутри меня, я начала отчаянно рыдать.

— Мне нужно его увидеть! — выкрикнула я сквозь слезы. — Мне нужно его увидеть! Мне нужно быть с ним! — Я рухнула на колени посреди дороги, подо мной захрустели хлопья. — Он в порядке? Я должна быть с ним рядом. Только скажите мне, что он еще жив.

Офицер полиции посмотрел на меня виновато и с жалостью. Я никогда не видела, чтобы эти два чувства совмещались, но это было именно так.

— Мэм, мне жаль. Ваш муж…

Офицер не торопился. Его не гнал адреналин, как меня. Он знал, что торопиться некуда. Он знал, что мертвое тело моего мужа может подождать.

Я не дала ему закончить фразу. Я знала, что он собирался сказать, и я в это не верила. Я не хотела в это верить. Я закричала на него, забарабанила кулаками по его груди. Офицер был огромным мужчиной, не меньше шести футов четырех дюймов[1], и он нависал надо мной. Я чувствовала себя ребенком. Но это меня не остановило. Я продолжала молотить его. Мне хотелось дать ему пощечину. Мне хотелось его ударить. Я хотела, чтобы ему было так же больно, как и мне.

— Ваш муж умер на месте. Мне очень жаль.

И тут я упала на землю. Вокруг меня все закружилось. Я слышала биение своего сердца, но не могла сосредоточиться на том, что говорил офицер. Я никогда не думала, что такое случится. Я думала, что плохое случается только с гордецами. Плохое не случается с такими людьми, как я, с людьми, которые знают, как хрупка жизнь, с людьми, уважающими высшую власть. Но это случилось. Случилось со мной.

Мое тело успокоилось. Глаза высохли. Лицо застыло, взгляд опустился на мостовую и застыл там. Руки как будто онемели. Я не понимала, стою я или сижу.

— Что случилось с водителем? — спросила я офицера, спокойно и сдержанно.

— Прошу прощения?

— Что случилось с человеком, который вел грузовик?

— Он погиб, мэм.

— Хорошо, — сказала я. Я произнесла это как социопат. Полицейский только кивнул мне, возможно, давая понять, что сделает вид, будто не слышал моих слов. И я смогу делать вид, что не обрадовалась смерти другого человека. Но взять свои слова обратно я не хотела.

Полицейский схватил меня за руку, довел до машины и усадил на переднее сиденье. Он включил сирену, чтобы не стоять в пробках, и я увидела улицы Лос-Анджелеса как будто при ускоренной съемке. Никогда они не выглядели настолько уродливо.

Когда мы доехали до медицинского центра, офицер усадил меня в зале ожидания. Меня так трясло, что кресло дрожало вместе со мной.

— Мне нужно к нему, — сказала я ему. — Мне нужно к нему! — закричала я. Я заметила его бейдж с фамилией. Офицер Эрнандес.

— Я понимаю. Я сейчас выясню все, что смогу. Думаю, для вас выделят социального работника. Я сию минуту вернусь.

Я слышала его слова, но не могла ни отреагировать, ни ответить. Я просто сидела и смотрела на дальнюю стену. Я чувствовала, как моя голова качается из стороны в сторону. Я поняла, что встала и пошла к стойке медсестер, но меня перехватил возвращавшийся офицер Эрнандес. Рядом с ним шел коротышка средних лет, одетый в голубую рубашку с красным галстуком. Держу пари, этот идиот называл его своим галстуком силы. Держу пари, он думал, что, когда он его надевает, у него хороший день.

— Элси, — обратился он ко мне. Должно быть, я сказала офицеру Эрнандесу, как меня зовут. Но я этого не помнила. Коротышка протянул руку, как будто ожидая, что я ее пожму. Я не видела нужды в формальностях в разгар трагедии. Я не пожала ему руку. Раньше я бы никогда себе такого не позволила. Я милый человек. Иногда я даже бываю бесхарактерной. Я не из тех, кого называют «трудными» или «буйными».

— Вы жена Бена Росса? Водительское удостоверение у вас с собой? — спросил мужчина.

— Нет. Я… выбежала из дома в чем была. Я не… — Я посмотрела на свои ноги. Я даже обувь не надела, и этот мужик думает, что у меня с собой водительские права?

Офицер Эрнандес повернулся, чтобы уйти. Я видела, как он идет — медленно, неуклюже. Он чувствовал, что выполнил свою работу, я уверена. Мне бы хотелось оказаться на его месте. Мне бы хотелось, чтобы я могла вот так уйти от всего этого и отправиться домой. Я бы вернулась домой к мужу и теплой постели. Муж, теплая постель и долбаная миска «Фруктовых камешков».

— Боюсь, мы пока не можем отвести вас к мужу, Элси, — сообщил мужчина в красном галстуке.

— Почему?

— Врачи еще работают.

— Он жив? — воскликнула я. Как быстро возвращается надежда…

— Нет, мне жаль, — коротышка покачал головой. — Ваш муж умер некоторое время назад, но он в списке доноров органов.

Я почувствовала себя так, словно стояла в лифте, стремительно падавшем на первый этаж. Они забирали у него органы и отдавали другим людям. Они разбирали его на части.

Я снова села в кресле, внутри у меня все помертвело. Мне хотелось крикнуть этому коротышке, чтобы он отвел меня к Бену. Позволил его увидеть. Я хотела пробежать через двойные двери, найти его, обнять. Что они с ним делали? Но я оледенела. Я тоже умерла.

Мужчина в красном галстуке отошел ненадолго и вернулся с горячим шоколадом и тапочками. Мои глаза были сухими и уставшими. Я почти ничего не видела. Все мои чувства как будто притупились. Мне казалось, что я попала в ловушку собственного тела, отделенная от всех тех, кто был вокруг меня.

— Может быть, вы хотите, чтобы мы кому-то позвонили? Вашим родителям?

Я покачала головой.

— Ане, я должна позвонить Ане.

Мужчина положил руку мне на плечо.

— Вы можете написать номер Аны? Я ей позвоню.

Я кивнула, и он протянул мне листок бумаги и ручку. Мне потребовалась минута, чтобы вспомнить ее номер. Я несколько раз писала не те цифры, потом все-таки нацарапала правильный номер. То есть я была совершенно уверена, что когда я передавала ему листок, на нем был верный номер.

— А как насчет Бена? — спросила я, сама не зная, что именно имела в виду. Я просто… не могла я пока сдаться. Не могла пока перейти в стадию позвоните-кому-нибудь-чтобы-ее-отвезли-домой. Мы должны справиться с этим, верно? Я должна была найти его и спасти его. Как я могла найти его и спасти?

— Медсестры позвонили его ближайшему родственнику.

— Что? Я его ближайшая родственница.

— Судя по всему, в его правах был написан адрес в округе Ориндж. Мы должны были официально известить его семью.

— Так кому вы позвонили? Кто приедет? — Но я уже и так знала, кто приедет.

— Возможно, мне удастся это выяснить. А пока я пойду и позвоню Ане. Я скоро вернусь, хорошо?

Я кивнула.

В зале ожидания я видела и слышала другие семьи. Некоторые выглядели мрачно, но большинство держалось нормально. Там была мать с маленькой дочкой. Они читали книгу. Мальчик, прижимавший к лицу пакет со льдом, сидел рядом с отцом, которого явно все раздражало. Пара тинейджеров держалась за руки. Я не знала, почему они здесь, но если судить по их улыбкам, по тому, как они флиртовали, я могла предположить, что ничего ужасного не произошло. А я… Мне хотелось накричать на них. Хотелось сказать, что отделение неотложной помощи только для тех, у кого случилось несчастье, и им не следует быть тут, если они так счастливы и беззаботны. Мне хотелось сказать им, чтобы они отправлялись домой и были счастливы где-нибудь в другом месте, потому что мне незачем это видеть. Я не помнила, каково это — чувствовать то же, что и они. Я даже не помнила, каково это — быть той, какой я была до этого. Меня заполнило только это переполняющее чувство ужаса. А еще и еще гнев на этих двух маленьких говнюков, которые не собирались убраться со своими улыбками прочь с моих глаз.



Я ненавидела их и ненавидела проклятых медсестер, которые продолжали заниматься своими делами так, как будто это не был один из худших дней в их жизни. Они звонили, делали копии документов и пили кофе. Я ненавидела их за то, что они способны пить кофе в такое время. Я ненавидела каждого в этой больнице за то, что они не несчастны.

Мужчина в красном галстуке вернулся и сообщил, что Ана едет сюда. Он предложил посидеть со мной и подождать ее вместе. Я пожала плечами. Он мог делать все, что ему угодно. Его присутствие не приносило мне облегчения, но оно не давало мне встать, подбежать к кому-нибудь и наорать на него только потому, что человек в такой день ест шоколадный батончик. Мои мысли вернулись к хлопьям «Фруктовые камешки», разбросанным на дороге. Я знала, что они будут там, когда я поеду домой. Я знала, что никто не уберет их, потому что никому в голову не приходило, насколько ужасно мне будет снова смотреть на них. А потом я подумала о том, из-за какой глупости погиб Бен. Он умер из-за «Фруктовых камешков». Это было бы смешно, когда бы не было такого финала… Нет, это никогда не будет смешно. Ничего веселого в этом не было. Даже в том факте, что я потеряла мужа только потому, что мне отчаянно захотелось детских хлопьев в упаковке по мотивам мультсериала о семейке Флинстоун. Я ненавидела себя за это. Вот кого я ненавидела сильнее всего.

Появилась Ана, охваченная паникой. Я не знала, что мужчина в красном галстуке сказал ей. Он встал, чтобы встретить ее, и она побежала ко мне. Я видела, что они разговаривают, но я их не слышала. Они поговорили секунду, и Ана тут же подбежала ко мне и обняла. Я позволила ей обнимать себя, но обнять ее в ответ у меня не было сил. Я была как дохлая рыба.

— Мне жаль, — прошептала Ана, и я растеклась в ее объятиях.

У меня не осталось воли, чтобы держать себя в руках, не было желания скрывать свою боль. Я завыла, я зарыдала у нее на груди. В любой другой момент моей жизни я бы никогда не положила голову на эту часть ее тела. Мне было бы некомфортно из-за того, что мои глаза и губы так близко к сексуальным округлостям, но в ту минуту секс казался банальным и глупым. Это было что-то такое, чем идиоты занимаются от скуки. Те счастливые тинейджеры, возможно, занимались им из спортивного интереса.

Руки Аны, обнимавшие меня, не успокаивали. Влага текла из моих глаз, как будто я выдавливала ее, но это было не так. Слезы просто катились сами по себе. Мне даже не было грустно. Ужас опустошения невозможно было выразить слезами, поэтому мои слезы казались мне незначительными и глупыми.

— Ты видела его, Элси? Мне так жаль…

Я не ответила. Казалось, мы сидели на полу зала ожидания несколько часов. Я то выла, то застывала в бесчувствии. Бо́льшую часть времени я лежала в объятиях Аны, но не потому, что мне так было нужно, а потому, что мне не хотелось смотреть на нее. Наконец Ана встала, прислонила меня к стене, подошла к столу медсестер и начала орать.

— Сколько нам еще ждать, чтобы мы могли увидеть Бена Росса? — рявкнула она на молоденькую медсестру-латиноамериканку, сидевшую за компьютером.

— Мэм, — начала было та, вставая, но Ана отмахнулась от нее:

— Нечего тут мэмкать. Скажите, где он, и пропустите нас к нему.

Мужчина в красном галстуке подошел к ней и попытался ее успокоить.

Они говорили несколько минут. Я видела, как он пытается дотронуться до Аны, утешить ее, но она дернула плечом, сбрасывая его руку. Коротышка просто выполнял свою работу. Все здесь просто выполняли свою работу. Сборище придурков.

Я увидела пожилую женщину, влетевшую через двойные двери. На вид ей было около шестидесяти, рыжевато-каштановые волосы волнами лежали вокруг лица. Тушь с ресниц потекла. Коричневая сумка через плечо, черно-коричневая шаль крест-накрест на груди. В руках она комкала бумажные носовые платки. Вот если бы мое горе было настолько сдержанным, я бы вспомнила о бумажных носовых платках. Я вытирала глаза и нос рукавами и воротом. Слезы просто капали на пол и собирались в лужицы.

Женщина подбежала к столу справочной, затем отказалась сесть. Потом коротко повернулась ко мне, и я сразу поняла, кто она. Я уставилась на нее. Не могла отвести от нее глаз. Это была моя свекровь, совершенно незнакомая мне женщина со всех точек зрения, но я видела несколько ее снимков в фотоальбоме. Она никогда не видела моего лица.

Я встала и направилась в туалет. Я не знала, как ей представиться. Не знала, как сказать, что мы обе оказались тут из-за одного мужчины. Что мы обе оплакиваем одну и ту же потерю. Я встала перед зеркалом и посмотрела на себя. Лицо покраснело и покрылось пятнами. Глаза налились кровью. Я посмотрела на свое лицо и подумала, что у меня был тот, кто любил это лицо. А теперь больше никто не любил это лицо.

Я вернулась из туалета, женщины уже не было. Я повернулась к Ане, схватившей меня за руку.

— Ты можешь пройти, — сказала она и подвела меня к человеку в красном галстуке. Он повел меня через двойные двери.

Мужчина остановился у двери в комнату и спросил, хочу ли, чтобы он пошел вместе со мной. С какой стати мне этого хотеть? Я только что с ним встретилась. Он ничего для меня не значил. А мужчина в этой комнате был для меня всем. Ничто не могло мне помочь, потому что я потеряла все. Я вошла в комнату. Там были другие люди, но я видела только тело Бена.

— Прошу прощения! — сквозь слезы произнесла моя свекровь. Прозвучало смиренно, но угрожающе. Я не обратила внимания.

Я обхватила руками лицо Бена, и оно оказалось холодным на ощупь. Веки были опущены. Я никогда больше не увижу его глаза. Мне вдруг пришло в голову, что их, возможно, больше нет. Я не могла смотреть на него. Не хотела ничего представлять. Лицо Бена было в синяках, и я не знала, что об этом думать. Значило ли это, что он был сначала ранен, а потом умер? Неужели он умирал один на улице? О боже, неужели он страдал? Я почувствовала, что теряю сознание. Грудь и ноги мужа были прикрыты простыней. Я побоялась поднять ее. Меня пугало то, что я увижу слишком много. Или окажется, что слишком многого недостает.

— Охрана! — крикнула моя свекровь.

Я держала Бена за руку, и в эту минуту на пороге возник охранник. Я посмотрела на свекровь. Она могла не знать, кто я такая. Она могла не понимать, что я там делала. Но она обязана была узнать, что я любила ее сына. Это было очевидно.

— Пожалуйста, — взмолилась я, — прошу вас, Сьюзен, не делайте этого.

Свекровь посмотрела на меня с удивлением и любопытством. Она была сбита с толку тем, что я знала ее имя, и понимала, что чего-то не знает. Женщина еле заметно кивнула и посмотрела на охранника:

— Простите, вы не могли бы оставить нас одних? — Он вышел из комнаты, и Сьюзен посмотрела на медсестру: — Вы тоже. Спасибо.

Медсестра вышла и закрыла за собой дверь.

Сьюзен выглядела измученной, испуганной и все же сдержанной, как будто у нее хватит сил продержаться только следующие пять секунд, а потом она распадется на части.

— У него на руке обручальное кольцо, — сказала она мне. Я уставилась на нее и постаралась дышать поглубже, а потом робко подняла левую руку, чтобы показать ей свое кольцо.

— Мы поженились полторы недели назад, — объяснила я сквозь слезы. Я чувствовала, как уголки моих губ ползут вниз. Они казались такими тяжелыми.

— Как тебя зовут? — спросила Сьюзен. Ее била дрожь.

— Элси, — ответила я. Она меня пугала. Свекровь выглядела рассерженной и уязвимой, словно сбежавший из дома подросток.

— Элси, и как дальше? — выдавила она.

— Элси Росс.

И тут она сломалась. Сломалась точно так же, как и я. Спустя секунды она уже лежала на полу, и у нее не было под рукой бумажных носовых платков, чтобы не заливать линолеум слезами.


Ана сидела рядом со мной и держала меня за руку. Я всхлипывала возле Бена. Некоторое время назад Сьюзен извинилась и вышла. Пришел мужчина в красном галстуке и сообщил, что мы должны кое-что прояснить, а тело Бена необходимо перевезти. Я просто смотрела прямо перед собой и никак не могла сосредоточиться на происходившем, пока мужчина в красном галстуке не протянул мне пакет с вещами Бена. Там были его ключи, бумажник и мобильный телефон.

— Что это такое? — спросила я, отлично понимая, что это.

Прежде чем мужчина в красном галстуке успел мне ответить, на пороге появилась Сьюзен. Лицо напряженное, глаза налились кровью. Она выглядела старше, чем в ту минуту, когда уходила из комнаты. И она выглядела до предела измученной. Я тоже так выглядела? Держу пари, что я выглядела так же.

— Что вы делаете? — спросила Сьюзен мужчину.

— Я… Нам нужно освободить комнату. Тело вашего сына перевезут в другое место.

— Почему вы отдаете это ей? — задала прямой вопрос Сьюзен. Она сказала это так, будто меня в комнате не было.

— Прошу прощения?

Сьюзен сделала несколько шагов и отобрала у него пакет с вещами Бена прямо перед моим носом.

— Все решения по поводу Бена принимаю я, и все вещи следует отдать мне, — заявила свекровь.

— Мэм! — начал было мужчина в красном галстуке.

— Все, — закончила разговор она.

Ана встала и потянула меня за собой. Она собиралась избавить меня от этой ситуации, и хотя мне в эту минуту совершенно не хотелось находиться в комнате, я не желала, чтобы меня просто увели. Я вырвала руку из руки Аны и посмотрела на Сьюзен.

— Не следует ли нам обсудить наши следующие шаги? — обратилась я к свекрови.

— Что здесь обсуждать? — парировала Сьюзен. Она была холодна и контролировала себя.

— Я только хотела… — На самом деле я понятия не имела, чего я хотела.

— Миссис Росс, — сказал мужчина в красном галстуке.

— Да? — ответили мы одновременно.

— Простите, — отступила я. — Какую миссис Росс вы имеете в виду?

— Старшую, — ответил он, глядя на Сьюзен. Уверена, что он сделал это в знак уважения, но ей это не понравилось. Сьюзен не хотела быть одной из двух миссис Росс, это не вызывало сомнений, но я готова была поклясться, что еще больше ей не хотелось быть старшей миссис Росс.

— Я не намерена доверять что-либо этой особе, — заявила она всем присутствующим. — У нее нет никаких доказательств того, что мой сын вообще был с ней знаком, не говоря о том, что он на ней женился. Я никогда о ней не слышала! Я видела сына в прошлом месяце. Он ни разу не упомянул о своей женитьбе. Поэтому — нет, я не намерена отдавать вещи своего сына посторонней женщине. Я этого не допущу.

Ана протянула к ней руку.

— Может быть, нам всем сейчас надо немного прийти в себя, — предложила она.

Сьюзен повернула голову с таким видом, будто впервые заметила Ану.

— Вы кто? — спросила она так, словно мы были клоунами, выпрыгнувшими из «Фольксвагена», и словно она была крайне утомлена людьми, которые то и дело появлялись из ниоткуда.

— Я — друг, — сказала Ана. — И я не думаю, что кто-то из нас в силах вести себя рационально. Поэтому нам, возможно, стоит перевести дыхание и…

Сьюзен повернулась к мужчине в красном галстуке. Язык ее тела прервал Ану на половине фразы.

— Нам с вами необходимо обсудить все наедине, — рявкнула свекровь, обращаясь к нему.

— Мэм, прошу вас, успокойтесь.

— Успокоиться? Вы что, шутите?

— Сьюзен… — начала я, не зная, чем закончить эту фразу, но Сьюзен было плевать.

— Хватит. — Она резко вскинула руку перед моим лицом. Это был агрессивный и инстинктивный жест, как будто ей требовалось защитить свое лицо от моих слов.

— Мэм, Элси привезла сюда полиция. Она находилась на месте происшествия. У меня не было ни малейшего повода усомниться в том, что она и ваш сын были…

— Женаты? — недоверчиво закончила за него Сьюзен.

— Да, — подтвердил мужчина в красном галстуке.

— Позвоните в округ! Я хочу увидеть запись!

— Элси, у вас есть копия свидетельства о браке, которую вы могли бы показать миссис Росс?

У меня появилось ощущение, что я съеживаюсь. Я не хотела съеживаться. Я хотела стоять с высоко поднятой головой. Я хотела быть гордой, уверенной в себе. Но все это было чересчур, и мне нечем было защитить себя.

— Нет. Но, Сьюзен… — Слезы потекли по моим щекам. В эту секунду я чувствовала себя такой уродливой, такой маленькой и глупой.

— Прекратите меня так называть! — выкрикнула она. — Вы меня не знаете. Прекратите называть меня по имени!

— Отлично, — ответила я. Я смотрела перед собой, мой взгляд остановился на теле, лежавшем в комнате. На теле моего мужа. — Оставьте все себе, — продолжала я, — мне все равно. Мы можем оставаться здесь и кричать весь день, но это ничего не изменит. Поэтому мне плевать, куда отправится его бумажник.

Я медленно двинулась вперед и вышла из комнаты. Я оставила тело своего мужа с ней. Но в тот момент, когда я вышла в коридор, в ту минуту, когда Ана закрыла за нами дверь, я пожалела о том, что ушла. Мне следовало бы оставаться с ним до тех пор, пока медсестры не выкинули бы меня вон.


Ана подтолкнула меня вперед.

Она усадила меня в свою машину. Застегнула на мне ремень безопасности. Медленно проехала по городу. Припарковалась на подъездной дорожке у моего дома. Я из этого не помнила ничего. Я просто оказалась перед дверью своего дома.

Войдя в квартиру, я не имела ни малейшего представления о том, какое было время суток. Я не знала, сколько времени прошло с тех пор, как я сидела в пижаме на диване и как последняя сука ныла, что я хочу хлопьев. Квартира, которую я так любила с тех пор, как въехала в нее, та самая, которую я считала «нашей», когда в нее переехал Бен, теперь предавала меня. В ней ничего не изменилось после смерти Бена. Как будто ей было все равно.

Она не убрала его ботинки, стоявшие посреди комнаты. Не сложила одеяло, которым он укрывался. Ей даже в голову не пришло спрятать его зубную щетку. Квартира вела себя так, словно ничего не произошло. Хотя все изменилось. Я обратилась к стенам:

— Бен умер. Он больше не придет домой.

Ана погладила меня по спине и сказала:

— Я знаю, детка, я знаю.

Она не знала. Не могла знать. Я бездумно вошла в спальню, ударилась плечом о косяк и ничего не почувствовала. Я легла на свою половину кровати и почувствовала запах Бена. Он все еще оставался на простынях. Я схватила подушку Бена с его половины кровати и уткнулась в нее носом, задыхаясь от слез. Я вышла в кухню, где Ана протянула мне стакан воды. Я прошла мимо нее с подушкой в руке, достала мешок для мусора и сунула в него подушку. Потом туго завязала мешок, один узел, другой, третий, пока мешок не лопнул и не упал на пол кухни.

— Что ты делаешь? — спросила Ана.

— От нее пахнет Беном, — объяснила я. — Я не хочу, чтобы запах выветрился. Я хочу его сохранить.

— Не уверена, что это сработает, — деликатно сказала Ана.

— Да пошла ты! — ответила я и вернулась в постель.

Я начала плакать в тот миг, когда моя голова коснулась подушки. Я ненавидела произошедшее за то, что оно сделало со мной. Никогда в жизни я не говорила никому «да пошла ты», и тем более Ане.

Ана была моей лучшей подругой с семнадцати лет. Мы познакомились в первый день учебы в колледже, когда стояли в очереди в столовой. Мне не с кем было сесть, а она уже пыталась избавиться от парня. Это был момент истины для нас обеих. Когда она решила переехать в Лос-Анджелес, чтобы стать актрисой, я поехала вместе с ней. Не потому, что была привязана к этому городу, я там никогда раньше не бывала, а потому что чувствовала сильную привязанность к Ане. Она сказала мне: «Брось, библиотекарем ты можешь быть где угодно». Она была совершенно права.

И вот прошло девять лет после нашей первой встречи. Ана смотрела на меня так, будто я собиралась вскрыть себе вены. Если бы я лучше владела своими чувствами, я бы сказала, что это и есть настоящая дружба. Но в тот момент мне было не до этого. Мне было ни до чего.

Ана принесла две таблетки и стакан воды.

— Я нашла это в твоей аптечке, — сказала она. Я посмотрела на ее руку и узнала лекарство. Это был викодин, его выписали Бену в прошлом месяце, когда у него был спазм мышц спины. Он эти таблетки не принимал. Уверена, он думал, что если их выпьет, то поведет себя как нытик.

Я взяла лекарство из руки Аны, не задавая вопросов, и проглотила его.

— Спасибо, — поблагодарила я. Ана подоткнула вокруг меня одеяло и ушла спать на диван. Я была рада тому, что она не попыталась лечь со мной в одну постель. Я не хотела, чтобы она забрала запах Бена. Глаза у меня горели от слез, руки и ноги ослабели, но викодин должен был помочь мне уснуть. Я перебралась на половину Бена, веки мои отяжелели, и я уснула.

— Я люблю тебя, — сказала я, и в первый раз мои слова некому было услышать.

Я проснулась, чувствуя себя будто с похмелья, потянулась, чтобы взять руку Бена, как делала это каждое утро. Но его половина кровати была пуста. На мгновение мне показалось, что он в ванной или готовит завтрак, но потом я вспомнила. Отчаяние вернулось, на этот раз более приглушенное, но и более плотное, окутавшее мое тело, словно одеяло. И мое сердце утонуло в нем как камень.



Я поднесла руки к лицу и попыталась вытереть слезы, вот только они текли слишком быстро, чтобы я могла с ними справиться. Это было что-то вроде непрекращающихся бедствий в игре «Ударь крота».

В комнату вошла Ана с посудным полотенцем. Она вытирала им руки.

— Ты проснулась? — удивилась она.

— Какая ты наблюдательная. — С чего вдруг я стала такой язвительной? Я не злой человек. Я не такая.

— Сьюзен звонила. — Ана проигнорировала мой выпад, и за это я была ей благодарна.

— Что она сказала? — Я села в постели и схватила с прикроватного столика стакан с водой, стоявший там с прошлой ночи. — Что ей могло от меня потребоваться?

— Она ничего не говорила. Только сказала, чтобы ты позвонила ей.

— Отлично.

— Я оставила ее номер на холодильнике. На тот случай, если ты захочешь ей позвонить.

— Спасибо. — Я выпила воды и встала.

— Мне нужно съездить домой и выгулять Багси, а потом я сразу вернусь, — сказала Ана. Багси — это ее английский бульдог. Он повсюду оставляет свои слюни. Мне хотелось ей сказать, что Багси незачем выгуливать, потому что он ленивый мешок с дерьмом. Но я ничего такого не сказала, потому что мне очень, очень хотелось перестать быть такой недоброй.

— О’кей.

— Тебе что-нибудь привезти? — спросила она и этим напомнила мне о том, как я просила Бена купить мне «Фруктовые камешки». Я рухнула обратно в постель.

— Нет, спасибо, мне ничего не нужно.

— Ладно, я скоро вернусь. — Ана на минуту задумалась. — Может быть, ты хочешь, чтобы я задержалась на тот случай, если ты решишь позвонить свекрови?

— Нет, спасибо. С этим я справлюсь.

— Что ж, если ты передумаешь…

— Спасибо.

Ана вышла. Потом я услышала, как хлопнула входная дверь, и вдруг осознала, насколько я одинока. Я одна в этой комнате. Я одна в этой квартире. Более того, я одна в этой жизни. Я не могла об этом думать. Я встала, взяла телефон, нашла номер свекрови на дверце холодильника. И тут я увидела магнитик «Пицца от Джорджи». Я рухнула на пол, щекой коснулась холодной плитки пола. Мне казалось, что я не смогу заставить себя встать.

ДЕКАБРЬ

Наступил канун Нового года. Мы с Аной придумали замечательный план. Мы собирались отправиться на вечеринку, чтобы увидеть того парня, с которым она флиртовала в спортзале. Мы хотели остаться там до половины двенадцатого ночи, а потом поехать на пляж, вместе открыть бутылку шампанского и встретить Новый год навеселе и в брызгах прибоя.

Но Ана напилась на вечеринке, начала выяснять отношения с парнем из спортзала, а потом исчезла на несколько часов. Это было типично для Аны, и я успела полюбить в ней эту черту, а именно то, что никогда ничего не шло по плану. Всегда что-то случалось. Ана была приятным разнообразием для такого человека, как я. У меня всегда все шло по плану и никогда ничего не случалось. Поэтому пока я оставалась на вечеринке, дожидаясь, чтобы Ана появилась оттуда, где она пряталась, я не сердилась и не удивлялась. Я предполагала, что дело могло обернуться именно так. Я была лишь немного раздосадована тем, что встречаю Новый год с совершенно незнакомыми людьми. Я чувствовала себя неловко, когда друзья принялись целовать друг друга. Я просто смотрела в свой бокал с шампанским. Я не позволила этому разрушить мой вечер. Мне удалось поговорить с замечательными людьми. Я извлекла максимум пользы.

Я познакомилась с парнем по имени Фабиан. Он завершал учебу в медицинской школе, но сказал, что его настоящая страсть — это «отличное вино, отличная еда и отличные женщины». Фабиан подмигнул мне, говоря это, но я ловко закончила разговор вскоре после того, как он попросил номер моего телефона. Я номер продиктовала, но, хотя парень и был привлекательным, я знала, что, если он позвонит, я не отвечу. Фабиан казался одним из тех, кто отвел бы меня в дорогой бар на нашем первом свидании. А потом разглядывал бы других девушек, пока я выходила в дамскую комнату. Такие парни всегда воспринимают возможность переспать с девушкой как победу. Для него это была игра, а для меня… Я никогда не умела в нее играть.

А вот Ана умела веселиться. Она встречалась с парнями. Флиртовала с ними. Она делала все то, из-за чего мужчины становятся рабами женщин и в процессе теряют уважение к себе. В каждом романе власть была в руках у Аны. И хотя я видела определенный смысл в такой жизни, если смотреть со стороны, но в таких отношениях мало страсти. Все рассчитано. Я ждала того, кто собьет меня с ног и кого я точно так же собью с ног. Одинаково. Мне хотелось, чтобы человек не хотел играть в игры, потому что такая игра предполагала, что мы меньше времени проведем вместе. Я не знала наверняка, существует ли такой человек, но я была слишком молода, чтобы отказаться от этой идеи.

В конце концов я нашла Ану спящей в хозяйской спальне. Я ее разбудила и отвезла на такси домой. К тому моменту, когда я переступила порог своей квартиры, было уже два часа ночи, и я очень устала. Бутылка шампанского, приготовленная для нашего праздника на пляже, так и осталась не откупоренной. Я легла спать.

Когда я засыпала в ту ночь, не смыв толком подводку с глаз и сбросив платье с блестками на пол, я думала о том, что принесет мне новый год. Мозг гудел от возможностей, пусть и не слишком реальных. Но одна возможность мне даже в голову не приходила: я не предполагала, что к концу мая буду замужем.

Первого января я проснулась в одиночестве в моей квартире, как просыпалась каждое утро, и в этом не было ничего особенного. Часа два я читала в кровати, потом встала, приняла душ и оделась, чтобы встретиться с Аной за завтраком.

Когда я ее увидела, я бодрствовала уже около трех с половиной часов. Ана выглядела так, как будто только что встала с постели. Она высокая и стройная, с длинными каштановыми волосами, ниспадающими намного ниже плеч и идеально дополняющими ее золотисто-карие глаза. Она родилась в Бразилии и жила там до тринадцати лет. И это было до сих пор заметно в некоторых ее словах и особенно в восклицаниях. Но во всем остальном она совершенно американизировалась, ассимилировалась и потеряла всякую культурную идентичность. Я больше чем уверена, что ее имя произносится с длинным «а», но где-то в средней школе она устала объяснять разницу, поэтому теперь она просто Ана, кто бы и как бы это имя ни произносил.

В то утро она была одета в широкие спортивные брюки, которые ее совершенно не полнили, потому что она была очень худой. Волосы Ана собрала в конский хвост. Торс прикрывала застегнутая на «молнию» толстовка. Вы бы не сразу заметили, что толстовка надета на голое тело, и в тот момент я сообразила, как Ана это делает. Вот так она сводила мужчин с ума. Она выглядела обнаженной, будучи при этом полностью прикрытой. И вы никогда в жизни не сказали бы, что она делает это намеренно.

— Милая толстовка, — заметила я, снимая солнечные очки и усаживаясь напротив нее. Иногда меня тревожило то, что мое среднее тело выглядит полноватым по сравнению с ее худобой, а мои самые обычные типично американские черты только подчеркивают ее экзотичную внешность. Когда я шутила на этот счет, Ана всегда напоминала мне, что я блондинка из Соединенных Штатов. Она говорила, что белокурые волосы — это козырь. Я всегда считала собственные волосы грязно-русыми, почти мышиными, но я понимала ее правоту.

Несмотря на все ее внешнее великолепие, я ни разу не слышала, чтобы подруга была довольна тем, как она выглядит. Если я говорила, что мне не нравится моя маленькая грудь, то Ана напоминала, что у меня длинные ноги и задница, за которую она готова убить. Она признавалась, что ненавидит свои короткие ресницы и коленки, из-за которых ее ноги похожи на «ноги тролля». Так что, возможно, мы все в одной лодке. Может быть, все женщины чувствуют себя как на фотографии без фотошопа.

Ана успела удобно устроиться в патио с маффином и чаем со льдом. Она сделала вид, что собирается встать, когда я села, но лишь потянулась ко мне и чуть приобняла.

— Готова убить меня за вчерашний вечер?

— Что? — переспросила я, беря меню. Не знаю, зачем я вообще в него заглядывала. По субботам я всегда ела на завтрак яйца бенедикт.

— Я вообще ничего не помню, честно. В памяти частично осталась только поездка домой на такси. А потом ты снимаешь с меня туфли и накрываешь одеялом.

Я кивнула:

— Все верно. Я потеряла тебя почти на три часа и нашла в спальне второго этажа. Поэтому не могу сказать, насколько далеко ты и этот парень из спортзала зашли, но мне кажется…

— Нет! Я что, связалась с Джимом?

Я отложила меню.

— Что? Ты была с тем парнем из спортзала.

— Ну да, его зовут Джим.

— Значит, ты встретила в спортзале парня по имени Джим. — Технически это не было его ошибкой. Люди по имени Джим могут ходить в спортзал, но я не могла отделаться от ощущения, что это каким-то образом делает его смешным[2]. — Это маффин с отрубями?

Ана кивнула, я отщипнула немного маффина.

— Должно быть, нас только двое на этой планете, кто любит вкус маффинов с отрубями, — сказала она, и скорее всего она была права. Мы с Аной часто находили странное сходство в не имеющих значения мелочах. И самым очевидным местом совпадения наших вкусов была еда. Не имеет никакого значения, если вы и другой человек любите дзадзики. Это никак не влияет на вашу способность поладить друг с другом, но каким-то образом это совпадение вкусов связало Ану и меня. Я знала, что она тоже сбиралась заказать яйца бенедикт.

— Как бы там ни было, я видела, что ты закрутила с Джимом из спортзала, но я не знаю, что произошло потом.

— О, я полагаю, что дальше это никуда не зашло, потому что сегодня утром он прислал мне сообщение.

— Сейчас одиннадцать часов.

— Знаю. Я подумала, что все происходит слишком быстро. Но это мне льстит, — сказала Ана.

— Что вам принести? — Официантка, которая подошла к нам, не была той, которая всегда нас обслуживала. Она была старше и опытнее.

— О, привет! Кажется, мы раньше не встречались. Я Ана.

— Дафна, — официантка представилась, но она явно была не так заинтересована в дружбе с нами, как на это надеялась моя подруга.

— А что случилось с Кимберли? — спросила Ана.

— Наверняка не скажу. Я просто заменяю ее на один день.

— Ага. Ладно, мы облегчим вашу работу. Две порции яиц бенедикт, и мне такой же чай со льдом, как у нее, — сказала я.

— Сейчас принесу.

Как только она отошла, мы с Аной вернулись к прерванному разговору.

— Я думала о том, какое решение принять, — начала Ана, предлагая мне свой чай со льдом, пока я ждала свой. Я отказалась, так как знала, что, стоит мне выпить немного ее чая, она воспримет это как разрешение выпить немного моего. И она выпьет весь мой чай со льдом. Я достаточно давно ее знала, чтобы понимать, где следует установить границы и как сделать это, чтобы Ана не заметила.

— Ну и?

— Я думаю о радикальном шаге.

— Радикальном? Должно быть, это хорошо.

— Целибат.

— Целибат?

— Целибат. Жизнь без секса.

— Нет, я знаю, что это значит. Я просто не понимаю, почему.

— Видишь ли, мне это пришло в голову сегодня утром. Мне двадцать шесть лет, и прошлой ночью я напилась до такой степени, что не могу сказать точно, переспала я с кем-то или нет. Пожалуй, это уже похоже на поведение шлюхи. Это предел.

— Ты не шлюха. — Я не была на сто процентов уверена, что это правда.

— Ты права. Я не шлюха. Пока.

— Ты могла бы просто перестать пить. — У меня были интересные отношения с выпивкой. Пить или не пить — для меня это не имело значения. Хотя большинство людей придерживалось исключительно либо одной политики, либо другой. Ана принадлежала к «лагерю» пьющих.

— О чем ты говоришь?

— Ты меня поняла. Перестань напиваться.

— Совсем?

— Прекрати. В моих словах нет ничего абсурдного. Немало людей, которые вообще не пьют.

— Точно, Элси. До этого их называли алкоголиками.

Я рассмеялась.

— Достаточно справедливо. Выпивка не проблема. Проблема в том, что ты спишь с кем попало.

— Верно. Поэтому я и собираюсь перестать это делать.

— А что будет, когда ты встретишь человека, с которым захочешь быть вместе?

— Поживем — увидим. В прошлом году я не встретила никого, на кого стоило тратить время. Не могу сказать, что в этом году что-то должно измениться в этом смысле.

К столику подошла Дафна с двумя порциями яиц бенедикт и чаем со льдом для меня. Она поставила тарелки перед нами, и, только когда еда оказалась у меня перед носом, я поняла, насколько голодна. Я принялась за еду.

Ана кивала, пережевывая пищу. Как только она поняла, что может говорить, то добавила:

— То есть я хочу сказать, что если встречу кого-то и влюблюсь в него, то конечно. Но до этого времени вход закрыт. — Столовыми приборами она нарисовала в воздухе знак Х.

— Достаточно справедливо. — Самое лучшее в этом заведении было то, что они добавляли в яйца бенедикт шпинат, и получалось что-то вроде яиц бенедикт по-флорентийски. — Но ведь это не значит, что я не могу спать с кем попало, верно? — сказала я ей.

— Да, ты можешь это делать. Но ты не будешь. Хотя все же ты можешь.

Вскоре Ана отправилась к себе на другой конец города. Она жила в Санта-Монике в квартире с окнами, выходящими на Тихий океан. Я бы даже обиделась, если бы Ана раз за разом не предлагала мне переехать к ней. Я всегда отвечала отказом, понимая, что жизнь под одной крышей определенно заставит меня изменить мое отношение к ней. Я никогда не понимала, как ей удается так жить на заработки преподавателя йоги с частичной занятостью, но, казалось, у нее всегда были деньги, чтобы купить то, что хотелось или требовалось именно в тот момент, когда хотелось или требовалось.

После ее ухода я пешком вернулась в свою квартиру. Я точно знала, как проведу вторую половину дня. Начался новый год, а я всегда считала, что ощущение нового года невозможно без перестановки мебели. Проблема заключалась в том, что за прошедшие два года, прожитые мной в этой квартире, я столько раз переставляла мебель, что исчерпала все возможные варианты. Я любила мою квартиру и много работала, чтобы оплачивать ее и украшать. Поэтому, передвинув диван от одной стены к другой и поняв, что так стало лучше, я испытала удовлетворение. Потом я перетащила книжный шкаф к другой стене, поменяла местами столики у дивана и решила, что этих перемен достаточно, чтобы отметить начало нового года. Я уселась на диван, включила телевизор и уснула.

Когда я проснулась, было пять часов вечера. И хотя это был вечер субботы, а одиноким людям субботними вечерами следовало отправляться в бары или клубы в поисках партнера, я решила посмотреть телевизор, почитать книгу и заказать пиццу. Может быть, этот год станет тем самым годом, когда я буду делать то, что хочу, не обращая внимания на социальные нормы. Может быть.

Когда пошел дождь, я поняла, что приняла правильное решение, оставшись дома. Позже позвонила Ана и поинтересовалась, чем я занимаюсь.

— Я хотела убедиться в том, что ты не сидишь на диване и не смотришь телевизор.

— Что? Почему я не могу смотреть телевизор?

— Это субботний вечер, Элси. Вставай! Выходи из дома! Я бы предложила тебе пойти со мной, но я иду на свидание с Джимом.

— Многовато для целибата.

— Но я же не сплю с ним! Я с ним ужинаю!

Я рассмеялась.

— Что ж, я провожу вечер на диване. Я уставшая, сонная и…

— Уставшая и сонная — это одно и то же. Прекрати оправдываться.

— Отлично. Я ленивая, и мне иногда надо побыть одной.

— Хорошо. По крайней мере, ты в этом призналась. Позвоню тебе завтра. Пожелай мне удачи, чтобы мои трусики остались на мне.

— Удача тебе понадобится.

— Эй!

— Эй! — ответила я.

— Ладно, я с тобой завтра поговорю.

— Пока.

Я сразу заказала пиццу. Когда я позвонила в «Пиццу от Джорджи», женщина, принимавшая заказы, предупредила меня, что пиццу доставят не раньше чем через полтора часа. Когда я спросила, почему, она ответила: «Дождь». Я сказала ей, что через полчаса зайду и заберу ее сама.

Когда я вошла в «Пиццу от Джорджи», я ничего не почувствовала. Ни одна из частей моего мозга или тела не знала, что должно было случиться. У меня не было предчувствия. Я была в ярко-желтых галошах и в том, что можно было назвать полнящими джинсами. От дождя волосы прилипли к лицу, и мне надоело их убирать.

Я даже не заметила сидевшего там Бена. Меня слишком занимал процесс покупки пиццы. Как только кассирша сказала мне, что подождать нужно еще десять минут, я отошла к маленькой скамейке перед магазином. И только тогда я заметила, что там сидит человек.

Мое сердце не пропустило удар. Я понятия не имела, что он был «тем самым», что это был «он». Он был мужчиной, о котором я мечтала с самого детства, представляя, как будет выглядеть мой муж. Я видела его лицо, то самое лицо, которое искала всю жизнь. Оно было передо мной, и я его не узнала. Я думала только о том, что он, вероятно, получит свою пиццу раньше, чем я.

Его привлекательность была того сорта, когда человек просто не осознает, насколько он хорош собой. Он не понимал ее, не прикладывал никаких усилий, чтобы стать таким привлекательным. Он был высокий, стройный. С широкими плечами и сильными руками. Его джинсы были правильного голубого оттенка. Рубашка подчеркивала серые искорки в зеленых глазах, контрастировавших с его темными волосами. Я села недалеко от него и снова убрала волосы со лба. Потом я вытащила телефон, чтобы проверить электронную почту и заодно отвлечься от ожидания.

— Привет, — сказал парень, и мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что он обращается ко мне. Вот так легко он привлек мое внимание.

— Привет, — ответила я. Попыталась ограничиться этим, но я плохо переношу молчание, мне обязательно нужно его заполнить. — Мне следовало просто дождаться доставку.

— И не увидеть всего этого? — Он обвел рукой жалкий декор в псевдоитальянском стиле. Я рассмеялась. — У тебя красивый смех, — сказал он.

— Ой, не надо. — Могу поклясться, что мама учила меня принимать комплимент, но каждый раз, когда мне его делали, я отмахивалась от него, словно от чего-то обжигающего. — То есть спасибо. Предполагается такой ответ. Спасибо.

Я заметила, что бессознательно повернулась к нему всем телом. Я читала все эти статьи о языке тела и о том, что у людей расширяются зрачки, если их влечет друг к другу. Но как только я оказывалась в ситуации, когда эти знания могли пригодиться (Расширены ли у него зрачки? Я ему нравлюсь?), я была слишком растерянной, чтобы ими воспользоваться.

— Нет, предполагается, что ты ответишь мне комплиментом, — он улыбнулся, — чтобы я знал, как ты на меня реагируешь.

— Ага, — сказала я. — Что ж, если я сделаю тебе комплимент, теперь это тебе ни о чем не скажет, верно? То есть ты будешь знать, что я делаю тебе комплимент потому, что ты попросил…

— Поверь мне, я все равно смогу понять.

— Ладно. — Я принялась разглядывать его сверху вниз. Пока я демонстративно изучала его, он вытянул ноги и шею, распрямил плечи и набрал в грудь воздуха. Я восхищалась щетиной на его щеках, благодаря ей он выглядел привлекательным без усилий. Мои глаза остановились на его сильных руках. Я хотела сказать: «У тебя великолепные руки». Но все же я этого не чувствовала. Я играла наверняка.

— Итак? — спросил он.

— Мне нравится твоя рубашка, — сказала я. Рубашка была серовато-лиловой с птицей.

— О, — отозвался он, и клянусь богом, я услышала в его голосе разочарование. — Я все понял.

— Что? — Я улыбнулась, защищаясь. — Это милый комплимент.

Парень рассмеялся. Он не был ни слишком заинтересованным, ни доведенным до отчаяния. К тому же он не был ни замкнутым, ни классным, он просто… был. Не знаю, вел ли он себя так со всеми женщинами, умел ли говорить с любой женщиной так, как будто знал ее долгие годы, или это получилось у него только со мной. Это не имело значения. Это работало.

— Нет, все замечательно, — сказал он. — Только я даже не стану пытаться просить номер твоего телефона. Девушки делают комплимент твоим глазам, волосам, бороде, рукам, твоему имени, и это значит, что она готова встретиться с тобой. Девушка делает комплимент твоей рубашке? Считай, тебя отшили.

— Подожди… Это не то… — начала я, но меня прервали.

— Бен Росс! — крикнула кассирша, и парень вскочил. Потом он посмотрел на меня и попросил:

— Запомни свою мысль.

Он расплатился за пиццу, искренне поблагодарил кассиршу, потом вернулся к скамейке и уселся рядом со мной.

— Как бы там ни было, думаю, что, если я приглашу тебя на свидание, ты меня пошлешь. Пошлешь?

Нет, я ни в коем случае не собиралась его отшивать. Но ему удалось меня смутить, и я изо всех сил пыталась не показать свой интерес. Я широко улыбнулась ему, не в силах сдерживать рвущуюся наружу радость.

— Твоя пицца остынет, — сказала я.

Он отмахнулся от моих слов.

— Мне сейчас не до пиццы. Отвечай честно: ты дашь мне номер твоего телефона?

Вот оно. Минута «сделай или умри». Как мне на это ответить, не выплеснув всю нервную энергию тела?

— Я скажу тебе номер своего телефона. Это будет справедливо.

— Элси Портер! — выкрикнула кассирша. Судя по всему, она вызывала меня не в первый раз, но мы с Беном были настолько поглощены друг другом, что ничего не услышали.

— О! Прости, это я. Ты… просто подожди меня здесь.

Он рассмеялся, а я отправилась оплачивать пиццу. Когда я вернулась, он уже держал телефон наготове. Я дала ему свой номер и записала его.

— Я скоро тебе позвоню, если ты не против. Или мне следует подчиниться правилу «выжди три дня»? Это в твоем стиле?

— Нет, звони, — ответила я с улыбкой. — Чем быстрее, тем лучше.

Он протянул мне руку:

— Бен.

— Элси, — представилась я и в первый раз подумала о том, что имя Бен — это самое красивое имя, которое я когда-либо слышала. Я улыбнулась ему. Ничего не смогла с собой поделать. Бен улыбнулся в ответ и постучал по коробке с пиццей.

— Что ж, тогда до скорого.

Я кивнула.

— До скорого, — сказала я и направилась к своей машине. У меня кружилась голова.

ИЮНЬ

Я сорвала магнит «Пицца от Джорджи» с холодильника и попыталась разорвать его пополам, но мои слабые пальцы с этим не справились. Магнит просто согнулся и растянулся. До меня дошло, что мои усилия абсолютно бесполезны, как будто уничтожение этого магнита облегчит каким-то образом мою боль. Я прикрепила его обратно на дверцу холодильника и набрала номер Сьюзен.

Она ответила после третьего гудка.

— Сьюзен? Привет. Это Элси.

— Привет. Мы можем встретиться сегодня во второй половине дня, чтобы обсудить все приготовления?

— Приготовления? — Я не успела подумать о том, о чем именно Сьюзен собиралась поговорить со мной. О приготовлениях я даже не вспомнила. Но после того как я осознала случившееся, я поняла, что действительно нужны какие-то приготовления. Надо все спланировать, тщательно просчитать способы того, как горевать. Ты не можешь даже погоревать спокойно. Нужно все делать в соответствии с американскими традициями и обычаями. Следующие несколько дней будут заполнены сообщениями о смерти и надгробными речами. Гроб и доставка продуктов. Я была шокирована тем, что эта женщина считала обязательным мое участие.

— Да, разумеется, — ответила я, пытаясь придать своему голосу нотки готовности. — Где мы с вами встретимся?

— Я остановилась в отеле «Беверли», — сказала Сьюзен и принялась объяснять, где он находится, как будто я не прожила в Лос-Анджелесе несколько лет.

— О, я не сообразила, что вы остались в городе.

Она жила в двух часах от него. Она что, не могла остаться в своем собственном городе? Оставить этот город мне?

— Надо о многом позаботиться, Элси. Мы можем встретиться внизу, в баре, — ее голос звучал вежливо, но совсем не заинтересованно и холодно. Я сказала, что встречусь с ней там в три часа. На часах было почти час. — В любое удобное тебе время, — ответила Сьюзен и отсоединилась.

О каком удобстве она говорит? Мне было бы удобно лечь спать и никогда больше не просыпаться. Мне было бы удобно в этот момент быть на работе, потому что у меня все в порядке, и Бен вернется домой к ужину, часам к семи, и мы поедим тако. Вот это мне удобно. Разговор со свекровью, с которой я познакомилась накануне, об организации похорон моего мужа, — вот это мне совсем неудобно, в котором бы часу ни состоялась наша встреча во второй половине дня.

Я вернулась в постель, придавленная всем тем, что мне нужно было сделать до встречи с ней. А нужно было принять душ, одеться, сесть в машину, доехать до отеля, припарковаться. Это было слишком. Когда вернулась Ана, я расплакалась от благодарности. Я знала, что она обо всем позаботится.


Я добралась до отеля с опозданием на несколько минут. Ана поехала парковать машину, предупредив, что будет ждать меня в вестибюле. Подруга попросила прислать сообщение, если она мне понадобится. Я вошла в бар и обвела его взглядом в поисках Сьюзен. В этом баре было холодно, несмотря на то что на улице было тепло. Я ненавижу кондиционеры, я переехала в Лос-Анджелес ради тепла. Помещение было новехоньким, но отделано так, чтобы выглядеть старым. За барной стойкой, слишком чистой для того, чтобы относиться к той эре, которую выбрал декоратор, висела грифельная доска с меню. Табуреты напоминали о кабаках времен «сухого закона», вот только они не были потертыми и потрескавшимися. Они выглядели безупречно чистыми и неновыми. Вот в такую эпоху мы живем. Мы способны испытывать тоску по вещам, сделанным вчера. На прошлой неделе мне бы этот бар понравился, тогда я любила все классное и чистое. Теперь я ненавидела его за фальшь и отсутствие аутентичности.

Наконец я увидела Сьюзен, сидевшую за высоким столиком в задней части бара. Она читала меню, опустив голову и закрыв лицо рукой. Потом свекровь подняла глаза и увидела меня. Пока мы смотрели друг на друга несколько секунд, я заметила, что глаза у нее опухли и покраснели, но выражение лица было деловитым.

— Привет, — поздоровалась я, усаживаясь. Она не встала, чтобы приветствовать меня.

— Привет, — ответила Сьюзен, удобнее усаживаясь в своем кресле. — Я вчера вечером заезжала в квартиру Бена, чтобы попытаться…

— В квартиру Бена?

— Рядом с бульваром Санта-Моника. Я поговорила с его соседом по квартире, и он сказал мне, что Бен съехал в прошлом месяце.

— Верно, — подтвердила я.

— Он сказал, что Бен жил с девушкой по имени Элси.

— Это я, — встрепенулась я, возбужденная перспективой того, что она мне поверила.

— Об этом я догадалась, — сухо парировала Сьюзен, потом подняла с пола папку и положила ее передо мной. — Я получила это из погребальной конторы. Там список вариантов для заупокойной службы.

— Хорошо… — пробормотала я.

— Необходимо принять решение по поводу цветов, церемонии, извещений о смерти и так далее.

— Разумеется. — Я понятия не имела, что входило в это «и так далее». Я никогда еще не оказывалась в подобной ситуации.

— Я подумала, что лучше будет, если этим займешься именно ты.

— Я? — Накануне она не верила, что у меня есть право находиться рядом с Беном в больнице. И теперь она хотела, чтобы я планировала его похороны? — А вы не хотите принять в этом участие? — недоверчиво спросила я.

— Нет, я не стану тебе помогать. Я думаю, что лучше всего тебе самой обо всем позаботиться. Ты хочешь быть его ближайшей родственницей…

Она не договорила, но я догадалась, как она собиралась закончить фразу. Моя свекровь хотела сказать: «Ты хочешь быть его ближайшей родственницей, вот и получай». Я проигнорировала ее отношение ко мне и постаралась сохранить в мыслях Бена — моего Бена, ее Бена, нашего Бена.

— Но… его семье не следовало бы оставаться в стороне.

— Я единственная родственница Бена, Элси. Была ею. Я — это все, что у него было.

— Я знаю. Я только хотела сказать, что вам следовало бы участвовать в этом. Нам следовало бы заниматься похоронами вместе.

Сьюзен промолчала, только улыбнулась напряженно и печально. Потом посмотрела на столовые приборы. Потеребила салфетки и солонку.

— Бен явно не хотел, чтобы я участвовала в его жизни. Я не понимаю, почему мне следует принять непосредственное участие в его смерти.

— Почему вы так говорите?

— Я только что сказала тебе, — ответила Сьюзен. — Ему даже в голову не пришло сообщить мне о том, что он собирается жениться или переехать к тебе. Он не говорил, что вы значите друг для друга. И я… — она аккуратно вытерла слезинку бумажным носовым платком. Потом покачала головой и внесла ясность: — Элси, мне незачем обсуждать это с тобой. У тебя есть список дел. Я прошу тебя только сообщить о дате прощания и о том, что будет сделано с его прахом.

— Бен хотел, чтобы его похоронили, — ответила я. — Он мне сказал, что хочет быть похороненным в спортивных штанах и футболке, чтобы ему было комфортно.

Когда он мне говорил об этом, эти глупые слова показались мне милыми… Мне даже в голову не пришло, что к моменту его смерти я не впаду в старческий маразм и что он умрет спустя несколько месяцев после этого разговора.

Лицо свекрови покрылось морщинками вокруг глаз и рта. И я поняла, что она рассердилась. Морщины вокруг губ проступили четче, и я впервые увидела, что она старая. А у моей мамы есть такие морщины? Мы с ней так давно не виделись, что я этого даже и не знала.

Возможно, Сьюзен не понимала того, что делает. Возможно, она считала себя достаточно сильной, чтобы держать лицо и навязать мне организацию похорон как наказание, но она ошибалась. Ей определенно было не все равно.

— В нашей семье умерших всегда кремировали, Элси. И я никогда не слышала от Бена, что он хочет другого. Просто скажи мне, как ты поступишь с прахом. — Она посмотрела на стол и вздохнула, выдувая воздух себе на колени. — Мне пора идти. — Сьюзен встала и ушла, не оглянувшись, не признав моего существования.

Я схватила папку и направилась в вестибюль, где меня терпеливо ждала Ана. Она отвезла нас домой, и я сразу поднялась по ступеням к двери. Сообразив, что оставила ключи внутри, я расплакалась. Ана принялась меня успокаивать, вытащила свою связку ключей, сняла с кольца запасной от моего дома и протянула его мне. Она протянула мне ключ с таким видом, будто это могло исправить ситуацию, будто единственной причиной моих слез была невозможность попасть в квартиру.

ЯНВАРЬ

Наутро после встречи с Беном меня разбудило сообщение от него.

«Проснись и пой, Элси Портер. Могу я пригласить тебя на ленч?»

Я вскочила с кровати, завизжала как дурочка и прыгала на месте не меньше десяти секунд. В моем теле было столько энергии, что я не нашла другого способа выпустить ее наружу.

«Конечно. Куда?» Я отправила ответное сообщение и не сводила глаз с телефона, пока экран снова не засветился.

«Я за тобой заеду. Двенадцать тридцать. Какой у тебя адрес?»

Я написала Бену адрес и помчалась в душ, как будто в этом была какая-то срочность. Срочности никакой не было, я была готова к выходу в 11.45 и из-за этого чувствовала себя жалкой. Я собрала волосы в высокий конский хвост, надела любимые джинсы и футболку, которая мне невероятно шла. Перспектива просидеть дома полностью одетой сорок пять минут заставила меня почувствовать себя глупо. Поэтому я решила выйти из дома и немного пройтись. Из-за возбуждения и ликования я захлопнула дверь, оставив ключи внутри.

Сердце забилось так бешено, что я потеряла способность мыслить здраво. В квартире осталось все: телефон, бумажник. У Аны был запасной ключ, но без телефона я не могла ей позвонить. Я прошлась по улице в поисках мелочи, чтобы я могла позвонить из телефона-автомата, но оказалось, что люди не оставляют четвертаки на земле. Можно было бы подумать, что они их не подбирают, так как четвертаки маленькие и в большинстве случаев совершенно ненужные. Но когда тебе требуется четвертак, ты понимаешь, что эти монеты не так-то легко обнаружить. Тогда я решила все-таки найти телефон-автомат, чтобы попытаться позвонить бесплатно. Или в окошке со сдачей мог остаться четвертак. В окрестностях я не нашла ни одного платного телефона. У меня не оставалось другого выхода, как влезть в собственную квартиру.

Именно это я и попыталась сделать.

Я живу на втором этаже двухквартирного дома, но с лестницы можно попасть ко мне на балкон. Поэтому я поднялась по ступеням, взобралась на перила и оттуда попыталась ухватиться за ограждение балкона. Если бы мне удалось дотянуться и перебросить ногу через перила, то я могла бы оказаться в патио без риска разбиться насмерть. Оттуда мне бы оставалось только проползти через дверцу для собаки, которую предыдущие жильцы сделали в сетчатой двери. Я ненавидела эту дверцу для собаки до того самого момента, пока я не увидела в ней свое спасение.

Продолжая попытки ухватиться за перила, я поняла, что план невероятно глупый, потому что я наверняка получу травму. Если я потратила столько времени, чтобы дотянуться до ограждения, то с чего я решила, что легко переброшу через него ногу?

Я предприняла последнюю отважную попытку ухватиться за перила, пока в мою голову не пришла совершенно безумная идея, что лучше сначала забросить на перила ногу. Я как раз пробовала это сделать, когда меня увидел Бен.

— Элси?

— Ах! — Я едва не потеряла равновесие, но все же сумела поставить ногу обратно на ступеньку, лишь слегка покачнувшись в процессе. Я взяла себя в руки. — Привет, Бен! — Я сбежала по ступенькам и обняла его. Он смеялся.

— Что ты там делала?

Я смутилась, но не обиделась.

— Я пыталась влезть в свою квартиру. Я захлопнула дверь и осталась без телефона, кошелька и всего прочего.

— У тебя нет запасного ключа?

Я покачала головой:

— Нет. Одно время он у меня был, но потом я решила, что будет безопаснее отдать его подруге Ане, чтобы он был у нее на случай непредвиденных обстоятельств.

Бен снова засмеялся. У меня не было ощущения, что он смеется надо мной. Хотя, думаю, на самом деле так оно и было.

— И что ты хочешь сделать? Ты можешь позвонить Ане с моего телефона, если хочешь. Или мы можем отправиться на ленч, и ты позвонишь ей на обратном пути.

Я начала было отвечать, но Бен перебил меня:

— Или я буду счастлив влезть в твою квартиру вместо тебя. Если ты еще еще не отказалась от этой идеи.

— Думаешь, ты сможешь закинуть ногу вот на эти перила? — спросила я. Я шутила, а он нет.

— Конечно же, я смогу.

— Нет, не надо. Я пошутила. Нам лучше отправиться на ленч.

Бен принялся снимать куртку.

— Нет, я настаиваю на том, чтобы ты разрешила мне сделать это. Я поступлю как храбрец и буду героем в твоих глазах.

Он подошел ближе к перилам и оценил расстояние.

— Перила довольно далеко. Ты действительно пыталась это сделать?

Я кивнула.

— Но я совершенно не подумала о собственной безопасности, — добавила я. — И неправильно оценила расстояние.

Бен хмыкнул.

— Ладно. Я хочу туда запрыгнуть, но ты должна дать мне обещание.

— Хорошо, даю.

— Если я упаду и разобьюсь, ты не позволишь полиции звонить по телефону тому, кто указан в моих контактах для подобных случаев.

Мне стало смешно.

— Почему это?

— Потому что там указана моя мать, и я отменил наш совместный ленч сегодня, чтобы увидеться с тобой.

— Ты предпочел меня матери?

— Поняла теперь? Да и ты будешь выглядеть не слишком хорошо, потому что позволила мне залезть туда. Ну что, договорились?

Я утвердительно кивнула.

— Даю слово. — Я протянула ему руку для пожатия. Бен посмотрел мне в глаза и театрально потряс ее. Улыбка снова вернулась на его лицо.

— Что ж, попробуем! — сказал он, подпрыгнул, как будто это не стоило ему никаких усилий, выбросил ногу вперед и вверх, ухватился за перила и перенес через них ногу.

— Порядок! Дальше что? — спросил он.

Я пришла в ужас оттого, что мне придется озвучить следующую часть плана. Я не подумала о том, как он пролезет через собачью дверцу.

— Ну, это… Гмм. Я просто собиралась… Я собиралась пролезть через дверцу для собаки, — объяснила я.

Бен оглянулся и посмотрел вниз. Увидев дверцу его глазами, я поняла, что она еще меньше, чем я думала.

— Через эту дверцу для собаки?

Я кивнула:

— Ага. Прости меня! Наверное, мне следовало бы упомянуть об этом с самого начала.

— Я через эту дверцу не пролезу.

— Но ты можешь помочь мне забраться на балкон, — предложила я.

— Верно. Или я могу спрыгнуть вниз, и мы позвоним твоей подруге Ане.

— Ох, и это тоже. — Я и правда забыла об этой возможности.

— Так, ладно. Я могу все же попробовать, раз уж я тут. Подожди минутку.

Бен встал на четвереньки и просунул голову в дверцу. Голова прошла, и он попытался протиснуться следом. Рубашка зацепилась за дверь и задралась. Мне был виден его живот и резинка трусов. Я поняла, насколько меня физически тянет к нему, насколько он мужественный. Мышцы брюшного пресса выглядели мощными и крепкими. Четко очерченная спина загорела, на ней проступали мышцы. Руки казались сильными и… способными на многое. Меня никогда раньше не привлекала мысль о том, что кто-то будет меня защищать, но тело Бена выглядело так, словно он мог защитить меня без труда. И меня удивила собственная реакция на него. Интересно, как я до такого дошла? Я едва знала этого мужчину, и я оценивала его физические данные, пока он пытался влезть в мою квартиру. Наконец ему удалось просунуть в дверцу оба плеча, и до меня доносились приглушенные возгласы: «Думаю, я все-таки смогу это сделать!» и «Ой!». Сначала в дверце исчезли его ягодицы, а потом и ноги. Я подошла к входной двери, и он тотчас распахнул ее, сияя улыбкой и раскинув руки. Я почувствовала себя напыщенной барышней, оказавшейся в неприятной ситуации, которую спас сильный мужчина. Я всегда думала, что женщины, которых привлекала сила, были глупыми, но и я, пусть на мгновение, почувствовала себя так, будто Бен мой герой.

— Входи! — провозгласил он. Это была полная противоположность тому, как я представляла себе начало нашего ленча. Я ликовала, но не могла предсказать последующих событий.

Я вошла в квартиру, а Бен огляделся.

— Красивая у тебя квартира, — сказал он. — Чем ты занимаешься?

— Эти две фразы, сказанные подряд, означают «сколько денег ты зарабатываешь?», — ответила я. Я не вредничала. Во всяком случае, я себя врединой не чувствовала. Я его просто поддразнивала, и он тоже поддразнил меня в ответ:

— Мне просто трудно представить, что женщина может сама оплачивать такое замечательное место.

Я с деланым возмущением посмотрела на него, и он отреагировал так же.

— Я библиотекарь.

— Понятно. Значит, ты зарабатываешь хорошо. Это здорово. Я давно искал беби-маму.

— Беби-маму?

— Прости. Не беби-маму. Как называют женщину, которая оплачивает все потребности мужчины?

— Сладкая мамочка?

Он выглядел немного смущенным и от этого еще более очаровательным. До этого момента он, казалось, безупречно владел ситуацией, но теперь, обнаружив свою уязвимость, он… просто вскружил мне голову.

— Ну да, я это и имел в виду. А беби-мама что такое?

— Это когда ты не женат на женщине, но при этом она мать твоего ребенка.

— О нет, такую я не ищу.

— Не уверена, что кто-то такую ищет.

— Верно. Просто так получается, вот и все. Но парни ищут сладкую мамочку, поэтому будь осторожна.

— Обещаю.

— Так мы идем? — спросил Бен.

— Конечно. Я только возьму…

— Ключи.

— Я собиралась сказать «кошелек». Но и ключи тоже. Можешь представить, что бы было, если я бы я их снова забыла? — Я схватила ключи со столика, и Бен осторожно вытянул их у меня из руки.

— За ключи отвечаю я, — сказал он.

Я кивнула:

— Если ты считаешь, что так будет лучше.

ИЮНЬ

Я снова и снова просыпалась в уродливом, отвратительном мире и каждый раз крепко зажмуривалась, вспоминая, кто я. Ближе к полудню я все-таки встала, но не потому, что могла посмотреть в лицо новому дню, а потому, что больше не могла смотреть в лицо ночи.

Я вышла в гостиную.

— Доброе утро, — поздоровалась Ана. Она сидела на диване, а увидев меня, встала и взяла меня за руку. — Что я могу для тебя сделать?

Я посмотрела ей в глаза и честно ответила:

— Ты ничего не можешь сделать. Что бы ты ни сделала, это не принесет мне облегчения.

— Я это знаю. Но ведь должно быть хоть что-нибудь, что я могла бы… — В ее глазах появились слезы. Я покачала головой. Я не знала, что сказать. Я не хотела, чтобы кто-то помог мне почувствовать себя лучше. Я не могла думать о том, что предшествовало этому моменту. Я не могла заглядывать в будущее дальше чем на этот вечер. Я не знала, как проживу следующие несколько минут, не говоря уже о следующих нескольких часах. И опять-таки я не знала, чем кто-нибудь мог помочь мне. Как бы Ана ни старалась, как бы ни вылизывала мой дом, какую бы мягкость и деликатность ни проявляла, Бена со мной все равно не было. Не имело значения, приму ли я душ, пробегу ли по улице голой, выпью ли все спиртное в доме до последней капли, Бена со мной все равно не было. Бен больше никогда не будет со мной. Я вдруг почувствовала себя так, словно не доживу до конца дня. И если бы Ана все-таки не присматривала за мной, не знаю, что бы я сделала.

Я села с ней рядом.

— Ты можешь остаться здесь. Побудь со мной. Легче мне не станет, но, я думаю, это поможет мне хоть немного поверить в себя. — Эмоции настолько меня переполняли, что я не могла плакать. Мое лицо и тело были до такой степени захвачены ужасом, что для остального не оставалось места.

— Хорошо. Я здесь, и я не уйду. — Ана крепко обняла меня за плечи и сжала. — Думаю, тебе не мешало бы поесть, — сказала она.

— Нет, я не голодна.

Едва ли я когда-нибудь вообще захочу есть. Какое оно, ощущение голода? Кто это помнит?

— Я знаю, что ты не голодна, и все-таки тебе надо поесть, — не отступала Ана. — Если бы ты могла выбирать из всех блюд на свете, что именно ты смогла бы сейчас проглотить? Не думай о здоровье или расходах. Просто назови, что бы ты съела.

Обычно, когда мне задавали такой вопрос, я отвечала, что хотела бы биг-мак. Я всегда хотела просто биг-мак, самую большую упаковку картошки фри, которая есть в «Макдоналдсе», а потом стопку «чашек» с арахисовым маслом «Reese’s». Мое нёбо не привыкло к вкусу изысканной еды. Я никогда не любила суши или хорошее шардоне. Я сходила с ума по картошке фри и кока-коле. Но не теперь. Сейчас для меня биг-мак был таким же привлекательным, как степлер. С таким чувством я бы его съела.

— Нет, ничего. Не думаю, что мне удалось бы что-то проглотить.

— Суп?

— Нет, спасибо.

— Сегодня тебе придется поесть. Обещаешь мне, что съешь хоть что-нибудь?

— Разумеется, — сказала я, но знала, что есть не стану. Я лгала. Я не собиралась выполнять это обещание. Да и какой смысл в обещаниях? Как мы можем ожидать, что люди сдержат данное слово, когда мир вокруг нас настолько непостоянный, непредсказуемый и бесчувственный?

— Сегодня тебе нужно зайти в похоронную контору, — напомнила Ана. — Хочешь, чтобы я им сейчас позвонила?

Я кивнула. Это все, что я могла сделать. Поэтому сделала.

Ана взяла свой телефон и позвонила в контору. Судя по всему, я должна была позвонить туда накануне. Я слышала, как секретарша произнесла что-то вроде «вы опоздали». Ана не осмелилась передать мне информацию, но по ее тону я догадалась, что ей приходилось несладко. Дайте мне с ними поговорить. Только дайте. Я буду счастлива наорать на людей, наживающихся на трагедии.

Ана отвезла меня в офис погребальной конторы и припарковала машину на улице перед ним. Под зданием был гараж, но парковка стоила два с половиной доллара за каждые пятнадцать минут. Это казалось настоящим абсурдом. Я отказалась поощрять этих рвачей, пользуясь их услугами. Это не имело никакого отношения к моему горю, кстати. Я всю жизнь ненавидела завышенные цены. На табличке было написано, что парковка бесплатная, если вы воспользовались услугами погребальной конторы «Райт и сыновья». Но это выглядело жалко. «Да, мы хотим его забальзамировать. Кстати, подпишите мою квитанцию на бесплатную парковку».

Ана достаточно легко нашла местечко на улице. Я посмотрелась в зеркальце со стороны пассажира и поняла, что мои глаза налились кровью, веки покраснели. На щеках выступили розовые пятна. Ресницы склеились и блестели. Ана протянула мне большие темные солнечные очки. Я надела их и вышла из машины. Поймав свое отражение в зеркале машины еще раз, я почувствовала себя Джеки Кеннеди. Одета для встречи, большие темные очки. Возможно, каждая женщина в глубине души хочет быть Джеки Кеннеди, но они имеют в виду Джеки Кеннеди первую леди или Джеки Кеннеди Онассис. Никто не хочет быть похожей на нее в горе.

Ана подбежала к паркомату и собралась засыпать в него четвертаки, но обнаружила, что их у нее нет.

— Проклятье! У меня кончились четвертаки. Ты иди туда, а я обо всем позабочусь, — сказала она, направляясь обратно к машине.

— Нет. — Я порылась в бумажнике. — У меня есть немного. — Я опустила монеты в паркомат. — И потом, я не думаю, что справлюсь без тебя. — И я заплакала снова, захлебываясь. Слезы потекли по моему лицу, становясь заметными только тогда, когда они вытекали из-под больших стекол очков.

ЯНВАРЬ

Когда мы сели в машину Бена, он спросил, готова ли я к приключению, и я ответила, что готова.

— Я говорю о настоящем приключении.

— Я готова!

— А что, если это приключение ведет нас в ресторан, до которого ехать больше часа?

— Если ты будешь за рулем, то меня все устраивает, — сказала я. — Хотя я не очень хорошо представляю, что может заставить нас проделать такой путь.

— О, это ты предоставь мне. — Бен повернул ключ зажигания.

— Ты говоришь загадками, — заметила я, но он проигнорировал мои слова.

Бен протянул руку и включил радио.

— Ты отвечаешь за музыку и при необходимости будешь штурманом.

— Меня это устраивает. — И я мгновенно переключила приемник на Национальное общественное радио. Когда зазвучали низкие монотонные голоса, Бен покачал головой.

— Ты одна из этих? — спросил он с улыбкой.

— Я одна из этих, — ответила я, не смущаясь и не извиняясь.

— Мне следовало бы догадаться. У такой красивой девушки, как ты, должен был обнаружиться какой-то недостаток.

— Ты не любишь разговорное радио?

— Полагаю, я его даже люблю. То есть я люблю его той же любовью, что и визиты к врачу. Они служат определенной цели, но веселья от них маловато.

Я рассмеялась, и Бен посмотрел на меня. Он смотрел, пожалуй, слишком долго, и я занервничала.

— Эй! Смотри на дорогу, казанова! — крикнула я. Казанова? Это кто сейчас сказал? Мой папа?

Бен тут же отвернулся и сосредоточился на трафике.

— Прости. Безопасность прежде всего.

Когда мы выехали на скоростное шоссе, он выключил радио.

— Я в курсе последних сообщений о пробках, с меня хватит, — сказал он. — Мы будем развлекать друг друга старым испытанным способом.

— Старым испытанным способом?

— Беседой.

— Ах да, верно, беседой.

— Давай начнем с основного. Ты давно живешь в Лос-Анджелесе?

— Пять лет. Я приехала сюда сразу после колледжа. А ты?

— Девять. Я приехал сюда, чтобы поступить в колледж. Похоже, мы закончили учиться в один и тот же год. Ты где училась?

— О, в Итаке. Мои родители учились в Корнелле и заставили меня побывать там на дне открытых дверей. Меня это не слишком впечатлило. Итака показалась мне лучшим вариантом. Сначала я выбрала медицину, но через пару месяцев поняла, что врачом быть не хочу.

— А почему ты вообще задумалась о медицине? — Мы уже мчались по скоростному шоссе, и можно было расслабиться и не слишком следить за дорожным движением.

— Мои родители врачи. Мама менеджер по персоналу в больнице моего родного города, а папа работает нейрохирургом там же.

— Нейрохирургом? Это внушает страх, — добавил Бен.

— Мой папа внушает страх. И с мамой не так просто. Они не слишком обрадовались, когда я сменила основной предмет специализации в колледже.

— Так вот какая у тебя семья? Они на тебя давят? Успех во что бы то ни стало?

— Родители всегда нацелены на достижение максимального результата. Вот только я не такая. Я из тех, кто работает, чтобы жить, а не из тех, кто живет, чтобы работать.

— Но им это не по вкусу?

Я пожала плечами:

— Они верят, что жизнь для работы, а не для радости, не для смеха. Да, честно говоря, и не для любви, если говорить о них. Только работа. Не думаю, что моему отцу в той же степени нравится спасать жизни, в какой нравится быть лучшим в той области медицины, которая все время развивается и меняется. Для них главное — это прогресс. Библиотечное дело спокойное. И я выбрала этот путь. Они ничего не могли поделать. Родители не слишком вовлекались в мою жизнь, понимаешь? Поэтому, когда я сменила специализацию, для всех нас наступил момент… Это был разрыв. Им незачем стало притворяться, что они меня понимают. И мне незачем было делать вид, что я хочу иметь в жизни то же, что и они.

До этого я никому не говорила о своем настоящем отношении к выбору профессии. Но Бену мне хотелось говорить только правду. Когда я все выложила, повисло неловкое молчание. Я сообразила, что слишком открылась, стала уязвимой. Отвернувшись, я посмотрела в окно. Встречное движение было плотным, но мы летели через город.

— Как-то это грустно, — подал голос Бен.

— И да, и нет. Между мной и родителями нет близости. Каждый из нас счастлив по-своему. Думаю, только это и важно.

Он кивнул:

— Ты совершенно права. Ты права, и ты умна.

Я рассмеялась.

— Как насчет тебя? Кто твои родители?

Бен шумно выдохнул, но продолжал смотреть на дорогу. Его голос звучал мрачно.

— Мой отец умер три года назад.

— Боже мой. Мне жаль…

— Спасибо. — Бен коротко взглянул на меня и снова сосредоточился на дороге. — Он умер от рака, борьба была долгой, и мы все знали, что конец неминуем. Мы были к этому готовы.

— Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Бен коротко выдохнул.

— Я тоже не знаю. В любом случае мама хорошо справляется. Настолько хорошо, насколько может справляться человек, потерявший того, кого любит, понимаешь?

— Даже представить не могу.

— И я не могу. Я потерял отца и знаю, насколько это тяжело, но и вообразить не могу, каково это — потерять лучшего друга, родственную душу. Я беспокоюсь за нее, хотя она убеждает меня, что с ней все в порядке.

— Уверена, что ты ничем не можешь помочь, остается только волноваться за нее. Братья или сестры у тебя есть? — спросила я.

Бен покачал головой.

— А у тебя?

— Нет… — Я редко встречала семьи, где был только один ребенок. Приятно было услышать, что Бен был таким. Когда я говорила другим людям, что я единственный ребенок в семье, то чувствовала, что меня или жалеют, или считают весьма капризной особой, хотя я никогда такой не была.

— Замечательно! Два единственных ребенка! Я знал, что ты мне понравишься. — Он неловко шлепнул своей пятерней по моей руке, держа руль другой рукой.

— Не пора ли хотя бы намекнуть, куда мы направляемся? — спросила я, когда Бен свернул с одного скоростного шоссе на другое.

— Кухня там мексиканская. — И это было все, что мне удалось от него добиться.

Сыграв два раза в «Двадцать вопросов» и один раз в «Я шпион», мы наконец добрались до места. Перед нами стояла лачуга. В прямом смысле этого слова. Она называлась «Кактус-тако». Я восторга не испытала, а Бен прямо-таки просиял.

— Доехали! — сообщил он, отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу. Я собрала свои вещи. Бен обошел машину и открыл мне дверь.

— Что ж, спасибо! — поблагодарила я, перекрывая сигнал его машины, напоминавший, что дверцу надо закрыть.

— Пожалуйста.

Я выбралась из машины и встала рядом с ним.

— Это и есть твое замечательное место, да? — уточнила я. Бен закрыл дверцу, и сигнал стих.

— Я знаю, что выглядит оно не очень. Но ты сказала, что готова к приключениям, а здесь подают лучшие тако, которые мне когда-либо доводилось пробовать. Тебе нравится орчата?

— Что такое орчата?

— Рисовое молоко с корицей. Просто доверься мне. Ты должна это попробовать.

Пока мы шли к стойке с тако, Бен положил руку мне на поясницу, мягко направляя меня. От этого неожиданно успокаивающего и такого естественного жеста мне захотелось повернуться к нему лицом. Захотелось прикоснуться к нему всем телом. Вместо этого я остановилась и уставилась в меню.

— Если ты не против, я сделаю заказ для тебя. — Рука Бена переместилась с поясницы на мое плечо. — Я уважаю твое право сделать заказ самостоятельно, просто я бывал здесь множество раз и пробовал все, что есть в меню.

— Хорошо, — согласилась я.

— Что ты предпочитаешь — курицу, стейк или свинину?

— Никакой свинины.

— Никакой свинины? — недоверчиво переспросил Бен. — Шучу. Я тоже не люблю свинину. Итак! — Он потер руки.

— Perdón? — обратился он через окошко к мужчине за стойкой. — Queria cuatro tacos tinga de pollo y cuatro tacos carne asada, por favor? Queso extra en todos. Ah, y dos horchatas, por favor[3].

Мужчина показал ему размер орчаты с таким видом, как будто спрашивал: «Вы уверены, что хотите две порции?» Бен кивнул.

Не знаю, что именно делало Бена таким неотразимым в ту минуту. Не знаю, было ли это из-за того, что он казался таким знающим в том, что мне было неведомо (испанский), или из-за того, что мужчина, говоривший на иностранном языке, был изначально привлекательным для меня (потому что и это было правдой). Не знаю. Знаю только, что я стояла там, не понимая, что говорят вокруг меня, и думала, что Бен Росс — самый сексуальный мужчина из тех, кого мне доводилось встречать. Он был настолько уверен в себе, уверен в том, что все сложится хорошо. Вот что это было. Это была уверенность. Он обращался по-испански к мужчине за стойкой с тако, и ему не приходило в голову, что он может выглядеть полным идиотом. Именно поэтому он и не выглядел полным идиотом.

— Вау, — оценила я, когда он протянул мне орчату. — Впечатляет.

— Клянусь, я знаю, что тебе посоветовать, — произнес Бен, разворачивая соломинку и опуская ее в мой напиток. — Но я бы солгал, если бы сказал, что не надеялся произвести на тебя впечатление.

— Что ж, пока все хорошо. — Я отпила глоток. Напиток был сладким, холодным, сливочным, но при этом его легко было пить большими глотками. — Вау, это просто замечательно.

Бен улыбнулся и отпил из своего стакана.

— Я справляюсь? — спросил он.

— Ты отлично справляешься, — ответила я. Честно говоря, я была под впечатлением. Я уже давно ни в кого не влюблялась, поэтому уже забыла, насколько возбуждает это чувство и окрашивает в радужные тона все вокруг.

Когда наши тако были готовы, Бен забрал их из окошка упакованными в картон в красно-белую клетку. Он сумел унести их все, удерживая в руках.

В «Кактус-тако» было негде сесть, поэтому Бен предложил посидеть на капоте его машины.

— Этими тако я перепачкаю тебе всю машину и обязательно пролью pico de gallo[4].

— Этой «Хонде» десять лет. Ничего с ней не случится.

— Отлично. Но я же должна была тебя предупредить о том, что я могу быть неаккуратной.

— И ты часто забываешь ключи.

— Ну, я вообще часто все забываю.

— Пока меня все устраивает.

Мы уселись на капот его машины и говорили о нашей работе, о том, как нам нравится жить в Лос-Анджелесе. И, разумеется, я закапала жиром бампер «Хонды». Но Бен только улыбнулся. Ана позвонила, когда я предпринимала слабые попытки отчистить пятно с машины, и я перевела ее на голосовую почту. Когда мы доели тако, мы еще долго болтали с Беном.

Наконец он спросил меня, хочу ли я десерт.

— Ты еще что-то задумал? — поинтересовалась я.

— Нет, теперь выбирай сама.

— О! — Я была в замешательстве. — А ты готов еще к одному приключению?

— Абсолютно! — ответил Бен, спрыгивая с капота и протягивая мне руку. — Куда едем?

— Восточный Лос-Анджелес? — предложила я. Хотя я не знала, где мы находились, но предполагала, что мы примерно в часе езды от моего дома, а Восточный Лос-Анджелес был в тридцати минутах езды от моего дома.

— Пусть будет Восточный Лос-Анджелес, моя прекрасная леди.

Бен помог мне слезть с машины и открыл дверцу.

— Какой джентльмен, — оценила я, усаживаясь на сиденье.

— Подожди, — попросил он, обхватил меня за талию и привлек к себе. — Это нормально?

Мое лицо оказалось рядом с его лицом. Я чувствовала его дыхание. От Бена пахло кинзой и репчатым луком. И еще сладостью. Мое сердце забилось быстрее.

— Да, — ответила я, — это нормально.

— Я хочу поцеловать тебя, — сказал он. — Но хочу убедиться, что ты не испытаешь неловкости перед продавцом тако.

Я улыбнулась Бену и посмотрела через его плечо. Мужчина за стойкой глазел на нас. Мне и в самом деле было немного неловко. Но это делало ситуацию возбуждающей, а не разрушало ее.

— Целуй, — велела я.

Когда он целовал меня, прижимая к автомобилю, мое тело подалось ему навстречу. Руки нашли удобное место в ямках ключиц, а пальцы скользили по коротким волосам на затылке. Его волосы были мягкими и шелковистыми. Я почувствовала, как его грудь и торс сильнее прижимают меня к машине.

Бен оторвался от меня, и я робко посмотрела на продавца тако. Он по-прежнему смотрел на нас. Бен перехватил мой взгляд и тоже повернулся. Мужчина за стойкой отвернулся, и Бен заговорщически рассмеялся.

— Нам следовало бы убраться отсюда, — сказала я.

— Я же говорил, что тебе будет неловко. — Он подбежал к водительской дверце.

Как только мы выехали обратно на автостраду, я написала сообщение Ане, предупреждая, что позвоню ей на следующий день. В ответном сообщении она поинтересовалась, чем это я таким занята, что не могу с ней поговорить. Я ответила ей правду:

«Я целый день на свидании. Все идет замечательно, поэтому я позвоню тебе завтра».

После этого Ана попыталась позвонить мне, но я снова перевела звонок на голосовую почту. Я поняла, что факт моего свидания на целый день кажется ей немного странным. Мы виделись с ней накануне утром за завтраком, и я ни с кем не собиралась встречаться, не говоря уже о том, чтобы отправиться на свидание на целый день.

Автомобиль Бена влился в поток машин. Они то ехали, то останавливались, и раздражение усиливалось запахом пота и чувством досады, исходившими от других водителей. Мы застряли на одном отрезке на двадцать минут, и тут Бен задал вопрос, которого я избегала.

— Когда закрывается это твое загадочное место? — спросил он.

— Э… — Мне было неудобно сказать ему, что скорее всего мы туда уже не успеем.

— Скоро, да? — уточнил Бен.

— Скоро. Заведение закрывается в шесть часов. У нас осталось около получаса. Нам незачем туда ехать. Я могу отвести тебя туда как-нибудь в другой раз.

У меня просто сорвалось с языка это «как-нибудь в другой раз». Я не собиралась давать ему понять, что хотела бы увидеться с ним снова. То есть я думала о том, что мы увидимся снова, но мне хотелось сохранить некую завесу тайны. Я не хотела открывать карты слишком быстро. Я слегка покраснела.

Бен улыбнулся. Он понял, что я проговорилась, и решил не давить на меня. Он принял комплимент.

— И все-таки, — продолжил он, — я бы хотел, чтобы ты получила то, что тебе хочется.

— Мороженое, — объявила я.

— Мороженое? — несколько недоверчиво переспросил Бен. — Мы мчимся через весь город ради мороженого?

Я ударила его в грудь рукой.

— Эй! Это хорошее мороженое!

— Я просто тебя дразню. Я люблю мороженое. Хоть ураган, хоть потоп, но я достану тебе это проклятое мороженое.

Когда поток машин медленно пополз вперед, Бен свернул на обочину, промчался мимо остальных машин и встал в очередь, чтобы съехать с автострады.

— Вау, — оценила я его маневр. — Вот это способ вернуть контроль.

— Идиотский поступок, — ответил он, — но ситуация ужасная.

Мы помчались по объездным дорогам, опасно проскакивая на желтый свет. Бен несколько раз подрезал других водителей и, проезжая мимо, сигналил в знак извинения. Я направляла его под незнакомые переходы, находила неслыханные проезды и повороты. Когда мы наконец припарковались возле кафе-мороженого «Скупс», на часах было одна минута седьмого. Бен подбежал к двери в ту секунду, когда ее уже запирали.

Он вежливо постучал.

— Прошу вас, не могли бы вы… открыть дверь?

Молодая кореянка подошла к двери, указала на табличку с надписью «Закрыто» и покачала головой.

Бен молитвенно сложил ладони перед грудью, но она только пожала плечами.

— Элси, не могла бы ты сделать мне одолжение?

— Гмм? — Я стояла чуть поодаль на тротуаре.

— Отвернись, пожалуйста.

— Мне отвернуться?

— Я буду умолять ее, стоя на коленях, и не хочу, чтобы ты это видела. Я хочу, чтобы ты считала меня сильным, мужественным и уверенным в себе.

Я рассмеялась, но Бен продолжал смотреть на меня.

— Боже мой, ты не шутишь, — сказала я, рассмеялась и отвернулась.

Я смотрела на главную улицу. Я видела, как останавливаются автомобили на красный сигнал светофора, и мимо них проезжают велосипедисты. Я заметила пару, шедшую по улице с маленьким ребенком. Вскоре я услышала звон колокольчика и звук открывающейся двери, поэтому повернулась.

— Подожди! — услышала я голос Бена. — Пока не двигайся! — Я снова отвернулась.

Две минуты спустя снова звякнул колокольчик, и Бен обошел меня и встал ко мне лицом. В руках он держал два светло-коричневых стакана с мороженым, в которое были воткнуты яркие ложки.

— Как тебе это удалось? — спросила я, забирая у него один стакан.

Бен улыбнулся.

— У меня свои подходы.

— Я серьезно.

— Серьезно? Я ее подкупил.

— Ты подкупил ее? — переспросила я. Я была шокирована. Я ни разу не встречала человека, который подкупал бы кого-то.

— Ну, я сказал, что если она даст мне два стакана любого оставшегося мороженого, то я дам ей двадцать баксов сверху. Поэтому если это подкуп, то — да, я ее подкупил.

— Ага, я бы действительно сказала, что это подкуп.

— Коррупция, что тут скажешь. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

Я уставилась на него.

— Простить тебя? Ты шутишь? Никто никогда никого не подкупал ради меня! — сказала я.

Бен рассмеялся.

— А теперь ты просто надо мной издеваешься.

— Нет, я говорю совершенно серьезно, — возразила я. — Мне это льстит.

— О, — с улыбкой ответил Бен и снова рассмеялся. — Замечательно. — Потом он откусил кусочек от своего мороженого и сморщился. — Кофейное, — констатировал он, подбежал к ближайшей урне и выплюнул.

— Ты не любишь кофе?

— Для меня кофе — это как походы к врачу и Национальное общественное радио.

Я взяла у него из руки стакан с мороженым и держала в руке, пока ела мороженое из второго стакана.

— Что ж, значит, мне больше достанется, — сказала я.

Мы вернулись в его машину, и никто из нас толком не знал, что делать дальше.

— Этот день не должен заканчиваться, — произнесла я. — Ведь так?

— Я рад, что ты это сказала, — ответил Бен. — Куда теперь?

— Ну я даже не знаю… Проголодаться я не успела…

— Может быть, вернемся в твою квартиру? — предложил он. — Обещаю не распускать руки.

Я минуту помолчала.

— А что плохого в распускании рук? — поддразнила я его. Он не ответил, включил заднюю передачу, а затем автомобиль помчался по улице.

Когда мы добрались до моей квартиры, Бен вытащил ключи из своего кармана. Мы поднялись по лестнице к моей двери, но на полдороге Бен вспомнил, что кое-что забыл. Добежав до машины, он опустил монеты в паркомат. Потом молнией вернулся ко мне и открыл дверь квартиры. Оказавшись внутри, Бен осторожно положил ключи на столик возле двери.

— Пусть тут полежат, на виду, — сказал он. — Тут ты о них не забудешь.

— Отлично. Хочешь что-нибудь выпить?

— Конечно. А что у тебя есть?

— Вода. Мне следовало бы спросить, не хочешь ли ты воды.

Бен рассмеялся и сел на диван. Я взяла два стакана, подошла к холодильнику, чтобы их наполнить, и тут увидела бутылку ледяного шампанского, оставшуюся после Нового года.

— У меня есть шампанское! — объявила я и вытащила бутылку из холодильника. Вернувшись в гостиную, я продемонстрировала ее Бену: — Шипучки?

Он засмеялся:

— Ага, давай выпьем шипучки.

Мы сбегали на кухню и взяли бокалы. Я попыталась открыть бутылку, но у меня ничего не получилось, поэтому в дело вмешался Бен, и пробка тут же вылетела из горлышка. Струя шампанского обдала наши лица, но нам было все равно. Бен налил шампанское в бокалы, и мы уселись на диван.

Минута прошла в неловком молчании. Мы увязли в тишине. Я отпивала из бокала чуть дольше, чем следовало, глядя на золотистые пузырьки. Откуда взялась эта неловкость? Я этого не знала. Я встала и почувствовала, как алкоголь ударил в голову.

— Я сейчас вернусь, — сказала я. — Мне просто нужно… — Что? Что я собиралась сделать?

Бен схватил меня за руку и посмотрел на меня, заглянул в глаза. Мне показалось, что его глаза умоляют меня. И я бросилась к нему, оседлала его колени и поцеловала. Мои руки заскользили по его плечам. Его пальцы сжали мои бедра, и я чувствовала их прикосновение сквозь ткань джинсов. Целуя меня, Бен ближе притянул меня к себе. Его руки поднялись по моей спине и зарылись в мои волосы. Я чувствовала, как отчаянно ему хочется целовать меня. Наши головы и руки двигались синхронно, и мое тело вдруг начало болеть там, где Бен к нему не прикасался.

— Ты мне нравишься, — заявил он, задыхаясь.

— Я это вижу, — со смехом ответила я.

— Нет. — Он на мгновение оторвал свое лицо от моего и посмотрел на меня так, словно это было важно. — Ты мне нравишься.

Парни и раньше говорили мне, что я им нравлюсь. Они говорили это в восьмом классе и в старшей школе. Они говорили это, напившись на вечеринке. Один сказал мне об этом в кафетерии колледжа. Некоторые из них не поднимали глаз от земли, когда бормотали эти слова. Некоторые из них заикались. Каждый раз я отвечала, что они мне тоже нравятся. И только с Беном я поняла, что тогда я лгала.

До него ни один мужчина не позволял мне почувствовать, что он мной восхищается, и я никогда никем так не восхищалась. Что такого сделал Бен за последние несколько часов, чтобы мне стало все небезразлично? Не знаю. Я знала только одно: когда он сказал мне об этом, я поняла, что действительно ему нравлюсь. И когда я услышала эти слова от него, у меня появилось ощущение, будто я ждала их всю жизнь.

— Ты мне тоже нравишься, — сказала я и снова поцеловала его. Руки Бена легли на мою талию и притянули к себе, уничтожая тот крошечный промежуток, который еще оставался между нами. Он целовал мои уши и нижнюю челюсть, отчего у меня по шее побежали мурашки, и казалось, это длилось несколько часов.

Когда я посмотрела на часы, было уже больше восьми часов вечера.

— Вау, это был… это было… долго.

— Ты проголодалась? — спросил Бен.

— Ага. — Я кивнула, понимая, что на самом деле голодна. — А ты голоден?

— Да. Что будем делать? Выйдем? Приготовим что-то сами? Закажем еду на дом?

— Ну, пицца закончилась. Ее мы съели вчера. — Мы ели ее не вместе, но то, как я это сказала, подразумевало, что мы будто бы делали это вместе. Мне самой понравилось, как это прозвучало. Мне понравилось, что я говорила, как его подружка, и от этого я почувствовала себя немного сумасшедшей. Я была готова заказывать для нас полотенца с монограммой, хотя едва его знала.

— Правильно. Поэтому я за то, чтобы заказать китайскую еду или приготовить здесь в зависимости от того, что у тебя есть. — Он махнул рукой в сторону кухни. — Можно мне посмотреть?

Я встала и повела его в кухню.

— Чувствуй себя как дома!

Мы вошли в кухню и встали перед холодильником. Бен стоял сзади, обхватив меня руками за талию и уткнувшись лицом мне в шею. Я показала ему продукты. Запасы оказались скудными, хотя если бы кто-то из нас умел готовить, мы наверняка что-то придумали бы, я в этом уверена.

— Что ж, все ясно, — констатировал Бен. — Где у тебя меню китайской еды?

Я засмеялась и выудила его из ящика. Бен смотрел в меню всего лишь минуту.

— Как насчет того, чтобы мы с тобой разделили курицу гунбао, миску супа вонтон, чоу-мейн из говядины и белый рис?

— Рис коричневый, и я согласна, — ответила я.

— Так как это первое свидание, я соглашусь. Но что касается следующих свиданий, то я говорю коричневому рису твердое «нет». На вкус он напоминает картон, и я просто не смогу пойти тебе навстречу в этом вопросе в будущем.

Я кивнула:

— Понятно. Мы могли бы заказать два разных риса.

— Возможно, когда романтика останется в прошлом, мы сможем это сделать, но не сегодня. — Бен взял телефон. — Да, здравствуйте. Я бы хотел заказать порцию курицы гунбао, порцию чоу-мейн из говядины и порцию супа вонтон. — Он помолчал немного. — Нет, мы бы хотели коричневый рис, пожалуйста. — Бен показал мне язык, потом продиктовал мой адрес, свой номер телефона и закончил разговор.

Когда принесли еду, мы тут же ее съели. Еще несколько раз звонила Ана, пытавшаяся разыскать меня. Бен заставлял меня смеяться снова и снова, он заставлял меня фыркать и присвистывать. От смеха у меня разболелся живот. Мы целовались и поддразнивали друг друга, дрались за пульт от телевизора. Когда стало достаточно поздно и надо было принимать решение, я избавила нас обоих от неловкости и недопонимания и сказала:

— Я хочу, чтобы ты остался на ночь, но я не собираюсь заниматься с тобой сексом.

— Откуда ты знаешь, что я хочу заняться с тобой сексом? Может быть, я хочу только дружить с тобой, — парировал Бен. — Это тебе в голову не приходило? — Мне не нужно было отвечать. — Отлично. Да, я хочу заняться с тобой сексом, но я буду держать себя в руках.

Прежде чем встретиться с ним в спальне, я тщательно обдумала, что надеть в постель. Мы не собирались заниматься сексом, поэтому кружевное белье или отсутствие вообще какой бы то ни было одежды определенно исключались. Но совместный сон не был и полностью асексуальным делом. Мне хотелось быть сексуальной. Я выбрала коротенькие трусики-боксеры и топ на тонких бретельках. Я посмотрелась в зеркало перед тем, как выйти из ванной, и мне пришлось признать, что я выглядела непреднамеренно сексуальной, хотя в этом не было ничего непреднамеренного.

Я вошла в спальню и обнаружила, что Бен уже укрылся одеялом. Рубашку он снял, но одеяло скрывало его. Я устроилась рядышком и положила голову ему на грудь. Он нагнул голову, чтобы поцеловать меня, и повернулся посмотреть, где выключается свет.

— Смотри. — Я дважды громко хлопнула в ладоши. Свет погас. — Много лет назад я выпросила систему освещения в подарок на вечеринку.

Я больше никогда ее не использовала и, честно сказать, забыла о ее существовании. Бен был потрясен.

— Ты самая классная девчонка в мире. Просто нет слов. Самая классная, — сказал он.

Наши глаза медленно привыкали к кромешной тьме, затем раздалось жужжание, и появился слабый свет. Это был мой телефон.

Пришло сообщение от Аны. «Он ВСЕ ЕЩЕ У ТЕБЯ?»

Я выключила телефон.

— Ана, надо полагать, — заметил Бен, и я подтвердила. — Она, должно быть, ломает голову над тем, кто я, черт подери, такой.

— Она скоро обо всем узнает, — пообещала я. Бен пальцем приподнял мой подбородок, приближая мое лицо к своему. Я поцеловала его. А потом я снова поцеловала его. Я поцеловала его сильнее. В считаные секунды наши руки и пальцы пришли в движение, одежда полетела в стороны. Кожа у Бена была теплой и мягкой, а тело сильным.

— Ох! — воскликнула я. — А как же паркомат? Ты опустил в него достаточно денег? Что, если тебе выпишут штраф?

Бен привлек меня к себе.

— Пусть будет штраф, я хочу касаться тебя, не прерываясь и не отвлекаясь.

Хотя мы ласкали друг друга, я каким-то образом сдержала данное слово. В ту ночь я с ним не переспала. А я хотела этого. И было трудно не переспать с ним. Оба наших тела умоляли меня передумать, но я не передумала. Не знаю точно, как мне это удалось. Но мне удалось.

Не помню, когда я заснула, но я помню, как Бен прошептал:

— Не уверен, что ты уже не заснула, но… Спасибо тебе, Элси. Я не мог заснуть от возбуждения только в детстве.

Я попыталась лежать с закрытыми глазами, но все-таки не удержалась от улыбки, когда я услышал его слова.

— Я вижу, как ты улыбаешься, — прошептал Бен со смехом. Но я не открыла глаза, дразня его.

— Ну хорошо, — сказал он, притягивая меня ближе к себе. — В эту игру могут играть двое.

Когда на следующее утро он отправился на работу, я увидела, как он снимает с ветрового стекла квитанцию штрафа, и рассмеялась.

ИЮНЬ

В здании оказалось холодно. Воздух был свежим и почти морозным. Я задумалась, не поддерживают ли они такую низкую температуру только потому, что тут находятся мертвые тела. Потом я вспомнила, что тело Бена тоже находилось в этом здании. Мой муж стал мертвым телом. Раньше я находила мертвые вещи отвратительными, и вот мой муж тоже стал мертвой вещью.

Мы с Аной позвонили в офис мистера Ричарда Павлика, высокого, худого мужчины с лицом, которое было бы банальным, если бы не гигантские усы. На вид ему было около шестидесяти.

В офисе мистера Павлика было душно. Люди бывают тут в худшие моменты их жизни, так почему же мистер Павлик не попытался сделать помещение комфортным? Но это мне никогда не узнать. Даже кресла были ужасными, слишком низкими и странно продавленными. Мой центр тяжести оказался в коленях.

Я попыталась сесть прямо и слушать, как он снова и снова монотонно говорил о каких-то пустяках, связанных со смертью моего мужа. Но у меня заболела спина, поэтому мне пришлось опять откинуться в кресле. Делая это, я забеспокоилась о том, насколько это прилично для леди. Поза выглядела беззаботной и комфортной, а я беззаботной не была, да и комфортно мне не было. Ни того, ни другого я не чувствовала. Я снова села прямо, положила руки на колени, натянуто улыбнулась и продолжала терпеть. Таким был мой план на всю оставшуюся жизнь.

— Мистер Павлик, при всем должном уважении, — прервала я его, — Бен не хотел, чтобы его кремировали. Он хотел быть похороненным.

— О, — отозвался он, глядя в лежащие перед ними листы. — Миссис Росс указала кремацию.

— Я миссис Росс, — поправила его я.

— Прошу прощения, я имел в виду старшую миссис Росс. — Его лицо чуть сморщилось. — В любом случае, Элси, — продолжал он так, что я не смогла не почувствовать себя отвергнутой. Я не была для него миссис Росс, а моей девичьей фамилии он не знал, поэтому сразу перешел на обращение по имени. — В данном случае миссис Росс — ближайшая родственница.

— Нет, Ричард, — сурово возразила я. Если он не хочет называть меня по фамилии, то и я не буду обращаться к нему по фамилии. — Я ближайшая родственница. Я жена Бена.

— Я не собирался это оспаривать, Элси. Просто у меня нет никаких документов, подтверждающих этот факт.

— То есть вы пытаетесь мне сказать, что из-за отсутствия свидетельства о браке я не являюсь ближайшей родственницей?

Ричард Павлик покачал головой.

— В ситуациях, подобных этой, когда возникает вопрос о том, кто является ближайшим родственником, я должен опираться на официальные документы. Я не нашел никого, близкого Бену, кто может подтвердить, что вы с ним женаты. А когда я заглянул в акты гражданского состояния, там тоже не обнаружилось никаких доказательств вашего брака. Я надеюсь, вы понимаете, что я оказался в трудном положении.

Ана выпрямилась в своем кресле, и ее рука, лежавшая на столе Ричарда, сжалась в кулак.

— Я надеюсь, вы понимаете, что Элси вышла замуж и потеряла мужа через десять дней. И вместо того чтобы наслаждаться медовым месяцем на каком-нибудь далеком частном пляже, она сидит здесь и слушает, как вы в лицо говорите ей, охваченной горем, что она вообще не замужем.

— Прошу прощения, мисс… — Ричард не запомнил фамилию Аны, и от этого ему было неловко.

— Романо, — сердито подсказала она.

— Мисс Романо, я ни в коем случае не хотел, чтобы этот разговор был некомфортным или неприятным для кого бы то ни было. Я очень сожалею о вашей утрате. Я прошу только об одном: поговорите об этом с миссис Росс, потому что по закону я должен получать указания от нее. Повторю еще раз, что я очень сожалею о вашей утрате.

— Давайте двигаться дальше, — не выдержала я. — Я поговорю со Сьюзен о кремации позже. Что еще я должна сегодня сделать?

— Видите ли, Элси, все крутится вокруг того, что делать с телом.

Не называй Бена телом, придурок. Он мой муж. Это тело обнимало меня, когда я плакала, это тело держало мою левую руку, когда оно везло нас в кино. Это тело заставляло меня почувствовать себя живой, сводило меня с ума, заставляло меня плакать и дрожать от радости. Теперь из него ушла жизнь, но это не значит, что я от него отказалась.

— Ладно, Ричард. Я поговорю со Сьюзен и позвоню вам во второй половине дня.

Ричард собрал бумаги на своем столе и встал, чтобы проводить нас к выходу. Он взял свою визитную карточку и протянул ее мне. Когда я отказалась ее брать, он предложил ее Ане, и она взяла ее и грациозным жестом убрала в задний карман.

— Благодарю вас за то, что уделили мне время, — сказал Ричард, открывая перед нами дверь.

— Да пошел… — начала я, выходя из двери и собираясь с грохотом захлопнуть ее. Но Ана прервала меня, мягко сжала мою руку, намекая, что мне надо сбавить обороты, и закончила за меня:

— Спасибо, Ричард. Мы скоро свяжемся с вами. А пока, будьте добры, свяжитесь по телефону с людьми из отдела актов гражданского состояния и проясните ситуацию.

Она закрыла за собой дверь и улыбнулась мне. В моих обстоятельствах не было ничего веселого, но все-таки это было забавно, что я едва не послала Ричарда куда подальше. На мгновение мне показалось, что мы обе рассмеемся. А я не смеялась уже несколько дней. Но мгновение прошло и не осталось во мне, чтобы вытолкнуть воздух наружу и заставить улыбнуться.

— Мы будем звонить Сьюзен? — поинтересовалась Ана, когда мы шли к машине.

— Да, — ответила я, — думаю, позвоним. — Во всяком случае, у меня появилась цель, пусть и крошечная. Я должна была исполнить желание Бена. Я должна была защитить тело, которое столько сделало, чтобы защитить меня.

ЯНВАРЬ

На другой день в библиотеке мои мысли метались между делами, которыми следовало заняться, и мечтами. Мне пришлось пообещать Ане, что после работы я заеду к ней и объясню свое отсутствие. И я все время проигрывала в голове, как я буду описывать Бена. Это она всегда говорила мне о мужчинах, а я слушала. В этот раз, и я это знала, говорить буду я, а она будет слушать. У меня было такое ощущение, что мне следует попрактиковаться.

Физически я пребывала на рабочем месте, но мысленно отсутствовала, когда меня окликнул мистер Каллахан.

— Элси? — обратился он ко мне, подходя к стойке.

Ему было почти девяносто. Каждый день он надевал брюки из полиэстера, серые или цвета хаки, рубашку на пуговицах, сверху донизу с узором, напоминающим плед, и кремовый клубный пиджак.

Мистер Каллахан носил бумажные носовые платки в карманах брюк. В кармане куртки у него лежал бальзам для губ, и он всегда желал «будьте здоровы» любому, кто чихнул в радиусе пятидесяти футов[5]. Он приходил в библиотеку почти каждый день, приходил и уходил, иногда по несколько раз с утра до вечера. Порой он до ленча читал глянцевые журналы и газеты в задней комнате, затем выбирал книгу, чтобы отнести ее домой жене. В другие дни он навещал нас ближе к вечеру, чтобы вернуть книгу и взять черно-белый фильм на VHS или CD-диск с оперой, которую я никогда не слышала.

Он был культурным человеком, человеком необыкновенной доброты и поразительной личностью. Он был мужчиной, преданным своей жене, той самой жене, которую мы в библиотеке ни разу не видели, но о которой слышали многое. Мистер Каллахан был очень стар, и я порой боялась, что вижу его в последний раз.

— Да, мистер Каллахан? — Я повернулась к нему и положила локти на холодную стойку.

— Что это такое? — Мистер Каллахан положил передо мной закладку. Это была одна из закладок с информацией о нашей электронной библиотеке. Неделю назад мы разложили их по всему помещению, чтобы привлечь внимание к тем электронным материалам, которыми располагали наши фонды. Из-за этой инициативы разгорелось целое сражение. Честно говоря, нам нечего было особо обсуждать, так как нами руководила система публичных библиотек Лос-Анджелеса. И все же некоторые считали, что нам следует сделать больше, измениться, учитывая веяния времени, другие же полагали, что нам следует сохранить традиции прошлого. Должна сказать, что я склонялась к тому, чтобы сохранять прошлое. Мне нравилось держать книги в руках, я любила вдыхать запах их страниц.

— Это закладка с информацией о нашей цифровой библиотеке.

— О чем? — переспросил он вежливо, но озадаченно.

— У нас есть веб-сайт, на который вы можете зайти и загрузить материалы, вместо того чтобы идти за ними в библиотеку.

Мистер Каллахан кивнул, поняв, о чем я говорю.

— О, это все равно, как если бы мне была нужна ибукс.

— Айбукс, верно. — Я не собиралась его поправлять.

— Подождите, это ай или и?

— Ай.

— Ну надо же! А я все время думал, почему моя внучка Люсия говорит айпад.

— Она правильно говорила, — объяснила я. — Вы читаете на айпаде.

Мистер Каллахан засмеялся.

— Вы только послушайте себя, — с улыбкой сказал он. — Звучит несколько странно.

Я рассмеялась вместе с ним.

— Тем не менее это именно так и называется.

— Ладно, значит, если я куплю айпад, то смогу читать на нем книгу, которую загружу из библиотеки, — он с нажимом произносил слова айпад и загружу, как будто это были составные слова, а я — маленьким ребенком.

— Правильно. Впечатляет, как быстро вы все поняли.

— О, ну что вы. Я завтра же все забуду. — Он коснулся моей руки и похлопал по ней, как будто прощаясь. — В любом случае я не хочу иметь со всем этим ничего общего. Слишком сложно для меня. Я предпочитаю реальные вещи.

— Я тоже, — призналась я. — Но я не знаю, как долго реальные вещи будут вокруг нас.

— Достаточно долго для меня, — ответил мистер Каллахан, и мне вдруг стало грустно от осознания собственной смертности. Он не выглядел печальным, но я печалилась вместо него.

Подошел Лайл, мой босс, и сказал мистеру Каллахану, что мы закрываемся.

— Хорошо, хорошо! Я ухожу. — Старик шутливо поднял руки, как будто сдаваясь. Я смотрела ему вслед, пока он шел к двери, потом навела порядок на рабочем месте и поспешила к Ане домой.

— Что, черт подери, случилось? Начинай с самого начала. Кто такой этот парень? — Ана забросала меня вопросами. Я лежала на ее диване.

— Ана, я даже не знаю, как это объяснить.

Подруга уселась рядом со мной.

— Попытайся.

— В субботу вечером я заказала пиццу…

— О боже! Он развозит пиццу? Элси!

— Что? Нет, он не развозит пиццу. Он графический дизайнер. Это не… Просто послушай. Я заказала пиццу, но мне сказали, что быстрее будет, если я заберу ее сама. Поэтому я отправилась за пиццей, и там был этот парень. Он тоже ждал пиццу. Это был он. Это был Бен.

— Бен — это тот самый парень?

— Бен — это тот самый парень. Я обратила на него внимание, он очень привлекательный, даже слишком привлекательный, на мой вкус, понимаешь? Но он заговорил со мной, и это… Когда он заговорил со мной, я просто… В общем, я дала ему свой телефон. Бен позвонил мне вчера утром и в двенадцать тридцать повез на ленч. Это было лучшее свидание в моей жизни. Это был один из лучших дней в моей жизни. Он говорил то, что нужно, и он такой искренний и красивый, и…

— Сексуальный? Он сексуальный?

— Боже мой, какой же он сексуальный! Я не могу это описать, но когда я с ним, это все равно что я наедине с собой. Я ни о чем не беспокоюсь. Я чувствую, что могу говорить то, что думаю, и это его не рассердит. Я нервничаю.

— Почему ты нервничаешь? Звучит потрясающе.

— Согласна, но все идет как-то быстро.

— Может быть, он тот самый. Может быть, поэтому все и идет так быстро. Потому что все правильно.

Я надеялась, что она это скажет. Мне не хотелось говорить этого самой, настолько это казалось абсурдным.

— Ты правда так думаешь?

Ана пожала плечами.

— Кто знает? Вполне возможно! Я хочу познакомиться с этим парнем!

— Он действительно замечательный. Я только… А что, если я слишком тороплюсь? Он говорит, что я для него идеальна, что я ему нравлюсь, и он вроде не врет, но… Что, если это все…

— Игра?

— Ага. Что, если он меня дурачит?

— Как именно он тебя дурачит? Ты уже с ним спала?

Я покачала головой:

— Нет. Он просто остался на ночь, и мы спали рядом.

— Звучит достаточно искренно.

— Согласна, но что, если он… какой-нибудь прохвост?

— Ты слишком много смотришь телевизор.

— Я знаю, что смотрю слишком много, но вдруг он все-таки действительно прохвост? Бен сексуальный, очаровательный, идеальный мужчина, воплощение самых смелых фантазий о том, как тебя поразит в самое сердце мужчина, который любит пиццу, подкупает продавщицу мороженого, и при этом он единственный ребенок в семье. А потом бум, мои деньги исчезли.

— У тебя не так много денег.

— Верно, поэтому я их не хочу терять.

— Нет, Элси. Я имею в виду, что, если он такой хороший мошенник, он бы выбрал богатую женщину.

— Ох.

— Знаешь, что я думаю? — Ана подвинулась ко мне и села так, чтобы моя голова оказалась у нее на коленях. — Я думаю, что с тобой происходит что-то очень хорошее, а ты делаешь из мухи слона. Все идет слишком быстро? Отлично, остынь и наслаждайся.

— Ну… Да… Что, если в отношениях ограниченное количество восторга, и если ты используешь его слишком быстро, его скоро не останется?

Ана посмотрела на меня так, будто у меня было три головы.

— Ты начинаешь меня беспокоить. Сделай передышку, перестань рвать хорошую вещь.

Я с минуту обдумала ее слова и решила, что она, вероятно, права. Я потеряла голову из-за пустяка. Я постаралась выкинуть свои страхи из головы.

— Ты в порядке? — спросила меня Ана, и я кивнула.

— Я в порядке. Хочу остыть.

— Отлично, — одобрила Ана, — потому что нам нужно поговорить обо мне.

Я подняла голову, наконец вспомнив нормальную динамику наших отношений и от этого почувствовав себя намного более комфортно.

— О чем будем говорить?

— О Джиме! — Ана явно не могла поверить в то, что вовсе не Джим занимает все мои мысли.

— Ну да, конечно! Как все прошло позавчера вечером?

— Я с ним переспала. — Это прозвучало так, словно Ана была разочарована самим актом. — Оно того совершенно не стоило. Не знаю, о чем я только думала. Он мне даже не нравится. Думаю, мои слова о том, что я не собираюсь ни с кем спать, заставили меня переспать с парнем, хотя по-настоящему я с ним спать не хотела. Это имеет какой-то смысл?

Я снова кивнула. И тут зазвонил мой телефон. Это был Бен. Я показала Ане звонящий телефон. Она встала с дивана, и я ответила на звонок.

Бен ехал домой с работы и спросил, свободна ли я.

— Если у тебя нет никаких планов, я бы мог заехать к тебе, и мы бы снова увиделись этим вечером. Я не намекаю на то, что хотел бы остаться на ночь, но мне следовало бы быть честным и сказать тебе, что именно такова моя цель.

Я рассмеялась.

— Звучит хорошо. Когда ты собирался со мной встретиться?

— Ты уже ужинала? Я мог бы заехать за тобой, и мы бы где-нибудь поужинали. Ты сейчас не занята?

— О’кей. Я не ужинала. Сейчас? Гм, не знаю. — Я отлично понимала, что встретиться немедленно было бы замечательно. Я просто не хотела выглядеть слишком доступной, как будто я намеренно не занимала этот вечер в надежде на встречу с ним. На самом деле я именно так и поступила, но кто захочет в этом признаваться? — Я смогу это устроить, — сказала я. — Хочешь встретиться со мной у меня дома через двадцать минут?

— Так точно, мэм. Я за тобой заеду. Надень что-нибудь модное. Я хотел бы отвезти тебя в одно особенное место.

— Модное? Что ж, тогда мне нужно тридцать минут.

— Я дам тебе двадцать, но буду терпеливо ждать в твоей гостиной еще десять минут. Как тебе такой вариант?

— Договорились, — со смехом ответила я, закончила разговор и попрощалась с Аной.

— Позвони мне завтра утром, пожалуйста, — попросила она. — И я говорю «завтра утром», потому что пытаюсь проявить понимание. Но если ты улучшишь минутку, убежишь в ванную и позвонишь мне, то я буду ждать у телефона.

— Ты мой самый любимый человечек. — Я поцеловала ее в щеку.

— С недавних пор уже нет, — откликнулась Ана. Она была замечательной подругой, поэтому в ее голосе не прозвучало ни капли обиды. Она все про меня поняла.

Добравшись до дома, я сразу побежала в ванную. Мне хотелось хотя бы накраситься до того, как Бен переступит порог. Я всегда придерживалась того правила, что твоя одежда может быть в беспорядке, но если твое лицо выглядит достойно, то этого никто не заметит. Вероятно, я верила в это потому, что рада была бы сбросить десять фунтов[6], но считала свое лицо привлекательным. Девушки со скучными лицами и огромными сиськами, которые целыми днями тренируются, вероятно, думают, что лицо не имеет значения, если у вас красивые сиськи.

Дверной звонок подал голос в ту минуту, когда я успела снять рабочую одежду и надеть черные колготки. Я набросила длинную рубашку и открыла дверь.

— Вау, — произнес Бен, входя. От него замечательно пахло, и выглядел он прекрасно. На нем были темные джинсы и черная рубашка. Ничего особенного, но почему-то в этом наряде он выглядел исключительно. Бен нагнулся, чтобы поцеловать меня, и его поцелуй был настолько нежным, как будто он не хотел смазать мою помаду.

— Дай мне еще семь минут, — попросила я, бросаясь в спальню.

— Они у тебя есть. Я буду терпеливо ждать тебя вот на этом диване.

Я закрыла дверь спальни и сняла рубашку. Потом надела короткое черное платье без рукавов и черные лодочки, добавила прозрачный серый кардиган, чтобы вид не был излишне парадным. Я посмотрелась в зеркало и поняла, что выгляжу какой-то чересчур зрелой. Поэтому я сняла колготки, снова надела лодочки и вышла в гостиную.

— По-моему, я уложилась в семь минут, — сказала я, и Бен торопливо встал.

— Вау.

Я развела руки в стороны.

— Достаточно хорошо для этого загадочного ужина?

— Ты выглядишь идеально. А что случилось с колготками?

— О! — Я вдруг почувствовала себя шлюхой. — Мне их снова надеть?

Бен покачал головой:

— Нет, вовсе нет. У тебя… великолепные ноги, вот и все. Я еще не видел тебя на каблуках.

Он подошел и поцеловал меня в висок. Это было как-то по-домашнему и с любовью.

— Мы с тобой знакомы всего лишь с субботы, — сказала я, хватая сумочку. Я проверила ключи. Я не знала, в каком мы будем состоянии, когда вернемся, но мне не хотелось создавать какие-то препятствия в наших планах.

— Ну да, ты права. Хотя у меня другое ощущение. В любом случае это не важно. Важно то, что ты выглядишь как горячая штучка. Ты не замерзнешь? Нет, к черту. Мне все равно. Ничего не надевай поверх этого.

— Подожди! — Я повернулась в сторону квартиры, тогда как Бен устремился к выходу. — Я, пожалуй, накину что-нибудь. Ненавижу мерзнуть.

— Если ты замерзнешь, я отдам тебе свою куртку.

— А если у меня замерзнут ноги?

— Я заверну их в мою куртку. А теперь неси свою красивую задницу в мою машину! В путь!

Я сбежала по лестнице и уселась на переднее сиденье его машины.

Вечер был теплый, и мы ехали через город, не закрывая окон. Как только мы выбрались на автостраду, ветер, врывавшийся в окна, помешал нам разговаривать, поэтому я положила голову на плечо Бена и закрыла глаза. Я не успела опомниться, как мы уже парковались на Тихоокеанском шоссе № 1. Темный холодный пляж был слева от нас, справа возвышались горы.

— Куда ты меня ведешь? — наконец спросила я. Этот вопрос я могла бы задать и раньше, и Бен, вероятно, ответил бы на него, но это было бы скучно.

— Мы идем в «Бичкомбер», потому что там мы сможем заказать еду, сидя прямо над водой. Обещаю, что ты не замерзнешь, потому что я попрошу посадить нас у костровой чаши.

— Там есть огонь?

Бен улыбнулся.

— Стал бы я тебе лгать?

Я пожала плечами:

— Откуда мне знать?

— Сдаюсь, — согласился он. — Ты готова? Предупреждаю: нам придется перебегать через это двухполосное шоссе со сверхчеловеческой скоростью.

Я открыла дверцу и сняла туфли.

— Хорошо, я готова.

Бен схватил меня за руку, и мы стали дожидаться удобного момента. Несколько раз мы уже были готовы сорваться с места, один раз я уже попрощалась с жизнью, стоя на краю автострады, но в конце концов с большой помпой и под аккомпанемент моего визга мы перебрались на другую сторону шоссе.

Когда мы вошли в ресторан, он был практически пуст. По выражению лица Бена я поняла, что он на это и надеялся. Он попросил, чтобы нас посадили у огня, и за считаные минуты мои ноги согрелись, а вот плечам было прохладно от океанского бриза.

Я сидела, смотрела на океан, бушующий под нами, и на этого нового человека, сидящего напротив меня, и у меня было такое чувство, будто это не моя жизнь. Мне казалось, что в этот вечер я проживала чужую жизнь. Обычно я не проводила вечер понедельника у огня над океаном, и мне не подавали охлажденное белое вино и минеральную воду «Сан-Пеллегрино». По понедельникам я обычно ужинала чем-нибудь разогретым в микроволновке, читая книгу и запивая еду водой из-под крана.

— Великолепно, — сказала я и протянула ладони к огню. — Спасибо, что привез меня сюда.

— Спасибо тебе, что позволила мне сделать это, — ответил он, придвигая свой стул ближе ко мне.

Мы с Беном обсуждали наши жизни и нашу работу. Мы говорили о прошлых отношениях и наших семьях. Мы говорили о куче всяких вещей, только не о сексе, и все же именно секс все больше и больше занимал мои мысли.

Плечи Бена натягивали ткань черной рубашки. Он закатал рукава почти до локтей, открывая руки и запястья, тонкие, но крепкие, угловатые, но изящные. Когда я смотрела на них, мне хотелось, чтобы они прикоснулись ко мне. Мне хотелось, чтобы они подняли меня.

— Сегодня вечером ты великолепно выглядишь, — сказала я Бену, намазывая масло на хлеб. Я старалась говорить непринужденно. У меня не было привычки одаривать комплиментами мужчин, и я не знала, как сделать это без раболепия. — Эта рубашка очень тебе идет.

— Спасибо большое! — Улыбка Бена стала шире. — Спасибо.

Он опустил глаза и улыбнулся еще шире. Он выглядел смущенным.

— Ты краснеешь? — поддразнила я его.

Бен покачал головой.

— Ну… да. — Он поднял на меня глаза. — Мне неловко признаться в том, что я поехал в «Гэп» и купил эту рубашку для нашего свидания.

Я засмеялась.

— Еще до того, как ты позвонил мне?

— Ага. Я знаю, это звучит очень глупо. Но я просто… Я хотел хорошо выглядеть для тебя. Мне хотелось сделать этот вечер особенным, и, откровенно говоря, ни одна из моих рубашек не выглядела достаточно хорошо для этого.

— Ты нереальный, — прошептала я.

— Прошу прощения?

— Ты просто… Ты не настоящий. Какой парень будет таким искренним? И таким честным? Ни один мужчина ни разу не покупал новую рубашку только для того, чтобы отвести меня куда-нибудь и произвести впечатление.

— Может, ты просто этого не знаешь! — сказал Бен.

Подошел официант, чтобы принять заказ. Я заказала пасту. Бен выбрал стейк. И я поняла, что он будет настаивать на том, чтобы заплатить за ужин. Мы оба это знали. Я не собиралась заказывать ничего экстравагантного за его счет, и если бы он действительно думал, что я заплачу, то не стал бы заказывать ничего экстравагантного за мой счет.

После ухода официанта я вернулась к нашему разговору:

— Да, точно. Я об этом не знаю, но ни один мужчина никогда не говорил мне такого.

— Ну, разумеется. Только идиот признался бы в этом. Слишком очевидно, что ты мне нравишься. Мне надо об этом призадуматься.

— Нет-нет, пожалуйста, не меняйся. Это удивительное чувство.

— Когда ты кому-то нравишься? — спросил он, беря кусок хлеба и ломая его пополам. Одну половинку Бен целиком бросил в рот. Мне понравилось, что ради меня он купил новую рубашку, но не стал деликатничать с едой в моем присутствии. Было ясно, что даже если ему хотелось предложить мне свою лучшую версию, он все равно собирался оставаться самим собой.

— Да, когда ты кому-то нравишься. И когда тебе кто-то сильно нравится. Когда ты нравишься тому, кто очень нравится тебе, если говорить точнее.

— У тебя ощущение, что все происходит слишком быстро? — спросил Бен. Это поразило меня. Понятно, что я думала об этом и обсуждала это с Аной, но если Бен тоже чувствовал, что все происходит слишком быстро, то… Не могу сказать наверняка, чего я боялась. Я только знала, что даже если все идет слишком быстро, я не хотела, чтобы это движение замедлилось.

— О! Гм. Правда? Ты об этом думал? — Я подняла на него глаза, пытаясь говорить беззаботно и беспечно. Думаю, это сработало.

— На самом деле нет, — прозаично ответил Бен. У меня отлегло от сердца. — Я думаю, что ты и я… просто… Да, мы двигаемся быстро, но в ритме, который нами обоими ощущается как естественный. Верно?

Я кивнула, и он продолжил говорить:

— Хорошо. Поэтому я не вижу в этом проблемы. Я просто хотел убедиться в том, что я не слишком сильно давлю на тебя. Потому что я не хочу давить на тебя. Я все время сдерживаю себя, но все равно продолжаю это делать. Я обычно человек сдержанный, но я просто… не могу быть сдержанным с тобой.

Я почувствовала себя как масло в микроволновке. У меня не осталось сил быть неприступной и скромной, какой полагалось быть на такой ранней стадии развития отношений.

— Мы сошли с ума? — спросила я. — У меня такое чувство, словно ты не похож ни на одного человека из тех, кого мне довелось встретить, и сегодня я думала о тебе весь день. Я… едва знаю тебя, и все же я скучаю по тебе. Это безумие, верно? Думаю, меня тревожит то, что если мы погрузимся друг в друга с такой быстротой, то мы выгорим. Что-то вроде острой романтической стадии.

— Что-то вроде сверхновой?

— Гмм?

— Это звезда или, вернее, взрыв такой мощности, что он может выделять такое же количество энергии, как и солнце за весь период своего существования. Но это происходит за два месяца, а потом эта звезда умирает.

Я засмеялась.

— Точно, — согласилась я. — Именно это я и имела в виду.

— Что ж, я думаю, что это оправданная тревога. Я не хочу, чтобы наши отношения развивались с такой скоростью, чтобы мы все втоптали в землю. Я не уверен, что это возможно, но лучше действовать осторожно, чем потом пожалеть. — Бен задумался, прожевывая кусок хлеба. Когда он закончил, у него уже был план. — Как тебе такое? Давай дадим срок нашим отношениям… скажем, пять недель. Мы сможем видеться так часто, как нам захочется, но никто не может поднимать ставку. Мы можем заранее договориться, что не будем слишком увлекаться. Давай просто наслаждаться обществом друг друга и не беспокоиться о том, быстро ли это, медленно ли это или еще что-нибудь. И тогда через пять недель мы сможем решить, сумасшедшие мы или нет. Если к концу этого срока мы оба окажемся на одной и той же странице, замечательно. А если мы за пять недель перегорим или окажется, что мы не монтируемся, что ж, мы потратим впустую только пять недель.

Я засмеялась:

— Монтируемся?

— Я не смог подобрать другого слова.

Я все еще смеялась, когда он смотрел на меня, немного смущенный.

— Я могу назвать около десяти подходящих слов, — сказала я и тут же вернулась к предмету нашего разговора. — Ладно. Никакого движения вперед. Никаких рассуждений на тему того, что мы двигаемся слишком быстро. Только наши отношения. Звучит отлично. Никаких сверхновых.

Бен улыбнулся, и мы чокнулись.

— Никаких сверхновых.

С минуту мы молчали, потом я нарушила молчание:

— Мы тратим наши пять недель и ведем себя тихо. Мне нужно знать о тебе больше.

Бен взял еще один кусок хлеба и намазал его маслом. Я обрадовалась тому, что напряженность исчезла. Кажется, разговор стал для него достаточно обыденным, чтобы намазать масло на хлеб. Он откусил кусок.

— Что ты хочешь узнать?

— Твой любимый цвет?

— Об этом тебе не терпится меня спросить?

— Нет.

— Тогда спрашивай о том, что тебе действительно хочется знать.

— О чем угодно?

Бен развел руки в сторону.

— О чем угодно.

— Со сколькими женщинами ты спал?

Он улыбнулся уголком рта, как будто я его поймала.

— С шестнадцатью, — безразлично ответил он. Он не хвастался и не извинялся. Это было больше, чем я ожидала, и на долю секунды я почувствовала ревность. Я ревновала к тому, что были женщины, которые знали его так, как пока не знала я. Эти женщины были в некотором смысле ближе к нему, чем была я.

— А сколько мужчин было у тебя? — спросил он.

— Пятеро.

Он кивнул:

— Следующий вопрос.

— Как ты думаешь, ты уже любил?

Бен откусил еще один кусок хлеба.

— Думаю, да, любил. Честно говоря, это был не слишком хороший опыт для меня. Это не было… Это не было весело, — сказал он так, как будто только что осознал эту проблему.

— Достаточно честно.

— А ты? — спросил он.

— Я поняла принцип. Я не могу задавать те вопросы, на которые не хочу отвечать сама.

— Разве это не справедливо?

— Справедливо. Я любила раньше, еще в колледже. Его звали Брайсон.

— Брайсон?

— Да, но не вини его за такое имя. Он милый парень.

— Где он теперь?

— В Чикаго.

— Ну что ж, хорошо. Милый парень теперь далеко.

Я рассмеялась, и тут официант принес наш заказ. Он поставил перед нами тарелки, предупредив, чтобы мы до них не дотрагивались, так как тарелки горячие. Но я до своей дотронулась. Она не была настолько горячей. Бен посмотрел сначала на мою тарелку, потом на свою.

— Можно мне съесть немного твоей пасты, а я отдам тебе часть своего стейка? — спросил он.

Я наклонила свою тарелку в его сторону.

— Разумеется.

— Кое с чем нам надо разобраться, — сказал Бен, подавшись вперед, чтобы съесть немного моих фузилли.

— Вот как? И с чем же это?

— Ну, если мы не собираемся менять наши отношения в течение следующих пяти недель, начиная с этого момента, то нам, вероятно, следовало бы заранее решить, когда мы переспим.

Он застал меня врасплох, потому что я надеялась спать с ним этой ночью. Но я сделала вид, что ни о чем подобном даже не думала. Я собиралась списать все на напряженность этого момента.

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

Бен пожал плечами:

— Что ж, я полагаю, что у нас только две реальные возможности. Либо сегодня ночью, либо после пяти недель. Верно? Иначе мы бы не смогли сдержать наши желания все в середине… — Он улыбался во весь рот, когда говорил это. Он точно знал, что делает. Он знал, что я знаю, что он делает.

— О! Что ж, ради того, чтобы все упростить, — сказала я, — почему бы не сказать, что мы будем близки сегодня ночью?

Бен улыбнулся уголком рта и выбросил вверх кулак.

— Да!

Мне стало хорошо оттого, что я желанна настолько, что мужчина победным жестом реагирует на мысль о том, чтобы со мной переспать. Особенно потому, что я бы и сама выбросила вверх кулак при мысли об этом.

Остаток ужина прошел в некоторой спешке. Или, может быть, это я не могла сосредоточиться на еде, когда желание витало в воздухе. Все было решено. Бен поцеловал меня, прижав к своей машине, перед тем как мы в нее сели. Пока мы мчались домой, его рука лежала на моем бедре. Чем ближе мы подъезжали к моему дому, тем выше она поднималась. Я чувствовала каждый дюйм его руки на каждом дюйме своего бедра. Оно горело под его пальцами.

Мы едва успели добраться до двери, а на нас не было уже половины одежды. Он начал целовать меня на подъездной дорожке, и если бы я не была леди и не остановила его, это случилось бы прямо в его машине.

Мы бегом поднялись по ступеням. Когда я вставила ключ в замочную скважину, Бен уже стоял позади меня, его рука лежала на моей ягодице, и он шепотом просил меня поторопиться. Его дыхание обжигало мне шею. Дверь распахнулась, и я побежала в спальню, увлекая Бена за собой.

Я упала на кровать и сбросила туфли. Мне понравился двойной стук, когда они упали на пол. Бен лег на меня, его ноги между моими, и принялся подталкивать меня вверх и дальше по кровати, пока мы целовались. Мои пальцы обхватили его голову. Он сбросил обувь. Я забралась под одеяло, не сняв платье, и он скользнул следом за мной. Вся сдержанность предыдущего вечера исчезла, ей на смену пришло безрассудство. Я не могла мыслить здраво, не могла себя контролировать, видеть себя со стороны. Свет был включен. Я никогда не оставляла свет включенным. Но я этого даже не заметила. Я просто делала это. Просто двигалась. Меня вел инстинкт. Я хотела Бена всего целиком, мне нужно было больше его, я не могла насытиться им. Его тело делало меня такой живой.

ИЮНЬ

Я решила, что Сьюзен все еще в гостинице. Ана отвезла меня туда, и я позвонила свекрови из вестибюля. Я не хотела давать ей возможность отказаться от встречи со мной. Стратегия оказалась верной. По ее тону я поняла, что она избежала бы этой встречи, если бы могла. Ана направилась в бар, а я поднялась на лифте и направилась к номеру 913.

Пока я шла к двери номера свекрови, у меня вспотели ладони. Я не знала, как убедить Сьюзен, как защитить желания Бена перед его собственной матерью. Я осознала, что просто хочу понравиться ей. Если убрать все то, что случилось, то эта женщина вырастила моего мужа. Она создала его из ничего, и за это часть моего существа любила ее. Но я не могла изменить то, что случилось. Каждое мгновение каждого дня сигнализировало о том, что произошло. То, что произошло, что происходило теперь.

Я негромко постучала, и Сьюзен мгновенно открыла дверь.

— Привет, Элси, — поздоровалась она. На ней были темные джинсы в обтяжку с широким ремнем и серая рубашка под коричневым кардиганом. Она выглядела моложе своих шестидесяти лет. Женщина в форме, здоровая, но при этом в большом горе. Она явно плакала, это было очевидно. Ее волосы не выглядели причесанными или уложенными как обычно. Она была не накрашена и выглядела уязвимой.

— Привет, Сьюзен, — ответила я и вошла.

— Что я могу для тебя сделать? — Ее номер был больше похож на апартаменты с большим балконом и гостиной, оформленной в светло-кремовых тонах. Ковер мягко пружинил под моими туфлями, слишком нежный, чтобы по нему ходить. Я все же недостаточно свободно чувствовала себя в обществе этой женщины, чтобы снять обувь. У меня возникло такое впечатление, что она была бы рада, если бы я ходила вокруг нее на цыпочках, извинялась за сам факт своего существования, и ковер практически заставил меня сделать именно это.

— Я… — начала я, не уверенная в том, прилично ли в подобной ситуации заводить светскую беседу или лучше перейти прямо к делу. Как можно перейти прямо к делу, если речь шла об останках моего мужа? Об останках ее сына?

— Я встречалась с мистером Павликом сегодня утром. — Это показалось мне достаточно откровенным.

— Хорошо, — ответила Сьюзен, прислоняясь к дивану. Она не села сама. Не предложила сесть мне. Она не хотела, чтобы я задерживалась надолго, но я не знала, как сделать такой разговор коротким. Я решила действовать напрямик.

— Бен хотел, чтобы его похоронили. Я думала, что мы это обсудили, — сказала я.

Она слегка небрежно изменила положение тела, как будто этот разговор не имел для нее большого значения, как будто он не пугал ее так, как пугал меня. И я поняла, что у нее нет ни малейшего намерения выслушать меня. Ей и в голову не приходило, что будет не так, как хочет она.

— Ближе к делу, Элси, — поторопила меня Сьюзен и провела руками по длинным каштановым волосам. В них проглядывала седина, едва заметная, если не смотреть на нее так пристально, как смотрела я.

— Мистер Павлик говорит, что тело Бена будет кремировано.

— Да. — Сьюзен кивнула, не давая никаких объяснений. Ее беспристрастный тон, лишенный эмоций, страданий, боли, начал выводить меня из себя.

— Бен не этого хотел, Сьюзен. Говорю вам, он не этого хотел. Неужели это не имеет для вас никакого значения? — спросила я. Я пыталась вести себя уважительно по отношению к матери мужчины, которого я люблю. — Вас не волнует то, чего хотел Бен?

Она скрестила руки на груди и переступила с ноги на ногу.

— Элси, не надо рассказывать мне о моем сыне, ладно? Я его вырастила. Я знаю, чего он хотел.

— На самом деле вы не знаете. Вы не знаете! Мы с ним говорили об этом два месяца назад.

— А я говорила с ним об этом на протяжении всей его жизни. Я его мать. Это не я случайно встретилась с ним за несколько месяцев до смерти. За кого, черт подери, ты себя принимаешь, чтобы говорить мне о моем сыне?

— Я его жена, Сьюзен. Я не знаю, как иначе сказать об этом.

Фраза оказалась неудачной.

— Я никогда о тебе не слышала! — воскликнула Сьюзен, всплеснув руками. — Где свидетельство о браке? Я тебя не знаю, а ты стоишь тут и пытаешься диктовать мне, что делать с останками моего единственного ребенка? Оставь меня в покое, серьезно. Ты всего лишь примечание в жизни моего сына. Я его мать!

— Я понимаю, что вы его мать…

Она чуть наклонилась вперед, прерывая меня, ее палец указывал на мое лицо. Сдержанность ушла из ее тела, с лица сползло самообладание.

— Послушай меня. Я тебя не знаю, и я тебе не верю. Но тело моего сына будет кремировано, Элси. Точно так же, как тело его отца и тела его дедушки и бабушки.

— Вы доверили это мне, Сьюзен! Вы не смогли справиться с этим и сбросили это на меня! Сначала вы попытались не дать мне забрать его бумажник и ключи. Кстати, это ключи от моего собственного дома. Потом вы неожиданно изменили решение и свалили все на меня. А потом, когда я попыталась этим заняться, вы попытались контролировать все из-за кулис. Вы даже не уехали из Лос-Анджелеса. Вам незачем оставаться в этом отеле, Сьюзен. Вы можете уехать обратно в округ Ориндж и быть там к ужину. Почему вы все еще здесь? — Я не дала ей шанса ответить. — Вы хотите мучить себя, потому что Бен не сказал вам, что женился? Тогда делайте это! Мне все равно! Только не надо этих метаний туда-сюда. Я этого не вынесу.

— Мне абсолютно все равно, что ты можешь вынести, Элси, — сказала Сьюзен. — Хочешь верь, хочешь нет, но меня это не волнует.

Я постаралась напомнить себе, что у этой женщины горе. Эта женщина потеряла последнего члена своей семьи.

— Сьюзен, вы можете пытаться отрицать все, что вам угодно. Вы можете думать, что я безумная женщина, которая вам лжет. Вы можете цепляться за идею, что ваш сын никогда бы не сделал ничего без вас, но это не изменит того факта, что я вышла за него замуж, и он не хотел, чтобы его кремировали. Не предавайте его тело огню только потому, что ненавидите меня.

— У меня нет к тебе ненависти, Элси. Я просто…

Наступила моя очередь прервать ее:

— Нет, вы ненавидите меня, Сьюзен. Вы ненавидите меня потому, что для ненависти осталась только я. Если вы думали, что вам удалось это скрыть, то вы ошибались.

Свекровь уставилась на меня, а я на нее. Не знаю, что придало мне храбрости быть честной. Я не из тех, кто может прямо смотреть в глаза. И все же я выдержала ее взгляд. Мои губы сжались, напряглись, брови сдвинулись. Возможно, она думала, что я собираюсь развернуться и уйти. Не знаю. Ей потребовалось столько времени, чтобы заговорить, что нарушение тишины было почти пугающим.

— Даже если все так, как ты говоришь, — начала она, — даже если вы поженились, и свидетельство о браке уже в пути, и ты была любовью его жизни…

— Я была, — прервала я ее.

Сьюзен меня не слушала.

— Но как долго ты была за ним замужем, Элси? Две недели?

Я с трудом пыталась сначала вдохнуть, а потом выдохнуть. Я чувствовала, как в моем горле растет комок. Я чувствовала, как в голове пульсирует кровь. Она продолжала:

— Едва ли две недели хоть что-то доказывают.

Я подумала о том, чтобы выйти и оставить ее одну. Этого она хотела. Но я этого не сделала.

— Хотите узнать еще кое-что о вашем сыне? Он бы разозлился, увидев, что вы делаете. У него было бы разбито сердце, и он бы разозлился.

Я вышла из ее номера, не попрощавшись. Идя к двери, я обернулась и увидела грязное пятно размером с мою ступню на ее белоснежном ковре.


Два часа спустя мне позвонил мистер Павлик и сказал, что похоронами занимается Сьюзен.

— Похоронами? — переспросила я, не уверенная в том, что он не ошибся.

После паузы он подтвердил:

— Похоронами.

Мне бы хотелось ощутить это как победу, но не получилось.

— Так что мне нужно сделать? — спросила я.

Мистер Павлик откашлялся, и его голос зазвучал напряженно:

— Гм, я не думаю, что от вас что-то требуется, Элси. Миссис Росс сейчас у меня, и она решила обо всем позаботиться.

Я не знала, как к этому отнестись. Я чувствовала усталость. Только усталость.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо. — Я закончила разговор и положила телефон на стол в столовой.

— Сьюзен исключила меня из подготовки к похоронам, — объяснила я Ане. — Но она решила его похоронить. Не кремировать.

Ана посмотрела на меня, не зная, как реагировать.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо? Да, это хорошо. — Это хорошо. Его тело в безопасности. Я сделала что смогла. Почему же мне было так грустно? Я не хотела выбирать гроб. Я не хотела выбирать цветы. И все же я что-то потеряла. Я потеряла часть Бена.

Я сразу перезвонила мистеру Павлику.

— Это Элси, — сказала я, когда он ответил. — Я хочу произнести речь.

— Гм-м?

— Я хочу произнести речь на похоронах Бена.

— О, конечно. Я поговорю об этом с миссис Росс.

— Нет, — сурово ответила я. — Я произнесу речь на похоронах.

Я слышала его шепот, а потом в трубке заиграла музыка. Через некоторое время мистер Павлик сказал:

— О’кей, Элси. Вы можете произнести речь, если хотите. — И добавил: — Похороны состоятся в субботу утром в округе Ориндж. Я скоро пришлю вам все детали этой процедуры.

После этих слов он пожелал мне всего хорошего.

Я отложила телефон, и, как бы мне ни хотелось поздравить себя за то, что я переборола Сьюзен, я знала, что, если бы она сказала «нет», я бы ничего не смогла с этим поделать. Я не слишком хорошо понимала, как я отдала ей всю власть, но я это сделала. Впервые у меня не было ощущения, что еще секунду назад Бен был жив и здоров. Я чувствовала, что он ушел навсегда.


Ана отправилась к себе домой выгуливать собаку. Мне следовало бы предложить ей привезти собаку в мою квартиру, но у меня сложилось впечатление, что Ане необходимо несколько часов в день побыть без меня, без всего этого. А я и это были одним целым. Я была этим. Когда Ана вернулась, я сидела на том же месте, где она меня оставила. Она спросила, ела ли я. Ей не понравилось, как я выгляжу.

— Это абсурд, Элси. Ты должна что-то съесть. Я больше не буду бездельничать. — Подруга открыла холодильник. — Ты можешь съесть блины. Как насчет яиц? Кажется, у тебя есть немного бекона. — Ана развернула упаковку бекона и понюхала его. Он явно протух, если судить по выражению ее лица. — Не важно, обойдемся без бекона. Или… я могу пойти и купить бекон! Будешь есть бекон?

— Нет. Пожалуйста, не оставляй меня ради того, чтобы сходить за беконом, — попросила я.

В дверь позвонили. Звук был настолько громким и резким, что я едва не выпрыгнула из кожи. Я повернулась и уставилась на дверь. В конце концов открывать ее пошла Ана.

Оказалось, что это доставка цветов.

— Элси Портер? — спросил курьер через сетчатую дверь.

— Ты можешь сказать ему, что здесь нет никого с такой фамилией, — сказала я Ане. Она проигнорировала меня и впустила курьера.

— Спасибо, — поблагодарила она его. Курьер передал ей большой букет белых цветов и ушел. Ана закрыла за ним дверь и поставила букет на стол.

— Цветы великолепны, — оценила она. — Хочешь знать, от кого они? — Она схватила карточку прежде, чем я успела ответить.

— Они на свадьбу или на похороны? — спросила я.

Ана молча посмотрела в карточку.

— На похороны. — Она громко сглотнула. Не стоило мне заставлять ее произносить это.

— Букет от Лорин и Саймона, — сказала Ана. — Хочешь поблагодарить их или мне самой это сделать?

Мы с Беном обычно ходили с Лорин и Саймоном на двойное свидание. И как мне теперь общаться с ними?

— Ты сделаешь это? — спросила я.

— Я сделаю, если ты что-нибудь съешь. Как насчет блинов?

— Ты сообщишь всем? — задала я следующий вопрос. — Скажешь всем, что случилось? Я не хочу говорить им сама.

— Если ты составишь мне список, — ответила она и добавила: — И съешь несколько блинов.

Я согласилась съесть эти проклятые блины. Если не поливать их кленовым сиропом, они будут безвкусными. Я подумала, что смогу проглотить что-то безвкусное. А что касается списка, то это глупая задача. Ана знает всех тех, кого знаю я. Они и ее друзья тоже.

Ана принялась стряпать блины. Казалось, ей все было легко. Каждое движение не выглядело так, будто оно было для нее последним, как это ощущала я. Она взяла коробку со смесью для блинов, как будто это был пустяк, как будто это не была самая тяжелая коробка на свете.

Она побрызгала на сковородку маслом и зажгла конфорку.

— Итак, сегодня утром мы должны сделать два дела, и оба они неприятные.

— Ну да.

Когда первый блин оказался на сковороде, Ана повернулась ко мне. Мокрая от жидкого теста лопатка раскачивалась в ее руке. Я смотрела на лопатку, гадая, потечет ли с нее тесто на пол кухни, пока Ана говорила.

— Первое — это твоя работа. Как ты хочешь поступить? Я позвонила им в понедельник, описала ситуацию и выторговала для тебя несколько дней, но… Что ты будешь делать дальше?

Честно говоря, я даже не помнила, что работаю в библиотеке. Книги? Серьезно? Это моя страсть?

— Не знаю, смогу ли я вернуться, — ответила я откровенно.

— Ладно. — Ана повернулась обратно к плите. Тесто не падало с лопатки до последней минуты, до того момента, когда я уже почти решила, что оно так и не упадет. Капля теста оказалась на полу возле ноги Аны, но она этого даже не заметила.

— Но я знаю, что мне нужно это сделать, — добавила я. — Хотя бы по той причине, что я не купаюсь в деньгах.

Работа библиотекарем означала, что после окончания колледжа моя начальная зарплата была выше, чем у остальных моих ровесников, но росла она не так быстро, и мне хватало только на достойную жизнь. Я была не в том положении, чтобы уходить с работы.

— А как насчет?.. — Ана не смогла закончить вопрос. Я ее не винила. Я сама едва смогла мысленно закончить его.

— У него были какие-то сбережения, — ответила я. — Но мне они не нужны.

— А разве он бы не захотел, чтобы ты их получила?

Мой блин был готов, и она подала его мне, не забыв поставить на стол контейнеры со сливочным маслом, кленовым сиропом, джемом и сахарной пудрой. Я отодвинула их в сторону. При мысли о том, чтобы съесть что-то сладкое именно в этот момент, я почувствовала во рту кислый вкус.

— Я не знаю, но… Я думаю, что это ставит меня в странное положение. Мы были женаты недолго. Никто из его семьи обо мне не слышал. Сейчас мне совершенно ни к чему свалившееся с неба наследство, — сказала я. — Не то чтобы это была куча наличных, просто это больше, чем отложила я. Бен никогда много не тратил.

Ана пожала плечами:

— Тогда, может быть, тебе следовало бы позвонить твоему боссу и обсудить, когда ты вернешься на работу? Если ты собираешься вернуться?

Я кивнула:

— Ты совершенно права. Мне следовало бы сделать это. — Но я не хотела. Я гадала, сколько я сумею продержаться до того момента, когда они меня уволят. Неделикатно было бы уволить вдову, уволить горюющую женщину, и все же я не оставила бы своему начальству выбора.

— И если мы говорим о том, чтобы звонить людям… — Ана перевернула то, что, как я надеялась, было блином, который она делала уже для себя. Я пообещала, что съем, но не смогу же я съесть два гигантских блина. Я едва смогла бы переварить тот кусок дерьма, который лежал передо мной на тарелке.

— Ты действительно собираешься заняться этим сегодня утром или нет? — спросила я.

Она положила блин на другую тарелку. Я оценила это как знак того, что его Ана съест сама. Если бы этот блин был для меня, она бы положила его в мою тарелку, верно?

— Я не хочу на тебя давить. Я просто думаю, что чем дольше ты это откладываешь, тем неприятнее тебе будет это делать. Твои родители, какими бы трудными ни были ваши отношения, должны узнать, что случилось с тобой в последние несколько дней.

— Пожалуй, да, — согласилась я. Ана была права. Она села рядом со мной и принялась за блин. Намазала его сливочным маслом и кленовым сиропом. Я поразилась тому, что у нее сохранился аппетит в такое время, что у нее сохранились ощущения вкуса и удовольствия.

Я вытерла подбородок и отложила салфетку.

— Кому, по-твоему, я должна позвонить первому? Давай покончим с этим дерьмом.

Ана отложила вилку.

— Ты моя умница! Ты берешь жизнь за яйца.

— Не уверена, что это так. Я просто хочу разделаться со всей этой ерундой, чтобы можно было уйти в спальню и проплакать остаток дня.

— Но ты пытаешься! Ты стараешься изо всех сил.

— Думаю, да, — ответила я, схватила телефон и посмотрела на нее, вопросительно подняв брови. — Итак?

— Сначала позвони на работу. Этот разговор будет не самым трудным. Только логика, никаких эмоций.

— Мне нравится, что ты думаешь, будто в разговоре с моими родителями могут присутствовать эмоции.

Я набрала номер, послышались гудки. Ответила женщина. Я ее узнала, это была Нэнси. Мне нравилась Нэнси. Я считала Нэнси замечательной женщиной, но как только она сказала: «Библиотека Лос-Анджелеса, отделение Фэрфакс, справочная, чем я могу вам помочь?», я повесила трубку.

ЯНВАРЬ

Библиотека была закрыта для посетителей в честь Дня Мартина Лютера Кинга[7], но я согласилась поработать. В выходные библиотека выдержала нашествие вандалов. Вероятно, это были ученики старших классов или малолетние бунтари. Они вывели из строя весь отдел мировых религий: сбросили книги с полок на пол, спрятали их в других отделах и под столами. Они переставили оставшиеся тома без всякого порядка.

Мой босс Лайл был убежден, что это был своего рода террористический акт, целью которого было заставить нас в библиотеке действительно задуматься о роли религии в современной системе власти. Я придерживалась той точки зрения, думая, что эта акция была лишь безобидным дурачеством. Отдел мировых религий располагался ближе всего к дальней стене, вдали от взглядов сотрудников. За несколько лет работы в библиотеке я несколько раз заставала в библиотеке целующиеся парочки, и каждый раз они оказывались в отделе мировых религий.

В тот день больше никто не работал, но Лайл пообещал мне выходной в другой день, если я выйду на работу и приведу в порядок отдел мировых религий. Сделка мне показалась выгодной, и так как Бен в любом случае собирался в этот день работать, я согласилась. Мне нравится расставлять книги по алфавиту, что, как я понимаю, не имеет никакого смысла, но это правда. Я люблю определенность, порядок. Такие вещи редкость в гуманитарных науках. Это преимущество естественных наук. Поэтому я всегда любила алфавит и десятичную классификацию Дьюи[8] за то, что они являются объективными стандартами в субъективном мире.

В библиотеке очень плохо ловит мобильный телефон, поэтому я провела пугающе тихий день наедине со своими мыслями.

Около трех часов, когда выяснилось, что я почти навела порядок в отделе мировых религий, послышался звонок городского телефона. Несколько раз до этого я игнорировала звонки, но сейчас я почему-то побежала ответить.

На работе я редко отвечаю на звонки, обычно занимаюсь посетителями, подбираю документы или работаю над более крупными проектами для библиотеки. Поэтому, сняв трубку, я осознала, что у меня совершенно выскочило из головы то, что мне следовало сказать.

— Алло? — произнесла я. — Ох. Библиотека Фэрфакс, Лос-Анджелес. Ой, нет. Публичная библиотека Лос-Анджелеса, Справочный филиал. Филиал Фэрфакс, справочная.

Проговорив все это, я вспомнила, что мне в первую очередь, вообще незачем было отвечать на звонок и ставить себя в неловкое положение.

И тут на другом конце провода я услышала смех.

— Бен?

— Ух-ух, Фэрфакс. Справочная. Уф. — Он все еще смеялся надо мной. — Ты самая забавная из всех людей, живших на земле.

Я тоже засмеялась, испытывая облегчение оттого, что оказалась в неловком положении только перед Беном, но смущенная тем, что оказалась в неловком положении именно перед Беном.

— Чем ты занимаешься? Я думала, ты сегодня работаешь?

— Я работал сегодня. Но полчаса назад Грег решил отпустить нас по домам.

— О! Замечательно. Ты мог бы заехать сюда за мной. Я закончу приблизительно минут через двадцать. Ой! — Мне в голову пришла отличная мысль. — Мы можем пойти на счастливый час! — Я никогда не уходила с работы в такое время, чтобы попасть на счастливый час, но идея всегда интриговала меня.

Бен рассмеялся:

— Звучит замечательно. В общем-то, именно поэтому я и звоню. Я на улице, рядом.

— Что?

— Ну не совсем рядом. Чуть ниже по улице. Мне придется пройтись пешком, чтобы добраться до твоей работы.

— О! — Я была возбуждена тем, что увижу Бена с минуты на минуту, а через полчаса буду пить с ним двухдолларовое бочковое пиво. — Подходи к боковой двери. Я ее открою.

— Отлично! — откликнулся Бен. — Буду через пять минут.

Я направилась к боковой двери, пройдя мимо стола выдачи книг и передней двери. Я порадовалась тому, что сделала это, когда услышала стук в главную дверь и увидела мистера Каллахана. Он стоял, печальный и смущенный, прикрывая руками глаза и вглядываясь в стекло.

Я подошла к двери и распахнула ее. Дверь была автоматическая, ее отключили на выходные, поэтому открыть ее было трудно. Но мне удалось приоткрыть ее так, чтобы впустить мистера Каллахана. Он схватил меня за руку своими трясущимися, похожими на бумажные носовые платки пальцами и начал меня благодарить.

— Да ничего страшного, мистер Каллахан, — ответила я. — Я собиралась уйти через десять минут. Библиотека закрыта. Но вы ведь что-то хотели?

— Закрыта? — переспросил старик, сбитый с толку. — С какой стати?

— Сегодня День Мартина Лютера Кинга! — напомнила я.

— И вы все же меня впустили? Я удачливый человек, Элси.

Я улыбнулась:

— Помочь вам найти книгу?

— Я бы не стал вас просить, но теперь я знаю, что вы спешите. Можно мне на пять минут заглянуть в отдел литературы для подростков?

— Отдел литературы для подростков? — Меня это не касалось, но это было совершенно не в духе мистера Каллахана. Отдел романов — да, новинки — определенно. Мировые войны, природные катастрофы, социология. В любом из этих отделов можно было увидеть мистера Каллахана, но книги для подростков — это не его стиль.

— На этой неделе приедет мой внук со своей дочерью, и мне бы хотелось найти книгу, которую я мог бы с ней почитать. Она достаточно взрослая, поэтому уже не считает меня большим развлечением. Но я думаю, что, если я найду по-настоящему хорошую книгу на ее вкус, я бы мог убедить девочку провести со мной несколько минут.

— Правнучка? Ого!

— Я старик, Элси. Я старый человек.

Я рассмеялась, вместо того чтобы согласиться с ним.

— Что ж, будьте моим гостем. Отдел слева, за периодикой.

— Я только на минуту! — сказал он и направился к книгам медленно, словно черепаха, но довольно уверенно.

Я подошла к боковой двери и обнаружила там Бена, гадающего, куда я запропастилась.

— Я простоял тут две минуты и двадцать семь секунд, Элси! — шутливо укорил он меня, переступая порог.

— Прости, мистер Каллахан подошел к передней двери, и мне пришлось его впустить.

— Мистер Каллахан здесь? — Лицо Бена просияло. Он никогда не встречался со стариком, но слышал мои рассказы о нем и о том, что я нахожу его преданность жене одним из самых романтичных реальных чувств, с которыми я сталкивалась. Бен всегда говорил, что, когда ему исполнится девяносто, он будет относиться ко мне так же. Я знала Бена всего лишь около трех недель, и, хотя его слова прозвучали мило, это было еще и безрассудно, и высокомерно. Это было наивно и пьяняще. — Могу я с ним познакомиться?

— Разумеется, — ответила я. — Помоги мне поставить на место последние несколько книг, и мы пойдем к нему.

Бен отправился со мной заканчивать работу, совсем не помогая мне расставлять книги по порядку. Он держался сзади и читал надписи на корешках, пока я рассказывала ему о том, как нашла «Буддизм, простой и понятный», спрятанный в углу на самой верхней полке.

— И как же ты до него добралась? — спросил он, слушая меня вполуха. Казалось, его внимание сосредоточено на корешках книг.

— Никак, — ответила я. — Книга все еще там. — Я указала на тонкую белую книгу над нами, ненадежно засунутую между металлической решеткой и ячеистой панелью. Бен подошел ко мне и встал рядом. Наши тела были так близки, что его рубашка касалась моей. Кожа на его руке едва соприкасалась с моей кожей. Я чувствовала запах его дезодоранта и шампуня. Этот запах стал для меня чувственным из-за того, что я часто вдыхала его в чувственных ситуациях. Бен задрал голову вверх, рассматривая книгу под потолком.

— Вот хитрые ублюдки, — восхитился он, снова поворачиваясь ко мне. Он заметил, насколько близко мы стоим друг от друга. Бен посмотрел на меня, потом огляделся.

— Где мистер Каллахан? — спросил он. И спросил так, что я мгновенно поняла: он спрашивает совершенно о другом.

Я залилась румянцем.

— Он через несколько комнат от нас.

— Кажется, здесь очень уединенно, — оценил Бен. Он не шевельнулся, чтобы прижать меня к себе. Ему незачем было это делать.

Я по-девчачьи хихикнула.

— Так и есть, — сказала я, — но было бы…

— Согласен, это было бы…

В библиотеке стало жарче? Честно, я думала, что в помещении становилось жарче. Я думала, что становится жарче и тише, как будто воздух вокруг нас сгустился.

— Это было бы безумием, — бесстрастно констатировала я, изо всех сил стараясь остановить надвигающуюся страсть. Бен этого не сделает. Я знала, что не сделает. Прямо тут, в библиотеке? Я была уверена, что только я рассматриваю такую возможность. Поэтому я отступила, сделала крошечный шаг назад, поставила на полку книгу, которую держала в руке, и объявила, что нам пора проверить мистера Каллахана.

— О’кей, — согласился Бен и поднял руки, сдаваясь. Потом он протянул одну руку вперед, как будто приглашая меня вывести нас отсюда. Я прошла перед ним, и когда мы почти вышли из отдела мировых религий, он поддразнил меня.

— Я бы это сделал, — сказал он.

Я улыбнулась и покачала головой. Я никогда еще не чувствовала себя такой желанной. Я никогда еще не осознавала, как это ощущение того, что я желанна, наделяло меня необыкновенной силой.

Мы нашли мистера Каллахана именно там, где он и должен был находиться.

— Что же это такое? — спросил он меня, когда увидел, что мы идем к нему. — Я думал, здесь будет несколько книг. А этот отдел больше, чем отдел новинок!

Я рассмеялась.

— В последнее время появилось очень много книг для подростков, мистер Каллахан. Теперь дети любят читать.

Старик покачал головой.

— Кто знал? — Он уже держал в руке книгу.

— Мистер Каллахан, познакомьтесь, пожалуйста. Это Бен. — Я жестом указала на него, и мистер Каллахан схватил его протянутую руку.

— Привет, сынок, — поздоровался он и убрал руку. — У тебя крепкое рукопожатие, это приятно.

— Спасибо, — ответил Бен. — Я много о вас слышал, и мне хотелось встретиться с человеком-легендой.

Мистер Каллахан рассмеялся.

— Никаких легенд. Всего лишь старик, который обо всем забывает и не может ходить так быстро, как он ходил раньше.

— Это для вас? — поинтересовался Бен, указывая на книгу.

— О нет, это для моей правнучки. Боюсь, я немного потерялся в этом отделе. Здесь огромное количество экземпляров этой книги, поэтому я решил, что она очень популярна. — Мистер Каллахан держал в руках экземпляр книги из серии о вымышленных мирах. Такие книги приобщают детей к чтению, даже если они безвкусные, поэтому я с ними мирилась. Старик держал в руке третью книгу серии, и я догадалась, что он не очень разобрался, что к чему. Полку занимали четыре разные книги с похожими обложками. Его отличное зрение, должно быть, было уже не таким острым, и книги, вероятно, показались ему одинаковыми.

— На самом деле это третья книга, — сказала я. — Хотите, чтобы я нашла для вас первую?

— Пожалуйста, — попросил мистер Каллахан.

Бен резво забрал книгу из его руки.

— Позвольте мне, мистер Каллахан. — Он поставил книгу на место и не позволил мне выбрать первую книгу серии.

— Я категорически против всех книг о вампирах, влюбленных в молодых женщин. Когда читаешь такие книги, то всегда кажется, что закусывание до смерти — это форма любви.

Я с удивлением посмотрела на Бена. Он сконфуженно посмотрел на меня:

— Что?

— Нет, ничего, — улыбнулась я.

— В любом случае, — продолжал он, сосредоточившись на мистере Каллахане, — я не уверен, что это лучший вариант для вашей правнучки. Я могу только предположить, что вы хотите, чтобы она выросла с верой в то, что ей все по плечу, а не сидела и тосковала, чтобы встретить того, кто не умирает.

— На этот счет вы совершенно правы, — сказал мистер Каллахан. Когда он был ребенком, его, вероятно, воспитывали с верой в то, что женщины созданы для того, чтобы слушать мужчин, сидеть дома и штопать им носки. Теперь он был старик, жизнь стала другой, но ему хотелось помочь своей правнучке понять, что она не обязана сидеть дома и штопать носки, если она этого не хочет. Мне вдруг пришло в голову, что в жизни можно увидеть многое, если задержаться в ней так долго, как мистер Каллахан. Он жил в те времена, о которых я только читала.

Бен схватил ярко-голубую книгу со стойки.

— Вот то, что нужно. Такая же популярная книга, но в десять раз лучше. В ней есть любовь, но любовь вторична в развитии персонажа, а этих персонажей вы действительно полюбите. Героиня книги — девочка. Не хочу быть пророком, но запаситесь бумажными носовыми платками.

Мистер Каллахан улыбнулся и кивнул.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Вы спасли меня от разноса ее матери.

— Это действительно хорошая книга, — добавил Бен. — Я прочел ее за два дня.

— Я могу ее забрать, Элси? Или… как это работает, если библиотека закрыта?

— Просто верните в течение трех недель, мистер Каллахан. Это будет нашим секретом.

Старик улыбнулся мне и сунул книгу под пальто, как будто был преступником. Он пожал Бену руку и ушел. Когда мистер Каллахан вышел через парадную дверь, я повернулась к Бену:

— Ты читаешь романы для подростков?

— Послушай, у каждого из нас своя идиосинкразия. Не думай, что я не знаю о твоей привычке пить диетическую колу на завтрак.

— Что? Как ты узнал об этом?

— Я обратил внимание. — Он постучал пальцем по виску. — Теперь, когда ты знаешь мой страшный и самый постыдный секрет — ведь я читаю романы для девочек-подростков лет тринадцати, — я все еще тебе нравлюсь? Мы еще можем пойти пообедать или с тебя уже хватит?

— Нет, я думаю, что останусь с тобой. — Я схватила его за руку. Телефон зазвонил снова. Бен подбежал и ответил на звонок.

— Публичная библиотека Лос-Анджелеса, отделение Фэрфакс, справочная, чем я могу вам помочь? — высокомерно произнес он. — Нет, сожалею, но мы сегодня закрыты. Спасибо. До свидания.

— Бен! — воскликнула я, когда он повесил трубку. — Это было непрофессионально!

— Что ж, ты можешь понять, почему я не доверил тебе сделать это.

ИЮНЬ

— В чем дело? — спросила Ана, доедая свой блин.

— Мне… мне стало немного не по себе. Я просто не была готова. — Я взяла телефон и снова набрала номер.

— Библиотека Лос-Анджелеса, отделение Фэрфакс, справочная, чем я могу вам помочь? — Это опять была Нэнси. Нэнси полненькая и пожилая. Она не профессиональный библиотекарь. Она просто работает за стойкой. Мне не следовало говорить «просто». Не могу представить, чтобы Нэнси сказала что-то плохое о ком-либо. Она одна из тех людей, которые умеют быть искренними и дружелюбными. Лично я всегда считала, что эти качества не уживаются друг с другом.

— Привет, Нэнси. Это Элси.

Она шумно выдохнула, ее голос стал ниже.

— Элси, мне так жаль…

— Спасибо.

— Я даже представить не могу…

— Спасибо, — прервала я ее. Я знала, что, если она продолжит говорить, я снова повешу трубку. Я сожмусь в комок, и из моих глаз покатятся слезы размером с мраморные шарики. — Лайл на месте? Мне нужно поговорить с ним о моем возвращении.

— Конечно, конечно. Одну минуту, дорогая.

Лайл ответил через несколько минут, и говорил он довольно напористо. Я могла только предполагать, что это исключительно из-за того, что ему ненавистен этот разговор так же, как и мне. Кто бы захотел говорить мне о моих обязанностях в такой момент?

— Элси, послушай. Мы все понимаем. Бери столько дней, сколько тебе нужно. У тебя полно неиспользованных выходных, дней по болезни и личного времени, — сказал он, стараясь быть вежливым.

— Сколько у меня дней «мой муж умер»? — спросила я, пытаясь разрядить обстановку и облегчить ситуацию. Но это никому не понравилось, и шутка была больше похожа на нокаут. Времени, которое заняла неловкая пауза, хватило бы на то, чтобы подъехал городской автобус. — В любом случае спасибо, Лайл. Думаю, мне лучше всего будет вернуться к привычной жизни. Жизнь ведь продолжается, верно? — Я все говорила и говорила. Жизнь не может продолжаться. Это просто слова, которые люди говорят другим людям, потому что они услышали их по дневному ТВ. Жизнь для меня не существовала. И никогда не будет существовать. Не будет никакого движения вперед. Но люди, не живущие в лакуне трагедии, не любят слышать это. Им нравится слышать, что ты «встряхнулась». Они хотят сказать твоим друзьям, твоим коллегам, людям, с которыми ты поднималась в лифте, что ты «хорошо с этим справляешься». Что ты «боец». Самые грубые из них хотят сказать, что ты «крепкая сучка» или «непробиваемая, как долбаный молоток». Я не такая, но пусть они так думают. Так легче всем нам.

— Что ж, отлично. Просто сообщи мне, когда выйдешь.

— Похороны завтра утром. И я возьму остаток уикэнда, чтобы отдохнуть. Как насчет вторника? — спросила я.

— Вторник — это замечательно, — сказал Лайл. — И вот еще что, Элси…

— Да? — Мне хотелось закончить разговор.

— Да упокоится он с миром. Мы никогда не знаем планов Господа.

— Угу, — ответила я и повесила трубку. Впервые кто-то упомянул при мне Бога, и мне хотелось свернуть Лайлу его жирную шею. Честно говоря, мне показалось грубостью само упоминание об этом. Это все равно, как если бы твоя подруга начала рассказывать об удачной вечеринке, на которой она повеселилась, а тебя на нее не пригласили. Бог был для меня под запретом. Хватит втирать, насколько он добр.

Я положила телефон на кухонный стол.

— Минус один, — сказала я. — Можно мне принять душ перед следующим разговором?

Ана кивнула.

Я ушла в душ, включила воду, гадая, как я начну этот разговор и как он мог пройти. Предложат ли мои родители прилететь ко мне? Это было бы ужасно. Или они вообще не заговорят о том, чтобы приехать? Это было бы еще хуже. Ана постучала в дверь, и я выключила воду. Я была уверена, что, по ее мнению, я сама никогда не выйду оттуда. И я не хотела причинять ей больше беспокойства, чем я уже причинила. Я могу выйти из проклятого душа. Сейчас.

Я надела халат и схватила телефон. Если я не сделаю этого сию же секунду, я этого никогда не сделаю. Поэтому я позвонила.

Я набрала их домашний номер. Ответил отец.

— Это Элси, — сказала я.

— О, привет, Элинор, — поздоровался отец. У меня было такое чувство, будто он плюнул мне в лицо, назвав полным именем, напомнив мне, что я не та, о ком они мечтали. В первый же день в детском саду я попросила всех называть меня Элси. Я сказала учительнице, что это сокращенное от Элинор, но на самом деле мне понравилось это имя с тех пор, как я увидела корову Элси в мультфильмах о мороженом. Прошло несколько месяцев, пока моя мать поняла, что происходит. Но к этому времени, как бы она ни старалась, она не могла добиться, чтобы мои друзья называли меня Элинор. Это был мой первый настоящий бунт.

— У вас с мамой есть минута, чтобы поговорить? — спросила я.

— О, прошу прощения. Мы как раз выходим из дома. Я позвоню тебе в другое время. Хорошо?

— Нет. Мне жаль. Но мне надо поговорить с вами сейчас. Это довольно важно.

Отец попросил меня подождать.

— В чем дело, Элинор? — Это мать подошла к телефону.

— Папа тоже на линии?

— Я здесь. Что ты хотела сказать?

— По-моему, я говорила вам о мужчине, с которым я встречаюсь. О Бене.

— Угу, — подтвердила мать. Голос ее звучал рассеянно. Как будто она водила по губам помадой или смотрела, как прислуга складывает выстиранные вещи.

— Ну, — начала я. Мне не хотелось этого делать. Что хорошего из этого могло получиться? Что хорошего получится из того, что я произнесу это вслух? Услышу это их ушами? — Бена сбила машина, и он умер.

Мать ахнула.

— О боже, Элинор. Какая жалость, — сказала она.

— Иисусе, — отреагировал отец.

— Я не знаю, что сказать, — добавила мать. Но не в ее характере было не сказать хоть что-то, поэтому она кое-что вытащила из своей задницы. — Уверена, что ты сообщила его семье.

Мои родители видят смерть каждый день, и, думаю, это сделало их невосприимчивыми к ней во многих отношениях. Думаю, это сделало их невосприимчивыми и к жизни тоже, но я уверена, что они назвали бы меня слишком чувствительной.

— Да, да, об этом позаботились. Я просто хотела, чтобы вы знали.

— Что ж, — моя мать все еще вытаскивала слова из ниоткуда. — Могу представить, что для тебя это трудное время, но я надеюсь, ты знаешь, что мы чувствуем по отношению к тебе. Я просто… Подумать только. У тебя было время это осознать? Ты в порядке?

— Я не в порядке, если быть точной. Я еще хотела сказать вам, что мы с Беном поженились две недели назад. Он умер, будучи моим мужем.

Я произнесла это. Я выполнила свою работу. Теперь мне оставалось только закончить разговор.

— Почему ты вышла замуж за человека, которого едва знала? — спросил отец. И вот оно, понеслось.

— Твой отец прав, Элинор. Я даже не знаю… — Мать разозлилась. Я слышала это по ее голосу.

— Простите, что не сказала вам.

— Забыть сказать нам! — воскликнула мать. — О чем ты думала? Как долго ты знала этого мужчину?

— Достаточно долго, чтобы понять, что он — любовь моей жизни, — сказала я, защищаясь.

Они замолчали. Я чувствовала, что мать хочет сказать что-то еще.

— Говори, — попросила я.

— Я знала твоего отца четыре года перед тем, как согласилась пойти с ним на свидание, Элинор. Мы встречались еще пять лет и только потом поженились. Ты не можешь достаточно узнать о человеке всего за несколько месяцев.

— Полгода. Я встретила его шесть месяцев назад, — сказала я. Боже, даже я понимала, что это звучит жалко и неловко. От этого я почувствовала себя такой дурой…

— Вот именно! — подал голос отец. — Элинор, это ужасно. Просто ужасно. Нам очень жаль, что тебе так больно, но ты справишься. Я обещаю.

— Но, Чарльз, — вмешалась мать, — важно, чтобы она поняла, что необходимо больше времени для принятия решений. Это именно…

— Слушайте, я не хочу говорить об этом сейчас. Я просто подумала, что вам следует знать, что я вдова.

— Вдова? — переспросила мать. — Нет, я не думаю, что тебе следует считать себя вдовой. Не вешай на себя такой ярлык. От этого тебе будет только труднее выбраться из этой ямы. Как долго вы были женаты? — Я слышала в ее голосе осуждение.

— Полторы недели, — сказала я. Я округлила. Насколько это было печально? Я, черт побери, округлила.

— Элинор, с тобой все будет в порядке, — заверил меня отец.

— Да, — подхватила мать. — У тебя все будет хорошо. Ты снова встанешь на ноги. Надеюсь, ты взяла не слишком долгий отпуск в библиотеке. Ты же понимаешь, что при сокращении бюджета штата это неподходящее время для того, чтобы ставить под угрозу свою работу. Правда, я говорила с одной из моих подруг в совете больницы, и она упомянула, что ее дочь судебный библиотекарь. Она работает напрямую с несколькими известными адвокатами над некоторыми весьма впечатляющими делами. Я могла бы позвонить ей или дать ей твой номер телефона, если ты захочешь. У этой фирмы представительства на обоих побережьях.

Я всегда знала, что мать воспользуется любой возможностью, чтобы напомнить мне, что я могла бы быть лучше, чем я есть. Я могла быть более впечатляющей, чем я есть. У меня есть потенциал получить больше от своей жизни, чем я получаю теперь. И я, в общем-то, не думала, что она упустит такую возможность из страха показаться бесчувственной и неловкой. Но я не подозревала, что она способна настолько ювелирно это проделать. Она говорила, а я слышала, как далеко я оказалась от их планов на мой счет. Так бывает, когда ты единственный ребенок у родителей, когда они хотят больше, но не могут получить ничего, когда они родят детей ради того, чтобы создать уменьшенную версию самих себя. Так бывает, когда они понимают, что ты не собираешься быть такой, как они, и они не знают, что с этим делать.

Меня это всегда беспокоило, пока я не уехала из дома, подальше от них, долой с их осуждающих глаз, прочь от их снисходительных голосов. И это меня не волновало до этого момента. И все потому, что я не нуждалась в них до этого момента. Хотя и сейчас я понимала, что их присутствие в моей жизни не улучшит ситуацию.

— Нет, спасибо, мама, — поблагодарила я, надеясь, что на этом разговор закончится. Что она сдастся и просто решит нажать на меня сильнее в следующий раз.

— Что ж, — произнес отец, — мы чем-то можем тебе помочь?

— Нет, папа. Я просто хотела, чтобы вы знали. Надеюсь, вы хорошо проведете остаток вечера.

— Я сожалею о твоей потере, Элинор. — Мать повесила трубку.

— Мы, правда, желаем тебе самого лучшего, Элси, — добавил отец. Он произнес мое имя, и это застало меня врасплох. Он пытался. Это значило, что он пытался. — Мы просто… Мы не знаем, как… — Я услышала, как он вздохнул и продолжил: — Ты же знаешь свою мать, — и на этом он остановился.

— Я знаю.

— Мы любим тебя.

— Я вас тоже люблю, — ответила я скорее ради приличия, чем повинуясь чувству.

Я нажала на кнопку отбоя.

— Дело сделано, — сказала мне Ана, сжала мою руку, прижала ее к сердцу. — Я так горжусь тобой за этот разговор. Ты по-настоящему хорошо держалась.

Она обняла меня, и я уткнулась лицом в ее тело. Плечо Аны — это мягкое место, чтобы поплакать, но я слышала городские легенды о безопасности материнских объятий, и теперь это звучало как нельзя кстати.

— Ладно, я хотела бы прилечь.

— Давай, — откликнулась Ана. Она убрала со стола тарелки, свою пустую с остатками кленового сиропа и мою чистую, но с блином. — Если захочешь есть, скажи мне.

— Хорошо, — ответила я. Но я уже была в спальне, уже легла и уже знала, что есть мне не захочется. Я смотрела на потолок и не понимала, сколько времени прошло. Я вспомнила, что мобильный Бена где-то все еще существует. Что его номер не умер, как умер он. И я позвонила. Я снова и снова слушала его голос, нажимала на отбой и опять набирала его номер.

ЯНВАРЬ

Это был холодный и дождливый субботний вечер. То есть холодный для Лос-Анджелеса. Пятьдесят градусов[9] и ветер. Ветер начал раскачивать деревья, дождь хлестал наискосок. Было только пять часов, но солнце уже село. Мы с Беном решили отправиться в винный бар неподалеку от моего дома. Ни один из нас не был большим любителем вина, но там была крытая парковка с парковщиком, поэтому заведение показалось нам самым сухим из близлежащих вариантов.

Мы дошли до столика, сняли мокрые пальто и взъерошили волосы. На улице было настолько холодно, что в баре нам показалось так тепло и уютно, как будто мы сидели у костра.

Я заказала салат «Капрезе» и диетическую колу. Когда Бен заказал пасту и бокал пино-нуар, я вспомнила, что фишкой этого места был винный бар.

— О, не надо диетической колы, — сказала я. — Я буду то же самое.

Официант взял наши меню и ушел.

— Ты не обязана заказывать вино, если ты его не хочешь, — заметил Бен.

— С волками жить, знаешь ли…

Вскоре нам принесли наши бокалы, наполовину наполненные темно-красным вином. Мы покрутили бокалы под носом, улыбаясь друг другу, так как ни один из нас не знал толком, для чего это надо делать.

— Ага, слабый запах ежевики и… — Бен сделал глоток, сдержанно, как дегустатор. — Есть древесный привкус, ты не находишь?

— Ммм. — Я отпила из своего бокала, делая вид, что обдумываю. — Да, древесный привкус. С насыщенным полным вкусом.

Мы оба рассмеялись.

— Точно! — сказал Бен. — Я забыл про насыщенный. Любителям вина нравится говорить о напитках, что они насыщенные.

Он сделал несколько глотков.

— Честно говоря, для меня все вина на один вкус.

— Для меня тоже, — ответила я и снова отпила из бокала. Мне пришлось признать, что, хотя я и не могла рассуждать о танинах, базовых нотах или о чем там еще говорят люди, разбирающиеся в вине, вкус все же был великолепный. Еще после нескольких глотков ощущения тоже стали великолепными.

Нам как раз принесли еду, когда телефон Бена зазвонил. Он перевел звонок на голосовую почту, а я попробовала салат. Он принялся за свою пасту, и телефон зазвонил снова. Бен снова проигнорировал звонок. Наконец я не выдержала и спросила:

— Кто это?

— О! — Ему явно не хотелось, чтобы я его об этом спрашивала. — Это девушка, с которой я встречался некоторое время назад. Иногда она напивается и звонит мне.

— Еще нет даже половины восьмого.

— Она немного… Как бы это правильно назвать? Она… любительница развлекаться. Так это вежливо называется?

— Думаю, это зависит от того, что ты пытаешься сказать.

— Она алкоголичка, — признался Бен. — Поэтому я перестал с ней встречаться.

Он произнес это настолько бесстрастно, что застал меня врасплох. Это казалось почти глупостью, потому что было слишком серьезно.

— Она звонит мне время от времени. Наверное, она пытается вызвонить меня на перепихон.

Мне снова захотелось смеяться, когда он использовал слово перепихон, но в глубине души зарождалась ревность. И я чувствовала, как ревность поднимается все ближе и ближе к поверхности.

— А! — Вот и все, что я смогла сказать.

— Я говорил ей, что у меня есть девушка. Поверь мне. Это раздражает больше, чем что-либо другое.

Ревность уже обжигала мою кожу.

— О’кей.

— Ты огорчена?

— Нет, — легко ответила я, как будто и в самом деле не была огорчена. Почему я так поступила? Почему я просто не сказала «да»?

— Ты огорчена.

— Нет.

— Ты расстроилась.

— Нет, не расстроилась.

— Ага, у тебя покраснела грудь, и ты говоришь отрывисто. Это значит, что ты сердишься.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Я просто внимательный.

— Ладно, — сдалась я. — Мне просто… это не нравится. Эта женщина… ты с ней раньше встречался. Кстати, давай признаем, что ты с ней спал. Я не знаю, нравится ли мне то, что она звонит тебе, чтобы заняться этим снова.

— Я понимаю и согласен с тобой. Я просил ее прекратить звонки, — объяснил Бен. Он выглядел не сердитым, но обороняющимся.

— Я знаю, знаю. Я тебе верю, только… Послушай. Мы договорились, что все эти пять недель у нас будут исключительные права друг на друга. Но если ты не хочешь…

— Чего? — Бен давно перестал есть свою пасту.

— Не важно.

— Не важно?

— Когда ты в последний раз виделся с ней? — Зачем я задала этот вопрос, что я пыталась этим доказать, я не знаю. Ты не должна задавать вопросы, на которые тебе не нужны ответы. Этому я так и не научилась.

— Какое это имеет значение?

— Я просто спрашиваю.

— Это было незадолго до того, как я встретил тебя, — ответил он, глядя в свой бокал и отпивая вино, чтобы спрятать от меня свои глаза.

— О каком «незадолго» мы говорим?

Бен смущенно улыбнулся.

— Я видел ее вечером перед тем, как встретился с тобой, — сказал он.

Мне хотелось потянуться через стол и свернуть ему шею. Мое лицо раскраснелось от ревности, легкие будто занялись огнем. Казалось бы, для этого чувства не было причины. Но я не могла мыслить рационально. Мне хотелось наорать на него и сказать, что он поступил неправильно, но он не делал ничего неправильного. Совершенно ничего. Мне не было никакого смысла ревновать. Я просто… Я хотела верить, что Бен был моим. Я хотела верить, что до меня никто не вызывал улыбку на его лице, что до меня ни одна женщина не вызывала у него желания прикоснуться к ней. Внезапно звонившая женщина стала самостоятельной личностью в моей голове. Я увидела ее в красном платье с длинными черными волосами. Возможно, она носит черный кружевной бюстгальтер, и в ее распоряжении наборы трусиков. Возможно, они всегда совпадали по цвету. В моем воображении у нее был плоский живот. В моем воображении она любила быть сверху. Вместо того чтобы признать собственную ревность, вместо того чтобы сказать правду, я собирала факты и пыталась найти способ обвинить его.

— Я просто не знаю, насколько я верю тому, что ты действительно расстался с ней. Я хочу сказать, что женщина не звонит снова и снова, если она знает, что ее отвергнут.

— Это я виноват в том, что она напилась?

— Нет…

— Ты говоришь мне, что ты не знаешь ни одной женщины настолько уверенной в своей привлекательности, что она не слышит слова «нет»?

— Теперь ты говоришь, что эта женщина — горячая штучка? — Я бросила ему вызов.

— Какое это может иметь значение?

— Значит, она хороша в постели, — констатировала я.

— Почему ты настолько не уверена в себе именно сейчас?

Какого черта!

В этом не было необходимости. Я могла бы остаться за столиком. Я могла бы доесть заказанное блюдо и попросить Бена отвезти меня к нему домой и остаться там. Я многое могла бы сделать. У меня было множество вариантов. Но в тот момент я чувствовала себя так, будто у меня только один вариант. И этот вариант заключался в том, чтобы встать, надеть пальто, сквозь зубы назвать его козлом и уйти.

Только стоя под дождем на парковке без парковочного талона, я начала раздумывать над всеми вариантами, которыми я располагала. Я видела Бена через окно ресторана. Он оглядывался в поисках официанта. Увидев одного, подозвал его жестом, вручил ему наличные и схватил куртку. А я просто стояла снаружи под холодным дождем, кутаясь в пальто, немного дрожа и гадая, что ему сказать, когда он выйдет. Я начинала чувствовать себя довольно глупо из-за своего поведения. У меня возникло ощущение, что глупость моего ухода заслонила его бесчувственность.

Пока он шел к дверям, я через стекло увидела, что он проверяет телефон, экран которого снова зажегся. Я увидела, что он в третий раз за десять минут переводит звонок на голосовую почту, и я снова разозлилась. Ревность была такой уродливой. Она заставляла меня чувствовать себя безобразной.

Когда Бен распахнул дверь, до меня долетел поток теплого воздуха. Когда дверь закрылась, я снова оказалась во власти леденящего холода.

— Элси… — начал Бен. Я не могла понять его тон. Я не знала, будет ли он каяться, оправдываться или злиться, поэтому прервала его.

— Послушай, — сказала я, плотнее заворачиваясь в пальто и повышая голос, чтобы он услышал меня сквозь шум колес автомобилей, проезжавших по неглубоким лужам. — Возможно, я веду себя в данную минуту не слишком хорошо, но ты был чертовски не прав, говоря мне такое!

— Ты не можешь просто так взять и уйти от меня из этого проклятого ресторана! — выкрикнул он. До этого я не слышала, чтобы он так кричал.

— Я могу делать все, что мне…

— Нет! Ты не можешь. Ты не можешь наказывать меня за то, что произошло до встречи с тобой, и ты не можешь наказывать меня за то, что Эмбер…

— Не произноси ее имя!

— Это не имеет значения! — сказал он мне. — Если бы ты знала, что я думаю о тебе и что я думаю о ней, это не имело бы значения. — Он поперхнулся собственными словами. Потому что капли дождя попали ему в рот.

— Что это вообще значит? Ты не думаешь, что если бы ситуация была противоположной…

— Я бы тоже ревновал, да. Представить, что другой парень дотрагивается до тебя или ты… дотрагиваешься до него. Да. Я бы ревновал.

— Видишь?

— Но я бы не бросил тебя посреди ресторана, чтобы ты выглядела как идиотка. Я бы не стал так тебя волновать.

— Да брось! Ты не волновался.

— Нет, Элси, нет, я волновался.

— Ну и что, по-твоему, могло произойти?

— Не знаю! — Он снова повысил голос. Мне было очень холодно. Дождь шумел так громко. — Я подумал, может быть, все…

— Кончено?

— Не знаю!

— Ничего не закончено, — сказала я. — Да, я расстроилась, но это не значит, что я не хочу… — Мне вдруг захотелось обнять его и убедиться в том, что он знает, что я никуда не уйду. Его уязвимость была такой нежной и трогательной, что я почти не могла выносить ее. Я протянула руку и улыбнулась ему. — И потом, мы не можем расстаться еще несколько недель.

Бен не улыбнулся.

— Это не смешно, — бросил он. Он ссутулился, будто защищаясь от дождя. — Я не хочу тебя потерять.

Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала ему то, о чем он, по моему разумению, уже не мог не знать:

— Бен Росс, я от тебя не ухожу.

Прежде чем я успела произнести последний слог, он бросился ко мне, прижался всем телом к моему телу, губами к моим губам. Это было как-то дико. Наши зубы стукнулись, губа Бена поранилась. Но в это мгновение я поняла, что Бен любит меня, откровенно и по-настоящему, когда не всегда сияет радуга и порхают бабочки, когда порой возникает страх. В этом поцелуе я чувствовала его страх и чувствовала в облегчении, накрывшем его, безрассудство. Это опьяняло и помогало мне чувствовать себя не такой одинокой. То, что мы чувствовали друг к другу, тоже заставляло совершать глупости.

Бен наконец оторвался от меня, и я пожалела об этом. Я почти забыла о том, что мы на людях, под дождем.

— Прости меня, — попросил он, прикладывая большой палец к своей кровоточащей губе.

— Нет, это ты прости меня. — Я вытащила бумажный платок из кармана пальто и сама промокнула ему губу. Его пальцы сомкнулись на моем запястье и убрали мою руку от его губ. Бен снова поцеловал меня. Нежно.

— Ты очень сексуальная, — сказал он мне, выуживая телефон из кармана куртки. Он нажал несколько цифр и наконец произнес: «Привет, вы позвонили на голосовую почту Бена Росса. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Если вы хотите спросить, что я буду делать позднее сегодня вечером, то я занят. Не трудитесь спрашивать, потому что я занят. С этого момента я буду занят всегда». — Он нажал кнопку отбоя и посмотрел на меня.

— Ты не обязан был это делать, — заметила я. Бен улыбнулся.

— Нет, — не согласился он, доставая из кармана парковочный талон. — Я действительно надеюсь, что она перестанет звонить. Между нами ничего не будет. Я сильно влюблен в другую.

Я рассмеялась, а он протянул билет парковщику.

— Кстати, другая — это ты, — четко произнес он и прикрыл своей курткой мою голову, чтобы защитить от дождя.

— Я догадалась.

— Ты все еще голодна? — спросил Бен. — Потому что я голоден, а мы точно не можем вернуться в этот ресторан.

ИЮНЬ

«Привет, вы позвонили на голосовую почту Бена Росса. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Если вы хотите спросить, что я буду делать позднее сегодня вечером, то я занят. Не трудитесь спрашивать, потому что я занят. С этого момента я буду занят всегда».

«Привет, вы позвонили на голосовую почту Бена Росса. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Если вы хотите спросить, что я буду делать позднее сегодня вечером, то я занят. Не трудитесь спрашивать, потому что я занят. С этого момента я буду занят всегда».

«Привет, вы позвонили на голосовую почту Бена Росса. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Если вы хотите спросить, что я буду делать позднее сегодня вечером, то я занят. Не трудитесь спрашивать, потому что я занят. С этого момента я буду занят всегда».

Я слушала его голос снова и снова, пока не выучила наизусть все изменения интонации и паузы, пока я не начала слышать сообщение даже тогда, когда оно не звучало. И потом я набрала снова.

На этот раз я не услышала сообщение. Трубку сняла Сьюзен.

— Элси! Иисусе! Прекрати это, ладно? Оставь меня в покое. Я не могу этого больше выносить! Его похоронят! Как ты и хотела. А теперь прекрати.

— А… — выдавила я, слишком ошарашенная, чтобы ответить.

— До свидания, Элси!

Свекровь повесила трубку.

Я сидела оцепеневшая и просто смотрела прямо перед собой, не фокусируя взгляд, но уставившись на пятнышко на потолке. Она могла бы отключить звонок, подумала я. Она могла бы отключить телефон. Но она не сделала этого. Вместо этого ей захотелось наорать на меня.

Я снова набрала номер Бена, и Сьюзен ответила.

— Проклятье! — рявкнула она.

— Если вы хотите сидеть и делать вид, что вы знали все о своем сыне, то пожалуйста. Живите ложью, если хотите. Но не пытайтесь утащить меня следом за собой. Я его жена. Он боялся сказать вам обо мне в течение шести месяцев. Шесть месяцев он приезжал в ваш дом с намерением рассказать вам, что влюбился, и шесть месяцев он этого не делал, потому что думал, что вы слишком расстроитесь и не справитесь с этим известием. Поэтому — да, он скрыл эту новость от вас. И я позволила ему это, потому что любила его. Вы хотите злиться на него. Пожалуйста. Вы хотите отрицать то, что случилось. Пожалуйста. Мне действительно уже все равно, Сьюзен. Но я потеряла мужа. И я буду звонить на его долбаный телефон снова, и снова, и снова, если я этого захочу, потому что я тоскую по его голосу. Поэтому выключите телефон, если вам это нужно, но это ваша единственная возможность.

Сьюзен с минуту молчала, и мне захотелось повесить трубку, но мне также хотелось услышать, что она скажет в свое оправдание.

— Смешно слышать, что ты считаешь шесть месяцев долгим периодом времени, — заявила моя свекровь и повесила трубку.

Ярость вынесла меня из спальни. Ярость надела на меня туфли. Когда Ана спросила, что я делаю, моя ярость ответила ей, что я скоро вернусь. Ярость вытолкнула меня из квартиры в июньскую жару и оставила меня там.

Я стояла на улице, не зная толком, что я чувствую или что мне следует делать. Я долго стояла там, потом развернулась и вошла в дом. От этой проблемы нельзя было уйти. От такого не остынешь.


— Я должна выбрать наряд на завтра, — сказала я, вернувшись в квартиру.

— Нет, не должна, — ответила Ана. — Я достала то, что ты наденешь. Тебе не следует думать об этом.

— И что я надену? — Я посмотрела на нее благодарно и сконфуженно.

— Я попыталась найти идеальное сочетание сексуальной привлекательности и приличий, поэтому ты наденешь то длинное черное платье-рубашку без рукавов, которое я нашла, и черные лодочки. И я купила тебе вот это. — Ана вытащила что-то из-под дивана. Мне вдруг пришло в голову, что диван служил ей кроватью вот уже несколько дней, когда на нем не спала я, предпочитая не ложиться в свою постель.

Она протянула мне коробку. Я поставила ее перед собой и сняла крышку. Внутри коробки оказалась маленькая черная шляпка с тонкой короткой черной вуалью. Это был ужасный подарок, за который невозможно сказать «спасибо» или сказать, что всегда о нем мечтала. Но каким-то образом этот крохотный подарок заполнил маленькую часть огромной дыры в моем сердце.

Я медленно протянула руку, осторожно вытащила шляпку из коробки. Она была уложена в мягкую бумагу. Я переставила коробку с колен на пол и надела шляпку. Я посмотрела на Ану, чтобы она помогла мне надеть ее прямо, все сделать правильно. Потом я вошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало.

В первый раз после смерти Бена я выглядела как вдова. В первый раз после того, как я его потеряла, я почувствовала, что узнаю женщину в зеркале. Это была я, убитая горем и потерявшая часть себя. Овдовевшая. Увидеть себя такой стало огромным облегчением. Я чувствовала себя настолько неуверенно в своем вдовстве, что, увидев себя в этом облике, я успокоилась. Мне захотелось побежать к Сьюзен и сказать: «Посмотрите на меня. Разве я не выгляжу как женщина, потерявшая мужа?» Если я буду выглядеть в соответствии с ролью, все мне поверят.

Ана встала за моей спиной. Плечи ее ссутулились, она сложила ладони вместе, переплела пальцы. Моя подруга была явно не уверена, что она не совершила огромную ошибку, подарив мне такой подарок, который каждая надеется не получить никогда. Я повернулась к ней и сняла шляпку. Она помогла мне.

— Спасибо, — поблагодарила я, сжав ее плечо. По какой-то причине в эту минуту мне не требовалось положить на него голову. — Красивая шляпка.

Ана пожала плечами, ее голова чуть опустилась, когда она ссутулилась.

— Ты уверена? Это не слишком? Не слишком… macabre?[10]


Я не знала, что означает это слово, поэтому просто покачала головой. Что бы плохое она ни думала о своем подарке, она ошибалась. В сложившихся обстоятельствах он мне понравился.

— Ты подруга, которую я никогда бы… — Я поперхнулась словами, не в силах смотреть ей в глаза. — Никто не заслуживает такой замечательной подруги, как ты, — сказала я. — За исключением, может быть, тебя.

Ана улыбнулась и воспользовалась моим временным просветлением, чтобы шлепнуть меня по бедру.

— Что я могу сказать, детка? Я тебя люблю. И всегда любила.

— Следует ли мне примерить весь наряд? — спросила я, охваченная внезапным желанием сыграть в старую игру в переодевание. Мы с Аной играли в нее в колледже. Мы по очереди уходили в ванную комнату и пытались придумать самый причудливый наряд друг для друга. В этот раз все было иначе. Все было намного, намного печальнее, но… такую игру в переодевание предложила нам жизнь, и Ана была со мной.

— Давай. Я подожду снаружи.

Я убежала в спальню и увидела, что Ана отложила мое платье и туфли. Я быстро надела их, добавив черные колготки, чтобы завершить ансамбль и приглушить сексуальность вуали и голых ног.

— Прилично быть сексуальной вдовой? — крикнула я ей, надевая вторую лодочку.

Ана засмеялась.

— Лично я никогда такую не видела, — ответила она.

Я переступила порог спальни, чтобы выйти в коридор. В этот момент я поскользнулась на каблуке, щиколотка подвернулась. Я шлепнулась. Несколько мгновений Ана смотрела на меня, не зная, что делать. Она не знала, засмеюсь я или заплачу. Думаю, она была в ужасе оттого, что я заплачу, благо повод для этого был. Но мне плакать не хотелось. Я посмотрела на подругу и почувствовала, как в животе зарождается смех. Я почувствовала, как он расходится кругами по моему телу. И наконец смех одолел меня.

— О боже, — вымолвила я, плача и задыхаясь. — Ох!

Ана тоже начала громко смеяться.

— Ха-ха-ха! — захохотала она и шлепнулась на пол рядом со мной. — Не знаю, почему, — сказала она и резко вдохнула, — не знаю, почему это было так смешно.

— Но это действительно было смешно, — ответила я, смеясь вместе с ней. Думаю, если бы ее не было рядом, я бы перестала смеяться раньше, но звук ее смеха заставлял смеяться и меня. Мой смех становился все более диким и неадекватным. Он становился громким и свободным. Ана вытерла глаза, взяла себя в руки, но, посмотрев мне в глаза, она снова расхохоталась. Когда я наконец успокоилась, голова моя стала легкой.

— Ох! — протянула я, стараясь успокоиться. Мне было так хорошо. Я чувствовала в своем теле легкость. Потом я поймала свое отражение в зеркале и вспомнила, почему я тут. Почему я, одетая в черное, сижу на полу в середине дня в пятницу. Бен умер. И я возненавидела себя за смех. Я возненавидела себя за то, что забыла, пусть даже на десять секунд, мужчину, которого я любила.

Ана поняла, что мое настроение изменилось. Отдых от нашего горя закончился, и я снова нуждалась в поддержке. Она первой поднялась с пола, отряхнулась и подала мне руку. Я неловко встала, сверкнув нижним бельем, пытаясь держаться как леди. Нет, как леди — этого недостаточно. Как вдова. Вдовам нужно еще больше выдержки. Вдовы никогда не сверкают нижним бельем перед другими людьми.


Намного дерьмовее не стало.

Утром, когда мы с Аной выехали из Лос-Анджелеса, было жарко. В округе Ориндж стало еще жарче. Жара была более липкой, более потной и более ужасной во всех отношениях. В Южной Калифорнии всегда теплее, чем в других частях страны, и предполагается, что влажность там ниже. Но этим июньским утром было жарко, как в аду, а я была одета во все черное.

Мы не опоздали, но и не приехали заранее. Мы не приехали настолько раньше, как должна была бы приехать вдова покойного. Сьюзен уставилась на меня, пока я шла к могиле. Она, вероятно, приехала раньше на целых сорок пять минут. Мне хотелось сказать ей, что мы не приехали заранее потому, что я готова была вообще не ехать, потому что я отказывалась сесть в машину. Потому что я бросилась на лужайку перед моим домом и сказала Ане, что я искренне верю в то, что если я пойду на похороны Бена, то он никогда не вернется. Я сказала ей, что я хочу остаться тут и ждать, и черная тушь текла по моим щекам. «Я не могу отказаться от него», — сказала я Ане, как будто присутствие на его похоронах было бы предательством, а не данью памяти.

Мы приехали вовремя только потому, что Ана подняла меня с земли, посмотрела мне в глаза и сказала: «Он никогда не вернется. Пойдешь ты на похороны или не пойдешь. Поэтому садись в машину. Это последнее, что ты можешь сделать вместе с ним».

Теперь Ана стояла рядом со мной, одетая в черный брючный костюм. Я бы рискнула предположить, что она сделала это, чтобы позволить мне блеснуть, как будто это была моя свадьба. Сьюзен была в черном свитере и черной юбке. Ее окружали молодые люди в черных костюмах и несколько пожилых женщин в черных или темно-синих платьях. Мы стояли на траве. Высокие каблуки моих лодочек вонзились в землю, и я погрузилась в нее как будто в зыбучие пески. Пошевелить ногами означало вытащить каблуки из земли, как будто они были мини-лопатами. Я осуществляла аэрацию земли на кладбище.

Я слышала речь пастора. Вернее, я слышала, как он говорит, но слова разобрать не могла. Я решила, что это тот же пастор, который совершал панихиду по отцу Бена несколько лет назад. Я не знала, как он правильно назывался. Я не знала, насколько религиозна Сьюзен. Я только знала, что он говорит о загробной жизни, в которую я не верила, о боге, которому я не доверяла. Я стояла опустив голову, исподтишка разглядывая людей вокруг, которых не знала. Едва ли мне когда-то приходило в голову, что я буду присутствовать на похоронах мужа, будь то именно Бен или воображаемый муж, которого я представляла до встречи с Беном. Но если я это и делала, я бы ожидала, чтобы буду знать людей на похоронах.

Я посмотрела вокруг и увидела тех, кто, как я предполагала, были его дядями и тетями, кузенами или соседями. Я перестала угадывать, кто они такие, потому что от этого угадывания у меня появилось чувство, что я не знала Бена. Но я знала Бена, я просто еще не встречалась с этой его частью.

Моя сторона похорон выглядела как студенческое братство на школьных танцах. Пришли друзья Бена и его бывший сосед по комнате. Это были мужчины, у которых один приличный костюм, которые едят пиццу каждый вечер и играют в видеоигры по вечерам. Таким был и Бен, когда он был тут, этими людьми он окружил себя. Хорошо, что они все пришли, какими бы безымянными и безликими они ни чувствовали себя в этой толпе. Ана стояла рядом со мной, одна из немногих женщин нашего возраста среди присутствующих. Бен не дружил с большим количеством женщин, а бывшие подружки были бы не к месту. Некоторые из моих подруг предложили приехать, те, кто встречался с Беном несколько раз или выходил куда-нибудь вместе с нами. Я сказала, чтобы Ана им отказала. Я не была уверена, как реагировать на этих людей в контексте сложившейся ситуации. Я не была уверена в том, как быть хозяйкой для них в том месте, где я чувствовала себя гостьей.

Когда голос пастора умолк, я почувствовала, что настал мой черед говорить. У меня отлегло от сердца, когда он жестом указал на Сьюзен.

Она подошла к могиле и открыла крафтовую папку. Может быть, мне тоже следовало принести крафтовую папку? Я почти ничего не приготовила. Обдумывать то, что надо сказать, было так ужасно, так болезненно, что я просто этого не сделала. Я не смогла. Я решила, что буду импровизировать. Потому что нет ничего хуже, чем лежать в постели и обдумывать, что сказать над мертвым телом твоего мужа, верно? По крайней мере, я так думала до того момента, когда увидела идеально подготовленную папку Сьюзен. Она не залила ее слезами и не порвала ее. Она не загибала от страха уголки. Папка была прямая как доска. Я могла бы держать пари, что на листах внутри текст не написан от руки, а напечатан.

— Я хочу начать со слов благодарности всем, кто пришел сюда сегодня. Я знаю, что никто не хотел бы так провести субботнее утро. — Она хмыкнула, и все остальные издали звук, похожий на короткий смешок, чтобы она могла говорить дальше. — Некоторые из вас были со мной несколько лет назад, когда мы с Беном прощались со Стивеном. Я помню, как сказала тогда, что Стивен хотел бы, чтобы мы радовались этому дню. Он бы хотел, чтобы мы улыбались. Я точно знала это, так как мы со Стивеном говорили об этом перед его смертью. Мы вместе легли в больницу, когда узнали, что лучше ему не станет, когда узнали, что конец близок. И, как я уже говорила, он сказал мне: «Пусть будет весело, Сьюзи. У меня была веселая жизнь, пусть и это будет весело». У меня не было возможности провести с Беном его последние мгновения. — Ее лицо начало морщиться, она посмотрела вниз и взяла себя в руки. — Но во многом он был похож на своего отца, и я могу сказать вам, что Бен хотел бы того же. В его жизни тоже было много веселья, и нам следовало бы постараться и найти что-то веселое в его смерти. Это жестоко и больно, но в церемонии прощания нужно постараться отыскать и радостные моменты. И я обещаю попытаться сделать этот день днем празднования памяти Бена. Я благодарю Бога за каждый день, проведенный с ним, с ними обоими. Мы можем оплакивать уход Бена, но я пытаюсь, я выбираю, я… — Она горестно рассмеялась. — Я изо всех сил стараюсь вместо этого думать о том времени, которое Бен был в моей жизни, как о подарке Господа. Это время было короче, чем мне бы хотелось, но тем не менее оно было чудесным. — На краткий миг она встретилась со мной глазами, а потом ее взгляд вернулся к тексту. — Не важно, сколько дней у нас было с ним, они были подарком. Поэтому в духе празднования его памяти я хотела бы рассказать вам историю об одном из моих любимейших моментов в жизни Бена.

Ему было восемнадцать лет. Он уезжал в колледж. Как многие из нас знают, он поступил в колледж неподалеку, всего в часе или двух часах езды от нашего дома. Но он впервые уезжал от меня, и я была в ужасе. Мой единственный сын уезжал! Все лето я проплакала, пытаясь скрыть это от него, пытаясь сделать так, чтобы он не испытывал чувства вины. Наступил день, когда его нужно было везти в колледж. Хотя нет, подождите.

Сьюзен остановилась. Она уже не читала по бумажке.

— Другой части присутствующих я скажу, что в нашем доме есть гостевая ванная комната, которой мы никогда не пользуемся. Никто никогда ею не пользуется. Это была большая семейная шутка, так как годами ничья нога не ступала в гостевую ванную. На первом этаже у нас есть ванная, которой пользуются гости, и дополнительная ванная комната наверху. Я решила, что это будет гостевая ванная, и настояла на том, что ее нужно переделать. Она должна была стать роскошной, ведь ею будут пользоваться гости. Но ни один гость ни разу в нее не зашел. Мне ни разу даже не пришлось убирать ее.

Как бы там ни было, — продолжала она, — когда мы со Стивеном привезли Бена в колледж и занесли его последние вещи в его комнату, я начала плакать прямо перед его новым соседом и его родителями. Для Бена это было ужасно, но он этого не показал. Он проводил меня до машины, обнял нас с отцом и сказал: «Мама, не волнуйся. Я приеду в следующем месяце и останусь на уик-энд, хорошо?» Я кивнула. Я знала, что если не уеду сию же секунду, то уже никогда не смогу этого сделать. Поэтому я села в машину, и мы со Стивеном уже отъезжали, когда Бен поцеловал меня на прощание и произнес: «Когда тебе станет грустно, загляни в гостевую ванную». Я попросила его объяснить, что он имеет в виду, но он улыбнулся и просто повторил свои слова. Я не стала настаивать. Но, добравшись до дома, я побежала туда. — Сьюзен рассмеялась. — Я не могла ждать ни минуты. Я включила свет и увидела, что он написал «Я люблю тебя» мылом поперек зеркала. А в самом низу приписал: «И ты сможешь сохранить это навечно, потому что этого никто никогда не увидит». Я так и поступила, и надпись до сих пор там. Не думаю, что хотя бы еще один человек видел ее.

Я посмотрела на землю как раз вовремя, чтобы увидеть, как слезы падают с моего лица на туфли.

ЯНВАРЬ

Это был последний день перед окончанием нашей пятинедельной сделки. Последние четыре недели и шесть дней мы с Беном проводили все свободное время вместе, но ни одному из нас не было разрешено произносить такие слова, как бойфренд, подруга и особенно я люблю тебя. Я очень ждала следующего дня. Мы провели день в постели, читая журналы (я) и газеты (он), и он пытался убедить меня, что завести собаку — это хорошая идея. Все началось из-за фотографий собак, которым искали новых хозяев, в отделе объявлений.

— Ты только посмотри на этого. Он слепой на один глаз! — сказал Бен, подпихивая мне под нос газету. Кончики его пальцев были покрыты типографской краской. Я могла думать только о том, что он перепачкает ею мое белое постельное белье.

— Я его вижу! — ответила я, откладывая журнал и поворачиваясь к Бену. — Он очень, очень милый. Сколько ему?

— Два года! Ему всего два года, и ему нужен дом, Элси! Мы можем ему помочь!

Я выхватила у него газету.

— Мы ничего не можем. Мы не говорим о том, что могло бы продвинуть вперед наши отношения в любом виде и в любой форме. А собака почти наверняка сделает это.

Бен забрал газету.

— Да, но наш договор заканчивается завтра, а этого пса могут забрать сегодня!

— Что ж, если его заберут сегодня, значит, он в порядке, верно? Нам незачем вмешиваться и помогать ему, — заявила я, улыбаясь Бену и поддразнивая его.

— Элси! — Он покачал головой и заговорил намеренно детским голосом: — Сначала, когда я говорил, что пес не найдет хороший дом и что это меня беспокоит, я был не совсем честен насчет своих чувств к этому псу.

— Не был честен? — переспросила я с фальшивым ужасом.

— Нет, Элси, не был. И я думаю, ты это поняла.

Я покачала головой:

— Ничего подобного.

— Я хочу этого пса, черт побери! Я не хочу, чтобы его забрал кто-то другой! Мы должны взять его сегодня!

До этого момента мы шутили, но у меня появилось ощущение, что, если я скажу, что поеду за собакой в этот день, Бен оденется и через считаные минуты будет сидеть в машине.

— Мы не можем взять собаку! — со смехом заявила я. — У кого из нас он будет жить?

— Он будет жить здесь, и я буду заботиться о нем.

— Здесь? В моем доме?

— Ну, я не могу держать его у себя дома! Это просто помойка!

— То есть на самом деле ты хочешь, чтобы я взяла собаку, а ты хочешь играть с ней.

— Нет, я буду заботиться о собаке вместе с тобой, и это будет наша собака.

— Ты жульничаешь. Это… это продвигает наши отношения вперед. Это огромный… просто огромный… я хочу сказать…

Бен засмеялся. Он видел, что заставляет меня нервничать. Разговор начал сползать на совместное проживание, и я горела желанием обсудить эту идею. Мне настолько этого хотелось, что я смутилась и сделала все, чтобы это скрыть.

— Отлично, — резюмировал Бен, одной рукой обнимая меня, а другую закинув на подушку сзади. — Я больше не буду говорить об этом сегодня. Но если до завтра Бастера никто не возьмет, мы можем это обсудить?

— Бастера? Ты хочешь назвать пса Бастером?

— Я не называл этого пса! В объявлении сказано, что его кличка Бастер. Если бы это зависело от меня, то мы бы назвали пса Соник. Потому что это замечательная кличка.

— Я не возьму собаку и не назову ее Соник.

— Хорошо, а как насчет Бандита?

— Бандита?

— Ивел Книвел?[11]

— Дело кончится тем, что сокращенно ты будешь звать его Ивл[12]. Это ужасно.

Бен захохотал.

— Пожалуйста, только не говори мне, что ты бы назвала собаку Флаффи или Куки.

— Если бы я собиралась завести собаку, то я бы назвала ее в соответствии с тем, как она выглядит. Понимаешь? Действительно принимая в расчет качества собаки.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты самая скучная женщина на планете? — с улыбкой спросил меня Бен.

— Только что сказали, — отозвалась я. — Который час? Думаю, осталось мало времени до встречи с Аной.

— Сейчас пять сорок семь вечера, — сказал он.

— Ах! — Я выпрыгнула из кровати и влезла в джинсы. — Мы уже опаздываем!

— Мы встречаемся с ней в шесть? — уточнил Бен, не двигаясь с места. — Она всегда опаздывает.

— Да! Да! Но мы все равно должны приехать вовремя! — Я протянула руку в поисках бюстгальтера. Мне не нравится, как моя грудь выглядит в определенных ракурсах, поэтому я обнаружила, что бегаю по комнате, прикрывая ее одной рукой.

Бен встал.

— Хорошо. Мы можем просто проверить, будет ли она вовремя?

Я на мгновение прекратила поиски и уставилась на него.

— Что? Нет. Мы должны выехать немедленно!

Бен засмеялся.

— Хорошо, я доставлю нас на место в шесть часов пять минут, — пообещал он, надевая брюки и набрасывая рубашку. Он оказался готов, а мне до этого еще было далеко.

— О’кей, о’кей! — Я вбежала в ванную, чтобы проверить, не оставила ли я бюстгальтер там. Бен последовал за мной, помогая в поисках. Он нашел бюстгальтер раньше меня и бросил его мне.

— Ради меня тебе не стоит прикрывать грудь. Я знаю, что ты думаешь, будто она выгляди недостаточно хорошо, когда ты наклоняешься, но ты ошибаешься. Поэтому в следующий раз пусть она будет свободна от оков, детка.

Я посмотрела на него в изумленном молчании.

— Ты чертовски странный, — сказала я.

Бен подхватил меня так, словно я весила три фунта. Мое тело было прямым, ноги сжаты, руки лежали на его плечах. Он посмотрел на меня и поцеловал мою ключицу.

— Я странный, потому что люблю тебя?

Думаю, он был так же потрясен, что сказал это, как и я.

— Люблю части твоего тела, я хочу сказать. — Он поставил меня на пол. — Я хочу сказать, части твоего тела. — Бен слегка покраснел, когда я нашла рубашку и надела ее. Я улыбнулась ему так, словно он был ребенком, который самым очаровательным образом спрятал ключи от моей машины.

— Ты не должен был этого говорить, — поддразнила я его, крася ресницы и надевая туфли.

— Проигнорируй это, пожалуйста! — Бен уже ждал меня у двери.

— Не думаю, что смогу это проигнорировать! — ответила я, когда мы выходили из квартиры.

Мы сели в машину, Бен завел мотор.

— Я действительно сожалею об этом. Это просто сорвалось с языка.

— Ты нарушил правила!

— Я знаю! Знаю. Мне уже неловко. Это… — Его голос прервался, когда мы поехали по улице. Он делал вид, что сосредоточен на вождении, но я могла сказать, что все его существо сосредоточилось на этой фразе.

— Это что?

Бен вздохнул, неожиданно серьезный.

— Я придумал всю эту пятинедельную историю, потому что боялся, что я скажу тебе о своей любви слишком рано, а ты не ответишь мне тем же, и мне будет неловко. И вот он я, прождавший все эти дни, чтобы сказать тебе… И я все равно сказал слишком рано, а ты мне не ответила тем же, и мне неловко. — Конец фразы он отыграл как шутку, но это не было шуткой.

— Эй! — Я схватила его за руку. Он остановился на красный сигнал светофора. Я повернула его голову к себе и заглянула в глаза. — Я тоже тебя люблю, — призналась я. — Вероятно, я полюбила тебя раньше, чем ты меня. Я ждала практически весь месяц, чтобы сказать тебе об этом.

Его глаза казались стеклянными, и я не смогла сказать, навернулись ли на них слезы или у него все было отлично. Как бы там ни было, он поцеловал меня и выдерживал мой взгляд до тех пор, пока другие водители не начали нам сигналить. Внимание Бена мгновенно переключилось на дорогу.

— У меня был целый план! — со смехом сказал он. — Я собирался завтра рано проснуться, пойти в ванную и написать «Я люблю тебя» мылом на зеркале.

Я тоже засмеялась.

— Что ж, ты все еще можешь сделать это завтра, — сказала я, гладя его руку. — Это все равно будет значить для меня очень многое.

Бен засмеялся.

— Тогда ладно, может быть, я напишу.

И он сделал это. И я долго не стирала надпись.

ИЮНЬ

Я не могла не сочувствовать Сьюзен после ее надгробной речи. Она заставила меня любить моего мужа еще сильнее, чем я любила его при жизни.

Сьюзен вернулась на свое место у могилы, и пастор пригласил меня выйти вперед. Я чувствовала, что нервничаю и от этого обливаюсь потом, хотя и без того было достаточно жарко.

Я вытащила каблуки из земли и встала в изголовье могилы Бена. С минуту я просто смотрела на ящик, понимая, что находится внутри, зная, что всего несколькими днями раньше это тело надело кольцо мне на палец. Зная, что совсем недавно это тело село на велосипед и поехало вверх по улице, чтобы купить мне хлопья для завтрака. Это тело любило меня. Говорят, что выступление перед аудиторией и смерть — это два самых стрессовых события в жизни человека. Поэтому я простила себя за то, что едва не потеряла сознание от страха.

— Я… — начала я. — Я… — Я замолчала. С чего мне начать? Мой взгляд снова упал на гроб, стоящий передо мной, и я запретила себе смотреть на него. Я могла развалиться на части, если бы продолжила думать о том, что я делаю. — Спасибо, что вы пришли. Я хочу представиться тем, кто меня не знает. Меня зовут Элси, и я была женой Бена.

Мне надо было дышать. Мне просто надо было дышать.

— Я знаю, что вы все, вероятно, уже узнали о том, что мы с Беном тайно поженились всего за несколько дней до того, как он умер, и я… понимаю, что это ставит всех нас в трудное положение. Мы чужие друг другу, но нас объединяет огромная утрата. Мы с Беном встречались совсем недолго перед тем, как поженились. Я знала его не слишком долго. Я это признаю. Но то короткое время, что я была его женой, стало определяющей частью моей жизни.

Он был хорошим человеком с большим сердцем, и он любил всех вас. Я слышала так много историй о каждом… Я слышала, тетя Мэрилин, о том, как вы застукали его писающим у вас на заднем дворе. Бен говорил мне, Майк, что, когда вы с ним были маленькими и играли в сыщиков и воров, вы оба были ворами, поэтому сыщиков никто не хотел изображать. Эти истории были частью того, за что я полюбила его за такое короткое время. И еще они часть того, что заставляет меня чувствовать близость к вам.

Мне хотелось заглянуть этим людям в глаза, когда я произносила их имена, но, честно сказать, я не была уверена, кто из пожилых дам Мэрилин, а кто из молодых людей Майк. Мои глаза сканировали людей, смотревших на меня и на краткий миг переводивших взгляды на Сьюзен. Она опустила голову, уткнувшись подбородком в грудь.

— Думаю, мне просто хочется, чтобы вы все знали, что в конце жизни у него был человек, который любил его глубокой и чистой любовью. У него был человек, который верил в него. Я хорошо заботилась о нем, поверьте, я делала это. И, как человек, последним видевший его живым, я могу сказать вам, что он был счастлив. Он нашел для себя счастливую жизнь. Он был счастлив.

Когда я возвращалась на свое место, Сьюзен встретилась со мной взглядом. На этот раз она кивнула и снова опустила голову. Пастор отступил назад к могиле, и мои мысли унеслись куда-то далеко, подальше от этого места.

Я стояла рядом с Аной. Она обняла меня и сжала. Пастор предложил Сьюзен и мне маленькие совочки, чтобы посыпать гроб землей. Мы обе выступили вперед и взяли их, но Сьюзен взяла землю рукой, а не совком, и аккуратно бросила ее на гроб Бена, поэтому я поступила так же. Мы стояли там, вместе, но отдельно, бок о бок, высыпая землю из рук. Я почувствовала ревность к земле, которая проведет так много лет рядом с телом Бена. Когда я высыпала остатки земли и Сьюзен двинулась обратно к своему месту в толпе, наши руки коснулись друг друга, мизинцы встретились. Я инстинктивно замерла, а она схватила мою руку, пусть на долю секунды, и сжала ее, не посмотрев на меня. На секунду мы были в нашем горе вместе, а потом она вернулась на свое место, а я отошла на свое. Мне хотелось подбежать к ней. Мне хотелось обнять ее и сказать: «Посмотрите на то, чем мы могли бы быть друг для друга». Но я этого не сделала.


Я направилась обратно к машине и попыталась подготовиться к следующему этапу этого дня. Мысленно я разбила его на крошечные эпизоды. Мне нужно было просто сидеть на переднем сиденье, пока Ана везла нас к дому Сьюзен. Мне просто нужно было поставить одну ногу на землю после того, как она припарковалась. Потом нужно было поставить другую ногу. Я просто должна была не плакать, направляясь к ее дому. Я просто должна была отвечать испуганной улыбкой другим людям, присутствующим на похоронах, когда мы вместе входили в дом. Я продумала эти шаги до того, когда мы припарковались возле дома Сьюзен и наша машина стала одной из длинной череды машин, выстроившихся вдоль тротуара. Знали ли об этом соседи? Смотрели ли они на занятую автомобилями улицу и думали: «Бедная Сьюзен Росс. Теперь она потеряла еще и сына»?

Я вышла из машины и расправила платье. Я сняла шляпку с вуалью и оставила ее на переднем сиденье машины Аны. Она заметила это и кивнула.

— Слишком театрально для помещения, — сказала она.

Если бы я открыла рот, я бы заплакала и расплескала свои чувства по этому тротуару. Я просто опустила голову и сжала губы, приказывая комку в горле отступить, позволить мне сделать это. Я сказала себе, что смогу плакать всю ночь. Я смогу плакать всю оставшуюся жизнь, если только мне удастся через это пройти.

Оказавшись перед домом Сьюзен, я поразилась его размерам. Он был слишком большим для одного человека. Это было очевидно при взгляде с улицы. Скорее всего, она чувствовала каждый день. Дом был выстроен в испанском стиле, выкрашен сверкающей белой краской. По ночам он наверняка освещал пространство всего квартала, как луна. Крышу покрывала темно-коричневая черепица из обожженной глины. Яркие тропические цветы росли на лужайке перед домом. Этот дом был не просто дорогим. Он требовал особенного ухода.

— Иисусе, что она сделала? Написала «Гарри Поттера»? — поразилась Ана, пока мы глазели на дом.

— Бен рос не таким уж богатым. Должно быть, это все появилось не так давно, — ответила я, и мы пошли по кирпичным ступенькам к открытой парадной двери. Как только я переступила порог, я оказалась в самой гуще людей.

Дом был полон. Официанты в черных брюках и белых рубашках предлагали пришедшим мусс из лососины и севиче из креветок на чипсах из голубых маисовых лепешек. Я увидела женщину, которая прошла мимо меня с обжаренными шариками из пасты и тертого сыра. И я подумала, что если бы могла есть, то съела бы именно это. А не эту гадость из морепродуктов. Кто подает морепродукты на поминках? То есть, возможно, все. Но я ненавижу морепродукты, и я ненавидела эти поминки.

Ана схватила меня за руку и потащила через толпу. Я не знаю, чего я ждала от этого приема, поэтому не могла сказать, разочаровалась я или нет.

Наконец мы добрались до Сьюзен. Она была в кухне, в своей красивой, до смешного тщательно упакованной кухне, и говорила с теми, кто обслуживал прием, о том, когда подавать различные блюда и где находится все необходимое. Она была такой доброй и понимающей. Она говорила что-то вроде: «Не беспокойтесь об этом. Это всего лишь сальса. Подумаешь, кто-то уронил ее на ковер. Я уверена, что пятно можно вывести». И «Чувствуйте себя как дома. Ванная комната на первом этаже за углом направо».

Гостевая ванная. Мне захотелось посмотреть гостевую ванную. Как взбежать наверх и найти ее так, чтобы Сьюзен об этом не знала? Чтобы не быть ужасно грубой и невнимательной? Я просто хотела посмотреть на почерк Бена. Я лишь хотела увидеть еще одно доказательство того, что он жив.

Ана сжала мои пальцы и спросила, хочу ли я выпить. Я отказалась, поэтому она отправилась к бару без меня. Неожиданно я оказалась стоящей среди людей, пришедших на поминки моего мужа, но я не стала их частью. Я никого там не знала. Все ходили вокруг меня, говорили рядом со мной, смотрели на меня. Я была для них загадкой. Я не была частью того Бена, которого они знали. Некоторые из них глазели на меня и улыбались, когда я ловила их взгляд. Другие меня даже не видели. Или просто умели разглядывать незаметно. Сьюзен вышла из кухни.

— Может быть, тебе пойти поговорить с ней? — спросила Ана, и я поняла, что мне следует это сделать. Я знала, что это ее дом, это ее событие, а я была гостьей, и мне следовало что-то сказать.

— Что говорят в подобной ситуации? — Я начала говорить «в подобной ситуации», потому что ситуация была настолько уникальной, что у нее не было названия, а я не могла постоянно повторять: «Мой молодой муж умер, и я стою в комнате, полной чужих людей, из-за которых я чувствую себя так, будто мой муж был для меня незнакомцем».

— Может быть, просто спросить: «Как поживаете?» — предложила Ана. Я подумала, что это глупо, и это не самый подходящий вопрос матери моего умершего мужа в день его похорон. Такой же вопрос я задаю банковским служащим, официантам и другим незнакомым людям, с которыми встречаюсь. Тем не менее Ана была права. Именно это мне и следует сделать. Я глубоко вдохнула и задержала дыхание, потом выдохнула и направилась к Сьюзен.

Сьюзен говорила с несколькими женщинами ее возраста, одетыми в черные или темно-синие костюмы, с ниткой жемчуга на шее. Я подошла и стала терпеливо ждать рядом. Было ясно, что я хочу прервать их. Женщины оставляли паузы в разговоре, но ни одна из них не показалась мне настолько долгой, чтобы вставить слово. Я знала, что свекровь меня видела. Я была в поле ее зрения. Она просто заставляла меня ждать, потому что могла себе это позволить. Или она этого не делала? Возможно, она пыталась быть вежливой, и это не имело никакого отношения ко мне. Честно говоря, я потеряла ощущение того, что касалось меня, а что нет…

— Привет, Элси. — Сьюзен наконец развернулась ко мне, повернувшись спиной к своим подругам. — Как ты? — спросила она.

— Я как раз собиралась спросить об этом вас, — сказала я.

Она кивнула.

— Это самый долбаный день в моей жизни, — призналась Сьюзен. Как только слово долбаный сорвалось с ее губ, она стала для меня живым человеком, с трещинами и дырами, огромным количеством уязвимых мест и недостатков. Я увидела в ней Бена и заплакала. Я сдерживала слезы изо всех сил. Сейчас было не время плакать. Я должна была сдерживаться.

— Да, тяжелый день, — мой голос начал выдавать меня. — Ваша речь была… — начала я, но она подняла руку, чтобы остановить меня.

— Твоя тоже. Держи голову выше. Я знаю, как проходить через такие вещи, и для этого надо высоко держать голову.

Это были единственные слова Сьюзен, и я не была уверена, метафора это или нет. Ее отвлекли вновь пришедшие, которые хотели продемонстрировать, какие они хорошие люди, раз они «здесь с ней». Я вернулась к Ане, которая оказалась ближе к кухне. Официанты сновали взад и вперед с полными и пустыми подносами, и пока они делали это, Ана продолжала брать с полных подносов финики в беконе.

— Все. Я сделала это, — отчиталась я.

Она подняла руку в одобрительном жесте.

— Когда ты ела в последний раз? — поинтересовалась она, поглощая финики.

Я вспомнила блин и поняла, что, если скажу правду, она силой накормит меня закусками.

— О, совсем недавно, — солгала я.

— Враки, — ответила Ана. В этот момент мимо проходил официант с креветками. Она остановила его, и я скривилась.

— Нет, — сказала я, возможно, слишком резко. — Никаких креветок.

— Финики? — спросила она, протягивая мне свою салфетку. Оставалось две штуки. Финики были большими, завернутые в толстый слой бекона. Они были липкими и сладкими от сахара. Я не знала, смогу ли съесть их. Но потом я подумала о морепродуктах и поняла, что это лучший выбор. Поэтому я взяла финики и съела их.

Они. Были. Шикарными.

И вдруг мое тело захотело еще. Больше сахара. Больше соли. Больше жизни. И я сказала себе: «Это безумие, Элси. Бен мертв. Сейчас не время для гедонизма».

Я извинилась и пошла наверх, подальше от еды, к зеркалу в гостевой ванной комнате. Я знала, куда я иду, пока поднималась по лестнице, но делала я это бессознательно. Меня как будто тянуло в это место. Когда я поднялась выше, я увидела говорящих и жующих людей. Несколько человек заняли гостевую комнату. Все пришли посмотреть на зеркало в ванной. Я не повернула за угол и не вошла в комнату. Я остановилась на верхней ступеньке лестницы, не зная, как поступить. Я хотела остаться наедине с зеркалом. Мне было невыносимо видеть его почерк в присутствии других людей. Повернуть назад? Прийти сюда позже?

— Надгробная речь была убедительной, — услышала я мужской голос.

— Нет, я знаю, я не говорю, что она не была убедительной, — ответил другой, более высокий, женский голос, увлеченный разговором.

— О ком мы говорим? — вступил кто-то третий, это был голос сплетницы. И по ее тону я поняла, что говорящая дама держит в руке напиток.

— О вдове Бена, — объяснила женщина.

— О-о-о, да. Скандал, — сказал третий голос. — Они и пары недель не были женаты, верно?

— Верно, — подтвердил мужчина. — Но я думаю, Сьюзен ей верит.

— А я знаю, что Сьюзен ей верит, — сказала женщина. — И я ей верю. Я все поняла. Они были женаты. Я только говорю, что… вы же знаете Бена, вы знаете, как он любил свою маму. Вы не думаете, что он бы сказал ей об этом, если бы все было по-настоящему?

Я медленно отступила назад, не желая, чтобы меня услышали, и не желая слышать того, что последует дальше. Спускаясь вниз по лестнице, чтобы найти Ану, я поймала свое отражение в одном из зеркал Сьюзен. Впервые я не увидела себя. Я увидела женщину, которую видели они все, женщину, которую видела Сьюзен: дурочку, которая думала, что она проведет всю жизнь с Беном Россом.

ФЕВРАЛЬ

Был вечер вторника, и мы с Беном устали. У меня был долгий день в библиотеке, я собирала на стенде документы, связанные с администрацией Рейгана. А Бен ввязался в спорную дискуссию с боссом по поводу логотипа компании, которым он занимался. Никто из нас не хотел готовить ужин, никто из нас вообще ничего не хотел, кроме того, чтобы поесть и лечь спать.

Мы пошли ужинать в кафе на углу. Я заказала спагетти с соусом песто. Бен выбрал сандвич с курицей. Мы сели на шаткие стулья за одним из хлипких столиков на улице и поели на свежем воздухе, считая минуты до того момента, когда будет прилично отправиться спать.

— Мама сегодня звонила, — сообщил Бен, вытаскивая красный лук из своего сандвича и выкладывая его на вощеную бумагу.

— О?

— Я просто… Думаю, это одна из причин моего стресса. Я не рассказал ей о тебе.

— Что ж, не волнуйся на мой счет. Я тоже о тебе родителям не сообщила.

— Но это другое, — возразил Бен. — Мы с мамой близки. Я все время говорю с ней, но по какой-то причине я не хочу говорить ей о тебе.

Я уже была достаточно уверена в том, что сердце Бена принадлежит мне, поэтому эта тема меня не интересовала.

— Ну и как ты думаешь, что тебя останавливает? — спросила я, доедая пасту. Она оказалась водянистой и невкусной.

Бен отложил сандвич и вытер излишки муки с рук. С какой такой стати на модных «домашних» сандвичах всегда бывает мука?

— Я не уверен в ее реакции. Думаю, частично это связано с тем, что мама будет счастлива за меня, но обеспокоена… э…

— Обеспокоена? — Я начала думать, что, возможно, причина во мне.

— Не обеспокоена, нет. Когда мой папа умер, я провел много времени с мамой.

— Естественно.

— Верно, но я за нее беспокоился. Мне хотелось сделать так, чтобы рядом с ней всегда кто-то был. Я не хотел, чтобы она осталась одна.

— Разумеется.

— Время шло, и мне захотелось дать ей шанс двигаться дальше. Встретить кого-то, найти новую жизнь, чтобы по-настоящему… обрести крылья в каком-то смысле.

Я коротко и негромко хмыкнула себе под нос. Какой сын хочет помочь своей матери обрести крылья?

— Но она этого не сделала.

— Что ж, все люди разные, — заметила я.

— Я знаю, но прошло уже три года, а она все еще живет в том же самом доме, одна. После смерти папы мама наняла рабочих, чтобы они переделали его снаружи. Может быть, чтобы чем-то заняться? Не знаю. Она получила деньги по страховке. Когда это было сделано, она добавила пристройку. Когда и это было сделано, она переделала двор перед домом. Такое впечатление, что она не может остановиться, иначе произойдет взрыв, который уничтожит ее изнутри. Но внутри дома она почти ничего не изменила, правда. Все осталось почти так же, как при отце. Всюду его фотографии. Мама все еще носит обручальное кольцо. Она как будто застыла.

— Мгм, — ответила я слушая.

— Меня тревожит, что моя встреча с тобой, с фантастической девушкой, идеальной для меня… это будет чересчур. Меня тревожит, что мама почувствует себя брошенной. Или… что я слишком быстро забыл об отце… или что-то еще. В доме больше нечего менять. И у меня такое чувство, что она вот-вот сломается. — Последнее слово далось ему с трудом.

— Ты чувствуешь, что тебе нельзя ничего менять в своей жизни, потому что она ничего не меняет в своей? Или что тебе надо быть рядом с ней, пока она не научится жить снова?

— Что-то в этом роде. Почему-то я думаю, что, когда я скажу маме, с которой у меня по-настоящему отличные отношения, она еще не будет готова к таким известиям.

— Пожалуй, я не понимаю, почему все так драматично. То есть ты ведь уже встречался с девушками?

— Не с такими девушками, как ты, Элси. Ты… другая.

Я промолчала. Я только улыбнулась и посмотрела ему в глаза.

— Как бы там ни было, — он снова взялся за сандвич и принялся доедать его, — когда я скажу маме о тебе, это будет серьезно, потому что я серьезно к тебе отношусь, и я не знаю… Меня беспокоит, что она воспримет это так, будто я ее отвергаю. Будто я больше не буду рядом с ней.

— Значит, я — секрет? — спросила я, начиная беспокоиться и надеясь, что все-таки не так поняла Бена.

— Пока я буду этаким малышом, который боится своей мамочки, — сказал он. — Если для тебя это не проблема, то я хочу быть с ней деликатным.

— О, конечно, — согласилась я, чувствуя, что говорю ясно и громко. — Но пусть я все-таки не буду вечным секретом, хорошо? То есть ты в конце концов скажешь ей обо мне. — Я не произнесла последнюю часть фразы утвердительно, но все же это был вопрос.

Бен кивнул, заканчивая жевать.

— Обязательно! Я уверен, что наступит момент, когда она узнает о тебе и будет от этой новости в восторге. — Он скатал вощеную бумагу от сандвича, бросил ее в ближайшую урну, но промахнулся. Бен засмеялся над собой, подошел, подобрал бумажный комок и положил его в урну. К тому моменту, когда он взял меня за руку и повел к дому, я уже смотрела на ситуацию его глазами.

— Спасибо тебе, Элси. За понимание и за то, что ты не считаешь меня абсолютно конченым мамочкиным сынком.

— Но ведь тебя пугает не то, что твоя мама на тебя разозлится, — сказала я. — В этом случае ты был бы абсолютно конченым мамочкиным сынком. Ты просто боишься ранить ее чувства. Ты чувствительный человек. И это одна из причин, почему я люблю тебя.

— И тот факт, что ты понимаешь это и любишь меня за это качество, делает тебя самой классной девушкой в мире, — сказал Бен, обнимая меня и целуя в висок. Мы кое-как миновали квартал, слишком тесно прижавшись друг к другу, чтобы двигаться грациозно.


Оказавшись в моей квартире, мы почистили зубы, я умылась. Мы оба пользовались раковиной в наши идеально выверенные интервалы. Мы сняли джинсы. Бен снял рубашку и без слов, обыденно протянул ее мне, как будто это было импульсом. Я взяла ее и надела, пока он включал одну из ламп у кровати и выбирал книгу с волшебником на обложке. Я легла рядом с ним и положила голову ему на плечо.

— Ты хочешь почитать? — спросила я.

— Пока мой мозг не успокоится, — ответил он, но потом отложил книгу и посмотрел на меня. — Хочешь, я тебе почитаю? — предложил он.

— Давай, — согласилась я, думая, что это будет отличный способ заснуть. Мои глаза закрылись к тому моменту, когда он дочитал до конца страницы. А когда я их открыла, было уже утро.

ИЮНЬ

Я сказала Ане, что хочу уехать, и через несколько секунд мы уже шли к выходу.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Нет, ничего. Я просто хочу уехать, — ответила я. Ана держала в руке ключи от машины, моя рука лежала на дверной ручке.

— Уходите? — раздался голос Сьюзен. Я повернулась и увидела ее в несколько шагах позади.

— О, да, мы собираемся уехать обратно в Лос-Анджелес, — объяснила я.

О чем она думала в ту минуту? Не могу сказать. Лицо у нее было непроницаемое. Была ли она счастлива оттого, что я уезжаю? Или мой отъезд служил ей доказательством того, что я — не часть их жизни?

— Хорошо, — сказала она. — Ладно. — Сьюзен схватила мою руку и сжала. — Я желаю тебе большой удачи, Элси.

— И вам тоже удачи, Сьюзен, — ответила я, повернулась, поймала взгляд Аны, и мы вышли из дома. Только когда мои ступни коснулись цемента на подъездной дорожке, я поняла, почему меня так беспокоят слова Сьюзен, не говоря уже о том, насколько они были неискренними.

Свекровь думала, что она больше никогда меня не увидит. Но ведь я живу не в Мичигане. Она бы легко могла меня увидеть, если бы хотела. Просто она этого не хотела.

Когда мы добрались до дома, я убежала в ванную, закрыла дверь и привалилась к ней, не выпуская ручку. Все кончено. Бена больше нет. Все позади. Люди будут ждать, что жизнь для меня продолжится. Но Бена больше нет в моей жизни. Я оставила его в округе Ориндж.

Я заперла дверь, спокойно подошла к унитазу, и меня вырвало завернутыми в бекон финиками. Лучше бы я побольше ела в последние дни, чтобы было что отдать. Мне хотелось вытолкнуть все из моего тела, выбросить в унитаз всю ту боль, которая наполняла меня, и спустить воду.

Я открыла дверь ванной и вышла. Ана стояла под дверью и ждала.

— Что ты хочешь делать?

— Думаю, я просто пойду спать. Это нормально? Или ты думаешь, что это плохо? Пойти спать в… — Я посмотрела на часы на моем сотовом телефоне. Оказалось еще меньше времени, чем я ожидала. — Отправиться в постель в семь часов три минуты вечера?

— Я думаю, что у тебя был очень тяжелый день, и если тебе нужно лечь спать, то все в порядке. Я хочу съездить домой, выгулять собаку, а потом вернусь, — сказала она.

— Нет. — Я покачала головой. — Этого не нужно, ты можешь спать в собственной постели.

— Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты оставалась одна, если ты…

— Да, я уверена. — Я не представляла, как она спала в моей квартире все эти дни, с вещами, сложенными в рюкзак, уезжая и возвращаясь.

— Ну ладно. — Ана поцеловала меня в щеку. — Я заеду утром, — добавила она. Подруга взяла свои вещи и направилась к двери. Когда она закрылась за Аной, квартира стала мертвой. Стояла абсолютная тишина.

Вот оно. Это была моя новая жизнь. Одинокая. Тихая. Неподвижная. Этого не должно было быть. Мы с Беном вместе составили карту нашей жизни. У нас был план. Того, что происходило сейчас, он не предусматривал. У меня никакого плана не было.

ФЕВРАЛЬ

Бен позвонил мне из машины, чтобы предупредить, что опаздывает. Он попал в пробку.

— Я застрял на четыреста пятой. Все стоят, и мне скучно, — пожаловался он. Я в этот день встретилась за ленчем с Аной, мы только что расстались, и я уже дошла до дома.

— О нет! — воскликнула я, открывая дверь квартиры и кладя вещи на столик в прихожей. — Ты далеко?

— Да не очень, но с таким трафиком я даже сказать не могу, когда буду. И это ужасно, потому что я хочу тебя увидеть, — сказал Бен.

Я села на диван и сбросила туфли.

— Я тоже хочу тебя видеть! Я скучала по тебе все утро.

Бен провел со мной ночь и уехал рано, чтобы навестить мать в округе Ориндж. Он планировал рассказать ей о нас и хотел сделать это при личной встрече.

— Ну, как все прошло? — поинтересовалась я.

— Мы пошли завтракать в ресторан. Она много обо мне расспрашивала. Я тоже спрашивал о ней, но она все время сворачивала разговор на меня, и у меня просто… просто не было возможности сделать это. Сказать ей. Я ей не сказал.

Он не добавил «прости», но я слышала это в его голосе. В первый раз он меня разочаровал, и я гадала, чувствует ли он это по моему голосу.

— Что ж… знаешь… все так, как есть, — пробормотала я. — Ну хоть какое-то движение есть? Как ты думаешь, когда ты будешь дома? Э-э… Здесь. Как ты думаешь, когда ты будешь здесь?

Я начала все чаще совершать эту ошибку, можно было подумать, что он живет у меня. Но оплачивать одну квартиру и проводить все время в другой — как раз так живут люди, когда им двадцать шесть и когда они влюблены. Жить вместе — это совершенно другое дело, и я заранее открывала карты, продолжая совершать эту ошибку.

— Ты опять так говоришь! — поддразнил меня Бен.

— Ладно, ладно, это была ошибка. Проехали.

— Автострада становится свободнее, поэтому я думаю быть на месте через полчаса. А еще я думаю, что перееду к тебе примерно через четыре месяца. Еще через год мы обручимся. Поженимся через год после помолвки. Я думаю, нам следует пожить немного без детей, согласна? Поэтому, может быть, первый ребенок родится в тридцать. Второй в тридцать три или тридцать четыре. Я согласен и на троих, если у нас будут деньги, чтобы жизнь была комфортной. Поэтому, учитывая твои биологические часы, давай попробуем родить третьего до тридцати восьми или около того. Когда нам будет около пятидесяти пяти, дети уедут из дома в колледж. К шестидесяти пяти наше гнездо опустеет, и мы выйдем на пенсию. Попутешествуем несколько раз вокруг света. То есть шестьдесят — это же новые сорок, ты знаешь? Мы все еще будем активны и полны жизни. К семидесяти вернемся из кругосветного путешествия, и у нас еще будет от десяти до двадцати лет, чтобы провести время с внуками. Ты можешь заняться садом, а я ваянием или чем-то еще. К девяноста годам умрем. Хорошо звучит?

Я рассмеялась.

— Ты не принял в расчет кризис среднего возраста, который обычно наступает в сорок пять, когда ты оставишь меня и детей и начнешь встречаться с молоденькой воспитательницей детского сада с большими сиськами и маленькой задницей.

— Не-а, — парировал Бен. — Этого не произойдет.

— Да неужели? — поддела его я.

— Ни за что. Я нашел свою единственную. Парни, которые так поступают, просто не нашли ту самую девушку.

Он был самоуверенным и высокомерным, думая, что знает все лучше, чем я, думая, что может предвидеть будущее. Но мне нравилось то будущее, которое он нарисовал, и мне нравилось то, как он любит меня.

— Приезжай домой, — сказала я. — Э-э, сюда. Приезжай сюда.

Бен рассмеялся.

— Ты должна прекратить так говорить. Согласно плану, я перееду к тебе еще только через четыре месяца.

ИЮНЬ

Я пролежала в постели все утро, пока не появилась Ана. Она сказала мне, что пора одеваться, потому что мы с ней едем в книжный магазин.

Когда мы вошли в огромный магазин, я последовала за Аной, которая выбирала книги и откладывала их. Казалось, у нее есть цель, но меня это не слишком интересовало. Я оставила ее и направилась к отделу книг для подростков. Там я наткнулась на трех девчонок, смеявшихся и поддразнивавших друг друга по поводу мальчиков и причесок.

Я пробежала пальцами по книгам, выискивая издания, которые теперь стояли на моей собственной книжной полке со страницами, которые переворачивали пальцы Бена. Я искала знакомые названия, потому что приносила такие книги ему с работы. Я никогда правильно не угадывала те, которые он хотел прочитать. Пожалуй, я ни разу не угадала точно. Мне не хватило времени, чтобы узнать, что он любит. Но я бы обязательно это выяснила. Я бы обязательно изучила его пристрастия и поняла, какой он читатель, если бы у меня было достаточно времени.

В конце концов Ана нашла меня. К этому моменту я сидела на полу рядом с секцией книг, начинавшихся на Е-Ж-З. Я встала и посмотрела на книгу, которую она держала в руке.

— Что ты взяла?

— Это для тебя. И я уже за нее заплатила, — сказала Ана. Она протянула мне книгу.

«Год магического мышления» Джоан Дидион.

— Ты что, черт подери, издеваешься надо мной? — спросила я слишком громко для книжного магазина, хотя я понимала, что это не совсем то же самое, что библиотека.

— Нет, — ответила она. Подруга была ошеломлена моей реакцией. Проклятье, я тоже была ошеломлена. — Я просто подумала, что это по-настоящему популярная книга. В ней говорится о людях, которые проходят через то, через что проходишь ты.

— Ты хочешь сказать, что есть миллионы введенных в заблуждение друзей, покупающих книги для своих опечаленных друзей.

Ана промолчала в ответ.

— Другие люди через это прошли, и мне хотелось, чтобы ты знала: если все эти глупые люди смогли это сделать, то ты, Элси Портер, тоже сможешь. Ты такая сильная и умная, Элси. Мне просто хотелось, чтобы у тебя было какое-то руководство… Чтобы ты понимала, что ты сможешь снова научиться жить.

— Элси Росс, — поправила я ее. — Меня зовут Элси Росс.

— Я знаю, — ответила Ана, обороняясь.

— Ты назвала меня Элси Портер.

— Это получилось случайно.

Я уставилась на нее, а потом вернулась к теме разговора:

— Через это нельзя пройти, Ана. Но ты никогда этого не поймешь, потому что ты никогда никого не любила так, как я любила его.

— Я знаю это.

— Никто не смог бы пройти. И наверняка эта проклятая книга ни в чем не может мне помочь.

Моя работа — это книги, информация. Мне нравилось в моей работе то, что слова, напечатанные в книгах, могли помочь людям. Книги побуждают людей расти, показывают людям жизнь, которую они никогда не видели. Они рассказывают людям о них самих. И вот я, скатившись на дно своей собственной жизни, теперь отвергала помощь оттуда, где, как я всегда верила, она существует.

Я вышла из книжного магазина.

Прошла по улицам с треснувшими камнями. По соседним дорогам. По большим перекресткам. Я ждала на светофорах. Я снова и снова нажимала кнопку переключения. Я избегала смотреть людям в глаза. Мне стало жарко. Я сняла толстовку. Мне стало холодно, и я ее снова надела. Я прошла через автомобильные заторы, пробираясь между машинами, и каким-то образом оказалась перед своим домом. Я смотрела на дверь своей квартиры. Не знаю, как долго я шла. Не знаю, как долго я плакала.

Я увидела что-то возле двери и с такого расстояния решила, что это, возможно, свидетельство о браке. Я подбежала к двери и расстроилась, увидев, что это всего лишь «Лос-Анджелес таймс». Я подняла газету, осознавая, что я совершенно не в курсе текущих событий с момента смерти Бена. Первое, что я заметила, была дата. Двадцать восьмое. Это не могло быть правдой. Но и неправдой тоже. Я сильно сомневалась в том, что в газете напечатали неправильное число, а я оказалась единственным гением, который это заметил. Все дни слились в один, перетекая один в другой, словно кровь. Я не ожидала, что уже почти конец месяца. Месячные должны были начаться много дней назад.

МАРТ

— Ты богиня, — сказал мне Бен, откидываясь на спину. Он вспотел, его волосы спутались, он дышал в ритме стаккато.

— Прекрати. — Моя голова была легкой, тело казалось пустым. Я чувствовала пот на лбу у самых волос и над верхней губой. Я попыталась вытереть его, но он выступал снова. Я повернулась к Бену, мое обнаженное тело рядом с его телом. Мои нервы стали гиперчувствительными. Я ощущала каждую точку, в которой его тело касалось моего, не важно, насколько легко или неуместно.

Какое-то время стояла тишина, а потом он взяла мою руку, его пальцы сплелись с моими, и он положил наши сцепленные руки на свой голый живот. Там наши руки и лежали. Я закрыла глаза и задремала. Меня разбудил храп Бена, и я сообразила, что нам не следовало бы спать в середине дня. Мы хотели посмотреть фильмы, планировали ужин. Я встала и открыла окно. Холод быстро проник в спертый воздух комнаты.

— Ой, зачем ты это сделала? — простонал Бен. Я подошла к нему и объявила, что мы спали уже достаточно долго. Он притянул меня к себе на постель, положил голову мне на грудь, пытаясь проснуться.

— Должен сказать, что я действительно рад, что ты перешла на эту штуку, НоваРинг[13], — произнес он, когда окончательно проснулся. — Теперь мне не о чем беспокоиться. Я могу просто заснуть.

Я рассмеялась. Счастье Бена во многом зависело от его любви ко сну.

— Оно тебе не мешало? Не доставляло неприятных ощущений? — спросила я.

Он покачал головой:

— Нет, совсем нет. Честно говоря, его как будто вообще не было.

— Верно. Только оно там.

— Хорошо.

— Но твои слова вызвали у меня паранойю.

— По какому поводу?

— Неужели ты совсем его не чувствовал? Что, если оно выпало или… еще что-нибудь?

Бен сел в кровати.

— Как оно могло выпасть? Это абсурд.

Он был прав. Это было абсурдно. Но мне захотелось проверить, просто на всякий случай.

— Подожди.

Я ушла в ванную, закрыла дверь, присела и проверила… Кольца не было.

Мое сердце бешено застучало, к лицу прилил жар. В ванной стало душно. Мои руки тряслись. Я молча сидела в ванной. Вскоре Бен постучал в дверь.

— Ты в порядке?

— Ну…

— Могу я войти?

Я открыла дверь, и он увидел мое лицо. Бен все понял и кивнул:

— Оно исчезло, так? Его нет на месте?

Я покачала головой.

— Я не знаю, как это вышло! Я не понимаю как. — Я чувствовала себя так, будто разрушила жизнь нам обоим. Я заплакала.

— Прости меня, Бен! Мне так жаль! Я не понимаю, как это могло получиться! Это не… Я сделала все правильно! Я не понимаю, как оно могло просто выпасть! Не знаю! Не знаю!

Бен обнял меня. К этому моменту он уже надел нижнее белье, а я все еще была голая, когда он прижал меня к себе.

— Все будет хорошо, — сказал он. — У нас масса вариантов.

Для меня, если мужчина говорит о вариантах, означало, что нужно делать аборт.

— Нет, Бен, — ответила я. — Я не могу этого сделать. Не могу. Только не… только не твоего ребенка.

Бен захохотал. Это было странно, потому что в этой ситуации не было ничего смешного.

— Я не это имел в виду. Совсем не это. И я согласен. Мы этого делать не станем.

— О! Тогда о чем ты говоришь?

— Ну, мы же не знаем, как давно оно выпало, верно?

Я смущенно кивнула. Вина была целиком и полностью моей. Как я могла быть настолько беспечной?

— Поэтому в этот раз мы можем воспользоваться «таблеткой следующего дня». Но мы не можем ничего предпринять, если это случилось несколько дней назад.

— Верно. Верно.

— Так что если дело закончится тем, что в следующем месяце у тебя будет задержка и ты будешь беременна, то я схвачу тебя за руку и сразу поведу в суд, который находится через дорогу от моего офиса. Мы получим разрешение на брак, и судья сразу же нас поженит. Меня это не пугает. Меня пугают памперсы. А вот то, что я проведу жизнь с тобой, меня совсем не пугает. Ни капельки. И поверь мне, я не хочу ребенка прямо сейчас. Мы его просто не потянем. У нас не так много времени. У нас нет на это средств. Но, черт подери, могу побиться об заклад, что если ты беременна, мы найдем способ все устроить. И, оглядываясь назад, мы скажем, что потеря тобой НоваРинг была самой умной вещью, которую мы с тобой сделали. Поэтому не плачь. И не впадай в панику. Как будет, так и будет. Я здесь. Я никуда не ухожу.

Мы вместе, и все будет отлично.

Никто никогда не говорил мне таких слов. Я не знала, что сказать.

— Ну как? Тебя устраивает такой вариант? Я хочу знать, что ты относишься к этому так же.

Я кивнула.

— Ну ладно. Просто для протокола: я надеюсь, что ты не беременна, потому что… — Бен начал смеяться. — Я не готов стать папой.

— Я тоже, — сказала я и тут же поправилась: — Быть мамой, я хочу сказать. — С минуту мы молчали. — Когда у тебя заканчивается срок аренды квартиры? — спросила я.

— Я плачу помесячно. — Бен улыбнулся.

— Наверное, тебе следует переехать ко мне.

— Я думал, ты никогда этого не скажешь.

А потом мы снова занялись любовью, словно глупые мазохисты.

ИЮНЬ

Я сидела в ванной комнате, не зная толком, что делать. Месячные не приходили. И в первый раз после смерти Бена я почувствовала, что чему-то радуюсь. Разумеется, я была напугана. Я нервничала, это точно. И я тревожилась во всех мыслимых смыслах этого слова.

Что, если я беременна? Возможно, моя жизнь с Беном не закончена. Возможно, Бен рядом со мной. Возможно, Бен жил внутри меня. Возможно, наши отношения не призрак. Что, если мои отношения с Беном — это ощутимая часть мира? Что, если вскоре Бен снова будет жить и дышать?

Я побежала в аптеку ниже по улице, ту самую, куда на велосипеде отправился Бен, когда поехал мне за хлопьями. Обычно я избегала этой улицы, избегала этого магазина, но я должна была узнать. Я должна была как можно скорее узнать, реально ли это. Я понимала, что рождение ребенка ничего не решит, но оно могло сделать мою жизнь лучше. Могло сделать мою жизнь легче. Это значило бы, что Бен никогда по-настоящему не уйдет из моей жизни. Мне так отчаянно хотелось ощутить это, что я не пошла как обычно в обход, а выбрала самую короткую дорогу.

Я пробежала мимо перекрестка, на котором потеряла своего мужа, перекрестка, превратившего мою жизнь из одной долгой поездки ради забавы в череду невыносимых дней, часов и минут. Когда я бежала по пешеходному переходу, я услышала легкий хруст под своей ногой, но я была слишком напугана, чтобы посмотреть вниз. Если бы я увидела «Фруктовый камешек», я могла бы просто упасть посреди дороги, желая, чтобы меня переехали машины. А в этот момент я этого сделать не могла. Вполне возможно, что во мне жил ребенок.

Я вошла в аптеку, пробежала мимо отдела с продуктами. Я знала, что это последнее место, где находился Бен. Я знала, что он стоял у этого стеллажа и выбирал коробку с хлопьями. Я не могла на них смотреть. Я направилась в отдел планирования семьи, купила четыре упаковки с тестами на беременность, бросилась к кассе и стояла, нетерпеливо постукивала ногой, потому что очередь двигалась медленно.

Когда до меня наконец дошла очередь, я расплатилась. По-моему, кассир думал, будто он знает, что происходит. Молодая женщина покупала несколько упаковок с тестом на беременность. Вероятно, он думал, что угадал. Но он не угадал. Никто не смог бы понять, что во мне происходило.

Я прибежала домой и рванулась в ванную. Я нервничала, да и писать мне не хотелось, поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы наконец помочиться на палочку. Я использовала две палочки, чтобы быть уверенной. Я подумала, что у меня останутся еще две, если они мне потребуются.

Я положила палочки на столик и отметила время. Надо было ждать две минуты. Через две минуты мне предстояло узнать, как сложится остаток моей жизни.

Если подумать, то я не могла не быть беременной. Каковы шансы на то, что это не так? Я просто обязана быть в положении. Я неправильно использовала средства контрацепции. Я много раз занималась незащищенным сексом, и ведь это же не могло быть совпадением, что месячные, всегда начинавшиеся вовремя, вдруг задержались? Задержка уже составляла много дней. Это могло значить только одно.

Это значило, что я не одна. Это значило, что Бен со мной. Это значило, что моя жизнь, которую я ощущала пустой и несчастной, теперь становилась тяжелой, но терпимой. Я могла быть матерью-одиночкой. Я могла сама вырастить ребенка. Я могла рассказать этому ребенку все о его отце. О том, что его отец был нежным, добрым, веселым, хорошим человеком. Если это девочка, я смогла бы посоветовать ей искать такого человека, как ее отец. Если мальчик, я смогла бы сказать ему, чтобы он стал таким мужчиной, каким был его отец. Я могла сказать ему, что отец гордился бы им. Если это гей, то я могла посоветовать ему быть таким, как его отец, и найти такого мужчину, как его отец, и это будет самым лучшим из миров. Если девочка вырастет лесбиянкой, ей незачем будет искать такого, как ее отец, но она все равно будет любить его. Она будет знать, что она — продолжение мужчины, который любил бы ее. Она будет знать, что она дитя двух людей, всем сердцем любивших друг друга. Она будет знать, что не стоит довольствоваться чем-то меньшим, чем любовь, которая изменит ее жизнь.

Я могла рассказать ей о том, как мы встретились. Ей захочется об этом узнать. Ребенком она будет снова и снова спрашивать об этом. Ей захочется сохранить в доме его фотографии в рамках. У нее будет его нос или его глаза, и когда я буду меньше всего этого ожидать, она скажет что-то в точности так, как он. Она будет жестикулировать так же, как и он. Бен будет жить в ней, и я больше не буду одна. Я не останусь без него. Он будет рядом. Он не ушел от меня. Ничего не закончено. Моя жизнь не закончена. У нас будет будущее. У нас будет этот ребенок. Я посвящу свою жизнь воспитанию этого дитя, чтобы тело и душа Бена жили в его ребенке.

Я схватила палочки, заранее предвкушая результат, и рухнула на колени.

Я ошиблась.

Никакой беременности не было.

Не важно, сколько палочек использовать, они будут говорить мне одно и то же. Они будут говорить мне, что Бен ушел навсегда и что я осталась одна.

Я просидела на полу в ванной несколько часов. Я не двигалась с места, пока не почувствовала, как из меня потекла кровь.

Я поняла, что это знак того, что мое тело правильно функционирует, что физически я здорова. Но это ощущалось как предательство.

Я позвонила Ане. Сказала, что она мне нужна и что я прошу прощения. Я сказала ей, что, кроме нее, у меня больше ничего не осталось.

Часть вторая

АВГУСТ

Лечит ли время? Может быть, да. Может быть, нет.

Дни стали проходить легче, потому что я следовала по установленному маршруту. Я вернулась на работу. У меня были проекты, занимавшие мои мысли. Мне даже удавалось спать по ночам. В моих снах мы с Беном были вместе. Мы были свободными. Мы были неудержимыми. Мы были такими, какими мы были. По утрам мне становилось больно оттого, что эти сны были такими реальными, но это была знакомая боль. И хотя она ощущалась так, как будто могла убить меня, я знала по предыдущим дням, что этого не случится. Возможно, именно так, постепенно, ко мне частично вернулись силы.

Я уже реже плакала на людях. Я стала человеком, о котором люди, вероятно, говорили: «Она довольно быстро вернулась к жизни». Я им лгала. Я не вернулась к жизни. Я просто научилась изображать жизнь. Я потеряла почти десять фунтов. Это были те самые страшные десять фунтов, о которых в журналах пишут, что от них хочет избавиться каждая женщина. Полагаю, теперь у меня было тело, о котором я всегда мечтала. Но это не принесло мне большой радости.

Я ходила с Аной в разные места, на блошиные рынки и в торговые центры, в рестораны и кафе. Я даже начала позволять ей приглашать в свою квартиру других людей. Людей, которых я давным-давно не видела. Людей, которые встречались с Беном всего лишь несколько раз. Они сжимали мою руку и говорили за бранчем, что они сожалеют. Они говорили, что хотели бы знать его лучше. Я отвечала: «Я тоже». Но они не подозревали, что я имею в виду.

Но, оставшись одна, я сидела на полу в стенном шкафу и нюхала его вещи. Я все еще не могла спать посередине кровати. Его сторона кровати оставалась нетронутой. Если не знать, то вполне можно было подумать, что в моей квартире живут два человека.

Я не убрала его игровую приставку PlayStation. В холодильнике все еще лежали продукты, которые он купил. Продукты, которые я никогда не буду есть. Продукты, которые портились. Но я не могла их выбросить. Если бы я посмотрела в холодильник и не увидела там хот-догов, то это только усилило бы чувство одиночества, лишний раз доказало бы, что Бен ушел, что знакомого мне мира больше не существует. К этому я не была готова. Я предпочитала смотреть на плесневеющие хот-доги, чем не видеть их совсем, поэтому они лежали в холодильнике.

Ана проявила понимание. Только ей удавалось заглянуть в ту новую жизнь, которой я жила. Она вернулась в свою квартиру, но я получила от нее приглашение приезжать в любое время, когда я не смогу спать. Я не приезжала. Я не хотела, чтобы она знала, как часто я не могу спать.

Если я не могла быть женой Бена, я могла быть вдовой Бена, и я нашла чуточку успокоения в этом новом статусе. Я носила обручальное кольцо, хотя я перестала настаивать, чтобы люди называли меня фамилией мужа. Я Элси Портер. Элси Росс просуществовала всего пару недель. Она присутствовала на этой земле чуть дольше, чем мини-сериал.

Я все еще не получила свое свидетельство о браке, и я никому не сказала об этом. Каждый день я мчалась домой с работы, ожидая, что оно будет ждать меня в почтовом ящике, и каждый день я испытывала разочарование, находя только предложения кредитных карт и купоны. Никто не сообщил в банки, что Бен умер. Я уверена, что, если бы у меня не было других обстоятельств, чтобы чувствовать себя несчастной, это наверняка выбило бы меня из колеи. Представьте женщину, которая пытается прийти в себя после смерти мужа и каждый день обнаруживает конверт с его фамилией в почтовом ящике. К счастью, Бен никогда не покидал моих мыслей, поэтому мне незачем было напоминать о нем. Я всегда помнила его.

Я где-то прочитала, что надо быть внимательнее к триггерам — вещам, которые внезапно напоминают тебе о твоей потере. К примеру, если бы Бен любил шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом, и все связанное с ним, то мне следовало бы держаться подальше от отдела с газированными напитками. Но что, если я зашла в магазин сладостей, неожиданно увидела там шипучий напиток из корнеплодов и начала плакать прямо в магазине? Это и будет триггер. Причина того, почему для меня это было не существенно, заключалась в том, что шипучий напиток из корнеплодов не напоминал мне о Бене. О Бене мне напоминало всё. Цветы, стены, потолки, белое, черное, коричневое, голубое, слоны, тележки, трава, мраморные шарики, покер на костях. Всё. Моя жизнь была сплошным триггером. Я достигла критической массы горя. Поэтому мне незачем было избегать триггеров.

Но я оставалась достаточно функциональной. Я могла прожить день без ощущения неуверенности в том, что дотяну до полуночи. Просыпаясь утром, я знала, что этот день будет точно таким же, как предыдущий, лишенным искреннего смеха и искренней улыбки, но вполне терпимым.

Поэтому, когда я услышала звонок в дверь в 11 часов утра в субботу и посмотрела в глазок, я подумала: «Черт побери. Почему все не могут оставить меня наконец в покое?»

Она стояла за моей дверью в черных легинсах, черной рубашке и объемном сером шерстяном жилете. Ей ведь больше долбаных шестидесяти. Почему она всегда выглядит лучше, чем я?

Я открыла дверь.

— Привет, Сьюзен, — сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не проступило раздражение, вызванное ее приходом.

— Привет. — По тому, как она поздоровалась со мной, я почувствовала, что эта женщина была совершенно не похожа на ту, с которой я встретилась почти два месяца назад. — Можно войти?

Я пошире открыла дверь и сделала рукой приглашающий жест. Я встала возле порога, не зная, как долго она планирует задержаться, но я не хотела, чтобы она оставалась слишком надолго.

— Мы могли бы поговорить минуту? — спросила она.

Я провела ее в гостиную.

Когда Сьюзен села, я сообразила, что мне следовало бы предложить ей что-нибудь выпить. Неужели это принято во всех странах? Или только у нас? Потому что это глупо.

— Могу я принести вам что-нибудь выпить?

— На самом деле я хотела спросить тебя, не хочешь ли ты пойти на ленч, — сказала она. Ленч? — Но сначала я хочу тебе кое-что отдать.

Сьюзен сняла сумочку с плеча и положила ее на колени, порылась в ней и достала бумажник. Это был не просто какой-то бумажник. Я узнала его. Его кожа местами потерлась под пальцами моего мужа, и он принял форму, повторяющую его ягодицу. Сьюзен протянула бумажник мне, слегка потеряв равновесие, потому что слишком нагнулась вперед. Я осторожно взяла его. Это могла бы быть картина Ван Гога, так нежно я с ним обращалась.

— Я должна перед тобой извиниться, Элси. Надеюсь, ты сможешь простить меня. У меня нет оправданий моему поведению, тому, как я говорила с тобой. Нет оправданий моей холодности и, честно говоря, жестокости. Я так плохо обошлась с тобой, что я… Мне неловко за мои поступки. — Я смотрела на нее, а она продолжала говорить: — Я невероятно разочарована собой. Если бы кто-то обошелся с моим ребенком так, как я обошлась с тобой, я бы этого человека убила. Я не имела права. Я просто… Я надеюсь, ты можешь понять, что я была в горе. Предстоящая боль казалась совершенно непреодолимой. И узнать, что мой единственный сын не чувствовал себя настолько комфортно, чтобы рассказать мне о тебе… И с этим я справиться не смогла. Не в то время. Я говорила себе, что ты сумасшедшая, или ты лжешь, или… Я винила тебя. Ты была права, когда сказала, что я возненавидела тебя потому, что больше некого было ненавидеть. Ты была права. И я поняла этого тогда, поэтому так отчаянно старалась… Я хотела сделать лучше, но просто не смогла. Я не смогла быть добрым человеком. — Она остановилась, а потом поправилась: — Даже достойным человеком быть не смогла.

Сьюзен посмотрела на меня со слезами на глазах, на лице было выражение мрачного и серьезного сожаления. Ужасно. Теперь я не могла даже ненавидеть ее.

— Ужасно это говорить, но я просто… Мне хотелось, чтобы ты оказалась как можно дальше от меня и от Бена. Наверное, я думала, что если ты просто уйдешь, то я смогу справиться с потерей сына и мне не придется смотреть в лицо тому факту, что я отчасти потеряла его задолго до того, как он умер.

Она посмотрела на свои колени и покачала головой.

— Я не… Не об этом я пришла поговорить. Неважно. В любом случае я хотела, чтобы у тебя был его бумажник и вот это.

Сьюзен вытащила из сумки обручальное кольцо Бена.

Опять триггеры.

Я заплакала. Я сама надела ему это обручальное кольцо, моя рука дрожала, а он стоял твердо, как скала. Я вспомнила, как увидела кольцо на его пальце на другой день, и подумала, что я никогда не подозревала, насколько сексуально смотрится обручальное кольцо на мужчине, пока сама не надела это кольцо Бену на палец.

Сьюзен подошла и обняла меня. Она взяла мою левую руку, вложила в нее кольцо и согнула мои пальцы в кулак, продолжая обнимать меня.

— Ш-ш-ш, — сказала она. — Все в порядке.

Она прижалась подбородком к моей голове. Мое лицо уткнулось ей в грудь. От нее пахло сладким цветочным дорогим парфюмом. От нее пахло так, как будто она пользовалась одним и тем же парфюмом на протяжении сорока лет, и он слился с ней. Как будто это был ее запах. Она была теплой и мягкой, ее жилет впитывал мои слезы. Я продолжала плакать и не знала, когда перестану. Я чувствовала кольцо в своей потной ладони. Я так крепко сжала кулак, что пальцы начали болеть. Я расслабила мышцы, привалившись к Сьюзен. Я слышала собственные рыдания. Я громко выла. Звуки выходили из меня, словно пузыри. Пока я не успокоилась, пока мои глаза снова не стали хоть что-то видеть, я не шевельнулась. Сьюзен по-прежнему крепко держала меня.

— Бен любил тебя, Элси. Теперь я это знаю. Мой сын не был очень романтичным человеком, но я сомневаюсь, что ты знала об этом. Ведь очевидно, что с тобой он был очень романтичным.

— Я любила его, Сьюзен, — сказала я, все еще не в силах двигаться. — Я так сильно его любила…

— Я знаю, что любила, — ответила она. — Он сохранил в бумажнике копию своего предложения. Ты знала об этом?

Я встрепенулась. Сьюзен протянула мне листок, и я прочитала, что на нем написано.

«Элси, давай проведем жизнь вместе. Давай заведем детей и купим дом. Я хочу, чтобы ты была рядом, когда я получу повышение, которого ждал, когда не сбудется то, на что я надеялся, когда я упаду, а потом опять встану на ноги. Я хочу видеть, как проходит каждый день твоей жизни. Я хочу, чтобы я был твоим, а ты была моей. Ты выйдешь за меня? Выходи за меня замуж».

«Ты выйдешь за меня?» было зачеркнуто и заменено более решительным предложением: «Выходи за меня замуж».

Бен не так сделал предложение. Я даже не знала, что это за текст. Но было приятно знать, что он обдумывал, как предложить мне руку и сердце. Это была одна из его попыток. У Бена был такой плохой почерк…

— Я нашла это в его бумажнике, когда проверяла содержимое. Тогда я все поняла. Понимаешь? Нравится это или нет, но ты — это правда о Бене. Он отчаянно любил тебя. И то, что он не сказал мне, не означает, что он не любил тебя. Мне приходится все время повторять себе это. Это трудно понять, но в любом случае эти вещи должны быть у тебя. Он бы этого хотел. — Сьюзен улыбнулась и подняла мой подбородок, как будто я была ребенком. — Я горжусь своим сыном за то, что он так любил тебя, Элси. Я не знала, что он способен на такие чувства.

Мне приятно было думать, что, возможно, я могла бы понравиться Сьюзен. Меня переполняло ощущение того, насколько приятной была эта мысль. Но это была не та Сьюзен, которую я знала. И от этого мне стало не по себе. Если быть честной, то какая-то моя часть беспокоилась о том, что она дождется, пока моя защита ослабеет, и нанесет мне удар кулаком в живот.

— Как бы там ни было, мне бы хотелось узнать тебя получше, — продолжала Сьюзен. — Если ты не против. Мне следовало бы позвонить и предупредить о своем приезде, но я подумала, — она рассмеялась, — что на твоем месте я бы сказала, чтобы ты отвалила, поэтому я не захотела рисковать.

Я рассмеялась вместе с ней, не совсем понимая, что происходит и как на все это реагировать.

— Я могу пригласить тебя на ленч? — спросила Сьюзен.

Я снова рассмеялась.

— Не знаю, — сказала я, зная, что глаза у меня опухли и я не приняла душ.

— Я не буду винить тебя, если ты попросишь меня уйти, — не отступала Сьюзен. — Я ужасно вела себя, когда я думаю об этом с твоей точки зрения. И ты совсем меня не знаешь. Но я должна тебе сказать, что, если я осознаю свою ошибку, я делаю все, чтобы ее исправить. Я неделями думала об этом, и я не приехала бы сюда, если бы не была готова сделать лучше. Я действительно хочу узнать тебя, и мне бы хотелось… начать сначала.

Она произнесла «начать сначала», как будто это была освежающая мысль, как будто люди действительно могли это сделать. И из-за этого у меня появилось ощущение, что, может быть, это действительно возможно. Может быть, это легче, чем кажется. Мы просто начнем сначала. Давайте еще раз попытаемся.

— Да, — решилась я. — Мы можем попытаться еще раз.

Сьюзен кивнула.

— Мне очень жаль, Элси.

— Мне тоже, — ответила я и, только произнеся эти слова, поняла, что говорю искренне. Мы посидели с минуту, рассматривая друг друга. Сможем ли мы это сделать? Сможем ли быть хорошими по отношению друг к другу? Сьюзен казалась убежденной в том, что мы сможем, и она была готова сделать первый шаг.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь давай возьмем себя в руки и пойдем.

— Вы намного лучше держите себя в руках, чем я.

— Это приобретенная черта, — вздохнула Сьюзен. — И это исключительно внешнее. Беги в душ, я подожду здесь. Обещаю не совать никуда нос. — Она подняла обе руки вверх, как будто давая клятву.

— Хорошо. — Я встала. — Спасибо, Сьюзен.

Она закрыла глаза буквально на полсекунды и кивнула.

Я направилась в ванную и, прежде чем закрыть дверь, сказала, что я не против, если она сунет нос туда, куда ей захочется.

— Ладно! Но ты можешь об этом пожалеть, — ответила Сьюзен. Я улыбнулась и ушла в душ. Пока я мыла голову, то думала обо всех тех вещах, которые мне хотелось сказать ей на протяжении долгих недель. Я думала о том, что мне хотелось сказать ей, какую боль она мне причинила. Мне хотелось ей сказать, как она ошибается, как мало она на самом деле знала о своем сыне. Какой недоброй она была. Но вот она пришла ко мне, она стала совершенно другой, и, казалось, что говорить всего этого не стоит.

Я оделась, вышла в гостиную. Сьюзен сидела на диване и ждала. Каким-то образом ей удалось поднять мне настроение.

Она отвезла нас в случайный ресторан, который она нашла с помощью приложения Yelp[14].

— Утверждают, что место тихое и там подают великолепные десерты. Подходит?

— Конечно, — одобрила я. — Люблю новые места.

Наш разговор, если он не касался Бена, тек не так свободно. Я рассказала Сьюзен, что не близка с родителями. Она ответила, что ей жаль об этом слышать. Она сказала мне, что пыталась занять свое время разными проектами, но не могла ничем заниматься дольше нескольких месяцев.

— Я осознала, что слишком зациклилась на доме, поэтому я прекратила его ремонтировать. Но, честно говоря, только реновация меня и занимает!

В конце концов разговор вернулся к тому, что нас объединяло: к Бену, умершим мужьям и утрате.

Сьюзен рассказывала мне истории о детстве Бена, о тех неприличных вещах, которые он делал, о шутках, которые он пытался сыграть. Она рассказала и о том, что он всегда просил поносить ее украшения.

Представив Бена в женских украшениях, я тут же засмеялась.

Сьюзен сделала глоток чая и улыбнулась.

— Ты даже представить себе не можешь! На Хеллоуин он всегда хотел одеться колдуньей. Я объясняла ему, что он может одеться волшебником, но он хотел быть ведьмой. Думаю, ему просто хотелось выкрасить лицо в зеленый цвет.

Мы поговорили о Стивене и о том, как тяжело ей было потерять его, как много от Стивена она видела в Бене, как она чувствовала, что, возможно, «душит» Бена, слишком сильно пытаясь удержать его рядом, потому что Стивен умер.

— Я так не думаю, — возразила я. — По крайней мере, с моей точки зрения, Бен по-настоящему любил вас. Он беспокоился о вас. Он заботился о вас. Мы много о вас говорили. Он… — Я не знала, как много мне следует рассказать ей о намерениях и тревогах Бена, о том, почему он так и не сказал ей обо мне. Но было так приятно разговаривать с кем-то, кто знал его так же хорошо, как и я, кто знал его лучше, чем я. Было приятно чувствовать, что рядом есть человек, который скажет: «Я знаю, насколько это больно», и поверить ему. Слова просто слетали у меня с языка быстрее, чем я могла поймать их.

— Бен боялся, что если вы узнаете, что у него кто-то есть, и это серьезные отношения, то вы, возможно, почувствуете себя брошенной. Не брошенной, нет, но… Как будто он двигался дальше, и там не было места для вас. Это было не так. У него всегда было бы место для вас. Но он думал, что если вы услышите обо мне, то вы почувствуете именно это, а Бен этого не хотел. Он продолжал откладывать разговор. Ждал удачного момента. Но удачный момент так и не наступил, а наши отношения развивались. И уже было странно, что он не рассказал вам обо мне. Из-за этого он чувствовал себя плохо. Потом все так усложнилось, что он не знал, как с этим справиться. Бен любил вас, Сьюзен. Он действительно вас любил. И он не сказал вам обо мне, потому что думал о вас, пусть даже он ошибался в вашей возможной реакции. Я не хочу сказать, что до конца это понимала. Или что мне это нравилось. Но он скрывал это от вас не потому, что вы не имели для него значения. Или потому, что я не имела значения для него. Просто он был парень, понимаете? Он не знал, как изящно разобраться со сложившейся ситуацией, поэтому вообще ничего не сделал.

Сьюзен с минуту обдумывала сказанное мной, глядя в свою тарелку.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что сказала мне это. Это не то, что я представляла… Это не слишком хорошая новость, но она же и не совсем плохая, верно? — Сьюзен была не уверена в себе, и было ясно, что она борется со своими чувствами. Она отчаянно пыталась быть той Сьюзен, которую я видела, но я догадывалась, что ей пока это не удается. — Дошли ли мы уже до той стадии, когда я могу кое-что предложить тебе? Как вдова вдове?

— О! Э-э… конечно.

— Я сунула нос, — призналась Сьюзен. — В мою защиту могу сказать, что ты сама мне разрешила, но на самом деле я просто любопытна. Я всегда была любопытной. Я не могу с собой справиться. Я годами пыталась от этого избавиться. Но годам к пятидесяти я сдалась. Я просто смирилась с этим: я любопытна. Короче говоря, я сунула нос. Все вещи Бена до сих пор на своих местах. Ты ничего не трогала. Я заглянула в кухню. У тебя в холодильнике портятся продукты.

Я понимала, к чему она клонит, и пожалела, что разрешила ей осмотреть свой дом.

— Мне бы хотелось помочь тебе убрать кое-какие вещи. Чтобы твоя квартира снова стала твоей.

Я покачала головой:

— Я не хочу, чтобы она стала моей. Она наша. Она была нашей. Бен…

Сьюзен подняла руку.

— Ладно. Оставим это. Это твоя квартира, и ты можешь делать с ней все, что хочешь. Я по своему опыту знаю, что слишком долго ждала, чтобы отправить вещи Стивена на хранение, и я об этом жалею. Я жила в его… святилище. Я не хотела убрать даже его коробочку с зубной нитью, потому что думала, что этим предаю его. Я понимаю, что это безумие.

— Нет, это не безумие.

Сьюзен посмотрела мне в глаза, понимая, что я делаю то же самое, зная, что я так же растерянна, как и она. Мне хотелось, чтобы она поняла: мне нравится мое место в этой ситуации. Я не хочу двигаться вперед.

— Это безумие, Элси, — повторила Сьюзен, подчеркнуто, но по-доброму. — Стивен живет в моем сердце и больше нигде. И когда я убрала его вещи с моих глаз, я снова смогла жить своей жизнью. Но ты делай то, что хочешь. У тебя своя жизнь.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Просто помни, что если ты слишком надолго увязнешь в состоянии несчастья, то однажды ты проснешься и поймешь, что твоя жизнь выстроена вокруг призрака. Вот так. Я все сказала. Я не вправе говорить тебе, как поступать. Просто у меня такое чувство, будто я тебя знаю. Хотя я понимаю, что это не так.

— Нет, — прервала ее я, — думаю, вы знаете.

После ленча Сьюзен довезла меня до моей квартиры и поцеловала в щеку на прощание. Прежде чем я выскочила из машины и поднялась по ступенькам, она сказала мне:

— Если тебе хоть что-нибудь понадобится, пожалуйста, обращайся без колебаний. — Она печально рассмеялась, как будто было забавно, насколько на самом деле трогательно то, что она собиралась мне сказать. — Ты единственная, кто у меня остался, кому я могу помочь.

Я отперла дверь квартиры, вошла и остановилась, глядя на обручальное кольцо Бена на столике. Я думала о том, что сказала Сьюзен. Мы были или являемся с формальной точки зрения семьей. Что происходит с твоими отношениями со свекровью, которых у тебя никогда не было, когда твой муж умирает?

Я села, держа в руках бумажник Бена, поглаживая потертые углы. Я сняла свое обручальное кольцо, надела его кольцо, а потом снова надела свое, чтобы кольцо Бена не падало. Его кольцо не подошло. Толстое, на много размеров больше, но мне было приятно ощущать его на своей руке.

Я оглядела квартиру, видя ее глазами Сьюзен. Сколько же в ней было вещей Бена! Я увидела себя через двадцать лет, сидящей на том же самом месте, а его вещи остались, застывшие во времени. Я увидела себя боящейся того, что меня увидят другие. Я этакая мисс Хэвишем[15]. И в первый раз я не захотела быть такой. На краткий миг я подумала, что должна убрать вещи Бена. Но потом я отвергла эту идею. Вещи Бена — это все, что у меня осталось. Но тут мне пришло в голову, что Сьюзен, возможно, знает, о чем она говорит. Она как будто спокойна, но не утратила печаль, живущую в ней. Пока у меня будет эта печаль, у меня будет Бен. Так что если Сьюзен смогла это сделать, может быть, я тоже смогу. Я подошла к холодильнику и взяла хот-доги. Упаковка была мягкой и полной жидкости. Одно лишь ее перемещение с места на полке вызвало какую-то отвратительную, зловонную реакцию. По кухне распространилась вонь. Я побежала к мусорному баку на улице, и по дороге жидкость из пакета капала на пол. Когда я закрыла мусорный бак крышкой и отправилась обратно, чтобы все убрать и вымыть руки, меня рассмешило то, что я могла думать, будто Бен живет в этих протухших хот-догах. Хот-доги были в помойке, и пока я не чувствовала себя так, словно потеряла его. Одно очко в пользу Сьюзен.


Когда наступил понедельник, я почувствовала привычное облегчение. Я пошла на работу, горя желанием начать поиски материалов для новой выставки этого месяца. Как правило, Лайл говорил мне, что выставлять, но в последнее время он разрешил мне выбирать самой. Наверное, он все еще боялся меня. В библиотеке все обращались со мной очень предупредительно. Иногда я находила это очаровательным или, по крайней мере, удобным. Но порой это казалось мне раздражающим и наивным.

Для этого месяца я выбрала Клеопатру и начала собирать факты и персонажи, которые я легко смогла бы показать с помощью фото и копий. Я застыла над книгой с изображением монет того времени, решая, насколько это важно, когда меня прервал мистер Каллахан.

— Здравствуйте, мистер Каллахан, — поздоровалась я, поворачиваясь к нему.

— Здравствуйте, юная леди, — ответил он.

— Чем я могу вам помочь?

— О, ничем. Просто мне сегодня немного скучно, — медленно и взвешенно сказал старик. У меня создалось впечатление, что его мозг работает быстрее, чем его тело.

— О! Ничто не поразило ваше воображение?

— Дело не в этом. Я просто слишком долго просидел дома, ходил только в библиотеку и обратно. Мне больше некуда пойти! Нечего больше делать. Дни становятся тусклыми.

— Мне жаль это слышать.

— Не хочешь пойти со мной на ленч? — неожиданно спросил старик. — Боюсь, что если я не проведу время с кем-то или не сделаю что-нибудь интересное, мой мозг… придет в упадок. Атрофируется. Ты понимаешь… он просто… угаснет. — Я помолчала перед тем как ответить, и мистер Каллахан сам заполнил паузу: — Ну сколько проклятых судоку может решить человек? Прости за выражение.

Я рассмеялась, отложила книгу и посмотрела на часы. Оказалось, он почти идеально выбрал время. Было 12.49.

— С удовольствием, мистер Каллахан, — ответила я.

— Отлично! — Он как-то по-женски сцепил пальцы, как будто я подарила ему сережки с жемчугом. — Если мы идем на ленч вместе, то ты, Элси, можешь называть меня Джорджем.

— Хорошо, Джордж. Звучит как программа действий.

Мы с мистером Каллаханом дошли до сандвичной неподалеку, и он настоял на том, чтобы угостить меня ленчем. Честно сказать, в офисном холодильнике меня ждали остатки пиццы, но мне показалось неприличным упоминать об этом. Мы с мистером Каллаханом уселись за маленьким столиком и открыли наши сандвичи.

— Итак, я тебя слушаю, мисс. Расскажи мне что-нибудь интересное! Что угодно.

Я отложила сандвич и вытерла с губ майонез.

— Что вы хотите услышать? — спросила я.

— О, что угодно. Что-то интересное, что с тобой случилось. Мне все равно, веселое или печальное, пугающее или глупое. Просто что-нибудь. Что-то такое, чтобы я смог прийти домой и пересказать это жене. Мы начинаем наскучивать друг другу до слез.

Я рассмеялась, предполагая, что именно этого от меня ждал мистер Каллахан, но, честно говоря, мне хотелось плакать. Бен никогда не нагонял на меня скуку. Боже, как же мне хотелось, чтобы у меня было время выяснить, что он определенно действует на меня отупляюще. Когда так сильно любишь человека, что знаешь все интересное, что с ним случилось, и тебе нечего сказать. Когда знаешь, как прошел его день, до того, как он тебе об этом расскажет. Когда ты лежишь рядом с ним и держишь его за руку, хотя он давным-давно не рассказывал ничего интересного, это любовь, которую я хотела. Такую любовь я ждала всегда.

— Ты выглядишь печальной, — заметил мистер Каллахан, прерывая мой личный праздник жалости к себе. — Что случилось?

— О, я в порядке, — ответила я. — Думаю, мне просто… попалась горчица.

— Нет. — Старик покачал головой. — Ты уже давно выглядишь печальной. Ты думаешь, что я ничего не вижу, потому что я старый пердун, но я все вижу. — Он поднял руку и постучал пальцем по виску. — В чем дело?

Какой был смысл лгать? Кто бы от этого выиграл? Неприлично обсуждать личные вопросы на людях, но кому это повредит? Мистеру Каллахану было скучно, а я была сломлена. Может быть, мне станет чуть лучше, если я расскажу ему о том, что случилось. Может быть, ему будет не так скучно.

— Мой муж умер, — сказала я, сказала бесстрастно, пытаясь противостоять напряженности разговора.

— О, — удивленно отреагировал он. — Как печально это слышать… Это действительно интересная новость, но это просто ужасно. Я не знал, что ты замужем.

— Вы с ним встречались, — напомнила я. — Несколько месяцев назад.

— Это я помню. Я просто не думал, что вы женаты.

— О, мы только поженились, и он вскоре умер.

— Кошмар. — Старик сжал мои пальцы. Это был слишком интимный жест, чтобы чувствовать себя комфортно, и все же это не казалось мне неприличным. — Мне жаль, Элси. Тебе, должно быть, очень больно.

Я пожала плечами и тут же пожалела об этом. Мне не следовало пожимать плечами, когда речь шла о Бене.

— Да, — призналась я. — Так и есть.

— Поэтому тебя не было в библиотеке некоторое время тому назад? — спросил старик, и скорее всего, мое лицо изменилось. На нем должно было отразиться удивление, потому что он добавил:

— Ты моя любимая сотрудница библиотеки, и я бываю там каждый день. Думаешь, я не заметил, что моей любимицы нет на месте?

Я улыбнулась и откусила кусочек сандвича.

— Я не слишком хорошо тебя знаю, Элси, — сказал мистер Каллахан. — Но в одном я уверен. Ты боец. В тебе есть смелость. Дерзость. Или что-то такое.

— Спасибо, мистер Каллахан. — Он неодобрительно посмотрел на меня. — Джордж, — поправилась я. — Спасибо, Джордж.

— Не стоит благодарности. Это то, что я вижу. И у тебя все будет в порядке, знаешь ты об этом? Уверен, что ты, вероятно, сейчас так не думаешь. Но я говорю тебе, что однажды ты оглянешься, вспомнишь это время и подумаешь: «Слава богу, все закончено, и я через это прошла». Говорю тебе.

На моем лице появилось выражение сомнения. Я знала об этом, потому что чувствовала это. Я почувствовала, что из-за сомнения уголки моих губ опустились.

— Ты мне не веришь, ведь так? — спросил мистер Каллахан, впервые беря в руку свой сандвич.

Я улыбнулась.

— Да, не совсем, Джордж. Я даже не уверена, хочу ли я этого.

— Ты так молода, Элси! Мне восемьдесят шесть лет. Я родился до Великой депрессии. Ты можешь это представить? Потому что во время депрессии никто не мог представить, что я доживу до этого дня. Но посмотри на меня! Я все еще трепыхаюсь! Я сижу здесь с потрясающей молодой леди и ем сандвич. В жизни происходят такие вещи, которые ты даже представить себе не можешь. Но время идет, оно меняет тебя, да и времена меняются. И потом ты понимаешь, что прожил уже половину жизни, чего ты никак не ожидал.

— Что ж, возможно.

— Нет, это слово не подходит. — Его голос стал суровым. Он не сердился, просто был тверд. — Я собираюсь сказать тебе то, что никто из ныне живущих не знает. Ну, за исключением моей жены, а она знает все.

— Ну что ж… — согласилась я. Я уже покончила с сандвичем, а он свой едва начал. Обычно я всегда доедаю последней, но это из-за того, как я догадалась, что я редко бываю слушательницей.

— Я воевал на Второй мировой войне. Меня призвали в самом начале 1944 года. Это было самое трудное время в моей жизни. Богом клянусь. Это разрушило мою веру в Бога, мою веру в человечество. Во все. Я не из тех мужчин, кто создан для войны. Мне это дело не подходит. Только Эстер Моррис помогла мне пережить это. Я полюбил ее в ту минуту, когда увидел. Нам было по восемнадцать лет, и я увидел, что она сидит на тротуаре с подружками на другой стороне улицы. Я просто понял. Я понял, что она будет матерью моих детей. Я перешел через улицу, представился и пригласил ее погулять. Через шесть месяцев мы были обручены. К тому времени, как я оказался в Европе, я был уверен, что надолго там не задержусь. И я оказался прав, потому что я пробыл там всего восемь месяцев, перед тем как меня подстрелили.

— Ох! — воскликнула я.

— В меня попали три пули. Две в плечо. Одна задела бок. Я помню, как лежал в медицинской палатке, надо мной склонилась медсестра, ко мне бросился врач. Я был счастливейшим человеком на земле. Я знал, что им придется отослать меня домой и я увижу Эстер. Я не мог поверить своему счастью. Я возвращался домой, к ней. Поэтому я постарался побыстрее поправиться и уехал. Но когда я вернулся домой, Эстер исчезла. Ее просто нигде не было.

Старик вздохнул, но это был вздох старости, а не разбитого сердца.

— Я до сих пор не знаю, куда она уехала. Она просто взяла и бросила меня. Не объяснила, почему. Время от времени до меня доходили слухи о том, что она связалась с моряком. Но я не знаю, правда ли это. Я никогда больше ее не видел.

— О боже! — воскликнула я, сжимая руку Джорджа. — Это ужасно. Мне так жаль.

— Не о чем жалеть, — ответил он. — Я долгие годы ждал ее возвращения. Я не хотел уезжать из города, в котором мы жили, просто на тот случай, если она станет меня искать. Я был опустошен.

— Ну конечно.

— Но знаешь что?

— Гмм?

— Я принимал каждый новый день, я любил жизнь, и это привело меня к Лорейн. Именно Лорейн стала любовью всей моей жизни. Эстер — это история, которую я рассказываю молодым женщинам в библиотеках, но Лорейн заставляет меня чувствовать себя так, будто я могу завоевать весь мир. Как будто вселенная была создана для того, чтобы я в ней жил. В ту минуту, когда я ее встретил, она просто зажгла мой мир. Как только я встретил Лорейн, я забыл об Эстер так же быстро, как она забыла обо мне.

— Но я не хочу, чтобы Бен стал историей, которую я буду рассказывать молодым женщинам в библиотеках. Он был больше, чем просто история. Вот этого я боюсь! Я боюсь, что его присутствие во мне закончится! — воскликнула я.

Джордж кивнул:

— Знаю. Знаю. Ты не обязана делать все точно так же, как сделал я. Я просто пытаюсь сказать тебе, что твоя жизнь будет очень длинной, с зигзагами, которые ты даже представить не можешь. Ты не поймешь, насколько ты молода, пока не станешь уже не такой молодой. Но я здесь для того, чтобы сказать тебе об этом, Элси. Твоя жизнь только началась. Когда я потерял Эстер, я думал, что моя жизнь кончена. Мне было двадцать лет. Я понятия не имел, что меня ожидало. И ты этого не знаешь.

Джордж закончил говорить, поэтому доел свой сандвич, и мы сидели в молчании. Я обдумывала его слова. Я была убеждена в том, что прожить любую часть лет, которые были у меня впереди, было бы предательством тех лет, которые остались позади.

— Спасибо, — сказала я. И это были не просто слова. Если даже я не смогу оправиться от утраты, как это сделал он, приятно знать, что кому-то это удалось.

— Это мне следует благодарить тебя! Теперь мне совершенно не скучно.

После ленча я продолжила собирать материалы по Клеопатре. Я поняла, что в ее жизни были две большие любви и как она за это заплатила! Но, по крайней мере, у нее был сын и династия, чтобы увековечить память Цезаря. По крайней мере, она могла поместить его профиль на монеты и кубки. Она могла воздвигать статуи в его честь. Она могла обожествить его. У нее был способ сохранить память о нем. А у меня остались только грязные носки Бена.

Когда я ушла с работы в пятницу днем и направилась домой навстречу пустому уик-энду, мне пришло в голову, что я могла бы позвонить Сьюзен. Могла бы узнать, как она. Но я передумала.

Я вошла в квартиру, положила вещи, прошла в ванную и пустила воду в душе. Пока я раздевалась, в заднем кармане моих брюк, лежавших на полу, завибрировал мобильный телефон. Я нашарила его и, когда отвечала на вызов, увидела, что это была моя мать.

— Привет, — поздоровалась она.

— О, привет, — ответила я.

— Мы с твоим отцом просто хотели узнать, как у тебя дела. Узнать, как ты… э-э-э… справляешься с этим. — Ее эвфемизм вывел меня из себя.

— С этим? — Я бросила ей вызов.

— Ты понимаешь, просто… мы знаем, что у тебя сейчас трудное время, а мы сидим тут, думаем о тебе… То есть… как ты?

— У меня все хорошо, спасибо. — Я надеялась, что разговор будет коротким, поэтому не потрудилась выключить душ.

— О, это хорошо! Хорошо! — В ее голосе прозвучало облегчение. — Мы не были в этом уверены. Что ж, мы рады слышать, что ты чувствуешь себя лучше. Должно быть, тебе было нелегко, когда ты окунулась в горе его семьи, оказалась во всем этом.

Я выключила воду в душе и почувствовала полное опустошение.

— Верно, — согласилась я. К чему объяснять, что я была его семьей? Что это мое горе? И когда я сказала, что у меня все хорошо, то произнесла это только потому, что люди всегда так отвечают.

— Хорошо, — повторила мать. Я слышала в отдалении голос отца. Я не смогла разобрать ни слова из того, что он говорил, но мать уже заканчивала разговор. — Что ж, если тебе что-то понадобится… — сказала она. Мать всегда это говорила. Но я никогда не знала, что она хотела этим сказать.

— Спасибо. — Я нажала на отбой, снова включила воду и встала под душ. Мне нужно было увидеть Бена. Мне нужно было побыть с ним хотя бы минуту. Мне нужно было, чтобы он появился в этой ванной комнате и обнял меня. Он был мне нужен хотя бы на минуту. Одну минуту. Я вышла из душа, схватила полотенце и телефон.

Я позвонила Сьюзен и спросила, не согласится ли она встретиться со мной за ленчем на следующий день. Она сказала, что свободна. Мы выбрали место на полпути между нами, а потом я надела купальный халат, легла в постель, понюхала половину Бена и уснула. Запах становился все слабее. Мне приходилось вдыхать его все глубже и глубже, чтобы почувствовать.


Сьюзен предложила для ленча заведение в Редондо-Бич. Судя по всему, в прошедшие годы они с Беном часто бывали там. Иногда, еще до смерти Стивена, они встречались здесь за ужином. Сьюзен предупредила, чтобы я многого не ожидала. «Надеюсь, ты не против сетевых мексиканских ресторанов», — сказала она.

Ресторан был украшен быками, плитками в стиле гасиенды и яркими цветами. Он был агрессивно грязноватым, невзрачность была его почетным знаком. Прежде чем я дошла до столика Сьюзен, мне раз девять попалось на глаза изображение «Маргариты».

Перед Сьюзен стоял стакан с водой. Она сразу же встала и обняла меня. От нее пахло теми же духами, и выглядела она как всегда собранной и спокойной. Она не превратила горе в нечто гламурное, но сделала так, чтобы оно стало переносимым.

— Ужасное место, правда? — рассмеялась Сьюзен.

— Нет! Мне нравится любое место, в котором предлагают трапезу из трех блюд за девять девяносто девять.

Подошел официант и оставил на столике ведерко с чипсами из маисовой муки и сальсу. Я нервно потянулась за ними. Сьюзен их проигнорировала. Мы заказали фахитос[16].

— И знаете что? — обратилась Сьюзен к официанту. — Две «Маргариты». Подойдет? — обратилась она ко мне. Я уже поглощала чипсы, поэтому только кивнула.

— С каким вкусом? — спросил официант. — Оригинальный? Манго? Арбуз? Клюква? Гранат? Ды…

— Оригинальный, — решила Сьюзен, а мне захотелось, чтобы она спросила и меня, потому что меня больше привлекал арбуз.

Официант забрал наши красные липкие меню и отошел.

— Черт! Я хотела попросить гуакамоле, — сказала Сьюзен, когда он ушел, а она тоже сунула руку в ведерко с чипсами. — Сэр! — окликнула она официанта. Он бегом вернулся назад. Мне никогда не удавалось привлечь внимание официанта, если он уже отошел от столика. — Можно нам еще гуакамоле? — Мужчина кивнул и удалился, а Сьюзен снова посмотрела на меня. — Моя диета — это просто шутка. — Кто считает калории в такое время? Мне стало хорошо оттого, что Сьюзен тоже за этим не следит. — Итак, — начала она, — ты упомянула об этом разговоре по телефону, но я не поняла. Твоя мама сказала, что думала, будто ты уже успокоилась?

— Ну, — я вытерла руки салфеткой, — не совсем так. Она просто… Она позвонила и спросила, как я с «этим» справляюсь. Вы же знаете, как люди используют это слово, когда не могут просто сказать: «Бен умер»?

Сьюзен кивнула:

— Эвфемизмы. Как будто ты забудешь, что Бен умер, если они не будут об этом говорить прямо.

— Верно! Как будто я не думаю об этом каждое мгновение дня. В любом случае она просто спросила, а я ответила, что у меня все хорошо. У меня не все хорошо, но так обычно говорят. Любой, задавший мне такой вопрос, будет знать, что «хорошо» означает «хорошо, учитывая обстоятельства».

— Согласна. — Ведерко с чипсами уже опустело. И когда официант вернулся с нашими «Маргаритами», Сьюзен попросила снова его наполнить.

— Но, думаю, моя мама искренне считает, что я в порядке, — продолжала я. — Она наверняка надеялась, что я скажу, что у меня все в порядке. И если я это скажу, это будет означать, что ей не надо ничего делать, и я снова стала самой собой. Как будто ничего не произошло.

— Ну, для нее ничего и не произошло. — Сьюзен отпила глоток «Маргариты» и поморщилась. — Боюсь, из меня плохой выпивоха. Я просто подумала, что это поднимет нам настроение. Но это… крепковато, нет?

Я тоже отпила глоток.

— Крепко, — согласилась я.

— Ладно! Я думала, это я веду себя как ребенок. О чем ты говорила?

— По-моему, это вы говорили.

— Ах да. У твоей матери ничего не случилось. Вы ведь с ней редко разговариваете, верно?

— Верно.

— Судя по всему, она из тех людей, которые не способны сопереживать или даже сочувствовать. Она не знает, как с тобой разговаривать, потому что она тебя не понимает.

Я нечасто говорю о моей семье, а когда делаю это, я ограничиваюсь короткими фразами и пренебрежительными комментариями. Но Сьюзен стала первой, кто понял, что происходит, и дала этому определение. Или, по крайней мере, описала это.

— Вы правы, — сказала я ей.

— Не беспокойся о родителях. Они поступят так, как им хотелось бы, чтобы поступили с ними. И это будет совершенно не то, что нужно тебе. Говорю тебе, оставь попытки соединить одно и другое. Не то чтобы я была экспертом. Я просто заметила, что после смерти Стивена я столкнулась с огромной разницей между тем, чего я хотела от людей, и тем, что они хотели дать мне. Думаю, людям так страшно оказаться в нашем положении, что они теряют способность просто даже поговорить с нами. Говорю тебе, отпусти эту ситауцию.

К тому времени, как Сьюзен договорила, я уже выпила всю «Маргариту». Я не знала, как это вышло. Принесли наши фахитос, шипящие и хвастливые, если фахитос могут быть хвастливыми. Они были такими огромными, что потребовалось несколько тарелок и несколько человек, чтобы их принести. Отдельная тарелка для гарнира, сковороды с курицей и овощами, ящик для тортилий, маисовых и из пшеничной муки, и приправы из гуакамоле, сыра, сальсы и салата-латука. Наш столик выглядел так, словно это был королевский пир, и курица так громко скворчала на сковородке, что мне казалось, будто весь ресторан смотрит на нас.

— Многовато, да? — с наигранной скромностью спросила Сьюзен. — Мне нравится то, как они это все приносят. Похоже на презентацию. У них нет никакой необходимости дожаривать креветки на столе. Совершенно никакой.

К нам снова подошел официант, чтобы проверить, все ли в порядке. Сьюзен заказала нам обеим еще по «Маргарите».

— Для меня арбузную, — попросила я. Сьюзен согласилась:

— Звучит хорошо. Мне тоже арбузную.

За нашим дымящимся ленчем мы говорили о политике и семьях, о трафике и кинофильмах, о новостях и забавных историях. Мне хотелось, чтобы у меня получилось говорить со Сьюзен не только о жизни и смерти, не только о Бене и Стивене. Это казалось возможным. Мне представлялось, что я смогла бы узнать ее вне зависимости от трагедии, соединившей нас. Но нас объединял Бен, поэтому разговор все время возвращался к нему. Я гадала, не признак ли это нездоровья — вслух страдать навязчивой идеей. Не должна ли одержимость смертью Бена оставаться только в моей голове? И я не знала, могу ли полностью доверять Сьюзен.

— Ты уже подумала о том, когда ты прекратишь доставку писем на его имя? — небрежно спросила она, накалывая на вилку еду.

Я покачала головой:

— Нет. Я даже не знаю, как это делается. — Это была не вся правда. На самом деле меня пугало то, что из-за этого почта не доставит мое свидетельство о браке, так как на конверте должна быть указана и фамилия Бена тоже. Я не хотела прекращать доставку почты, пока оно не придет.

— О, это просто. Мы можем сделать это сегодня, если хочешь, — предложила Сьюзен.

— Ну… — Я попыталась придумать способ остановить ее и поняла, что у меня нет реальных оправданий, кроме правды. — Дело в том, что я все еще жду свидетельство о браке, — призналась я. — Я не хочу отказываться от доставки почты, чтобы они не задержали и его тоже.

— Что ты хочешь сказать? — Сьюзен руками очистила луковицу и положила ее в рот.

— Свидетельство о браке до сих пор не доставили, а так как на конверте будут обе наши фамилии, меня тревожит, что они оставят его на почте вместе со старыми счетами Бена и всем прочим, вместо того чтобы принести его мне.

— А оно еще не пришло? — По голосу Сьюзен было понятно, что она считает, будто не поняла меня. Я так долго никому не признавалась, что свидетельство до сих пор не прислали. Мне казалось, все подумают, что я лгу насчет нашего брака. Я боялась, что люди воспользуются этим, чтобы убедить себя в том, чего я боялась больше всего: я лишняя. Но в голосе Сьюзен не было ни капли сомнения. Ее явно беспокоила только церковная или логистическая ошибка. Ей даже в голову не пришло задаться вопросом, не полное ли я дерьмо. Мне пришлось признать, что она проделала большой путь с момента нашего знакомства. Должно быть, она двигалась так быстро из-за эмоционального потрясения.

— Нет, я его до сих пор не получила. Я проверяю почту каждый день, вскрываю даже самые безобидные конверты. Его нет.

— Что ж, нам пора начинать обзванивать людей и выяснять, где оно. Ты звонила в округ, чтобы проверить, внесен ли ваш брак в акты записей гражданского состояния?

— Нет. — Я покачала головой. Честно говоря, я не считала это проблемой, пока не произнесла вслух. Мне не хотелось столкнуться с логистическим кошмаром в поисках свидетельства.

— Ладно, это будет нашим первым шагом. Тебе нужно выяснить, доставили ли оригинал свидетельства до округа.

— О’кей, — ответила я. Ее озабоченность передалась мне.

— Ничего страшного. — Сьюзен взяла меня за руку. — Мы все выясним.

Она сказала «мы», она не сказала «ты выяснишь», и от этого у меня возникло ощущение, что я не одна. У меня возникло ощущение, что если мне не удастся самой с этим справиться, она меня из этого вытащит. У меня возникло ощущение, что я как будто на высоте, на канате, теряю равновесие, но вижу внизу страховочную сетку. «Мы» это выясним. Такие же ощущения вызывала у меня Ана, но все это время я чувствовала, что она не могла мне помочь. Подруга могла держать меня за руку, но она не могла помочь мне встать. Впервые я почувствовала, что желание стоять на ногах зависит не только от меня. От меня одной ничего не зависит.

— Значит, ты позвонишь в понедельник? — уточнила Сьюзен. — Позвонишь в округ и узнаешь?

Я кивнула. Мне было ясно, что, по ее мнению, мы поженились в округе Лос-Анджелес, и мне не захотелось поправлять ее. Часть меня хотела это сделать. Часть меня хотела насладиться правдой вместе с ней. Рассказать ей все. Но я понимала, что все не так просто. Я знала, что наша вновь обретенная связь еще слишком слаба для всей правды.

— Попросить счет? — спросила Сьюзен.

Я рассмеялась.

— Думаю, мне нужно пересидеть последнюю «Маргариту», — сказала я, и она улыбнулась.

— Тогда десерт!

Сьюзен заказала нам жареное мороженое и десертные начос. Мы сидели за столиком, опустив ложки в мороженое, подбирая шоколад со стенок мисочек. Мне представлялось, что именно так сестры сидят с матерями, когда отцы уезжают по делам. Когда я садилась в машину, я подумала о том, что забыла сказать, и вдруг поняла, что жду новой встречи со Сьюзен, чтобы рассказать ей.


Ана терпеливо переносила мое «выздоровление», ничего не ждала, поддерживала во всем, но я понимала, что ее терпение на исходе. Быть моей подругой означало быть втянутой во все происходящее вокруг меня, хотя это не имело к ней ни малейшего отношения. Мне оставалось только догадываться, что через некоторое время даже самые понимающие и сопереживающие люди начнут гадать, сколько еще ждать того момента, когда можно будет снова повеселиться. И это веселье не закончится моим печальным взглядом, и оно не будет связано с тем, что я потеряла. Ана знала меня еще до Бена, знала при Бене, а теперь узнала и после Бена. Она никогда этого не говорила, но я бы предположила, что она предпочитала меня до Бена.

Ана предупредила, что заедет за мной в восемь, но позвонила в семь и спросила, не буду ли я против, если с ней будет парень, с которым она встречается.

— С кем ты встречаешься? — спросила я. Я не знала, что она с кем-то встречается.

— Это тот парень, Кевин, — Ана рассмеялась, и я решила, что он рядом с ней.

— Я всего лишь какой-то парень? — услышала я голос в отдалении, подтвердивший мои подозрения. Ана шикнула на него.

— Ты не против? Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, — продолжала Ана.

— Э-э, конечно. — Она застала меня врасплох. В такой ситуации невозможно сказать «нет». Это грубо и странно, но я подумала о том, как бы я ответила, если бы правила приличия это позволяли.

— Класс, — обрадовалась Ана. — Мы заедем за тобой в восемь. Ты все еще хочешь пойти в ту лапшичную?

— Разумеется! — Я слишком усердно компенсировала свое неудовольствие чрезмерным весельем и воодушевлением. Мне это было очевидно, но Ана как будто не заметила. Либо я слишком хорошо научилась скрывать мои эмоции, либо она не обращала внимания.

АПРЕЛЬ

Мы с Беном ждали Ану у входа в кинотеатр. Она опаздывала на двадцать минут, а билеты были у нее. До начала сеанса оставалось семь минут. Бен был единственным человеком из знакомых мне, кто ждал анонсы перед сеансом больше, чем сам фильм.

— Ты можешь еще раз позвонить ей? — спросил он.

— Я только что ей звонила! И сообщение отправила. Она, вероятно, паркуется.

— Ставлю десять баксов на то, что она еще не вышла из дома.

Я легонько шлепнула его по груди.

— Она вышла из дома! Перестань. На фильм мы не опоздаем.

— Мы на него уже опоздали.

Бен говорил, что так и будет. Я отвечала, что этого не случится. Но все вышло именно так, как говорил он. Он оказался прав.

— Ты прав.

— Вон она! — Бен указал на женщину, бегущую через фуд-корт к кинотеатру. За ней следовал мужчина.

— Кто это? — спросила я.

— Откуда мне знать?

Ана остановилась возле нас.

— Простите! Простите!

— Уверен, у тебя была веская причина, — сказал ей Бен. По его тону было понятно, что ни на какую вескую причину он не рассчитывал. Ана шутливо смерила его взглядом.

— Маршалл, это Элси и Бен. — Мужчина позади нее протянул руку, и мы по очереди ее пожали. — Маршалл присоединится к нам.

— Хорошо. Ну что, идем? Мы уже пропускаем анонсы! — сказал Бен.

— Мне еще надо распечатать билеты. Может быть, вы, ребята, пока купите попкорн?

Бен, не веря своим ушам, посмотрел на меня и округлил глаза. Я рассмеялась.

— А мне диетическую колу, — попросила я.

Бен и Маршалл побежали к стойке, пока мы с Аной забирали билеты в киоске.

— Кто этот парень? — спросила я. Она пожала плечами:

— Не знаю. Он все время приглашает меня куда-нибудь с ним пойти, и я наконец уступила и пригласила сюда, чтобы с этим покончить.

— Тогда, полагаю, это настоящая любовь, — хмыкнула я. Ана забрала билеты, и мы направились к Бену и Маршаллу.

— Настоящая любовь, новая любовь, — отреагировала моя подруга. — Я просто пытаюсь найти человека, который через некоторое время не начнет наводить на меня скуку смертную.

— Ты вгоняешь меня в депрессию, — сказала я, но в этот момент я не обращала на нее внимания. Я смотрела на Бена, который просил продавца добавить еще немного сливочного масла на его и без того масляный попкорн. Я улыбнулась, засияла. Я любила этого парня со странностями.

— Нет, это ты вгоняешь меня в депрессию, — парировала Ана.

Я повернулась к ней и рассмеялась.

— Ты не думаешь, что однажды встретишь «того самого»?

— Любовь сделала тебя глупой и грубой, — сказала она. Мы почти дошли до Бена и Маршалла, когда я сообщила ей новость.

— Бен переезжает ко мне, — объявила я. Ана остановилась как вкопанная и уронила сумочку.

— Что?

Бен увидел ее лицо и встретился со мной взглядом. Он понял, в чем дело, озорно улыбнулся мне и бросил в рот горсть попкорна. Я улыбнулась в ответ и подняла сумку Аны. Она схватила меня за плечи и оттащила в сторону. Бен наблюдал за нами, стоя рядом с ничего не понимающим Маршаллом.

— Ты сошла с ума! Ты добровольно идешь в тюрьму. Ты просыпаешься, он тут. Ты засыпаешь, он тут. Он всегда будет рядом! Бен отличный парень, Элси. Он мне очень нравится. Я рада, что вы нашли друг друга, но жить вместе? Это же смертный приговор.

Я посмотрела на нее и улыбнулась. Впервые я почувствовала, что в чем-то превосхожу подругу. Разумеется, Ана была роскошной и поразительной, живой и яркой. Мужчины так отчаянно ее хотели, что охотились за ней, желая пригласить на свидание. Но этот мужчина хотел меня, и, в отличие от Аны, я почувствовала, что такое быть желанной для того, кого ты желаешь с той же силой. Мне хотелось такого же для нее, но малая часть меня гордилась тем, что у меня это есть, а она даже не подозревает об этом, чтобы этого хотеть.

СЕНТЯБРЬ

Ана и Кевин опоздали всего на три минуты. Она открыла дверь своим ключом. Моя подруга выглядела горячей штучкой. По-настоящему горячей, не пожалевшей для этого никаких трат и использовавшей все средства. Я же была одета так, будто собралась в магазин за продуктами. Кевин вошел следом за ней. Я ожидала увидеть чересчур ухоженного придурка с волосами лучше, чем у меня, но меня ожидал сюрприз.

Кевин оказался невелик ростом, по крайней мере, ниже, чем Ана. Он был с меня. Одетый в джинсы и футболку, он тоже выглядел так, будто только что получил список для продуктового магазина. Лицо у него было совсем никакое. Кожа светлая, но какая-то… неухоженная. Волосы коричневого оттенка, который лучше всего описывает выражение «никакие». И выглядел он так, будто никогда не ходил в спортзал, но при этом и не лежал все время на диване.

Парень наклонился ко мне, выйдя из-за Аны.

— Кевин, — представился он, пожимая мне руку. Рукопожатие не было слишком сильным, но и дохлую рыбу не напоминало. Оно было вежливым и приятным. Парень улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Я заметила, что он осматривается в квартире, и как будто инстинктивно начала оглядываться. Я увидела мою гостиную его глазами. Он, без сомнения, знал обо мне, знал, что у меня умер муж, знал, что Ана моя лучшая подруга. Возможно, он знал, что у меня такое чувство, словно он пытается увести ее от меня. Пока Кевин осматривался, я осознала, сколько вокруг нас вещей Бена. Мне хотелось сказать: «Я не какая-то сумасшедшая. Мне просто пока тяжело убрать это все с глаз долой». Но я этого не сказала, потому что, когда ты говоришь, что ты не сумасшедшая, ты именно сумасшедшей и выглядишь.

— Идем? — спросила Ана. Мы с Кевином кивнули, и через несколько секунд мы уже вышли из квартиры. Нас ждала двухдверная «Хонда» Кевина. Я вызвалась сесть на заднее сиденье и, согнувшись, пробралась туда мимо переднего пассажирского кресла. Зачем существуют двухдверные машины? Пытаться уместиться на их заднем сиденье — самая сложная задача.

По дороге в ресторан Ана явно пыталась устроить так, чтобы мы с Кевином нашли что-то общее, на чем можно было строить отношения. Ощущение у меня было странное. У меня сложилось впечатление, что Ана старается сделать так, чтобы мы с Кевином обязательно поладили. Она из кожи вон лезла, чтобы он мне обязательно понравился. Раньше подруга никогда так не поступала. Ей всегда было все равно. В большинстве случаев встреча со мной возвещала этим парням, что все кончено. Ана использовала меня для того, чтобы дать им понять, что ей не хочется проводить время с ними наедине, что мы все друзья. В этот раз все было иначе. Ана не выталкивала Кевина в дверь, она приглашала его войти.

— Как вы, ребята, познакомились? — спросила я с заднего сиденья.

— О, на йоге, — ответил Кевин, сосредоточившись на дороге.

— Ага, Кевин всегда приходил на мои занятия по вторникам вечером, и он был так плох… — Ана засмеялась, — что мне пришлось лично ему помогать.

— Я пытался ей объяснить, что инструкторы для того и нужны, чтобы помогать ученикам, но она явно думала, будто делает мне одолжение, — пошутил Кевин, и я вежливо рассмеялась, словно это было смешно. Я не понимала, чем зацепил Ану этот парень. — Но я от этого только выиграл, потому что она пригласила меня на свидание.

— Ты можешь в это поверить, Элси? — спросила Ана, наполовину повернувшись ко мне. — Я пригласила его на свидание.

А я-то подумала, что Кевин пошутил.

— Минутку, — сказала я, нагнувшись вперед. — Кевин, Ана пригласила тебя на свидание?

Парень кивнул. Мы как раз въехали в подземный гараж, и он искал место для парковки.

— За все то время, что я знаю Ану, она ни разу никого не приглашала на свидание.

— Я ни разу в жизни никого не приглашала на свидание, — внесла ясность Ана.

— Тогда почему ты пригласила Кевина? — выпалила я и тут же сообразила, что вопрос прозвучал невежливо. — Я только хотела спросить, что заставило тебя изменить своим принципам? Насчет приглашений на свидание, я хочу сказать.

Кевин нашел место и припарковал машину. Ана схватила его за руку.

— Я не знаю. — Она посмотрела на него. — Кевин не такой, как все.

Меня чуть не стошнило. Я даже позволила себе изобразить звук подступающей рвоты, чтобы подшутить над ними, но ни Кевину, ни Ане это смешным не показалось. Они почти не обратили на меня внимания. Пытаясь выбраться с заднего сиденья этого дерьмового маленького автомобильчика и не нанести себе увечий, я сообразила, что Кевин разрушил наши с Аной планы на ужин, и они просто позволили мне пойти вместе с ними в качестве любезности. Я была лишней.

Ты вдова и лишняя. Ты никогда не почувствуешь себя более одинокой.

Мы вошли в ресторан, и в нем оказалось действительно классно. Кевин и Ана хорошо проводили время вне зависимости от моего настроения.

— Как давно вы встречаетесь? — поинтересовалась я. Я не знала, чего ждать, или, вернее, я вообще ничего не ждала.

— Ну… — Кевин задумался. — Около месяца?

Ане явно было неловко.

— Приблизительно так, — сказала она и сразу сменила тему. Как моя лучшая подруга могла встречаться с кем-то в течение последнего месяца и даже не упомянуть об этом? Я отказывалась верить, что Ана говорила о нем, а я не слушала. Я не была такой, даже теперь. Я всегда стараюсь слушать других людей. Как Ана могла превратиться из женщины, которая никак не могла успокоиться, никогда не заботилась о мужчине, в женщину, которая приглашает мужчину на свидание и предлагает ему разделить ужин с ее лучшей подругой? И она сделала все это, выбрав удобное для нее время, не рассказав об этом мне, как будто это был дополнительный проект саморазвития, который она не хотела обнародовать до его завершения.

После ужина они довезли меня до дома и попрощались. Кевин нежно поцеловал меня в щеку и заглянул мне в глаза, когда говорил, что был рад со мной познакомиться. Он сказал, что надеется вскоре увидеть меня снова, и я ему поверила. Я подумала, что, возможно, главное в Кевине — это его искренность. Может быть, Ану привлекло к нему то, что он настоящий. Если дело обстояло так, то я могла ее понять.

Я позвонила ей через некоторое время, и мой звонок переключился на голосовую почту. Я была уверена, что они вместе. Утром я снова набрала номер подруги, но звонок снова переключили на голосовую почту. Ана написала мне сообщение, в котором говорилось, что она перезвонит мне позже. Она все еще была с Кевином. Кевин был не такой, как все. Я смогла почувствовать это. Я смогла это увидеть. И это заставило меня нервничать. Я уже потеряла Бена. Я не могла потерять Ану. Она не могла именно теперь изменить себя и свои приоритеты. Я едва держалась.

Ана позвонила мне в воскресенье во второй половине дня и предложила приехать ко мне. Когда она появилась, то сразу спросила:

— Что ты о нем думаешь? Кевин восхитительный, правда?

— Да, — ответила я. — Он был по-настоящему милым. Мне Кевин очень понравился. — И это была почти правда. Даже если я не увидела в нем ничего исключительного, он все же показался мне милым и приятным.

— О, Элси! Я так рада, что ты это говоришь. Я нервничала, как вы встретитесь. Но он заехал вчера во второй половине дня и спросил, можно ли ему к нам присоединиться. А я не была уверена, как… — Она осеклась. — Я просто рада, что он тебе понравился.

— Кевин классный. Хотя, он, кажется, немного… — Как бы мне это сказать? — Немного не в твоем вкусе, я права?

Ана пожала плечами.

— Во мне просто что-то щелкнуло, — сказала она. — И я поняла, что хочу кого-то любить, понимаешь? То есть каждому хочется кого-то любить, верно? Думаю, я просто почувствовала, что готова быть с одним человеком. Мне кажется, что проблема со всеми теми, с кем я встречалась в прошлом, заключалась в том, что я не была увлечена ими. Я была увлечена тем, насколько сильно они увлечены мной. Но Кевин другой. Он даже не был увлечен мной. Мы просто оставались после занятий, и я помогала ему с позами, прикасалась к нему. Ты знаешь, какова йога. И большинство мужчин возбуждается, когда ты подходишь близко, они считают это сексуальным, хотя в этом нет ничего сексуального. Но только не Кевин. Он искренне пытался правильно выполнить позу. Поэтому я начала вроде как… пытаться сделать это сексуальным… Просто для того, чтобы посмотреть, смогу ли я привлечь его внимание. Но он был действительно сосредоточен на йоге.

Я оказалась права. Ее сразила его искренность.

— И я подумала, что я просто… хочу быть с тем, кто так подходит к жизни. Кто не относится ко мне, как к вещи, которую надо получить или которой надо обладать. Поэтому я пригласила Кевина на свидание, и он согласился, и я занервничала. Но я гордилась собой, потому что сделала это. И с самого первого нашего свидания я почувствовала эту… связь…

Я начала злиться, потому что сильная связь на первых свиданиях — это для Бена и меня. Это не обычно, это не случается со всеми. А Ана подрывает мою убежденность. Она поступает так, что сильная связь между мужчиной и женщиной больше не кажется принадлежащей только мне.

— Не понимаю, почему ты не рассказывала об этом раньше, — сказала я.

— Ну… — Ана явно испытывала все бо́льшую неловкость. — Я просто… Ты пыталась справиться с твоей ситуацией, и я не думала, что тебе захочется это услышать, — призналась она. И тут до меня дошло. Ана пожалела меня. Теперь Ана была влюблена. Ана была счастливой. А я была печальной, одинокой, той, кому она не хотела сыпать соль на раны.

— И когда же произошел этот «щелчок»? — спросила я. Мои слова прозвучали резко. В голосе слышалась горечь.

— Что? — Ана дернулась.

— Интересно, что ты просто «изменилась» вот так. Ты превращаешься из… из… из человека, который… — Я сдалась, не находя слов. — В общем, ты стала другой и превратилась в рекламу любви. Что заставило тебя пересмотреть свою жизнь?

— Ты, — сказала Ана. Она сказала это так, будто хотела успокоить меня, как будто мне следовало этому радоваться. — Я поняла, что жизнь — это любовь. Или, по крайней мере, она о том, чтобы кого-то любить.

— Ты себя слышишь? Твои слова звучат как с открытки ко Дню святого Валентина.

— Ну и ладно. — Ана отреагировала на гнев в моем голосе. — Прости. Я думала, ты будешь рада за меня.

— Рада за тебя? Мой муж умер, я сижу тут несчастная и одинокая, а ты из этой истории поняла, что надо любить. Мои поздравления, Ана! Мы все по-настоящему счастливы за тебя.

Она была ошарашена и, к сожалению, молчала, поэтому я продолжила:

— Давайте все порадуемся за Ану! Она нашла истинную любовь! Ее жизнь не была достаточно идеальной с ее идеальной квартирой, идеальным телом и всеми теми мужчинами, которые увивались за ней. Но теперь она достаточно эволюционировала, чтобы увидеть в смерти моего мужа жизненный урок о важности любви и романтических отношений.

Ана уже едва не плакала, и мне не хотелось, чтобы она плакала, но я не могла остановиться.

— Была ли это любовь с первого взгляда? Этот твой роман? Вы собираетесь пожениться на следующей неделе?

К этому моменту у меня оставалось только одно доказательство того, насколько сильно меня любил Бен. Это то, как быстро он понял, что хочет жениться на мне. Я честно думала, что если Ана скажет, что Кевин уже заговорил о женитьбе, то я потеряю единственную частицу жизни, которая еще осталась во мне.

— Нет, — она покачала головой. — Это не то.

— Тогда что это, Ана? Почему ты так поступаешь со мной?

— Как я с тобой поступаю? — наконец взорвалась моя подруга. — Тебе я ничего не сделала. Я всего лишь познакомилась с парнем, который мне нравится, и пытаюсь поделиться этим с тобой. Ты поступила точно так же несколько месяцев назад, и я была счастлива за тебя!

— Но ты же не была вдовой в то время.

— Знаешь что, Элси? Ты не обязана быть вдовой каждую секунду каждого дня твоей жизни.

— Нет, Ана, я обязана.

— Нет, не обязана. И ты полагаешь, что можешь вот так запросто сказать мне, чтобы я отвалила, только из-за того, что ты думаешь, будто я ничего не понимаю? Но я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю, что ты сидишь дома одна и думаешь о своей потере. Я знаю, что это уничтожает тебя. Я знаю, что ты сохраняешь в квартире вещи Бена, как будто это долбаная медаль за то, как ты себя мучаешь.

— Знаешь что… — начала я, но Ана меня перебила:

— Нет, Элси. Вот что я тебе скажу. Все могут ходить на цыпочках вокруг тебя, в том числе и я, но в какой-то момент кто-то должен напомнить тебе, что ты потеряла то, что у тебя было всего шесть месяцев. Шесть месяцев. И я не говорю, что это легко, но это не тот случай, когда тебе девяносто и ты теряешь своего партнера. Ты должна начать жить своей жизнью и позволить другим людям жить своей. У меня есть право быть счастливой. Я не потеряла это право только потому, что твой муж умер.

С минуту было тихо, пока я смотрела на нее с открытым от шока ртом.

— И ты этого права тоже не потеряла, — добавила Ана и направилась к выходу.

После ее ухода я несколько минут стояла, застыв на месте. Потом я очнулась. Я подошла к стенному шкафу и нашла подушку, которую я запихала в мусорный мешок сразу после смерти Бена, подушку, которая все еще сохраняла его запах. Я стояла и нюхала ее через отверстие вверху пакета, пока не перестала слышать хоть какой-то запах.


Всю неделю Ана звонила мне снова и снова, оставляя сообщения о том, что она просит прощения. Что ей не следовало вообще говорить такие вещи. Она отправляла текстовые сообщения, в которых говорилось то же самое. Я на них не отвечала, я не отвечала ей. Я не знала, что ей сказать, потому что я на нее не сердилась. Мне было неловко. Я чувствовала себя потерянной.

Я знала Бена всего лишь шесть месяцев. Я даже не отпраздновала с ним день рождения. Я была с ним всего лишь с января по июнь. Можно ли по-настоящему любить человека, если ты не прожила с ним август или осень? Вот этого-то я и боялась. Я боялась, что раз я не знала Бена долго, я не знала его хорошо. Я думала, мне требовался кто-то, кто сказал бы мне об этом до того, как я смогла по-настоящему это обдумать. И, подумав об этом, всю неделю избегая Ану, я решила, что эта теория — ложь. Не имеет значения, как долго я знала Бена. Я любила его. Я все еще любила его.

Потом я подумала, что, возможно, пришло время убрать его вещи, так как если я его любила, если наша любовь была реальной и имела огромное значение для меня, то какой вред от того, что я уберу некоторые его вещи в коробки? Верно? Со мной ничего не случится, так?

Я не позвала Ану помочь мне. Я не была уверена, что смогу смотреть ей в глаза. Вместо этого я позвонила Сьюзен. Она ответила и сразу поинтересовалась свидетельством о браке. Мне пришлось признаться, что я так и не позвонила в округ. Я сказала ей, что мне не хватило времени, но это было ложью. Время у меня было. Я просто знала: если они мне скажут, что у них нет записи о нашем браке, то я не смогу отправить вещи Бена на хранение. Я знала, что это заставит меня еще крепче вцепиться в его старую одежду и зубную щетку. Мне нужно было верить, что власти знают о нашем бракосочетании. Иначе мне придется доказывать это себе самой самым жалким образом. Я пыталась двигаться вперед. Я пыталась оставить все незначительное и жалкое в прошлом.

МАЙ

Бен вспотел. Был жаркий весенний день. Я открыла в квартире все окна. Дверь была распахнута последние несколько часов, пока мы таскали вещи по лестнице. Включать кондиционер не имело смысла. Весь холодный воздух вышел бы через входную дверь. Когда Бен направился вниз по лестнице за очередными коробками, я бросила ему бутылку воды.

— Спасибо, — поблагодарил он, выходя на тротуар.

— Мы почти закончили! — объявила я.

— Ага, но потом мне придется все распаковывать!

— Ну конечно, только мы можем делать это медленно, понимаешь? За несколько дней, если ты хочешь.

Бен подошел к грузовику для перевозки мебели и начал подталкивать коробки к открытым дверцам. Я попробовала поднять некоторые из них, чтобы понять, какая из них самая легкая, и взяла одну. Я знала, что правильный способ встретить испытание — это лобовая атака. И в этом ключе мне следовало бы взять сначала тяжелые коробки, но руки у меня начали дрожать, ноги подгибались. Мы целый день разгружали и распаковывали после целой ночи упаковывания и погрузки. Я начала уставать, но меня это не смущало.

С самой легкой коробкой в руках, которая все же была довольно тяжелой, я направилась вверх по лестнице. Когда я подошла к двери, Бен окликнул меня.

— Что ты сделала? — спросил он. — Взяла самую легкую коробку, которую смогла найти?

— Она не настолько легкая, знаешь ли! В следующий раз тебе следует лучше паковать!

— Надеюсь, следующего раза не будет! — крикнул Бен в ответ. Я уже была в квартире, ставила самую легкую из тяжелых коробок на пол. Я попыталась согнуть колени, но в конце концов просто плюхнула ее поверх других.

— Я имела в виду наш общий переезд в другое место. — Я ждала Бена у двери, держа для него открытой сетчатую дверь. Он поднялся вверх по ступеням, прошел мимо меня и поставил коробку. Мы вместе вышли из квартиры. Мы оба запыхались, хотя я больше, чем он.

— Ты еще не все выяснила об опасностях переездов? — спросил он, сбегая по ступеням.

— Да, ты прав, — сказала я. — Нам следует остаться здесь навсегда. Я не хочу больше ничего перетаскивать.

Когда мы занесли в квартиру последнюю коробку, солнце уже садилось. Это было начало чего-то нового. Мы оба чувствовали это. Мы вдвоем против всего мира.

— Как думаешь, ты справишься с моими грязными тарелками? — спросил Бен, обнимая меня и целуя в голову.

— Думаю, да, — ответила я. — А как ты думаешь, ты переживешь то, что у меня в доме всегда должно быть девяносто градусов?[17]

— Нет, — сказал он. — Но я научусь.

Я поцеловала его в шею, потому что только до нее могла дотянуться. У меня так болели мышцы икр, что я не могла встать на цыпочки. Бен застонал. Я почувствовала свою способность пробудить такую реакцию даже непреднамеренно. Я почувствовала себя одной из тех женщин, которые придают сексуальность даже самым простым вещам. Я почувствовала себя Клеопатрой в своей собственной квартире.

Я потерлась носом о шею Бена.

— Прекрати, — притворно попросил он, как будто я делала что-то пошлое. — Я должен вернуть грузовик к семи.

— Я ничего не замышляла!

— Нет, замышляла! А я слишком устал!

— Честное слово, я ничего не замышляла. Я тоже устала.

— О’кей! Отлично! — Он схватил меня за руку и потащил в спальню. В нашу спальню. Теперь она была заполнена его вещами, лежавшими на полу и громоздившимися у стен.

— Нет, правда, я так устала.

Настроение Бена сразу изменилось.

— Хорошо! Я все сделаю сам, — сказал он, уложил меня на кровать и лег сверху. — Я люблю тебя, — говорил он, целуя мои щеки и шею. — Я так сильно тебя люблю. Я чувствую себя самым везучим парнем в мире.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я, но я не была уверена, что он меня услышал. Он сосредоточился на другом.


Полчаса спустя я склонилась над ним совершенно голая, укладывая его голову на подушку и спрашивая, не хочет ли он, чтобы я отвезла его в больницу.

— Нет! Нет, — сказал он. — Думаю, я просто потянул спину.

— Разве такое бывает не у стариков? — поддразнила я его.

— Ты только посмотри, сколько барахла я перетаскал сегодня! — Бен сморщился от боли. — Можешь дать мне мое нижнее белье?

Я встала и предала ему то, что он просил. Потом сама надела белье. Застегнув бюстгальтер, я натянула футболку.

— Как нам следует поступить? — спросила я. — Хочешь лекарство? Или тебе нужно к врачу? — Бен все еще пытался натянуть нижнее белье. Он едва мог шевелиться. Я не хотела смотреть на это, поэтому взялась за резинку его трусов. Я натянула их ему на ягодицы так осторожно, как только смогла. Потом натянула трусы спереди до талии, взяла одеяло в ногах кровати и накрыла его.

— У нас есть ибупрофен? — спросил Бен.

Вот оно. «У нас». Самый лучший вариант: «у нас». «У нас» есть ибупрофен?

— У меня его точно нет, — ответила я. — Может быть, в коробках?

— Да, в коробке с надписью «Ванная». По-моему, я видел ее на полу в гостиной.

— Хорошо, я сейчас вернусь. — Я поцеловала его в лоб и ушла в гостиную.

Я осмотрела коробки, стоявшие в комнате, и наконец нашла одну с надписью «Ванная». Она оказалась под кучей других тяжелых коробок. Я была уверена в том, что это одна из тех, которые мы выгружали первыми. Я переставляла коробку за коробкой, пока не добралась до нее. Но когда я ее открыла, внутри оказался еще один лабиринт. Провозившись слишком долго, я все-таки нашла ибупрофен и принесла таблетки Бену вместе со стаканом воды.

Он чуть приподнял голову и поблагодарил меня, его веки были крепко зажмурены от боли.

— Пожалуйста, — ответила я.

— Элси? — простонал он.

— Да?

— Тебе придется отогнать назад грузовик.

— Ничего страшного, — ответила я, хотя поездка на тяжелом грузовике по улицам Лос-Анджелеса не соответствовала моему представлению о хорошо проведенном времени.

— Ты… — начал он. — Тебе надо выезжать сейчас. Грузовик должен быть на месте через двадцать минут. Прости меня! Я не подумал о том, что ты так долго будешь искать ибупрофен.

Я вскочила и натянула брюки.

— Где ключи? — спросила я.

— На переднем сиденье.

— Куда ехать?

— Ланкершим и Риверсайд.

— Это в долине?

— Это был самый дешевый грузовик, который я смог найти! Я забрал его по дороге с работы домой.

— Ладно, ладно. Я уже ухожу. — Я чмокнула его в щеку. — Ты справишься здесь один?

— Со мной все будет в порядке. Можешь принести мне мой мобильный просто на всякий случай?

Я положила его телефон возле кровати и пошла к двери.

— Эй, — позвал Бен. — Ужин привезешь?

— Разумеется, привезу! — крикнула я в ответ. — Ты просто заноза в заднице.

СЕНТЯБРЬ

Сьюзен, как всегда великолепная, появилась на моем пороге рано утром в воскресенье. В руках она держала пакет с бейгелями, творог и пакет апельсинового сока. Под мышкой зажала сложенные картонные коробки.

— Я подумала, что нам не помешает перекусить, — объявила она, переступая порог.

— Замечательно, — оценила я и отнесла продукты в кухню. — Хотите бейгель сейчас? — крикнула я ей.

— Конечно. — Сьюзен вошла в кухню. Ее тихий голос прозвучал рядом со мной, он не был далеким и кричащим, как я ожидала.

Я положила два бейгеля в тостер, и мы с ней перешли в гостиную. Она оглядела комнату. Я могла сказать, что она определяет, какие вещи принадлежали Бену. Я догадывалась, что она делает это потому, что оценивает объем предстоящей работы, и потому, что эти вещи принадлежали ее умершему сыну.

Звякнул тостер. Я вытащила бейгели и обожгла подушечки пальцев. Разложив бейгели по тарелкам, я затрясла руками, надеясь смягчить боль. Я никогда не знала наверняка логику этого жеста, но он был инстинктивным, поэтому, возможно, это работало. Сьюзен посмотрела на меня и спросила, все ли у меня в порядке, и на мгновение мне показалось, что это мой шанс избавиться от предстоящего дела. Я могла сказать, что мне очень больно. Я могла сказать, что не смогу работать руками. Пальцы действительно все еще болели. Возможно, мне следовало бы пойти к врачу. Но потом я сообразила, что, когда я вернусь домой, вещи Бена все так же будут лежать передо мной.

— Я справлюсь, — ответила я. Мы налили апельсиновый сок в большие стаканы и сели за стол. Сьюзен спросила, с чего мы начнем, и я сказала:

— С гостиной. Мне нужно расчистить путь в спальню.

Пока мы ели, она пыталась вести светскую беседу, спрашивая о моей работе и моих друзьях, но мы обе могли думать только о том, что нам предстояло сделать. Мы испытали почти облегчение, когда доели. Наконец-то мы могли начать.

Сьюзен устроилась в гостиной и начала раскладывать коробки. У меня еще оставались те коробки, в которых Бен перевез ко мне вещи. С тех пор не прошло и пяти месяцев. Я схватила старые коробки и вернулась к Сьюзен в гостиную. Сделав глубокий вдох, я поставила перед собой коробку, отсоединила от сети игровую приставку Бена и положила ее в коробку.

— И-и-и продано! — пошутила я. Но Сьюзен восприняла это как крик о помощи. Она перестала раскладывать коробки и мягко заговорила со мной:

— Не спеши. У нас нет никакого расписания, кроме твоего собственного, ты же знаешь.

Я знала, знала. Она продолжала говорить:

— Ты уже подумала о том, где будешь хранить все эти вещи, или ты попытаешься что-то продать? Может быть, что-то раздашь?

Мне, честно говоря, не приходили в голову другие варианты, кроме хранения. Я представляла, что просто сложу все в коробки и уберу в стенной шкаф. Мысль о том, чтобы что-то отдать, расстаться с вещами Бена, была для меня непосильной.

— О! — Возможно, мне следовало к этому стремиться. Мне следовало надеяться, что однажды я смогу что-то отдать или продать. Когда-нибудь я это сделаю. — Может быть, нам стоит разделить вещи по категориям, пока мы их пакуем, — предложила я. — Часть коробок — на хранение, часть с теми вещами, которые можно отдать, и, возможно, коробки для мусора. То есть нет, не для мусора. Просто… для вещей, которые больше никому не пригодятся. Это не мусор. Если это принадлежало Бену, это не мусор.

— Эй, не будь так сурова к себе, — сказала Сьюзен. — Бен не слышит, что ты называешь его вещи мусором. И даже если бы он тебя слышал, это не имело бы значения.

Я не знала, почему это прозвучало для меня таким диссонансом, ведь я не верила, что Бен меня слышит. Я просто думала, что Сьюзен верила, будто Бен был тут, Бен был с нами.

— Вы не верите, что Бен…

— Здесь с нами? — чуть насмешливо закончила она и покачала головой. — Нет, не верю. Хотя мне бы хотелось. Для меня все стало бы намного проще. Но нет, если он совсем ушел, то его душа растворилась в космосе. Если же он был куда-то перенесен, если его душа и разум прошли через реинкарнацию или с ним произошло что-то другое, то я не думаю, что он остался бы на земле таким, каким он был. Я не чувствую… Это просто слова, которые люди говорят семьям жертв, понимаешь? «Эй, с ним все в порядке. Бен всегда с тобой».

— А вы не верите, что Бен с вами?

— Он со мной, потому что я люблю его и любила, и он живет в моих воспоминаниях. Память о нем со мной. Но нет, я не вижу, как Бен может быть здесь. После смерти Стивена я думала, что он, возможно, ночью лежит в кровати рядом со мной и смотрит на меня. Или, возможно, он стал всемогущей силой, которая присматривает за Беном и мной, но это не принесло никакой пользы. Потому что я просто в это не верила. Понимаешь? Ты веришь в это? Или мне следовало бы спросить, можешь ли ты в это поверить? Мне бы хотелось, чтобы я смогла.

Я покачала головой:

— Нет, я не думаю, что он меня слышит. И я не думаю, что он за мной наблюдает. Это милая идея. Когда мои мысли путешествуют, я иногда думаю: а что, если он слышит все сказанное мной, видит все сделанное мной? Но от этого я не чувствую себя лучше. Как только я начинаю думать о том, где он сейчас, я в конце концов сосредотачиваюсь на том, какими были его последние минуты. Знал ли он, что это его последние минуты? Что, если бы он тогда не вышел из дома? Что, если бы я не попросила его…

— О чем?

— Когда Бен умер, он выполнял мою просьбу, — призналась я Сьюзен. — Он поехал за «Фруктовыми камешками» для меня. — У меня было такое чувство, будто я опустила штангу. Сьюзен молчала.

— Это было признание? — уточнила она.

— Гм-м?

— Это не имеет значения. Ты ведь это понимаешь верно?

Нет, я этого не понимала. Но я не знала, как сказать об этом, поэтому промолчала.

— Ты принесешь себе огромную пользу, как только поймешь, что это не имеет значения. Ты можешь проигрывать сценарий миллион раз, поехал бы он за хлопьями или не поехал, — продолжала Сьюзен. — Говорю тебе, он бы все равно умер. Так устроен мир.

Я посмотрела на нее, пытаясь понять, действительно ли она в это верит. Она заметила мой скептицизм.

— Не знаю, правда ли это, — сказала она. — Но вот в это мы обязаны верить. Слышишь меня? Учись в это верить. — Сьюзен не дала мне ответить. — Бери коробку. Мы начнем с ванной.

Мы упаковали зубную щетку Бена и его гель для волос. Мы упаковали его дезодорант и шампунь. Получилась маленькая коробочка вещей, которые были только его. Мы так много вещей с ним делили. Сьюзен понюхала шампунь и дезодорант, а затем бросила их к остальным вещам.

— Когда ты будешь готова, ты эту коробку выбросишь, ведь так? — спросила Сьюзен. — То есть это — мусор.

Я рассмеялась:

— Да, это будет мусор.

Мы перешли в кухню и к письменному столу, где большинство вещей Бена тоже отправилось в мусор. Коробку за коробкой мы заполняли всякой ерундой. Я гадала, не отправляются ли эти вещи в те же самые коробки, в которых они сюда приехали. Мы вернулись обратно в гостиную, и Сьюзен начала паковать книги Бена. На одной из полок она увидела коллекционные книги.

— Могу я это взять? — спросила она. — Мне потребовались долгие месяцы, чтобы убедить его прочесть эти книги, — объяснила она. — Он никак не мог поверить, что книги для подростков могут быть замечательными.

Я хотела оставить их себе, но еще больше я хотела, чтобы они были у Сьюзен.

— Конечно, — ответила я. — Берите все, что хотите. Ему бы понравилось, чтобы его вещи были у вас. Кстати, он любил эти книги. Он рекомендовал их всем, кто прислушивался к его мнению.

Сьюзен улыбнулась, положила книги у двери и продолжила складывать в коробки остальные книги из его коллекции изданий для подростков.

— Кстати, эта коробка для хранения или для продажи?

— Я пока не уверена. — Сьюзен кивнула. Она продолжала складывать книги в коробки, пока не пришла в отчаяние.

— Иисусе, сколько книг для подростков может прочесть один человек? — воскликнула она.

Я рассмеялась:

— Он много читал. То есть иногда по книге в неделю. И он отказывался брать их в библиотеке. Это меня раздражало, потому что я работаю в библиотеке. Но Бен настаивал на том, чтобы купить книгу в магазине. Я приносила ему книги из библиотеки, он просто складывал их и оставлял пылиться, пока я не относила их обратно.

Сьюзен рассмеялась.

— Это моя вина, — сказала она. — Когда он был ребенком, единственной роскошью, которую я могла себе позволить, была покупка книг. Я никогда не хотела брать их в библиотеке.

— Что? — Святотатство!

Она снова смущенно рассмеялась:

— Ты разозлишься.

— Я?

— Я ненавижу запах библиотечных книг.

— Вы меня убиваете, Сьюзен. Убиваете меня. — Я прижала руку к груди, изображая сердечный приступ. Запах библиотечных книг — это лучший запах в мире, если не считать запаха подушки, который я упаковала в пластиковый мешок.

— Знаю! Знаю! Когда Бен был ребенком, он захотел пойти в библиотеку, потому что там были настольные игры и эти кресла с… Как они называются? Кресла, похожие на большой мягкий мяч? Тьфу ты, я забыла слово…

— Кресла-мешки?

— Да! Ему нравилось сидеть в креслах-мешках, поэтому вместо похода в библиотеку я брала его с собой в книжный магазин, чтобы я могла купить книги, от которых не пахло плесенью. Целиком и полностью моя вина. Мне жаль.

— Вы прощены, — сказала я, хотя никак не могла забыть, что ей не нравится запах библиотечных книг.

МАЙ

Я вернулась домой. Бен все еще лежал в постели. В течение последних полутора часов он смотрел в потолок. Я потратила целую вечность на то, чтобы отогнать обратно огромный грузовик. Там я забрала его машину и направилась домой, но вспомнила, что он просил ужин. Я все купила в «Макдоналдсе» и поехала домой.

— Ты в порядке? — окликнула я Бена, войдя в квартиру.

— Ага, только я все еще не могу нормально двигаться, — ответил он.

— Что ж, ты будешь счастлив узнать, что я четыре раза едва не врезалась на этом проклятом грузовике, поднимаясь по бульвару Лорел Каньон. Почему они разрешают нормальным людям водить такие штуки?

— Я бы не сказал, что ты нормальная, но твоя точка зрения мне понятна.

Я поставила пакет с едой из «Макдоналдса» на кровать и помогла ему сесть в постели.

— Мне правда кажется, что надо было бы вызвать врача, — сказала я.

— Со мной все будет в порядке, — ответил Бен и принялся за еду. Я последовала его примеру, а когда закончила, то мои пальцы были покрыты солью, на губах остался жир. Я отпила большой глоток газированной воды. Я легла на спину, наконец-то отдыхая после долгого дня. Бен включил телевизор и сказал, что хочет что-то посмотреть. Потом все вокруг меня начало расплываться, и я заснула.

На следующее утро я проснулась в пустой кровати.

— Бен? — позвала я. Он ответил из гостиной. Я вышла туда и обнаружила, что целая стопка коробок уже разобрана.

— Как ты себя чувствуешь? Ты в порядке?

— Все отлично, — сказал Бен. — Пока я стою прямо и не поворачиваюсь, я замечательно себя чувствую.

— Все-таки тебе надо сходить к врачу. Мне это не нравится.

— Прекрати пилить меня, жена. — Бен улыбнулся. — Я могу убрать часть твоих тупых книг? Мне нужно место, чтобы поставить все это. — Неловким жестом он указал на многочисленные стопки книг в бумажных обложках.

— Возможно, нам просто нужно купить новый книжный шкаф, — предложила я.

— Или, возможно, тебе следовало бы передать часть твоей отсталой классики в библиотеку. Неужели нам действительно нужны два экземпляра «Анны Карениной»?

— Эй! Это два разных перевода! — воскликнула я. — Ты не можешь просто прийти и выбросить мои вещи только потому, что тебе нужно место, ты, тупица!

— Я не говорю, что нам следует все это выбросить, — продолжал Бен. — Просто… отдай это. — Он открыл книгу, понюхал ее и резко откинул голову назад. — Ой-ой-ой! — воскликнул он и потер спину. — Эти книги противно пахнут старостью, Элси. Давай по крайней мере купим тебе несколько новых книг.

Я выхватила «Анну Каренину» у него из рук и поставила обратно на полку.

— Сомневаюсь, что твои книги замечательно пахнут, — парировала я. — Любая книга, прожившая у тебя долгое время, начинает пахнуть плесенью. Да, это так!

— Ага, только я не покупаю книги на блошиных рынках и у букинистов, — сказал Бен. — Я покупаю их сразу после выхода в свет, поэтому они долго остаются свежими.

— Ради всего святого! Книги — это не бейгели. Они не могут стать залежавшимися, — ответила я, вытаскивая одну книгу из стопки. На обложке была нарисована девочка-подросток, стоящая перед каким-то существом, которое выглядело как слишком крупный ястреб. — Это что, серьезно? — спросила я.

— Давай проведем маленький эксперимент, — предложил Бен. — О чем «Анна Каренина»?

— О замужней женщине-аристократке, которая влюбляется в графа, но она не может…

— Я уже заснул, слушая тебя. Ты знаешь, о чем эта книга? — спросил он, выхватывая книгу с ястребом из моих рук. — Эта книга о ребятах, наполовину людях, наполовину птицах, — он произнес это невыразительно, как будто факты говорили сами за себя. — Эта книга лучше.

— Ты даже не пытался прочитать «Анну Каренину». Это невероятно трогательная история.

— Уверен, так оно и есть. Но мне нравится, что действие моих книг происходит в мире, где…

— В мире, в котором что?

— В мире, в котором… может существовать все что угодно. В мире, где любовь считают болезнью. В мире, где власти выбирают для тебя семью. В мире, где в обществе больше нет боли и страданий. Я люблю такие вещи.

— Последняя книга — это «Дающий», верно? — догадалась я. — Ты говорил о «Дающем»?

— Если ты мне скажешь, что тебе не нравится «Дающий», наши отношения закончатся, — заявил Бен. — У меня толерантность на нуле, если кто-то не ценит «Дающего».

Я улыбнулась, схватила его экземпляр «Дающего», открыла книгу и понюхала ее.

— Ну не знаю… — поддразнила я Бена. — Немного пахнет плесенью.

— Эй! — завопил он, пытаясь отобрать у меня книгу. Но боль оказалась ужасной. Он сморщился и вскрикнул. Я взяла со стола ключи.

— Вставай, — велела я. — Мы едем к этому чертову врачу.

— Только после того, как ты признаешься, что любишь «Дающего», — пробормотал он.

Я опустилась на колени, чтобы помочь ему, и негромко сказала:

— Я люблю «Дающего».

Он улыбнулся и со стоном поднялся.

— Я знал, — невозмутимо сказал он. — Хочешь узнать секрет?

Я кивнула.

— Ради тебя я бы вспомнил о толерантности. — Бен поцеловал меня в щеку и позволил довести его до машины.

СЕНТЯБРЬ

Ко второй половине дня мы упаковали бо́льшую часть вещей Бена, оставив спальню и стенной шкаф напоследок. Мы взяли оставшиеся коробки и направились туда.

Я бросила коробки на кровать и оглядела комнату. Я могла это сделать. Я могла это сделать. Если я не смогу, сделает Сьюзен. Так что по крайней мере с этим будет покончено.

— Давай! — сказала она. — Начинаем. — Сьюзен открыла комод и начала бросать вещи в коробки. Я смотрела, как полосатые рубашки и грязные джинсы вытаскивались ею из их законного места. Я начала вынимать вещи из шкафа вместе с вешалками. Ты не можешь понять, как мертвые вещи выглядят на вешалках, пока человек, который ими владел, не… В любом случае я даже не потрудилась снять их с вешалок. Я просто швырнула вещи в коробку с остальной одеждой Бена. Я вытащила все из стенного шкафа и прикроватной тумбочки до того, как Сьюзен закончила освобождать комод. У нее на лице было такое выражение, будто все идет отлично, но я заметила, как она нюхала рубашку перед тем, как положить ее в коробку. Сьюзен увидела, что я на нее смотрю.

— Я просто пытаюсь понять, пахнет ли им хоть что-нибудь, понимаешь? Мне все труднее вспомнить его запах.

— О, простите, я думаю, что это я вынюхала весь запах из этих вещей.

Сьюзен рассмеялась:

— Это все объясняет.

Я подумала, могу ли я поделиться тем, что у меня осталось от Бена. Я знала, что делаю.

— Подождите, — сказала я.

Я схватила его подушку в мешке для мусора, развязала его и протянула Сьюзен:

— Понюхайте. — Она с некоторым сомнением посмотрела на меня, потом опустила лицо в мешок, ее нос коснулся подушки.

— Вот он, — сказала она. — Боже, это его запах. — Ее глаза закрылись, и я увидела, как слезы покатились по ее щекам. Впервые после больницы я увидела, что происходит, когда она дает себе волю.

МАЙ

Мы провели день в офисе врача, сидя в тесных креслах в комнате ожидания, заполненной больными людьми. Бен много раз напомнил мне, что лучше нам отправиться домой. Но врач после осмотра посоветовал, чтобы Бен не напрягал спину. Мы ушли с рецептом на викодин.

Мы вернулись домой, и Бен позвонил, чтобы заказать китайскую еду. Он сделал наш обычный заказ, и я услышала, как он говорил, что нам нужен и белый, и коричневый рис. Я вспомнила, как на нашем первом свидании он сказал мне, что заказ двух видов риса будет означать конец романтики. Но теперь мне стало тепло на душе, когда он это сделал. Мы с Беном стали единым целым. Мы знали предпочтения друг друга. Мы знали потребности друг друга. Мы знали, когда нужно пойти на компромисс. Мы оба не старались показать себя с лучшей стороны. Мы не выжидали, чтобы разобраться, как будет правильно для нас. Мы нырнули в эти отношения, и вот мы стали одной из тех пар, которые не делают проблемы из причуд друг друга. Я любила коричневый рис, он любил белый. Мы заказали и тот, и другой. Больше никаких фантазий. Новизна для нас ушла, а то, что у нас осталось, было… замечательным.

В тот вечер мы легли в постель, и, хотя мы еще не распаковали спальню, Бену очень хотелось найти одну вещь. Беспокоясь, чтобы он не нагибался и не поворачивался, я настояла на том, чтобы найти ее самой. Он подсказывал мне, какие коробки отодвигать, и в конце концов я добралась до такой легкой коробки, что мне показалось, будто она пустая. Я принесла коробку Бену, и он с радостью открыл ее. Там оказалась грязная подушка.

— Что это такое? — спросила я в ужасе оттого, что эта вещь вот-вот окажется в моей постели. Подушка была покрыта пятнами слюны и оранжевыми лужицами… чего-то.

— Это моя любимая подушка! — заявил Бен, кладя ее поверх одной из моих подушек. Тех самых подушек, которые я уже считала «нашими», но в сравнении с его уродливой, грязной подушкой они были определенно «моими».

— Пожалуйста, убери эту штуку с моей постели, — попросила я.

— Нашей постели, детка, — поправил он меня. — Это наша постель. И на нашей постели должны лежать наши подушки. И теперь это наша подушка.

— Нет, — со смехом ответила я. — Я не хочу, чтобы это было нашей подушкой. Я хочу, чтобы это была подушка, которой ты пользовался, когда жил один.

— Что ж, это невозможно. Я не могу спать без этой подушки.

— Но ты месяцами спал здесь без этой подушки!

— Да, но теперь это мой собственный дом! Я плачу здесь арендную плату! Эта подушка нужна мне там, где я плачу арендную плату.

— Уф, — отступила я, — только надень на нее наволочку, ладно?

— Конечно. — Бен подошел к шкафу с постельным бельем и вернулся гордый, словно павлин. Затем он осторожно улегся на кровать.

— Ты принял викодин? Он снимет боль, — напомнила я.

— На кого я, по-твоему, похож? На мужчину, который не может справиться с небольшой болью? — спросил он, медленно подвинулся ко мне и положил голову на свою подушку. — Не хочешь попробовать? Она действительно удобная.

Я покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Брось. Ты можешь полежать на ней пять секунд. Теперь это часть нас, — поддразнил меня Бен.

— Хорошо! Хорошо! — Я положила голову на его подушку. — О боже, эта штука ужасно пахнет.

— Что? Нет, она не пахнет!

— Я поверить не могу, что тебе не нравится запах моих книг. Эта подушка ужасна! — Я рассмеялась.

— Нет. Она замечательно пахнет. — Бен понюхал ее, чтобы убедиться. — Тебе просто нужно к ней привыкнуть, вот и все.

— Ладно, договорились, — сказала я и выключила свет. Через несколько минут он уже спал, а я лежала и чувствовала себя самой везучей девушкой на свете, потому что этот странный парень рядом со мной принадлежал мне. Потому что он жил здесь. Потому что у него было право требовать, чтобы его вонючая подушка оставалась в моей постели. Засыпая, я понюхала ее еще раз и не смогла представить, что когда-нибудь к ней привыкну. Но очень быстро именно это со мной и случилось.

СЕНТЯБРЬ

Коробки были почти собраны. Вещей Бена практически не осталось. Я видела только ряды коричневых коробок. Я сохранила толстовку с эмблемой Университета Южной Калифорнии и несколько его футболок. В кухонном шкафу я оставила его любимую кружку. Сьюзен отнесла в свою машину несколько книг и фотографий, чтобы увезти их с собой. Она добавила еще несколько блокнотов, в которых он писал, и еще несколько вещиц, не имевших значения ни для кого, но которые значили всё для матери.

Когда все оказалось в коробках, у Сьюзен уже не было повода оставаться у меня.

— Что ж, — сказала она со вздохом, — думаю, это была последняя.

— Я тоже так думаю. — Я была на удивление спокойной.

— Хорошо. — Сьюзен кивнула. Это был кивок, говоривший, что она не знает, о чем говорить дальше, и не знает, о чем думать. Она вздохнула.

— Полагаю, мне… пора домой, — продолжала она. — Это… тяжело. Я не хочу уезжать, но я… То есть это не значит, что я уезжаю от него, понимаешь? Думаю, это другое. Я ждала, что мы с тобой разберемся с его вещами. Это имело смысл. Я здесь больше не нужна. Я ухожу.

Я обняла ее.

— Для меня в Бене весь смысл мира.

— Да… — ответила она и выдохнула. Сьюзен дышала сосредоточенно, пытаясь взять себя в руки. — Ладно, я позвоню тебе в следующий уик-энд.

— Отлично.

Сьюзен открыла дверь и вышла. Я повернулась и посмотрела на квартиру.

Вещи Бена были в коробках, но у меня не возникло чувства, будто я его потеряла. Это было реально. Мне было по силам осознать красоту прогресса, движения вперед. Я решила воспользоваться моментом. Я схватила три коробки с одеждой и загрузила их в машину. Покончив с этим, я взяла еще две. Я не стала возвращаться за другими коробками, потому что боялась потерять присутствие духа. Я сказала себе, что это к лучшему. Это было хорошо!

Я остановилась возле магазина секонд-хенд «Гудвилл», припарковала машину, вытащила коробки и вошла внутрь. Мне навстречу вышел крупный мужчина.

— Что у нас тут?

— Немного мужской одежды. — Я не могла смотреть на него. Я уставилась на коробки. — Все в хорошем состоянии.

— Чудесно! — воскликнул он, забирая у меня коробки. — Вам нужна расписка о получении?

— Нет, — ответила я. — Нет, спасибо.

Мужчина открыл коробки и вывалил их содержимое в большую кучу одежды. И хотя я понимала, что мне пора уходить, я просто стояла и смотрела. Это уже не была одежда Бена. Она стала просто одеждой в куче другой одежды.

Что я натворила?

Все кончено, одежда Бена исчезла. Мужчина взял большую охапку одежды и перетащил ее в заднюю комнату. Я хотела забрать одежду Бена назад. Почему я кому-то отдала одежду Бена? Что он будет носить? Мне хотелось перепрыгнуть через стойку и рассортировать то, что было в «Гудвилле». Мне нужно было вернуть вещи Бена. Вместо этого я застыла на месте в шоке от того, что я натворила. Как я это сделала? Почему я это сделала? Видел ли Бен оттуда, где он находился, что я сделала?

— Мэм? — окликнул меня мужчина. — Вы в порядке?

— Да, — ответила я, — простите.

Я повернулась, вышла, села в машину. Я не могла повернуть ключ зажигания. Я не могла включить передачу. Я просто уронила голову на руль. Я позволила слезам падать на бежевую обивку. Моя щека давила на клаксон, но мне было все равно.


Я оставила ключи на переднем сиденье машины и вышла. Я побежала. Я бежала и бежала, хотя на улице было холодно, хотя мне уже стало жарко, слишком жарко. Хотя я чувствовала себя так, будто у меня лихорадка. А потом я остановилась, сразу и резко. Я поняла, что от себя мне не убежать. Я пересекла улицу и пошла по тротуару, пока не увидела бар. У меня не было бумажника, у меня не было ключей, но я все равно вошла. Было еще достаточно рано, поэтому меня сразу впустили. Я села у стойки и стала пить пиво. Я проглатывала один бокал за другим, пока не потеряла способность дотронуться пальцем до кончика носа. Покончив с пивом, я сделала вид, что иду в туалет — и сбежала через заднюю дверь, не заплатив, не оставив чаевых, даже не сказав «спасибо». К тому времени, когда я добралась до дома, зная наверняка, что в квартиру мне не попасть, меня уже тошнило.

Меня вырвало на мою собственную лужайку перед домом. Еще не было даже восьми часов вечера. Соседи видели меня, но мне было наплевать. Потом я села на траву и отключилась. Я проснулась часа через три, в полном замешательстве и слишком пьяная, чтобы вспомнить, где мои ключи. И я сделала единственное, что могла сделать, чтобы попасть домой. Я позвонила Ане.

— По крайней мере, ты мне позвонила, — сказала она, идя ко мне по тротуару. — Только это и важно.

Я молчала. Ана поднялась по ступенькам, открыла дверь моей квартиры и придержала ее для меня.

— Ты пьяная? — спросила она, явно шокированная. В любое другое время моей жизни она, вероятно, подумала бы, что это забавно. Но я видела, что ей не смешно, хотя мне вроде как смешно. — Это на тебя не похоже.

— Последние несколько дней были тяжелыми, — сказала я и плюхнулась на диван.

— Хочешь поговорить об этом?

— Ну, мой муж умер, поэтому было тяжело. — Я не хотела говорить с ней об этом. Я не хотела ни с кем говорить.

— Я знаю. — Ана приняла мое саркастическое замечание за нечто искреннее. Она и подумать не могла, что это действительно был мой ответ. Она отнеслась ко мне по-доброму, поэтому у меня не осталось выбора. Я должна была быть искренней. Умно́, ничего не скажешь.

— Я вывезла его вещи, — призналась я, смиряясь с сеансом психотерапии, который меня ожидал. Я не хотела говорить с Аной о нашем последнем разговоре, о нашей ссоре, хотя я была уверена, что и до этого она доберется. Ана села рядом со мной на диван и обняла меня. — Я отдала некоторые вещи Бена в «Гудвилл», — объяснила я.

«Гудвилл»! Вот где мои ключи.

— Мне жаль, Элси. Но я тобой горжусь. Я по-настоящему тобой горжусь за то, что ты это сделала. — Она погладила мою руку. — Не знаю, смогла бы я это сделать, окажись я на твоем месте.

— Что? — удивилась я. — Это же ты настаивала на том, что мне надо двигаться дальше! Ты говорила, что мне следует это сделать!

Ана кивнула.

— Да, потому что тебе следовало бы это сделать. Но это не значит, что я не понимаю, как это тяжело.

— Тогда почему ты говорила об этом так, будто это легко?

— Потому что тебе нужно было это сделать, и я знала, что ты можешь. Никто не хочет это делать.

— Ага, никто и не обязан.

Мне хотелось, чтобы она ушла, и думаю, она это понимала.

— Прости меня за тот вечер. Я сорвалась. Мне правда жаль, — сказала Ана.

— Все в порядке, — ответила я, и эти слова были сказаны от чистого сердца. Все было в порядке. Мне тоже следовало бы извиниться, но мне просто не хотелось ни с кем говорить.

— Что ж, ладно, мне пора идти. — Ана взяла свои вещи и направилась к двери. — Я люблю тебя.

— Я тоже, — отозвалась я, надеясь, что это сойдет за «я тебя тоже люблю», но мне не хотелось этого говорить. Я не хотела ничего чувствовать. В окно я видела, как отъехала ее машина, и подумала, что она, вероятно, собирается встретиться где-нибудь с Кевином. И она расскажет ему об этом маленьком эпизоде, и он возьмет ее за руку и скажет: «Бедная детка, трудно тебе пришлось», как будто весь мир ополчился против нее, как будто она этого не заслужила. Я ненавидела их обоих за то, что они могли вздыхать, делать серьезные лица, говоря о том, как мне тяжело, а потом отправиться в кино и смеяться над пошлыми шутками.

На другое утро я дошла до «Гудвилла» и забрала свою машину. Мои ключи так и лежали на переднем сиденье, где я их оставила, и никто ничего не украл. Честно говоря, меня это разозлило. Меня злило то, что весь мир как будто сговорился помогать мне именно теперь.


В понедельник на работе я сердито смотрела на незнакомцев. Когда они просили меня помочь им, я делала это нахмурившись и, закончив, ругала их сквозь зубы.

Когда ко мне подошел мистер Каллахан, у меня почти не осталось сил.

— Привет, моя дорогая, — поздоровался он и потянулся, чтобы дотронуться до меня. Я инстинктивно отпрянула. Старик внимательно посмотрел на меня. — Плохой день? — спросил он.

— Можно сказать и так. — Я схватилась за ручку тележки с книгами, которые нужно было вернуть на полки. С технической точки зрения это не моя работа, но мне это показалось хорошим способом изящно закончить разговор. Мистер Каллахан намек не понял. Он пошел со мной.

— Однажды у меня был плохой день, — с улыбкой признался он. Классический способ развеселить кого-то, но в случае со мной старик зря старался. Я не хотела, чтобы меня развеселили. Честно говоря, я, кажется, уже не помнила, как улыбаться естественно. Как это делается: ты поднимаешь уголки рта вверх?

— Плохая шутка, — сказал мистер Каллахан, взмахом руки пытаясь отмахнуться от шутки и прощая меня за то, что я над ней не смеялась. — Я могу что-то для тебя сделать?

— О… — Я сосредоточилась на полках надо мной. Я даже не помнила, что искала. Мне нужно было снова посмотреть на книгу в руке. Мой мозг не фиксировал детали. Шифр книги вылетел у меня из головы еще до того, как мой взгляд вернулся обратно на полку. — Нет, спасибо, — ответила я.

— Знаешь, у меня два уха! — сказал старик.

Мое лицо скривилось от нетерпеливого непонимания.

— Простите?

— Для того чтобы слушать, я хочу сказать. Я умею слушать.

— О…

— В любом случае, — продолжал мистер Каллахан, — ты предпочитаешь остаться одна. Я понял. Просто помни о моем предложении. Я всегда здесь, чтобы тебя выслушать. — Он с минуту смотрел на меня, возможно, пытаясь прорваться сквозь мой пустой взгляд. — И я не всем это предлагаю. — Он улыбнулся, мягко похлопал меня по руке и оставил меня наедине с тележкой.

Мне бы хотелось, чтобы мне хватило сил сказать ему, что он хороший человек. Мне хотелось, чтобы мне хватило сил сказать «спасибо». Но у меня их не было. Я не могла ему улыбаться. Я даже не сказала ему «до свидания». Я позволила мистеру Каллахану уйти и повернулась к полкам, как будто он вообще ко мне не подходил. Я в очередной раз забыла шифр книги, которую держала в руке, но вместо того чтобы снова проверить, я просто бросила книгу в тележку и ушла.

Выйдя на улицу, я вдохнула. Я приказала себе собраться. Я сказала себе, что никто не виноват в той ситуации, в которой я оказалась. Я ходила взад и вперед мимо стойки для велосипедов, когда заметила молодую пару с маленьким ребенком. Мужчина нес малыша на груди, женщина тащила упаковку подгузников. Она ворковала что-то ребенку, и мужчина смотрел на них сверху. Женщина поцеловала его в губы и рассмеялась, неловко двигаясь вокруг малыша. Они играли с ручками и ножками ребенка.

Почему я, а не они? Почему не мог умереть этот парень? Почему это не мы с Беном смотрели на печальную женщину, которая ходит по улице, находясь на грани нервного срыва? Почему именно они должны быть счастливы? Почему все в этом мире должны быть счастливы у меня на глазах?

Я вернулась в библиотеку и предупредила Нэнси, что буду в отделе американских индейцев. Я сказала ей, что ищу материалы по ацтекам для выставки, которая планируется на следующий месяц. Я встала перед стеллажом, пробегая пальцами по корешкам, чувствуя, как потрескивает целлофан, когда я до него дотрагиваюсь. Я смотрела на все увеличивающиеся цифры десятичной классификации Дьюи. Я постаралась сосредоточиться только на цифрах, только на корешках книг. На мгновение это помогло, на мгновение я не чувствовала себя так, словно мне хочется раздобыть оружие. Но в этот момент я столкнулась лицом к лицу с другим человеком.

— Ох, простите, пожалуйста, — сказал мужчина, подбирая книгу, которую он уронил. Он был моих лет, возможно, чуть старше. У него были черные волосы и то, что называлось, вероятно, вечной пятичасовой щетиной. Одет он был в выцветшие джинсы и футболку. Я заметила его яркие кеды «Чак Тейлор», когда он подбирал книгу с пола. Я сделала шаг в сторону, чтобы убраться с его пути, но ему, казалось, хотелось остановиться и поговорить.

— Бретт, — назвался он и протянул мне руку. Я пожала ее, стараясь пройти мимо него.

— Элси, — ответила я.

— Простите, что налетел на вас. Я не слишком хорошо знаком с этой библиотекой, а сотрудники не очень-то помогают.

— Я сотрудница этой библиотеки. — Мне было наплевать, если он почувствовал себя неловко.

— О! — Он смущенно рассмеялся. — Как неудобно получилось. Простите меня еще раз. Вау. Не слишком хорошее начало для меня, да?

— Думаю, не слишком.

— Послушайте, может быть, вы разрешите угостить вас кофе в качестве извинения? — спросил он.

— Не стоит, все в порядке. Ничего страшного.

— Нет, в самом деле, я был бы рад. Это бы доставило мне удовольствие, — пытался уговорить меня Бретт. Он уже улыбался так, словно считал себя привлекательным или что-то в этом роде.

— Нет, мне действительно надо работать, — сказала я.

— Тогда в другой раз, — решил парень. Возможно, он подумал, что я скромная или застенчивая. Не знаю.

— Я замужем. — Я попыталась прекратить этот флирт. Не знаю, сказала ли я так потому, что считала это правдой, или просто хотела отделаться от него. Обычно, когда я была одинока и ко мне приставали бездомные мужчины возле магазинчиков, работающих допоздна, я говорила: «Не думаю, что моему бойфренду это понравится».

— О, простите. Я не… Я не ожидал.

— Ничего не поделаешь. — Я подняла руку и показала ему кольцо.

— Ну, если между вами и вашим мужем что-то не срастется… — со смехом начал он.

И тогда я ударила его по лицу.

Меня удивило то, какое удовлетворение доставил этот контакт: хруст кулака о лицо, вид тонкой струйки крови из носа.

Предполагается, что ты не бьешь людей в лицо. И уж тем более предполагается, что ты не бьешь людей в лицо, когда ты на работе. Когда ты работаешь на город. И когда человек, которого ты ударила в лицо, ведет себя как ребенок и настаивает на том, чтобы вызвали полицию.

Когда приехали копы, мне почти нечего было сказать в свое оправдание. Он меня не ударил. Он мне не угрожал. Он не говорил непристойности. Он не сделал ничего, чтобы спровоцировать меня. Я сама напала на него. Поэтому, каким бы неловким и чрезвычайным этот случай ни выглядел, меня арестовали. Наручники на меня не надели. Одному из копов это даже показалось забавным. Но, судя по всему, когда вызывают копов из-за того, что ты кого-то ударила, и ты говоришь: «Да, офицер, я ударила этого человека», они по крайней мере должны доставить тебя в «участок». Один из офицеров проводил меня до полицейской машины и усадил на заднее сиденье, напомнив, чтобы я нагнулась. Когда он захлопнул дверцу и направился к переднему сиденью, из библиотеки вышел мистер Каллахан. Он встретился со мной взглядом. Мне должно было быть стыдно, я уверена. Но мне было наплевать. Я посмотрела на него через боковое стекло машины и увидела, что он мне улыбнулся. Его улыбка медленно перешла в смех, и в этом смехе, казалось, были равные доли шока и новообретенного уважения, возможно, даже гордости. Когда машина отъезжала, мистер Каллахан одобрительно показал мне большой палец. Я наконец почувствовала, что улыбаюсь. Полагаю, я все-таки помнила, как это делается. Ты просто поднимаешь уголки губ вверх.

Когда мы оказались в полицейском участке, копы забрали у меня вещи и сделали запись в журнале. Потом меня посадили в камеру и разрешили позвонить одному человеку. Я позвонила Ане.

— Где ты? — переспросила она.

— Я в полицейском участке. Мне нужно, чтобы ты приехала и заплатила за меня залог.

— Ты шутишь, да?

— Я абсолютно серьезна.

— Что ты сделала?

— Я ударила человека в лицо в библиотеке, между стеллажами. Где-то между номерами 972.01 и 973.6.

— Хорошо, я еду.

— Подожди. Ты разве не хочешь узнать, почему я его ударила? — спросила я.

— А разве это имеет значение? — нетерпеливо ответила Ана вопросом на вопрос.


До приезда Аны время тянулось бесконечно. Но я думаю, что на самом деле она приехала очень быстро. Я увидела ее перед своей камерой и… Ха-ха-ха, как, черт подери, я оказалась в тюремной камере? Ана стояла рядом с офицером полиции, который арестовал меня. Он мне сказал, что я могу идти. Нам придется ждать, выдвинет ли Бретт обвинения.

Мы с Аной вышли из здания и остановились на тротуаре. Она протянула сумку с моими вещами. Теперь мне и самой все это казалось забавным. Но Ана была другого мнения.

— Могу сказать в свою защиту, что мистеру Каллахану это тоже показалось смешным, — сказала я.

Ана повернулась ко мне:

— Тот старик?

Он был не просто стариком.

— Забудь.

— Я позвонила Сьюзен, — предупредила Ана. Это было почти признание.

— Что?

— Я позвонила Сьюзен.

— Зачем?

— Затем, что эта история мне не по силам. Я не знаю, что делать.

— Поэтому ты донесла на меня моей мамочке? Так?

— Она не твоя мамочка, — строго ответила Ана.

— Я это знаю. Я только хотела сказать, на что похож твой поступок. Ты не хочешь иметь со мной дела, поэтому ты пытаешься втравить меня в неприятности?

— Я думаю, что ты сама втягиваешь себя в неприятности.

— Он вел себя как придурок, Ана. — Она только посмотрела на меня. — Он им был! Кстати, где ты взяла номер Сьюзен?

— Номер есть в твоем телефоне, — она говорила так, как будто я была глупой.

— Отлично. Забудь. Прости, что я тебе позвонила.

— Сьюзен будет у тебя дома примерно через час.

— Она едет ко мне? Я должна быть на работе до пяти.

— Что-то подсказывает мне, что тебе сегодня не надо возвращаться на работу, — сказала Ана.

Мы сели в ее машину, и она довезла меня до моей. Я вышла, поблагодарила подругу еще раз за то, что она внесла за меня залог. Я попросила прощения за то, что со мной трудно, и пообещала вернуть деньги.

— Я просто волнуюсь за тебя, Элси.

— Я знаю. Спасибо.

Я доехала до дома и стала ждать приезда Сьюзен.

Сьюзен постучала, и я открыла дверь. Она ничего не сказала, а только посмотрела на меня.

— Простите, — сказала я. Я не знала, за что я прошу у нее прощения. Тем, что меня выпустили, я была обязана не ей. Я никому ничем не обязана.

— Тебе незачем передо мной извиняться, — сказала Сьюзен. — Я только хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— У меня все отлично.

Сьюзен переступила порог и скинула туфли, потом прилегла на мой диван.

— Что произошло? — спросила она.

Я с силой выдохнула и села.

— Этот парень пригласил меня на свидание, — объяснила я. — Я отказалась, но он настаивал, и тогда я сказала ему, что я замужем…

— Почему ты сказала ему, что ты замужем? — задала следующий вопрос Сьюзен.

— Э?

— Я постоянно говорю людям, что я замужем, и делаю это по очень простой причине. Я говорю так для того, чтобы чувствовать себя замужем. Чтобы мне не пришлось говорить, что я не замужем. Так ты поступаешь?

— Нет. Ну, — я остановилась и задумалась. — Я замужем, — сказала я. — Я с Беном не разводилась. Наша история не закочена.

— Но она закончилась…

— Но… мы ее не закончили.

— Она закончилась, — повторила Сьюзен.

Почему все должно становиться жизненным уроком? Почему я не могла просто вести себя так, будто я замужем, и все бы оставили меня в покое, черт подери?

— Ну, если я… — я не договорила. Я не была уверена в своих аргументах.

— Продолжай. — Казалось, Сьюзен знала, что я собиралась сказать.

— Если наш брак закончился, когда Бен умер…

Она ждала, чтобы я закончила свою мысль.

— Тогда мы были женаты совсем недолго.

Сьюзен кивнула:

— Я так и думала, что ты это скажешь.

Уголки моих губ опустились.

— Кому какое дело? — спросила она.

— Что?

— Кому какое дело, что вы были женаты совсем недолго? Это не значит, что ты любишь его меньше.

— Да, но…

— Что?

— Мы были вместе всего шесть месяцев перед тем, как поженились.

— И что?

— Для меня замужество — это очень важно. Бен для меня не какой-то парень. Раз я вышла за него замуж, это доказывает… Что он — любовь всей моей жизни.

— Нет, не доказывает, — парировала Сьюзен. Я уставилась на нее. — Это не имеет вообще никакого значения. Это лист бумаги. Лист бумаги, которого у тебя, кстати, даже нет. Это ничего не значит.

— Это все значит! — воскликнула я.

— Послушай меня, это ничего не значит. Ты думаешь, что те десять минут, которые ты провела с Беном в какой-то комнате, определяют то, что вы значили друг для друга? Не определяют. Ты это определяешь. Твои чувства это определяют. Ты любила его. Он любил тебя. Вы верили друг в друга. Вот что ты потеряла. Не имеет значения, был тебе Бен мужем или бойфрендом. Ты потеряла человека, которого любишь. Ты потеряла будущее, которое, как ты думала, у тебя было.

— Верно, — согласилась я.

— Я прожила со Стивеном тридцать пять лет до того, как потеряла его. Ты думаешь, у меня больше прав на боль, чем у тебя?

Я бы ответила утвердительно. Я так действительно думала. Из-за краткости наших отношений с Беном я думала, что я совсем не разбираюсь в чувствах, этакая дилетантка, самозванка.

— Я не знаю, — сказала я.

— Ну и я не знаю. Любовь — это любовь, это любовь. Когда ты ее теряешь, это ощущается как самая дерьмовая катастрофа на свете. Просто как собачье дерьмо.

— Верно.

— Когда я потеряла Стивена, я потеряла любовь, а еще я потеряла того, к кому была привязана.

— Верно.

— У тебя не было такого количества времени, как у меня, чтобы привязаться к человеку, которого ты любила. Но привязанность и любовь — две разные вещи. Мое сердце было разбито, и я не помнила, как делать что-то без него. Я не помнила, кто я такая. Но ты прожила с Беном только полгода. Ты можешь начать сначала. Ты можешь сделать это раньше, чем я. Но любовь — это острая боль, которая не утихает. Это постоянная боль у тебя в груди. Она так легко не уйдет.

— Просто он был со мной так мало времени. — Мне было трудно говорить об этом. Трудно потому, что я старалась держать в узде жалость к себе. А говорить вот так, говорить обо всем этом было все равно что открыть дверцу моего шкафа с жалостью к себе и попросить, чтобы все его содержимое разлилось по полу. — Мне не хватило времени с ним, — сказала я, и мой голос дрогнул, губы задрожали. — Времени не хватило. Шесть месяцев! Это все, что у меня было. — Я задохнулась. — Я пробыла его женой всего девять дней. — Я уже рыдала. — Девяти дней недостаточно. Этого недостаточно.

Сьюзен подошла ко мне, взяла меня за руку, убрала волосы с моего лба и посмотрела мне в глаза.

— Дорогая моя, послушай меня. Когда кого-то так любишь — ты любишь его всем своим существом, — и никакого времени не хватит. Не имеет значения, что у тебя было бы тридцать лет. Этого все равно не будет достаточно.

Разумеется, она была права. Если бы я прожила с Беном еще десять лет, сидела бы я тут и говорила: «Все нормально. Он был со мной достаточно долго»? Нет, мне всегда было бы мало.

— Мне страшно, — сказала я Сьюзен. — Мне страшно, что мне придется двигаться дальше, с кем-то познакомиться и прожить с ним жизнь. Это как будто… — Мой голос снова прервался. — Как будто Бен был… Я не хочу, чтобы он был «моим первым мужем».

Сьюзен кивнула.

— Понимаешь, ты совершенно в другом положении, чем я, а я иногда об этом забываю. Никто не осуждает меня за то, что я отказалась от личной жизни. Люди это понимают. Они знают, что я не собираюсь снова ходить на свидания. Но ты должна встретить другого мужчину в своей жизни. Не могу представить, насколько сильно я бы ощутила это как предательство, если бы мне пришлось это сделать.

— Это и есть предательство. Все это ощущается как предательство. У меня был такой замечательный человек. Я не могу просто найти другого мужчину и забыть о Бене.

— Я понимаю тебя, Элси. Но ты должна найти способ одновременно помнить его и забыть о нем. Ты должна найти способ хранить его в своем сердце и в своих воспоминаниях, но сделать что-то другое с твоей жизнью. Мой сын не может быть основой твоей жизни. Не может.

Я покачала головой:

— Если Бен не основа моей жизни, то я не знаю для чего она вообще нужна.

— Она нужна для тебя. Твоя жизнь всегда была предназначена только для тебя. Поэтому она и называется твоей жизнью, — сказала Сьюзен и улыбнулась мне. — Я понимаю, девять дней — это мало. Я понимаю, что шесть месяцев — это мало. Но поверь мне, если ты будешь двигаться вперед, выйдешь за кого-нибудь замуж, у вас родятся дети, ты будешь любить свою семью и будешь чувствовать, что без нее умрешь, ты все равно не потеряешь Бена. Эти девять дней, эти шесть месяцев — они часть твоей жизни сейчас, часть тебя. Возможно, их было мало для тебя, но их хватило, чтобы тебя изменить. Я потеряла сына после того, как любила его двадцать семь лет. Это жестокая, нескончаемая, изматывающая боль. Неужели ты думаешь, что у меня нет права горевать так же сильно, как горюют те, кто потерял сорокалетнего сына? Двадцать семь лет — это тоже короткий срок для матери. То, что это длилось недолго, не означает, что этого не было. Просто было мало времени. Вот и все. Прости себя за это, Элси. Не твоя вина, что ваш брак продлился девять дней. И это ни черта не говорит о том, как сильно ты его любила.

Мне нечего было ей ответить. Мне отчаянно хотелось собрать все ее слова и сложить как головоломку, закрыв дыру в своем сердце. Мне хотелось написать эти слова на маленьких листках бумаги и проглотить их, переварить их, сделать частью меня. Возможно, тогда я смогла бы им поверить.

Я слишком долго молчала, и настроение в этой тишине едва заметно изменилось. Я расслабилась, слезы начали высыхать. Сьюзен мягко спросила:

— Тебя уволили?

— Нет. Но, думаю, меня попросят взять отпуск.

Она явно обрадовалась, услышав эту новость, как будто та отлично вписывалась в ее план.

— Тогда поживи со мной в Ньюпорте, — предложила она.

— Что?

— Давай-ка вытащим тебя из этой квартиры. Из Лос-Анджелеса. Тебе надо на несколько недель сменить обстановку.

— Ну…

— Я обдумывала это уже несколько дней, и это знак, что я была права. Тебе нужно время, чтобы посидеть, пожалеть себя, выпустить все это наружу, чтобы ты могла начать сначала. Я могу тебе помочь. Позволь мне тебе помочь.

Я попыталась найти вескую причину, чтобы отказаться, но… ее у меня попросту не было.

МАЙ

— Я уже не с таким удовольствием езжу домой, как раньше, — признался мне Бен. Мы шли по пешеходной набережной Венис-Бич. Мне хотелось погулять по песку, но Бену всегда нравилось рассматривать людей на променаде. Я предпочитала спокойные, романтичные пляжи Малибу, а Бен любил наблюдать за странными людьми на тротуарах Венис-Бич.

— Почему? — спросила я. — По-моему, ты говорил, что дом твоей мамы стал очень милым.

— Так и есть. Но он слишком велик. Он слишком пустой, слишком…

— Какой?

— Не знаю. У меня всегда такое чувство, будто я вот-вот что-нибудь разобью. Когда папа был жив, дом не был впечатляющим. Папу никогда не заботили подобные вещи, и он терпеть не мог тратить деньги, скажем, на хрустальные вазы.

— У твоей мамы много хрустальных ваз?

— Она не могла их покупать, пока папа был жив, поэтому, я думаю, она пытается извлечь максимум из сложившейся ситуации.

— Верно. Она делает то, что хотела сделать, пока он был рядом, но не могла.

— Ага, — согласился Бен. — Хотя нет, не совсем. Скорее она покупает все, что она хочет, но ничего не делает.

— Что ж, возможно, покупка — это тоже действие. Может быть, ей это помогает. И потом… — Я замялась, но решилась все-таки это сказать: — Возможно, это похоже на то, что происходит с тобой, понимаешь? То, что ты не говоришь ей о нас?

Бен посмотрел на меня.

— Ну, это потому… — начал он, но, казалось, не смог найти слова, чтобы закончить. — Хотя, возможно, — согласился он, смирившись. — Я собираюсь рассказать ей в скором времени. Потому что удобного момента никогда не будет, а теперь я уже просто-напросто вру. Поначалу это была серая зона, но сейчас я живу с тобой. Мы живем вместе. — У него резко испортилось настроение, я прямо-таки увидела, как оно разбилось вдребезги. Бен тяжело вздохнул. — Я лгал ей.

Возможно, мне следовало заставить его позвонить матери в ту же минуту. Возможно, мне следовало бы сказать ему, что он в самом деле врет. Но я не могла позволить, чтобы он грустил. Я не могла видеть его разочарование в самом себе.

— Ты не лжешь, — сказала я. — Ты все делаешь по-своему, и теперь ты видишь, что тебе действительно надо сказать ей. И ты это сделаешь. — Я говорила так, как будто это была самая простая вещь в мире.

— Да, ты абсолютно права. — Бен уверенно кивнул. — Очевидно, что я позволил этому зайти слишком далеко, но это не проблема. Мама будет счастлива за меня. Она тебя полюбит. — Он посмотрел на меня с искренней любовью. Он в самом деле не мог понять мир, в котором люди могли меня не любить, или, если говорить более реалистично, мир, в котором люди могли быть ко мне равнодушны.

Бен быстро отвел глаза, чтобы избежать зрительного контакта с тем, на что ему хотелось поглазеть.

— Ты это видишь? — спросил он меня еле слышно. — Ты видишь то, что вижу я?

— Дедулю в желтых тонгах, катающегося на скейтборде с собакой? — негромко уточнила я.

— Уверен, в Малибу никто этого не делает. — Бен обнял меня за плечи.

Я рассмеялась и позволила ему вести меня дальше по улице. Он рассматривал прохожих, а я погрузилась в свои мысли. Я вдруг занервничала из-за встречи с его мамой. Я начала представлять, как она пройдет.

Мы встретимся за формальным ужином. Я надену красивый наряд и пойду в красивый ресторан. Вероятно, я возьму с собой свитер, но забуду его в машине. Мне будет холодно весь вечер, но я ничего не скажу. Я захочу выйти в дамскую комнату, но буду так нервничать, что останусь сидеть на месте. Я буду улыбаться настолько широкой фальшивой улыбкой, что у меня немного закружится голова от такого количества кислорода. Бен будет сидеть между нами за круглым столом. И все мы будем сидеть лицом к лицу. И тогда я поняла, что меня действительно мучило. Что, если все то время, что я сидела напротив нее, держа идеальную осанку, беспокоясь, не застряло ли что-то у меня между зубами, она думала: «Что он в ней нашел?»

ОКТЯБРЬ

Прежде чем поехать к Сьюзен, я обсудила на работе возможность взять отпуск. Лайл сказал, что ему не хотелось бы, чтобы я выходила на работу немедленно. И я ответила, что я его понимаю. Тогда он сказал, что, как только я буду готова выйти, дам ему знать. Я подумала, что это Нэнси постаралась, но я просто поблагодарила его.

За завтраком я встретилась с Аной и рассказала, что собираюсь пожить у Сьюзен.

— Что? — удивилась моя подруга. — Я хотела только, чтобы она тебя немного вразумила, а не увозила. — Ей эта новость явно не понравилась. Она быстро бросала еду в рот и, не успев почувствовать ее вкус, добавляла новую порцию.

— Я знаю. И спасибо, что позвонила ей. Думаю, мне надо уехать отсюда на некоторое время. Мне необходимо найти способ двигаться дальше. Едва ли у меня получится сделать это здесь. По крайней мере, начать что-то новое здесь я не смогу.

— На сколько ты уезжаешь? — У Аны был такой вид, будто она вот-вот расплачется.

— Ненадолго. На несколько недель, максимум. Я скоро вернусь, а ты всегда сможешь приехать ко мне.

— Ты действительно думаешь, что это поможет? — спросила Ана.

— Я знаю, что хочу, чтобы это помогло, — ответила я. — Думаю, в этом весь смысл.

— Ладно. Хочешь, чтобы я забирала твою почту и присматривала за квартирой?

— Конечно.

— Хорошо. — У меня почему-то сложилось впечатление, что Ана отчасти рада моему отъезду. Я опустошила ее. Если я когда-нибудь перестану жалеть себя, то наступит время начать жалеть о том, через что я заставила пройти Ану. До этого мне еще было далеко, но я знала, что это случится.

— Мне нравится Кевин, — сказала я.

— О’кей. — Она мне не поверила.

— Нет, в самом деле. Я просто была в замешательстве, только и всего. Он мне действительно понравился.

— Что ж, спасибо, — дипломатично ответила Ана. В конце концов я ушла и села в свою машину, полную чистой одежды и туалетных принадлежностей. Я забила адрес в телефон, выехала с парковочного места и направилась на юг.


С сумкой на плече я позвонила в звонок. Я чувствовала себя так, будто приехала в гости с ночевкой. Почему-то в этот раз дом выглядел намного более приветливым. Он уже не казался готовым съесть меня живьем, как только я войду.

Сьюзен подошла к двери, широко раскинув руки, чтобы обнять меня. Казалось, она искренне рада меня видеть. И это было приятно, потому что, по моим ощущениям, прошедшие несколько недель я была не тем человеком, которого люди были бы рады видеть.

— Привет! — поздоровалась она.

— Привет, — ответила я довольно робко.

— Я спланировала для нас целый вечер, — объявила Сьюзен еще до того, как я переступила порог. — Китайская еда, массаж на дому и «Стальные магнолии».

Когда я услышала про «Стальные магнолии», то посмотрела на нее.

Сьюзен застенчиво улыбнулась.

— У меня никогда не было девочки, чтобы посмотреть фильм вместе с ней!

Я рассмеялась и поставила сумку на пол.

— Звучит замечательно.

— Я провожу тебя в твою комнату, — сказала она.

— Боже, я чувствую себя так, будто я в отеле.

— Я занимаюсь домом, когда нет сил смотреть в лицо новому дню. Судя по всему, сейчас таких дней большинство. — Тяжесть ее признания поразила меня. Мы всегда говорили только обо мне. Я даже не знала, что сказать женщине, потерявшей и мужа, и сына.

— Что ж, теперь я здесь, — жизнерадостно произнесла я. — Я могу… — Что? Что я могла сделать?

Сьюзен улыбнулась мне, но я видела, что ее улыбка в любую минуту может угаснуть. Каким-то чудом этого не произошло. Она сумела вернуться к более счастливым мыслям.

— Давай я покажу тебе гостевую комнату!

— Гостевую комнату? — переспросила я.

Она повернулась ко мне:

— Ты же не думала, что я собираюсь позволить тебе спать в комнате Бена, или думала?

— В общем-то, думала.

— Я провела там слишком много времени в последние пару недель, и вот что я тебе скажу: от этого печаль только усиливается. — Сьюзен не позволила эмоциям снова спугнуть ее настроение. Она твердо решила пройти через это испытание. Она отвела меня в роскошную белую комнату с белым покрывалом на кровати и белыми подушками. На столе стояли белые каллы, а на прикроватной тумбочке лежали шоколадки «Годива». Я не была уверена в том, что свечи были новыми, но ими раньше не пользовались. В комнате пахло хлопком и мылом. Запах был таким приятным… И все в целом действительно поражало воображение.

— Слишком много белого? Прости. Наверное, мне слишком хотелось наконец-то использовать гостевую комнату.

Я рассмеялась.

— Все великолепно, спасибо. — На кровати лежал купальный халат. Сьюзен увидела, что я обратила на него внимание.

— Он твой, если захочешь. Мне хочется, чтобы здесь ты чувствовала, что за тобой ухаживают. Почувствовала себя комфортно.

— Это замечательно, — сказала я. Она предусмотрела все. Я заглянула в ванную комнату и увидела послание, которое ей когда-то написал мылом Бен.

Сьюзен и это заметила.

— Я не смогла заставить себя смыть ее, пока он был еще жив. И я знаю, что теперь я никогда ее не смою.

Наконец-то я это увидела. Я вспомнила, как пыталась найти эту надпись, когда была в этом доме на поминках. Я вспомнила, почему я сдалась. И вот эта надпись была передо мной. Как будто она наконец нашла ко мне дорогу. У Бена был такой неразборчивый почерк… Он понятия не имел, что он делает, когда писал эти слова. Он понятия не имел о том, что это будет значить для нас.

Сьюзен нарушила молчание:

— Ладно, устраивайся, делай что хочешь. Массажистка придет примерно через два часа. Думаю, вскоре после этого мы сможем заказать китайскую еду. Я собираюсь пойти посмотреть наше дерьмовое телевидение, — сказала она. — Единственное правило. Когда ты здесь, ты забываешь о реальном мире и плачешь тогда, когда захочешь. Выпусти это на волю, понимаешь? Это мое единственное правило.

— Звучит хорошо, — ответила я, и Сьюзен ушла. Я почувствовала, что мне немного некомфортно, и это меня удивило, потому что в последнее время мне всегда было хорошо рядом с ней. Она приносила мне такое успокоение. Но я оказалась в ее доме, в ее мире. Я была в том доме, в котором вырос Бен, и, казалось, все располагало к слезам. Но мне не хотелось плакать. Честно говоря, со мной было все в порядке. И мне пришло в голову, что, возможно, я не могу плакать потому, что мне это разрешили.

МАЙ

— Выходи за меня, — сказал Бен.

— Выйти за тебя? — Я сидела за рулем его автомобиля. Я только что забрала его из кабинета врача. Утром он нагнулся погладить собаку, и мышцы спины у него снова свело. Судя по всему, это случается в тех случаях, когда ты не принимаешь болеутоляющее лекарство, прописанное врачом. Бену прочли лекцию о том, что нужно принимать обезболивающее, чтобы он снова смог нормально двигаться и разрабатывать мышцы. Несколькими днями раньше я говорила ему то же самое, но он меня не послушал. Поэтому я снова отвезла его к врачу. Только на этот раз он сделал мне предложение, сидя на пассажирском месте, одурманенный обезболивающим.

— Да! Просто выходи за меня. Ты идеальная, — сказал Бен. — Здесь жарко.

— Ладно, ладно, я везу тебя домой.

— Но ты выйдешь за меня? — спросил он, улыбаясь и наблюдая, как я веду машину.

— Думаю, за тебя говорит обезболивающее.

— Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, — парировал он и уснул.

ОКТЯБРЬ

Я сидела возле бассейна Сьюзен, читала журнал и загорала. Мы с ней играли в кункен и пили много чая со льдом. Шли дни, а я ничего не делала. Я гуляла по саду Сьюзен, иногда срывала лимоны с ее фруктовых деревьев, а потом клала их в напитки. Я наконец начала прибавлять в весе. Я не вставала на весы, но видела, как округлились щеки.

Когда дни стали прохладнее и по ночам стали дуть ветра Санта-Аны, я иногда сидела у очага на улице. Думаю, я была первой, кто развел в нем огонь. Но вскоре от него стало пахнуть теплым костром. И если я закрывала глаза достаточно надолго, то мне удавалось убедить себя, что я в обычном отпуске.

Сьюзен, как правило, бывала рядом со мной, проводя со мной ее собственную версию курса реабилитации вдовы. Иногда она начинала плакать, но всегда себя останавливала. Я не сомневалась, что по ночам, в кровати, оставшись одна, свекровь давала себе волю. Время от времени, когда я пыталась уснуть, я слышала ее рыдания в другой стороне дома. Я никогда не заходила в ее спальню и не упоминала об этом на другое утро. Ей нравилось быть наедине со своей болью и не хотелось ею делиться. В течение дня Сьюзен была рядом со мной и помогала мне восстанавливаться. Пусть несовершенная, но ее система хорошо работала для нее. Она могла быть собранной и деятельной, когда это требовалось, и, по-своему, она была в ладу со своими чувствами. Пожалуй, я училась у лучшего учителя, потому что мне стало немного лучше.

Когда Сьюзен не было поблизости, я иногда прокрадывалась в старую спальню Бена. Я представляла, что комната ждала его, застывшая во времени с того момента, как он ее покинул. Я думала найти там старые школьные награды и фотографии выпускного бала, может быть, один из тех фетровых флагов, которые, как я видела, люди прикалывают к стене. Мне хотелось узнать больше о моем муже. Мне хотелось получить больше информации о нем. Провести с ним больше времени. Но вместо этого я нашла маленькую комнату, убранную задолго до смерти Бена. Кровать с голубым полосатым стеганым одеялом и в одном углу наполовину разорванный стикер какой-то фирмы скейтбордов. Иногда я сидела на его кровати и слышала, какая тишина накрывает дом, в котором живет только один человек. Пока я не приехала, тут, наверное, вообще стояла гробовая тишина.

Я представила мир, в котором у меня трое детей и красивый муж. У нас огромный внедорожник. Муж тренирует футбольную команду девочек. У него нет лица, нет имени. Честно говоря, в моем сценарии он не имел значения. Я продолжала пытаться придумать способ сохранить Бена в той новой жизни, которую я могла бы иметь. Я могла бы назвать сына Беном, но это казалось слишком очевидным и, откровенно говоря, слишком незначительным жестом. Я начинала понимать, почему люди основывают фонды и благотворительные организации в честь других людей. Хорошо было бы работать в Фонде за отказ от «Фруктовых камешков» именно Бенджамина С. Росса. Но я знала, что не существует ничего, против чего можно было бы бороться от его имени.

По правде сказать, мне на многое недоставало страсти. Порой мне хотелось, чтобы у меня было какое-то увлечение. Если хорошо подумать об этом, то оно само по себе и есть страсть. Хотя и слабенькая.

Сьюзен всегда что-нибудь планировала, чтобы занять меня, пусть даже структурированный день отдыха и просмотра телепередач. Иногда «полевой советник», роль которого она продолжала играть, мог быть несколько резким, но не мне было говорить ей, чтобы она унялась. Сьюзен хотела мне помочь, и она помогала. С каждым днем я становилась чуть более жизнеспособной.

— Сегодня вечером в городе будет моя подруга Ребекка, — как-то сообщила мне Сьюзен во второй половине дня. — Я подумала, что мы можем все вместе отправиться в тот новый средиземноморский ресторан, который я нашла.

В первый раз она приглашала меня в ресторан вместе с ее подругой. Мне почему-то казалось странным участвовать в чем-то вместе с ней и с другими людьми. Хотя я не знала точно, почему. Как будто Сьюзен была моей хозяйкой-матерью. Но, думаю, меня пугала необходимость как-то ее называть. Как она меня представит? «Это вдова моего сына?» Этого я не хотела.

— О, я не знаю. — Я перелистывала страницы журнала, прочитанного много дней назад. Страницы были прозрачными и свернулись по краям после того, как я оставила журнал на краю бассейна и прыгнула в воду, попытавшись изобразить пушечное ядро.

— Ну пожалуйста!

— Я хочу сказать… — начала я. Сьюзен резко села и протянула вперед руки, как будто собиралась сделать замечательное предложение.

— Послушай, Ребекка не самая лучшая. Она немножечко… сноб. Ладно, она настоящий сноб. И я всегда терпеть не могла ее высокомерное отношение к нашим детям. Когда ее старший поступил в Стэнфорд, она говорила только о Стэнфорде. И разве Патрик не самый умный мальчик в мире? Она всегда вела себя так, словно Бен был большим разочарованием.

— Вау, ну вот, теперь я вообще не хочу идти. И я не понимаю, почему вы хотите встретиться с ней, — сказала я.

— Нет, ты пойми! — возбужденно заговорила Сьюзен. — Она всегда, всегда хотела иметь дочку. Всегда. Но у нее два сына. Оба до сих пор не женаты. — Сьюзен спохватилась и покраснела. — Я ужасный человек, да? Я такая. Я пытаюсь использовать свою невестку, чтобы заставить подругу мне позавидовать.

Я не знала, успела ли я возненавидеть Ребекку или мне понравилась идея порадовать Сьюзен, но я все-таки согласилась.

— Не надеть ли нам похожие платья? — предложила я. — Может быть, мы скажем ей, что только что из мастерской, где обе лепили из глины?

Сьюзен от души расхохоталась.

— Спасибо за понимание. Иногда я бываю абсолютной стервой.

Мы вздремнули, а потом начали готовиться к ужину. Я слышала, как Сьюзен снова и снова меняет наряд. Странно было видеть ее настолько не уверенной в себе. Когда мы вошли в ресторан, нам сказали, что Ребекка уже ждет нас за столиком. Мы прошли через зал, Сьюзен чуть впереди меня, и я увидела, как она встретилась с подругой взглядом. Ребекка встала, приветствуя нас.

— Вы опоздали всего на две минуты! — сообщила она, и я заметила, как Сьюзен округлила глаза. Ребекка повернулась ко мне: — Так вот она какая, твоя невестка, о которой ты все время говоришь.

И я поняла, из-за чего мне захотелось пойти на этот ужин. Я впервые почувствовала себя невесткой Сьюзен, только и всего. Необычные обстоятельства не имели значения. Я была чьей-то новой сияющей невесткой.

НОЯБРЬ

Ана должна была приехать вечером. Сьюзен пригласила ее остаться на уик-энд, и она согласилась. Я ждала ее с минуты на минуту. Я предвкушала, как покажу ей, насколько приятно просто сидеть у бассейна и позволять солнцу румянить твою кожу. После ленча я отправилась в магазин, чтобы купить закуски и напиток из разбавленного водой вина и фруктового сока. Я купила несколько бутылок напитка, потому что он показался мне необычным. Но потом я выпила один днем, и знаете что? Он действительно был вкусным.

Моя подруга приехала около шести, и Сьюзен запланировала настоящий ужин. У меня создалось впечатление, что свекрови смертельно скучно. Думаю, мое присутствие помогало ей заполнять дни, но до смерти Бена, до того, как мы с ней сблизились, она невыносимо скучала. Она состояла в нескольких читательских клубах, но, насколько я поняла, исключительно от тоски. Поэтому, когда на ужин приехала Ана, это дало Сьюзен повод устроить трапезу из семи блюд.

Я вошла в кухню, нашла для себя фартук, надела его и сполоснула руки.

— Чем помочь? — спросила я.

Сьюзен резала овощи с такой скоростью, что я опасалась, как бы она не отхватила себе палец. Но этого не произошло. На разделочной доске лежали разные порезанные продукты, которые она легко скидывала в большую миску.

— Можешь передать мне вон ту баночку? — попросила она. Я выполнила ее просьбу. Сьюзен высыпала из нее неизвестно что, возможно, сыр пармезан, на салат и поставила блюдо на стол.

— Салат готов. Ростбиф в процессе. Картофельное пюре сделано. Йоркширский пудинг в духовке. Думаю, я практически закончила, — сказала она мне. — Надеюсь, Ана не на диете. Я использовала все продукты в округе Ориндж.

В дверь позвонили, я открыла. Ана, одетая в белое платье и черный кардиган, в одной руке держала бутылку вина, а в другой сумочку. После приезда к Сьюзен я много раз говорила с Аной по телефону, но когда я увидела ее лицо, у меня потеплело на душе. Она была той частью моей жизни, которую я хотела вернуть.

Ана обняла меня, и я ощутила аромат ее духов. Это напомнило мне то время, когда нам было едва за двадцать и мы ходили по барам. Я стояла в углу с фруктовым соком, а Ана была в центре зала. Это напомнило мне бранчи по воскресеньям и похмелье. Жизнь одиночки. Жизнь одиночки, которую я любила, пока не узнала кое-что получше.

Прошло столько времени с тех пор, когда я нюхала Бена, что я забыла его запах. Я могла бы мгновенно узнать его, но описать не могла, я не могла его ощутить. Я знала, что это произойдет. Я боялась, что это произойдет. И вот это случилось, и все было не так плохо. Нет, было. И все-таки не было.

— Ты отлично выглядишь! — оценила Ана. И этим мгновенно подняла мне настроение.

— Спасибо! Ты тоже! — Мне не понравилось, что в нашем разговоре было что-то формальное. Мы же лучшие подруги, а лучшие подруги так не разговаривают.

Мы прошли в кухню, и Ана обняла Сьюзен.

— Чем помочь? — спросила Ана, но Сьюзен отмахнулась.

— Вы, девочки, такие вежливые. Я почти закончила. Садитесь. Выпить хотите?

— По крайней мере, позвольте мне открыть вино, — сказала Ана и принялась искать стаканы.

— Верхний шкафчик над посудомоечной машиной, — подсказала Сьюзен, не глядя. Ана взяла три бокала и налила нам всем вина.

Прошло около пяти минут, прежде чем мы заговорили друг с другом как обычно. И мне показалось странным, что я провела вдали от Аны всего несколько недель и уже почувствовала отчуждение. Но потом я сообразила, что я была вдали от Аны не несколько недель. Я отдалилась от нее с момента смерти Бена. Я позволила себе умереть вместе с ним. Я подумала, а не произошло ли это еще раньше? Может быть, когда я познакомилась с Беном, часть меня потеряла Ану. Если так, то я хотела ее вернуть. Я хотела вернуть то, что нас объединяло.

МАЙ

У Бена стало настолько плохо со спиной, что он не мог двигаться. Он взял отпуск по болезни на три дня. Я попыталась выйти на работу в понедельник, но ушла в середине дня, потому что Бен не мог встать с кровати без посторонней помощи. К среде я оставила попытки ходить на работу и просто осталась с ним.

Он не умел терпеть боль и вел себя как большой ребенок. Он стонал и жаловался, словно его живьем ели бактерии каждый раз, когда я спрашивала, как он себя чувствует. Но для меня он был очаровательным больным. Мне нравилось быть ему нужной. Мне нравилось готовить для него еду, наполнять для него ванну, массировать его мышцы. Мне нравилось любить его и заботиться о нем. У меня появилось чувство, что у меня есть реальная цель. Было так приятно сделать все для того, чтобы ему стало хотя бы самую чуточку легче.

Прошло несколько дней после того, как Бен попросил меня выйти за него замуж, и мне было сложно не думать об этом. Он был просто под действием лекарств. А что, если он говорил серьезно? Почему это так на меня подействовало? Он просто сказал глупость под действием викодина. Но насколько викодин туманит разум? Он же не заставляет тебя говорить то, о чем он не размышлял.

Я думала, что слишком возбуждена из-за того, что я любила его так сильно, как даже представить себе никогда не могла. Я знала, что, если потеряю его, что, если мне придется жить без него, это меня раздавит. Он был мне нужен, и нужен не только в данный момент. Он был нужен мне в будущем. Он был нужен мне всегда. Я хотела его навсегда. Я хотела, чтобы он стал отцом моих детей. Это было такое глупое заявление. Люди все время так говорят, они бросаются этими словами. Как будто это пустяк. И некоторые относятся к этому как к пустяку, но для меня это не было пустяком. Я хотела, чтобы у нас с ним когда-нибудь родились дети. Я хотела, чтобы мы были родителями наших детей. Я хотела, чтобы у меня был ребенок, похожий на него и на меня. Я хотела посвятить себя ему и пожертвовать собой ради него. Я хотела потерять часть себя, чтобы получить часть его. Я хотела выйти за него замуж. Поэтому мне хотелось, чтобы Бен говорил серьезно. Я хотела, чтобы это было правдой.

Бен шел на поправку и попросил меня взять еще один выходной на работе, чтобы провести день с ним. По его словам, я так за ним ухаживала, что ему нужен день, чтобы отплатить мне за мои заботы. Мне было нетрудно сделать ему одолжение. Когда я проснулась, Бен стоял надо мной с подносом. На подносе был завтрак.

— Voilà![18] — Он смотрел на меня и улыбался во весь рот. Я села в постели и позволила ему поставить поднос передо мной. Он был заполнен продуктами, которые я обычно считала взаимоисключающим: бейгель и круассан, французский тост и вафли, творог и сливочное масло. Он даже подогрел в тостере печенье поп-тартс.

— Думаю, я немного перестарался, — оценил Бен свои усилия. — Но все это было совсем просто. Эти продукты можно купить в местном продуктовом магазине замороженными.

— Спасибо, — поблагодарила я, улыбнулась и поцеловала его в губы, когда он нагнулся. Бен не застонал и не завыл от боли.

— Ты, наконец, принял болеутоляющее?

— Не-а! — гордо ответил он. — Мне просто стало лучше.

— Тебе просто стало лучше?

— Да! Именно это я и сказал. Это все ты и твоя западная медицина. — Бен улыбнулся. — Я действительно отлично себя чувствую. Клянусь.

Он обошел кровать и сел рядом со мной. Он не сводил глаз с еды, которую я начала поглощать.

— Хочешь? — предложила я.

— Долго же ты думала, — пробурчал Бен, хватая поп-тартс. — Иисусе. Неужели ты собиралась съесть все это одна?

Я поцеловала его в щеку и вынула поп-тартс у него изо рта. Вместо этого я предложила ему вафлю.

— Это я сама съем. Коричневый сахар и корица — это мой любимый вкус. — Я откусила большой кусок, пока он не попытался отнять у меня печенье. Бен смирился и довольствовался вафлей.

— Думаю, нам следовало бы пожениться, — сказал он. — Что ты об этом думаешь?

Я рассмеялась, совершенно не понимая, насколько он серьезен.

— Почему ты повторяешь эту шутку? — спросила я. В моем голосе было больше раздражения, чем мне хотелось.

— Я не шучу.

— Нет, шутишь. — Я доела печенье и вытерла руки. — Прекрати шутить на эту тему, иначе окажешься женатым, — предупредила я.

— Ах, вот оно как?

— Да, вот так.

— То есть если бы я сказал: «Давай поженимся сегодня», ты бы сегодня вышла за меня замуж?

— Ты что, бросаешь мне вызов?

— Я просто задал вопрос, только и всего, — сказал Бен, но его тон не соответствовал гипотетическому вопросу. Мне вдруг стало неловко и тревожно.

— Ну, я просто… — начала я. — Ты бы этого не сделал.

— А ты бы сделала? Этот вопрос я тебе задал.

— Ты не можешь так поступать! Ты не можешь спрашивать меня, сделала ли бы это я, если ты бы этого не сделал!

Бен схватил меня за руку.

— Это ты сказала, что я бы этого не сделал. Я этого не говорил.

— Ты по-настоящему просишь меня выйти за тебя замуж? — спросила я, совершенно не понимая, как еще выяснить, о чем мы говорим.

— Я хочу быть с тобой до конца моих дней. И я знаю, что все происходит слишком быстро, но я бы хотел жениться на тебе. Я не хочу просить тебя выйти за меня замуж, если это тебе не нравится или ты считаешь эту затею безумием.

— В самом деле? — Я была слишком взволнована этой идеей, чтобы поверить собственным ушам.

— Элси! Иисусе! Да!

— Я не считаю это безумием. — Я схватила его за руку, на глаза навернулись слезы. Я посмотрела на него.

— Не считаешь?

Я видела, что и у него увлажнились глаза. Они покраснели. Лицо перестало быть беззаботным, оно было искренним и взволнованным.

— Нет! — Я не могла больше контролировать свой голос. Мне едва удавалось контролировать собственное тело.

— Ты выйдешь за меня? — Он обхватил мою голову руками и вгляделся в мое лицо. Я чувствовала, как шуршат мои волосы между его пальцами. Я понимала, что мы оба выглядим глупо, стоя на коленях посреди смятой постели, но я могла думать только о нем.

— Да, — удивленно и негромко ответила я и повторила громче, потом еще громче: — Да! Да! Да! — Я поцеловала его. Бен крепко держался за меня. Я не сомневалась, что некоторые из наших соседей решили, что подслушали то, чего им слышать не следовало.

Мы упали на постель и подтвердили их подозрения.

— Я люблю тебя, — снова и снова повторял мне Бен. Он шептал это, он стонал это. Он произносил это и пел это. Он любил меня. Он любил меня. Он любил меня.

И вот так мне предстояло снова стать частью семьи.

НОЯБРЬ

Ко второй половине дня воскресенья Ана уже полностью вписалась в этот новый, роскошный образ жизни.

Она, Сьюзен и я лежали около бассейна. Ночи стали холоднее, но дни оставались достаточно жаркими, чтобы находиться на улице. Учитывая то, что было начало ноября, я особенно радовалась тому, что живу в Южной Калифорнии. Приближалась зима, но холода я практически не чувствовала.

За эти выходные Ана прочла целую книгу. Сьюзен готовила каждую трапезу так, словно она была шеф-поваром дорогого ресторана. Я большей частью бездельничала, дожидаясь, пока мне станет настолько скучно, что я снова начну мечтать хоть о какой-то жизни. Накануне я пару раз задумалась о том, не обзавестись ли мне каким-нибудь хобби. Никакого окончательного решения я не приняла.

Мы все пребывали в своего рода пищеварительной коме после суфле, которое Сьюзен приготовила для нашего «десертного ленча», как она это назвала. Мы все молчали, но я решила нарушить тишину.

— Так что вы с Кевином будете делать на этой неделе? — спросила я.

— О, я пока не знаю, — ответила Ана. — Хотя я ведь тебе не говорила, да? Он попросил меня встретиться с его родителями.

— Правда?

— Как давно вы вместе? — поинтересовалась Сьюзен.

— Всего несколько месяцев. Но Кевин мне по-настоящему нравится. Он…

— Кевин действительно милый, — сказала я Сьюзен. Я правда так думала, поэтому мои слова прозвучали убедительно. Думаю, Ана была тронута. Я по-прежнему считала его немного скучным во всех отношениях, но разве нужна перчинка в бойфренде твоей лучшей подруги? Тебе нужно, чтобы он был надежным, добрым и искренним. Тебе нужно знать, что он не причинит ей боль, если это будет в его власти. Тебе нужно знать, что у него хорошие намерения. Со всех этих точек зрения Кевин мне нравился. (Но все-таки он был занудой.)

— Его родители живут где-то поблизости? — продолжала расспрашивать я.

— Он из Сан-Хосе. Это несколько часов езды отсюда, но Кевин сказал, что очень хочет, чтобы они со мной познакомились.

Это задело Сьюзен. Я это видела. Ана, вероятно, ничего не заметила, но я не зря просидела рядом с этой женщиной вот уже пять недель. Я знала ее как свои пять пальцев. К тому же я знала ее сына и уже начинала понимать, что они не настолько сильно отличались друг от друга.

Сьюзен попросила ее извинить и ушла, а мы с Аной продолжили разговор. Я помнила, что была счастлива так же, как и она, когда Бен казался мне неотразимым, каким, я была уверена, казался ей теперь Кевин. Я помню, как чувствовала, что ничто на свете не сможет лишить меня этого ощущения. Мне было подвластно все. Но вместо того чтобы ненавидеть Ану за то, что она счастлива, я поняла, что чувствую грусть, ностальгию и немного ревности. Это еще было далеко от идеала, но определенно лучше, чем в прошлом месяце.

Ана собрала вещи, и я проводила ее до машины. Вечером они с Кевином собирались вместе поужинать в Лос-Анджелесе, и я не обижалась на нее за то, что из-за этого она уезжает рано. Я и сама устала от ее общества. В последнее время я столько времени провела в одиночестве, что разговор сразу с двумя людьми оказался трудным испытанием для моего внимания.

— Ой, — спохватилась Ана, поворачиваясь к машине и копаясь там. — Я забыла, что привезла тебе почту. — Она нашла и протянула мне довольно большое количество конвертов. Я уже знала, что на части из них окажется фамилия Бена. Честно сказать, еще несколько часов назад я радовалась тому, что почта копится в моем почтовом ящике. Если моего свидетельства о браке снова не будет, я сойду с ума.

— Замечательно, — сказала я и обняла ее. — Спасибо. За это и за приезд сюда. Для меня это действительно много значит.

— Я скучала по тебе, девочка, — ответила Ана, садясь в машину. — Но ты кажешься счастливее. Чуточку.

Я не хотела казаться счастливее, пусть даже я сама это чувствовала. Мне казалось неправильным определение «счастливее», даже если оно было преувеличением. Женщина, любившая Бена с такой силой, как я, никогда бы не почувствовала себя ни на йоту счастливее, потеряв его.

— Езжай аккуратно, — сказала я. — И передай Кевину привет от меня.

— Обязательно.

Когда Ана уехала, я просмотрела конверты в поисках письма из Окружного отдела актов гражданского состояния. Его не было. Сердце у меня упало, и я поняла, что мне придется позвонить им на следующий день. Я не могла игнорировать эту проблему. Я не могла делать вид, что ее не существует. Мне нужно было знать, что происходит с документами о моем браке. Я должна была взглянуть проблеме в лицо.

В самом низу стопки лежал конверт с написанным от руки адресом. Почерк был неуверенный и неровный. Мне незачем было смотреть на обратный адрес, чтобы понять от кого оно.

От мистера Джорджа Каллахана.

Я положила остальные конверты на тротуар, села на бордюр и вскрыла конверт.

«Дорогая Элси!

Я надеюсь, ты не будешь возражать, что я спросил в библиотеке твой почтовый адрес. Они не сразу мне его дали, но у старика свои приемы. Прежде всего я хочу сказать тебе, что не знаю, почему ты ударила в лицо того парня, но я надеюсь, ты не обидишься на меня за то, что я рассказала об этом Лорейн. Это было самое интересное событие за несколько месяцев!

Истинная причина моего письма в том, что Лорейн плохо себя чувствует. Врачи забрали ее из дома, и теперь она лежит в больнице. К сожалению, возраст добрался и до нее. Я нахожусь с ней в Седарс-Синай. Иногда я беру такси и еду в наш дом, привожу ей кое-что из вещей, но бо́льшую часть времени я провожу здесь, рядом с ней. Она много спит, но меня это устраивает. Временами мне кажется чудом уже то, что я с ней рядом и слышу ее дыхание.

Я сожалею о том, что сказал тебе, что надо двигаться дальше. Передо мной открылась перспектива жизни без любимой, и это кажется мне пугающим и ужасным. Я не знаю, как буду жить после того, как потеряю ее. Мне кажется, что я стою на краю огромной черной дыры и жду, что вот-вот упаду туда.

Возможно, для каждого человека существует своя пара. Если так, то Лорейн была моей. Может быть, я смог забыть Эстер только потому, что она не была той самой. Возможно, причина того, что ты не можешь забыть Бена, в том, что он был твоей парой.

Мне просто хотелось, чтобы ты знала, что даже почти в девяносто лет я все еще узнаю что-то новое каждый день. И думаю, сейчас я учусь тому, что, когда ты теряешь самое дорогое для тебя в этом мире, все не может снова быть в порядке.

Я бы хотел сказать, что мне не хватает тебя в библиотеке, но, честно сказать, я редко туда захожу.

Я перечитал свое письмо и понимаю, что оно немного унылое, поэтому надеюсь, что ты простишь меня за бессвязность.

Спасибо за то, что выслушала.

С наилучшими пожеланиями, Джордж Каллахан».

Я вошла в дом и спросила у Сьюзен, где у нее письменные принадлежности. Она дала мне необходимое, и я села за кухонный стол. Я писала до тех пор, пока не возникло чувство, что у меня вот-вот отвалится рука. Ладонь свело, пальцы болели. Я слишком крепко сжимала ручку. И нажимала на нее слишком сильно. Я перечитала то, что написала, и увидела, что это не имеет абсолютно никакого смысла. Разобрать написанное было практически невозможно. Поэтому я выбросила его и написала то, о чем кричало мое сердце.

«Дорогой Джордж!

Я ошибалась. Вы ошибаетесь.

Мы можем жить снова. Я не уверена, что мы можем снова любить, но мы можем жить снова.

Я верю в вас.

С любовью, Элси».

МАЙ

Весь день мы обсуждали, как нам пожениться, где нам пожениться и когда нам пожениться. Я поняла, что ничего не знаю о бракосочетании. Я имею в виду с точки зрения порядка действий. Как люди женятся? Что для этого нужно делать?

Я довольно быстро выяснила, что Бен думает о настоящей свадьбе. Он представлял свадьбу с подружками невесты, белыми платьями, цветами в центре круглых столиков, с высокими и узкими бокалами для шампанского и танцполом. Я не то чтобы была против, мне это просто не приходило в голову. Его предложение руки и сердца было нетривиальным. Наши отношения были возбуждающими, наэлектризованными. Казалось странным скреплять их чем-то настолько традиционным. Пожалуй, более подходящим было бы надеть на себя что-нибудь попроще и доехать до городской ратуши. Пышная свадьба с длинным списком гостей и речами — это скорее вариант для тех, кто провел вместе долгие годы. Такие свадьбы были для меня рациональными и практичными, продуманными и логичными, как бизнес-решение. А мне хотелось придумать что-нибудь сумасшедшее. Нечто такое, что делают только такие безумно влюбленные люди, какими были мы.

— Ладно, значит, ты думаешь о скромной свадьбе? — спросил меня Бен.

— Я хочу сказать, что это может быть такая пышная свадьба, какую тебе захочется, — ответила я. — Но если бы решение зависело от меня, на бракосочетании не было бы никаких гостей. Только я, ты и официальное лицо, заключающее брак.

— Вау, так ты говоришь просто-напросто о бегстве и тайной свадьбе.

— А ты нет?

— Ну, я думал, что мы могли бы рассказать родным и действительно что-то спланировать, понимаешь? Но теперь, когда ты это сказала, бегство кажется куда более простым решением. И определенно более возбуждающим. — Бен улыбнулся мне и взял меня за руку.

— Правда?

— Ага. Как люди сбегают? — спросил он, и его глаза загорелись, на лице появилось выражение почти маниакального возбуждения. И я поняла, что он согласен на такой вариант.

— Понятия не имею. — Я рассмеялась. Мне все казалось забавным. Все придавало силы. Я чувствовала себя легкой, голова у меня кружилась, как будто ветер мог сбить меня с ног.

— Ах! — взбудораженно воскликнул Бен. — Отлично! Давай сделаем это! Давай поженимся немедленно. Мы можем сделать это сегодня? Можем мы, типа, поехать куда-то прямо сейчас и пожениться?

— Сейчас? — переспросила я. Мы еще даже душ не приняли.

— Нет времени лучше, чем настоящее, — сказал он, хватая меня в объятия и прижимая к себе. Я чувствовала, что он нюхает мои волосы. Я просто лежала у него на груди и позволяла ему делать это.

— Замечательно, — решила я. — Давай поженимся сегодня.

— О’кей. — Бен выбежал из комнаты и нашел чемодан.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась я.

— Ну, мы ведь едем в Вегас, верно? Разве не так люди сбегают и женятся?

— О! — Честно говоря, эта мысль даже не приходила мне в голову. Но Бен был совершенно прав. По такому поводу люди отправляются именно в Вегас. — Отлично! Едем!

Бен швырял одежду в чемодан и смотрел на часы.

— Если мы выйдем из дома в следующие двадцать минут, то будем там к десяти вечера. Я уверена, в это время часовни еще открыты.

И только тут до меня дошло. Это происходило на самом деле. Я вот-вот выйду замуж.

НОЯБРЬ

— Ты в порядке? — окликнула меня Сьюзен с порога. Я надписывала конверт для мистера Каллахана.

— Честно говоря, у меня все хорошо. А вы как?

— Ммм, — ответила она. — Я хотела кое о чем с тобой поговорить.

— О?

— Ну… — Она села рядом со мной за стол кухонного уголка. — Я закрыла счет Бена в банке.

— Ого! — Я не знала, что она собиралась это сделать, и ей ли следовало этим заниматься.

— Это вообще не мое дело, — продолжала Сьюзен. — Но я сделала это, так как знала, что если это сделаешь ты или я попытаюсь заставить тебя сделать это, то ты не возьмешь деньги.

— Я не чувствую себя вправе…

— Послушай! — Она схватила меня за руку. — Ты была его женой. Он бы хотел, чтобы ты их получила. Что мне с ними делать? Добавить к тем деньгам, которые у меня остались после Стивена? Пусть они будут лучше в твоих руках, и Бен бы этого хотел. Сумма не слишком выдающаяся. Бен был умным парнем, но в финансах не блистал. Как и его отец, кстати. На самом деле, если бы я не застраховала жизнь Стивена, когда нам было немного за двадцать, сейчас я была бы совершенно в другом положении. Но это к делу не относится. Возьми деньги, ладно?

— Э-э-э…

— Элси, возьми эти чертовы деньги. Не зря же я провела сорок пять минут на телефоне, убеждая сотрудников банка, что у меня есть право это сделать. Я сделала это у тебя за спиной, желая ввести тебя в заблуждение настолько, чтобы ты взяла чек, выписанный на твое имя. — Сьюзен улыбнулась мне, и я рассмеялась.

— Хорошо, — согласилась я. Мне даже в голову не пришло спросить, сколько денег оставил Бен. Это казалось ненужным и в каком-то смысле неприличным. Как будто ты знаешь, какого цвета нижнее белье надето на твоем дерматологе.

— Кстати, раз уж мы говорим о неприятных и печальных вещах, что говорит округ о твоем свидетельстве о браке? Ты позвонила?

Мне стало стыдно. Я почувствовала себя так, будто я бодрствую после отбоя, зная, что на другой день утром нам идти в церковь.

— Нет.

— Да что с тобой такое? — воскликнула Сьюзен, и в ее голосе явно послышалась досада.

— Я понимаю. Мне нужно его получить.

— Это нужно не только для тебя, Элси, но и для меня тоже. Я хочу его увидеть. Бен так и не сказал мне об этом. Он не доверился мне, как делал это всегда. Я просто… Я хочу увидеть эту долбаную бумажку, понимаешь? Посмотреть на нее и понять, что это реально.

— О!

— Не потому, что ваш брак не был реальным. Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что это правда. Но я… Понимаешь, у тебя есть сын, и ты мечтаешь о том, чтобы он женился. Бракосочетание было последним важным поступком в жизни Бена, а меня при этом не было. Иисусе, неужели я настолько ужасна, что он не мог сказать мне, что делает? Что я не могла при этом присутствовать?

Меня удивило то, что этот разговор возник именно в этот момент. Мне казалось, что Сьюзен все это оставила позади. Но теперь я поняла, что она никогда об этом не забывала. Все время эти мысли находились на поверхности, и они были такими важными и подавляющими, что окрашивали все вокруг.

— Бен не… — начала я. — Вы не были ужасной. Дело было не в этом. Все было совершенно иначе.

— Ну почему тогда? Прости, что я не скрываю своего огорчения. Я пытаюсь держать себя в руках… Но я всегда думала, что знаю его.

— Вы знали его! — воскликнула я, схватив Сьюзен за руку. — Вы знали его. И Бен знал вас и заботился о вас. Возможно, он вел себя неправильно, но ваш сын любил вас. Он думал, что если скажет вам… Он думал, что вы не справитесь с этой новостью. Его тревожило, что вы будете себя чувствовать так, будто вы с ним больше не семья.

— Но ему следовало бы сказать мне об этом до того, как вы поженились. Ему следовало хотя бы позвонить, — сказала Сьюзен.

И она была права. Бену следовало это сделать. Он знал это. Но я не знала.

МАЙ

Мы были в двух часах езды от Лас-Вегаса, когда Бен смалодушничал. Он вел машину. Я сидела на переднем сиденье и обзванивала свадебные часовни. Я успела позвонить в гостиницы, чтобы узнать, где мы могли бы переночевать. Мне было тревожно и радостно. Я едва могла усидеть в машине, но я видела, что Бен начинает напрягаться.

Бен свернул к «Бургер Кинг» и заявил, что хочет бургер. Мне есть не хотелось, я бы не смогла проглотить ни куска, но тоже взяла бургер. Он так и остался лежать передо мной.

— Думаю, нам нужно попасть в Лучшую Маленькую Часовню, — сказала я. — Они все хлопоты берут на себя. А переночевать мы можем либо в «Сизарс-пэлас», у них хорошие цены на апартаменты, или в отеле-казино «Хутерс». Сейчас у них очень дешевые номера.

Бен смотрел на свой бургер, и когда я замолчала, он резко опустил его. Вернее, попросту уронил.

— Мне нужно сообщить маме, — сказал он. — Я не могу сделать это, не предупредив маму.

— О-о! — Честно говоря, я даже не подумала о его маме или о собственных родителях. На краткий миг мне пришла в голову мысль пригласить Ану, чтобы она стала нашей свидетельницей, но я быстро решила, что и этого не хочу. Мне хотелось, чтобы были только я и Бен, вместе. И тот, кто проведет церемонию.

— Разве тебе не хочется пригласить Ану или еще кого-то? — спросил Бен. Мне не нравился оборот, который принимал наш разговор. Поворот в разговоре предполагал поворот в нашем путешествии, за которым вполне реально мог последовать поворот в нашем бракосочетании.

— В общем-то, нет. Я думала, что мы хотим быть только вдвоем.

— Я хотел, — ответил Бен. — Ну, вернее, ты хотела. — Он не нападал на меня, но я оборонялась. — Я просто думаю, что проявил слишком много рвения. Думаю, мне следует сказать маме. Думаю, если она узнает обо всем задним числом, у нее разобьется сердце.

— Почему? — спросила я.

— Потому что ее не было с нами. Потому что ее единственный сын женился, а она при этом не присутствовала… ну, не знаю.

Вот этого-то я и боялась. Я внезапно почувствовала, как моя жизнь ускользает от меня. Я была помолвлена всего четыре часа, но за эти четыре часа я увидела ту жизнь, которую хотела для себя. Пока мы ехали, я столько думала о том, какой будет наша ночь, каким будет следующий день, что успела полюбить все это. Я столько раз проигрывала наши планы в мыслях, что мне казалось, будто я уже все это прожила. Я не хотела терять то, что, как мне казалось, у меня уже было. Если Бен позвонит матери, мы не вернемся в машину и не поедем прямиком в Неваду. Мы сядем в машину и поедем прямиком в округ Ориндж.

— Я не знаю, если это… — начала я, не зная, как закончить. — Это касается только тебя и меня. Ты пытаешься мне сказать, что не хочешь на мне жениться?

— Нет! Я просто… Возможно, нам не следовало бы делать этого сейчас.

— Ушам своим не верю. — Я думала, что на этом и закончу, но слова продолжали выскакивать из моего рта: — Я не заставляла тебя делать мне предложение. И это не я предложила пожениться. Это все сделал ты! Я месяцами уговаривала тебя обо все рассказать твоей матери! Так почему же теперь я сижу обманутая в «Бургер Кинг» в двух часах езды от Лас-Вегаса, а? Объясни мне!

— Ты не понимаешь! — Он заговорил взволнованно и огорченно.

— Почему не понимаю? Что именно я не понимаю? Ты попросил меня выйти за тебя замуж. Я сказала «да». Я предложила сбежать и пожениться тайно. Ты сказал «да». Мы сели в машину. Мы на полпути в Неваду, а ты вдруг все отменяешь, поглощая долбаный воппер.

Бен покачал головой.

— Я не могу ждать, что ты поймешь, Элси. — Наши голоса начали привлекать внимание, поэтому Бен вышел из-за стола, и я последовала за ним на улицу.

— Что это значит? — выкрикнула я, отталкивая дверь так, будто это она поступала так со мной.

— Это значит, что у тебя нет семьи! — Бен повернулся ко мне лицом. — Ты даже не пытаешься поладить с твоими родителями. Ты не понимаешь того, что я чувствую к своей маме.

— Ты шутишь, да? — Я не могла поверить, что он это сказал. Мне хотелось вернуться во времени на пять секунд назад, чтобы я не дала ему этого сказать, и мы могли бы продолжать жить дальше нашей жизнью, и он бы никогда не говорил мне этого.

— Нет! Я не шучу. Ты не понимаешь.

— О, я все поняла, Бен. Я все поняла. Я поняла, что ты трус, у которого не хватило мужества сказать своей маме даже о том, что ты с кем-то встречаешься. И вот теперь мне за это досталось. Это я поняла.

— Все не так, — обреченно ответил Бен. Он как-то сник.

— А как?

— Мы можем сейчас сесть в машину?

— Я не собираюсь садиться с тобой в машину, — сказала я и скрестила руки на груди. На улице оказалось холоднее, чем я ожидала, а моя куртка лежала на переднем сиденье. Но я не хотела приближаться к его машине, даже если бы мне пришлось из-за этого страдать.

— Пожалуйста! Не устраивай сцену прямо здесь. Я не говорю, что нам не следовало бы жениться. Я хочу жениться на тебе. Я только… хочу сначала сказать об этом маме. Нам незачем так торопиться.

— У тебя было пять месяцев, чтобы сказать твоей маме! И ты всегда находил причину этого не делать. Сколько раз я слышала от тебя: «Теперь я собираюсь рассказать маме»? Но, знаешь что? Она не часть наших с тобой отношений. Наши отношения — это только ты и я. Только то, что хочешь ты и чего хочу я. А я хочу быть с таким мужчиной, который настолько сильно хочет на мне жениться, что его ничто не остановит. Я хочу быть любимой тем, кто любит меня так сильно, что не может мыслить здраво. Я хочу, чтобы твоя любовь ко мне делала тебя глупым и непрактичным. Я хочу торопиться с этим. Торопиться — это романтично. Это заставляет меня чувствовать себя живой. У меня такое чувство, будто я прыгаю с утеса и знаю, что со мной все будет хорошо, потому что я до такой степени доверяю тебе. И я заслуживаю того, чтобы ты прыгнул ради меня с утеса, потому что я готова сделать это для тебя. Ты думаешь, что я ничего не знаю о семье, потому что не могу поладить со своими родителями? Ана — моя семья. Я люблю ее больше, чем могла бы любить какого-то другого человека, кроме тебя. И я подумала о ней и решила: нет, для этого она мне не нужна. Мне нужен только Бен. Я не знаю, что такое семья… Да пошел ты! Здесь происходит совсем другое. Я готова рискнуть всем ради тебя. А ты не готов сделать то же самое ради меня.

Бен долго молчал, а потом заплакал. Я подумала, что это мужские слезы, и мне захотелось обнять его, несмотря на мой гнев.

— Как получилось, что все пошло под откос так быстро? — тихо произнес он. Это был не шепот, а просто печальный голос. В нем не хватало уверенности, которую я привыкла слышать.

— Что? — Мой тон был резким и раздраженным.

— Я просто не понимаю, как все могло превратиться из замечательного в дерьмовое с такой скоростью. Я не знаю, как я сумел довести до этого. Я так сильно тебя люблю, и мне следовало бы сказать маме раньше, а я не сказал и… Все эти вещи, о которых ты только что говорила, я тоже их хочу. Я хочу этого с тобой. Я хочу дать тебе это. Я люблю тебя так, как тебе хочется, чтобы тебя любили. Послушай меня. Я — тот мужчина, который сделает для тебя все. Я просто не знаю, как получилось, что я так быстро перестал доказывать свою любовь.

Бен повернулся ко мне. Его глаза почти высохли, но смотрели с мольбой.

— Я хочу жениться на тебе, — произнес он.

— Нет, Бен, — ответила я и начала отворачиваться от него, но он схватил меня за руку. Крепко схватил. — Я не хочу, чтобы ты…

— Ты права, — сказал он. — Ты права. Я хочу этого. Я хочу тебя. Я хочу того, о чем ты говорила. Я хочу рискнуть всем ради тебя. Я хочу быть глупым и безрассудным с тобой. Я придумаю способ, как сказать маме. Мы скажем ей вместе, и она тебя полюбит. И… я хочу тебя.

— Нет, это не… этого не следует… — Я пыталась найти слова, означающие: «Я не хочу делать этого сейчас, потому что все разрушено», и нашла подходящий вариант: — Ты не обязан этого делать. Я успокоюсь, и мы сможем подождать до того момента, когда мы скажем твоей маме.

Как только я это сказала, я в это поверила. Меня смягчило то, что я увидела. Я была нужна ему рядом так же сильно, как он нужен был мне.

Бен выслушал меня, но я его не убедила.

— Нет! Я ошибся! Я испугался. Но я хочу тебя. Пожалуйста. — Он опустился на одно колено. — Выходи за меня.

Я молчала, я сомневалась. Хорошо ли это было для него? Этого ли он хотел? В этот момент он казался таким искренним. Его глаза умоляли меня послушать его, выйти за него. Но я не хотела принуждать его. Я не хотела, чтобы он делал это потому, что я заставила его. И все же Бен выглядел таким влюбленным в меня, честное слово. Он выглядел так, словно в этом мире ему нужна была только я. Это выглядело таким реальным. Это было реальным. Бен крикнул глубоким, гортанным голосом:

— Выходи за меня, Элси Портер! Выходи за меня!

Я подняла его с тротуара и обняла.

— Я не хочу, чтобы ты делал то, что… — Я остановила себя и спросила то, что чувствовала: — Ты уверен?

— Я уверен. Прости меня. Я уверен.

Улыбка вернулась на мое лицо быстрее, чем я смогла ее сдержать.

— Хорошо! — воскликнула я.

— В самом деле? — спросил Бен и закружил меня. Я кивнула. — О боже! — Он уткнулся головой в мое плечо. — Я так сильно тебя люблю. Я так сильно тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. Прости меня, — сказала я. — Мне не следовало говорить такие вещи. Я просто… Я не понимала, как сильно я хочу выйти за тебя замуж, пока ты… Это не имеет значения. Прости меня. У тебя будет столько времени, сколько тебе нужно.

— Нет, — ответил Бен. — Мне не нужно никакое время. Садись в машину. Мы едем в Вегас.

Он открыл мне дверцу, потом сел за руль. Прежде чем повернуть ключ в замке зажигания, он схватил мое лицо и крепко поцеловал.

— О’кей. — Он глубоко вздохнул. — Невада, мы едем.

НОЯБРЬ

— Это была моя вина, — призналась я Сьюзен. — Бен хотел сказать вам до того, как мы поженимся. Он был готов все отменить, чтобы у него было время сказать вам. Но я убедила его этого не делать.

— О! — Сьюзен замолчала и задумалась. — Когда это было?

— По дороге в Лас-Вегас. Бен хотел развернуться и поехать домой. Он хотел подождать, пока вы узнаете. Дать вам шанс быть на свадьбе.

— О! — повторила Сьюзен. — Я не знала, что вы поженились в Лас-Вегасе. — В ее голосе не было осуждения, но он пробудил всю мою неуверенность из-за того, что мы поженились в самом безвкусном месте на земле.

— Но я не захотела этого. Бен сказал, что я не понимаю, что такое семья. Тогда я сказала ему, что его слова ужасны. Но думаю, что он, возможно, был прав.

— Гм-м.

— Как бы там ни было, мне жаль. Бен хотел сказать вам. Ему было некомфортно оттого, что такое важное событие произойдет без вас. Он любил вас. Бен очень беспокоился о вас, а я этого не понимала. Я была эгоисткой, и мне просто… Я очень-очень хотела выйти за него замуж. Думаю, на каком-то уровне Бен помог мне почувствовать, что я больше не одинока, и я думала… — Я заплакала. — Наверное, я боялась, что вы скажете ему, насколько мы смешно себя ведем, и он вас послушает. Я знала, что, если он поговорит с вами, он послушает вас. Я боялась потерять его.

— С какой стати вам было расставаться из-за меня? Этого бы не случилось. В самом крайнем случае, он бы решил подождать со свадьбой немного дольше.

— Вы правы. — Я покачала головой, разочарованная собой. — Вы совершенно правы. Но в то время я ощущала все иначе. Мне было страшно. Мы стояли на площадке для отдыха и могли повернуть оттуда налево, а могли направо. И между этими направлениями существовала разница. Она казалась такой реальной. У меня было такое чувство… Мне хотелось принадлежать чему-то, принадлежать кому-то, понимаете?

— М-м, — откликнулась Сьюзен. Я не представляла, что скажу дальше, пока слова не сорвались с моего языка.

— Я догадываюсь, что хотела встретиться с вами после того, как мы поженимся, потому что я считала… — Уф, комок в горле стал просто огромным, тяжелые слезы были готовы хлынуть из глаз. — Мои родители, кажется, не слишком много думают обо мне. И я думала, что если вы встретите меня до… Я думала, что я вам не понравлюсь. Вы захотите для сына кого-то получше. Я боялась дать вам такую возможность.

— Вау. Ладно. — Сьюзен похлопала меня по руке и встала из-за стола. — Мне нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями. Сейчас в моей голове крутится слишком много всего, и я понимаю, что не все мои мысли рациональны.

— Ладно, — пробормотала я. — Я просто хотела, чтобы вы…

— Замолчи, — резко оборвала меня Сьюзен. Она глубоко вдохнула и резко выдохнула. — Черт подери, Элси.

Я уставилась на нее, она уставилась на меня, стараясь не наговорить лишнего.

— Ты не упрощаешь мне жизнь, — добавила она. — Я так сильно стараюсь! Я так сильно стараюсь.

— Я знаю, что вы стараетесь, я только…

Сьюзен покачала головой:

— Это не твоя вина. Это не твоя вина. — Не думаю, что она говорила со мной. — Это просто… Ах. Ты не могла подождать? Ты не могла дать мне шанс? Ты даже не дала мне шанс.

— Я знаю, Сьюзен. Я просто… Я боялась!

— После всего того, через что мне пришлось пройти? Ты не могла сказать все это в самом начале?

— Я не знала, как сказать об этом… — ответила я. Если бы я была честной сама с собой, то мне пришлось бы признать, что едва ли я осознавала, насколько это важно, пока я не сложила все части вместе, пока я по-настоящему не подумала об этом.

— Я долгие месяцы думала о том, что мой сын не захотел видеть меня на своей свадьбе, а теперь ты говоришь мне, что он хотел, а ты его остановила.

Я молчала. Что я могла сказать?

— Элси! — крикнула Сьюзен. Она злилась и была готова расплакаться. Я не хотела возвращения старой Сьюзен. Я хотела, чтобы она оставалась новой Сьюзен.

— Простите меня! — попросила я. Перед глазами у меня все расплылось, губы дрожали. — Я просто… Сьюзен, я хочу, чтобы между нами все было хорошо. Между нами все хорошо?

— Я ухожу. Мне нужно выйти отсюда. Я… — Она развернулась, уткнулась лицом в ладони и вдохнула.

Сьюзен вышла из кухни, и та вдруг стала очень большой и пустой.


Только на следующее утро Сьюзен почувствовала себя достаточно собранной, чтобы поговорить со мной. Я могла только догадываться, какие мысли крутились в ее голове всю ночь. У меня было ощущение, что бо́льшую часть предыдущего вечера она провела, ненавидя меня и мысленно всячески обзывая.

— Спасибо тебе за то, что ты рассказала мне вчера вечером, — сказала Сьюзен, садясь рядом со мной в гостиной. Я просматривала ее TiVo[19] и ела дениши — слоеные булочки, которые я взяла в ее кухне. Скажу откровенно, странное это чувство — быть гостем в доме того, кто чертовски зол на тебя.

Я кивнула.

— Не думаю, что тебе легко было все рассказать мне, но, честно говоря, это хорошие новости для меня. Я чувствую себя лучше, зная, что Бен собирался рассказать мне, даже если он этого так и не сделал.

Я снова кивнула. Пришел ее черед говорить. Я просто сидела и молчала.

— Как бы там ни было, теперь это в прошлом. Тогда я тебя не знала и ты меня не знала. Если мы будем злиться друг на друга, это никому из нас не принесет пользы. Бен сам принимал решения, как бы мы ни пытались повлиять на них. Он в ответе за то, что сделал. Ты — нет. И я нет. Он любил тебя достаточно для того, чтобы жениться на тебе так, как он это сделал. Какая мать не хочет этого для своего сына? Знаешь, когда у тебя мальчик и ты правильно его воспитываешь, ты надеешься, что ты воспитала такого сына, который умеет любить и делает это хорошо. Особенно как мать ты надеешься, что твой сын чувствительный и страстный. Ты надеешься, что он знает, как хорошо обращаться с женщинами. Я свое дело сделала. В нем все это было. И он любил. Он провел свой краткий срок на этой земле, любя. Он любил тебя.

— Спасибо, — сказала я. — И все-таки мне жаль, что я не рассказала вам об этом раньше.

— Выброси это из головы, — отмахнулась Сьюзен. — И вот еще что я хотела тебе сказать… Ты бы мне понравилась, — добавила она. — Я не буду делать вид, что понимаю твои отношения с родителями. Это ваше дело. Но ты бы мне понравилась. Я бы захотела, чтобы ты вышла замуж за моего сына.

Услышав от нее такие слова, я почувствовала, что я все сделала в неправильном порядке. Мне следовало бы сначала познакомиться со Сьюзен, а потом выйти замуж за Бена. Если бы я поступила так, то, возможно, ничего этого бы не произошло. Возможно, Бен сидел бы теперь рядом со мной, ел арахис и бросал скорлупки в пепельницу.

— Спасибо, — сказала я Сьюзен.

— В последнее время я много думала о нас с тобой. Думаю, я еще даже не начала справляться со смертью Бена. Думаю, я все еще оплакиваю моего мужа, и потеря сына… Утрата слишком тяжела, чтобы ее вынести. Она слишком огромна, чтобы даже с ней справиться. Наверное, то, что ты стала частью моей жизни, то, что я помогаю тебе справиться с этим, помогает мне самой не думать о моей утрате. Наверное, я надеялась, что если бы я помогла тебе снова начать жить, то и я смогла бы жить снова. Но не думаю, что это получится.

Когда Бен был маленьким, он обычно забирался в постель к нам со Стивеном и смотрел шоу «Рискуй!». Каждый вечер. Он не понимал ни одного вопроса. Думаю, ему просто нравились ревущие звуки. Я помню, как однажды вечером Бен лежал между нами, и я подумала: «Это моя семья». И я была так счастлива в тот момент. Рядом со мной находились два моих парня. Они любили меня, и я принадлежала им. А теперь я лежу в той же самой кровати, а их обоих больше нет. Думаю, вынести это — сверх моих сил.

Сьюзен не сломалась. Она была спокойной, но искренней. Но она была потерянной. Я смогла это увидеть, потому что и сама была потерянной. Но я поняла и то, что Сьюзен нужно… что-то. Ей нужно то, за что можно уцепиться. Для меня этим чем-то стала она. Она была скалой посреди шторма. Я все еще находилась посреди шторма, но… мне нужно было и самой стать скалой. Я поняла, что пришло время не только получать поддержку от Сьюзен, но и поддерживать ее. Я подумала, что период «Это все только обо мне» на самом деле закончился некоторое время назад.

— Скажите, что вам нужно, — попросила я. Сьюзен, казалось, всегда знала, что нужно мне. Или, по крайней мере, она думала, что знала, и ей хватало уверенности убедить в этом и меня тоже.

— Не знаю, — ответила она с тоской, как будто где-то был ответ, а она просто не знала, с чего начинать поиски. — Я не знаю. Думаю, мне надо примириться с множеством вещей. Мне нужно посмотреть правде в глаза. — С минуту она молчала. — Я не верю в Небеса, Элси. — И вот на этом она сломалась. Ее глаза сузились, превратившись в маленькие звезды, уголки губ опустились, дыхание стало прерывистым. — Мне бы так хотелось верить… — Ее лицо покрылось слезами, из носа текло. Я знала, каково это — так плакать. Я знала, что у нее, возможно, пусто в голове, что скоро ее глаза высохнут, как будто не осталось больше слез. — Я хочу думать, что он счастлив в лучшем мире. Люди говорят, что он в лучшем мире, но… я не верю в лучший мир. — Сьюзен снова тяжело вздохнула и опустила голову на руки. Я погладила ее по спине. — Я чувствую себя ужасной матерью, потому что я не верю в лучший мир для моего сына.

— Я тоже не верю, — призналась я. — Но иногда делаю вид, что верю, — сказала я. — Чтобы было не так больно. Думаю, можно делать вид, что веришь. — Сьюзен навалилась на меня всем телом, и я почувствовала, что поддерживаю ее. Когда ты кого-то поддерживаешь, это придает тебе силы. Ты чувствуешь себя сильной, может быть, даже более сильной, чем ты есть на самом деле. — Мы можем поговорить с ним, если хотите, — предложила я. — Кому от этого плохо? Никакого вреда от того, что мы попробуем, и кто знает? Может быть, нам станет лучше… Может быть, это… Может быть, он нас услышит.

Сьюзен кивнула и попыталась снова взять себя в руки. Она глубоко вдохнула и выдохнула, потом вытерла слезы и открыла глаза.

— Ладно, — сказала она, — давай.

МАЙ

— Мы в Неваде! — завопил Бен, когда мы переехали границу штата. Он явно радовался.

— Ура! — заорала я следом за ним и выбросила кулаки вверх. Я опустила окно и почувствовала, как в салон устремился воздух пустыни. Воздух был теплый, но ветер нес прохладу. Уже стемнело, и я видела вдалеке огни города. Они были нелепые и уродливые, вычурные и слишком яркие. Я знала, что смотрю на город казино и шлюх, город, где люди проигрывают деньги и напиваются. Но все это не имело значения. Городские огни выглядели так, словно их зажгли специально для нас.

— Какой съезд, ты сказала? — спросил меня Бен. Это был редкий момент логики в остальном весьма эмоциональной поездки на автомобиле.

— Тридцать восьмой, — сказала я и схватила его за руку.

Казалось, весь мир принадлежит нам. Казалось, все только начинается.

НОЯБРЬ

К тому времени, когда мы собрались с силами, чтобы поговорить с Беном, уже наступил вечер. Для ноября было тепло даже по стандартам Южной Калифорнии. Мы открыли раздвижные двери по всему дому. Я постаралась направить мой голос навстречу ветру. Говорить с ветром казалось достаточно метафоричным, чтобы это сработало.

— Бен! — позвала я. Я собиралась продолжить каким-нибудь заявлением, но в голове у меня было пусто. Я не разговаривала с Беном с той самой минуты, когда он пообещал, что скоро вернется. Первое, что я собиралась сказать, должно было быть важным. Это должно было быть красивым.

— Если ты слышишь нас, Бен, то мы просто хотим, чтобы ты знал, что мы по тебе скучаем, — вступила Сьюзен, направляя свой голос к потолку. Она запрокинула голову, как будто он был там, и это подсказало мне, что какая-то маленькая частичка ее существа все-таки верит в Небеса. — Я так по тебе скучаю, детка. Я не знаю, что мне делать без тебя. Я не знаю, как… Я знаю, как жить, зная, что ты в Лос-Анджелесе. Но я не знаю, как жить, зная, что тебя нет на этой земле. — Сьюзен резко повернулась ко мне: — Я чувствую себя дурой.

— Я тоже, — ответила я, думая, что большое значение имеет то, веришь ты на самом деле в то, что умерший может тебя слышать. Ты не можешь просто говорить со стеной и убедить себя в том, что ты говоришь не со стеной, если только ты в это не веришь.

— Я хочу пойти на его могилу, — решила Сьюзен. — Может быть, там это будет легче.

— Хорошо. — Я кивнула. — Сегодня уже слишком поздно, но мы можем поехать туда завтра рано утром.

— Хорошо, — согласилась она. — У меня будет время подумать, что я хочу сказать.

— Да, согласна.

Сьюзен похлопала меня по руке и встала.

— Тогда я сегодня рано лягу спать. Моему мозгу нужен отдых от всего этого. — Возможно, она действительно нуждалась в отдыхе, но я знала, что она собирается поплакать в тишине.

— О’кей, — сказала я. Когда она ушла, я оглядела комнату и бесцельно побрела по дому. Я зашла в спальню Бена, легла на его кровать и втянула носом воздух. Я смотрела на стены до тех пор, пока не могла уже видеть их. Я поняла, что все закончилось. Возможно, я не была готова к возвращению к прежней жизни, но настало время перестать ее избегать. Я лежала в комнате Бена так долго, как только могла, а потом встала и торопливо вышла.

Я прошла в свою комнату и начала собирать вещи. Мне хотелось сделать это быстро, пока я не потеряла присутствие духа. Часть меня хотела остаться в этом чистилище еще надолго, днем лежать у бассейна, вечером смотреть телевизор и никогда не проживать мою жизнь. Но если бы Бен мог слышать меня, если бы Бен мог видеть меня, он бы этого не хотел. И я сама не хотела бы этого для себя.

Утром я встала и собрала оставшиеся вещи. Я вышла в кухню, и Сьюзен уже была там, одетая и готовая ехать. Она пила кофе за кухонной стойкой. Она увидела упакованные вещи за моей спиной и отставила чашку. Она промолчала. Она просто понимающе улыбнулась. Это была печальная и одновременно гордая улыбка. Сладостно-горькая и меланхоличная улыбка. У меня было такое чувство, будто я уезжаю в колледж.

— Нам надо ехать на двух машинах, — сказала Сьюзен. Она произнесла это как констатацию факта для себя. Но, думаю, она еще хотела избавить меня от необходимости произносить слова о том, что потом я поеду домой.

Сьюзен доехала до кладбища немного быстрее меня, и, подъезжая, я увидела, что она стоит у входа. До этого я думала, что, возможно, ей захочется начать без меня, что ей захочется провести время наедине с Беном. Но все выглядело так, будто она нуждается в во мне, чтобы сделать это. Я не винила ее. Я бы определенно не стала делать этого одна. Я припарковала машину и догнала ее.

— Готовы? — спросила я.

— Готова, — ответила Сьюзен. Мы начали долгий путь к его могиле. Когда мы подошли, надгробный камень выглядел таким новеньким, и это смотрелось почти трагично. Так бывает, когда видишь между датами на могильной плите слишком маленький промежуток и понимаешь, что в ней лежит ребенок. Сьюзен опустилась на колени перед могилой Бена и посмотрела на его надгробный камень. Я села рядом с ней.

Она глубоко и серьезно вздохнула. Это было не обычное дыхание. Сьюзен достала листок бумаги из заднего кармана брюк и робко посмотрела на меня. Я кивнула ей, поощряя, и она начала читать. Поначалу в ее голосе почти не было эмоций. Она действительно читала слова с листа, а не говорила.

— Я только хочу знать, что ты в порядке. Я хочу знать, что ты не страдал. Я хочу верить, что ты в лучшем мире, что ты счастлив и у тебя есть все то, что ты любил в жизни. Я хочу верить, что вы вместе, ты и твой отец. Возможно, вы сейчас на барбекю на Небесах, едите хот-доги. Я знаю, что это не так. Я знаю, что ты ушел. Но я не знаю, как мне жить с этим знанием. Неправильно, когда мать живет дольше своего сына. Этого просто не должно было произойти.

Сьюзен постепенно теряла свой ораторский голос, ее глаза смотрели не на листок бумаги, а на траву.

— Я знаю, что ты считал своим долгом защищать меня и заботиться обо мне. Если бы мне нужно было сказать тебе последние слова, Бен, думаю, я хотела бы сказать тебе вот что. Я буду в порядке. Тебе незачем беспокоиться. Я найду способ и буду в порядке. Я всегда это делаю. Не тревожься обо мне. Спасибо тебе за то, что ты был замечательным сыном. За то, что ты им был. Я не могла бы попросить у тебя ничего, кроме, пожалуй, времени. Мне нужно больше времени. Спасибо тебе за то, что ты любил Элси. Благодаря ей я вижу, что ты вырос именно таким мужчиной, каким, как я надеялась, ты станешь. И мы обе… будем в порядке. Мы пройдем через это. Поэтому иди и веселись там, где ты сейчас, и забудь о нас. Мы будем в порядке.

Это была настоящая любовь. Настоящая любовь как раз и состоит в том, чтобы сказать человеку: «Забудь о нас. Мы будем в порядке», хотя это далеко от правды, и меньше всего ты хочешь, чтобы о тебе забыли.

Когда Сьюзен закончила, она сложила листок и вытерла глаза. Потом посмотрела на меня. Настал мой черед, а я понятия не имела, что я тут делаю. Но я закрыла глаза, глубоко вздохнула и на мгновение увидела лицо Бена так ясно, словно он был прямо передо мной. Я открыла глаза и начала.

— В моем сердце огромная дыра там, где всегда был ты. Когда ты был жив, ночью я иногда лежала без сна и слышала, как ты храпишь. Я не могла поверить в то, что мне так повезло и я нашла тебя. Я не хотела снова стать целой без тебя. Я думала, что если я буду в порядке, то это будет означать, что я действительно потеряла тебя, но… Я думаю, что, если бы ты услышал эту логику, ты бы подумал, что я идиотка. Я действительно думаю, что ты бы хотел, чтобы я когда-нибудь снова стала счастливой. Возможно, ты даже злишься на меня немного за то, как я упивалась своим горем. Может быть, ты не злишься, но тебе досадно. Тебе было бы досадно. Как бы там ни было, я собираюсь вести себя лучше. Я никогда не смогу забыть тебя, Бен. Поженились бы мы как раз перед тем, как я потеряла тебя, или нет, за то короткое время, которое я тебя знала, ты проложил дорогу прямо в мою душу. За это я благодарна тебе. Если я когда-нибудь почувствую себя на одну десятую такой живой, какой я чувствовала себя с тобой… — Я вытерла слезу и постаралась справиться с голосом, который начал срываться. — Ты сделал мою жизнь стоящей того, чтобы ее прожить. Я обещаю тебе, что постараюсь не портить ее.

Сьюзен обняла меня и погладила по плечам. Мы обе немного посидели, глядя на могилу, на надгробный камень. Когда я позволила глазам не фокусироваться на том, что находилось прямо передо мной, я поняла, что вокруг меня море надгробных камней. Меня окружали потери других людей. Никогда еще мне не было так ясно, что я в этом не одинока. Люди умирают каждый день, а их близкие продолжают жить. Если все, кто любил этих людей, поднялись и продолжили жить, я тоже смогу это сделать. Однажды я проснусь, увижу, как светит солнце, и подумаю: «Какой хороший день».

— Готова? — спросила меня Сьюзен, и я кивнула. Мы поднялись с земли. Наши колени промокли от сырой травы. Мы в молчании пошли к выходу.

— Ты когда-нибудь слышала о сверхновых звездах? — задала вопрос Сьюзен, когда мы шли к воротам.

— Что? — Я почти остановилась.

— Ребенком Бен был очень увлечен космосом, у него было полно книг о космосе. Обычно я ему их читала, когда он не мог уснуть. И мне всегда нравилась одна маленькая глава в книге о сверхновых звездах. Они светят ярче, чем все остальные звезды на небе, и довольно быстро гаснут. Сверхновая звезда — это выброс необыкновенной энергии.

— Да.

— Мне нравится думать, что вы с Беном были такими же, — сказала мне Сьюзен. — Все закончилось резко, но в это короткое время у вас было больше страсти, чем у других людей за всю жизнь.

Я ничего не сказала. Я только слушала.

— Ладно. Ты домой?

Я кивнула:

— Думаю, я к этому готова.

— Хорошо. Ну… я думаю…

— Хотите, поужинаем вместе в пятницу? — предложила я. — В том мексиканском ресторане?

Она выглядела удивленной, но довольной.

— С удовольствием.

— Я знаю, что вы не моя мать. Я об этом помню. Но мне очень приятно ваше общество. Даже если обстоятельства немного странные, вы мне нравитесь.

Сьюзен обняла меня одной рукой и поцеловала в голову.

— Ты замечательная, — сказала она мне. — Мне повезло, что я познакомилась с тобой.

Я смущенно рассмеялась. Наверное, я даже покраснела.

— Мне тоже. — Я кивнула, надеясь, что она поняла, насколько я искренна.

Она покачала головой, чтобы не заплакать.

— Отлично! — Сьюзен легонько шлепнула меня по спине. — Садись в машину! Поезжай домой. Если я тебе понадоблюсь, звони. У тебя все получится.

— Спасибо, — поблагодарила я. Наши руки слегка соприкоснулись. Я сжала ее пальцы и пошла к машине. Я отошла всего на несколько шагов и повернулась к ней.

— Сьюзен! — Она развернулась, чтобы видеть меня. — К вам это тоже относится. Если я буду вам нужна, звоните.

Она улыбнулась и кивнула:

— Обязательно.


Я поехала по шоссе вдоль берега, а не по автостраде между штатами. Я чаще, чем следовало бы, смотрела в окно. Я старалась наслаждаться каждым моментом. В какой-то момент по радио зазвучала песня, которую я не слышала много лет. И на четыре минуты я позволила себе забыть, кто я и что делаю. Я была просто я, двигающаяся в такт музыке в автомобиле, движущемся на севере по Тихоокеанскому шоссе № 1, и это было не так плохо. Это было совсем неплохо.

Когда я въехала на подъездную дорожку, моя квартира показалась мне больше и расположенной выше, чем я помнила. Я забрала почту и поискала в ней свидетельство о браке. Его не было. Но зато я нашла чек из «Сити-Банка», адресованный мне. Я поднялась по лестнице и вошла в квартиру.

Запах был знакомым. Я даже не знала, что скучала по нему, пока не почувствовала его снова. Все было так, как я оставила. Все застыло во времени, пока я была в округе Ориндж. Я глубоко вдохнула и не почувствовала запаха Бена. Остался только мой запах.

Я уселась на диван и разобрала оставшуюся почту. Потом вымыла несколько тарелок. Застелила постель. Вымыла холодильник и пошла вынести мусор. Вернувшись обратно, я остановилась и посмотрела на конверт из «Сити-Банка». Было как-то мелочно думать о том, сколько денег я унаследовала, но конверт рано или поздно придется вскрыть. И я его вскрыла.

Четырнадцать тысяч двести шестнадцать долларов и сорок восемь центов, оплачиваемых по векселю на имя Элси Портер. Гм-м. Я не помнила, когда перестала считать себя Элси Портер Росс, но, судя по всему, это произошло некоторое время назад.

Через шесть месяцев после того как я вышла замуж, я была без мужа и на четырнадцать тысяч долларов богаче.

МАЙ

— Церемония в беседке проходит на улице в… ну, в беседке, — сказала мне женщина за стойкой. Ей было около пятидесяти, и она говорила с южным акцентом. Может, она была откуда-то с далекого-далекого Юга. Бен был в ванной и предоставил планировать церемонию мне.

— О, сейчас довольно холодно, так? Думаю, нам подойдет самое простое, что у вас есть.

— Замуж выходят только один раз, дорогая. Разве вы не хотите сделать это событие особенным? — Как она не понимала, что это и так было особенное событие? Помпа и окружающая обстановка не имели для меня никакого значения, если я была с этим человеком. Должно быть, эта женщина не представляла, как мне повезло, что он у меня есть. Она, должно быть, думала, что я выхожу замуж абы за кого и мне нужна беседка для зрелищности.

— Думаю, у нас и так все в порядке, — сказала я. — Есть у вас самая простая церемония? Это нам подойдет.

— Хорошо, — согласилась она. — Как насчет колец? У вас есть помолвочное кольцо, к которому мы должны подобрать обручальное?

— Не-а! — гордо сообщила я. — Никакого помолвочного кольца. — Честно говоря, мысль о нем даже не приходила мне в голову.

— Но мы его обязательно купим, — заявил Бен, подходя к нам.

— Прекрати, — попросила я.

— Вы хотите серебро или золото? — спросила служащая.

— Золото, — ответила я, а Бен одновременно со мной произнес: «Серебро».

Мы быстро поменяли наши ответы, чтобы они были одинаковыми, и снова промахнулись.

— Детка, я хочу того, чего хочешь ты, — сказал мне Бен.

— Но я хочу того, чего хочешь ты! — воскликну-ла я.

— Тогда решай сама, потому что я хочу поесть в «Хутерсе», а мне нужна основа для компромисса.

— Ты хочешь поесть в «Хутерсе»? Это же будет наша первая трапеза в качестве супружеской пары!

— Если тебе от этого будет лучше, то я бы хотел поужинать там из-за крылышек, а не из-за титек.

Женщина будто бы нас не замечала.

— Итак… серебро?

— Золото.

Она вытащила поднос с золотыми обручальными кольцами, и мы с Беном примерили несколько штук, пока не нашли те, которые нам понравились и подошли по размеру. Бен оплатил счет, и я сказала, что верну ему половину.

— Ты что, шутишь? Мы же не собираемся устраивать складчину на нашей свадьбе, — возразил Бен.

— Ладно, голубки. Вы будете заказывать копии брачного свидетельства?

Бен повернулся и вопросительно посмотрел на меня.

— Да, — сказала я. — Думаю, одной копии будет достаточно.

— Хорошо, я внесу это в окончательный счет, — сказала женщина и выжидающе протянула руку. — У вас есть разрешение на брак?

— О, нет еще, — ответил Бен. — Полагаю, нам нужно его получить.

Женщина положила руки на стойку, как будто для того, чтобы все остановить.

— Вам надо дойти до Бюро брачных лицензий. Это примерно в трех кварталах отсюда. Я не смогу больше для вас ничего сделать, пока вы не получите разрешение.

— Сколько времени это займет? — спросила я.

— Полчаса, если не будет очереди, — сказала она. — Но там часто очередь.

Очереди не было. Через несколько минут после того как мы вошли в дверь, мы уже сидели и заполняли бумаги.

— О, я не взял с собой карточку социального страхования, — сказал Бен, добравшись до пункта, в котором требовался ее номер.

— Не думаю, что она тебе нужна. Спрашивают только ее номер.

— Ну я же не помню ее номера.

— О! — Ну что за удивительно земное препятствие на нашем пути! Мое возбуждение начало спадать по мере того, как я поняла, что бракосочетание может не состояться. Возможно, мы не сможем пожениться. Ему придется позвонить его маме и спросить, и что из этого выйдет? — Знаешь что? Давай подождем, пока у тебя в руках окажется карточка, — сказала я.

— Что? — Его встревожила идея ожидания. — Нет, я практически уверен, что вспомню номер. Вот он, — сказал Бен, вписывая цифры. — Я знаю, что начинается либо с пятьсот восемнадцать, либо с пятьсот восемьдесят один, но я почти уверен, что это пятьсот восемнадцать. — Он закончил писать номер и триумфально отложил ручку. Потом подошел к окошку, протянул бумаги и сказал:

— Наше разрешение на брак, пожалуйста! — Потом он повернулся ко мне: — Мы женимся, детка! Ты готова?

НОЯБРЬ

Я положила чек в ящик, в котором я точно о нем не забуду, и осмотрела квартиру. По ощущениям она снова стала моей. Я чувствовала, что смогу прожить в ней свою собственную жизнь. Да, я представляла в этой квартире жизнь для нас с Беном. Я представляла, как однажды мы отсюда переедем, когда у нас будут дети. Я даже представляла такой день, когда Бен будет сам выносить коробки из дома, а я, беременная на восьмом месяце, буду наблюдать за ним. Теперь этой жизни у меня не будет. Но теперь я понимала, что передо мной море возможностей. Я не знала, каким будет мой переезд из этой квартиры. Я не знала, когда это случится. И это тоже возбуждало. Могло произойти что угодно.

Зазвонил мобильный. Номер я не узнала. По какой-то причине я все-таки решила ответить на звонок.

— Алло?

— Алло, это Элси Портер?

— Да.

— Здравствуйте, мисс Портер. Я — Патрисия Диветте из Офиса записей актов гражданского состояния округа Кларк, штат Невада, — сказала женщина. Клянусь, мое сердце на мгновение перестало биться. — У меня… Обычно мы не звоним людям напрямую, мисс Портер, но я заполняла некоторые документы, и мне захотелось поговорить с вами о вашем браке.

— Да… — Боже, я так долго избегала этого момента, что Господь сам решил взять дело в свои руки и обрушился на меня.

— Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что именно произошло. Судя по всему, Бен Росс указал неверный номер социальной страховки в вашем разрешении на брак. Я оставила несколько сообщений мистеру Россу, но он мне так и не перезвонил.

— О…

— Я звоню вам, мисс Портер, чтобы сообщить, что запись о вашем браке еще не внесена в реестр округа.

Вот оно. Этого я и боялась все время. Мы с Беном не были женаты по закону. При жизни Бена мы не были признаны союзом с точки зрения закона. Сбылся мой самый страшный ночной кошмар, и, стоя с телефоном в руке, я молчала, удивляясь тому, что не упала в обморок. Я не сломалась.

— Спасибо, Патрисия. Спасибо за звонок, — сказала я, не зная, что говорить дальше. Я столкнулась с таким странным и неприятным положением. После смерти Бена я хотела получить доказательство того, что мы что-то значили друг для друга. И вот я поняла, что ни один клочок бумаги не может этого доказать.

— Видите ли, — услышала я собственный голос, — Бен скончался.

— Прошу прощения?

— Бен умер. Он мертв. Поэтому я не уверена, можете ли вы все еще зарегистрировать наше свидетельство о браке.

— Мне очень жаль, мисс Портер. Мне очень печально это слышать.

— Благодарю вас.

У меня появилось явное ощущение, что мисс Диветте не знала, что сказать. Она помолчала немного, потом заговорила снова:

— Ну, я все еще могу зарегистрировать его. Была допущена ошибка в документах, удостоверяющих законный брак. Но это решать только вам. Мы не обязаны этого делать.

— Зарегистрируйте его, — попросила я. — Брак был заключен. Он должен быть внесен в реестр округа.

— Хорошо, миссис Росс, я все сделаю. Я могу узнать правильный номер социальной страховки мистера Росса?

— О! А какой номер он внес в документы?

— 518–38–9087.

— Просто поменяйте 518 на 581.

— Отлично. Спасибо, миссис Росс, — сказала Патрисия.

— Спасибо, что позвонили.

— И, миссис Росс…

— Гм?

— Поздравляю вас с бракосочетанием. И я сожалею о вашем муже.

— Благодарю вас за эти слова, — сказала я. Потом я отложила телефон и ощутила краткое, явное чувство покоя. Я была женой Бена Росса. Этого у меня никто не может отнять.

МАЙ

— Элси Портер? — обратился ко мне свадебный министр.

— Да.

— Бен Росс?

— Да.

— Вы готовы?

— Да, сэр, — сказал Бен. Свадебный министр рассмеялся и пожал нам руки.

— Меня зовут Дейв, — представился он. — Давайте начнем это шоу.

— О’кей, — ответила я. По моим рукам побежали мурашки.

— Будьте добры, повернитесь друг к другу лицом, — попросил свадебный министр, и мы повернулись.

— Бен и Элси, мы собрались сегодня здесь, чтобы отпраздновать одно из величайших событий в жизни, признать величие и красоту любви, когда вас соединят брачные клятвы.

Я не видела министра. Я смотрела только на Бена. А он смотрел на меня. Его лицо сияло. Я не могла поверить в то, насколько оживленная у него улыбка. Я никогда не видела ничего подобного. Дейв продолжал говорить, но я его не слышала. Я не могла разобрать слова. У меня было такое чувство, будто мир остановился, как будто он затих и замер, как будто я сама застыла во времени и пространстве.

— Вы приготовили клятвы? — спросил Дейв, возвращая меня к реальности.

— О! — Я посмотрела на Бена. — Нет, но мы можем их дать. Хочешь сымпровизировать?

— Конечно. — Он улыбнулся. — Давай импровизировать.

— Бен? Не хочешь ли начать? — спросил Дейв.

— Хорошо. Конечно. — Бен с минуту молчал. — Эти клятвы, они, типа, предполагают обещания или это просто… то, что ты хочешь сказать? — шепотом спросил он Дейва.

— Подойдет все, что ты захочешь сказать, — ответил тот.

— Ладно. — Бен резко втянул в себя воздух. — Я люблю тебя. У меня такое чувство, что я полюбил тебя с того самого момента, когда увидел в пиццерии. Но я знаю, что это не имеет никакого значения. Я больше не могу жить без тебя. В тебе есть все, что я хотел видеть в другом человеке. Ты мой лучший друг, моя любимая, моя партнерша. И я обещаю, что проведу остаток моей жизни, заботясь о тебе так, как ты заслуживаешь, чтобы о тебе заботились. Всю мою жизнь я не искал ничего больше, чем я сам. Но потом я встретил тебя, и мне захотелось посвятить тебе каждый день моей жизни. Ты для меня всё. Я здесь из-за тебя. Без тебя я ничто. Поэтому спасибо тебе, Элси, за то, какая ты, и за то, что ты проводишь свою жизнь со мной.

Слезы навернулись на мои глаза, в горле появилось ощущение, будто я проглотила кирпич.

— Элси? — подсказал мне Дейв.

— Я люблю тебя, — начала я и расплакалась. Всхлипывая, я не могла произнести ни слова. Взглянув на Бена, я увидела, что он тоже плачет. — Я просто очень сильно тебя люблю, — сказала я. — Я не знала, что это значит, самой любить настолько сильно и быть до такой степени любимой. До конца моих дней я буду рядом с тобой, Бен. Я посвящу свою жизнь тебе.

Бен схватил меня в объятия и поцеловал. Он так крепко прижал меня к себе, что я не могла дышать. Я начала целовать его в ответ, пока не почувствовала руку между нами.

— Пока еще рано, сынок. — Дейв со смехом растащил нас в стороны. — У нас осталась еще маленькая формальность.

— Ах да, — спохватился Бен, улыбаясь мне. — Верно.

Дейв с улыбкой повернулся к нему:

— Бен, берешь ли ты эту женщину в законные жены?

— Да, — ответил он, глядя мне в глаза.

— А ты, Элси, берешь ли этого мужчину в законные мужья?

— Да, — сказала я и кивнула, улыбаясь во весь рот.

— Властью, данной мне штатом Невада, я объявляю вас мужем и женой.

В часовне на минуту повисла мертвая тишина, потому что мы оба застыли. Бен выжидающе посмотрел на Дейва.

— Давай, сынок! Теперь твой шанс. Поцелуй невесту. Дай ей все, что у тебя есть.

Бен обнял меня, закружил, крепко поцеловал в губы. Каким же приятным был этот поцелуй. Каким же приятным…

Дейв хмыкнул и направился к выходу.

— Дети, я дам вам время успокоиться, — сказал он у самого порога. — Знаете, я поженил много людей, но вы мне понравились.

Мы с Беном переглянулись и улыбнулись.

— Как думаешь, он всем это говорит? — спросил Бен.

— Наверное, — ответила я и прижалась к нему. — Ты готов есть крылышки?

— Через минуту. — Он провел пальцами по моим волосам и притянул меня к себе поближе. — Я хочу провести несколько секунд, глядя на мою жену.

НОЯБРЬ

Я взяла чек, села в машину, поехала в «Сити-Банк» и обналичила его. У меня были цель и энергия, которых мне раньше недостовало. Я знала, что я хочу сделать, и я знала, что я смогу это сделать.

Сотрудница банка не без колебания обналичила чек. У нее не было причины этого не сделать, но я подумала, что к ней нечасто приходят женщины двадцати шести лет и обналичивают чек на четырнадцать тысяч долларов. Я попросила выдать мне деньги купюрами по сто долларов.

Деньги не поместились в кошельке, поэтому мне пришлось положить их в несколько конвертов. Я села в машину и отправилась в крупнейший книжный магазин, который я смогла найти. Я вошла внутрь с таким ощущением, будто моя сумка охвачена огнем. Мысли кружились. Я ходила по магазину кругами, пока одна из продавщиц не предложила мне свою помощь. Я спросила, как найти отдел литературы для подростков, и молодая женщина повела меня туда. Она раскинула руки, показывая мне полки. На них рядами стояли книги в ярких обложках с крупно напечатанными названиями.

— Я это возьму, — сказала я.

— Что? — удивилась она.

— Можете помочь мне донести все это до кассы?

— Все книги? — спросила она, шокированная.

Книг оказалось слишком много, чтобы они поместились в мою машину. Их было слишком много, чтобы везти их куда бы то ни было самой, поэтому в магазине согласились их доставить. Три стопки книг я взяла сама, положила в машину и поехала в публичную библиотеку Лос-Анджелеса, отделение Фэрфакс.

Войдя, я сразу увидела Лайла. Он подошел ко мне.

— Привет, Элси. Ты в порядке?

— Все хорошо, — сказала я. — Можешь помочь мне принести кое-что из машины?

— Конечно.

Лайл спросил, как я себя чувствую, и я ощутила желание вернуться на работу. Он явно не горел желанием говорить о моем горе, и я была ему за это благодарна. Я предупредила, что скоро вернусь на работу, и мы направились к моей машине.

Я открыла багажник.

— Что это такое? — спросил Лайл.

— Это начало отдела литературы для подростков имени Бена Росса.

— Что?

— Завтра привезут целый грузовик книг. Это дар нашей библиотеке от имени Бена.

— Это очень щедро с твоей стороны, — сказал Лайл.

— Есть только одно условие.

— Какое?

— Как только книги начнут пахнуть плесенью, мы от них избавимся. Передадим в другую библиотеку.

— Ты о чем? — Лайл рассмеялся.

Я вытащила книгу из багажника и перелистала ее страницы перед лицом Лайла.

— Чувствуешь, что новая книга пахнет чистотой? — спросила я.

— Ну да, — согласился Лайл.

— Как только они начнут пахнуть так же, как другие библиотечные книги, мы отдадим их в дар другой библиотеке и купим новые вот на это. — Я протянула Лайлу остальные наличные. Они были в конверте, и я не сомневалась, что со стороны мы выглядим так, словно продаем наркотики.

— Какого… — возмутился Лайл. — Убери это!

Я рассмеялась, увидев ситуацию его глазами.

— Мне, вероятно, следовало бы просто выписать чек…

Лайл захохотал.

— Вероятно. Но ты не обязана покупать книги.

— Я хотела сделать это, — объяснила я. — Мы сможем заказать табличку? — спросила я.

— Разумеется, — ответил Лайл. — Обязательно.

— Замечательно. — Я вложила ему в руки несколько книг, сама взяла несколько штук, и мы направились в библиотеку.

— Ты уверена, что ты в порядке, Элси? — не удержался от вопроса Лайл, пока мы шли к зданию.

— Абсолютно.

Ана приехала на ужин. Мы поели вдвоем, сидя на моем диване, и пили вино, пока не пришло время остановиться. Я смеялась вместе с ней, я улыбалась. А когда вечером она отправилась домой, в моем сердце и в моих мыслях все еще был Бен. Я не потеряла его только потому, что хорошо провела время без него. Я не потеряла его только потому, что была собой с Аной.

ДЕКАБРЬ

Я дала себе время приспособиться к новой жизни, и когда однажды утром я почувствовала, что готова, то вернулась на работу. Воздух в Лос-Анджелесе стал прохладным и опустился примерно до сорока пяти градусов[20]. Я надела куртку, которую не носила с прошедшей зимы, и села в машину. Мне предстояло вернуться на работу и оставить прошлое позади. Меня немного трясло из-за предстоящего следующего жизненного этапа, и с этим ощущением я вошла в библиотеку. Этим утром в офисе было немного сотрудников, но эти немногие встретили меня аплодисментами, как только я переступила порог. Я увидела на своем рабочем столе булавку дарителя. Они аплодировали мне не потому, что я была вдовой, вернувшейся на работу. Они аплодировали мне потому, что я сделала что-то хорошее для библиотеки. Я была для них не просто женщиной, потерявшей мужа, но и кем-то еще. Во мне было нечто большее, чем вдовство.

День проходил так, как обычно проходят рабочие дни. Я поняла, что мне впервые за долгие месяцы нравится товарищеская атмосфера в офисе. Мне нравилось, что я там нужна. Мне нравилось говорить с людьми о книгах. Мне нравилось, когда дети спрашивали, где найти книгу, и мне удавалось преподать им небольшой урок десятичной классификации Дьюи.

Около полудня привезли коробки с книгами. Их принесли к моему столу. Я еще не успела установить стеллаж, поэтому ящики стояли на полу, закрывая мой стол. Некоторые названия я узнала. У Бена были какие-то из этих книг, я отдала их Сьюзен. Другие показались мне незнакомыми. Некоторые выглядели интересными, другие отупляюще глупыми. Пока я рассматривала книги, я смеялась над тем, что мой муж любил читать детские книги. Жизнь никогда не бывает такой, как ты думаешь. Тебе в голову не приходит, что ты окажешься рядом с человеком, которому нравится читать книги для двенадцатилетних подростков. И ты не думаешь, что потеряешь мужа так быстро. Но если так, то меня ждет в жизни еще множество сюрпризов, и они не могут все быть плохими.

Я позвонила Сьюзен и рассказала ей о книгах. Я не поняла, смеется она или плачет.

— Ты в самом деле им сказала, что книги не должны приобретать запах плесени?

— Ага. Придется передать их в другую библиотеку.

Сьюзен рассмеялась, даже если она и плакала.

— Может быть, тогда и я смогу взять книгу в библиотеке, — сказала она мне. Я засмеялась. — Честно говоря, я тоже хочу это сделать. Я пополню твой фонд. Я не хочу, чтобы закончились книги, пахнущие свежестью.

— Правда? — возбужденно воскликнула я. — О боже! Мы можем открыть отдел литературы для подростков имени Бена и Сьюзен Росс.

— Нет, твое имя тоже должно быть в названии. О! И Стивена! Хорошо бы назвать эти книги отделом литературы для подростков имени семьи Росс. Классно?

Я попыталась проигнорировать трогательность момента, но меня переполняли чувства.

— Хорошо, — тихо и робко ответила я.

— Потом пришли мне письмо по электронной почте и напиши, куда прислать чек, хорошо? Я позвоню тебе в эти выходные.

Я повесила трубку и попыталась вернуться к работе, но мысли перескакивали с одного на другое.

За весь день мистер Каллахан так и не появился в библиотеке. Я спросила Нэнси, видела ли она его в последнее время.

— Бог ты мой, — воскликнула она, — его не было, по крайней мере, два месяца!

Когда время подошло к пяти часам, я извинилась и отправилась в госпиталь Седарс-Синай.

Я спросила сестру в справочной, где я могу найти миссис Лорейн Каллахан. Медсестра поискала ее в компьютере и сказала, что никакой Лорейн Каллахан в медицинском центре нет. Я вернулась в машину, доехала до улицы, на которой стояла библиотека, и поехала вниз по ней. Я нашла дом, который, как я считала, принадлежал мистеру Каллахану.

Я подошла к передней двери и позвонила. Звонок не работал, поэтому я постучала. Мне пришлось стучать несколько раз, прежде чем он подошел к двери. Старик открыл ее и посмотрел на меня сквозь сетчатую дверь.

— Элси? — недоверчиво спросил он.

— Привет, Джордж, могу я войти?

Он открыл сетчатую дверь и посторонился, пропуская меня. Дом выглядел неопрятным и печальным. Я поняла, что Лорейн в нем нет.

— Как поживаете, Джордж?

— Отлично, — ответил он, едва вслушиваясь в мой вопрос.

— Как вы? — спросила я, на этот раз более искренно, более напористо.

Его голос задрожал.

— В некоторые дни я даже не могу встать с кровати, — признался он. — Незачем.

— Вам есть зачем, — сказала я.

Старик покачал головой.

— Ты не понимаешь. Никто не понимает.

— Вы правы. Вы были вместе так долго. Я даже не буду пытаться представить, каким потерянным вы себя чувствуете. Дело в том, Джордж, что вы, хоть и пожилой человек, но в вас много огня. Лорейн не хотела бы, чтобы вы так легко сдались. — Я схватила его за плечо и заставила посмотреть мне в глаза. — Идемте, — сказала я. — Давайте выпьем пива.

Вот так я оказалась рядом с ним. Это не мне было больно. Я не страдала. Я помогала. Моя жизнь без Бена ощущалась как пустяк, но наконец я делала с ней хоть что-то.

Мистер Каллахан неохотно кивнул и надел ботинки.

— Думаешь, они потребуют мое удостоверение личности? — попытался пошутить он. Мы оба рассмеялись, хотя это было не так смешно. Просто нам нужен был хоть какой-то повод для улыбки. Не имеет значения, насколько ты сильная, не имеет значения, насколько ты умная или крепкая, мир найдет способ сломать тебя. А когда он это сделает, тебе остается только держаться.

Когда мы с мистером Каллаханом пришли в бар, он направился прямиком к стойке. Я отстала на минуту, прежде чем присоединиться к нему. Я вдохнула и выдохнула, осмотрелась по сторонам. Ко мне подошел парень и спросил, что такая роскошная девушка делает в баре во время «счастливого часа». Он спросил, может ли он купить мне выпить.

Я не сказала «да», но и не ударила его в лицо. Мистер Каллахан согласился со мной, что я делаю успехи. И потом, до Нового года оставалось совсем немного, и кто знает, что принесет следующий год.

ИЮНЬ

Утро мы встретили в номере гостиницы в Лас-Вегасе в широкой кровати с роскошным постельным бельем. В четырех шагах от нее стояла ванна-джакузи. Яркое солнце уже пробралось сквозь шторы, выглядывая по бокам и посередине. Никогда моя жизнь не казалась мне настолько возбуждающей, настолько полной возможностей.

Когда я проснулась, Бен еще спал. Я просто смотрела, как он спит. Я положила голову ему на грудь и послушала биение его сердца. Я почитала новости на своем мобильном телефоне. Даже самые обычные вещи ощущались как утро Рождества. Во всем присутствовал оттенок покоя. Я включила телевизор и смотрела его, приглушив звук, пока Бен спал рядом со мной. Я ждала, когда он проснется.

Около одиннадцати утра я повернулась к нему и слегка потрясла, чтобы разбудить.

— Просыпайся, малыш, — сказала я. — Нам скоро вставать.

Бен с трудом очнулся от сна. Он обнял меня одной рукой и уткнулся лицом в свою подушку.

— Давай, муж, тебе пора вставать.

Бен открыл глаза и улыбнулся мне. Он поднял голову от подушки и произнес:

— Что за спешка, дорогая? В нашем распоряжении все время мира.

Слова благодарности

Я многим обязана моему агенту Карли Уоттерс и моему редактору Гриру Хендриксу. Вы оба видели, что я пытаюсь сделать, вы поверили в эту историю и сделали ее лучше, ярче и печальнее. Спасибо вам. И я благодарна Саре Кантин из «Атриа» за веру в эту книгу. Вы стражник у ворот, и вы позволили мне войти.

Мне хотелось бы поблагодарить друзей, которые меня поддерживали в пути. Эрин Кокс, Джэулия Фарлэн, Джесси Хилл, Энди Бок, Джесс Рейносо, Колин и Эшли Роджер, Эмили Джорджио, Би Артур, Кейтлин Дойл, Тим Павлик, Кейт Салливан, Филип Джордан, Тамара Хантер и Сара Эррингтон, ваша общая вера в меня сделала меня достаточно глупой, чтобы я начала думать, что могу это сделать.

Для меня очень важно упомянуть наставников и учителей, поверивших в меня. Фрэнк Калоре, Эндрю Крик, Эдит Хилл, Сара Финн и Рэнди Хиллер, я так благодарна вам за то, что вы были менторами в моей жизни.

Я благодарю сотрудников публичной библиотеки Беверли-Хиллз за то, что они предоставили мне тихое место для работы, где продают восхитительную сливочную помадку и крепкий чай со льдом. Я благодарна общине Политехнической школы за поддержку.

Я обязана воспользоваться этой возможностью, чтобы упомянуть человека, который потерял любовь его жизни и публиковал посты об этом в Craigslist[21]. Вы, сэр, пишете намного лучше меня. Вы пишете с такой нежностью, что это доводит меня до слез каждый раз, когда я читаю ваш пост. А я прочла их немало. Я благодарна семьям Рид и Хэйнс за то тепло, которым они окружили меня.

Марта Стивс, ты всегда будешь в моем сердце.

Я бесконечно благодарна семьям Дженкинс и Моррис. Моей матери Минди, моему брату Джейку и моей бабушке Линде: ваша уверенность в то, что я смогу все, чего мне захочется, — это причина того, почему я в это верю. Я не могу представить лучший подарок, который может получить человек.

И, наконец, я благодарна Алексу Риду, мужчине, который показал мне, как совершенно психически здоровая женщина может безумно влюбиться и выйти замуж за считаные месяцы. Спасибо тебе за то, что ты — вдохновение для каждой любовной истории, которую я пишу.


Примечания

1

1,93 м. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Здесь игра слов. Спортзал по-английски — gym, произносится как джим.

3

Прошу прощения. Мне, пожалуйста, четыре тако с курицей и четыре тако с жареным мясом. Дополнительный сыр во всех. Ах да, и две орчаты, пожалуйста (исп.).

4

Пико де гальо — свежий соус мексиканской кухни из размельченных помидоров, белого лука и острого перца чили.

5

15 м.

6

4,5 кг.

7

Федеральный праздник США, государственный выходной день, посвященный борцу за права афроамериканцев, лауреату Нобелевской премии мира Мартину Лютеру Кингу. Праздник отмечается ежегодно в третий понедельник января и приурочен ко дню рождения Кинга 15 января.

8

Система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

9

10 ˚C.

10

Мрачный, относящийся к смерти (фр.).

11

Американский исполнитель трюков, получивший мировую известность благодаря своим рискованным трюкам на мотоцикле.

12

Evil — зло (англ.).

13

Противозачаточное кольцо.

14

Приложение в Google Play.

15

Персонаж романа Диккенса «Большие надежды». Несчастная одинокая женщина, которая все время проводит в своем доме, оплакивая несостоявшуюся свадьбу.

16

Завернутое в лепешку жаренное на гриле и нарезанное полосками мясо с овощами, блюдо техасско-мексиканской кухни.

17

32 ˚C.

18

Вот так! (фр.)

19

Цифровой видеомагнитофон, устройство со встроенным винчестером, на который можно записывать телепрограммы. Он скачивает программу передач, и вы отмечаете программы, которые хотите записать.

20

7 ˚C.

21

Сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей Интернета.


home | my bookshelf | | В горе и радости |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу