Book: Слева молот, справа серп



Слева молот, справа серп

Михаил Шахназаров

Слева молот, справа серп

(Сюжет романа основан на реальных событиях.)

Андрей водил карандашом по тетрадному листку, старательно вырисовывая женскую грудь. Изобразить цельную фигуру Марьин пробовал, но графитовые дамы получались до безобразия сюрреалистичны. Груди удавались лучше. Даже в состоянии жутчайшего похмелья. Андрей справлял свое тридцатилетие всю рабочую неделю. Многие поражались, как этот худощавый блондин среднего роста вмещает в себя столь внушительные объемы спиртного. Коллеги интересовались секретом удивительной стойкости. Марьин говорил о сибирских корнях и необходимости в регулярных тренировках организма.

У окна на ветхом стуле покачивался Роман Хузин – высокий, хорошо сложенный голубоглазый брюнет с заостренными чертами лица и ямочкой на волевом подбородке. Внимательно наблюдая за полетом жирной мухи зеленоватого перламутра, он с ленцой обмахивался газетой. Сделав несколько кругов над гипсовым бюстом Ленина, животное приземлилось на лысину Ильича и принялось сучить мохнатыми лапками. Рома медленно сложил втрое свежий номер «Молодежки». Удар вышел хлестким и метким. Марьин вздрогнул, сломал карандаш и, состроив гримасу неудовольствия, покосился на друга. На лбу статуи проявилась выпуклая клякса черного ливера. Газета полетела в мусорник.

– Глянь, Андрюша! – Хузин с гордостью развернул бюст лицом к Андрею. – Это тебе не сиськи корявые попусту малевать. Вот оно – искусство! Композиция называется «Муха Ильича». Смотри, Владимир моментально стал выглядеть живее. Живее всех живых… А то чересчур он унылый какой-то, – вздохнул Рома. – Чересчур он белый и правильный. А еще говорят, что мухи – безмозглые паразиты. Умные они. Знают места правильной посадки. Мусор, дерьмо, сласти и прочие отходы жизнедеятельности.

– Рома, вытри, а… Вытри плешь возлюбленного Инессы Арманд. Это же сразу две статьи УК. Печатным органом ЦК ЛКСМ Латвии ты испохабил башку тотема мерзким паразитом. Сейчас заглянет какой-нибудь сексот, и у нас будут проблемы. Вытри, Ромочка.

– Времена другие, Андрюша. Оттепель на дворе.

– Временно это все. Сегодня оттепель, а завтра – снова лютые морозы. Закрутят гайки и любым поступком в нос ткнут.

Говорил Марьин тяжело, с расстановкой. Несмотря на регулярные тренировки организма, похмелье он переносил тяжело. Виновата была привычка мешать с водкой все – от пива до ликера «Мока». Андрею принадлежало такое изобретение, как коктейль «Карабас». По его словам, «белая», смешанная с лимонадом «Буратино», усиливала скорость впитывания алкоголя в кровь.

– А может, это была паразитка, Андрей? И пыталась отложить личинки на гипсовый череп вождя. Но я предотвратил злостное надругательство. Спас лысого от мушиного гнездовья. От выводка, который бы окончательно засрал лоб вечно живого, – продолжал актерствовать Рома.

Тяжело вздохнув, Хузин смачно плюнул на полусферу и протер скульптуру скомканным листом бумаги.

– Рома, давай начнем писать про лососей. Про благородных и полезных высшему обществу рыб. Главный уже начинает злиться. Я понимаю, что тебе херово… понимаю. Мне самому невмоготу.

– Когда творцу невмоготу, он просто обязан не писать. Что сказал Толстой? Не можешь не писать – не пиши! А что ты сейчас чувствуешь, Андрюша?

– Я чувствую, как в моей голове совокупляется пчелиный улей. Вернее, два. По одному в каждом полушарии. У меня в башке пасека, Рома. Пчелиная оргия у меня в черепе. Я, в отличие от тебя, даже муху прибить не в состоянии. А ты все шутишь. Все потому, что в твоей башке ферментов, расщепляющих алкоголь, осталось больше, нежели в моей. Если бы можно было купить эти ферменты, – мечтательно выговорил Марьин, – я бы закачал их себе в мозг и бросил пить. Давай хоть подзаголовок сочиним про лососей. Ром, ну пожалуйста…

– Улей в твоей башке жил всегда. Даже в период младенчества. Твоя мама всегда упоминает, каким ты умненьким мальчиком рос. И до сих пор ошибочно считает, что рос ты всем на радость. А знаешь, почему в твоей голове всегда был улей? Я отвечу. У тебя не мозги, Андрюша, у тебя настоящие медовые соты. Прими как искренний комплимент. Ты родился пухленьким, голосистым, розовожопым и до безграничности толковым. И с каждым годом сот становилось все больше и больше.

– Рома, заткнись…

– Нет, я продолжу. Твоя голова начала пухнуть от этих бесчисленных ячеек, и ты полюбил спиртное. Не сразу, конечно. Не как чукча с первого глотка, с дебютной рюмахи. Но полюбил сильно, отчаянно. И стоит заметить, во благо профессии. Подшофе у тебя мысли и строки намного удачнее. Просто сейчас в твоих полушариях начинает бродить древний напиток русичей «медовуха». Уже к вечеру мы плеснем на твои мозговые соты новой закваски. Они зашипят идеями, мыслями, новыми фразеологическими оборотами. По ценности я бы сравнил твои мозги с прополисом. Только, ради бога, не обижайся.

– Рома, умоляю! Хватит паясничать! Давай начнем писать. Не о розовожопых младенцах, сотах, улье, а о красной рыбе, о лососе. И потом… Не нужно сравнивать мои мозги с прополисом. Прополис – это пчелиный кал.

Скрестив ладони на затылке, Рома вновь принялся качаться на поскрипывающем стуле. Кабинет наполнился треском и жужжанием. В окно влетела «соплеменница» погибшей. Через пару минут Хузин с выражением прочел:

У лосей сосет лосось,

У лосося лоси,

Под сосной сосет Евсей

У грудастой Зоси!

– А что… Неплохое вступление. Отнеси главному, и мы докажем, что в СССР тоже есть безработица. Добавь капельку диссидентского – нас вышлют.

– Можно и диссидентского добавить, Андрюха. Например, так:

Все сосут, и мы сосем, не подозревая,

Как заботится о нас партия родная.

– Может, хватит, а?! Ты ведь историю про Сашу Томилеца знаешь?

– Как он на спор хотел янтарной струей в ствол пушки, что у памятника красным латышским стрелкам, попасть?

– Нет. Это другая история. Я про то, как он вьетнамской студентке стишок про «слева молот, справа серп» рассказал, а потом склонял ее к сношению в туалете кафе «Верблюд». Ну и где сейчас Александр?

– Ну и где сейчас Александр? – передразнил Рома.

– В психушке, Рома, он сейчас. В самом что ни на есть настоящем дурдоме.

– Слушай, там за Сашей место с детства еще забронировано. Ему пятнадцать лет было, а он в скворечники крысиный яд подсыпал. Это же каким дегенератом нужно быть?! Воровал мышьяк, приставлял к дереву лестницу и сыпал бедным птичкам это смертоубийство. А как его поймали, кретина?! Он со стремянки во время очередной акции навернулся. Ногу и ключицу сломал. Жаль, не голову. А в руке у него пакетик с ядом нашли. Когда начали выяснять причины, по которым он птиц изводил, Саша ответил, что все скворечники уже давно заняли вороны, а дворники с ними бороться не хотят. Дебил. Кстати… А девушку с широко смотрящими на мир глазами он в сортире кафе «Верблюд» отполировал?

– Об интимной жизни рижских туалетов я не осведомлен, Рома. И я прошу… давай начнем писать про лососей.


В кабинет вошла редакционный секретарь Зоя – высокая, статная шатенка с короткой стрижкой. Бывшая манекенщица «Ригас Модес», сказавшая «нет» легкому поведению и алкогольным коктейлям. Их роман с Хузиным, состоящий из сплошных разрывов, с интересом и потаенным злорадством обсуждала вся редакция. Последняя размолвка обернулась скандалом. Рома остался ночевать у возлюбленной. Вечернее пиво повело атаку на дамбы организма к восьми утра. Выйдя из туалета, Хузин увидел перед собой вялую пожилую женщину в бигудях – у Зои гостила бабушка из Ленинграда. Трусы Романа остались в спальне; создавая интим, они затемняли абажур торшера. Прикрывать срамное место ладонями Хузин не стал. Открытый человек… Вытянув руки по швам, он кивнул головой в приветливой улыбке:

– Вы так похожи на сестру милосердия… В ваших глазах любовь, сострадание ко всему миру и нежность. Доброе утро, сестра.

– А вы похожи на великовозрастного идиота. Тоже мне, Распутин, – хмыкнула пережившая блокаду бабушка Зои.

Войдя в кабинет, Зоя поморщилась, демонстративно помахав перед носом ладошкой. Пожелтевшие лопасти крутящегося под потолком вентилятора лениво смешивали запах сигаретного дыма с флюидами перегара. Андрей резво наворачивал ушную серу на колпачок авторучки. В открытое окно рвался гудок прогулочного кораблика, слышались крики чаек.

– Зоюшка! – воскликнул Рома. – А я как раз к тебе идти и хотел. Мы статью новую пишем, Зоюшка. Статья о мощнейшем прорыве в области размножения рыб семейства лососевых. И я хотел у тебя совета испросить. Ты ведь для меня и муза, и главный критик. Только что я в муках закончил писать вступление. Как тебе такой вариант? – Придав лицу серьезное выражение, Рома сощурил глаза. Вытянутая ладонь взметнулась к потолку:

У лосей сосет лосось,

У лосося лоси,

Под сосной сосет Евсей

У грудастой Зоси!

Оцени, милая!

– Очередной пошлый намек на меня, Ром? Я про грудастую Зосю.

– А при чем тут ты? У тебя же нет сына. Грудь красивая есть, а сына пока нет. Но он будет! И вполне возможно, что от меня. Маленький, розовожопый шалун с медовыми мозгами и светлым, как твоя кофточка, будущим. Светлым, как твои помыслы и желания, Зоюшка.

– Рома, если ты не паясничаешь, то «белая» уже рядышком. Я без шуток, Ром. Зоси, сосущие Евсеи, розовожопые младенцы с медовыми мозгами. Ты же свои полушария сушишь, Ромочка. И юмор твой засыхает вместе с ними.

– Зоя, я все объясню! Евсей – это сын польской колхозницы Зоси Пшебздецкой. Труженицы села и передовицы во всех остальных начинаниях. Устав после сенокоса, Зося присела под сосной. С тоскою селянки, радостями обделенной, посмотрела в небеса и вспомнила красавца-комбайнера… Вспомнила она Прокопия, отца Евсеюшки, который трагически погиб, тщетно стараясь затушить телогрейкой пшеничную ниву, которую подпалили враги советской коллективизации. Утерев слезу, достала она свою мясистую грудь о сосках размером с лупу филателиста. Посмотрела на выглядывающее из пеленок сморщенное, багровое личико первенца… И начала с молоком отдавать Евсею все лучшее, что в душе ее израненной осталось. Такая вот грустная история, уместившаяся в написанное мною четверостишие. А ты говоришь «белая горячка». Это жизнь, Зоюшка.

– Хорошо у тебя, Рома, с фантазией. Комбайнер телогрейкой поле затушить пытается. Сено Зося косит не в поле, а в сосновом бору. А каковы метафоры! Соски размером с лупу филателиста. Сравнил бы еще с цветом «докторской колбасы». Ты деградируешь, Хузин.

– Нисколько, радость моя! И почему в бору? В поле она его косила. Поле, а на его краю одинокая сосна, – мечтательно произнес Роман и запел: – Во поле сосенка стояла, во поле мохнатая стояла, Зосю своей тенью прикрывала, а она Евсею грудь давала…

– Рома, если у меня сын и родится, я его как угодно назову. Хоть Евсеем, хоть Порфирием. Любым анахронистическим именем нареку. Но только не Романом. А родится он не от тебя. Я, может, и дура, Хузин, но уж точно не враг себе и своему будущему ребенку. И зашла я не для того, чтобы твой горячечный бред выслушивать. Пришел очередной поклонник вашего бессмертного творчества. Стыдно, конечно, в эту симфонию запахов приглашать, но больно уж товарищ настойчив.

– Зоя, а может, не надо, а? – с мольбой вступил в разговор Марьин. – Ты же знаешь, что к нам ходят люди, далекие от нормальных психических кондиций. Люди, которым всегда хорошо, радостно и беззаботно. А нам сейчас плохо, Зоя… Давай ты скажешь, что мы на задании. Скажешь, что нас просто нет.

– А я уже сказала, что вы есть!!! – со злостью выговорила девушка. – Мне кажется, вы всегда есть! Даже когда пьяными шляетесь по бл. дям, отрабатывая легенду – «важное редакционное задание»!


Гость хозяевам кабинета не понравился. Серое, гладковыбритое, невыразительное лицо. Русые волосы тщательно умащены лаком. Наряжен по модному в среде фарцовщиков стандарту. Кипенно-белая тенниска с маленьким зеленым крокодильчиком. Новенькие джинсы, бежевые мокасины «Salamander». В ряды «пациентов» или «хомо долбо. бикусов», как их называл Рома, незнакомец не вписывался. Обычно к ним приходили рационализаторы, знахари, медиумы. Многие стояли на учете в психоневрологических лечебницах. Изобретатели шестиколесных инвалидок для слепых, хранители секрета по изготовлению «настойки вечного добра», потомки Циолковского и Мессинга. Все эти люди у Романа с Андреем уже побывали. Один принес кассету Жанны Бичевской, бутылку водки и карту с черными крестиками. Рома подумал, что крестики обозначают заброшенные кладбища. Оказалось, сокровища ордена тамплиеров. После матерных переливов Андрея читатель кассету дарить передумал. Бутылку водки за время разговора успели ополовинить.

– Здравствуйте! Меня зовут Гвидо Шнапсте, – бодро представился гость.

– Еще раз. Как, простите, вас зовут? – переспросил Рома.

– Шнапсте… Гвидо Шнапсте, – повторил фальцетом вошедший.

Говорил он без акцента. Скорее всего, закончил русскую школу.

– Прямо как Кузьма Петров-Водкин, – вставил похмельный Андрей.

– Ну да. Может быть, – замялся далекий от живописи Гвидо. – А я к вам, собственно, с предложением.

– Будем искать чашу Грааля? Или делать из нефти и танков сыр и колбасу? – громко спросил Хузин.

– А зачем делать из нефти и танков колбасу?

– А затем, что нефти и танков много, а колбасы и сыра нет. Ладно, давайте к вашему предложению, товарищ Шнапсте.

– Для начала хочу сказать, что просто зачитываюсь вашими материалами.

– Иногда, забыв про скромность, мы и сами собой восхищаемся, – усмехнулся Рома.

– Нет, правда. В статьях действительно много свежего, нового, рационального. Огромное вам за это спасибо! Здорово пишете, интересно! Но я хочу предложить тему, которая сделает раздел еще более популярным. Расширит, так сказать, его рамки. Может быть, она покажется вам несколько странной, но, на мой взгляд, принесет безусловную пользу. Тем более что времена сейчас другие. Гласность, свобода слова.

– Вы изобретатель? – поинтересовался Андрей.

– Нет, не изобретатель. Я работник общепита – простой официант.

– Официант тоже своего рода изобретатель. Искусство объегоривания клиентов с каждым годом все совершеннее, – пошел на обострение Рома.

– У каждого свой хлеб, – не растерялся Шнапсте.

– И у кого-то он с икрой рыб семейства лососевых, – промолвил Андрей.

Марьин покачал головой. Так вот откуда фирменное шмотье, запах дорогого одеколона и укладка, сделанная в фирменном салоне «Рижанин».

– И чем хотите порадовать? Чем хотите удивить читателя, товарищ Шнапсте? – спросил Хузин.

– Знаете ли, тема очень и очень деликатная. Можно сказать, интимная сфера нашей жизни.

– Влияние солнечного света на половую активность? Как использовать презерватив в домашнем хозяйстве? Вред половых контактов с инопланетянами и полевыми вредителями?

– Шутник вы, товарищ Хузин. Нет-нет. Несколько другое. Сейчас вкратце постараюсь изложить. Знакомый моряк, будучи в Роттердаме, купил журнал на английском языке. Журнал, надо сказать, достаточно фривольного содержания.

– Голландские женщины, с бесстыдством обнажающие тела перед объективами фотоаппаратов за сомнительные блага, – входил в роль Хузин. – Потерявшие стыд гомосексуалисты, затянутые в кожу и ошейники?

– Ну… не только. Кроме фотографий обнаженных женщин, есть и материалы, касающиеся отношений полов, а также сексуального здоровья.

– Ясно. Рассказы порнографического содержания, отталкивающие своей натуралистичностью. Глянцевая мерзость капиталистического общества.

– Нет, не рассказы. Статья. Очень занимательная статья. Ее автор ведет речь о новейших препаратах, потребление которых помогает значительно увеличить мужской половой орган. Причем и в длине, и в диаметре. Автор пишет о проблеме многих и многих представителей сильного пола. Стыд, комплексы… Как следствие – душевные травмы. Но ваш коллега пишет не только о лекарствах. Он рассказывает и о различных методах, при помощи которых можно достичь хороших результатов. Это и гимнастика члена с утяжелениями, и массаж при помощи…

– Гимнастика и массаж полового члена?! Вы идиот? Вы нас под статью хотите подвести, товарищ Шнапсте?! – резко оборвал речь гостя Хузин. – Желаете наслать на наши головы страшную кару? Печатный орган латвийского комсомола должен разместить материал об увеличении органа полового?! Рядом с трудами наших коллег об ударниках социалистического соревнования, достижениях промышленных предприятий, колхозов и совхозов?! Наш голландский коллега… Не нужно записывать в наши коллеги сексуально озабоченных извращенцев! Может, еще сопроводить статью двумя фотографиями с подписью: «Найдите пять отличий» или «До и после»? Вы, вообще, думаете, о чем говорите, товарищ Шнапсте?!



– Конечно! Конечно же, думаю, – не отступал гость. – Я думаю, и в нашей стране есть такие же методы. При нашем-то уровне медицины. Да и времена сейчас потеплее. Многие темы выходят из-под запрета.

– Наши медики заботятся о здоровье советских граждан, а не об удлинении и утолщении х. ев… Прошу прощения. Конечно же, половых органов.

– Роман, ну зачем вы так грубо? Все же, я думаю, и наши ученые такими проблемами занимаются. А может, и средства народной медицины помогают. Отвары, настойки на травяных сборах. Вы же знаете, что в Риге работает чуть ли не единственная в Союзе гомеопатическая аптека. Моя бабушка там часто травки покупает.

– Колдунья? Ворожит?

– Нет. Хворает часто.

– Здесь не уголок знахаря, товарищ Шнапсте! И советским мужчинам не требуются манипуляции по увеличению членов ц… – Хузин чуть не ляпнул «ЦК КПСС». – У нас в стране прекрасная рождаемость! Наши жены счастливы и удовлетворены во всех отношениях: и морально, и физически. Это там… это у них проблемы с детородными органами. Поэтому на лицах женщин из капиталистических стран так редко можно видеть улыбку. Сравните их с лицами наших африканских подруг. То есть друзей, конечно. И вы все поймете.

Лицо Шнапсте сделалось испуганным. В ресторане он был на хорошем счету. Регулярно заносил конверты директору. Дорогие проститутки готовы были отдаться ему за табличку «зарезервировано». У него всегда находились контрамарки на хоккей, дефицитные продукты и билеты в театр. А сигнал сознательных комсомольцев может стать роковым. Люди ведь при покупке презерватива румянцем стыда исходят. «Трихопол» просят отпустить с закрытыми глазами и дрожью в коленях. А предложение написать об удлинении полового члена можно считать высшим проявлением глупости.

Хузин еще раз внимательно посмотрел на гостя. Подумал, что на провокатора Гвидо похож мало. Да и смысл в такой провокации? Комитетчик? Там есть не лишенные чувства юмора люди, но им такая клоунада ни к черту. Менты столь изощренными методами не работают, да и не их это пространство. Скорее, у самого Шнапсте не больше двенадцати сантиметров. Для официанта это унизительно. Возможностей переспать после смены – больше, чем обсчитанных клиентов. И вот снимает он тенниску с крокодилом, стягивает джинсы «Wrangler», трусы из валютника «Березка»… А там какие-то жалкие миллиметры. Будучи авантюристом, Рома пошел ва-банк:

– Гвидо, не стоит так переживать. Ну да… может, я был слишком резок. Но и вы хороши! Такое предложить, а! Труд журналиста нелегок, Гвидо. Мы же, как на минном поле. Не зря нас называют «саперы газетных полос», – увлеченно врал Хузин. – Неверный шаг – и тут же прогремит идеологический взрыв. Каждое слово должно быть выверено. Ведь бои на невидимом фронте идут круглые сутки. Они жестоки и порой непредсказуемы.

– Да-да… Конечно же, я вас понимаю. Мы ведь тоже как саперы. Проверки из общепита, товарищи из ОБХСС. Каждая смена как последняя. Идешь к столику с подносом, а под ногами словно канат натянут. Иногда моряки могут физические увечья нанести. Я уже не говорю о хоккеистах. Такое впечатление, что у них сотрясений мозга больше, чем у боксеров.

– Ну вот видите! В чем-то наши профессии схожи. Значит, и вы саперы. Саперы счетов и подносов. А это напряжение. Адское, сумасшедшее напряжение. Сегодня разносишь еду, а завтра получаешь ее через узенькое окошко железной двери. – На этих словах Гвидо еле заметно дернулся. – Но к делу. Гвидо, а можно я задам вам один не совсем скромный вопрос? Отвечать на него или нет – дело ваше. На отказ я не обижусь.

– Задавайте, конечно.

– А вот вы, Гвидо… Вы бы хотели, скажем так, несколько модернизировать свой половой орган?

Хузин демонстративно помял ладонью брюки в области паха.

– А вы, товарищ Хузин? – напрягся Шнапсте.

– А я его уже увеличил, – тон Ромы стал заговорщическим. – И мой коллега тоже может похвастать некоторыми успехами в этой области развития человеческого организма. И это в наши-то годы. Совсем уже не юные годы.

На взгляд Гвидо Марьин отреагировал утвердительным кивком:

– Но показывать я ничего не буду. У меня в трусах не кунсткамера и не музей анатомии.

Мысли Андрея были далеки от размера халдейского пениса. Трижды произнесенная фамилия Шнапсте тянула к запотевшей рюмке.

– Шутите? – чуть ли не по слогам выговорил официант.

– Вовсе нет. Когда дело касается здоровья человека, шутки неуместны. Просто вы чертовски везучий человек, Гвидо.

– И в чем же заключается это везение?

– Вы производите впечатление надежного и порядочного человека, Гвидо. А таких людей все меньше и меньше. Чтобы и надежный, да еще и порядочный… Давайте так. Если не секрет, у вас что линейка показывает? Только не краснейте – здесь все свои. И не забывайте, что еще совсем недавно мы с Андреем были вашими товарищами по несчастью. Ну или, скажем так, по проблеме. Знаем, как тяжко нести это малюсенькое бремя. Проведешь ночь с женщиной, а потом страдаешь… думаешь, а не симулировала ли она оргазм? Чувствовала ли магическое проникновение? Стоны удовольствия это были или разочарования? А о любви днем или при включенном свете вообще думать не приходится. А если человек еще и нудист… вы случайно не нудист, Гвидо?

– Я? Да господь с вами! Говорят, их милиция отлавливает, а потом в целях профилактики мужчин шлангами для поливки огорода по гениталиям бьет.

– Да, нудизм в нашей стране – это забава для людей отважных и рисковых… А мужской плотью не увлекаетесь?

– Господь с вами! Только женщины.

– Хорошо… Так сколько там у нас по шкале обычной линейки?

– Мне даже неудобно сказать. Десять… десять сантиметров, – выдавил из себя побледневший Шнапсте.

– Давно последний раз измеряли?

– Бросил это занятие как бесполезное.

– И при помощи чего замеры производили?

– Портняжный метр использовал.

– М-да… Обидно, наверное, портняжному метру.

– Мне и самому обидно. Хочется, чтобы все было иначе.

– Многим хочется. Но не всем дано привести свой агрегат к впечатляющим формам, – прицокнул языком Хузин. – Вот что, Гвидо. Сегодня вечером я свяжусь со своим близким знакомым. Он работает на одном из флагманов советской фармацевтики. На нашей гордости – заводе «Олайнфарм». Постараемся начать операцию по решению вашей проблемы.

– И когда можно будет узнать об исходе этой операции?

– Позвоните завтра. Часов в одиннадцать-двенадцать. Полагаю, нам удастся быть вам полезными.

Редакцию Гвидо покидал в приподнятом настроении. У Марьина оно, наоборот, ухудшилось.

– Рома, что ты удумал?

– Завтра увидишь.

– Какой препарат?! Какой знакомый с «Олайнфарма»?

– Какой-какой… Артис Пабрикс.

– Ты что, совсем охерел, Рома? Артису уже три месяца как срок впаяли. За кражу спирта в особо крупных.

– Знаю, Андрюш. Но мы ведь помним его вкусный спирт. И его тоже помним. И жаль… очень жаль, что в этой стране особо крупным размером считается сотня-другая литров.

– Рома, а с хоккеем сегодня что?

– А на хоккей мы идем. Миша Абалмасов две контрамарки вынесет.


За неделю до появления в редакции Шнапсте Рома с Андреем получили редакционное задание. Институт рыбного хозяйства Латвии запатентовал новое изобретение: эксперименты показали, что при инъекциях гормона гонадотропин самки лосося активнее мечут икру. На ассортименте рижских гастрономов открытие не отразилось. Народ и кошки налегали на кильку и хек. По четвергам столовые теряли клиентуру – четверг был рыбным днем. С ужасающим амбре и гастроэнтерологическими последствиями. Марьину с Хузиным поручили съездить в НИИ и донести до читателей о достижениях латвийских рыбопромышленников.

В помещениях института пахло хлоркой и рыбой. На стеллажах покоились разнокалиберные колбы с заспиртованными карасями, плотвой, лососем и другими обитателями водоемов. Две женщины неопределенных лет в белых халатах сутулились над микроскопами, портя зрение и усугубляя остеохондроз. Пучеглазый седой латыш, смахивающий на хворого филина, вел рассказ о жизни костных и хрящевых. По его логике, без советской власти чешуйчатые бы давно вымерли. Думал он, естественно, по-другому. Хузин задавал вопросы с намеками. Сколько тонн лососевого мяса выуживают в питомниках? Сколько красной икры в среднем потребляет житель Латвии за год? Специалист опытов над хордовыми делал вид, что не слышит. Прозвучи вопрос о количестве хека на душу населения, ответ последовал бы незамедлительно. Расчет получить в подарок пару баночек икры не оправдался. Марьин впал в легкое расстройство. На фабрике «Лайма» их задаривали конфетами и марципанами. Завод «Страуме» презентовал кофемолки, миксер и «Мешок смеха». С ликеро-водочного журналистов торжественно выносили. Труженицы колхозов и совхозов безропотно и страстно отдавались. У Андрея был даже секс в коровнике. Но Институт рыбного хозяйства на них пошло сэкономил.

Однако без подарка друзья не остались. Закончив рассказ, научный сотрудник с улыбкой презентовал гостям пробирку с гонадотропином – жидкостью охристого цвета. На выходе из учреждения Хузин запел:

– Оранжевое солнце, оранжевое небо и в жопу лососихе оранжевый укол. Скупердяи!

– Да… еще то жлобье, – возмутился Андрей. – Могли бы авангард журналистики и порадовать. Опять кильку под «беленькую» жрать придется.

– Главное, Андрюха, что мы еще сами до «беленькой» не ужрались. А то скакали бы по редакции, как Сашка Брылин, и орали, что Анжела и Господь искололи вилками всю спину.

– Кстати… А кто такая Анжела?

– Собака его. Карликовый пинчер.


Рижское «Динамо» завершало сезон товарищеской игрой. Лишние билеты на матчи команды начинали спрашивать еще у «Детского мира», за целую остановку от ледовой арены. Люди со связями доставали абонементы на целый сезон. Те, у кого были знакомые хоккеисты, разживались контрамарками. Куда пропадали остальные квитки на сидячие места, иногда было загадкой даже для спекулянтов. В кассах можно было купить только корешки на галерку. Рома водил дружбу с нападающим динамовцев Мишей Абалмасовым и проблем с посещением матчей не испытывал. Походы на игру для многих болельщиков стали ритуалом. В перерывы из дворца выбегали толпы мужчин и неслись к бару «Видземе», который прозвали «мышеловкой» за огромный брандмауэр над входом в заведение. На нем была изображена деревянная мышеловка, прихлопнувшая пачку «Примы», снизу на латышском и русском Минздрав предупреждал о вреде курения. Для барменов и официантов дни большого хоккея были самыми урожайными. Напоить за 15 минут целую ораву болельщиков обслуге было не под силу, но выход нашелся. На длинной стойке в несколько этажей выстраивались подносы с «отверткой» и «кровавой Мэри». Скорость обслуживания возросла в разы. Некоторые за перерыв успевали опустошить по три стакана с коктейлями. Все было основано на честности клиентуры.

После первой двадцатиминутки рижане вели 2:0. В «мышеловке» было шумно и накурено. Рома встретил бывшего одноклассника, Зимина, по кличке Юра Данхил. Бросив университет, Юрий подался в фарцовщики. Специализировался он на сигаретах и шмотье.

– Что такой грустный, Юрок?

– С партией джинсов попал. Все труды за долгие месяцы попросту сгорели.

– И как ты с твоим опытом умудрился?

– Да Алик, портной, подставил, сучара. Мне барыга из Пскова заказал сто пар «Монтаны» оригинальной. А у Алика, сам же знаешь, – и материал из Голландии мореманы прут, и фурнитура классная на ВЭФе клепается. Тот же оригинал, но местного пошива. Не курил бы он еще «план», как простые сигареты…

– Девки у него строчат отменные, я слышал.

– Ага. Вот и дострочились. Взял я у него джинсу, рассчитался. Приехал этот скобарь за товаром. Начал проверять. Все отлично! И молнии, и заклепки, и лэйблы. И вдруг видит, бл. дь, на одной паре карманы совершенно разные. На левом монтановская «М» выстрочена, а на правом – вранглеровское дабл ю.

– Сказал бы, что заводской брак.

– Я так и сказал. Но когда он увидел нашивку «Вранглер» с двумя «М» на карманах…

– Так пусть Алик перешьет, и отдашь в розницу у «часов мира».

– Уже не отдам. Слава Ковин забрал штаны на реализацию. А через два дня забрали Славу. С джинсами, проституткой Ларой и ящиком сигарет. Сигареты были тоже мои. Итого, у меня восемь тысяч семьсот рублей чистого убытка. Главное теперь, чтобы Славик молчал.

– Да будет молчать твой Славик. Чтобы группу не пришили. Юрка, слушай. А ты вот как думаешь? Есть в нашей державе препараты, увеличивающие размер полового члена?

– Тебе-то зачем? Недавно с Юлькой Брандт и Оксанкой Лемешевей разврат устроили. Ох и нахваливали они тебя, Ромыч. Говорят, вот это конь! Вот это мустанг-иноходец!

– А с чего это их на приятные воспоминания потянуло?

– У меня на журнальном столике газета лежала с твоей статьей. Я и говорю, мол, вот он! Дружбан мой. Известным и уважаемым человеком стал.

– Понятно. Эти две голубки, значит, по-прежнему дуэтом гарцуют. А потом хнычут, что их замуж никто не берет. Юр, так есть препараты, о которых я спрашивал?

– За бугром, наверное, есть. Может, и партийным «шишкам» нашим тоже «шишки» увеличивают. Но я про такие лекарства не слыхал. Конский возбудитель могу достать, если что.

– Этого счастья мне пока не надо. Юрка, пошустри по своим. Телефон мой есть.


Шнапсте позвонил в четверть первого. Рома исполненным важности голосом сообщил Гвидо, что того с нетерпением ждут. Официанта он решил удивить с порога. Подойдя к шкафу, медленно открыл дверцы. Подобно факиру, подмигнул Гвидо. На ладони, словно магический жезл, заблистала пробирка. Содержимое стекляшки было цвета светлой охры.

– Вот оно – спасение! Топливо для полета в космос плотских утех! Зависть Эмиля Кио и знахарей-шарлатанов. Заряд для извлечения алмазов из глубоких карьеров желания! – сыпал метафорами Рома. – И это не изобретение западных эскулапов, нет! Новейшая разработка советских врачей. Эффект сумасшедший! Даже бездушная линейка порадуется столь значимым изменениям. А если линейка для младших классов, то ее может и вовсе не хватить. Препарат «Барадализон-7», дружище Гвидо. Прорыв вселенской медицины! Возможно, авторов выдвинут на одну из премий в области советской науки. Применяется внутримышечно. То есть посредством обыкновенных уколов. Ощутимый результат уже через месяц.

Марьин почувствовал, что после услышанного сердце гостя стало биться учащенней.

– Фантастика! Я же говорил! – возрадовался Шнапсте. – Говорил, что наши ученые намного сильнее своих коллег из стран Запада. А ощутимый результат – это примерно сколько?

– Ну… Сантиметров пять как минимум. А это много, Гвидо. Поверьте, очень и очень много. Взгляните сами, – Хузин показал на рисках линейки. – Но все зависит от особенностей человеческого организма. А также от питания, соблюдения режима и духовного состояния. Андрюш, на сколько делений твой прибор вытянулся?

– Четыре сантиметра и два миллиметра, – сквозь зубы процедил Андрей. – Но я уже давно не измерял.

Реклама заставила Шнапсте возбудиться еще больше:

– Вот и не верь после этого в судьбу! Не зайди я вчера к вам, так бы всю жизнь и промучился. Но в аптеках он, естественно, не продается?

– Гвидо… «Барадализон-7» в аптеках – это как балык и «Посольская» в сельпо.

– А почему «Барадализон» идет под номером семь? – полюбопытствовал официант.

– Есть три вида инъекции. Идут не под номерами, а под специальными кодами. Под кодом «три» выпускается препарат для незначительного удлинения органа. Соответственно, под кодом «пять» более действенное лекарство. «Барадализон-7» – самый мощный элемент в этой линейке препаратов. А вы говорите, аптеки… Аптеки у нас для продажи валидола, напалечников, бинтов и пиявок.

– Роман, во сколько мне обойдется чудо-лекарство? – Голос Шнапсте дрожал.

– Препарат пользуется успехом у людей далеко не простых. Вы, наверное, понимаете, о чем я. Так вот, учитывая этот фактор и фактор тотального дефицита, цена волшебного курса инъекций – пятьсот рублей.

– Полтысячи?! Это же почти по сто рублей за сантиметр! – воскликнул Гвидо.

– Хорошо считаете. Именно полтысячи. Такая вот арифметика затормозившей в развитии плоти. И не нужно так бурно реагировать на цифры. Лучше подумайте, сколько удовольствия и новых приключений принесут вам эти драгоценные сантиметры. Вы идете по пляжу. Гордо поднятая голова, обтягивающие плавки, а из них рвется на свободу настоящий Геракл. А взгляды! Сотни восхищенных взоров, огоньки желания, штабеля загорелой похоти!

Гвидо включил внутренний калькулятор. Сколько человек и за какое время нужно обсчитать. Сколько придется умыкнуть продуктов. Но решение было уже принято. Шнапсте отправился домой за деньгами.

Андрей не ошибся в своих предположениях. Ему были не чужды авантюры, но эта выходка Хузина в авантюрные рамки Марьина не вписывалась. У него жена, маленькая дочка Машенька. А Рома ликовал:



– Наш тандем выходит на коммерческий уровень, Андрюша! И среди «хомо долбо. бикусов» есть достойные уважения экземпляры! Главное, чтобы он внушил себе, что может. Сила внушения – великое дело. Смотришь – и вправду бубука подрастет. Вспомни историю с Владиным. Внушил себе, что хочет дачу в Юрмале. Он просто бредил этой дачей. Она ему во снах являлась. Не прошло и месяца, как преставилась его бабуля. И дачу отписала не на сестру Владина Жанну, а именно на него. Не на порядочную женщину, а на выжигу, пьяницу и разгильдяя.

– Но весь антиквариат, который потянет на три таких дачи, она отписала на порядочную сестру Жанну. Рома… ты всерьез хочешь двинуть ему гонадотропин? Ты что, идиот, бл. дь?! – заорал Андрей. – А если этот ресторанный модник помрет? Нам пришьют убийство. Ты когда-нибудь представлял себя под расстрельной статьей? В роли убийцы ты себя видел, Рома? Ты же истребишь этого несчастного латыша! Рома, давай-ка сотри из своих мозгов эту гнусную идею. Так же как вчера стер убитую муху со лба этого упыря, – кивнул Андрей в сторону бюста. – Приедет с деньгами, а мы скажем, что перепутали сегодняшний день с первым апреля.

– Андрюша, прекращай. Рыбы такие же люди, как и мы. Только с жабрами и чешуей. Еще они говорить не могут и лучше плавают. Гвидо не умрет. Максимум – превратится в Ихтиандра. Его внешности очень подойдут плавники и жабры. Выпустим парня в Рижский залив. Будем ездить в Юрмалу и подкармливать наряду с чайками и воронами.

– Но ты же помнишь, что сказал нам дедок в институте! Он сказал, что лосось нерестится один раз в жизни. Тело принимает уродливые формы. Рыба исходит пятнами и чуть ли не живьем разлагается. А потом она в тяжелых муках отдает душу Нептуну.

– Кому она душу отдает?! Нептуну?! Андрюш, сходи в буфет. Сходи и опохмелись… Какая связь между нерестом лосося и Гвидо? И потом, с гонадотропином или без оного, но лосось все равно умирает после первого и последнего нереста. Но если посмотреть с другого ракурса… Гвидо, несомненно, «лосось». Жирный, доверчивый «лосось», втянутый в серьезный научный эксперимент. Можно сказать, человек, добровольно отдающий себя жерновам современной науки. И этот финансовый нерест ни в коем случае не должен стать для него последним.

– Рома, ты моральный урод! И славно, что ты после школы не пошел в медицинский.


Шнапсте появился в редакции через час. За это время Хузин успел сбегать в медпункт и спросить у медсестры Оли, сколько кубиков умещается в пробирку. Вспомнив грубое соитие с нетрезвым Романом, та ответила, что кубиков в пробирке больше, чем у Хузина любви и уважения к женщинам. Потеплев, назвала цифру. Рома в уме поделил жидкость на четыре недели.

– Гвидо, вы нравитесь нам еще больше. Наверняка в ресторации вами гордятся так же, как фирменными котлетами с грибами!

– Спасибо, Роман. Жарища на улице неимоверная. После вас сразу на пляж мотану. Обмою удачу холодным пивком со снетками.

– На пляж, Гвидо, – по результату.

Оглянувшись по сторонам, Шнапсте протянул деньги. Обычные повадки валютчика – для многих официантов это было второй профессией.

– Касательно пива. Боюсь, про пиво придется на месяцок забыть. Как и про все горячительные напитки. – Рома протянул Шнапсте пробирку и ловко определил купюры в брючный карман. – Теперь краткий инструктаж по применению снадобья. Колоться нужно два раза в неделю. Но ни в коем случае не чаще. Спешка может навредить. Главное – терпение и выдержка.

– Могут быть осложнения? – поинтересовался Гвидо.

– Осложнения вряд ли будут, но желаемый результат может оказаться под угрозой. Вместо прироста в пять – семь сантиметров вытянется на три с хвостиком. Максимум на четыре.

– Тоже неплохо, – улыбнулся Гвидо.

– Гвидо, расти так расти. Слушаем дальше. Инъекции делаем строго по понедельникам и пятницам. Запомнить легко. Два дня на букву «п». В день укола неукоснительно соблюдаем строгую овощную диету. Это морковь, картошка, лук и три дольки чеснока. И обязательно! Я подчеркиваю – обязательно – полкочана мелко нашинкованной свежей капусты, заправленной подсолнечным маслом. Без соли. Просто капуста и масло.

– У меня аллергия на чеснок, Роман. И я не люблю капусту. А тем более сырую.

– Значит, придется забыть слово «аллергия». Из жидкости только минеральная вода и чай. Ни в коем случае ни капли спиртного на протяжении всего курса. Минералка, чай, можно рыбий жир. Половые контакты исключены! Неудобно говорить, но… но онанизм тоже оставим на потом.

– Я этим не грешу.

– Все мы так думаем.

– А я нет. Говорят, что жизнь сокращает.

– Продолжим. Каждый день специальная гимнастика. Раздевшись догола, вытягиваете руки по швам, подбородок вверх, плечи расправлены. И начинаете прыгать, – Рома несколько раз оторвался от пола. – Пятьдесят прыжков за один подход. Отталкиваетесь носочками ступней. Подходов должно быть два.

Шнапсте старательно записывал.

– Из физических упражнений только прыжки? Просто друг говорил, что в статье было про гимнастику.

– Гвидо, будьте терпеливым. Не гимнастика, а работа на растяжку. – Хузин вошел в раж.

Марьин, кашлянув, подошел к открытому окну.

– Я на шпагат садиться не умею.

– И не надо. Купите в аптеке жгут. Отрежьте кусок длиной в 40–50 сантиметров. Один конец привязываем к дверной ручке…

– Ой! Я так один раз зуб в детстве рвал. Только не жгутом, а ниткой.

– Пенис не зуб. И рвать его не надо. Второй конец укрепляем на эрегированном члене. Стараемся не пережать. И начинаем упражнения. – Рома начал медленно двигаться. – Отходим назад до полного натяжения жгута и возвращаемся в исходное положение. Четыре раза в неделю по тридцать подходов. Желательно в вечернее время.

– Болеть не будет?

– Первую неделю будет ныть. Потом неприятные ощущения исчезнут.

– Целая наука прямо.

– А как вы думали! И маленькая просьба… Я говорил, что препарат – вещь дефицитная. Так вот. Желательно делать уколы самому. У вас же есть знакомые из мира медицины? Они подскажут, как втыкать шприц правильно. А то сами знаете, Гвидо. Лишняя огласка ни вам не нужна, ни нам.

– У меня вопрос. Колоть «Барадализон-7» прямо в орган?

– Орган – субстанция, созданная не для боли, а для наслаждений. Если им правильно пользоваться. Член вообще можно сравнить с эпикурейцем. Он напрягается только в минуты, когда хочет получить наслаждение. А колоть, Гвидо, нужно в то место, которое создано для поиска приключений. В жопу, Гвидо, в жопу! И ровно через месяц мы ждем товарища Шнапсте с горящими от радости и счастья глазами и бутылкой армянского коньяка, которую мы вместе и приговорим!

Крепкие рукопожатия, слова благодарности. Марьин кисло улыбнулся.


Через время к утреннему туалету официанта Гвидо Шнапсте добавился новый ритуал. Стоя под струями душа, он предавался эротическим фантазиям. Орган достигал состояния готовности и сливался с приготовленным портняжным метром. В сердце официанте проснулся азарт. Чувство, доселе неведомое и казавшееся опасным. Гвидо стал похож на цветовода, ежедневно проверяющего молодые побеги. Соседи, обитающие этажом ниже, терпеливо наблюдали за колебаниями люстры во время гимнастических прыжков.


Когда счастливый покупатель скрылся за дверью, Андрей взвыл:

– Рома, ты что натворил, бл. дь?! Ты превратил официанта в подопытного кролика-гимнаста! Мало того что он должен колоть себе эту херню, которая выйдет ему непонятно каким боком! Так еще заставил человека поглощать по полтора кочана капусты в неделю и жрать ненавистный ему чеснок. Он же, бл. дь, не кролик, Рома, и не кузнечик. А ты видел его физию после того, как сказал про капли спиртного и половые контакты? Ни пить, ни трахаться и даже не дрочить!!! Он же не монах!

– Ну, про монахов ты слишком хорошо думаешь. А придуманный экспромтом режим ему же на пользу. Наберет форму, станет здоровее. Сейчас он бледен. Он устал от работы, водки, случайных половых контактов. Посидит на режиме, улучшит общий экстерьер. Печень ему только спасибо скажет. У него ведь лицо нездоровое. Желтизной чуток отдает. Может, у него вообще гепатит, а инъекции его излечат.

– Ясно… Ты уже веришь самому себе, Рома. И к сожалению, это вошло у тебя в практику.


К вечеру половина статьи о самоотверженности нерестящихся лососей была готова. Продажу эликсира отмечали в «Луне». Пригласили лучшего друга Малютку Джоки. Эту кличку носил инструктор одного из отделов ЦК ВЛКСМ Йозеф Колодяжный. Себя он называл не иначе как «маленький поляк с большим будущим». Йозеф свободно говорил на трех иностранных языках. Великолепно владел искусством обольщения женщин. В его кровати оказывались дамы, внешность которых не могла не восхищать. Последнее многих удивляло. Даже самих женщин. Йозеф был среднего роста, неуклюж и полноват, в его бородке всегда застревали остатки съестного. Но Малютка Джоки умел притягивать внимание. Он блестяще рассказывал пошлые анекдоты, был начитан, разбирался в музыке. Гордился знакомством с Ясиром Арафатом и Барбарой Брыльской.

Посетители «Луны» относились к классике центровых заведений города: нервные валютчики, мотовитые волки загранплавания, вальяжные проститутки, наглые фарцовщики и высокомерные работники торговли. В перерывах между соревнованиями заходили подраться развеселые боксеры и вечно суровые хоккеисты. Кухне «Луны» и работе ансамбля могли позавидовать даже столичные заведения. Рома заказал «Старинные часы» и «Феличита». Попросил солиста причесать бакенбарды и спеть ближе к оригиналу. Резким кивком головы пригласил на танец блондинистую пышку. Женщина представилась Ларисой из антикварного. Когда «Старинные часы» играли по третьему разу, Хузин шептал ей на ухо скабрезности: «Не-е-ет… Это не грудь и не жопа. Это кружева плоти. Это макраме желания и страсти. А это звучит гимн нашей любви, Лара. Старинные часы – свидетели и судьбы… Свидетели нашей судьбы, Лара». Антикварщицу такое обращение не коробило. Ей нравились грубые и решительные атлеты. Хузин целовал пальцы женщины. Сильно оцарапал язык об один из массивных перстней. Рассказал, что по отцу он татарин, любит горячих наездниц в теле и позицию «ноги на плечи».

Малютка Джоки встретил Михаила Дмитриевича, бывшего директора пионерского лагеря «Дружба». В студенческие годы Йозеф трудился там педагогом отряда, устраивал по ночам в дюнах оргии с кострами и молоденькими пионервожатыми. Мстил системе в лице похотливых активисток. Подопечных называл «двуногие сперматозоиды в галстуках». На Йозефа пожаловалась энергичная комсомолка, страдающая косоглазием. Карьера грозила уйти в глубокую трещину, но Колодяжный придумал гениальный план. В отряде отдыхал пастозный мальчик Юра, страдающий эпилептическими приступами. Его одновременно жалели и побаивались. Сценарий Йозефа был прост. Во время купания ребенку становится плохо. Мальчик начинает тонуть на глазах у сотен пляжников. И тут на помощь приходит оказавшийся неподалеку смелый педагог. Реализовать задумку решили между третьей и четвертой мелью. Воды там чуть выше колена. Юра резко упал, но крикнуть о помощи не успел. От волнения перед первой в жизни ролью у него случился настоящий эпилептический приступ. Йозеф подоспел вовремя. С лицом плакатного сталевара, он поспешил на помощь утопающему юнцу. Мальчика откачали, купили ему эскимо и отправили домой. От греха и от воды подальше. Пожимая Колодяжному руки, абсолютно незнакомые люди говорили, что впервые видят настоящего героя. Йозеф получил медаль «За спасение на водах», грамоту и часы «Победа». И вот сейчас в «Луне» он покаялся директору пионерлагеря, что все было спланировано, и поднял тост за комсомол, мальчика Юру и надежду, что тот еще жив.

Невменяемый Марьин приставал с вопросами к официантам. Интересовался длиной дугообразной принадлежности. Не праздно – для статистики. Двое Рому послали, третий обещал позвать вышибалу. Четвертый оказался более общительным и, подмигнув, с улыбкой пригласил Марьина в туалет. Того это чуток отрезвило.


Утро следующего дня началось в кафе Дома печати. Бармены заведения давно пребывали в уверенности, что слова «журналист» и «алкоголик» являются синонимами. Они восхищались стойкостью ливера бессменно поддающих и удивлялись, как ребята попадают по клавишам печатных машинок трясущимися пальцами.

После соточки Андрей потеплел:

– Хорошо вчера погудели, Ромка. А как новый роман? Как прошла ночь с бобрихой?

– Вспомню – расскажу. И не об этом сейчас думать надо, а о гонадотропине.

– Да… Со Шнапсте можем влипнуть, серьезнее не бывает, Ром. Чует мое сердце – помрет малопенисный. Или помрет, или станет инвалидом.

– При чем тут Шнапсте? Я про настоящих лососей. Статью нужно писать. И с чего это можно влипнуть? Ну придет, допустим, Гвидо с претензией. Скажем, что не соблюдал режим и этим перечеркнул возможность стать половым гигантом. В ментовку он побежит вряд ли. Через несколько часов весь город будет знать, что у Гвидо отросток размером с мелок для рисования, и он хотел его увеличить при помощи гормонального препарата. А кому такой позор нужен? Да и сам Гвидо наверняка валютой приторговывает. Видел, как он озирался по сторонам, когда деньги передавал? В кабинете три человека, а он озирается. Инстинкт. И вряд ли Шнапсте захочет, чтобы его взяли за исколотую жопу.

– Рома, меня поражает твое умение знать все за других.

Материал был дописан после третьего захода в буфет. Присутствовали рыболовецкая героика, описание мученической смерти лосося после нереста и обещания в скором времени накормить всю страну красной рыбой. Но большая часть материала посвящалась именно гонадотропину, за инъекцией которого сознательные самки лосося выстраивались чуть ли не в очередь. К главному отправился Марьин. За выхлопы перегара Андрей не переживал – к обеду кровь самого Виктора Матвеича бурлила от промилле. Не употреблял он только во время визитов различных делегаций, о которых предупреждали заблаговременно. Бегло пробежав глазами текст, Матвеич подвел резюме:

– За статью могу только похвалить. Но скорость ее написания оставляет желать лучшего. Хорошее открытие, для народа нужное. Правильно отметили, что, если внедрение новшества пойдет по плану, скоро лосось перестанет быть дефицитом.

– Может быть, может быть, Виктор Матвеич. Но мне вовсе и не кажется, что лосось является дефицитным продуктом.

– Это почему же?

– На мой взгляд, эта рыба не относится к продуктам первой необходимости. Как и колбаса, паюсная икра, шоколадные конфеты и многое другое. Я имею в виду, для широких народных масс. А вот для руководящих товарищей лосось просто необходим. Ведь потребление этой рыбы положительно влияет на работу головного мозга, который у лидеров партии пашет по 28 часов в сутки. А мы вполне можем обойтись килькой и рыбными тефтелями в томате.

– Марьин… если ты продолжишь при каждой нашей встрече хаять систему, я могу и на выговор сподобиться. Вы последнее время с шуточками перебираете. Что ты, что друг твой непутевый.

В этот же день статью отправили на согласование в вышестоящие инстанции. Такие материалы были под строгим контролем. Ответ пришел в понедельник.

…Виктор Матвеич выхаживал по кабинету, глубоко затягиваясь сигаретой. Главный был невысоким, лысоватым человеком в очках с толстой роговой оправой. Левую руку он постоянно держал в кармане. Правой любил чесать заушину.

– Увы, коллеги. Не все так гладко в нашем пишущем королевстве. Статью приказали не ставить. Причем в категоричной форме приказали. Похвалили за слог, за подачу материала, идейность и метафоричность. Особенно понравилась вот эта строка: «Самка лосося напоминает любящую мать, которая готова во благо своих детей на любые жертвы. Пожалуй, это единственное живое существо, идущее на смерть ради будущего потомства».

– Можно сказать, что с себя писали, Матвеич.

– Рома, перестань. Перестань испытывать мое терпение. Касательно статьи. Обидно… очень и очень обидно. Вы старались, да и мне ваш подход понравился. Но перечить верхам я не могу. Они рассуждают здраво и мудро.

– Если мудро, то почему зарезали хорошую байку? – возмутился Марьин.

– Зарезали потому, что Запад не дремлет и продолжает плести свои сети. Они ведь все наши газеты читают. От «Скотовода Бурятии» до «Гудка» и «Советского спорта». У них там целые отделы сидят из предателей нашей Родины. Из подлых ренегатов, поставивших во главу угла дутые моральные и материальные ценности Запада. Вычитывают наши статьи, а потом бессовестно воруют идеи. Хочу подчеркнуть, светлые идеи.

– Особенно это воровство по их автомобилям, шмотью и аппаратуре хорошо прослеживается, – вставил Марьин.

– Ты вот что, Андрей. Ты сам знаешь, что говоришь откровенные глупости. На автомобиле в космос не полетишь. На кассетнике пятилетку не прокрутишь. О поклонении их попугайским шмоткам я и говорить не желаю. Пример могу привести. Знакомый купил плавки. Купил с рук у какого-то спекулянта.

– Хорошие у вас знакомые, – вставил Рома.

– Попрошу не перебивать, Хузин. Если я по твоим знакомым пройдусь, сам, наверное, краской изойду. Так вот. Купил он плавки. Цветастые, с американским флагом. В пластиковой коробочке, расписанной заморскими вензелями. Стоили они как хороший костюм.

– В хороших костюмах у нас ходят только завмаги и члены Политбюро, Виктор Матвеич, – перебил Хузин. – Хороший костюм – это импорт или индпошив.

– Хузин, кажется, я упоминал про терпение. Так вот. Поехал мой товарищ в Юрмалу, искупнулся. Выходит на берег, а весь пляж на него смотрит, гогочет и чуть ли не пальцами тычет. Потому как никакого звездно-полосатого флага уже нет, а есть прозрачный материал и женская ручка, прикрывающая его гениталию, произрастающую из густой рыжей мочалки.

– А потом плавки высохли, и флаг снова появился, – продолжил Марьин. – Виктор Матвеич, я эту историю уже раз пять слышал. Как и про китайский ковер.

– Значит, к нам завезли целую партию таких плавок, чтобы поиздеваться над народом. А что случилось с ковром из Поднебесной, Андрей?

– История немного поужаснее, чем с плавками. Семья купила дорогой китайский ковер и постелила его в гостиной. Хорошо, не на стенку повесили. Семья, нужно сказать, большая. Ночью бабушке приспичило избавиться от закипающей в изношенном пузыре урины.

– Можно без натуралистических подробностей?

– Можно. Дорога в туалет лежала через гостиную. Зашла в нее бабушка, помянула Господа в крике последнем и отбросила тапки. Потому как посередине комнаты стоял светящийся гроб с товарищем Мао Цзэдуном.

– Это тебе мертвая бабушка рассказала?

– Нет, оставшиеся в живых обитатели квартиры. И не мне. В городе об этом судачат. Оказывается, в ковре были фосфоресцирующие нити, которые в полной темноте начинали светиться, проецируя объемное изображение лежащего в гробу великого кормчего. И лежали они рядом. Фосфорный Мао и вполне себе реальная, но уже мертвая бабуленция с остывающей уриной в мочевом пузыре. Поэтому лучше плавки с женской ручкой, Виктор Матвеич, чем продукция наших китайских товарищей, от которой любого нормального человека может кондратий хватить.

– Больше похоже на детскую сказку-страшилку. Но мы отвлеклись. Я еще раз повторю: хватит забивать себе головы вещизмом. Другой бы вас давно уволил, а я продолжаю терпеть все ваши выкрутасы. Только выговорами пугаю.

– Виктор Матвеич, вот вы говорите про поклонение западному шмотью, а сами в туфлях производства ФРГ, – начал борьбу за правду Хузин. – И часы у вас мейд ин джапан.

– Рома, у меня проблемы с ногами – ревматизм. Поэтому я ношу туфли производства ФРГ. А часы мне подарил мой чехословацкий друг.

– Карел Готт?

– Ага… Карел Готт. Это все оттого, Хузин, что твой кругозор не расширяется, а сужается. От водки сужается. Кроме Карела Гота ты никого из чехословаков не знаешь?

– Знаю. Иржи Холечека, Петера Штясны. Маркету Беднарову еще знаю.

– И кто же такая Маркета Беднарова?

– Красивая девушка. Ураган, можно сказать. У меня с ней половой контакт был на ночном пляже Анапы. В рамках обмена опытом между молодежью стран социалистического блока.

– Да, Хузин… Не приведи Господь, ты из редакции вылетишь. Тяжело тебе в жизни будет. Либо сопьешься, либо сядешь.

– Звучит как пожелание.

Врать самому себе у Матвеича получалось хорошо. Даже лучше, чем врать окружающим. Этим качеством главный редактор комсомольского рупора обладать был просто обязан. Обманывая себя, Матвеич не краснел. Главный осознавал, что народ больше беспокоит наличие колбасы на прилавке, нежели полеты «Союзов» и рокот комбайнов. Как выполняются пятилетки, он видел. Частично разочароваться в идеях и жизни Матвеича заставили посещения земель, находящихся по другую сторону государственной границы. Оказавшись в Белграде, главред почувствовал, как медленно приподнимаются его веки. Прогулка по весеннему Стокгольму сделала глаза удивленными и широкими. На Нью-Йорк он смотрел взглядом человека, страдающего базедовой болезнью. Кто-то из московских коллег заметил: «Виктор Матвеич стал похож на Крупскую. И глаза, и выражение лица такие же. Только лысый».

– Ладно, жизнь на зарезанной байке, вашем хамстве и желании казаться умнее окружающих не заканчивается. Я подумаю над новым заданием, – продолжил главный. – Да и сами могли бы инициативу проявить. Ваши заметки ни о чем уже просто комом в горле встали. Я заметил – как у вас шахматы и карты отобрали, вы вообще обленились с Марьиным. А лень ведет к деградации, о которой я уже говорил. Лень к ней ведет и декалитры спиртного, с потреблением которых идет борьба на государственном уровне. Соберитесь в конце концов, удивите читателя свежим, интересным материалом.

– Есть очень хорошая тема, Виктор Матвеич. У моего знакомого саксофониста имеется огромная коллекция чертей, – предложил Хузин.

– Коллекция чертей? Он что, саксофонист-сатанист? Каких чертей, Рома?! – взревел редактор.

– А самых разных, Виктор Матвеич. Керамических, деревянных, пластмассовых. С вилами, в обнимку с котлами, с грешницами. У одного даже член стоит и достает до подбородка. Но это норвежский черт, не местный. Очень знатная у него коллекция. А потом… В любом сувенирном продаются керамические черти. У меня дома даже пепельница с рогатым имеется. Да любую латышскую народную сказку откройте! Четыре главных персонажа: барин, черт, батрак и ведьма. Живая модель капиталистического общества. Но фигурки угнетателя, раба и представительницы нечистой силы не клепают. Потому как баре, ведьмы и батраки были и будут всегда. А черт – персонал скорее вымышленная.

– Рома, скажи мне, что можно написать про чертей?! Что у них есть копыта и хвост, а у одного хер достает до подбородка? Что они живут в аду, а какой-то алкоголик-саксофонист сделал их предметом культа? Лабух небось из кабака?

– Из ресторана «Рига», Виктор Матвеич. В юности был дипломантом конкурса.

– А в зрелом возрасте стал алкашом. Никаких чертей, Хузин! – вновь перешел на крик Матвеич, но быстро остыл. – У меня есть знакомый, который покупает модельки самолетов и вертолетов. В ГДР такие модели выпускают. Склеивает их, раскрашивает. Увлеченный, открытый человек, знающий цену времени. Мечтал стать авиатором, но не прошел медкомиссию. У него уже больше двухсот пятидесяти экспонатов. Настоящий домашний музей. Можно взять интервью, сопроводить материал фотографиями. Очень интересный человек, долгих лет ему.

– Ага, долгих… Он уже два месяца как помре, – поддержал беседу Марьин. – Антоном Соломатиным звали.

– Как помре? Какое горе-то, а… И как это произошло?

– Антона жена из «квартиры-музея» выперла. Выперла, когда жилище стало превращаться в мини-аэродром. Он же модельки даже к потолку умудрялся подвешивать, вот одна нитка и не выдержала, когда супруга квартиру пылесосила. От вибрации, наверное. Самолетик ей на голову спикировал и так ухо поранил, что она на слона стала похожа. И переехал Антон к Ирке Погребной. Ромка, ты же тоже с Иришкой с полгодика покувыркался, когда она после мордобоя от Сафар-заде сбежала.

– Марьин, без этих подробностей. О покойнике рассказываешь.

– А чего рассказывать? Два месяца назад Антон неожиданно воспарил над вертолетиками, воздушными змеями и самолетиками. Инфаркт его хватил. Так что не получится про увлеченного товарища, который был одержим небом и на него в конце концов и улетел.

– Какое горе! А я ни сном ни духом. Светлая память Антошеньке.

– С некрологами нужно почаще знакомиться, Виктор Матвеевич. В некоторых газетах это самый что ни на есть увлекательнейший раздел, – съязвил Рома.


Дверь с грохотом закрылась. Рома достал из столешницы колесико. Карты, нарды, шашки и шахматы из всех редакционных кабинетов изъяли, а щелкать ногтем большого пальца по спичечному коробку быстро надоело. Играли братья по загону строк исключительно на деньги; главный при этом орал, что не позволит сделать из редакции игорный дом. И журналисты начали рубиться в «колесико», используя для этой цели большую шестеренку от будильника. Деталь раскручивали и засекали время по секундной стрелке. Выигрывал тот, у кого кругляш вертелся дольше. Если в процессе турнира появлялся товарищ из руководства, игрок делал стеклянные глаза, уставившись на вращающуюся шестеренку, и пояснял, что концентрируется для улучшения мозгового кровообращения.

Деньги, вырученные от продажи гормона, оседали в кассах ресторанов. Были и полезные траты. Марьин купил жене скороварку и разноцветные бигуди, а дочке подарил деревянную лошадку-качалку с безумными глазами и синей гривой. У девочки появились фингальчики и царапины. Хузин приобрел одеколон «One Man Show» и килограмм дефицитного кофе «Арабика». Зое подарил набор косметики «Pupa Kit» и французские чулки.


Гвидо делал инъекции, поглощал овощи, занимался прыжками и растяжкой. Последнее упражнение со стороны выглядело достаточно забавно. Шнапсте включал кассету с записями «АВВА», в соответствии с указаниями Ромы привязывал жгут и начинал медленно двигаться. В один из подходов резинка не выдержала нагрузки и лопнула. В результате по комнате носился голый официант, держась за покрасневший от удара живот.

Но ни линейка, ни портняжный метр изменений не показывали. Ягодицы наивного окрасились в цвет спелого баклажана. На вопросы любовницы Ирины, касающиеся столь неожиданных метаморфоз филейной части, отвечал, что колет полезные для организма витамины. Отказ от секса объяснял специальным режимом. Ирина сходила к венерологу. Врач ее не расстроил. И все же Шнапсте верил, что в финале курса произойдет неожиданный и столь желанный рывок.

По прошествии трех недель с момента продажи препарата Рома занервничал. Гвидо на связь не выходил. В газетных некрологах, которые Хузин ежедневно просматривал первым делом, фамилия Шнапсте не проскальзывала. Марьин обзвонил все рижские больницы, вплоть до психиатрической. Морги беспокоить не стал. Андрей жутко боялся покойников. Он даже на кладбище к бабушке не ходил.

– Может, у него хер все-таки вырос, а? Ты как думаешь, Андрюша? – предположил Рома.

– Угу… Вырос. Конечно, вырос! На лбу он у него вырос. Появится через неделю этот нарвал с членом во лбу, и даже не могу себе представить, чем для нас все это закончится. Если он жив, конечно.

– Да жив… Я ведь утро ознакомлением с некрологами начинаю. Шнапсте в списках ушедших не числится. А хорошие и умные люди мрут…

– Пока не числится. У меня такие варианты в голове прокручиваются, Рома… я теперь без водки просто заснуть не могу.

– А раньше ты на «Ессентуках» засыпал, да?!

– Раньше я спокойно засыпал. А сейчас даже после выпивона ворочаюсь по часу. Кошмары меня атакуют. Света сказала, что во сне я постоянно с кем-то разговариваю. И еще зову кошечку Лизу. Так и говорю во сне: «Кис-кис-кис, кошечка Лиза». А у меня в жизни котов не было. Вчера комар летал по комнате. В ушах стоял такой писк, будто меня пытают ультразвуком.

– Как будто ты знаешь, как пытают людей ультразвуком. Ты же слушаешь Анне Вески, а для меня это хуже любого ультразвука. И успокойся, бога ради, не истери. У меня созрел небольшой план, который несколько смягчит ситуацию. Правда, на время…

За оставшуюся до прихода Шнапсте неделю в редакции произошло ЧП. Заведующая отделом пропаганды Люда Семагина приобрела по блату румынский гарнитур. Обещали финский, но его за полторы штуки выкупил какой-то хлопкороб из Узбекистана. Отметить покупку Люся решила в отделе спорта. Это было самое прокуренное помещение во всей редакции. Говорят, такой пьяной ее не видели даже супруг и любовник. Семагиной захотелось танцев и фейерверка. Бенгальских огней и хлопушек не нашли. Запалив подшивку газет, ответственный работник взобралась на стол. Отплясывала в дыму канкан под матерки и аплодисменты. Спортивные аналитики хлопали, восхищаясь розовыми трусиками и упругими ляжками. Кто-то заливал подшивку пивом. Наутро о дебоше пироманки доложили Матвеичу.

– Мало тебя, Люська, в детстве драли, сучку эдакую!!! – орал главный.

– Зато сейчас дерут – любая обзавидуется! – не выдержала Люся.

Рому с Андреем новость огорчила. Скорая огласка истории со Шнапсте могла вывести Матвеича окончательно, и в этом случае террора не избежать. В последнее время главреда все чаще можно было видеть трезвым. Это вызывало тревогу. Не употребляли в редакции всего несколько человек. Абик Цейтлин бросил прикладываться после гепатитных страданий, тут же удостоившись клички Подсолнух за черную шевелюру, худое лицо и желтую кожу. Василия Рощенко спугнул инфаркт. Не обширный, но достаточно внушительный. Красавца Роберта Зиле предупредила горкомовская теща. В Игоря Борейко и Наташу Ракину больше просто не лезло. Заместитель главного редактора Иосиф Шиндельман не хотел пойти стопами двоюродного брата – украинский родственник упился до белой горячки, а потом и до ЛТП, в котором клепал деревянную тару для подсолнечного масла.


Звонок от Шнапсте раздался ясным утром вторника. На лице снявшего трубку Марьина появилась гримаса ужаса. Рома, сообразив, кто звонит, напрягся и закурил:

– И что же сказал несчастный халдей?

– Спросил, будем ли мы завтра. Резко так бросил: «Ждите, суки!»

– Суки… сам он сука. Тупая и доверчивая. А голос у него как? Голос в норме?

– Как у Левитана, бл. дь, в начале войны у него голос! Злобно-трагичный. Мы с тобой, Рома, как настоящие коммунисты. Придумываем проблемы, а затем стараемся их решить. И заметь… часто коммунисты придумывают неразрешимые проблемы.

– То есть не вырос у Гвидо причиндал, – задумчиво изрек Хузин. – Не рвет он трусы и молнии его «вранглеров». Не восхищает статью своей жену и любовниц… Ничего, Андрюша. Завтра врубаем план «Б».

– Может, расскажешь о плане «Б»?

Рома начал медленно излагать. В эти минуты он походил на опытного военного стратега. Андрей внимательно все выслушал и закричал, что не хочет в тюрьму. Оттуда он не увидит жены и катающейся на деревянной лошадке дочери. Провозглашал, что деньги в жизни не главное. Особенно не свои и безнадежно утраченные. Рома достал из шкафа теплую бутылку «Столичной» и рюмку. Дал закусить конфетой «Коровка». Андрей немного успокоился и погрузился в себя. Взяв лист бумаги и карандаш, занялся рисованием. Груди, как всегда, удались.

Прихода Шнапсте ждали, словно комиссию из ЦК ВЛКСМ. Ровно в одиннадцать Гвидо рванул дверь кабинета. Так выглядит боксер-неудачник, живущий мечтами о реваншах. Поэт, потерявший надежду на встречу с музой. Бывший алкоголик, отчаявшийся найти счастье в новой жизни без водки. Красные глаза, неприятная одутловатость. На мятой рубашке поблескивало сальное пятно. Рома вскочил со стула:

– Гвидо! Ну наконец-то! Йохайды! Гвидо, мы вас просто обыскались!

– Ну, во-первых, здравствуйте, товарищ Хузин. А во-вторых, сразу же перейдем к делу.

– Конечно же. Давайте сразу к делу.

– Обштопали, как пацана! Как последнего идиота, развели на мякине! Выудили преступным образом пятьсот кровно заработанных рублей! И где ваши драгоценные сантиметры, которым должна обрадоваться даже бездушная линейка?! Где мифический результат?! Думаете, все это сойдет с ваших нечистых рук? Не-е-ет. Не на того вы нарвались, товарищи писаки. Ваша карьера будет такой же короткой, как мой пенис. И мне уже не стыдно говорить об этом вслух.

– Гвидо, давайте для начала вы успокоитесь. А затем я вам все объясню. Мы вас действительно обыскались, Гвидо. Вы ни телефона не оставили, ни адреса.

Рома уверенно входил в образ.

– А что, в Риге не работает справочная телефонных абонентов?

– А вы думаете, мы не звонили? Ответ был один и тот же: «Абонент Гвидо Шнапсе не найден». Мы даже товарищей из руководящего звена подключили. И все поиски оказались тщетны.

– Вообще-то, Шнапсте моя фамилия, а не Шнапсе.

Рома схватился за голову. Издал стон, которому можно было верить. Пальцы впились в густые волосы, а зубы вонзились в нижнюю губу.

– Какие же мы идиоты! Андрей, ты слышал? Я же тебе говорил, мудень, Шнапсте, а не Шнапсе! Как мы могли не запомнить столь редкую фамилию, да еще ассоциирующуюся с древним и многими любимым напитком? Мы полные идиоты, Гвидо… Но сейчас как Эверест с плеч. Как, бл. дь, Джомолунгма с шеи!

– Да хоть Эльбрус с ваших нерадивых плеч! Я не знаю, как вы, но мне кажется, что за идиота вы держите меня. Давно, давно я так не разочаровывался в людях. В некогда мною уважаемых, хочу добавить, людях. Пример для молодежи, властители дум… Хера там! Ну ничего. Годы, проведенные в каталажке, пойдут вам только на пользу.

– Гвидо, – вступил Марьин, – не нужно думать о нас так плохо. Повесить ярлык легче всего. А вот снять… я бы даже сказал, отодрать его очень трудно. Сейчас мы с Романом все объясним.

– Хотелось бы, – Гвидо чуточку подуспокоился.

Рома поднес гостю стул, свежий номер газеты и бутылку «Боржоми».

– Уважаемый, дорогой Гвидо. Давайте по порядку. Вы соблюдали режим и диету, о которых мы договаривались? Только честно. Как на духу говорите, Гвидо.

– Неукоснительно соблюдал, товарищи журналисты. Целиком и полностью соблюдал. Не имел половых контактов с женщинами, не занимался онанизмом, – начал загибать пальцы Гвидо. – Даже не пил в эту несусветную жарищу холодное пиво. И конечно же, хрумкал капусту, которую теперь возненавидел даже в голубцах и борще. Блевал от чеснока. Все четыреста прописанных прыжков голышом тоже сделаны. Жалобы от соседей получены. И уколы я вонзал в жопу по графику. Но нет! Нет этих сантиметриков!!! – вскричал Шнапсте.

– А упражнения на растяжку?

– Все тысяча двести подходов к двери и обратно мною выполнены.

– То есть ни на миллиметр ваш верный друг не подтянулся?

– Нет. Ни на микрон мой верный друг не подтянулся.

– Гвидо, а знаете, как выглядит самое большое зло на этой земле?

– Пока что самое большое зло на земле – это ваша парочка. Во всяком случае, для меня.

– Я о другом зле, Гвидо. Нет, это далеко не мы. Это не капиталистическая гидра, не падшие женщины и не деньги. Это не воры, окончательно потерявшие стыд. Самое большое зло выглядит по-другому. Это коварный прозрачный напиток, способный нами управлять. И имя ему водка! – патетически воскликнул Хузин.

– Вы хотите сказать, что я алкаш?

– Ну как вы могли такое вообще подумать? Я о пьянице. О моем друге враче, который продал мне «Барадализон-7», будучи нетрезвым. А потом позвонил и сказал, что извиняется. Что курс состоит из двух препаратов, а не из одного. Ведь мы с Андреем кололи вариант под кодом три. А семерка требует дополнения.

– Я так и знал! Еще пятьсот рублей за очередную стекляшку, но теперь с жидкостью цвета медного купороса? Еще четыреста или уже восемьсот прыжков голышом и пожирание чеснока и капусты, заправленной подсолнечным маслом? Или, может, мне давиться свеклой с маргарином? А может, репкой с майонезом или морковью с уксусом? А к херу подвесить трехкилограммовую гантелю и ходить с ней по городу?

– Ну зачем вы так?.. Препарат тримеодезин стоит дешевле, тримеодезин дает мощный эффект мышечной телескопии. Попросту – увеличения объема мышечной массы.

Шнапсте не относился к подвиду наивных дурачков. Скорее наоборот. Но все изменила встреча с Ромой и Андреем. Гвидо попал в категорию людей, исполненных надежды. Чаще других надеются верующие, бездельники, хворые и заключенные. Гвидо серьезно захворал. Он стал патологически зависим. А еще его сильно тревожила возможная потеря пяти сотенных. Приступы жадности Шнапсте переносил тяжелее ангины. Но он все равно верил. Верил, что совсем скоро ему будет не стыдно заниматься сексом при включенном свете. Он хотел удивить свою возлюбленную сюрпризом. И он все больше напоминал тяжелобольного человека.

– Хорошо, Роман. Допустим, я вам и на сей раз поверю. Потому как не совсем разочаровался в жизни. Но если не поможет и второй препарат?

– Исключено, Гвидо. Первое. Мы не станем выставлять себя в роли негодяев, подлецов и обманщиков. Второе. Мы действительно дорожим своей карьерой и не хотим отправиться в места не столь отдаленные. И наконец третье. Вы нам симпатичны как человек, и мы уже испытываем перед вами огромное чувство вины. Я говорю это искренне, Гвидо.

– Хузин, ваше счастье, если вы не пытаетесь сейчас меня в очередной раз обмануть и говорите правду. Сколько стоит дополнение к уже пройденному курсу?

– «Тримеодезин» идет в ампулах. Одна такая ампула стоит двадцать рублей. Из-за накладки мы решили свой интерес в стоимость не включать. То есть сто шестьдесят рублей за восемь ампул. Честно? Так бы зарядили двести. Колоть нужно два раза в неделю с перерывом в два дня.

– А диета?

– Диета уже не понадобится. Но спиртное, половые контакты и онанизм до сих пор под строжайшим запретом.

– Хорошо. Я вам поверю. Вернее, постараюсь. Но если и на этот раз мне придется истыкать задницу иголкой впустую, то вы даже себе представить не можете, какие у вас будут неприятности. По всем линиям и фронтам. И вы перестанете быть «саперами газетных полос». Вы подорветесь за их пределами. И так подорветесь, что вас воедино уже не соберут.

Ампулы лежали в шкафу Хузина, но, чтобы придать сделке значимость, он попросил Гвидо заехать на следующий день. Продукт, мол, ценный, требует заказа. В среду Шнапсте выходил из редакции с новой покупкой. В продолговатых стекляшках перекатывалась обыкновенная глюкоза.


Вторая часть аферы была торжественно отмечена в ресторане «Сигулда» и закончилась скандалом. Роме показалось, что заказанная солянка готовится чересчур долго. Когда тарелка с горячим супом оказалась на столе, Хузин, ловя удивленные взгляды Андрея, высыпал в жидкость все содержимое солонки и перечницы. Медленно перемешав суп, незаметным движением выдернул из головы пару волосинок и зычным голосом подозвал официанта.

– Скажите, а у вас вкусная солянка, молодой человек? – В голосе звучала издевка.

– Говорят, что одна из самых вкусных в городе. Вот сейчас попробуете и самолично в этом убедитесь, – улыбнулся коллега Шнапсте.

– Скажите, а волосами ее повар сдабривает, или это вы натрясли по дороге к столику? Или, бл. дь, тебя жена супами с волосней дома кормит? – заорал Рома.

Увидев плавающие на поверхности волосы, официант покраснел:

– Бога ради простите, товарищ! Бога ради… Сейчас же заменю и вычеркну из счета. Мои самые искренние извинения.

Через несколько минут из угла зала послышался громкий, хриплый кашель вперемежку с матерными тирадами. Сидящий у окошка багровый толстяк задыхался, отхаркивая в белоснежную занавеску. В подоспевшего с желанием помочь гарсона тут же была запущена небольшая салатница с остатками оливье. Перепачканный официант подскочил к Хузину и злобно процедил:

– Я тебе это так не оставлю, сученыш.

На пропитывающий рубашку майонез пролился стакан яблочного сока. Все закончилось появлением вышибалы, быстрым расчетом и предупреждением больше в «Сигулде» не появляться. Когда друзья шли по Меркеля, Рома пытался оправдываться:

– Знаю, Андрюша, знаю, как тебе трудно понять мое поведение. Но я стал халдеененавистником. Я не люблю их так же, как комитетчики не любят ментов, проститутки – перебивающих им кассу шалав, старшеклассницы – проверки на гинекологическом кресле, а диссиденты – палаты психиатрических клиник.

– Рома, ты скоро и себя, и меня до психиатрической клиники доведешь. Ты стал заложником своего же идиотского проступка. Пришел активный, но не вполне нормальный Гвидо с маленьким членом и смешным предложением. Мало таких полоумных к нам заявляются? Но тебе ведь нужен был детектив, приключение. И вообще, тебе давно пора жениться.

– На ком и зачем?

– На Зое. Станешь посерьезнее. Ведь не вечно вам быть объектом для сплетен и обсуждений.

– Если мы надумаем пожениться, то сплетен и обсуждений будет много больше. И вообще, сейчас меня волнует только один вопрос. А именно, сможет ли полноценный член нашего общества, Гвидо Шнапсте, смириться с мыслью, что его неполноценный член больше не вырастет?

– Не сможет он смириться, Рома. И хер у него не вырастет. А мы можем сесть. Смотри, месяц молодой на небе, Ром. Нужно денежку показать, – Марьин вытянул перед собой ладонь с двумя купюрами.

– Надо Гвидо звякнуть. Может, юный месяц не только денежки увеличивает…


Треугольник стала объединять надежда. Только, в отличие от Шнапсте, Андрей с Ромой чувствовали еще и угрозу. Марьину, человеку семейному, о разлуке с любимыми думать не хотелось. У одинокого Хузина имелись планы на будущее в отношении Зои. Возможный скандал сделает журналистику очередным жизненным этапом для обоих. Исключение из комсомола – прямая дорога к физическому труду, к которому оба абсолютно не приспособлены. Особенно ярко это демонстрировали общередакционные выезды на помощь вечно сигналящим SOS колхозам и совхозам. Во время таких рейдов пожизненно сознательные начинали употреблять ближе к вечеру. Менее ответственные откупоривали в обед. Марьин с Хузиным успевали напиться по дороге в хозяйство. В одну из таких поездок Матвеич решил тандем проучить.

Полевые работы были закончены. Загорелые, уставшие журналисты с пластмассовыми ведрами медленно брели к автобусу. Неподалеку, под стеной коровника, распластались Андрей с Ромой. Улыбаясь проплывающим облакам, посапывал Хузин. Уткнувшись лицом в пахучую траву, храпел пьяный Андрей. Несмотря на адресованные Матвеичу уговоры коллег, автобус взял курс на Ригу без двух пассажиров. Проснувшиеся друзья не впали в тоску и отчаяние. Три километра шли они до сельпо по солнцепеку и рытвинам проселка. Шелестели матом сухие губы, трепетали на ветру взлохмаченные волосы. Завидев магазин, скитальцы обнялись, как бойцы, вырвавшиеся из вражеского окружения. Как два путника, завидевших в пустыне спасительный арык. Продавщица хорошо знала в лицо всех местных пьяниц. Городские были симпатичнее, и она им приветливо улыбнулась. В авоське зазвенели три бутылки водки и пузатый баллон яблочного сока. Неподалеку дремал голубой «зилок» с золотистой бахромой и фотографией Клавдии Шульженко под лобовым стеклом. Вскоре появился мускулистый водитель. К пузырю сорокаградусной попросил добавить три бутылки пива. Полтора часа в кабине грузовика пролетели стремительно.


Чтобы как-то отвлечься от грядущих проблем, Рома с Андреем полностью ушли в писанину. Хузин сделал интересный материал о стекольной фабрике. От мастера цеха получил в подарок смешного гномика, которого тут же передарил Зое в знак примирения. Андрей после серии заметок о рационализаторах писал большую статью про экскаваторщика Милютина. За время работы виртуоз ковша три раза натыкался на снаряды, оставшиеся со времен Второй мировой. Андрею нравился пафосный заголовок «Четырежды рожденный». Процесс написания он комментировал:

– Ромка, нам с этого Леши Милютина пример надо брать. Три раза ковшом снаряды цеплял, представляешь?

– Да, три раза ковшом снаряды – это не три раза концом триппер зацепить.

– Вот баран… Все у тебя в одну степь, Ром. В пошлость несусветную. Я к тому, что он не запил, работу другую искать не начал.

– И правильно, что не начал. Пока везет, пусть цепляет снаряды и мины. А про триппер… Тоже случай из жизни. Витя Мамыкин пять раз его цеплял. И не спился, и работу не меняет.

– Нашел кого вспомнить. Откуда у него время, чтобы спиться, если он на антибиотиках постоянно сидит?

Беседу прервало появление Виктора Матвеевича. Шеф пребывал в благом расположении духа и, что удивительно, был чуточку навеселе.

– Ну, чем заняты главные шалопаи редакции?

– Пишу статью про экскаваторщика Алексея Милютина, Виктор Матвеевич.

– Это хорошо, Андрюша. А чем отличился Алексей Милютин?

– Три раза его ковш натыкался на снаряды.

– Это очень хорошо. Не то, что ковш натыкался, а что Леша Милютин жив и здоров – хорошо. Обязательно добавь, что снаряды были немецкими. Это придаст материалу идеологическую окраску. А мы завтра с супругой на Софию Ротару идем. Как поет, а… «Червону руту» на прошлом концерте весь зал тянул стоя. Рома, а тебе нравится София Ротару?

– Как женщина.

– А как певица?

– Я немного другую музыку слушаю, Виктор Матвеич.

– Западную, да? Бонни-эмы и Аббы?

– Хуже. Вы таких названий и не слышали.

– Например?

– Блэк Саббат, Джудас Прист.

– Сионисты?

– Нет, рокеры.

– А почему «джудас»?

– У католиков так исповедальное окошко зовется.

– Вот не мешало бы тебя головой твоей дурьей в это окошко пихнуть. Андрюш, а тебе Ротару нравится?

– Очень. И Ротару, и Анне Вески.

– Рома, бери пример со своего друга. Кстати, а я ведь к вам не просто так. Порадовать вас решил. Андрюша завтра поедет брать интервью у Софии Ротару. А вечером пойдет с женой на концерт.

– Понятно. А мне до сих пор даже в кукольный театр билетов не предложили ни разу, – с обидой произнес Хузин.

– Сам сказал, что советскую эстраду не жалуешь. Теперь к заданию. В пятницу заслуженному егерю страны, Герману Адольфовичу Вуцансу, исполняется 60 лет. Возьмешь интервью, фотограф пусть снимков нащелкает побольше.

– Не повезло егерю с именем-отчеством. Германом звали Геринга. Про Адольфа молчу.

– Вот и молчи, Хузин. У меня есть давний товарищ, которого тоже зовут Адольф. Брата моей жены зовут Герман. Вашего друга Колодяжного родители нарекли Йозефом.

– А при чем тут Йозеф?

– А при том, что так звали Геббельса.

– Да, и вправду. Нужно Малютке новую кличку дать. Будет он теперь «комсомолец Геббельс».

Уже выходя из кабинета, главный, обернувшись, спросил:

– Рома, а может, все же сходишь с Зоей на Ротару? Билеты у Татьяны в кабинете можешь забрать. Я ей скажу.

– Да, с Зоей, пожалуй, схожу, – улыбнулся Хузин. – Спасибо.


Андрею никогда не приходилось брать интервью у звезд эстрады. Вопросы он подготовил заранее. На встречу отправился в костюме и при галстуке. Обильно побрызгал одеколоном шею и волосы. Задавая первые вопросы, нервничал и потел, но сумел взять себя в руки. Со встречи ушел с календариком певицы и в возбужденном сознании.

Роману было проще. Заслуженный егерь пригласил Хузина в гости. Он жил в двухэтажном доме в двадцати километрах от Риги. Большой сад, по участку носился красавец сеттер. Хозяин владений оказался человеком хмурым и неприветливым. В ответ на поздравления молча кивнул головой. Беседу вели в большой гостиной, стены которой были увешаны трофеями. Пока Рома задавал вопросы юбиляру, фотограф Андрис наматывал пленку «Зенита».

Утро пятницы для Ромы началось с вызова к главному. Он шел по редакционному коридору под одобрительные возгласы коллег. Заготовленное приветствие заглушил крик Матвеича:

– Хузин, ты что творишь, а?! Что ты творишь, негодяй эдакий?!

– А что, собственно, произошло, Виктор Матвеич?

– Что произошло?! А вот это произошло, – главный разложил на столе свежий номер газеты. – Это что за б твою мать, Роман?

– Это не б твою мать, Виктор Матвеич. Это Нормунд Адольфович Вуцанс. Заслуженный егерь и просто хороший человек.

– Я про фотографию спрашиваю. Про эту похабщину и стыд!

– А мне кажется, что нормальное фото. Хорошо держит полосу, отображает профессию.

Над фотографией хохотала вся редакция. Не оставил равнодушным снимок и большинство читателей. В большом кресле восседал улыбающийся во весь рот герой материала. Правая рука гладила крохотного котенка. В левой он держал небольшой томик стихов. Макушку егеря венчали огромные, ветвистые рога оленя. Снимок был сделан мастерски. Фотограф взял ракурс снизу, присев на корточки. Рога не висели на стене, не парили в воздухе. Они именно «росли» из головы юбиляра. Подпись под фотографией сообщала: «Заслуженный егерь Нормунд Адольфович Вуцанс. Прекрасный человек и отличный семьянин».

– Хорошо полосу держит, да? А ты знаешь, что он уже звонил?

– Откуда мне знать?

– Звонил и обещал тебя пристрелить, если в лесу встретит.

– Я же не Маугли и не ученик лесной школы, чтобы по лесам шастать. Теперь и по грибы ходить не буду. И все же гнев юбиляра мне непонятен.

– Зато он мне хорошо понятен. И твоим почитателям, которые с утра гогочут над этой порнографией.

– Виктор Матвеич, но я ведь не со зла, а совершенно случайно.

– Хватит, хватит врать… Я ведь все узнал. Выпускающим редактором был Абик. Он поставил совсем другое фото. Где Вуцанс в егерской форме и с ружьем. Но тебе захотелось посмешить народ. И ты заставил Абика влепить именно вот эту карикатуру, да еще и с издевательской подписью про отличного семьянина. А заголовок?

– Вы еще скажите, что интервью плохое.

– Я про заголовок говорю, а не про интервью, твою мать, – Матвеич подпалил сигарету и тут же нервно ткнул ею в пепельницу. – «Нормунд Вуцанс. Он понимает язык лосей и бобров». Ты совсем охренел, Рома? Он же егерь, а не животное!

– Виктор Матвеич, это его слова. Он сам сказал, что иногда ему кажется понятным язык лосей, бобров и филинов.

– Но зачем это было выносить в заголовок? Чем тебе не угодил этот лесник?

– По-моему, вы утрируете, Виктор Матвеич. Ну не предложил даже чаю выпить, это ладно. А в остальном все нормально.

– Понятно. Зато, если бы он предложил выпить водки, ты бы эту клоунаду с фото и заголовком не сотворил. Вот Андрюша Марьин. Вот молодец! Взял отличное интервью у Софии Ротару. Она ему календарик с автографом подарила в благодарность. И читать его работу приятно. Начал исправляться парень. А у тебя все через жопу.

– Стараюсь не отставать от курса Родины.

– Знаешь, почему ты сейчас так говоришь, Рома? Потому что времена изменились. Теплее стало, вольготнее. А еще ты пользуешься моей добротой и уважением к твоему таланту. Но и у доброты есть граница. В случае с тобой добро и вправду наказуемо. Рома, скоро я уезжаю в отпуск.

– Слышал, что на озеро Балатон, Виктор Матвеич. Мечтаю туда попасть.

– Попадешь. Если дурить перестанешь, обязательно попадешь. Рома, не дай бог мой приезд омрачит новость о твоей очередной выходке. Это будет не последней каплей. Это будет последней Ниагарой. Но накроет она тебя.


Марьин перепачканными пальцами пытался заменить ленту на пишущей машинке. Матерком поминал производителей.

– Взгрел Матвеич за этого лося Вуцанса?

– Взгрел и тебя в пример поставил. Любитель Вески и Ротару… А еще сказал, что в отпуск отчаливает.

– И хорошо. Вернется отдохнувшим, добрым.

– Он этот момент упомянул. Сказал, что не дай бог я омрачу его приезд какой-нибудь очередной выходкой.

– Ты, Ромка, может, и не омрачишь. А вот Гвидо это сделать вполне способен.

– Вырос бы у него хер таким же большим, как рога у этого хмурого лесничего, – мечтательно произнес Рома.


К вечеру Ригу накрыли тяжелые тучи. На уставший от жары город упали первые капли дождя. В крохотном баре звучал голос Джо Дассена и пахло хорошим кофе. Зоя с грустной улыбкой смотрела на мокрую брусчатку мостовой.

– О чем думаешь, Зоюшка?

– Думаю, Ромка, почему ты все никак взрослеть не хочешь.

– Может, не дано. А может, просто не хочу. Ты про случай с рогатым егерем?

– Да хотя бы и про него.

– Зой, ну не мог я это фото не поставить. Меня даже внутренний голос убеждал – не надо. По слогам убеждал, представляешь? А я возьми да поставь.

– Терпеливый он у тебя, Ром, – внутренний голос. Подсказывает, а ты его посылаешь куда ни попадя, да еще над ним и хохочешь.

– Зой, а как здесь жить без смеха?

– А кто сказал, что нужно жить без смеха? Просто ты возвел клоунаду в степень. Может, на сцену тебе? Красив, пишешь хорошо, актерскими способностями не обделен.

– Зоя, я же максималист. А второго Райкина или Хазанова из меня не получится. – На самом деле у Ромы была задумка стать юмористом. – А потом… Соблазнов много. Поклонницы, гастроли, банкеты…

– Ты и без сцены бегать на поводу у соблазнов успеваешь. А ведь, наверное, я бы тебя другим и не любила, Ромка, – Зоя с улыбкой подмигнула. – То есть не собираешься ты взрослеть?

– Не-а, не собираюсь. Но ты представь, как мне тяжело помирать будет, ежели до старости доживу. Тело дряхлое, а в душе мальчишка. Все будут говорить, что пожил свое, а мне за их слова станет обидно.

– Рома, заканчиваем некрологические темы и едем домой заниматься сексом.


Так же стремительно пролетел еще один месяц после начала плана «Б». Шнапсте и на сей раз оказался предупредительным – он позвонил. Хузин держал трубку на почтительном расстоянии от уха. До Марьина доносились обрывки фраз: «Вы, бл. дь… на БАМ, суки… посидите на баланде… затесавшиеся в ряды ВЛКСМ предатели… у меня хер отвалится… Бог есть…» Хузин нежно гладил гипсовый бюст Ленина. Марьин зубами соскребал краску с карандаша, переходя на покусывание резинки. Наконец раздались короткие гудки, и трубка была впечатана в пазы аппарата.

– Завтра едем на редакционное задание. По легенде. Здесь не появляемся, – порешил Рома. – Гвидо прискачет ранним утром. Глюкоза не оказала положительного действия на развитие полового органа Гвидо Шнапсте. Аминь.

– На какое задание? Все равно не отвертимся. Я же слышал почти весь разговор. И я не хочу в зону, Рома. А уж тем более на БАМ. И из-за кого? Из-за какого-то халдея и твоих способностей к актерству и авантюрам. Шестьсот шестьдесят пропитых рублей не стоят моей свободы, Рома. Шестьсот шестьдесят рублей не стоят слез моих девочек!

– Почти дьявольское число. Мы бы выкрутились, Андрюха… Если бы взяли шестьсот шестьдесят шесть целковых, то непременно выкрутились бы. А так на нас обиделись и Бог, и дьявол. Первый за две шестерки, а второй за нерешительность дорисовать третью. Это нас, Андрей, и погубило. Мы стали заложниками адской нумерологии. И помочь может только одно. В буфет! В буфет! В буфет!

– Рома, ты законченный идиот!


Андрей пришел домой за полночь. Света вновь заикнулась о пределах терпения и несчастном ребенке, растущем без отца. Марьин отвел жену на кухню. Медленно опустился на колени, щедро оросил слезами пол. До этого момента он клялся три раза. Когда повязывали алый галстук, вручали комсомольский билет и пытались ограбить, пригрозив «финкой». В пионерию он верил. Комсомольский билет приравнивал к автобусному проездному. Бандитам не соврал – денег не было, часы лежали в ремонте. Андрей клялся жене, что если и не бросит окончательно, то значительно сбавит обороты. Света поверила, увлажнила щеки. Близость принесла удовлетворение только ей. В финале супруга воскликнула: «Ух! Какой же он у тебя большой, Андрюша! Какой большо-о-ой!» Марьин тут же вспомнил о Шнапсте и растоптал в себе удовольствие.

Рома ночевал у Зои. Поглаживая ее животик, говорил о надвигающейся грозе. Вспоминал библейские заповеди, цитировал Некрасова и пел под гитару баллады Высоцкого. Повторял, что он законченный неудачник и пропойца. Но вопрос Зои «Что случилось?» остался без ответа. Медленно сползая с девушки, он предложил ей выйти за него замуж. Зоя ответила, что это все водка, и отвернулась к стене.

Гвидо Шнапсте заснул ближе к восходу солнца. Пробудившись от перезвона трамвая, вызвал такси. Водитель, внимательно изучив лицо клиента, поинтересовался, все ли у того в порядке. Гвидо ответил, что порядок будет наведен.


Откинувшись на спинку кресла, Зоя обмахивалась журналом «Крестьянка», перебрасываясь короткими фразами с корректором Аней. Неожиданно возникший перед столом приемной посетитель напугал обеих. На голове – колтун из волос, в глазах ярость. Стиснутые кулаки прижаты к бедрам:

– Где эти два подонка? Где вестники зла, подлости и обмана?!

– Вы, собственно, о ком? – спросила Зоя.

– О мерзавце Хуйзине и скотине Марьине! Об этом адском дуэте аферистов.

Как писалось выше, люди не в себе были частыми гостями редакции. Но столь агрессивных визитеров Зоя припомнить не могла.

– Во-первых, не Хуйзин, а Хузин. Шуточка пошловата и может иметь последствия. Во-вторых, не подонки и негодяи, как вы изволили выразиться, а известные журналисты и уважаемые в городе люди. И в-третьих. Милиция реагирует на наши звонки оперативно. Без задержек она на них реагирует.

– Я еще раз спрашиваю, дамочка! Где они?! Где эти двуногие шакалы, гиены, падальщики?

– Товарищи Марьин и Хузин находятся на редакционном задании. Хотите точнее? Собирают материал про успехи кекавской птицефабрики.

– А-а-а… Ищут очередную стекляшку с лекарствами. Конечно! Мои деньги уже пропиты! Нужно отыскать еще какого-нибудь наивного чудака!

– Я не знаю, о какой стекляшке идет речь. Судя по поведению, вы говорите о водке, которой перебрали. И лекарства вам попить определенно стоило бы. Кажется, про милицию прозвучало отчетливо и ясно.

Шнапсте попытался умерить пыл:

– Хорошо-хорошо… давайте обойдемся без милиции. Тогда проводите меня к главному редактору.

– Виктора Матвеевича на месте, к сожалению, нет. Он находится на отдыхе.

– Тогда проводите к исполняющему обязанности.

Замещал главного редактора Иосиф Валерьевич Шиндельман – человек с бугристой залысиной и карими глазами, в которых вечно читался вопрос. Свой творческий путь он начинал в заводской многотиражке. Писал стихи о фрезеровочных станках, промасленных робах и любви к Родине. Иногда выдавал скучные фельетоны про столовую предприятия и несознательных токарей, поклоняющихся портвейну «Агдам». Два раза Шиндельмана подкараулил нетрезвый пролетариат. Но Иосиф помнил о «звездном часе», и, как оказалось, не зря. Одно из стихотворений заметили наверху. Психоделический соцреализм зацепил функционера, воспитанного на творчестве рифмовщиков-энтузиастов.

Красные флаги над Латвией вьются,

Толпы ликуют, детишки смеются,

Радость, веселье от края до края,

В пении птиц слышно: «Первое мая».

Цветом другим расцветает акация,

Радость, веселье – идет демонстрация.

…И т. д.

Иосифа заметили и перевели в «молодежку». Нащупав первую ступень, он помчался по карьерной лестнице со скоростью опытного спринтера. Гордился метеорологическим псевдонимом Тимофей Февральский. Любил нахваливать стервозную жену и мудрое партийное руководство. Когда в кабинет зама ворвался Гвидо, Иосиф Валерьевич сочинял стихи к детскому утреннику припозднившегося с рождением сына Виталика. Кивнув головой, Шнапсте уверенно подошел к столу. Без разрешения схватил деревянную линейку и, медленно расстегнув ширинку, приспустил джинсы. Резко сняв трусы, Гвидо, приладил геометрический инструмент к эрегированному члену и заорал:

– Видите?! Нет, вы видите?! Он так, бл. дь, и не вырос!!! Не вырос, понимаете?! Он остался таким, как и был! Он еще и морщится, находясь в состоянии покоя! Знаете, как он морщится?! Ужасно! – Гвидо состроил отвратительную гримасу. – Он морщится, как младенец, который не хочет есть кашку. Десять сантиметров! Десять несчастных сантиметров – и никакой надежды на взлет! Деньги, здоровье, бессонные ночи – и никакого прогресса!

– Остановитесь! Остановитесь, человек! – Вечный вопрос в глазах исполняющего обязанности сменил ужас.

– Останови-и-тесь, – передразнил Гвидо. – Вы когда-нибудь привязывали к своему херу жгут? Один конец к дверной ручке, а второй к члену? Нет?! А я привязывал.

Иосиф Натанович побледнел и начал сливаться с голубоватой стеной кабинета. Под очками захлопали черные густые ресницы. Первым желанием Шиндельмана было снять телефонную трубку и набрать две цифры. 01, 02, 03 – ему было все равно. Но, пытаясь взять себя в руки, заместитель передумал – вдруг не успеет? На столе покоились предметы, способные нанести ощутимые увечья – ножик для резки бумаги, такой же гипсовый бюст Ильича, как в кабинете Марьина с Хузиным. Довершала экспозицию бронзовая фигурка партизана с автоматом ППШ. Последний состоял сплошь из острых углов, за что в редакции статуэтку нарекли «дикобразом». Иосиф Натанович старался предугадать ход дальнейших событий. Если этот внезапный псих схватит бюст или ножик, можно метнуть ему в башку застывшего в металле воина. Шнапсте застегнул «молнию». Попытка вновь приблизиться к столу была остановлена театральным жестом. Шиндельман обратил к надвигающемуся Гвидо вспотевшую ладонь:

– Остановитесь, молодой человек! Остановитесь во имя всего святого и присядьте! Одним неразумным поступком вы можете сломать себе всю жизнь. Остановитесь!

Гвидо занял место на одном из стоящих у стены стульев.

– А теперь давайте разберемся в ситуации, – решил взять на себя роль психотерапевта Шиндельман. – Только что вы показали мне половой член. Поступок, нужно сказать, более чем странный. И потрясали вы им безо всякого чувства стыда. Мне вот, допустим, и в бане как-то неудобно порой.

– Знаете, и мне тоже неудобно! В бане, в постели, на пляже. Везде неудобно. Потому как он маленький и не хочет расти. Мне даже перед самим собой неудобно, когда я захожу в туалет.

Голос Шиндельмана стал мягче:

– Ну, он же у вас не ребенок. Почему же вы думаете, что он должен расти? Вам сколько лет? Кстати, вы не представились, – сыпал вопросами Иосиф Натанович.

– Мне тридцать два года. А зовут меня Гвидо Шнапсте. Гвидо Рихардович Шнапсте. Родился в Риге, закончил 23-ю школу. Всегда и везде на хорошем счету.

– А меня зовут Иосиф Натанович Шиндельман. Или Тимофей Февральский. Это мой творческий псевдоним. И мне уже пятьдесят шесть, уважаемый Гвидо. Но вот какая закавыка. У меня он тоже не растет. Я про детородный орган. И смею заметить, не растет довольно-таки продолжительное время. А все потому, что процесс его эволюции закончился, когда мне стукнуло семнадцать. Половой член мужчины – это не волос, не ноготь и не молодой подосиновик, товарищ Шнапсте, – Шиндельмана потянуло в осенний лес. – Позволю себе задать вам вопрос. Вас давно преследует навязчивая идея о том, что ваш «друг» должен тянуться ввысь, подобно озорному весеннему стеблю?

– Какая навязчивая идея?! Какие, в жопу, стебли? – опять вспылил Гвидо. – Вы что думаете? Вы думаете, я сумасшедший, да?! Думаете, я стою на учете в клинике? Вы ничего не понимаете! Мне не помогли уколы этих прохвостов! Этих негодяев, позорящих честь комсомола. Пенис не прибавил ни на миллиметр! А деньги ушли. Растворились в пробирке с отвратительного цвета жидкостью. Я прыгал голый, жрал капусту и чеснок, не занимался любовью с женщинами и не пил. Но он так и не вырос!

– Хорошо-хорошо… Но почему вы не пошли в больницу? К тем самым негодяям, которые делали вам инъекции? Там есть старший медперсонал. Образованные, ответственные товарищи с большим опытом работы. Расскажите о проблеме врачам, и они сделают организационные выводы. Хотите, я позвоню и вызову врачей? Они быстро приедут, и вы им все объясните. И потом… Вы говорите – деньги. В нашей стране бесплатная медицина, и мы можем привлечь мздоимцев к ответу по всей строгости нашего советского закона.

– Похоже, вы ни черта не понимаете, товарищ Шиндельман. Или строите из себя наивного дурачка. А может, вы вообще заодно с этими прощелыгами? Сейчас я постараюсь все вам объяснить. Не врачам, а именно вам. Открыть глаза на то, с кем вам приходится работать.

Гвидо опустился на стул. С минуту потерев ладонями коленки, начал рассказывать. На протяжении всего повествования Шиндельман хватался за голову и сыпал междометиями.


В эти минуты Андрей и Рома с грустными лицами опорожняли массивные керамические кружки пивного бара «Zem Ozola» («Под дубом»).

– У меня дурное предчувствие, Ромка. А предчувствия меня редко обманывают. Этот жонглер тарелками нам всю жизнь поломает.

– Хватит ныть. Максимум – схлопочем по выговору. Да и Матвеич у нас не без чувства юмора. Позлится, наорет, а в душе ему все равно смешно будет. Нужно на время немного сбавить обороты с водочкой и показаться ему сознательными парнями, вставшими на путь исправления. Выдадим несколько хороших репортажей. А еще можно взять шефство.

– Над кем?

– Например, над какой-нибудь страдающей паркинсоном бабушкой. Или над хулиганистым мальчиком, у которого родители алкаши. А лучше над сбившейся с пути гулящей девушкой.

– Забавно. Алкаши возьмут шефство над отпрыском алкашей… Я Свете уже поклялся. Встал на колени и дал клятву. Сказал, что сразу, может, и не брошу, но дозы уменьшу значительно.

– Звучит как обещание наркомана. Дозы… Значительно уменьшишь дозы и помрешь со скуки. А потом и я в ящик сыграю. Я буду не в силах видеть картину мучений моего друга. Конечно, пить нужно меньше. А на время, может, и вообще стоит завязать. Но как снимать напряжение?

– Культурным досугом, – предложил Андрей.

– Хорошо. Допустим, можно поехать в Межапарк. С фальшивыми улыбками посмотреть на дурно пахнущих животных, покормить конфетками обезьянок. На катамаранах можно покататься. Но в Межапарке, даже сейчас, пивом разве что в сортирах и комнате кривых зеркал не торгуют. Да и надоест каждые выходные туда таскаться. Есть вариант с Юрмалой. Но это вообще гнездо разврата. На запах сосен и самцов слетаются шалавы со всего Союза. Я тут недавно подсчитал. Из детей разных народов у меня не было только казашки, таджички и азербайджанки. Даже с туркменкой посоревновался в выносливости. И все благодаря всесоюзной здравнице. В театре тоже буфет. Даже два. Идти трезвым на хоккей – преступление.

– Рома, если так рассуждать, то лучше вообще умотать на хутор. Но там ты начнешь гнать самогон. А ведь можно самолетики клеить и раскрашивать, как это делал Соломатин. На курсы какие записаться. Или марки начать собирать.

– Марки в этой стране собирают три категории людей. Идиоты, подпольные миллионеры и коллекционеры. Первые покупают то, что в цене только падает. Профили Володи лысого, серии из жизни фауны и флоры, серии с космонавтами и велосипедистами. Вторые старательно увеличивают капитал. Третью категорию к здоровым людям не отнесешь. Будут голодать, но дорожить коллекцией ценой в яйцо Фаберже. Мы с тобой не идиоты, Андрюша. И богаты мы разве что духовно.

– Рома, пойду я позвоню в редакцию. Неспокойно мне как-то. Нужно обстановку узнать.

Вернулся Андрей расстроенным. Походил он в такие моменты на понурую дворнягу. Попросил официанта принести двести граммов водки и бутерброды.

– Шнапсте сидит в редакции. Уже полчаса изливает душу в кабинете Февральского. Зоя раз пять у меня спросила, что мы натворили. Кое-что ей подслушать удалось через дверь. Халдей сумму назвал. А еще говорит, что у него аллергическая реакция на жизнь, лиловая жопа, половое бессилие и желание уйти в мир иной с кирпичом на шее.

– Последнее стало бы спасением и для нас, и для него. И себя мучает, и нас, и свою жопу, Андрюш. Грех, конечно, такое говорить, но мир с уходом Шнапсте ничего не потеряет. А может, и приобретет.

– Господь с тобой, Ром. Совсем спятил? Бога побойся. Сам развел его на деньги, а теперь смерти желаешь.

– Но он бессовестно лжет. Про бессилие, желание утопиться и аллергию на жизнь. На чеснок у него аллергия. Хочет вернуть эти несчастные шестьсот шестьдесят рублей. Халдеи не привыкли терять. У них в башке калькулятор, способный только на операции «сложить» и «умножить».

– Так, может, вернем деньги, Ромка? – неуверенно выговорил Андрей.

– Вернем? А с каких это накоплений мы их вернем, интересно?

– Ну… Составим график. Будем платить по сто рублей в месяц. Через полгодика рассчитаемся. Подарим ему на память что-нибудь. Годовую подписку, там, или путевку в санаторий «Кемери». Можно абонемент на хоккей.

– А может, всей редакцией на «жигуль» этому дебилу скинемся? Или на путевку в Геленджик? Ничего я возвращать не собираюсь. Мы с тобой таким, как он, в кабаках чаевых на две «Волги» оставили.


Шиндельман внимательно выслушал историю Гвидо. Рассказ тянул на фельетон и уголовное дело. Второго Иосифу Натановичу не хотелось. Марьина с Хузиным он воспринимал неоднозначно. Писали они, по его мнению, хорошо, увлекательно. Вне зависимости от состояния, в котором пребывали. Но их безмерное уважение к спиртному Февральского раздражало. А еще Шиндельману очень не хотелось формулировки «бросили тень на печатный орган ЦК ВЛКСМ». Скандал такого уровня мог лишить хлеба не только разбитную парочку. Под угрозу попадала карьера всего руководства издания. А вне журналистики Иосиф Натанович себя не видел. И супруга Иосифа Натановича тоже не видела мужа вне журналистики. Жены Шиндельман страшился больше цензоров и обличенных властью антисемитов. Льготы, премии, загранпоездки… Иосиф пребывал в растерянности. На него давно не выплескивалось столько отрицательных эмоций. Измерение полового члена линейкой, сбивчивая речь угнетенного проблемой Гвидо. Рассказ о ненависти к чесноку, прыжкам голышом, уколах и гимнастике. Иосиф Натанович взялся спасать ситуацию:

– Эх… Что тут скажешь? Шок, Гвидо… просто шок. Одни из лучших перьев редакции – и такая безобразная выходка, улетевшая за все рамки дозволенного. А вот посмотрите, с чего все началось. Откуда выросли ноги этой омерзительной истории? Правильно, из благодатной почвы для всего мерзостного. Из страны, где процветают наркомания, мужеложство и прочий разврат. Эту Голландию можно смело обнести колючей проволокой. Одна сплошная тюрьма. Ваш друг моряк вернулся из Роттердама с журналом. Да я более чем уверен, что ему чуть ли не насильно этот журнал впихнули. И не сомневаюсь, что впихнули бесплатно, опоив каким-нибудь заморским дурманом. Это же провокация. Гнусная порнографическая провокация. И журнал, скорее всего, тоже был порнографического содержания. Ну какое уважающее себя издание будет писать об увеличении детородного органа? Провокация, Гвидо! А ваш друг на нее поддался, утратил бдительность и, сам того не осознавая, решил найти доверчивых людей. Гвидо, вот какая субстанция является лишней в организме человека?

– Вы это к чему клоните, товарищ Шиндельман?

– Я ни к чему не клоню. Я говорю об аппендиксе, который удаляется операбельным путем. Все остальное в человеческом организме неприкосновенно. Если не болит, конечно.

– У евреев и мусульман кое-что тоже не болит. Но ведь режут.

– Гвидо, мы сейчас говорим не о традициях мировых религий. И если вам интересно, то я атеист. Так вот, я продолжу. Все остальное должно развиваться, расти. Но естественным путем. Возьмите людей. Великаны, середняки, а есть и люди совсем небольшого росточка. Они поглощают морковку, висят на турниках. Но это не всем помогает. Так и с половым органом. У кого-то он вырастает до внушительных размеров, а у кого-то останавливается в развитии. Но ведь сколько можно привести метафор! Говорят, Наполеон был невысокого роста, а ведь чуть было не завоевал весь мир. Он вырос как военачальник, – ляпнул Шиндельман.

– А вот у меня не вырос!!! Понимаете, не вырос!!! И Наполеон Бонапарт был не х. ем, а полководцем. А я не собираюсь при помощи своего хера побеждать в Бородинском сражении и порабощать весь мир! И что за намек на людей, висящих на турниках и поедающих морковку? Кролика эти скоты из меня уже сделать попытались. Теперь вы будете стараться превратить меня в зайчика? – кричал Шнапсте.

– Гвидо, прошу вас. Ну будьте чуток выдержаннее. В сложившейся ситуации крики не помогут. Скажите, а ведь у вас наверняка есть жена?

– Нет. У меня нет жены. Но я уже продолжительное время встречаюсь с женщиной. Если вас интересует, бывает ли у нас интимная близость, то отвечу – бывала. Ведь эти садисты запретили мне даже любовью заниматься.

– Прекрасно! Великолепно!

– Что тут прекрасного и великолепного?

– А то, что у вас есть любящая женщина. И любит она вас не за какие-то сантиметры плоти. Она любит вас за ум, за вашу внешность и сильные мышцы! За умение трудиться на благо Родины. А вы? Простите, конечно же, за сравнение, которое напрашивается само собой, но… вы ведь любите свою женщину не за узость или ширину ее полового органа.

– У нас здесь не урок анатомии, товарищ Шиндельман. И вам не кажется, что для человека, занимающего солидную должность, вы задаете откровенно пошлые вопросы?

Гвидо было не пронять пафосными речами. Не завербованные комитетом официанты трудились исключительно на благо своего кармана. Шнапсте к тому времени стать сексотом не успел.

– Товарищ Шиндельман! Я потерял немалые деньги и здоровье. У меня бессонница. О боли в ягодицах помогает забыть только работа и пенталгин! А вы говорите о любви и благе Родины. Но не о людях, которые Родину позорят. И ведь какие люди! Уважаемые в народе люди – журналисты. Авангард комсомола.

– Вот по комсомольской линии мы их и накажем. И по комсомольской, и по материальной. То есть «тринадцатая зарплата», премии, талоны на книги, путевки в дружественные нам страны. Мы просто не можем оставить поступок Марьина и Хузина безнаказанным. А вам нужно быть осторожнее. Не поддаваться на провокации моряков, охмуренных дутыми благами Запада. Не ставить эксперименты над своим организмом.

– Эксперименты?! Я ставлю эксперименты? Это ваши подчиненные превратили меня в подопытного! Теперь я понимаю, почему мне нужно было пожирать этот отвратительный чеснок с капустой и скакать по комнате нагишом. Чтобы они могли надо мной поизгаляться. Потешить свое остроумие: «Мы просаживаем его «капусту» в ресторанах, а он давится листьями настоящей». Верх цинизма и человеческой подлости. А если бы я умер? Аллергия на препарат, удушье, невыносимые муки. И ведь никого бы не нашли. Только мое холодное, истощенное тело с лиловой жопой.

– Ну к чему такие ужасные картины рисовать, товарищ Шнапсте? Во-первых, вы не умерли и продолжаете здравствовать, и это уже огромный плюс. Во-вторых, виновники ваших страданий известны, и к делу не нужно подключать милицию. А виновные, как я уже сказал, понесут самое суровое наказание. Простите за выражение, но мы их так морально отдрючим, что и лица, и жопы лиловей вашей будут.

– Но мне от этого не легче, товарищ Шиндельман. Кто мне вернет деньги? Как мне после такой отвратительной выходки ваших подчиненных верить людям? Я морально растерзан. И морально, и материально, и физически. Я уже чувствую себя инвалидом в свои еще достаточно молодые годы.

– Гвидо, я расскажу вам историю. Может, она немного изменит ваш взгляд на случившееся и заставит видеть мир по-другому. Мой отец – фронтовик. Закончил войну в звании майора, награжден орденами и медалями. – Шиндельман погладил статуэтку партизана. – Он дошел до Берлина. Повидал, сами понимаете, на много жизней вперед. Во время тяжелейшего боя один из его солдат получил очень серьезное ранение. Осколок снаряда угодил рядовому в пах. Думали, не выживет – мысленно прощались. Но благодаря врачам военно-полевого госпиталя и настоящему чуду он выжил. Правда, вред здоровью все же был нанесен непоправимый. Домой воин вернулся без мужского достоинства. То есть с достоинством вернулся, но без полового члена. А дома его ждала любящая супруга. И ведь не отвернулась она. Не выставила за дверь фронтовика-инвалида. А могла… Вскоре у них ребенок родился на радость всему селу. Договорились, чтобы биологическим отцом стал друг их семьи. Воспитали прекрасного сына. А вы говорите о сантиметрах, об увеличении. И ведь таких случаев было много, уважаемый товарищ Шнапсте. Да, сейчас не война. Но поверьте, Гвидо… строить отношения с женщиной исключительно на длине того, о чем мы с вами говорим… это большая ошибка. Очень большая ошибка. Да и пословицу можно вспомнить. Как говорят издревле, мал да удал!

История была правдива, но местами. Ребенок у тяжелораненого имелся еще до войны. Никакого биологического отца для нового чада искать не пришлось. Бывший артиллерист узнал об измене жены и повесился в сарае. По мнению Шиндельмана, обращение к героике могло повлиять на Шнапсте. Он ошибался: его рассказ лишь усугубил мучения официанта.

– Так, может, мне прямо сейчас пойти ампутировать гениталию и стать кастратом? Смотришь, голос прорежется! Из официантов в певцы переквалифицируюсь. А потом и женюсь. Святое ведь дело. И сразу после свадьбы попрошу свидетеля отыметь мою жену в туалете ЗАГСа. Подумаешь, человек без органа! Зато есть жена, ребенок. Образцовая советская семья! Не правда ли, товарищ Шиндельман?

– Гвидо, не нужно ничего обрезать. То есть отрезать. Ничего, кроме аппендицита, как я уже говорил. Вот что мы сделаем. Совсем скоро из отпуска вернется главный редактор. Как он появится, я тут же вам позвоню. Виктор Матвеевич человек серьезный, влиятельный. И он этот вопрос решит. И не из таких ситуаций выходили.

Покидая редакцию, Гвидо извинился перед Зоей, но добавил, что история найдет ужасное для Марьина с Хузиным продолжение. Иосиф Натанович гонял языком таблетку валидола. Теперь надеялся и он – на то, что приедет Матвеич, разберется, спасет репутацию газеты. Марьин с Хузиным возместят ущерб и отвернутся от бутылки. Забавный случай будут вспоминать со смехом. Думать о других вариантах Шиндельману не хотелось.


Прохладу бара Андрей с Ромой покидать не спешили. На улице влажное пекло. Дома ждут дубли привычных сцен. Света обвинит Андрея в нарушении клятвы. Зоя станет истерить, докучая расспросами. Поутру вызовет немного остывший от визита Гвидо Шиндельман. Хузин воззвал к силе воли и предложил допить водку, взять еще кувшин пива, а потом расходиться по домам. Андрей неохотно согласился. Домой он отправился пешком. Купил Свете кремовую розу с длинным стеблем. Из распахнутых окон доносились обрывки популярных мелодий. Андрей любовался загорелыми ножками рижанок и думал о том, что он по-доброму завидует беззаботности Ромы. В подъезде Марьин разжевал четвертинку мускатного ореха и на выдохе открыл дверь квартиры. Скандала удалось избежать. Света забыла, когда Андрей последний раз дарил ей цветы.

А на Рому с порога обрушился Зоин гнев. Потом она долго ревела. Умоляла быть честным и серьезным. В обмен на исповедь Хузин попросил налить пива. Рассказ в лицах удался. Зоя слушала и хохотала, закрывая лицо изящными ладошками. Сказала, что нужно поставить официанта на место. Вспомнила, что ее бывший любовник времен дефиле имеет связи в мире криминала. Уговаривала обратиться к нему. У Романа случился приступ ревности к прошлому. В эти мгновения желание становилось острее. Подхватив Зою на руки, Рома понес ее в спальню. После душа завернутая в полотенце Зоя решила не согласиться с Шекспиром: «Рома, Шекспир сказал, что алкоголь повышает желание, но принижает возможности. Рома, это не про тебя. Пока не про тебя». Утром по дороге в редакцию они строили догадки. Чем закончится вся эта история с Гвидо? Как отреагируют главный и его зам?


Шиндельман решил сыграть на паузе. Вызвал Хузина с Марьиным ближе к полудню. По лицу Иосифа Натановича настроение определялось сложно. Поначалу он сделал вид, что не заметил вошедшую в кабинет парочку, и продолжал увлеченно стучать по клавишам. Не отрываясь от машинки, неожиданно задал вопрос:

– Вчера меня посетил товарищ Шнапсте. Знаете такого?

– Приходилось общаться, Иосиф Натанович. Наизабавнейший, я вам скажу, экземпляр, – после небольшого промедления ответил Рома.

Шиндельман оторвался от сочинительства и подыграл:

– И вправду забавный. А в чем его забавность, по-вашему?

– Одержим идеей, о которой и говорить в вашем присутствии стыдно, Иосиф Натанович. Тот еще чудик.

Набрав в легкие воздуха, Шиндельман заорал:

– Этот забавный чудик вчера потрясал передо мной своим слаборазвитым хером!!! И не только передо мной… Но и перед этим товарищем тоже.

Иосиф Натанович указал пальцем за спину, думая произвести на гостей двойной эффект: над его креслом висел портрет Феликса Дзержинского.

– Гвидо Шнапсте человек явно неадекватный, Иосиф Натанович. Ну ладно перед вами потрясал… Но как можно было это показывать Феликсу Эдмундовичу?! Да еще и бюст Владимира Ильича у вас на столе, – не думая, лепетал Андрей.

– А-а-а! То есть мне можно показывать все что угодно? И кукиши, и кулаки, и слаборазвитый отросток. Прекрасно! Наконец-то вы раскрылись. Могильщики своего же таланта! Пьяницы и выжиги! – громыхал Шиндельман. – Кстати… Знаете, как называют ваш отдел коллеги? Марьина Хузя – по аналогии с Марьиной Рощей. То ест не отдел, а натуральный притон. С выпивкой, картами и бабами. Но это частности. Да и не проймешь вас уже – докатились. У меня к вам всего один вопрос. Всего один вопрос, на который вы должны мне дать правдивый ответ. Шнапсте говорил правду?

– А что, собственно, говорил этот умалишенный разносчик триппера и котлет из хлеба? – спросил Рома.

– Хузин, своими похабными остротами будешь потешать бесчисленных подруг и собутыльников! Но отнюдь не меня. Шнапсте утверждает, что вы продали ему препараты, способные увеличить половой член. Что заставили есть капусту, чеснок и прыгать нагишом по квартире. Еще и гимнастика. Член у него так и не вырос, на овощи аллергия, по ночам он не спит. А продали вы ему лекарства за баснословную сумму. Так… Любоваться вашими физиономиями мне недосуг. Я задаю вопрос, вы на него отвечаете и убираетесь из кабинета вон. Вы действительно продали Гвидо Шнапсте инъекции, которые, по вашему мнению, увеличивают размер мужских органов?

– Органы у нас и так безразмерные, Иосиф Натанович, – кивнул на портрет Дзержинского Хузин. – В увеличении не нуждаются. Но если серьезно… Шнапсте частично говорит правду. Поддался на невинный розыгрыш и сделал из него настоящую трагедию.

– Отлично! Великолепно! Если частично, значит, правда все сказанное этим несчастным. И он наверняка еще что-то недоговорил. А теперь пошли вон из кабинета! И ждите приезда Виктора Матвеича. С трепетом душевным ждите! И пишите, больше пишите! Для вас сейчас это единственное спасение. Кстати, а что было в ампулах, которые вы задвинули этому несчастному?

– Гонадотропин, Иосиф Натанович. Гормон, который лососям начали колоть. Для того, чтобы они икру метали порезвее. Новейшая разработка латвийских ученых.

– Что-что, Марьин? Вы продали Шнапсте препарат, который произвел революцию в рыбной промышленности СССР? А если бы он перепродал его иностранным шпионам?

– Какие шпионы, Иосиф Натанович, – вступил Рома. – Нам его в институте подарили. Этот гормон по всему миру известен. Просто его в жопу лососю колоть никто, кроме наших ученых умов, не додумался.

– Хузин, у лосося нет жопы. Так же как у человека нет жабр, плавников и хвоста. А у некоторых особей нет и мозгов. Зато задницы и у вас, и у Шнапсте в наличии. Но если один дурак нашел на нее приключения по своей дурости, то вы на это шли вполне сознательно.

– Иосиф Натанович, мы же не виноваты, что Гвидо не начал нереститься.

– Ну ничего. Как бы у вас по приезде Виктора Матвеича период нереста безо всякого гонадотропина не начался.


К вечеру была готова статья о птицефабрике «Кекава». В хозяйство друзьям ехать было недосуг. Рома позвонил руководству. В уме он задавал себе вопрос: почему яиц на прилавках в достатке, а посиневших не то от холода, не то от стыда куриц «выбрасывают» только по праздникам? Спросил о показателях главного технолога Солвиты Аболтыни. Про нее Марьин с Хузиным писали полтора года назад. Оказалось, Солвита продолжала числиться в передовиках и даже улучшила рекорд яйценоскости. Через полчаса номер фабрики набрал Андрей. Попросил к телефону Аболтыню. Заявил, что по заданию редакции они с Хузиным пишут еще один посвященный хозяйству материал. Задал несколько вопросов. Лежа или стоя спят куры? Сколько яиц в год отправляется в холодильники рижан и сколько – на отбраковку? Есть ли польза от толченой яичной скорлупы? Как правильно делать гоголь-моголь? Рома взял на себя прямую речь, Андрей лепил интервью. Фотографию женщины отыскали в архиве.

На столешнице заплясало колесико. Телефонный звонок раздался, когда Марьин выигрывал рубль и двадцать копеек. После наскоков Шнапсте трубку друзья снимали по очереди. Ответил Хузин. Тонкие губы растянулись в улыбке. Рома подмигнул Андрею:

– Звонил «тепленький» Малютка Джоки. У него есть сто тридцать рублей. Вернее, было. Тридцатник он уже где-то пропил. Ждет на углу Горького и Дзирнаву.

– Не знаю, как насчет Бога, а вот справедливость и счастье точно есть. Я позвоню Свете, скажу, что нас отправили на семинар в Даугавпилс. А ты договорись с Юрой. Такси для нас на сегодня роскошь.

– Ты же клялся, Андрюша.

– В моменты стресса клятвы просят дать им отдохнуть.

Редакционный водитель Юра немного поартачился, но, узнав о перспективах вояжа, пошел заводить машину. Света пожелала Андрею удачи и скорейшего возвращения. Зачем-то сказала, что все равно им гордится. Белая «Волга» плавно заскользила по Вантовому мосту. Колонки ожили голосом Высоцкого:

«Эй, ты, недостреленный, давай-ка на укол…»


Малютка Джоки раскачивался, облокотившись о фонарный столб. Андрей с Ромой выскочили из машины поддержать нетрезвого друга. Выглядел Йозеф непрезентабельно: застегнутая на все пуговицы почти белая рубашка, мятые черные брюки, заляпанные очки. В бородке поблескивал хвостик шпроты. Взглянув на сжатый в правой руке портфель-«дипломат», Марьин с удивлением спросил:

– Ты зачем портфель к руке проволокой примотал, Джоки?

– Там ценный груз… Могут ограбить. Грабят обычно детей, женщин и пьяных. Так что я в категории риска. И это вовсе не «дипломат», а чемоданчик вселенского изобилия. В нем водка, копченая несушка, карбонад и сырки «Дружба». Дружба – фройндшафт! Дружба – фройндшафт! – заскандировал Колодяжный во весь голос.

Размякшего Малютку быстренько погрузили в машину. По салону разнесся запах копченостей, пота и горячительных выхлопов. Поморщившись, Юра справился о маршруте. Рома настаивал на поездке в Юрмалу или Сигулду. Андрея тянуло в бар «Мелодия». Неожиданно Малютка Джоки пустил слезу и жалобно заканючил:

– Я хочу к жене. Я так давно не видел мою любимую Ядвигу.

– У тебя уже год как нет жены, – напомнил Марьин.

– Она есть!!! Она будет всегда! И не смей так больше говорить… Как будто она умерла. Я хочу к моей пампушке Ядзе.

– Джоки, она уже полгода давит матрасы с другим самцом, – решил ударить по самолюбию Хузин. – Она тебя не достойна. Ни морально, ни физиологически не достойна. Ты только представь эти ужасающие картины. Он мнет ее грудь, берет ее сзади. Как собачку берет, как кошечку. А она в эти моменты стонет, и они оба празднуют победу над тобой.

– Рома, ты сука… Все равно она любит только меня. И сзади она не любит. Она любит сбоку и на кухонном столе. Если мы сейчас не поедем к Ядвиге, то вечер можно считать законченным. Буду жрать в одиночестве курицу и запивать ее водкой.

– Скорее, наоборот, – поддержал разговор Юра.

– Тебя же на порог не пустят, Джоки, – привел суровый довод Андрей.

– Значит, будем ломать дверь.

Переубедить Малютку Джоки было невозможно. Через пять минут авто притормозило у высокой «сталинки». Бывшую супругу Колодяжного решили навестить всей компанией. У Ромы созрел план по проникновению в квартиру, одобренный смешками друзей. Звонок сыграл что-то из мировой классики, послышалось шарканье. Дверь открыл высокий мужчина в полосатом халате и домашних тапочках в крупную клетку. Натянутая на голову банная шапочка делала его похожим на купальщика начала века, не хватало обтягивающего трико в сине-белую полоску. Новый избранник Ядвиги красил волосы хной и, судя по выражению лица, был недоволен, что его оторвали от этого занятия. В правой руке хозяина жилища тлела сигарета. Увидев пьяного Малютку, мужчина пришел в ярость. Но Рома не дал ему выдавить и слова:

– Срочно впустите нас! Простите, но не знаю, как вас зовут, товарищ.

– Его зовут Вася, – промямлил Йозеф. – Но вот посмотри на него, Ромка. Больше бы ему подошло имя Арнольдик. Или Рудольф, к примеру. Директор автосервиса не должен быть Василием. Мы тебя переименуем, бутуз великовозрастный.

– Если вы сейчас не закроете рот этому алкашу, я за свои действия не отвечаю, – пригрозил Василий.

– Васюнчик, к нам гости? – раздался из кухни приятный женский голос.

– Ой, мусики-пусики! Он еще и Васюнчик. Васюнчик-х. юнчик. Котяра ты откормленный! – не унимался Йозеф.

Андрей ладонью прикрыл неуемному другу рот. Рома вновь взял инициативу на себя:

– Впустите нас, Василий! Мы не шутим. Каждая секунда дорога. По нашим следам идет «комитет»!

Мгновение – и вся компания оказалась в большой прихожей. Ядвига, приложив к губам наманикюренные пальчики, начала молиться по-польски. Василий принялся истово креститься и целовать нательный крестик.

– Молятся они, бля… Ядзя, ничтожны мольбы твои. Ты ведь мне жизнь загубила. И твои, Вася, тоже ничтожны, – ткнул пальцем в грудь Василия Йозеф. – Потому как на святое ты посягнул. Ты сломал мне жизнь и замедлил карьерный рост. Сейчас придут товарищи, предъявят удостоверения с тремя золочеными буквами, и это будет реквием по тебе, Вася. У-у-у, щеки-то отъел какие. На бурундука из мультика похож. Вот придет сейчас КГБ по твои бурундучьи щечки.

Андрей, Рома и Юра еле сдерживали смех. Один тер нос, второй кашлял. Юра попросился в туалет. Василий пришел в себя:

– Почему «дипломат» примотан проволокой к руке этого пьяного идиота, и что в нем находится?

– Василий, все еще можно спасти, – вступил Рома. – Только не нужно кричать и нервничать. В портфеле… В портфеле находятся доллары, выпущенные казначейским двором Соединенных Штатов Америки. В «дипломате» настоящая американская валюта, Василий.

Ядвига облокотилась о стену. Медленно сползла, вытянув перед собой стройные, загорелые ножки. Рома заметил, что под халатом нет трусиков. Выронив сигарету, Василий бросился запирать дверь на все замки. Рома с Вадимом волокли тяжеленную тумбочку старинной работы. Вход в квартиру забаррикадировали по всем правилам оборонительного искусства. Пригодилась даже стиральная машина «Лысьва» и тяжелый велосипед. Рома, испросив позволения Василия, затащил Малютку в спальню. Закрыв дверь, достал из портфеля водку.

– Джоки, если ты хочешь, чтобы мы поехали в Юрмалу, ты должен выпить и поспать.

– Я не хочу пить водку из горлышка. В меня так не полезет.

– Полезет, малыш, еще как полезет, – Рома поднес бутылку к губам друга. – И сны тебе хорошие присниться должны. За стенкой Ядвига. Думай о ней и засыпай.

– Рома, только разбуди меня, – словно ребенок, просил Малютка Джоки. – Я очень хочу в Юрмалу.

На кухне началась разработка плана на случай появления товарищей из КГБ. Василий предложил спустить доллары в унитаз. Хузин такой выход сразу же похоронил. Во-первых, доллары не смоются, а санузел может засориться. Во-вторых, органы перекроют канализацию и методом дедукции вычислят, из какой квартиры смывали валюту. Ядвига оказалась сметливее мужа. «Зелень» сначала сжечь, а потом уже отправить в сантехническое плавание. Марьин рассказал, что американцы печатают деньги на специальной бумаге, по которой и после «кремации» КГБ сможет определить, чем она была в прошлой жизни. Юра предложил разобрать баррикаду, честно сдать купюры и покаяться. Или совершить акт массового самосожжения, оставив предсмертную записку в стиле: «Лучше смерть на воле, чем в застенках». Его слова утонули в каскадах ненормативной лексики. Каждая идея звучала как тост: их набралось на полторы бутылки водки. Ядвига периодически выходила в прихожую, вслушиваясь в жизнь подъезда. Лай соседского пса заставил ее вновь осенить себя крестом и запричитать по-польски.

– У меня главный вопрос, – Василий навис над столом. – Откуда у вас, простых журналистов, американские доллары?

– Но-но! Не сметь! – возмутился теплеющий Марьин. – У простых… не у простых, а у известных латвийских журналистов.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. И все же, откуда у известных латвийских журналистов целый чемоданчик валюты?

Марьин наполнил рюмки и тут же нашелся с ответом:

– Год назад Йозеф познакомился с французским коммунистом Патриком Вернье, который гостил в нашем городе. На самом деле Йозеф допустил идеологический промах. Под этим именем был внедрен агент западной разведки.

– Ядвига! – вскричал Василий. – Я же тебе говорил! Говорил, что этот подлец способен предать не только тебя, но и Родину. У него даже кличка на западный манер – Малютка Джоки! И что же было дальше?

– Дальше? А дальше мы продали Патрику фотографии и топографическую карту колхоза «9 мая», – «признался» Рома.

– Это же рыболовецкое хозяйство. Зачем западной разведке топографическая карта и снимки артели по вылову кильки и окуня?

– Там секретные доки. А что в них, мы не знаем. Но скорее всего – подводные лодки. Нам было тяжело пойти на этот шаг, но Патрик Вернье шантажировал нашего друга, – ответил Рома.

– Чем это он его шантажировал, интересно? – поинтересовалась Ядвига.

– Фотографиями порнографического содержания, – невозмутимо ответил Марьин.

– Фотографиями какого содержания? – всплеснула руками женщина.

– А вы будто и не догадываетесь, какого они были содержания, – с ехидцей произнес Хузин. – Те самые фото, что вы с ним дома на пару отсняли.

Как-то, будучи подшофе, Малютка Джоки хвастался, что снимал голую Ядвигу. На красивом лице женщины застыла гримаса. Что-то среднее между недоумением и ужасом.

– Дева Мария! Спаси этого лгуна, Пресвятая Дева Мария! – заголосила Ядвига. – Либо сомкни его уста, чтобы он не порочил имена добрые.

Рома еле слышно произнес слово «сука».

– Так вот оно что, оказывается, – взвился Василий. – А говорила, что до меня ты такого никому не позволяла, Ядзечка. А я еще, как идиот, на курсы фотографов после работы ходил.

– Я как посмотрю, вы тут времени даром не теряете, – встрял Марьин, пережевывая огурец. – Интересно, интересно было бы на семейный фотоархив глянуть. С виду – приличная советская семья, а на самом деле гнездо полового разврата.

– Да ладно, Андрюш, – решил поддержать беседу Юра. – У моего знакомого коллега по работе свою жену так же фотографировал, а потом все это в тираж и в Саратов. А там глухонемые эту прелесть в поездах продавали. Засыпалась их команда, когда проводницу за жопу взяли случайно. Супруга его ничего не знала, естественно.

– Что значит так же фотографировал? – рассвирепел Василий. – Вы что себе позволяете, ренегаты?

Фраза оборвалась с переливом звонка. Сидевшие за столом застыли. Был слышен только хруст огурца на зубах Андрея и тиканье висящих на стене часов. Ядвига, закрыв лицо ладошками, тихо заплакала. Василий поднялся из-за стола и, вновь перекрестившись, вышел в прихожую. Было слышно, как он с кем-то переговаривается через закрытую дверь.

– Кто приходил, Васюнчик?

– Юдин с верхнего этажа. У них билеты в театр пропадают. Предложил выкупить по себестоимости.

– Да какие сейчас театры?! – эмоционально бросила Ядвига. – А вообще жаль, конечно, что сходить не удастся.

– В театр точно не удастся. А вот по этапу за компанию с нами – вполне и вполне возможно, – продолжил спектакль Рома.

Малютка Джоки проснулся именно от дверного звонка. Открыв глаза, увидел Ядвигу с Василием. Их лица смотрели с большого свадебного фото. На рамочке миловались пухлые голуби. Малютка встал и положил фото лицевой стороной вниз. Размотав болтающуюся на руке проволоку и не обнаружив портфеля, отправился на кухню. Его появление компания встретила молчанием. Наполнив кофейную чашку водкой, Малютка обратил взор к потолку и поглотил спиртное:

– Все, хватит. Миссия закончена. Пора ехать по более важным делам.

– Умник. Ехать ему надо. А вдруг товарищи ждут у подъезда? – предположил Василий.

– Нас ждут в другом месте. И ждут совсем другие товарищи. Ядвига… а ты неважно выглядишь. Скажи, Васятка тебя бьет, оскорбляет и вершит половые акты без твоего согласия? Насилует тебя как беззащитную шиншилку и заставляет кричать непристойности?

Василий попытался в прыжке схватить Малютку за грудки, но Рома успел вовремя среагировать. Вскакивая, он задел ногой портфель. «Дипломат» отлетел к холодильнику и с клацаньем открылся. Поблескивающие фольгой сырки «Дружба» рассыпались по бежевому линолеуму. Звякнули водочные бутылки. Потеющая в целлофане курица скользнула к дверце холодильника.

– А где же доллары, товарищи?! – изумился Васюн.

– Доллары в другом чемоданчике, Василий, – выдохнул Рома. – Мы специально сбивали след. Курьер с валютой уже далеко. Точно с таким же портфелем, но без спиртного, сырков и курицы. Он переплывает шведскую государственную границу на катамаране из двух надувных матрасов. По моим прикидкам, уже вышел из зоны нейтральных вод.

– Доллары он хотел, – не удержался Малютка Джоки. – Наверное, хна все мозги через подкорок высосала. Твой доллар – это Ядвига. Это неразменная валюта при хорошеньком лице и добром теле. А ты, чем волосы красить, балбес молодящийся, лучше бы баррикаду разобрал.

У Василия появилось желание нокаутировать весь квартет одновременно, но верх одержали здравомыслие и забота о физических кондициях организма. Ядвига орала, как она счастлива, что ее больше не третирует забулдыга с амбициями и что никто не пытается овладеть ею, когда часы показывают три после полуночи. Василий попросил жену заткнуться и обещал нелицеприятный разговор, касающийся ее позирования перед фотоаппаратом бывшего супруга.


На улице Малютка громко требовал падших женщин, еды и морского воздуха. Компания не противилась. На выезде из Риги «Волга» резко притормозила. У обочины болтали две молоденькие девушки. Рома выскочил из машины, размахивая редакционным удостоверением.

– Девушки, добрый вечер! Студентки?

– Нет. Учащиеся ПТУ номер четырнадцать, – с улыбкой ответила стройная блондинка.

– И это еще лучше. За ПТУ – светлое будущее советской индустрии. ПТУ – это трамплин к орденоносной славе и знакам качества. ПТУ – это как комсомол. Это молодость мира и кладезь интеллекта! Срочно в машину, девушки! Руководящие товарищи из Москвы приехали с инспекцией. Нужно поддержать беседу, рассказать о достижениях латвийских комсомольцев и комсомолок.

– Но нас родители дома ждут. Ругаться будут. Строгие они у нас, – пыталась сопротивляться миловидная брюнеточка. – И удостоверение покажите поближе, если можно.

Рома поднес «корочку» к лицу девушки:

– Родителям скажете, что готовили расширенное театрализованное представление к встрече Нового года.

– Так далеко же еще до Нового года.

– Это в институтах далеко. А в техникумах и ПТУ в самый раз начинать подготовку уже сегодня.

Малютка Джоки пересел на переднее сиденье. Одна из пассажирок устроилась на коленях Романа. Он гладил ее по плечу и заверял, что все будет хорошо. Имена девушек к статусу учащихся профтехучилища не подходили. Блондинку звали Анастасией, брюнетка носила имя Полина.

– А почему к товарищам из Москвы везут именно нас? И почему нас везут так поздно? – спросила Анастасия.

– Потому что вы из народа, – ответил Андрей. – И для комсомола не существует понятий «поздно» или «рано». Он живет, дышит и работает круглые сутки. Он бдит и развивается.

– Как птицефабрика «Кекава». Как нерестящийся лосось! – откликнулся Хузин.

Малютка Джоки подвел итог под идеологической платформой беседы:

– Будем резко двигать девушек по комсомольской линии. Выведем их на новые горизонты. Дадим путевку в жизнь, о которой они могли только мечтать.

– А это как?

– Это вы сами увидите. Увидите и, главное, прочувствуете.


Столик в ресторане при гостинице «Юрмала» нашелся без предъявления «помидорных корочек». Улыбчивое лицо Малютки хорошо знали швейцары и официанты города-курорта. В зале «Юрмалы» часто можно было встретить немало знаменитостей. Захаживали выпить отягощенные сюжетными линиями постояльцы Дома отдыха писателей. Вонзались вилками в антрекоты задумчивые поэты. Часто появлялись уставшие от гастролей и романов актеры московских и ленинградских театров. Общую картину портили цеховики и зеленщики с предгорий Кавказа. «Лезгинку» в режиме нон-стоп не выдерживали даже хорошо проплаченные лабухи.

– И что же мы будем заказывать, товарищи?

Сидящим спиной к залу Андрею и Роме голос показался знакомым. Синхронно обернувшись, они увидели издевательскую гримасу, застывшую на лице Шнапсте. В белой рубашке и бабочке Гвидо напоминал участника конкурса скрипачей. Глаза светились желанием творить пакости. Друзья поняли, что лучшим в сложившейся ситуации станет диетический вечер. Малютка Джоки, не заметив перемен в настроении друзей, азартно загибая пальцы, называл блюда. Меню ресторана он знал практически наизусть. Девушки ограничились вареными яйцами под майонезом, шницелями и мятным ликером. Юра попросил жареную форель. Малютка остановился на грибном супе, курином филе и полутора литрах водки на всех. Прием заказа Шнапсте сопроводил фразой: «Хорошо живем, товарищи! Душа за вас радуется!» Малютке это не понравилось:

– Это что за мамин хер? Вы этого холуя знаете?

– Ну… Не сказать что совсем уж хорошо, но встречаться приходилось, – признался Марьин.

– Если какие-то проблемы, то уже завтра он будет устраиваться в другое место. И причем безуспешно.

– Ни в коем случае, Джоки, – отверг предложение друга Рома. – Никаких проблем нет. Была несколько щекотливая ситуация, но все обиды остались в прошлом.

– Тогда я его просто поменяю. «Хорошо живете», – передразнил Шнапсте Малютка. – Я тебе устрою «хорошо живете».

Джоки жестом подозвал метрдотеля:

– Вадик, любезный, замени нам, пожалуйста, официанта. И как можно быстрее, Вадик.

– Что-то не понравилось, Йозеф? – Вопрос сопроводил полупоклон.

– Он похож на гомосексуалиста в поиске. А мы не можем принимать пищу из рук полового извращенца. Мы брезгливые.

– Йозеф, вы ошибаетесь. Гвидо – один из лучших официантов заведения. Имеет грамоты, поощрения от начальства. И он никогда не был гомосексуалистом.

– Но вполне может им стать, – с улыбкой произнес Рома.

– Да… Вот именно. Но вполне может им стать, – повторил Йозеф. – Вадик, поменяй халдея. Пусть лучше красивая девушка нас улыбками и расторопностью порадует.


На обслуживание стола отрядили симпатичную зеленоглазую шатенку со вздернутым носиком и стройной фигуркой. Гвидо, узнав о том, что его отцепили от столика, начал исходить на детскую месть. Сначала наплевал в тарелку с супом. То же самое проделал с фаршем для шницелей. Куриное филе перед жаркой потер о шерсть живущего в подсобке кота. Мысль сдобрить блюда крысиным ядом отогнал, подумав, что лучше жить с маленьким пенисом, чем с брутальным соседом по камере.

Первый тост поднял Малютка Джоки. Произносил он его стоя и легко раскачиваясь в стороны:

– Я хочу выпить за наших новых знакомых. За этих прекрасных нимф, гордо несущих знамя комсомола. Пройдет совсем немного времени, и они с высоко поднятыми головами гордо выйдут на стройки нашего города…

– Мы вообще-то на прядильщиц учимся, – смутившись, вставила Полина.

– Нельзя перебивать старших. Итак… С высоко поднятыми головами гордо встанут к прядильным станкам наших комбинатов, – на этой фразе Марьин с Хузиными прикрыли рты ладоням. – У них появятся семьи, дети, новые друзья. Но их никогда не покинет желание отдаваться на благо нашей Родины. И я думаю, что через много лет Настя и Полина будут вспоминать этот замечательный летний вечер и старших наставников. За вас, девушки! За авангард комсомола в лице ПТУ номер…

– …ПТУ номер четырнадцать, – помогла Анастасия.

Вилки потянулись к блюдам с мясным и рыбным ассорти. Мимо столика с усмешкой злорадства прошелестел Гвидо. Малютка рассказывал очередной пошлый анекдот. Водитель Юра с грустью смотрел на запотевший графин, жалея, что согласился на поездку.

– А где товарищи из Москвы? – поинтересовалась Анастасия.

– Скорее всего, задерживаются в горкоме комсомола. Плотный график, утверждение планов, – ответил Малютка. – Но люди они обязательные – наверняка уже скоро будут.

– А у нас родители волнуются, – включилась в разговор Полина. – У меня отец очень строгий. Да и у Насти тоже. Дисциплину любят.

– Главное, чтобы они Родину любили, – ответил Малютка.

– И кем же работают папы будущих передовиц? – спросил Рома.

– У меня папа машинист башенного крана. У Насти – слесарь четвертого разряда.

– Алкоголем не злоупотребляют? – поинтересовался Марьин.

– Только по праздникам.

– Сегодня у нас не праздник, а значит, пойдем и позвоним родителям, – порешил Рома. – Отцы и матери должны быть спокойны за своих дочерей. А дочери находятся в надежных руках старших товарищей.


У телефонного автомата кривлялись две вульгарных девицы. Одна поправляла волосы, искоса поглядывая в зеркало. Вторая кричала в трубку, что Игорь сука, и ему это так не пройдет. Два сына одного из кишлаков Средней Азии договаривались со швейцаром о цене на проституток. Рома выстраивал сценарий разговоров. В том, что они будут малоприятными, Хузин не сомневался. С институтками Вероникой и Татьяной было намного легче. Родители в длительных заграничных командировках. Бабушки свято верили, что девочки постоянно остаются ночевать у подруг и штудируют учебники. Все было великолепно, пока Рома не сказал Татьяне, что ей тоже стоит попить «трихопол».

Полина продиктовала номер домашнего телефона и назвала имена родителей. В мембрану стукнуло хриплое «алло».

– Добрый вечер, Евгений Александрович. Вас беспокоят из редакции вечерней газеты «Голос Риги». Рядом со мной стоит ваша дочка Полина и очень переживает, что вы с супругой изнервничались по поводу ее неожиданного отсутствия. Евгений Александрович, все в полном порядке. Просто у нас сегодня вечер поэзии, и мы решили провести его в дюнах Юрмалы. Костер, плеск моря – в общем, романтика…

Паузу нельзя было назвать длительной. Голос Евгения Александровича походил на звуки, издаваемые автоматом по продаже газировки:

– Я тебе, бл. дь, устрою костер с романтикой и плеском волн! Фамилия?!

Рома с улыбкой подмигнул девушкам:

– Моя фамилия Горин. Семен Яковлевич Горин. Я журналист. Наверняка вы не раз читали мои материалы.

– Я до хера чего читал! И тебе прочитаю. И лекцию прочитаю, и физиономию твою, как странички, перелистну. Если Полюшки через полчаса не будет дома, ты носом будешь по печатной машинке стучать. Я тебе все пальцы переломаю. И нос я тебе тоже набекрень сверну. Хером будешь клавиши охаживать, падла! А ну-ка дочери трубку дай! Ты меня слышишь, журналист Горин?!

Зажав микрофон ладонью, Рома попросил Полину сказать, что все нормально. Рука переместилась к другому концу трубки.

– Папочка, все нормально! Нам очень весело, и мы читаем стихи!!! Не переживай. Я тебя очень сильно люблю!

Рома вновь услышал рев машиниста:

– Какие стихи, двоечница?! Я тебе устрою стихи на табуретке. Привяжу и всю жопу ремнем взлупцую. Ты вспомни школу! Четыре строки Агнии Барто не могла запомнить!

– Ну вот и славно, Евгений Александрович, – продолжил Рома. – Я знал, что вы пойдете нам навстречу. Нам, всему латвийскому комсомолу и любителям поэзии. Спасибо вам, дорогой товарищ! Больше хороших и крепких домов, возведенных вашим стройтрестом! И пусть звонче раздаются над площадками крики «майна» и «вира»!

В душе Хузин понадеялся, что слесари четвертого разряда интеллигентнее машинистов башенных кранов.

– Что сказал папочка? – поинтересовалась Полина.

– Папочка у тебя мировой, Поля. Строгий, но понятливый и добрый. Такие люди на вес золота. И в семье, и в кругу друзей, и в коллективе. Сказал, что верит мне на слово и просил ни в коем случае его не подвести. Сказал, что жмет мне пять и гордится любовью дочери к прекрасным стихам. А еще сказал, что с интересом читает мои материалы.

– А вы не врете? А то мы газеты вообще-то не выписываем.

– Вы не выписываете, а любое стройуправление выписывает. Все стройуправления выписывают газеты. А в обеденный перерыв выкраивают минутку для ознакомления с последними новостями из жизни нашей страны.

Диктуя номер, Настя просила Рому быть осторожнее. Предупредила, что папа может очень сильно разозлиться и заругаться матом. Слесарей Хузин недолюбливал с малых лет. Соседом по подъезду пятиэтажки был алкоголик дядя Юра. Маленький Рома не знал его разряда. Но точно знал, что разряд высок так же, как желание дяди Юры быть беспробудно пьяным. Часто пролетария находили спящим на влажных от урины лестничных ступенях. Иногда подушкой служили резиновые половики. Будучи в состоянии открыть квартиру, трудящийся любил затянуть казачью песню. Бывало, водил к себе женщин с плохими манерами и запахом. Однажды со слесарем дядей Юрой произошел несчастный случай. После двух бутылок портвейна он вышел покурить, и вывалился с балкона второго этажа, и слегка повредил что-то жизненно важное. Приземление сопроводил жуткий вой и матерная филигрань. Кто-то из жильцов не выдержал и вылил на «пилота» ведро ледяной воды. Врач «скорой» поинтересовался:

– Слушайте, а почему вы такой мокрый? Вы купались?

Улыбнувшись, Юра ответил в философско-поэтическом стиле:

– Обоссанный не может быть сухим… А купался я четыре дня назад.

– Чувствуется, – заключил молодой санитар, зажав нос пальцами.

…В трубке звучал низкий женский голос.

– Доброго вам вечера, уважаемая Янина Рыгоровна. Звоню по поводу вашей дочери Анастасии…

– Что-то случилось? Говорите, что-то случилось? – встревожилась мама Насти.

– Ну что вы, что вы? Рядышком ваша Настенька. Просто сегодня редакция нашей газеты, газеты «Голос Риги», проводит выездной поэтический вечер в Юрмале. Костер, плеск волн, запах хвои. В общем, романтика небольшого комсомольского вечера.

– А это с каких времен поэтические вечера затягиваются до полуночи?

– Так это же выездной вечер. С палатками, тушенкой в банках. Чайки вот кричат, распластав крылья над белесыми бурунами волн… Слышите, как чайки кричат, Янина Рыгоровна?

– Чайки кричат? И ты у меня закричишь! Закричишь и распластаешься над бурунами волн, как альбатрос подбитый!!! Фамилия?!

– Моя фамилия Лосев. Валерий Витальевич Лосев. Вы наверняка хорошо знакомы с моими статьями.

– К счастью, не знакома. А вот тебя, сучонка, со статьей Уголовного кодекса скоро ознакомят. За растление и совращение малолетних.

– Ну вот видите, как хорошо, Янина Рыгоровна! Статьи и вправду бывают разными. Иногда создается впечатление, что пишешь их вовсе и не на печатной машинке, а на свитках души.

– Какие свитки души, развратник?! Дай трубку дочери, подонок!!!

Рома проделал тот же финт с трубкой.

– Мамочка, у нас все в полном порядке. Мы слушаем стихи и гитару. Рядом очень хорошие и отзывчивые люди. Все комсомольцы. Я тебя люблю, мамочка!

Реакция мамы была такой же, как у отца подруги. Вздохнув, Рома повесил трубку.

– Ну вот и все. Порядок, Настенка. И вовсе они никакие не строгие, ваши родители. Они воспитанные и понимающие. А дед никак в партизанах был, Настенька?

– С чего это вы взяли?

– Ну… Мама, Янина Рыгоровна, вроде как из Белоруссии, судя по имени-отчеству?

– Ну из Белоруссии. А дедушка мой был наводчиком.

– Уголовником, что ли? На хаты наводил? – ляпнул Хузин.

– Сами вы уголовник… Он почти до Берлина дошел.

– А-а-а… Извини, Настюшка, извини. Издержки профессии. Мы их помним и чтим. Я про ветеранов. А касательно деда твоего, что тут скажешь… Вечная память герою, отдавшему жизнь во благо Родины и наших жизней… Да упокоится его душа с миром.

– Ой! Типун вам на язык. Жив он и здоров. Контузило его под Берлином.

– Если контузило, значит, уже не совсем здоров.


Присев за стол, Рома налил водку в бокал для морса. Выпил залпом. Подцепив медальон буженины, аппетитно закусил. Марьин глазами показал в сторону холла и вышел из-за стола. Девица, обзывавшая Игоря по телефону сукой, теперь пошло любезничала с каким-то Мишей.

– Что сказали родители ткачих?

– Не ткачих, а прядильщиц. Сказали, что завтра у меня начнется новая жизнь.

– Я надеюсь, ты о месте работы не доложил? Одна двуногая неприятность у нас уже есть. Появления еще двух моя психика не выдержит.

– Андрюша… Ну как плохо ты обо мне думаешь. О месте работы я, конечно же, доложил. Папе Полины сказал, что меня зовут Семен Горин. Маме Анастасии представился Валерием Лосевым.

– Одуреть… Ром, вот что они тебе плохого сделали, а? Я про Семена и Валерку. Зачем ребят подставляешь?

– Горин сделал меня рогоносцем, когда я жил с Аней.

– Рома, с Аней ты не жил, а натуральным образом страдал. Она же с пеленок не в себе. И Горин выступил в роли твоего спасителя. Раздвинув ноги Анюты, он прекратил твои мучения. Да и лицо Семы ты загримировал так, что он с неделю на работе не появлялся. И заметь, не заявил на тебя. А чем Валера Лосев провинился?

– Год назад он заблевал в лифте мой новый финский пиджак синего вельвета. На твоих глазах, кстати. До сих пор не могу забыть, как нес воняющий клифт домой завернутым в пачку газет.

– И после химчистки ты двинул лапсердак за двойную цену.

– Хорошо, скажу честно. Горин и Лосев просто неприятны мне как люди. Задротистые они какие-то.

Рома не лукавил. Но, представляясь родителям Анастасии и Полины, он не думал о неприязни к коллегам. Роме просто хотелось розыгрыша. Триста шестьдесят пять дней в году он проводил под знаком первого апреля. Шутил, подтрунивал, ерничал. Людей без чувства юмора открыто называл дураками; они, в свою очередь, считали Рому идиотом и пошляком.


Тем временем Малютка Джоки продолжал исполнять роль тамады. После звонков родителям девушки успокоились и уже не интересовались товарищами из Москвы. Им нравилась атмосфера заведения, шницели и мятный ликер – сладкий коварный напиток цвета хлорофилла.

Водитель Юра попытался уехать домой. Малютка Джоки сказал, что это не по-нашенски, и Юра обязан терпеть. Лабухи второй раз подряд наяривали «Лезгинку»: танец исполняли три горца с проститутками.

Андрей громко поцеловал Полину в ухо. Рассказывал о раннем половом влечении, вере в судьбоносность встреч. Рома нежно гладил по голове Анастасию, в деталях обрисовывая будущих детей и загородный домик. Малютка Джоки улыбался, обещая свидетельствовать на обеих свадьбах. И только один человек в стенах ресторана люто ненавидел весь мир. У Гвидо было желание отпроситься домой. Но он передумал. Душа требовала мести, карман – возмещения утраченного. Покусывая губу, Шнапсте терпеливо копил злобу. Несколько раз приложился к бутылке «Столичной».

Когда по залу разнеслось вступление к песне «Я тебя рисую», журналисты пригласили девушек потанцевать. На припеве Марьин картинно закидывал голову назад и тряс поднятыми к зеркальному потолку руками. Сверкающая поверхность отражала пьяную улыбку Андрея. Рома выглядел комично, постоянно выбиваясь из ритма. Медленные танцы удавались Хузину лучше.

– А куда мы потом поедем? – перекрикивая музыку, спросила Настя.

– На продолжение поэтического вечера, – заорал Рома и начал петь. – В тундру! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним! Эгей!

Музыканты отработали последний заказ. На глянце тарелок стыли капли жира и томатной подливы. Отдыхавшую в углу зала компанию потянуло на фольклор средней полосы России. Официанты неторопливо собирали посуду и с вымученными улыбками на лице говорили о скором закрытии. Малютка Джоки решил поднять аккордный тост. Вставая, уронил стул и короткое «бл. дь»:

– Есть теплые компании… А есть горячие. Как пламень мартена, как обжигающие лучи солнца. – Речь давалась ему с трудом. – Именно в такой компании сейчас я и нахожусь. Девушки, Рома, Андрей и, конечно же, Юра… В общем… За нас!

– За нас! – радостно подхватил столик.

Официантка получила щедрые чаевые. Искренне приглашала заходить еще. К столу медленно подошел Шнапсте. Внутренний голос убеждал: «Эти негодяи испортили тебе последние месяцы жизни. Неужели они недостойны того, чтобы ты испортил им вечер?» Рома с Андреем кисло улыбнулись.

– Вот куда спускаются мои денежки. На водку, жратву и девиц. Видели бы читатели, как отдыхает авангард комсомола в лице двух отъявленных негодяев и подлецов, скрывающих свои низменные потребности от народа…

– Подожди… Я же тебя поменял. А ты снова здесь, – возмутился Йозеф. – Уйди отсюда. Сейчас же исчезни, гомосексуальное исчадие ада!

– Да! Да, я здесь! Я на своем рабочем месте. И я не ворую у людей деньги, чтобы потом просаживать их в дорогих кабаках. Я не издеваюсь над людьми, не стараюсь их унизить.

– Ты обсчитываешь народ. Простой советский народ. А значит, и воруешь, – резюмировал Малютка и обратился к Андрею с Ромой: – Вы крали у него деньги? Вы брали у него в долг?

– Джоки… Ну конечно же нет. Товарищ с бабочкой либо сумасшедший, либо просто решил нас подло оболгать, – ответил Андрей.

– Да и вообще, он на злого импотента похож, – подхватил Рома.


В моральном нокдауне Гвидо пребывал недолго. Отработанным движением вытащил из кармана блокнот и ручку. Блокнот полетел в голову Андрея. Рома смог увернуться от летевшей в лоб авторучки. Впервые в жизни Малютка Джоки наблюдал халдейский бунт. Положив «дипломат» на колени, он щелкнул замками и открывал его на манер героя шпионских фильмов. Крепко сжав в кулаке куриную ножку, Малютка со всей силы приложил копченой тушкой по физиономии Гвидо. Бронзовую хохлатку разорвало на две части. Одна часть осталась в руке атакующего, вторая отлетела далеко в зал. Ресторан утонул в хохоте и довольном гиканье отдыхающих. Громче всех смеялись Андрей с Ромой. Мысли о последствиях утопали во хмелю. Гвидо долго вертел головой по сторонам (казалось, он ищет ориентир), еле шевеля губами, провел ладонью по блестящей от жира щеке. Сплюнув прямо на пол, Шнапсте с воплем «педерасты» понесся на кухню. Утерев слезы смеха, Рома произнес:

– Логическое завершение прекрасного вечера. Валютный детектив у Ядвиги, знакомство с прекрасными девушками, ужин в ресторане и рыцарский турнир. Курицу, конечно, жаль. Но жизнь она прожила бестолковую. Ее сделали деликатесом, а она стала грозным орудием. Ну… Хоть яйца в прошлой жизни несла.

– Рома, поверь, нам с тобой яйца снесут в жизни нынешней. И неизвестно, кто оказался в более выгодном положении. Опохабленный деликатес или мы, – сквозь смех выговорил Марьин.

– Нет в этой повести печальней индивида, чем горем расчлененный Шнапсте Гвидо…


Усевшись на переднее сиденье «Волги», Малютка Джоки тут же захрапел. Юра предупредил, что развозить компанию по домам не будет и сбросит в центре. Рома принял решение заночевать у Малютки.

Гвидо Шнапсте возвращался домой раздавленным. Вспоминал школьные и уличные драки. Бывали победы, случалось, его колотили. Но он никогда не получал по физиономии копченой курицей. Да еще и в присутствии такого количества зрителей. Он никогда не был так унижен. Мысленно Шнапсте проклинал визит в редакцию и знакомство с парочкой, которую ненавидел пуще работников ОБХСС, чеснока и уколов. Директору обязательно доложат. В мельчайших подробностях обрисуют сцену. А за такую провинность легко получить строгий выговор. Могут и вообще уволить. Но это вряд ли. Главный им доволен. С новеньким будет намного сложнее.


Открыв дверь, Ира всплеснула руками:

– Гвидо?! Господи! А что за царапина на щеке? Ну что за напасть? И задница вся в синяках, а теперь вот и на лице…

– Ира, давай не будем об этом! Я прошу тебя! Давай не будем о синяках и напастях. Иначе я подумаю, что ты с ними заодно.

– С кем с ними, Гвидо?

– С ублюдками, Ирочка, – возопил Гвидо, – с современными докторами Менгеле, которые ставят опыты над невинными людьми. Я хотел радовать тебя изменениями своих пропорций. Чтобы твердый, как штык, длинный, как стебель бамбука. Твои стоны были бы еще более страстными… И мы бы делали это всегда. При дневном свете, при свете луны. А на пляже ты бы гордилась мной. Завистливые взоры, огоньки желания…

– Гвидо, может, я вызову врача?

– Нет!!! Никаких врачей! Я все тебе расскажу. Расскажу всю правду.


На волосатой груди Романа тихо посапывала пэтэушница Анастасия. Прикрыв чресла Андрея ляжкой, досматривала сны будущая многостаночница Поля. Малютка Джоки храпел рядом с кухонной плитой. Натянутый брезент раскладушки едва не касался пола. Хузин с трудом разлепил ресницы. Взглянув на часы, попытался высвободиться. В этот момент Настя проснулась.

– Ой, Ромочка-а-а, – произнесла она нараспев. – Доброе тебе утречко.

– Без пива оно добрым станет вряд ли.

– Это успеется. Ром, а хорошо вчера погудели. Давно мы так с Полькой не гулеванили. Только вот родители нас теперь точно прибьют. Но любовь требует жертв. Правда?

– Это смотря какая, – отозвался Рома. – Вечер поэзии удался на славу. Впрочем, как и ночь.

– Ой, и смешной же ты, Ромка. Такой же смешной и умный, как Толик.

Больной голове Хузина сравнение с Толиком не понравилось: «Смешной и умный, как Толик…» Он вообще это имя недолюбливал.

– Какой еще Толик?

– Толик на столяра у нас в профтяге учится. Бегает за мной. Как тупоголовый хвост за собакой. Но я пока не сдаюсь. Нужно еще чуток башку ему помурыжить. А то возомнил себе, что я податливая такая и сразу сдамся.

– Это правильно. Сдаться всегда успеешь. Тем более, у тебя получается. Кстати, а откуда столь богатый опыт?

– Все тебе скажи, дурачок ты мой, – хохотнула девушка. – Первый раз в пятнадцать лет у меня было. Боялась жутко. Дрожала, как листик на ветру. А через полчасика орала от удовольствия и счастья, как очумелая. Думала, что только от ликера «Мока» так хорошо бывает.

– С одноклассником спаривалась?!

– Не-а. Что с них взять, с одноклассников? Неопытные и робкие в основном. С Андреем Игоревичем любовь была.

– А почему так официально? Папин друг?

– Глупости-то не говори. Папин друг… Папиным друзьям не до этого. Андрей Игоревич физруком у нас в школе трудился. Молодой, красивый. Волосы темные, глаза зеленые, мышцы как у богатыря, – с придыханием вспоминала Настя. – Что он со мной вытворял! Как в тумане ходила после этого.

– Рановато ты по таким туманам путешествовать начала.

– Да ну тебя. А потом его уволили, представляешь? За ним одна из наших завучей бегать начала – Демакова Хелена Станиславовна. Сама слышала, как наша литераторша географичке говорила, что, мол, бешенство матки у Хеленки. А Демакова сама в годах уже была, и ему такие не особо нравились. Андрей Игоревич сам мне говорил. Говорил, что такие женщины влекли его только в школьные и студенческие годы. А у нее еще и усики над верхней губой.

– Так за что уволили совратителя малолетних?

– Вова Вашкевич во время урока с каната сорвался. А пацаны ради прикола маты в этот момент оттащили. Ну Андрея Игоревича за халатное отношение и турнули.

– А с мальчиком что?

– Побился он сильно. Ногу поломал, кисть вывихнул, сотрясение мозга получил. Оклемался, но с бальными танцами пришлось завязать. И по математике вниз скатился.

– Странная у вас школа была. Физкультурник малолеток насилует, мальчики с канатов срываются, как гимнасты в плохом цирке.

– Ром, ну хватит глупостями сыпать. Никто меня не насиловал. Я сама с Андреем Игоревичем согласилась пошалить. И то после того, как мне Валька Ланина рассказала, как с ним хорошо. А сейчас и тебе будет так же хорошо, Ромочка…


Андрей с Полиной проснулись от стонов Анастасии. Рома всегда говорил Марьину, что алкоголь хорошо выходит после хорошего секса. Рука дочери крановщика скользнула под одеяло:

– С виду по тебе и не скажешь, Андрюшенька, а жеребец еще тот. Не жеребец, а племенной бычок. Я их у бабки в деревне видела.

– Полечка, давай истории про бычков отложим на потом, а? Голова раскалывается, спина разболелась непонятно отчего. Полечка, а у кого научилась безобразия в кроватке вытворять?

– У Степки научилась. Я к бабушке в деревню каждое лето гостить езжу. А Степка-кровельщик там первый парень. Ростом высок, грудь колесом, а в штанах у него такое, что я, первый раз увидав, чуть в обморок не грохнулась.

– Это хорошо, Поля, когда в штанах такое, – задумчиво произнес Андрей. – И очень и очень плохо, когда там стручок размером с зеленый горошек.

– Не-е-е… У Степки там не стручок, а настоящая бобина прядильная.

– Хорошее сравнение, Поля. Жизненное, я бы сказал.

– А ты, Андрюшенька, меньше говори, свет мой. Лучше давай делом займемся. Надо же перед взбучкой удовольствие получить…

Марьин закрыл глаза. Стиснул зубы, покорно отдавшись юной деве. Перед глазами на деревянной лошадке раскачивалась дочка.


Гвидо с Ириной заснули только под утро. Несчастный официант пил, исповедовался, рыдал. Ира прижимала голову Шнапсте к плоскому загорелому животу. Пыталась успокоить:

– Глупенький. Глупенький ты мой тигреночек. И вовсе он у тебя не махонький. Трудолюбивый он у тебя, как пчелка. Ласковый он у тебя и нежный. Да и не в размере дело, Гвидушка.

– А в чем же дело? В чем?! Юрмальские сосны!!! Стройные, притягивающие взгляды. Они стремятся к небу, и в этом их красота. Будь эти деревья размером с кактус, их бы просто не замечали. Белочки и птички лишились бы корма. А ты говоришь, что дело не в размере, Иришка.

– Но ты же не сосна, Гвидушка. И твой член – не сучок хвойный. А вот в белочку или птичку я поиграть готова.

Оральный секс на кухонной табуретке Гвидо не оживил.


Когда «коммуна» Малютки Джоки пробуждалась, а Шнапсте досматривал утренние кошмары, в редакцию вечерней газеты «Голос Риги» вошли двое хмурых мужчин. Жилистые руки, складки загоревших морщин. Добрые намерения на лицах гостей не читались. Манера общения выдавала представителей рабочего класса. Секретарь редакции, поморщившись от запаха дешевых сигарет, указала на дверь кабинета. Валерий Лосев, копаясь в ящике стола, напевал песенку Труффальдино. Он встретил новую любовь по имени Мина. Достал талоны на полное собрание сочинений Льва Толстого и купил польский торшер.

– Ты, бля, Горин? – поинтересовался вошедший первым машинист башенного крана.

Опешивший Лосев привык встречать утро рабочего дня по-другому:

– Ну… Ну во-первых, не «ты», а «вы». Во-вторых, я вам не «бля». В-третьих, меня зовут Валерий Лосев. В-четвертых, Семен Яковлевич Горин взял отгул и будет только завтра. Ну, и наконец, в-пятых. Прежде чем вот так беспардонно врываться в кабинет, воспитанные люди предпочитают постучать.

– Вот я тебе сейчас по твоему упитанному хавальнику и постучу, свинохряк писучий, – процедил папа Анастсии. – Где наши дочери, совратитель херов?

– Да, бля! Где наши дочери, растлитель? – поддержал отец Полины.

– Дочери? – Лосев пытался изобразить невозмутимость. – А вот этого я не знаю. Может, спят еще ваши дочери. А может, телевизор ваши дочери смотрят. А может, они в кино пошли на утренний сеанс. И прекратите хлестать мерзостным словом «бля».

Про сон и телевизор Валерий упомянул зря. Прозвучало так, будто Лосев совсем недавно расстался с чадами обеспокоенных пролетариев. На первую затрещину журналист отреагировал удивленным взглядом и возгласом: «Вы что себе позволяете, хулиганье сучье?!» Это еще более воодушевило пришельцев. В ход пошел толстенный альбом с фотографиями латвийских пейзажей. Особенно усердствовал отец Полины, злой и молчаливый слесарь Антон Владимирович. Лосев, смирившись с ролью проигравшего, вяло отмахивался руками. На громкие крики и звуки глухих ударов спешили коллеги поверженного. Работяг с трудом выволокли в коридор. Женщины гладили Валеру по травмированной голове, прикладывали к лицу влажные платочки и медяки. В редакции появился милицейский наряд, вызванный бдительным корректором. Буянов отвезли в отделение. Молодой лейтенант после короткого дознания понял, что «клиенты» стали заложниками розыгрыша. Евгений Александрович и Антон Владимирович вполне могли отделаться административным испугом. Но финал беседы с милиционером вышел скомканным.

– Вот, товарищи, – решил подытожить старлей. – Вот до чего доводит пьянство и половые связи по малолетке.

– Вы это о чем? – спросил крановщик.

– О поведении ваших дочерей.

– Да шел ты в жопу, мусор! – вскричал до этой фразы немногословный слесарь. – Ты за своими потаскухами следи, а наших дочерей трогать не смей.

Анастасия с Полиной увидели отцов через пятнадцать суток.


Соблюдая правила конспирации, Андрей с Ромой зашли в редакцию с интервалом в двадцать минут. Первым появился Марьин.

– Как поживает Даугавпилс, Андрюша? – с еле уловимым сарказмом в голосе поинтересовалась Зоя.

– Знаешь, Зоюшка, очень даже и неплохо поживает. Военный городок весь в цвету. Трамвай ходит позвякивая, люди жизнью довольны. С продуктами очень даже прилично. Лучше, чем у нас. Нормально живет Даугавпилс.

– Семинар удался, Андрюш?

– Можно сказать, что да. Но жаль, что очень скоротечно все прошло.

– Да ты что?! А со шлюхами по-другому бывает, Андрюшенька? Бедная Светочка. Буквально пять минуток назад с ней разговаривала.

– И что же ты сказала Свете?

– Правду сказала. Сказала, что никуда вас с Хузиным редакция не посылала. А еще высказала предположение, что, скорее всего, ты в непотребном состоянии спишь с какой-нибудь бессовестной тетенькой.

Сухие губы Андрея шевелились в попытке что-нибудь выговорить. Врезав кулаком по ладони, Марьин быстрым шагом направился к кабинету.


Когда в дверях появился Рома, Зоя диктовала в трубку рецепт настойки из аронии. Разговор пришлось прервать.

– Ромочка! Здравствуй, милый! Здравствуй, тюлененок мой!

– Здравствуй, Зоюшка! А я просто вырубленный… Сил никаких. Еле на ногах стою.

– В Даугавпилсе был?

– Да какой там… В Даугавпилс Андрюшка мотался, а я товарищу помогал.

– Господи! А что случилось у товарища?

– Да у него тетка ушла в мир иной, – Хузин изобразил на лице скорбь. – А она ему ближе родной матери была. Парня морально размазало. Поддержка нужна ему. Поддержка и участие.

– Я его знаю, Ромушка?

– Знаешь, конечно. Но заочно. Славик Артамонов. Я тебе про него рассказывал. Хороший парень… Просто раздавлен плитой горя.

Зоя тяжело вздохнула. Ладонь скользнула по лицу, изобразив жест переживания.

– Ромка… Ты меня убил, Ромка. Конечно, поддержка и сострадание нужны. В такой беде парень. Обязательно помоги организовать похороны усопшей. Горе какое, а…

– Вот так, Зоюшка. Но ты не переживай сильно. Ты ведь покойницу, тетю Галю, не знала.

– Не знала, Ромочка. И вправду не знала… Но зато теперь я точно знаю, какая ты лживая скотина! Какой ты врун и никчемный человек! Представляешь, Артамонов так испереживался, что уже два раза тебе звонил и бодреньким голосом интересовался, куда ты запропастился. Более того! Известие о тетушкиной кончине до такой степени пригвоздило бедолагу, что ему не терпится познакомиться с одной из моих подруг. Бедный, несчастный пудель Слава!

– Прекрати называть Артамонова пуделем!!!

– Что?! Это вместо того, чтобы прикрыть свой рот или попросить прощения, которое мне ни к чертикам?! Хватит, Ромочка! Я тебе уже говорила, что мои мозги не остались на прямых подиумах или в постелях центровых ребят, которым ты серьезно проигрываешь. Ты думаешь, я не знаю о том, как вы провели сегодняшнюю ночь? Недавно пришел твой опухший дружок, проваливший очередную легенду с редакционным заданием. Соврал несчастной Светке про командировку в Даугавпилс. Она рыдает. И из-за кого? Из-за форменного мудака! Но я тебе больше скажу, Ромочка! Сегодня в «Ригас Балсс» произошел мордобой. А точнее сказать, избиение Валерки Лосева. Ты, Ромочка, знаешь, как в этой высотке слухи распространяются. Так вот, я просто уверена, что двое работяг, которые Валерку отметелили, появились здесь по вашей наводке. Потому как шляться по малолетним потаскухам – это ваш с Марьиным почерк. Как и дебильные розыгрыши. Иди к дружку своему. Он тебя заждался, бедняга.


Андрей попытался говорить со Светой. Все закончилось на приветствии и коротких гудках. Мысли о возможном разводе Марьин отгонял. Ребенок без отца, алименты, финал карьеры. Можно было собрать семью и уехать к тюменскому дяде. Но там суровые будни Сибири. Народ пьет еще больше. Да и без Ромы будет скучно.

– Не грусти, Андрюха! Мне тоже отвальную дали. Обозвала последними словами и послала в довершение ко всему, – провозгласил вошедший Хузин.

– Знаю я ваши отвальные. В который уже раз, Рома. Через недельку вы помиритесь. А у меня ребенок. Да и Свету жалко. Она мучается.

– Ты так говоришь, как будто она так же неизлечимо больна, как и ты.

– Придурок! Типун тебе на язык. И не «как и ты», а «как и мы», если быть до конца честным.


Иосиф Натанович Шиндельман загодя готовился к зиме, игнорируя осень:

Краски лета громко отзвенели,

Зимушка-красавица в походе,

И игрушки на кремлевской ели

Словно звезды в млечном хороводе…

От рифмовки отвлек звонок из горкома комсомола. К таким звонкам Иосиф Натанович относился трепетно. Его вирши читают, хвалят за идейность и чеканный слог. Вдруг повышение по службе?! Внушительная зарплата, дача в Юрмале, персональный автомобиль и еда из спецраспределителя. Все то, чем грезит и чего требует от него супруга. Шиндельман внимательно слушал сановный голос, изредка вставляя «да» и «конечно». Поблагодарив за оказанную честь, заместитель главного отер платком лоб. Повесив трубку, попросил вызвать Марьина с Хузиным. В кабинет пара вошла, вперив взгляды в серый линолеум.

– Только что мне звонили из горкома комсомола, – торжественно начал Иосиф Натанович. – Хвалили работу нашего коллектива, отметили общие заслуги и успехи во многих аспектах комсомольской и партийной жизни. И дали очередное задание. Под Лимбажи есть колхоз имени Петера Стучки.

– Мы там уже бывали. Писали про свеклу и заслуженного агронома с носом, похожим на клубнику, – вставил Хузин.

– Я бы попросил не перебивать. Что касается «бывали»… Где вы только не бывали, скажите?

– Например, в амазонской сельве, – ответил Хузин.

– Там, Рома, и без вас с Марьиным папуасов хватает. Но это тема для другого разговора. Для разговора с Виктором Матвеичем. Продолжим. Над колхозом имени Петера Стучки шефствует завод «ВЭФ». Так вот. В пятницу вечером в Лимбажи отправляется «Поезд дружбы». Настоящий трудовой десант. Едут товарищи из райкома партии Пролетарского района. Будет представитель горкома и руководство нашей гордости – завода «ВЭФ». Культурная программа, помощь подшефному хозяйству в деле сбора яблок. В Ригу вернетесь в воскресенье вечером. И отписаться вы должны мастерски. Как максимы горькие отписаться должны.

– Это как? На десять номеров, что ли? – съязвил Хузин.

– Хузин, давай-ка ты заткнешься, чтобы я тебя кратко и талантливо матом не покрыл.

– Иосиф Натанович, вы же интеллигентный, в отличие от нас, человек. Какой мат? А можно вопрос задать? – вступил в разговор Андрей.

– Да, Марьин, можно. Желательно не глупый и по существу.

– Почему именно мы удостоились чести освещать столь значимое мероприятие в жизни республики?

Хузин еле заметно толкнул Андрея в бок.

– Почему именно вы? Если честно, то это и для меня несколько странно. С каждым днем посылать вас куда-либо становится все опаснее. В Лимбажи вполне мог поехать один журналист и фотокор. Но попросили отрядить именно вас обоих. Да… Вопрос со снимками решите с кем-нибудь из знакомых фотографов. Но если честно, то я догадываюсь, почему честь оказали именно вам. Догадываюсь, кто за этим стоит, – передразнил Андрея Шиндельман. – Ведь, кроме выступления ансамблей и хоров, кроме работы в яблоневых садах, там будет масса соблазнов.

– На этот раз мы скажем соблазнам категорическое «нет»! Приравняем соблазны к проискам капиталистической гидры, – не унимался Андрей.

– Слушайте, Марьин, хватит умничать! Пока на магазинах красуются вывески «винно-водочный», а девушки загорают и носят откровенные наряды, вам с Хузиным от соблазнов не уйти.

– Что же теперь, не загорать и не пить?

– Можно и пить, и загорать. Но все хорошо в меру, которой вы, к сожалению, не знаете, – повысил голос Шиндельман. – Вот вам случай с выпивкой и загаром. Недавно один товарищ напился и заснул на пляже в Саулкрасты. В итоге чуть не случилась настоящая трагедия. Алкогольное отравление, сгоревшая спина и мощнейший тепловой удар. Едва не стал инвалидом. Говорят, на его раскаленной спине можно было жарить яйца.

– Можно представить, во что превратились его собственные.

– Хузин, ну вы ведь взрослый человек. Ну почему?! Почему не промолчать тогда, когда это уместно? Вы ведь с таким поведением и отношением к жизни хорошо не кончите. Люди много сознательнее и ответственнее вас в переплеты попадают. Взять сегодняшнее происшествие в редакции «Голоса Риги», для примера. Отвратительное, нужно сказать, происшествие.

– А что было в редакции «Голоса Риги», Иосиф Натанович? – подыграл Рома.

– А то, что избили журналиста Лосева. Сильно избили. И, как мне кажется, наваляли ему поделом. Оказывается, они с Гориным провели ночь в компании с юными… Да нет, не с юными. С малолетними шалашовками они ночь провели. Но решили подстраховаться. Позвонили родителям девиц и сказали, что их чада… Да нет, не чада. Сказали, что эти профурсетки на поэтическом вечере в Юрмале. А утром пришли отцы этих непутевых и хорошенько Лосеву надавали. Он, конечно же, все отрицал. Но дыма без огня, сами знаете, не бывает.

– Ничего удивительного, Иосиф Натанович. Лосев мне как-то новый финский пиджак мокротой залил в лифте. Аморальнейший, на мой взгляд, поступок. А пару лет назад порнографические карты немецкого производства показывал. Цветные, бумага глянцевая. Пятьдесят две штуки в колоде, и на каждой изображение полового акта. И каковы акты! Такого ни один йог или гимнаст не придумает. В общем, мерзость еще та, Иосиф Натанович. Меня чуть не стошнило. Как Лосева на мой новый финский пиджак. Но эти немецкие карты… А еще хвалятся своим девизом «китчен, киндер, кирхен». Да там такие киндеры с фрау кувыркаются! И как после такого в кирхен ходить? Век грехи не замолишь.

– И тем не менее, Хузин, все пятьдесят две карты вы просмотрели. И уверен, что не по одному разу, да еще и с удовольствием. Хорошо, на них не пишут рецепты по увеличению или расширению половых органов. Думаю, понимаете, о чем я. Подытожим наш разговор. В пятницу вы отправляетесь на важное задание. И вернуться должны на коне. Особенно после этого отвратительного случая с попыткой удлинить гениталии официанта, о котором я только что упомянул. И от того, как вы съездите и как отпишетесь, будет зависеть настроение главного. Настроение в отношении вас. Вы же знаете, что Виктор Матвеевич выйдет на работу в понедельник.


Увидев появившуюся в редакционном коридоре сияющую парочку, Зоя криво усмехнулась. Зная актерские способности Ромы, она была уверена, что это всего лишь игра на публику. Вспомнила слова бабушки: «Непутевый он фигляр, Зоя. И человек ветреный. Так всю жизнь и будет водку пить да по бабам вошкаться». Зоя пыталась возражать. Сказала, что нагуляется. Старушка заметила, что, когда нагуляется, Зое с Хузиным в постели станет уже неинтересно.

– Никак премию двум труженикам алкофронта выписали?

– Можно сказать, и премию. В круиз на «Поезде дружбы» кого попало не отправляют, Зоюшка, – Хузин улыбнулся еще шире.

– О-о-о! В этом ты прав, Ромочка. Самых закаленных алкашей в такие круизы отправляют. Вот где будет и разойдись, коса, и раззудись, гортань. Я уже вижу триумфальное возвращение дуэта. Одутловатые физиономии, в ушах звенят все трубы Ада, языки не отлипают от нёба, а в подсознании крутятся мысли о последствиях в виде венерических заболеваний. Успехов вам, неудачники!


Решению Шиндельмана Андрей с Ромой и вправду подивись. Сельская тема закреплена за ними. Но происшествие с Гвидо… После таких провинностей о командировках на время забывают. Хузин позвонил Малютке Джоки. Судя по голосу, Колодяжный успел прийти в себя. Привстав со стула, Рома внимательно слушал и улыбался. В конце разговора обещал век помнить и озолотить.

– Мы на Малютку должны молиться, Андрюшка. Мы его на руках должны носить! Это Джоки за нас похлопотал. Помнишь, он в кабаке говорил про какой-то сюрприз? Вот тебе и сюрприз, – Хузин взгромоздился на стул. – Именно благодаря его неустанной заботе и твердости направляющей руки мы отправляемся в увлекательнейшее путешествие, – провозглашал, вытянув руку, Хузин. – Нас ждут перестук колес, белый налив, ранет и минет. Нас ждут сельские телеса, истосковавшиеся по изощренным ласкам городских ублажителей!

– Пока что меня ждет Света. Без ранета, минета и других половых удовольствий. Что я ей скажу? Особенно после этого вранья с семинаром в Даугавпилсе… Да я еще к тому же и простыл, кажется.

– А вот эти разговоры мы заканчиваем. Касательно Светы. У меня дома картина лежит. Очень приличная акварель с видом на Домский собор. Рама красивая.

– Чей-то дорогой сердцу подарок?

– Нет. Сам купил. Полотно Юра Пилигрим откуда-то упер. Мазня дорогая, но по пьяни уступил мне задешево. Ты же ее продавать не станешь, если что.

– Рома, а как я с этой картиной потащусь через всю Ригу? Он ее давно слямзил?

– С полгода назад.

– Отпадает. Уверен, что менты до сих пор всех прохожих с картинами тормозят. Да и Светка начнет допытываться.

– Ладно… Я Зое флакон «Пуазона» достал. Мы с ней и так помиримся, а вот тебя он может спасти. Символично… Советского журналиста вытягивает из беды флакон духов, выпущенный французскими капиталистами. Эдакая парфюмерная «Нормандия-Неман».


Первый раз в жизни Андрей долго переговаривался с женой через закрытую дверь. Подготовилась супруга основательно. Список провинностей зачитывала, как по шпаргалке:

– Зимой рассказывал, что поехал на курсы повышения квалификации в Вильнюс. Было, Андрюша?

– Было, Светочка.

– А на самом деле устроил пьяный дебош в Тарту. Подрался с профессором университета. Далее. Вранье по поводу репетиторши английского языка. Репетиторша оказалась бл. дью из Пурвциемса 1. Было?

– Светочка, дома ребенок, а ты нецензурно выражаешься. Но та женщина действительно преподает английский язык. И она не из гулящих.

– Что?! Этот ребенок из твоих уст слышал то, чему ни одна хулиганская подворотня не научит. Английский эта женщина и сейчас преподает. Таким вагинозависимым, как ты, преподает. Продолжаем, Андрюша. Пьяный звонок на работу моей маме, когда она в Крыму отдыхала. Что ты сказал ее сослуживцам?

– Светланчик, но это же было так давно. Кто старое помянет, как говорится… Соседи слышат, милушка моя.

– Заткнись! Пусть слышат. Ты сказал, что Вера Игоревна по неосторожности заплыла за буйки, ее покусал бешеный морской котик и сразил инсульт. Моя мама, которая в жизни не умела плавать, заплыла за буйки?! Мою маму покусал бешеный морской котик?! Мою мамочку сразил инсульт?! Да чтобы твою маму покусало целое стадо тюленей, придурок недоделанный.

– Света, впусти. Впусти для настоящего серьезного разговора, который может спасти нашу семью и не сделать из нашего сокровища безотцовщину. Посмотри на сына Володи Разумова. Посмотри на несчастного Игорька! После развода мальчик замкнулся, начал ссаться в постель, показывает язык всем прохожим.

– Ты уже не мальчик, но разок тоже обоссался. И именно в постель. А по пьяни тебе язык показывать и не надо. Он у тебя сам изо рта вываливается.

– Света, соседи…

– Пусть слышат! Про будни известного журналиста и аферюги.

– А при чем тут аферюга?

– А при том, что не я официантам жидкости по увеличению половых органов продаю! Мне Зоя все рассказала. Рассказала, как вы продали какому-то бедолаге лекарства для роста пениса. Иди к прощелыге Хузину. Он тебе и жена, и дочь, и отец родной.

– Света. Умоляю, впусти… На жалость не давлю, но я простыл. И я трезв. И доченьку хочу обнять.

Дверь Светлана все же открыла. Три гвоздики и французские духи заставили ее остыть. Немного поворчав, накрыла на стол. Андрей долго мял вилкой тефтелю, рассматривая силуэты старой Риги на кружке голубого фарфора. Из открытого окна кухни доносились голоса детворы. Сосед Валя пытался чинить кряхтящий движок капризного «москвича». Дочка принесла кубики со зверюшками и, улыбаясь, начала раскладывать их на полу.

– Папа, смотри. Это лисичка?

– Лисичка, малыша. Рыжая, хитрая лисичка с пушистым хвостом.

– А это кто, папочка?

– Это кабан, доча. Грозный, клыкастый кабанище.

– Папа, а можно я буду зайка?

– Конечно можно. Ты у нас и есть зайка, – прожевывая мясо, согласился Андрей.

– А мама у нас кто?

– Мама у нас птичка, доча. Красивая… Умная… И очень терпеливая птичка…

– Папа! А ты у нас тогда кто?

– А папа у нас… Папа – бешеный морской котик. Котик, покусавший Веру Игоревну, – задумчиво произнес Андрей.

– Бабу Веру покусал морской котик?

– Да нет, доча. Это я так. Про себя…


Перед сном Андрей принял душ и долго втирал в виски вьетнамский бальзам «Звездочка». Дефицитной мазью с запахом ментола и камфоры пытались лечить все, от простуды до гонореи. Когда в любовницах у Ромы ходила заведующая аптечным складом института травмы, он таскал вьетнамское чудо упаковками.

Головная боль немного отпустила. Андрей обнял Свету, нежно поцеловал в шею.

– Ты правда ни с кем не был?

– Свет… Ну, выпили мы. Это да. Просто домой было стыдно в таком виде возвращаться. А у тебя один вопрос. Были, не были…

– Да я боюсь, что ты заразу в дом притащишь.

– Не притащу я ничего. И кроме тебя, никого не хочу…

– Давай подождем, пока маленькая заснет.

Андрею не терпелось «отмолить» грехи прошлой ночи. Страстные ласки отправили Свету в позу амазонки. Столь агрессивной и активной Андрей жену не помнил.

– Андрюша, у меня все горит внутри. Это какой-то пожар любви, милый!

– И у меня все полыхает, Светик! Просто небеса…

– И горит все сильней и сильней, Андрюша!

Через мгновение Света с криком неслась в ванную. По комнате, завернувшись в полотенце, на одной ноге прыгал Марьин. Заспанная Маришка, хныча, терла глаза и спрашивала, что случилось.


Очередь к стойке кафе Дома печати выстраивалась с самого утра и не иссякала до вечера. Рабочий день многие начинали с уютного зала на первом этаже. Для Андрея с Ромой это стало традицией. Хузин взял два кофе со сливками и булочки.

– Андрюха, а что это за мужик в уголке сидит?

– Полный такой? С подбородком как Потемкинская лестница?

– Да он не полный. Он на свиноматку перед опоросом похож. И подбородка там давно уже нет. Мерзкий тип.

– Новый главный редактор «Сельской жизни», Ром. Айгаром Калвитисом зовут.

– Все сходится.

– В смысле?

– И газета про сельское хозяйство, и похож на свинью, и фамилия Калвитис. Да и хрен с ним. Ты чего грустный такой? Духи с цветами не помогли?

– Духи помогли. Я лажанулся.

– Не смог?

– Рано мне еще в немощные. Бальзамом «Звездочка» виски натер, а руки вымыл плохо.

– Дальше можешь не рассказывать. У меня с Илзе случай был – один в один. Аттракцион «Скачки». Андрюша, у меня идея появилась неплохая.

– Рома, а может, хватит идей? В нашем с тобой случае безыдейность полезна для нервов.

– На этот раз она светлая. Мы можем сделать Гвидо хороший подарок.

– Насадку на орган? Или новый препарат? Хватит, Рома! Кстати, ты этому Юре с сигаретной кликухой звонил?

– Звонил я Данхилу. Он полгорода на ноги поднял. Нет такого препарата. Теперь слушай внимательно и не перебивай. Сдается мне, что Гвидо может побежать в ментовку. Перспективы и тебе и мне известны. Телогрейки, баланда, онанизм, годы после зоны – на стройках коммунизма. При благоприятном варианте, освободившись, можно устроиться грузчиком гастронома или мебельного. Но и плюсы в зоне тоже есть. Режим, отсутствие соблазнов, много времени для чтения и осмысления произошедшего. Но в этом случае я против плюсов.

– Мне кажется, что я об этом на самом старте авантюры говорил, – ухмыльнулся Марьин.

– Не спорю, говорил. Но мы уже на финише авантюры. А финиш должен быть красивым. Теперь слушай. Для обхаживания слуг народа набирают официантов из хороших ресторанов. Набирают, естественно, лучших. А Шнапсте работает в дорогом кабаке.

– Рома, моя соседка по дому работает в ресторане «Сените». И как премия за хорошую работу – обслуживание партийных банкетов, – перебил Андрей. – Все эти места давно распределены.

– Знаю. Но если Малютка Джоки похлопочет перед своими вышестоящими товарищами, Гвидо может прокатиться с нами. А это вполне реальный, осязаемый, так сказать, шанс наладить отношения с обладателем микропениса. Да и сам знаешь – для халдеев обслужить горкомовских «шишек», это как для проститутки из «Метрополя» у Антонова или Кобзона отстрочить.

– Других вариантов по выходу из ситуации нет?

– Если этот сработает, другие не понадобятся.

– Ром, а надо ли ему это? Он и так себя неплохо чувствует.

– Ты не понял. В поездке у нас появится возможность нормально с ним поговорить и постараться решить проблему.


Малютке Джоки идея пришлась не по душе. Шнапсте он помнил и помогать ему в чем-либо желанием не горел. Но после недолгих уговоров дал согласие и гарантировал результат. Оставалось сообщить приятную новость Гвидо. Жребий бросать не стали. Номер набрал Андрей:

– Гвидо, это вас Марьин беспокоит.

– Кто-кто?! Не всю совесть еще пропили, шаромыжники? Когда я могу заехать за деньгами? – вспылил Шнапсте.

– Гвидо, прошу вас, успокойтесь. Звоню вам для того, чтобы сообщить хорошую новость.

– Достали еще несколько ампул с каким-нибудь ядом, чтобы втюхать мне рублей за триста и в муках отправить на тот свет?

– Гвидо, ну правда не смешно. Мы сами очень переживаем за результаты эксперимента…

Шнапсте начал орать в трубку:

– А-а-а! Так все же эксперимента?! Уколы, чеснок, ху. ва гимнастика! Все было экспериментом над живым половым органом? То есть над живым человеком. Вы мне здоровье угробили!

– Гвидо, пожалуйста, не цепляйтесь к словам.

– А я не цепляюсь к словам. У меня расшатаны нервы, нарушен сон, грядут неприятности по работе!

– Неприятностей не будет, Гвидо. Послушайте меня внимательно. В Лимбажи отправляется «Поезд дружбы». Едут товарищи из горкома партии, руководство и передовики завода «ВЭФ». Ну и конечно же, представители органов печати. Благодаря нашим хлопотам вам доверят право обслуживать высокопоставленных товарищей. И в поездке мы постараемся уладить возникшую ситуацию.

– Я вам не верю. Вы аферисты. Потом скажете, что все сорвалось, а ваши хлопоты, к сожалению, были напрасными. Или сделаете очередную гадость.

– Не буду вас переубеждать, Гвидо:


Слово Малютка Джоки сдержал. Кто-то мог пользоваться блатом, Малютка Джоки благодаря нему жил и продвигался. Малютку Джоки знали все! Продавщицы бонного магазина, рубщики мяса на Центральном рынке, хоккеисты рижского «Динамо» и даже известный на всю страну композитор. Вопрос с отправкой Шнапсте в поездку был решен за несколько минут. Директор ресторана тут же вызвал Гвидо.

– Попросили отправить тебя на обслуживание «Поезда дружбы». Интересно, с чего бы это? Не «конторские» дела?

– Отголоски недавнего инцидента.

– Фехтовальщик на куриных ляжках решил реабилитироваться?

– Можно сказать и так.

– Гвидо, я как посмотрю, ты в последнее время странным каким-то стал.

– Обстоятельства.

– Главное, чтобы обстоятельства на сей раз с тобой злой шутки не сыграли.


Летом у возвышающихся над привокзальной площадью часами было особенно многолюдно. Юнцы с дешевыми букетами, собирающиеся в Юрмалу отпускники, доступные привокзальные барышни. Терпеливые граждане выстаивали длинную очередь к тележке с мороженым. Отважные покупали с лотка пахучие, лоснящиеся от жира беляши. Рома называл это игрой «отыщи мизинец». Малютка Джоки подошел вовремя. Пепельного цвета рубашка с коротким рукавом, бежевые штаны, коричневые мокасины с замысловатой плетенкой. На этот раз «дипломат» был без проволоки. На плече болталась спортивная сумка синего дерматина с надписью «Rally». Андрей немного припозднился. До отправления поезда оставалось время, и троица направилась в кафе «Стометровка» – длинное, узкое помещение с шестью расположенными в ряд барными стойками.

– Круизу под названием «Один раз в год сады цветут» дан старт, – провозгласил Малютка.

– Главное, чтобы финиш удался, – понадеялся Рома.

Марьин промолчал. Он клятвенно обещал Свете провести время без приключений, отлично понимая, что это невозможно. Выпив по сто граммов бальзама с кофе, друзья вышли на перрон. Потные оркестранты играли «не кочегары мы, не плотники». Активный мальчик лет восьми, дергая маму за руку, спрашивал, не началась ли война. Малютка Джоки погладил ребенка по стриженой «лесенкой» голове. Отеческим тоном произнес:

– Это не война, малыш. Это начало подвига. Большого подвига в битве за урожай.

– А почему вы не в форме для битвы, дядя?

– Как раз сейчас я в форме. В самой что ни на есть лучшей форме. Как и твоя красивая мамочка.

Мило улыбнувшись, мамаша поймала сальный взгляд Малютки.

Под звуки меди хмурые грузчики толкали перед собой тележки, груженные спецпровизией. Ящики с бальзамом, водкой, вином и пивом. Короба с консервами, лотки с миногой, угрем и мясными деликатесами. Бронзовые тушки копченых куриц в этом ряду выглядели вполне заурядно. У бетонного столба с надписями «Zorro» и «Аэрофлот Монике в рот» стояла шеренга недовольных пионеров. Вожатая требовала улыбок и огонька в глазах.

За играющим глянцем локомотивом выстроилось четыре вагона. Первый – для партийного и заводского руководства. Новенький – в окнах голубые занавесочки с рюшами. Чрево второго поглощало еду из сновидений среднестатистического обывателя. У его железных ступенек стоял Гвидо Шнапсте и сверял по накладной количество продуктов. В третий, купейный, грузили аппаратуру телевизионщики, карабкался пишущий люд. Четвертый вагон был плацкартными. Его полки предназначались для живой Доски почета, а именно для инженерно-технических работников завода «ВЭФ».

Оркестранты заиграли универсальную для всех событий композицию «Прощание славянки». Прикурив от сигареты Хузина, Малютка Джоки начал пританцовывать, размахивая ладошками на манер дирижера. Завидев группу товарищей в строгих костюмах, принял стойку «смирно». Вышагивай эти люди по перрону даже голышом, в них все равно без труда можно было бы угадать аппаратчиков. Походка и взгляды копировали персонажей кинематографических агиток. Один из товарищей нес в руках зачехленный аккордеон. Усталые пионеры взметнули руки в приветствии. Выдав речевку, выполнили команду «направо» и двинулись к выходу с перрона. В хвосте процессии партийцев бодро вышагивал главный редактор газеты «Сельская жизнь» Айгар Калвитис. Рома сплюнул на мягкий от жары асфальт:

– Этот безразмерный хавроний весь провиант сожрет.

– Не переживай, Ромка, – успокоил Малютка Джоки. – Хватит всем.

– А кто имеет доступ к железнодорожным закромам родины? – поинтересовался Марьин.

– Товарищи, которые только что обдали нас запахом французских одеколонов, и журналисты, – ответил Малютка.

– А бойцы из отдела ИТР?

– Им не положено.

– Теперь понятно, почему их загнали в последний вагон и отрезали пути к сказочным яствам. Я, конечно, не против, но… Но какая несправедливость, Джоки! – воскликнул Роман. – Я об этих несчастных людях, втиснутых в аббревиатуру ИТР. Бедолаги целыми днями околачивают хером стены флагмана советской радиоэлектроники. От безделья их физиономии стали так же безжизненны, как фотографии, висящие на Доске почета. Два раза в месяц они подходят к окошечку кассы, не понимая, за что им, собственно, платят деньги. И вот им выпал шанс поработать. Не на крохотном дачном участке, половину которого занимает выгребной сортир, а в чудном яблоневом саду. Им выпал шанс, а одновременно и честь, быть хоть чем-то полезным стране. А их поселили в плацкартный вагон, да еще и отрезали путь к настоящему Эдему на колесах. И придется им под водку давиться вареными курами, яйцами и бутербродами с зельцем. Кстати, Малютка… А где мы будем жить в Лимбажи?

– Рома, хватит. Хватит этих длинных и никчемных монологов. Если ты так переживаешь за людей из ИТР – можешь с ними делиться. А жить мы будем в поезде.

– То есть как в поезде? – удивился Марьин.

– А в чем, собственно, неудобство?

– Еще какое неудобство. Две ночи три человека должны провести в ограниченном пространстве. А духота усиливает запахи, – возмущался Андрей.

– Главное – не спать на верхней полке, – посоветовал Рома. – Все амбре будет подниматься под потолок. Так что жребий со спичками неизбежен.

С каждой минутой на перроне становилось все больше пребывающих в состоянии бездумного возбуждения людей. Не соображающие, что происходит, дети. Женщины с буклями и цветами, провожающие отцов семейств. Диктор по вокзалу с выражением читала здравицы во славу трудовых подвигов на всех фронтах.

– Вот житуха, а! Что ни день, то сражение, – заметил Хузин. – А потом говорят, что много пьем. Мы не пьем, а славим победы.

– А вот интересно, на каком месте идет СССР по количеству алкашей на душу населения? – поддержал друга Марьин. – Думаю, что в первую пятерку мы точно входим. А может, и вообще в лидерах. Просто руководство страны об этом из скромности умалчивает.

Малютка Джоки нахмурился:

– Только вот не нужно этих разговоров в поезде вести. А не то и для меня, и для вас сбор яблок может стать основной профессией.


Машинист дал протяжный гудок. Яркая женщина в расклешенных брюках и босоножках на пробке кричала Юре, чтобы он обязательно позвонил и не злоупотреблял. Рядом стояла девочка в закаканной голубем блузке. Из-за ушей торчали неестественно прямые косички. Малышка посылала отцу воздушные поцелуи. Медь зазвучала торжественнее, и поезд медленно тронулся. За окнами показалось самое мрачное строение в городе – здание Центральной тюрьмы. Бурый с выщерблинами кирпич, ряды колючей проволоки. Прильнув к узким зарешеченным оконцам, составу махали зэки. Пассажиры московского и ленинградского направлений с любопытством и страхом смотрели на древний острог. Многие видели в его силуэтах немое предупреждение.

– О чем задумался, Ромка? – поинтересовался Малютка.

– Да так… У меня сын друга там под следствием сидит.

– За что скрутили?

– За непреднамеренное убийство.

– Меня эта формулировка всегда удивляла. Кого отправили к Богу?

– Бабульку. Поддали компашкой и рванули в Юрмалу. В хозяйственном купили дымовые шашки для борьбы с садовыми вредителями. Похулиганить удумали. Сошли в Майори, а там на вокзале туалет деревянный.

– Знаю. Зеленый такой. С ржавым гвоздем и нанизанными на него газетами.

– Ну вот. Смотрят, а в туалет какая-то бабулька зашла. Они чуток подождали и через щель под крышей дымовуху забросили. Крики, вопли; они – удирать. А поблизости как раз энтузиасты из добровольной народной дружины прогуливались. Ну, ребят и приняли.

– А убийство тут при чем?

– Они когда шашку кинули, божий одуванчик уже панталоны успела снять и присесть. А тут дым, шипение. От страха тетка вскочила, запуталась в панталонах – и головой о бетонную перегородку. Говорят, будь она в трусах – шансы выжить оказались бы выше. Нелепая смерть… А у нее еще и сын капитан второго ранга. Тот вообще грозился их кортиком порешить. В общем, впилят парню срок.

– Лишнее доказательство, что трусы не только сексуальнее, но и безопаснее панталон. А сколько лет идиотику? – спросил Джоки.

– Ну почему идиотику, Джоки? Восемнадцать ему.

– Рома… Я, ты, Андрюха. Все мы в детстве хулиганили. В дверь позвонить и убежать, снежок в открытое окно бросить, в сад какой залезть. Но женские сортиры дымовыми шашками забрасывать… По мне, он идиотик, угробивший ни в чем не повинную старушку. Ладно, пора обживать купе.


На укрытом белой скатеркой с кружевами столике стояли по две бутылки «Боржоми» и лимонада «Спридитис» («Мальчик-с-пальчик»). Над золотистым ободком фарфоровой вазочки возвышалась горка шоколадных конфет. Рядом – небольшая корзинка с мандаринами и печеньем. Динамик женским голосом рассказывал о достижениях завода «ВЭФ» и фантастических показателях лимбажских колхозников. Приглушив звук, Андрей начал распаковывать сумку. На нижней полке появился магнитофон «Весна», несколько кассет и кулек с бутербродами. Марьину тут же захотелось отдать их людям из ИТР. Над столом возвысилась бутылка «Московской», которую окружил походный набор рюмок. Рома взял со стола бутылку лимонада. С ухмылкой произнес:

– «Мальчик-с-пальчик». Прямо как про Гвидо. И чудачок с этикетки на него смахивает.

Андрей прыснул. Малютка Джоки сделал глаза удивленными:

– А в чем юмор? Я понял, что вы про этого несчастного официанта. Но я требую разъяснить шутку. Добавлю. Настоятельно требую после первой разъяснить шутку про официанта.

– Именно несчастного, Джоки! Именно несчастного официанта… Вот за него и выпьем, – предложил Рома.

– Так в чем несчастье гарсона, Ромка?

– В пенисе, Джоки. В мини-пенисе, который мы с Андрюхой решили удлинить…

Хузин был верен себе. Рассказывал в лицах. Иногда друга дополнял Андрей. На протяжении всего рассказа о страданиях Шнапсте Малютка Джоки заливался смехом. Хохотал он заразительно, изрядно похрюкивал.

– Он же вас, паяцев, под статью мог подвести. И кушали бы вы сейчас баланду. В одной камере с идиотиком, который дымовой шашкой вместо вредителей уничтожил ни в чем не повинную бабуленцию.

– Вот ты в роли нашего спасителя и выступил. Мы пообещали, что если Гвидо хорошо проявит себя в обслуживании высочайшего руководства, то его ждет головокружительный карьерный рост в общепите.

– Один рост вы ему уже пообещали. А карьера в общепите известная. Официант, завзалом, директор, тюрьма. Не всегда, но как правило.

Андрей поставил кассету с записями «Zodiac». Под электронные переливы синтезатора мелькали типичные латвийские пейзажи. Пашни, коровы, древние амбары, сложенные из поблескивающих на солнце валунов.

– А почему состав идет так медленно? – поинтересовался Марьин.

– Хуторяне и лоси должны внимательно прочесть название поезда, – пояснил Рома.

Малютка налил по второй. В дверном проеме появилась миловидная женщина. Черноволосая, фигуристая, зеленые глаза со смешинкой. Взгляд Джоки тут же сфокусировался над расстегнутой пуговицей вельветового халата. Грудь незнакомки пошло манила. Рома, наклонив голову, рассматривал точеные ножки и аккуратный педикюр.

– У соседей не найдется спичек?

– Только в обмен на имя, – предложил Андрей.

– Кристина.

Джоки прильнул к ручке девушки. Рома еле заметно кивнул. Пообещав вернуть коробок, Кристина удалилась. Марьин выглянул в коридор и, качая головой, по слогам произнес:

– Какое филе… А как она им виляет…

– Там не только филе. Там все на месте! – согласился Малютка. – А ты на глаза ее посмотри. Как у моей покойной таксы в период течки.

– Это я заметил. Она с подругой курить пошла. Подруга тоже хороша. И как мы их на перроне не заметили?! – удивился Андрей.

Рома криво усмехнулся:

– Это вы их не заметили. Кристина Пузанкина. Родители, когда имя давали, хотели накладку с фамилией исправить. Она – корреспондент заводской многотиражки «ВЭФ». Журналистка-многостаночница…

– Да, много ума не надобно, чтобы там писать, – ушел в критику Малютка. – Только фамилии меняй: «Вчера злостный нарушитель трудовой дисциплины Херякин вновь подвел коллектив… Сегодня лучший фрезеровщик пятого цеха Пиздюкиньш в очередной раз превысил… Завтра известная своими трудовыми достижениями паяльщица Мандюкова обещала перевыполнить…» Вот и вся журналистика. А ты, Ромка, я чую, и с ней успел покувыркаться.

– С ней – нет. С ее подругой было. Но не с той, что сейчас курить пошла.

– Так, может, групповичок соорудим, товарищи журналисты? – воспрял Джоки.

– Джоки… Групповик в купе?! Это уже не секс, а железнодорожная эквилибристика.

– Все зависит от настроения. У меня в сидячей ванне разок получилось. Правда, стоя.

– Сидячая ванна, горбатый «запорожец», будильники, которые не звонят… Как с этим жить без водки? – потянуло на философию Хузина.


Обслуживать знаменитостей Гвидо доводилось. Дома хранились автографы известных актеров. Фотографии с Расулом Гамзатовым и Валентиной Терешковой стояли в рамочках на полках секции. Эти снимки Шнапсте почитал за семейные реликвии. Подносил он блюда и важным товарищам из Москвы. Но в командировки и на обслуживание правительственных банкетов Гвидо не отправляли ни разу.

И все же официанта не покидало чувство легкой тревоги. Особенно после того, как увидел он кошмарный сон. Гвидо снилось, будто скачет он на коне. И конь не гнедой, не вороной, а в яблоках. На голове воина Шнапсте буденовка с большой красной звездой, а на плечах черная бурка. Но вместо погон – эполеты с золотой бахромой и аксельбант на груди. Где-то вдалеке слышны залпы орудий, горизонт разрисован всполохами от взрывов. Но Гвидо несется вперед, не ведая страха. И вдруг из-за пригорка появляется конный отряд. В его рядах и кавалеристы с пиками, и белогвардейцы с шашками, и гуроны с томагавками и луками. Но Гвидо не сворачивает с пути. Наоборот, он пришпоривает скакуна и мчится навстречу опасности. Врезается в гущу вражеской силы, и от взмахов руки его валятся на землю противники. А некоторые с исполненными страхом глазами сами разворачивают лошадей или каменеют от ужаса. И тут видит Гвидо, что в руках у него не шашка, не сабля, а огромный, размером с булаву, член с шипами. А еще видит, что подмога вдали появилась. Боясь осрамиться, пускает всадник коня галопом и сигает с обрыва в бурную реку. На этом моменте Шнапсте проснулся от собственного крика и тут же заглянул под одеяло.

Про сон Гвидо вспомнил после того, как узнал, что «Поезд дружбы» едет помогать сборщикам яблок. Конь был тоже в яблоках, а вместе с официантом поедут те, кого он считал врагами.

Интерьер вагона Шнапсте поразил. В голове СВ располагалась просторная кухня с удобной плитой, вытяжкой, большим столом и посудными шкафами. Полки двухместных купе были обиты дорогой материей. Ворсинки ковровой дорожки, постеленной в коридоре, блестели. Пространства между окон занимали небольшие акварели в деревянных рамочках, а плафоны светильников матового стекла украшали золотистые лепестки. В голове Гвидо пронеслась знакомая миллионам советских людей мысль: «И ведь живут же некоторые…» Тонкий голосок души добавил: «суки». В напарницы Шнапсте подобрали официантку ресторана «Сените» Ингу – длинноногую блондинку с узкой талией и внешностью дефицитной гэдээровской куклы.


Раздался короткий гудок. Состав начал медленно притормаживать у вокзала городка Огре. Громкоговоритель, как и на про́водах, приветствовал, штамповал бравые лозунги, заглядывал в светлое будущее. Только голос был мужским и с латышским акцентом. Оркестра на перроне не наблюдалось. Местных пионеров решили не мучить. Явно подвыпивший старлей неуверенным движением отдал честь и широко улыбнулся. Согбенная бабулька радостно помахала клюкой, ощерившись желтыми зубами.

– Дурной знак, – с грустью проговорил Хузин.

– Где дурной знак? – спросил Малютка.

– Вон. Бабка клюкой помахала. А это дурной знак.

– Как ни манила эта поездка, но вся она и есть сплошной дурной знак, – поддержал Андрей Рому. – Вся она соткана из соблазнов и грехов, о которых говорил Шиндельман. Несколько шагов – и попадаешь в рог изобилия с приделанными к нему железнодорожными осями. Пойло, халявные деликатесы… Еще ближе – девушки, готовые совокупляться ночи напролет. А впереди ждут сборщицы антоновки и ранета. И двое суток полной свободы и бесконтрольности.

– Лицемеры и клоуны! Ваши коллеги могут лишь мечтать о таком презенте! Несчастные люди, морально забитые женами, детьми, тещами и начальством. Они только ищут повода вырваться на свободу! – возмущался Малютка. – Дурной знак… Когда это помахивание клюкой или костылем было дурным знаком, Ром?

– Для меня было и будет. Иду как-то по улице, а на тротуаре противоположной стороны соседка тетя Агния. В одной руке тяжеленная авоська. Ну, молоко там, картошка, порошок стиральный. А в другой руке клюка. Она машет ею и кричит: «Ромочка, милок, подсобил бы старухе немощной!» Я бегом через дорогу. Дотащил груз прямо до двери. Она в благодарности ударилась, обещала, что Бог никогда не забудет меня и моих близких. Ага… Не забыл. Вечером того же дня меня бросила Юля.

– С которой ты прожил ровно неделю, – подытожил Марьин.

Малютка наполнил рюмки:

– За добрый знак в лице Кристины Пузанкиной, попросившей спички.


В дверях купе возник средних лет мужчина. Один из тех, что благоухали парфюмом, гордо вышагивая по перрону. Малютка тут же вскочил и с подобострастной улыбкой протянул потную ладонь. Марьин с Хузиным привстали, робко кивнув головами. Бросив взгляд на столик, гость неодобрительно покачал головой:

– Рановато… Рановато начинаем, товарищи.

– Андрей Витальевич, поверьте, всего-то по чуть-чуть. За добрую дорогу и успешную работу в райских кущах.

– Мы вообще народ не злоупотребляющий, – решил поддержать Малютку Рома. – Водку считаем если не врагом, то уж точно не другом.

– А кем вы ее считаете? Не товарищем же, – быстро отреагировал незнакомец.

– Товаркой, – решил пошутить Марьин.

– Ну… пусть будет товаркой. Только хотелось бы, чтобы эта товарка не довела вас до состояния поросячьего визга. Поезд будут торжественно встречать на лимбажском вокзале. Надеюсь, ваш вид не огорчит жителей городка. И, как мне кажется, вы, товарищ Колодяжный, должны ехать в нашем вагоне.


Похожий инструктаж номенклатурщик провел со всеми пассажирами вагона. Телевизионщиков призвал быть особо бдительными. Чтобы фокус не потеряли.

– Просто умом повредиться, – Хузин выпил без тоста. – Едем на обычную попойку, замаскированную лозунгами под сбор яблок, а впечатление такое, что это бронепоезд, которого заждался погибающий отряд красноармейцев. Кто этот высоконравственный мудак, Джоки?

– Ответственный за пропаганду – Симодин Андрей Витальевич. «Мудак» – это ты мягковато про него. Видел, аккордеон холуи тащили? Вот на нем этот трезвенник нам еще сыграет. Он на меня, сучонок, вообще молиться должен. Поехали в Москву делегацией. Поселили нас в гостинице «Минск». А половину этажа, на котором мы проживали, отдали под ремонт. И одно крыло было полностью заставлено столами какими-то, тумбочками, этажерками. А этот пропагандист херов познакомился в кабаке с хорошенькой молдаваночкой. Я уже спать укладываться собрался, как вдруг слышу грохот, вопли душераздирающие. Выбегаю в коридор, мчусь на крики. А доносятся они аккурат из этих мебельных завалов. Картина была, я вам скажу, просто незабываемая. Он эту командировочную решил прямо на пыльном столе отодрать. А конструкции благодаря их резким колебательным движениям пошатнулись и грохнулись. Лежит этот пи. дюк Симодин, брюки приспущены, голая жопа потолок рассматривает. Под ним эта смуглянка блядовитая темпераментно трепыхается. А я же поначалу и не понял, что он в ней застрял, как спичка в пластилине. Тупо спрашиваю: «Что с вами случилось, Андрей Витальевич?» Он мычит. Пострадавшая на своем языке причитает. А ведь надо что-то предпринимать. Под угрозой будущее настоящего партийца. И мое, кстати, тоже. Честно? Первым желанием было схватить валяющуюся под ногами столешницу и что есть силы треснуть по его бледным ягодицам. Но я это желание в себе подавил.

– А вот я бы не подавил. Я бы врезал. И не раз. Это же такой искус! Голая попа бездельника и карьериста, его испуганное лицо. Сто процентов бы врезал.

– Вот в этом ты весь, Рома. И ехал бы потом в вагоне, где вместо занавесочек решетки. Я недорассказал. На шум горничная прибежала. Хорошо, с юмором оказалась тетка. Валентиной звали. Увидев этот «бутерброд», сначала глаза из орбит выкатила, потом ладошкой рот прикрыла и хихикать давай. Я ее в сторону отвел, сунул пятерик и говорю: «Валя, мне и самому смешно. Им больно, а нам смешно. Валентина, сжальтесь. Отыщите в этой гостинице хоть одного врача. А с меня бутылка бальзама, которую я родне привез. „Скорую“ в этом случае вызывать никак нельзя». Валентина – на поиски спасителя, а я эту парочку решил оттащить. Не дай бог, кто заметил бы. Вот это была сцена. Два раненых бойца полового фронта. Симодин от стыда ярче пожарной машины окрасился. Лепечет, мол, не забуду тебя, Йозеф ты мой дорогой. Человечище ты отважное и сердобольное. Через минут десять появилась Валя. А рядом с ней мужик здоровенный. Черный, как горилла, в спортивном костюме дорогом и с чемоданчиком. Оказалось, врач дагестанской команды по вольной борьбе. Я его глаза как увидел, думал, всех поубивает. И этого идиота с зажатым писюном, и меня, и молдаванку. А он молча раскрыл чемоданчик, достал шприц и укольчик молдаванке сделал. Бросил короткое «пиляти епаный» и ушел. Тиски раскрылись, довольный Симодин повалился на бок. Хорошо, сознание не потерял. Я его почти до утра водкой отпаивал. Он мне в любви клялся, обещал не забыть. Вот такая вот он сука. Сука и лицемер… Ладно, пойду я с начальством водки попью.


После визита Симодина Рома погрустнел. Все построено на лжи и страхе, которые так близки. Лгуны постоянно бояться разоблачения. Трусы безбожно лгут. Вся страна ходит строем, лжет и боится. Даже те, кто покидает ее навечно, используя легкую форму эмиграции. Это Юлик Вейс назвал уход в мир иной тяжелой формой. А потом уехал в Германию. И тоже врал. Говорил, как ему невыносимо плохо в Риге. Квартира, машина, дача в Юрмале, место в хозторге. Плохо?! Да просто шикарно! Юлика гнал страх. Страх перед возможной отправкой в зону. А он твердил о желании быть свободным духом. Трудится водителем в Дюссельдорфе, шлет сестре Вике посылки с джинсой и паровозиками для ее сына. Но продолжает лгать. В ФРГ ему много хуже, чем было в Союзе, а он пишет, как счастлив. Рабскую психологию быстро не вытравить. Нужны годы. Иногда и они не в помощь. Рома вспомнил одноклассника Сашу Боборыкина. Тот с детства слыл бунтарем. Закончил мореходку, начал ходить по Балтике на рыболовецкой посудине. Кораблик был недалеко от нейтральных вод, когда Сашка достал ракетницу и загнал весь экипаж в трюм. Двинул на Швецию. Боборыкина сгубило присущее многим советским людям разгильдяйство. К побегу он подготовился неважно. Не рассчитал количество солярки. Плавучая железяка встала. На горизонте замаячил катер погранохраны, а с ним и немалый срок. Сашке отгрузили десять лет строгача. Но он и в зоне не сломался.

Иногда и Рому посещали мысли об отъезде. Но вариант Боборыкина его не устраивал. Усмотрев в разделе «знакомства» несколько почти одинаковых объявлений, Рома задумался. «Молодая женщина, 30–62—168, познакомится для серьезных отношений с мужчиной 30–60 лет. Желательно евреем. Возможен переезд». По одному из таких объявлений Рома позвонил. Заплетающимся языком сказал, что у него в друзьях есть очень симпатичный еврей Боря Цейтлин, которого он может уступить за хорошие комиссионные. Хузина не поняли. Грубо послали. Рома подумал, а не написать ли объявление: «Молодой, интересный мужчина медленно погибает. Увезите меня отсюда куда подальше. Кубу и Северную Корею не предлагать».

– Долго ты еще будешь на деревья с умным видом любоваться?

– Андрюха, мне стало тоскливо. Эта амеба, Симодин, все настроение испохабил. Сижу вот и думаю. Может, свалить отсюда куда, а? В Штаты или в Германию, например.

– Полагаю, что этого делать не стоит. Ни тебе, ни мне.

– А вот почему? Объясни почему?

– Там нужно хорошо делать то, к чему мы с тобой плохо приучены, Рома. Там нужно работать. И мы не слесари, не токари, не плотники. Это им там себя найти легче. А мы журналисты, которые способны писать только на родном языке.

– Ну… Есть же альтернативные нашим, советским, изданиям. Есть радиостанции.

– А вот это уж точно не про меня. Как здесь ни херово, а в предатели записываться не собираюсь. Что касается газет и «вражеских голосов» – я пас.

– Ну да… Половину жизни врать здесь, чтобы оставшуюся ее половину врать там. Хотя… То на то и получается. Только географические координаты изменятся. И все же уехать мне хочется, Андрюша. Можно заявиться в пароходство, наняться моряком. А потом уйти в первое и последнее плавание.

– Рановато, думаю.

– Я про побег. У меня знакомый в пароходстве. Подсобит, если что. Другая жизнь, другие лица… Никакого тебе дефицита. Возьми этого бедолагу Шнапсте. Живи он в той же Голландии, давно бы увеличил себе хер вполне легальным способом и не знал бы горя.

– Мы бы и там нашли лазейку, чтобы в неприятности вляпаться. Продали бы какому-нибудь негру препарат для уменьшения хера. А вот интересно, Ром… Это правда, что у негров гениталии чуть ли не полметра? Валька Савин после поездки на Кубу рассказывал. Ему, конечно, верить себе дороже. Но говорит, что причиндалы у них просто огромадные.

– Андрюш, он что, совокуплялся там с неграми?

– При чем тут совокуплялся? На пляж ходил. И видел те самые радужные картины, которые ты Шнапсте расписывал. Про выпуклые плавки, взгляды женщин… А еще рассказывал, что от наших чернокожих друзей исходит очень специфический запах. В общем, после поездки на Кубу Валька стал таким же расистом, как и ты.

– Андрюша, если ты про случай с ходячим «рубероидом» – не надо.

Хузин опрокинул рюмку. Случай, о котором упомянул Марьин, он вспоминать не любил. В тот вечер решил побыть в одиночестве. Зашел в бар «Лира». Легкая музыка, красивые оконные витражи, атмосфера грусти. Через полчаса место напротив занял пьяненький негр.

– Здрьяйствуй! – проговорил африканец.

– И тебе здравствуй! – спокойно ответил Рома.

– Я хочу с тобой говорьить.

– А я не хочу. Извини, но настроения нет.

Баклажановый человек ярко блеснул улыбкой. Придвинул к себе Ромин коктейль, плюнул в него и рассмеялся. Рома тоже рассмеялся. Чуть привстав, впечатал в физиономию иностранного гостя мощнейший джеб. Плохо воспитанный собеседник с шумом грохнулся на спину, по-киношному задрав к потолку ноги. Роме удалось бежать. Бить можно было кого угодно. Кроме детей, стариков, женщин и негров. Нанести удар представителю вечно угнетаемой расы равносильно глумлению над вождями мирового пролетариата. Если за плюху в лицо соотечественника можно отделаться сутками или штрафом, то за удар товарища из дружественной страны грозил неминуемый срок. Рома взял отпуск за свой счет. В центре города не появлялся. Через несколько дней попросил Андрея сходить в «Лиру» и поинтересоваться обстановкой. Вышибала Нормунд хорошо знал обоих. Сказал, что переполох случился нешуточный. Допрашивали весь персонал, включая посудомоек. Простые обыватели негров не жаловали. В разговорах между собой называли не иначе как «черножопыми макаками». И поэтому все работники «Лиры» чуть ли не хором заявляли, что видели Хузина в заведении первый раз и не помнят, как он выглядит.

– Ром, у меня предложение, – перешел на другую тему Марьин. – Мы пока вроде как в состоянии, позволяющем вершить ратные подвиги. Давай отпишемся. Ты о самой поездке, а я интервью с председателем колхоза сделаю. Фамилию и регалии потом добью.

– Рядом девки, бутылка только наполовину выпита…

– Ром, у нас еще две ночи впереди и обратная дорога.

Хузин достал блокнот.

«День первый. В такие минуты чувствуешь особую гордость за нашу Родину. За наших тружеников, их достижения и подрастающую смену, готовую и дальше славить успехи великой страны. С первого перрона рижского Центрального вокзала отправляется „Поезд дружбы“ с десантом из руководящих работников пролетарского райкома партии и передовиков завода „ВЭФ“. Радостные оркестранты выдают первые аккорды „Прощания славянки“, с гордостью на лицах салютуют пионеры. Жены и дети машут улыбающимся отцам семейств. А в вагонах мы уже видим настоящее подтверждение лозунга: „Народ и партия едины!“ За одним столом – инженерно-технические работники и те, кто ведет нашу партию к новым свершениям. На скатерках появляется нехитрая снедь. Вареные курицы, яйца, огурцы, бутылки боржоми. Еще совсем немного – и этих людей ждет радушная встреча на вокзале городка Лимбажи, а потом два насыщенных трудовых дня в благоухающих яблоневых садах…»


Марьин задавал вопросы и сам же на них отвечал:

«Трудовому пути председателя лимбажского колхоза имени XXV съезда КПСС Яна Яновича Хуянова может позавидовать любой его коллега. Еще мальчишкой он бредил желанием стать полезным советскому сельскому хозяйству. Учился в школе, а после уроков бежал помогать старшим. Интервью с человеком интереснейшей судьбы мы и представляем вашему вниманию.

– Ян Янович, ваше хозяйство по праву считается одним из лучших в республике. В чем секрет успеха?

– Слагаемых много. Но прежде всего это направляющая рука партии, которая сплачивает наши ряды, позволяя добиться значимых успехов в деле сбора урожая.

– Рижский десант стал традицией. Что он для вас прежде всего?

– Прежде всего это рука. Рука помощи, без которой нам было бы трудно. Кажется, что два дня – это мало. Но за эти два дня наши шефы оказывают нам неоценимую помощь в сборе урожая яблочных культур…»

– Ром, а есть понятие «яблочные культуры»?

– Есть, Андрюша. Яблочная шамурла «Тайзелс» с бородатым алкашом в шляпе на этикетке. А еще кальвадос, который так любил Хемингуэй, но который нам попробовать, судя по всему, не суждено.


Когда до прибытия мини-состава в Лимбажи оставалось чуть более получаса, в купе зашел Малютка Джоки.

– Хе! А я думал, вы уже девушек окучиваете и ко второй полбанке приступили.

– Джоки, а мы решили байку сейчас написать. Неизвестно, в каком состоянии будем обратно возвращаться. И приезжаем аккурат к выходу Матвеича из отпуска.

– Правильно, Ромка. Но Матвеич вас все равно взгреет.

– А как обстановочка в святая святых? – спросил Марьин.

– Святая святых – это вагон с провизией, Андрюша. А в правительственной гостинице на колесах ничего особенного. Халдей ваш шустрит вовсю. Лебезит, улыбается. Симодин отвел меня в сторону и заговорщическим тоном сказал, что так было надо. Это он про инструктаж в плане поведения, гондон эдакий. Парочка партийных авангардистов уже изрядно весела. То есть все развивается строго в соответствии с канонами жанра.


Здание железнодорожного вокзала городка Лимбажи больше походило на игрушечный домик. Желтые стены, бурая черепица крыши. В свежевыкрашенных рамах блестели отдраенные стекла. На просторной площадке перед входом толпились встречающие. Репертуар местного оркестра не утомлял идейным подтекстом композиций. Музыканты играли веселенький марш. В центре пятачка вытянулась стойка с микрофоном. По бокам разместились колонки из местного Дома культуры и два вазона с цветами. Первым взял слово городской глава, товарищ Струпулис – высоченный мужчина с красным лицом и сизым носом. Хузин кивнул в сторону выступающего и вполголоса произнес:

– Наш человек, Андрюха. От загара и стыда так не краснеют.

– Но лицо доброе. А вот руки так, как у него, от волнения точно не дрожат.

Струпулис говорил о радости, показателях и новых прорывах. Микрофонную эстафету принял председатель пролетарского райкома партии Солодов. Сказал, что умножат и закрепят. За ним слово держали директор завода «ВЭФ» и главный по колхозному хозяйству.

– А вот интересно, хлеб с солью они уже выкатили, – ударился в размышления Андрей. – А что нужно поднести гостям по латышскому национальному обычаю?

– Поднос копченой салаки и ковш с домашней бормотухой, – нашелся Рома.

Малютка тяжело вздохнул:

– Ну что вы за суки, а? Я же просил оставить эти разговоры при себе.

– Джоки, мы всего лишь строим догадки. И делаем это вполголоса.

Малютка отошел в сторонку. После выступления партийно-колхозного официоза к микрофону засеменила высокая женщина в национальном латышском костюме. С радостью объявила о начале выступления детского танцевально ансамбля «Огненные ежики».

– Какой идиот им название придумывал? – не удержался Марьин.

– На этих землях издревле язычники жили. Первые поселения ливов именно здесь обнаружены. Зов предков. Все огненное. И главный тотем, и ежики, и вода, – пояснил Рома.

Сельские детишки задорно отплясывали под незамысловатый мотивчик. На лицах присутствующих застыло умиление. Исполнив два номера, запыхавшиеся танцоры раскланялись и скрылись за дверьми вокзала. Женщину в народном костюме сменил мужчина в дирижерском фраке.

– Господи, только не это, – взмолился Рома.

– Сюрреализм латвийской глубинки. Мужчина во фраке на железнодорожном вокзале. Это как ананасы в томатном соусе…

Разведя руки в стороны, хормейстер вскинул подбородок и объявил о начале выступления хора мальчиков «Селга». Выстроившись в два ряда, детишки огласили округу мелодичными завываниями. Андрей не унимался:

– Хор, наверное, в честь радиоприемника назвали. Поют так же хреново, как он вражеские голоса ловит.

– Они не поют, а воют. Просто нам с тобой не понять высокую эстетику таких песнопений. Помнишь, ко мне друзья из Еревана приезжали? Светкина подруга, Андра, та, что из консерватории, решила помочь с культурной программой. И повезла на Праздник песни…

– Помню, ты рассказывал. После третьей песни твои армянские друзья впали в состояние транса, а какой-то Гагик потом всю ночь этой Андре мстил. Рома, а пойдем-ка лучше в вагон. Кажется, это надолго.


Проходя по коридору, Хузин увидел Калвитиса. Главред «Сельской жизни» жадно вгрызался в бутерброд с ветчиной. Рома остановился и, немного подумав, обратился к жующему:

– Товарищ Калвитис, приятно кушать.

– Спасибо, – с трудом выговорил толстяк.

– Товарищ Калвитис, а вы знаете, что каждую секунду в странах Африки умирает несколько детей? Они пухнут от голода.

Едва не подавившись, Калвитис отер салфеткой поблескивающие от жира губы:

– А к чему вы это сейчас сказали?

– А к тому, что есть такое замечательное слово «солидарность». И если вы хоть денек побудете солидарны с голодающими детишками Нигера или Сомали, то значительно улучшите свое духовное и физическое здоровье.

– Хузин, кажется, так звучит ваша фамилия? А вы знаете, товарищ Хузин, сколько людей умирает ежедневно от пьянства и алкоголизма? И не в Африке.

Андрей оттащил Рому, когда тот пытался зайти в купе.

– Ром, ну хватит ерундой маяться! Ты же Малютку подставить можешь!

– Он мне категорически неприятен. Если я ему физиономию не отрихтую, буду считать наш вояж пустым и никчемным. Все отвратительно, все! И рожа, и фамилия дефекационная. И ест он мерзко.

– Рома, у нас проблемы. Много проблем. Обманутый официант с хером, который никогда не вырастет. Впереди рандеву с Матвеичем. Твой разлад с Зоей… Ром, пообещай мне, что Калвитиса не постигнет участь негра из «Лиры».

Хузин поклялся, что травмировать соседа по вагону не станет. Пока юные хористы испытывали терпение собравшихся на перроне, Рома с Андреем успели выпить по две рюмки. Пение стихло. Друзья вновь появились у импровизированной сцены. Малютка Джоки общался с интересной дамой. Возраст около полувекового, облачена в строгий костюм пиджак-юбка. Малютка, поддакивая, кивал головой. Пассажиры из вагона для привилегированных размещались в новеньком «Икарусе». Закончив беседу, Джоки подошел к Роме с Андреем.

– Джоки, что за сексуальная фурия, словам коей ты внимал? – поинтересовался Рома.

– Фурия отвечает в горкоме за культуру. Антонина Ульяновна Жмакина зовут.

– И в каком купе едет эта пышногрудая бестия?

– В четвертом. Почему спрашиваешь, Ром?

– Нравятся мне такие. В этом возрасте они стараются воплотить все свои тайные желания. Ты ее берешь во все числительные и знаменательные, а она между стонами отрывками из «Руслана и Людмилы» голосит.

– Рома, прекращай, Рома! Ты же меня под нож пустить можешь. Забудь о Жмакиной. Я сейчас обрисую дальнейшую программу. Товарищей повезут на банкет. Часть из них заночует в охотничьем домике для гостей. Остальные вернутся поздно. Я сказал, что остаюсь для поддержания порядка и дисциплины. Другие участники развлекательно-трудового турне могут знакомиться с местными достопримечательностями.

– Джоки, а какие в этом городишке могут быть достопримечательности?

– Ром, здесь население около десяти тысяч. Наверняка есть чем себя занять. В магазины заглянуть можно.

– Нафталином подышать?

– Почему? На периферии снабжение всегда лучше, чем в Риге. У меня знакомый с месяц назад заехал в какой-то городишко неподалеку от Елгавы. Зашел в сельпо за сигаретами, а там все в одном котле. Резиновые сапоги, килька в томатном соусе, погремушки с зелеными медведями и красными уточками. Смотрит, джинсы лежат «Wild Cat». Он подумал, галлюцинации. Спросил у продавщицы не по талонам ли и сколько пар в наличии. Оказалось, еще шесть осталось, и никаких талонов не надо. Он ей конфеты, шампусик – и в Ригу за деньгами. Через два дня полтыщи целковых чистого навара на карман.

– Еще одна байка а-ля ковер с великим Мао, – прокомментировал Рома. – Знаем-с. Про японские телевизоры шириной с сигаретную пачку, французские духи и выигрыши «Волги» в лотерее «Спринт» божьими одуванчиками на излете. Ладно, а на завтра какой распорядок?

– Завтра в девять за нами приедут автобусы и повезут в сады. А про джинсы – чистая правда.

– Хорошо. Пусть будет правда. И послезавтра в девять тоже приедут автобусы и тоже повезут в сады? – с недовольной интонацией спросил Марьин.

– Угадал. Но ты, Андрюша, сам все прекрасно понимаешь. Работать нам там вряд ли придется. Единственная проблема – ранний подъем.

– В состоянии похмелья это проблема номер один, – подвел итог Хузин.


Поблизости с вокзалом располагался небольшой рынок. Местные крестьяне торговали картошкой, солеными огурцами и яблоками под крытым шифером навесом из наспех сваренных железных рам. На облезлой краске покосившегося стенда выгорали афиши. В пятницу и субботу Дом культуры приглашал на танцы от диско-студии «Фанта». В кинотеатре крутили фильмы «Пираты двадцатого века» и «Гонщик серебряной мечты». Старых дев радовали объявления курсов кройки, шитья и вязания. Увидев репертуар кинотеатра, Рома оживился:

– Малютка, мы же с Андрюхой ради хохмы на «Танцора диско» зарулили в «Палладиум».

– Я с вами после «Каскадеров» в кино не ходок.

– На этот раз было веселее. Пошли на дневной сеанс. В зале прыщавые прогульщицы уроков, несколько молодых бездельников и целая армия старушенций, вооруженных носовыми платками. Сидим, «Моку» из горла потягиваем, смеемся в ладошки. И на сцене, где мамашу Джимми высоким вольтажом к «Стратокастеру» приварило, наш веселый друг Андрюша хватается за голову и начинает голосить: «Нет! Я не верю! Спасите эту несчастную женщину! Сделайте же что-нибудь, о бездушные варвары! Искусственное дыхание, массаж сердца, клизму, в конце концов! Хинди руси бхай бхай!» Все поначалу подумали, что у Андрюшеньки на фоне разыгравшейся кинотрагедии мозговое помутнение. А когда поняли, что он так шутит, обстановка накалилась. Бабульки кобрами зашипели, палочками начали зловеще постукивать… Пришлось пересесть на другой ряд. Но там еще веселее стало. На экране кричат: «Пой, Джимми, пой!» А наш Андрюшенька поддерживает, болеет за танцора. Орет: «Пой, бл. дь, Джимми! Пой, как Лещенко и Оззи Осборн! Пой, как Роза Рымбаева, бл. дь, Джимми! Не обламывай, пой!» Угомонился, когда билетерша сказала, что в ментовку позвонит.

– Было дело. А вообще, конечно же, извращение полное. В дневное время пить из горла ликер, да еще и на индийском фильме, – вздохнул Марьин. – До сих пор стыдно.


Таких городков, как Лимбажи, в Прибалтике много. Двух-трехэтажные домишки еще довоенной постройки, притулившиеся на мощеных улочках. Зеленые парки с красивыми аллеями. Небольшие церквушки и костелы. На окраинах – частные особняки с ухоженными газонами и «жигулями» у ворот. Горожан, оказавшихся здесь впервые, хоть на мгновение, но посещает желание остаться. Забыть о спешке, бытовых неурядицах, столичном ритме. Бывало, Рома задумывался о возможном переселении в провинцию. Особенно в моменты, когда его мучило моральное похмелье. Когда взгляды всех прохожих казались осуждающими, светофоры слепили глаза, а машины так и норовили выехать на тротуар, чтобы сбить его, Рома видел домик красного кирпича, увитую плющом веранду, светлый кабинет с массивным столом. На нем – ворох бумаг и пишущая машинка. За окном слышны детские голоса, из кухни доносится запах жаркого, магнитофон звучит голосом Роберта Планта. Иногда такие картинки проступали в сознании настолько явственно, что Рома переставал слышать шум улицы, голос Андрея и упреки Зои. Но Рома отлично понимал, что все эти мечты неосуществимы. Через неделю он заскучает по уютным рижским барам, шумным компаниям и флирту, быстро перетекающему в постельные отношения.


Малютка Джоки, хорошо разбирающийся в истории, увлеченно рассказывал о Лимбажи. О поселениях ливов, старинном названии Лемзал и замке крестоносцев. Поведал о том, что именно в этих краях долгое время жил барон Мюнхгаузен. Любящий поспорить Марьин категорически отказывался в это верить, доказывая, что титулованный врун вообще персонаж вымышленный. Пока Малютка пытался доказать обратное, Рома заметил расположившийся на противоположной стороне улицы магазин. Над зеленой вывеской «Промтоварный магазин» желтело название «MARA».

– А они тут романтики. Промтоварный – он и есть промтоварный. А они ему имя женское дали. И не самое противное.

– Уверен, что сейчас что-нибудь интересное прикупим. Андрюше все равно не докажешь, что Мюнхгаузен – персона вполне реальная. Что жил, охотился, любил женщин, врал и веселился.

В магазине пахло резиной, стиральным порошком и сыростью. На прогнувшейся вешалке собирали пыль кривые швы мрачноватых костюмов. Зимние куртки с капюшоном походили на пластмассовые скафандры. В хозяйственном отделе лежали мотыги, медные тазы и черные поливочные шланги, напоминающие дохлых гадюк. Полноватая женщина нехотя поднялась с табуретки, опершись пухлыми руками об исцарапанный прилавок. Рома увидел открытую коробку ярко-синего цвета. Картонка покоилась в окружении страшноватых сандалий и перчаток из мешковины. В ней лежали дутые сапоги. Настоящие дутики шведской фирмы «Карлссон». Цены у фарцовщиков на такую обувку были запредельными. В магазине «MARA» они стоили всего двадцать рублей. Поздоровавшись с продавщицей, Хузин робко спросил:

– Скажите, а сорок третий размер есть в наличии?

– Это и есть сорок третий, – громко ответила женщина.

– А сколько еще пар есть?

– Только эта осталась.

– Феноменальное везение! – выпалил Марьин. – Одна пара, а размер твой, Ромка.

– Заверните мне, пожалуйста, – вежливо попросил Хузин.

Женщина недовольно хмыкнула:

– Так они на одну ногу. На левую. Или у вас со зрением плохо?

Определение парности дутых сапог понятие несколько абстрактное. Различить их можно только при ближайшем рассмотрении.

– То есть… То есть как это на одну ногу? – с трудом выговорил Рома. – У меня две ноги. Две полноценных ноги, которые я хочу обуть.

Не успела женщина ответить, как помещение наполнилось громким хохотом. Малютка гоготал, облокотившись о стену. У присевшего на корточки Марьина из глаз текли слезы.

– Молодой человек, я вам еще раз повторяю. Оба сапога на одну ногу. На левую ногу.

Рома отказывался верить в сказанное:

– Это же шведские сапоги! Дефицитные шведские сапоги! Вы хотите сказать, что в Швеции живут одни инвалиды? Или шведы думают, что у нас живут одни инвалиды?

– Рома-а-а! Это они за наши подводные лодки в их прибрежных водах, на которые им лосось жалуется, – истерил Джоки.

– Я ничего не думаю, – с раздражением ответила женщина. – Всего было десять пар. Девять нормальных, а одна бракованная.

– Неслыханная удача! И что?.. Что, в вашем чудном городке не нашлось двух одноногих?

– Двух одноруких алкоголиков с пилорамы знаю, но перчаток на одну руку еще не завозили. И заканчивайте балаган. Это промтоварный магазин, а не театр.


Рома пустился в длинный монолог. Наличие всего двух, давно знакомых ему зрителей не смущало:

– Скотство, замешанное на идиотизме! Продавать обувь на одну ногу! Не отдать ее в дом инвалида, не списать! А цинично выложить на прилавок, чтобы лишний раз показать народу свое к нему отношение. Хотите носить модные сапожки? Носите, ущербные! Втисните свою правую ногу в левый сапожок, мучайтесь, страдайте и осознавайте свою убогость. Инквизиторы!!! Скоро они, суки, будут пиджаки с одним рукавом продавать, брюки с одной штаниной, шляпы только с полями и без верха. Страна кровяной колбасы и напитков из цикория, которые одной чашкой способны убить столько лошадей, сколько не убьет даже тонна никотина.

– Рома, прекрати капризничать. Мы приехали сюда не за обувкой. Если дутики для тебя фетиш, то я обещаю, зимой ты будешь месить грязь рижских улиц именно подошвами фирменных «луноходов», – пообещал Джоки.

Увидев неподалеку костел, Малютка решил зайти. В Риге он на такие подвиги не решался, слишком высока вероятность быть замеченным. Присев на массивную скамью с высокой спинкой, Рома полушепотом проговорил:

– Почему у католиков во время службы можно нормально присесть, а у нас в церквах нужно стоять?

– Наверное, потому, что мы ленивее католиков. А лень – грех.

– Может, перейти в католицизм? Я буду называть тебя Андрэ, ты меня – Ромуальдом.

– И что изменится? От того, что начнем креститься слева направо, мы станем лучше жить?

– Почему нет? А потом… у нас появится еще один папа.

Джоки, припав на колени, молился. За здравствующих и усопших родных. За грешников и грешниц. И за свое успешное будущее, которое ему мог дать только комсомол и партия. Джоки знал, что большинство номенклатурщиков веруют в Бога. Хранят в секретерах и шкафчиках иконы, знают «Отче наш», как историю партии. Одни молят Господа сохранить вечность идей коммунизма. Другие просят Ео ускорить крах системы.

Из костела троица перекочевала в ресторан при городском универмаге. После бутылки «Столичной» и салатов с аналогичным названием друзья отправились побродить по развалинам древнего замка. На этом осмотр провинциальных достопримечательностей был закончен.


Поезд успели отогнать на запасной путь. Вдоль поблескивающих под лучами заходящего солнца вагонов прогуливались трудовые десантники. Небольшая компания расположилась у густого кустарника. Распевали под гитару песни о молодости, надежде и заснеженном вездеходе. На байковом одеяле с розовыми оленями млел нехитрый провиант и грелась водка.

В вагоне было тихо. Проходя мимо купе Калвитиса, Рома заглянул в приоткрытую дверь. Любитель съестного храпел. Массивная голова покоилась на сложенных по-детски ладошках. Подобно еще не застывшему желе, пульсировал второй подбородок. Хузин усилием воли подавил в себе желание вылить на голову спящего бутылку лимонада. В соседнем купе ребята с латвийского телевидения увлеченно резались в карты под русские матерки. Утомленные прогулкой друзья решили вздремнуть.

Пробудилась троица от звонкого смеха и громкой музыки. Все пишущие, снимающие и фотографирующие вернулись из похода по городу. Открыв о кромку стола бутылку минеральной, Джоки жадно прильнул к горлышку. Утолив жажду, перешел к мыслям вслух:

– Сколько в государстве воистину светлых умов… И бомбы изобрели, от которых весь мир трепещет. С космических орбит не слазим. Образование даем лучшее на планете… А универсальную водку изобрести не можем. Как будто сами ученые мужи не пьют.

– Что значит «универсальную»? – зевая, спросил Рома.

– Ту, что без последствий для духовного и физического состояния человека. Я бы назвал ее «Утренняя свежесть». Просыпаешься, а голова не болит. Язык не прилипает к нёбу, мир кажется еще красивее, нежели в состоянии грогги.

– Может, ее уже давно изобрели. Как и пилюли для увеличения хера, – предположил Марьин.

– И почему же не пускают в массовое производство?

– Джоки, если такой эликсир начнут выпускать, в СССР лечебно-трудовых профилакториев будет больше, чем детских садов и школ, вместе взятых.

– И перед Богом спокойнее, – развил тему Рома. – Алкоголизм – грех. И жестокое похмелье можно отнести к его частичному искуплению. Оставшуюся часть искупим перед Господом на небеси.

– Да… Как подумаешь об этом, сразу начинаешь жалеть, что не стал атеистом, – грустно проговорил Малютка Джоки. – Я пойду товарищей из ИТР проведаю, а вы чего-нибудь поесть принесите. И поесть, и попить.


Инженерно-технические работники играли в города, перепевали бардов Никитиных и особых опасений своим поведением не вызывали. На появление Малютки Джоки они не отреагировали, но Малютка призвал к вниманию и толкнул небольшую речь. Говорил о сознательности, яблоках, раннем подъеме. На предложение выпить не откликнулся. После небольшого ужина в компании друзей, Кристины Пузанкиной и ее подруги Наташи Хузин отправился к головному вагону. Еще в Риге Хузин обратил внимание на симпатичную проводницу по имени Юля. Средний рост, каштановые волосы, фигурка ладная. Отдавалась она искренне, с улыбкой и полузакрытыми глазами. Досконально знала позиции, удобные для ограниченного пространства. Рома обещал зайти еще.

Журналисты выходили на финишную прямую. В коридоре две неуклюжие пары старались подражать балету «Фридрих Штат-Палас». Несколько купе были закрыты. Малютки с Пузанкиной в вагоне не оказалось – Джоки увел девушку в близлежащую рощу. Наташа сидела на коленях Андрея и, мотая головой, вела дуэль на языках. Перекатывая губами сигарету, Рома вышел в тамбур. Открыв дверь, резко остановился, приложив ладонь к левой стороне груди. Зубы впились в фильтр, глаза стали большими. На пластмассовом ящике из-под пепси-колы восседала спящая женщина лет тридцати пяти. Над взъерошенными волосами застыла красная рукоятка стоп-крана. Полурасстегнутую зеленую блузку придавливал к груди фотоаппарат «Зенит». Ноги дамы были неприлично раздвинуты, а из-под задранной юбки виднелся небольшой островок растительности. Левая рука фотокора подпирала затылок. В правой замер большой огрызок свиного рулета.

– Натурщица, бл. дь… – вымолвил Рома, выходя из тамбура.

Андрей с Наташей заканчивали прелюдию, увалившись на узкую полку.

– Андрюша, хватит лизаться. Вставай, помощь нужна.

– Рома, ну… ну тебе не совестно, а?

– Пошли-пошли. В тамбуре раненый боец Люся Блиндюк.

Раскачиваясь, Марьин двинулся вслед за другом. Наташино желание помочь осталось незамеченным. Увидев Люсю, Андрей поморщился:

– Таких раненых бойцов на фронте наверняка бросали.

– Это, прежде всего, наша коллега и женщина, которая в трудную минуту не отказала тебе в половой близости, – напомнил Рома.

– Эта коллега в прошлом году так ужралась на прогулочном пароходике, что выпала за борт и была чудом спасена. И все это видели юные пионеры.

– Берем за подмышки, Андрюша, – Рома напрягся.

– Рома, они у нее от пота мокрые. Ты же знаешь, какой я брезгливый.

– Ну что поделаешь. Не бреет Люсьен подмышки. Хочет быть естественной. Водкой потом руки ополощем.

– После такого лучше святой водой.

Не открывая глаз, Люся замычала. Разомкнув сухие губы, нараспев произнесла:

– Юра-а… То-о-олько не в меня.

– Сила внушения и возможность растянуть удовольствие в пространстве и времени. Женщина-уникум, – кряхтя, произнес Рома.

У железнодорожной кельи Калвитиса Хузин дал команду «стоп». Айгар был поглощен любимым занятием. На сей раз челюсти дробили бутерброд с копченым угрем.

– Товарищ Калвитис! Наша коллега Люся Блиндюк попала в незавидную ситуацию. Видите, как быстро женщина может потерять человеческий облик. Придется взять оступившуюся даму на поруки.

– Хузин, ну мне и вправду надоела ваша наглость. На второй нижней полке спит Эйнарс Репше. Он скоро вернется.

– Сумасшедший с радио? Ничего, поспит на верхней. Очередное падение на его психику не повлияет. А потом… Посмотрите, какое бесплатное приложение к Люсе! Вы ведь не откажетесь от доброго куска свиного рулета, Айгар?!

– Хузин, унесите эту опустившуюся женщину к себе в купе. От нее дурно пахнет. Иначе я буду жаловаться.

– Чувствую, жаловаться придется мне. Рассказать товарищу Йозефу Колодяжному о вашей несознательности и эгоизме. И еще неизвестно, кто стоит на ступень выше. Вы, воплощение чревоугодия, или эта несчастная.


Транспорт с отдохнувшими в охотничьем домике сопровождала машина ГАИ. Для торжественности момента на крыше «жигуля» работали две мигалки. В толпе прибывших шел к поезду и Гвидо Шнапсте. Окликнув официанта, докуривавший у ступенек вагона Рома пригласил заглянуть на рюмку-другую. Гвидо сказал, что ему нужно переодеться, и обещал зайти. К столу принес бутылочку бальзама. Пожелав всем доброго вечера, с улыбкой произнес:

– Надеюсь, теперь мне пить можно, товарищи журналисты?

– Гвидо, зачем поминать прошлое? – ответил вопросом Рома.

– Увы… Для меня это еще настоящее, Роман.

– Прошлое, Гвидо, – поддержал Хузина Малютка Джоки. – Еще какое прошлое. И мой удар курицей по вашей физиономии… то есть по лицу, за который я хочу извиниться. И не совсем удачная шутка моих друзей… Все это в прошлом, Гвидо. А в настоящем – тост. Тост за нашу дружбу в будущем! Прозит!

Донышки небольших рюмок взметнулись к потолку. Руки потянулись к столику, ломящемуся от закусок. Кристина принесла фотоаппарат и объявила, что будет делать снимки не для редакции. Андрей и Рома позировали, корча смешные рожицы. Малютка Джоки снялся на пару с улыбающимся Гвидо и сидящей посередине Натальей. Водку начали смешивать с бальзамом. По своей коварности этот коктейль не уступал почитаемому в народе «ершу».

– Гвидо, скажи честно, старина, ты точно на нас не в обиде? – хлопая по плечу Шнапсте, интересовался Рома.

– Ну трудно сказать. Немного, конечно, поостыл.

– То есть… Проехали, да? Теперь дружба и понимание, да?

– Именно дружба и понимание, Роман.

– Правильно, Гвидо. Плохой мир лучше хорошей войны. За нашу дружбу!

– За дружбу! Роман, только есть одно «но». Денежки вам все равно придется мне вернуть.

Никто такого финта от Шнапсте не ожидал. Первым отреагировал Малютка Джоки:

– Вернуть? А еще разок тебе по моське куриной ляжкой не ввернуть?

– Товарищ Колодяжный, зачем все заново сводить к рукоприкладству? Меня подло обманули. И этим выездом на обслуживание партийных «шишек» все грехи передо мной не замолить.

– А ты не Господь Бог, чтобы пред тобой грехи замаливать, – вспылил Малютка.

– Странно от комсомольского вожака такое слышать.

Хузин мастерски перехватил кулак Малютки и в следующее мгновение взял с него слово больше на Гвидо не замахиваться. Девушки, предчувствуя недоброе, с извинениями удалились покурить.

– Гвидо, а если мы откажемся возвращать вам и половину из этих проклятых 660 рублей? – спросил Марьин.

– И по какой же причине?

– Из принципа.

– Но если вы такие принципиальные, почему не хотите исправить свою ошибку?

– Ошибка, безусловно, была. Но был и розыгрыш, – возразил Рома.

– Хорош розыгрыш. У меня жопа теперь на стеклышки детского калейдоскопа похожа. Член каким был, таким и остался. А кто мне восстановит нервную систему?

– Вера в победу идей Коммунистической партии Советского Союза. Гвидо, прошу тебя как настоящий комсомолец и просто товарищ. Даже требую. Угомонись, – попытался урезонить Гвидо Малютка. – Мы выставляем тебе кабак с варьете, пьем с тобой на брудершафт, устраиваем ночевку с добрыми и сознательными девушками, а ты снимаешь все претензии.

– Никаких претензий я снимать не собираюсь. Пусть платят по 50 рублей в месяц, и мы в расчете.

– Гвидо, кебенизируйся отсюда. Ты меркантильный и злопамятный человечишко. Именно человечишко. Поэтому и вместо х. я у тебя пестик.

– Не ожидал от вас, товарищ Колодяжный. Впрочем, скажи мне, кто твой друг…

Вослед выходящему из купе Шнапсте полетел домашний тапок Малютки.


Ночь прошла относительно спокойно, если не считать приставаний Люси Блиндюк к радиоведущему Эйнару Репше: пробудившись, она выпила водки и просила спавшего на второй полке Эйнара овладеть ею. Худощавый латыш, вытащив клетчатый платочек, долго тер линзы очков, а затем разразился матерной тирадой. Уразумев, что сексуальных приключений оставшиеся до подъема часы не принесут, Люся, не раздеваясь, уснула.

Динамики ожили голосом Эдуарда Хиля. Проводница сообщила о запрете на пользование туалетами, предложив воспользоваться вокзальным клозетом. Шурша газетами, народ потянулся в сторону березовой рощицы. Лица трудовых десантников могли украсить любую доску позора с надписью «Нашему коллективу стыдно за вас». Рома успел сбегать в киоск «Союзпечати». Купил почтовый конверт. В углу прямоугольника к финишу мчались два конькобежца с багровыми лицами.

– Андрюша, а ты можешь амурчика нарисовать?

– У меня руки дрожат.

– Выпей – и перестанут. Вот тебе конверт. Нарисуй на нем амурчика, целящегося в сердце.

Марьин быстро нарисовал ангелочка. Стрела получилась гнутой. Крылья больше походили на вороньи. Выражением лица ангелочек смахивал на дебила.

– Андрюш, великолепно. Но одной детали не хватает.

– Колчан подрисовать?

– Нет. Подрисуй ему пипиську. Ма-а-ленькую такую пимпочку.

– Рома… Опять все вокруг хера вертится? Надоело…

– Андрюша, дорисовывай. Ты когда-нибудь видел ангела без пиписьки?

– Я, слава тебе господи, ангелов еще в свой жизни не встречал. Рановато мне. Кому письмо, Рома?

– Проводнице из спецвагона.

– Такой пошлятины я от тебя не ожидал…


Путь к яблоневым садам занял не более получаса. Опухшая активистка вносила в поездку нотки творчества. Стоя в проходе автобуса, она осипшим голосом призывала:

– А теперь нашу походную, товарищи!

Похмельные голоса затягивали песню «Когда мои друзья со мной». Чрезмерное усердствование на припеве про снег, зной и дождик проливной заставляло дрожать стекла автобуса. Готовых к битве за урожай десантников встречало колхозное руководство. После напутствия славно потрудиться на благо Родины отряд вооружился деревянными ящиками и приступил к сбору плодов. Неподалеку белели накрытые столы для почетных гостей. Быстро сориентировавшись, Рома с Андреем расположились на склоне небольшого канала. Проснулись они через два часа. Долго вертели головами, жмурясь от яркого солнца.

– Знаешь что, Андрюша?

– Знаю, Ром. Нам здесь делать абсолютно не хера.

– Вот это и есть телепатия.

За окошечком лимбажского почтамта листала журнал молоденькая девушка. На попытки Хузина познакомиться отреагировала короткой фразой: «У меня есть муж Марцис». Рома заметил, что для Риги имя это в людской среде редкое, но двух котов и одного сеттера по имени Марцис он знает. Девушка попросила зайти в кабинки и начала соединять с Ригой.

– Зоюшка, привет, олененок мой!

– Рома, не надо пошлости. Оленят, рыбок и прочую живность прибереги для юных потаскух.

– Зоя, давай не будем обострять. Тихий город, цветущие яблони, женщины заняты семьями и уборкой урожая.

– И в Лимбажи царит сухой закон, да?

– Нет, не царит. Но мы с Андреем отказались даже от пива.

В трубке раздался звонкий хохот.

– Зоя… Мне без тебя тоскливо. Я скучаю.

– Рома, стоит тебе ненадолго покинуть Ригу, как ты начинаешь скучать.

– Все от дурных мыслей. А вдруг я тебя больше никогда не увижу?

– Это не от дурных мыслей. Это от морального похмелья, Ром.

– Зоя. Я позвонил, чтобы просить прощения и мириться.

– Рома, какой же ты спекулянт… Не пей, Рома. Понедельник у вас будет тяжелее обычного.

В соседней кабинке Андрей вел беседу со Светой:

– Светочка, просто чудный город. Обязательно съездим сюда с дочей.

– Ты там не шалишь, Андрюша?

– Света, не шалю и не думаю. Яблок уже домой набрал. Сейчас вот с Ромой пойдем в музей местный сходим, а потом сядем за материал.

– Я уже тебя и сглазить боюсь, Андрюшенька.


Проведя языком по желтоватой треугольной каемке, Рома запечатал конверт. Оставив читающего Андрея в купе, отправился к Юле. Пока девушка сбивчиво благодарила за коробку конфет и букетик полевых цветов, Рома освобождал ее от форменной одежды. Его давней мечтой был половой акт с женщиной-милиционером, но с дамами при звании Хузин связываться боялся. Кричала Юля громко и безудержно. Иногда перемежала стоны «еще» грубыми словечками. В тот самый момент, когда Рома сбрасывал вторую порцию глюкозы, по вагону поплыли звуки аккордеона. Проверив, закрыта ли дверь, Хузин выговорил, тяжело дыша:

– Впервые в жизни в честь моего оргазма звучит столь торжественная музыка.

– Не бойся. Этот гармонист на недомогание утром сослался. А как все уехали, тут же пить начал. Он все равно ничего не соображает.

– Я даже знаю, кто это.

Тем временем Симодин перешел к пению:

Отцвели уж давно хризантемы в саду,

Но любовь все живет в моем сердце больном…

Нежно поцеловав Юлю, Рома вышел в коридор, вытаскивая из заднего кармана джинсов конверт с ангелочком…

Зайдя в купе, Антонина Ульяновна Жмакина с расслабляющим вздохом опустилась на полку и обратилась к своей соседке по купе:

– Встречают превосходно, Светочка. Чувствуется – хозяйство на подъеме.

– И не говори, Тонь. Умеючи подготовились. И наелись, и насмеялись вдоволь, – рука Светланы потянулась к столику. – Тонь, а тебе тут конвертик. И никак с любовным посланием. Глянь, амурчик какой.

Женщина с хохотом протянула конверт Жмакиной.

– Никак Симодин, идиот, глупость какую накропал, – с усмешкой произнесла Антонина Ульяновна, вскрывая прямоугольник.

По мере прочтения эпистолы лицо женщины становилось все пасмурнее. Дочитав до конца, Жмакина резко привстала и вышла из купе. Через минуту она энергично вышагивала по коридору в сторону тамбура. Следом за ней семенил Гвидо Шнапсте.

– Вы что себе позволяете, а?! – потрясая листиком перед лицом Гвидо, шипела Жмакина. – Вы что о себе возомнили, романтик хренов?

– Я ничего себе не позволяю. И ничего о себе не возомнил, – лепетал, заикаясь, испуганный Шнапсте.

– Мне, замужней женщине, члену партии, присылать такую пошлость?!

– Я вам ничего не присылал, товарищ Жмакина. И не думал даже ничего присылать.

– И писали эту гадость тоже не вы? – Жмакина вложила листик в руку Гвидо. – Читайте-читайте. Может, вспомните, как в алкогольном угаре писали вот это!

Гвидо прильнул к бумаге.

Милая Антонина! Долго собирался с мыслями, терзающими душу мою, и все же решил написать. Стоило мне первый раз увидеть Вас, как понял, что сердце мое надолго покой потеряет, и душа станет томиться в муке. Потому как никого прекрасней Вас, милая Антонина, мне встречать не доводилось. Глаза Ваши изумрудные, страстью наполненные, носик вздернутый, губки чувственные и влекущие. Так и вижу, как мы сливаемся в горячем поцелуе, а руки мои ласкают плоть Вашу роскошную. Скользят по талии, по бедрам крутым и упругим и снова взмывают ввысь, чтобы почувствовать пламя груди манящей. Старался заснуть, а видел глаза, пеленой затуманенные, и слышал стоны страсти. Чувствовал, как все крепче напрягается мой длинный и тяжелый таран, чтобы пронзить два лепестка, способных утолить влагой его жажду. А во сне Вы мне явились наездницей. Настоящей амазонкой, которая привыкла брать все. Видел я, как под Вами обнажается мой длинный, блестящий скакун, дарящий удовольствие. И снова эти стоны и крики блаженства. А он продолжает рваться в бой, поражая своими размерами и выносливостью. И раскаленные фонтаны цвета млечного пути бьют внутри волшебного грота. Антонина, люблю Вас и желаю. Хотя… Какие шансы у простого официанта быть удостоенным хотя бы капельки внимания со стороны такой женщины?

С любовью. Гвидо. Лимбажи. 14.35.

Покусывая губы, Шнапсте отер выступившие на лбу капельки пота. Глаза его бегали, руки дрожали. После небольшой паузы он еле слышно вымолвил:

– Это же маньяк какой-то писал, товарищ Жмакина.

– И похоже, что этот маньяк стоит передо мной. Маньяков годами ловят, а здесь вот сам сдался, можно сказать.

– Здесь все не мое… Почерк не мой. Писать я так никогда не умел. Какие струи, какие тараны?..

Антонина Ульяновна и подумать не могла, что в ее душе проснется жалость к этому человеку. Но вид Шнапсте никакого другого чувства не вызывал.

– Гвидо, а вы представляете, как это письмецо может переменить всю вашу жизнь?

– Догадываюсь, Антонина Ульяновна, догадываюсь… Только письмецо это не мое. Хоть убивайте меня, но не мое оно.

– Семья у вас есть?

– Конечно, – соврал Гвидо. – Жена, две дочки маленькие.

– Жена, две маленькие дочки и глава семьи, потерявший стыд. Идите, Гвидо. И не пейте, раз не умеете. Нарвались бы на другую, и неизвестно, чем бы все это для вас закончилось.

Рассыпаясь в благодарностях, Шнапсте покинул тамбур. Стрельнул у Юли сигарету и попросил ее выйти из вагона.

– Юля, скажи честно. Кто сегодня в вагон приходил, пока мы на выезде были?

– Никто не заходил. Симодин пьяный на своей гармошке наяривал. А кроме него и меня, в вагоне никого не было. Да и кто зайдет, если ключи от вагона постоянно в моем кармане?

– А высокий брюнет и его дружок блондинистый среднего росточка, из журналистов, не крутились поблизости?

– Говорю же – нет. А что случилось, Гвидо?

– Пока ничего.

В том, что это проделки Хузина с Марьиным, Шнапсте не сомневался. Такой слог он встречал только в книжках. А упор в письме сделан на описание длины члена. Додуматься до такой паскудной выходки могли только они. И все в отместку за желание возместить хотя бы часть ущерба. Гвидо прикидывал, что ему делать дальше. Пойти к Жмакиной, указать на виновников и попросить сверить почерк? Но вполне возможно, что они попросили написать письмо кого-нибудь из итээровцев или из своих коллег. Не станут же брать образцы почерка у всего поезда. В какой-то момент несчастному захотелось пойти прямиком к обидчикам, но на этот раз он и действительно был готов прирезать обоих. Сорваться и уехать в Ригу – поступок глупый и безрассудный. Оставалось ждать финала поездки и давить в себе злость. Гвидо мочился на сложенную неподалеку от путей горку шпал и, закинув голову к небу, мысленно клялся во что бы то ни стало отомстить Хузину с Марьиным.


А через время он, улыбаясь, разносил тарелки с деликатесами и графинчики со спиртным. Самому есть не хотелось. Было желание напиться и заснуть. Когда Гвидо обслуживал Жмакину, показалось, что Антонина Ульяновна подмигнула ему. Он тут же постарался убедить себя, что у него галлюцинации на почве нервного срыва. Или у Антонины Ульяновны нервный тик. Но когда он принес женщинам графинчик с клюквенной наливкой, Жмакина подмигнула Шнапсте по второму разу. На сей раз Гвидо ответил взаимностью. Настроение немного улучшилось. Ложь во спасение. Не скажи про несуществующих дочек и жену, все могло пойти по другому сценарию. А женщина оказалась с душой, с сердцем. Гвидо это обрадовало.

Когда посуда со столов была убрана, а Симодин по шестому разу выводил пьяным голосом «Эх, дороги», Антонина Ульяновна подошла к Гвидо. Свежий воздух и наливка вернули женщине доброе расположение духа. Шнапсте напрягся.

– Ну что, мастер слога и метафор, жалеешь небось, что письмо написал?

– Антонина Ульяновна, я вам еще раз могу повторить…

– Успокойся, успокойся, – перебила Гвидо Жмакина. – Не надо ничего повторять. Помню, как по юности влюбилась в Пашку. Он соседом нашим по подъезду был. И такого ему написала… По дурости письмо в его почтовый ящик бросила. А его мамаша нашла и отдала моей. Ох и оттягала меня тогда родительница за косы!

– С кем не бывает, товарищ Жмакина, – виновато произнес Гвидо.

– Вот артист! «Товарищ Жмакина»… Что же ты меня в письме «товарищем» не называл?

Гвидо понял, что переубедить эту женщину ему никогда не удастся:

– А как мне вас называть, Антонина Ульяновна?

– Вот Антониной и называй. То письма любовные строчишь, то по имени-отчеству назвать норовишь. Или я старая такая? – с нотками кокетства в голосе спросила Жмакина.

– Вы старая? Да ну что вы, Антонина! Зачем на себя наговаривать!

– Слушай, а чего мы у вагона стоим, как провожающие? Перед сном прогуляться надо. Часто ли так отдыхаем? Тишина, воздух свежий – благодать.

Гвидо сказал, что ему нужно переодеться. Для снятия напряжения плеснул в стакан водки и, не закусывая, выпил. Принятие спиртного на голодный желудок он считал преступлением, но после знакомства с Марьиным и Хузиным многие принципы стали нарушаться сами по себе.

Антонина ждала на том же месте, тихо напевая какую-то веселенькую мелодию. Грудь женщины облегала белая майка с мордочкой забавного песика. Ягодицы плотно обтягивала длинная юбка голубого льна. Воспитанный на соцреализме Гвидо начал прогулку с вопроса о трудовых буднях:

– А вы ведь культурой руководите, Антонина? Тяжело, наверное.

– Всем тяжело. Но кроме того, что я культурой заведую, я еще и женщиной являюсь, Гвидо. Или дама при должности, по-твоему – холодный камень, неприступная скала?

– Я так не думаю, – промямлил Гвидо. – Женщина – это звучит гордо.

– Ты еще с лозунгов на речевки пионерские перейди, – засмеялась Антонина. – Знаешь, а у меня знакомый писатель был. Так вот писал он мастерски. А в разговоре и двух слов связать не мог. Неужто и у тебя так же? Словом владеешь отменно, а говорить не мастак. Или ты меня стесняешься?

– Да нет, уже не стесняюсь. Не мальчик ведь. Но в тамбуре у меня чуть сердце не прихватило от неожиданности и страха.

– Сердце, оно от радости должно учащеннее биться, Гвидо. А радостей в нашей жизни не так уж и мало. Или ты так не считаешь? – Последнюю фразу Жмакина буквально пропела.

– Конечно, считаю. Много у нас радостей, – сбивчиво поддакивал Гвидо. – Просто период у меня в жизни не самый лучший.

– А мы этот период забудем. А другой период мы раскрасим в цвета радуги…

Поступки выпившей женщины намного непредсказуемее мужских. В пьяном мужчине обычно просыпается либо агрессор, либо романтик. В изрядно принявшей даме может пробудиться кто угодно, от маленькой девочки до ненасытной самки. В Антонине Ульяновне Жмакиной ожила изголодавшаяся тигрица. Прижав к себе обмякшего от неожиданности официанта, она впилась в его тонкие, сухие губы. Острые ногти царапали фланель тенниски. Покрывая шею жертвы поцелуями, Антонина старалась пробудить в нем желание:

– Я же твое письмо три раза прочла, демон… Я же вся влагой пропиталась, Гвидушка… Бери, бери меня без устали.

– Да, Тоня, да… – пытался настроить себя ошарашенный официант.

Жмакина повернулась задом, уперла ладони в кору вековой сосны и изогнулась, широко расставив ноги.

– Ну где, где этот мощный таран? Вонзи в меня его, Гвидушка.

– Сейчас, Тонюшка. Сейчас, милая.

Расстегнув ширинку, Гвидо спустил штаны. Резким движением задрал юбку ответственной за культуру и вспомнил фотографии, размещенные в том самом журнале, что привез из Роттердама его друг-моряк. Постарался воскресить в памяти сцены порнографического фильма, который он с компанией смотрел на квартире у приятеля. Гвидо очень запомнилась негритянка, удовлетворяющая себя искусственным членом. Он представил соитие с Ирой, но все попытки заставить орган взбодриться были тщетны.

– Ну что же ты медлишь, похотливый скакун? – стонала Жмакина.

Взяв Антонину за бедра, Гвидо прижался к пухлым ягодицам в надежде, что соприкосновение с женской плотью заставит член проявить сознательность. Не помогло и это.

– Ну что ж ты, бл. дь, елозишь по мне, как гусеница? – сквозь зубы выдавила из себя Жмакина. – Да засади же своего мерзавца!

Но «мерзавец» на призывы реагировать категорически отказывался.

– Что-то… что-то не получается, Тоня, – голос Шнапсте дрожал.

Выпрямившись, Антонина оправила юбку. Голос ее был полон презрения:

– Э-эх… Блестящий скакун, фонтаны раскаленные, – Жмакина сжала в руках естество несчастного. – А там, оказывается, ни скакать некому, ни фонтанировать. Только писульки сочинять можем и тарелки с бутылками разносить. Глаза бы мои тебя, идиота, не видели.

Фигура Антонины таяла в летних сумерках. Под сосной в спущенных до колен штанах замер Гвидо Шнапсте. Он не видел звездного неба, не чувствовал аромата хвои, не слышал шелеста листвы. Обхватив голову руками, Гвидо издал нечеловеческий рык. В жизни бывали моменты, когда ему казалось, что силы на исходе. Но это были не половые силы. После сегодняшнего унижения Шнапсте просто не мог не посетить людей, которые стали черной меткой в его жизни.


Все купе журналистского вагона были настежь открыты. И во всех продолжалось веселье. Когда в дверном проеме появился Гвидо, Рома заканчивал произносить тост. Увидев гостя, сбился на полуслове. Вид у Шнапсте был и вправду грозным: сжатые кулаки, выдвинутая вперед челюсть.

– Пьете?

– Пьем, Гвидо. И тебе советуем. Присоединяйся, братан. Выпьем и забетонируем все наши проблемы, – пригласил Рома.

– Я здесь не за этим.

– А зачем же? – изумился Малютка Джоки.

– Затем, чтобы сделать заявление.

– Ну-у-у… Заявляй, – разрешил Малютка.

– На этот раз вам точно пи. дец!

И Гвидо исчез так же внезапно, как и появился.

– И что это было? – спросил Малютка Джоки.

– Похоже, совсем он с разумом хороводы водить перестал, – предположил Андрей.

Рома молчал. Ему было интересно, как развивалась история с письмом. Хотя финал ее был вполне предсказуем.

– Похоже, я начинаю понимать, зачем нужен был этот конвертик с идиотским ангелочком, и почему ему нужно было пририсовывать малюсенький хер, – сказал Марьин.

– Рома, расскажи, пожалуйста, про конвертик и ангелочка с маленьким хером, – попросил Малютка Джоки.

Тяжело вздохнув, Хузин опустошил рюмку. Закусывать не стал.

– Я написал Жмакиной любовное письмо от имени Гвидо. И подкинул в ее купе.

– И что ты в этом письме изложил, Ромочка? – с ехидцей поинтересовался Малютка.

– Многое я в нем изложил, Джоки, многое… Написал о том, как Гвидо хочет товарища Жмакину. О том, как его поражающий воображение своими размерами скакун фонтанирует в нее раскаленной лавой цвета млечного пути.

– Значит, про «пи. дец» он прав, Ромка, – заключил Малютка Джоки. – Говорят, Берия очень любил женщин. Особенно старшеклассниц обожал. Так вот, Рома. Будь Жмакина на его месте, она бы пионеров и комсомольцев целыми отрядами насиловала. Любит она мужчин, Рома.

– А Рома любит коллекционировать неприятности на свою голову. Вернее, на наши головы, – вставил Марьин.

– Интересно, а какая женщина мужчин не любит? – попытался оправдываться Хузин.

– Любовь любви рознь, – пустился в философские изыскания Малютка. – У Антонины это прежде всего активность места, находящегося между ног. Она ведь во всех отношениях женщина боевая.

– Даже на расстоянии чувствуется, Джоки, – подтвердил Хузин.

– Так какого же хера, Рома, ты накалякал эту писулю?! Сейчас и представить трудно, что там на самом деле произошло.

– Почему же? Вариантов немного, – решил Марьин. – Вариант номер один. Похотливая женщина-культуролог официанта безжалостно взгрела и пообещала массу неприятностей. Вариант номер два. Товарищ Жмакина решила проехаться на огромном скакуне. Но вместо него обнаружила хлястик, размером чуть превосходящий тот, что был пририсован к телу ангелочка. И, будучи женщиной властной, в грубой форме выразила свое неудовольствие.

Малютка изобразил гримасу сожаления. Поджав губы, наморщил лоб и до хруста в костяшках сцепил в замок пальцы.

– Я бы, конечно, мог у Антонины и спросить. Учитывая тот факт, что поучаствовал в ее культурном развитии, касающемся отношений полов. Но она тут же спросит, откуда я узнал, и все раскроется.

– Джоки, не нужно ничего спрашивать, – попросил Рома. – Гвидо не первый раз уже истерит.

– Да, но до сегодняшнего дня он себе такого не позволял, – возразил Марьин.

– Я же говорил! Говорил, что бабка не к добру клюкой в Огре махала.

– Брат мой Ромка, ты меня, конечно, прости, но при твоих идиотских выходках любой жест, любой знак, любой звук… все, абсолютно все можно отнести к дурным приметам. Я же приложил усилия, чтобы пристроить этого страдальца на этот поезд…

– Джоки, согласен, согласен. Я виноват, – начал оправдываться Рома.

– Вот и наливай. Наливай, пей и думай, как на этот раз из ситуации выйти.


Пробуждались трудовые десантники под звук барабанящего по крышам вагонов дождя. Рому подловила помятая Люся Блиндюк:

– Спасибо, Ром.

– За что, блудница?

– Жирный Калвитис стыдил меня. Сказал, что это вы с Марьиным меня в его купе прошлой ночью принесли.

– Не принесли, а втащили.

– Ой, ну ладно. И сам не святой. А у нас это… ничего у нас с тобой не было?

– Надеюсь, и не будет.

– Тебе ответить нормально трудно? – разозлилась Люся.

– А где, как ты говоришь, «это» могло у нас быть? В тамбуре, на пустом ящике из-под пепси-колы?

Малютка Джоки сходил разузнать, повезут ли работников в сады. Оказалось, что после короткого совещания было приняло решение на работы не выезжать. Оставшееся до отъезда время народ пил, не покидая вагонов.


Рига встретила ливнем. На перрон неспешно выходили утомленные «десантники». Марьин сообщил, что отправляется на базар купить обещанных Свете яблок. Предлагал составить компанию. В этот момент мимо проходил Гвидо. На предложение Хузина поговорить Шнапсте отреагировал плевком.

Зоя жила в двадцати минутах ходьбы от вокзала. До старинного дома, украшенного изящной лепкой, Рома шел пешком. По пустынным улицам города сновали редкие автомобили. Из прошелестевшего мимо автобуса махала прильнувшая к окнам детвора. Улыбнувшись, Рома помахал малышам в ответ. Вспомнил, как в детстве ездил на соревнования и экскурсии. В то время тренеры и учителя жаловались на него родителям, и внушения отца помогали на время стать послушным. Сейчас жаловаться бесполезно. Наставления родителей тонут в пустоте.

Зоя встретила поцелуем в щеку.

– Рома, хочу тебя обрадовать. Скоро ты станешь другим человеком.

– Я давно перестал эволюционировать.

– Это тебе так кажется. В Ригу приезжает ученик Довженко.

– Кинематографический соцреализм мне неинтересен.

– Кино здесь абсолютно ни при чем. Приезжает ученик известнейшего врача-нарколога Довженко.

– И чем же он так известен? – с усмешкой поинтересовался Рома.

– Довженко изобрел метод кодирования головного мозга от алкоголизма.

– Мой мозг не микросхема. И я слышал, что от этого люди мрут.

– Не люди мрут – алкоголики.

– А по-твоему алкоголик не человек? И онкологический больной тоже не человек, да?

– Не надо спекуляций, Рома. Болезнь и распущенность – две разные вещи. Я ставлю условие. Либо ты идешь и кодируешься, либо я начинаю свою жизнь. И места в ней тебе не найдется.

– Не нужно сбиваться на пафос, Зоя. Что касается методов Довженко, то, насколько я знаю, они не признаны официальной медициной.

– Увеличение хера при помощи гормонов официальная медицина тоже наверняка не признает.

– Зоя, давай не будем вспоминать официанта и смеяться над его бедами.

– Только в том случае, если ты мне дашь слово, что закодируешься.

Рома и сам был не прочь бросить алкоголь, но Зоино условие показалось ему посягательством на свободу. И все же после недолгих препирательств он согласился.


К приезду Виктора Матвеича в редакции готовились. Проветрили все кабинеты. Украсили подоконники и столы вазочками с живыми и искусственными цветами. По коридорам, не переставая улыбаться, сновали подхалимы и стукачи. Услышав, что в коридоре затихают радостные возгласы приветствий, Шиндельман направился к Стельнову. Иосиф Натанович получил в подарок брелок с надписью «Balaton», пачку жевательной резинки для сынишки и зеленую панаму с большими полями для супруги. Заму не хотелось портить настроение шефа в первый же рабочий день. Но умолчать о поступке Марьина с Хузиным он не имел права.

– Значит, говоришь, они теперь на увеличении херов специализируются, Иосиф, – медленно выговорил Матвеич. – Во всем, гаденыши, талантливы, во всем.

– Витя, к тому, что от них всего можно ожидать, я, давно привык, – эмоционально жестикулируя, отвечал Шиндельман. – Но такого!!! Правда, и официант дебил дебилом. Притащиться в редакцию газеты с таким предложением! Он бы еще в «Известия» или «Правду» отписал. Витя, ты бы видел, как он в моем кабинете своим отростком тряс… Натурально вытащил х. й и линейку к нему, линейку давай прилаживать. У меня была мысля партизаном его по башке садануть, благо сдержался. До сих пор кажется, что это не со мной было.

– Факт. Из активных идиотов этот Шнапсте. Но ведь они вполне могли его культурненько выпроводить. Или в своем стиле, то есть – бескультурненько. Но разве можно упустить такой случай? И над идиотом поиздеваться, и денежек срубить.

– Витя, главное, что дело это можно замять. Напиши этот Шнапсте сразу заявление в органы… Ну ты и сам понимаешь.

– Я-то понимаю. Я все понимаю… А как думаешь, Иосиф, у капиталистов и вправду такие вот лекарства на вооружении имеются? Вдобавок к идеологическим инструментам, ракетам и авианосцам.

– Думаю, вполне возможно. Им ведь все равно, на чем деньги зарабатывать. На жвачке или на удлинении пенисов. А почему спросил, Вить?

– Да и сам не знаю. Просто оно, может, и жаль, что такие пилюли в наших аптеках не продаются. А то было бы чем себя занять таким охламонам, как Андрей с Ромой.


Перед тем как вызвать к себе Марьина с Хузиным, Стельнов решил побеседовать с Зоей. Убеждал повлиять на Рому, который, по словам Матвеича, является заводилой и виновником их бед. Советовал подумать над рождением ребенка. Всплакнув, Зоя со всем соглашалась. Говорила, что и ей самой все это сильно надоело. Когда дверь за девушкой закрылась, Матвеич подошел к шкафчику и, выпив рюмку «Московской», закурил. На робкий стук в дверь громко ответил: «Войдите».

– Здравствуйте, шеф! С приездом вас. А как загорели, Виктор Матвеич! – с порога восхитился Хузин. – Как Гойко Митич.

– Просто фантастически выглядите, шеф, – подхватил Марьин. – Прямо лучитесь здоровьем.

Глубоко затянувшись, Матвеич выпустил пару колечек дыма:

– Гойко Митич? Ну хорошо, не как Жан Маре. А больше ничего мне сказать не хотите?

– Еще как хотим, – начал рапортовать Рома. – Вчера вернулись из поездки на «Поезде дружбы». Читателей ждет интереснейший материал о сборе яблок. Самолично два дня отработали наравне с колхозниками и передовиками завода «ВЭФ».

– Интереснейший материал, говорите? Это хорошо, – играл на паузе Матвеич. – Это просто великолепно. И яблок собрали, и водки не пили, да?

– Вы же видите, Виктор Матвеич, – сделал удивленные глаза Марьин. – Трезвость стала нашим знаменем.

– Приятно слышать. Теперь вы, значится, знаменосцы трезвости. Момент, безусловно, положительный. А в остальном все гладко? Никаких проблем нет?

– Ну… сами понимаете. Все гладко в этой жизни не бывает. Где-то нормально, а где и не совсем.

– Это точно. Где-то жарко, а где-то и морозы. Где-то мелко, а где-то так глубоко, что и не выплыть. У кого-то есть мозги, а у кого-то их меньше. У кого-то длиннее, а у кого-то короче. Не правда ли, удлинители ху. вы?! – перешел на крик главный.

И Андрей и Рома понимали, что первый разговор с главредом будет далек от полученных в Венгрии впечатлений. На этот раз они приняли решение молчать, потому как столь серьезных провинностей за ними до случая со Шнапсте не числилось.

– И хватит изображать из себя провинившихся школяров! – продолжал кричать Виктор Матвеевич. – Вы уже взрослые люди, Хузин! Я не случайно обращаюсь именно к тебе. Марьин, а вот скажи честно, кто додумался задвинуть гормональный препарат полоумному работнику общепита? Кто додумался до такой мерзости, которая вам наверняка кажется забавной?

– Идея была общей, Виктор Матвеевич. Идея эта – плод совместных усилий, – выпалил Андрей.

– Идея, бл. дь?! Марьин, твой ответ говорит о том, что лично у тебя уже никаких идей нет и быть не может. Ты уже и мысли формулировать нормально разучился. Работа превратилась в сплошной праздник!

Опустившись в кресло, Стельнов закинул ногу на ногу. Начал нервно барабанить кончиками пальцев по коленке. Потом резко вскочил и принялся выхаживать по кабинету.

– Виктор Матвеевич, но ведь вы человек, не лишенный чувства юмора…

– Хузин, закрой свой рот!!! Юмор?! Юмор – это шутка, розыгрыш. Без последствий для себя и окружающих. И не слишком ли много юмора за последнее время?

– И здесь был розыгрыш, Виктор Матвеич, – пытался возразить Марьин.

– Не-е-т, ребятки. Здесь уже статья Уголовного кодекса, а не розыгрыш. Здесь попахивает самым настоящим криминалом. Вам самим не противно?! Ваша жизнь превратилась хер знает во что. В порнографию она превратилась!

– Так ведь и живем в порноптикуме, Виктор Матвеевич, – пробурчал Хузин.

– Что ты сказал, Хузин?! Ну-ка повтори еще раз, что ты только что сказал.

– Что мы живем в порноптикуме…

– В порноптикуме?! Совесть ты уже прогулял, негодяй! И талант прогуляешь, не сомневайся. Некоторые о таком графике работы и таких зарплатах мечтают! И не говорят, что живут в порноптикуме. Потому что видят вокруг себя не только плохое. А я идиот… Недавно говорил со своим другом, главным редактором «комсомолки». Мол, есть талантливый парень, забери в Москву. А то киснет он здесь, вырос из республиканских штанишек. А он, бл. дь, не киснет!!! Он, баран, вместо того чтобы нормально работать, удлинением х. ев занимается.

– Виктор Матвеич, ну, может, хватит оскорблять?

– Я еще ваше самолюбие жалею. Порноптикум, ты посмотри, а. Пьяные загулы, разврат, эгоизм! Вот ваш мирок, который ты очень хорошо охарактеризовал. И страна здесь абсолютно ни при чем. Вы думаете, в другом государстве вели бы себя по-другому?! Да ни в жизнь!

– На Кубе или в Северной Корее мы бы уже никак себя не вели. Там бы нас, наверное, просто расстреляли, – попытался разрядить ситуацию Марьин.

– И правильно бы сделали! Но вы же не Кубой и Северной Кореей восхищаетесь. Там ведь нет фирменного шмотья, дорогих автомобилей, аппаратуры. А там, где все это есть, вы тоже на хер никому не сдались. Вы и там устроили бы свой маленький порноптикум. Только вот терпеть бы его никто не стал. Волчий билет в зубы – и хорошо, если мусор доверят убирать. Там, как и везде, уважают профессионалов и работяг, а не распиз. яев, у которых вторая профессия – портить людям жизнь. Порноптикум, оказывается… Да вы совесть потеряли! Другой бы на моем месте давно вас из редакции выпер. Еще бы и антисоветчину навесил. Но вы хорошо помните пословицу о том, что добро наказуемо. Поэтому добро от других людей принимаете за норму, а делать его вам недосуг.

– Вас послушать, так мы просто два живых сгустка всего отрицательного, – робко возмутился Рома. – Сеятели зла и никчемные люди.

– Не нужно мне приписывать того, чего я не говорил, Хузин! Но на данный момент вреда от вас больше, чем пользы. А вы не подумали, что, если Шнапсте взбредет в башку написать заявление в милицию, головы полетят не только у вас, но, возможно, и у ваших товарищей? И что это будет отличной платой за мое хорошее к вам отношение. Вы об этом подумали?!

– Виктор Матвеич, мы виноваты и обещаем, что впредь такого больше не повторится, – выпалил Рома.

– Хузин, тебе самому не забавно?! Знаешь, о чем ты сейчас думаешь? О том, как поскорей выйти из этого кабинета и пойти в буфет. Мол, покричал Матвеич, потопал ножками, да и ляд с ним. Жизнь на его воплях не заканчивается.

– Мы так не думаем. Сами понимаем, что это уже предел.

– Жаль, Рома… Жаль, что я вам обоим уже не верю. А теперь внимательно слушайте. Каждому по выговору. Но пока без занесения. О тринадцатой зарплате можете и не вспоминать. Как и о допинге, без которого вы жизни не мыслите. С сегодняшнего дня запах алкоголя приравнивается к грубейшему нарушению трудовой дисциплины, которое повлечет за собой увольнение. И это я вам обещаю клятвенно. Далее. На коленях, по-пластунски, на карачках… Как угодно, но ползите к Шнапсте и умоляйте его вас, идиотов, простить. Сколько вы ему должны?

– Шестьсот шестьдесят целковых, Виктор Матвеевич, – отрапортовал Марьин.

– В кассе взаимопомощи возьмете половину суммы. Оставшуюся часть договоритесь гасить постепенно.

– Спасибо вам огромное, Виктор Матвеич.

– Я еще не договорил, Хузин. От меня отправляетесь оформлять недельный отпуск за свой счет. Чтобы мои глаза вас семь дней не видели. И запомните: через неделю на работу возвращаются не два клоуна, а два журналиста. Свободны.

Из кабинета Матвеича Рома с Андреем вышли подавленными. Они не предполагали, что Стельнов мог быть таким резким и грубым. Быстро оформив отпуск и кредит в кассе взаимопомощи, позвонили Шнапсте. К телефону никто не подошел.

Для вторника в Межапарке было многолюдно. У входа на главную аллею ждал пассажиров экскурсионный автопоезд, составленный из переделанных микроавтобусов «РАФ». Желающих прокатиться до павильонов ВДНХ было немного. Тянулись змейки очередей от касс зоопарка. Малыши упрашивали родителей купить сахарных петушков и шарики на резинке из обернутых фольгой опилок.

– В детстве всегда просил родителей петушка сахарного купить, – вспомнил Рома.

– Покупали?

– Редко. Матушка твердила, что их алкоголики делают.

– Не знала, что ее любимый сын пополнит их ряды, – со смехом продолжил Андрей.

– Сдается мне, что пора из этих рядов выходить, – серьезно ответил Рома.

– Тяжко будет без кира. Но не знаю как ты, а я себя алкашом не считаю, Ром.

– Это и есть первый признак алкоголизма. Я ведь себя тоже не считаю.

– Не… мы все же больше пьяницы. И как ты из сплоченных рядов собрался выскакивать?

– Зоя сказала, что скоро в Ригу приезжает ученик нарколога Довженко. Пойду кодировать мозг.

– Сходи-сходи. А я на результаты посмотрю. Выпьешь после этой кодировки – и на кладбище.

– Много про этот метод слышал?

– Предостаточно. У Светки подруга живет в Кременчуге. Отвела брата на кодировку. И тоже к ученику Довженко. Брательник ее два месяца терпел. И что-то у него с бабой не заладилось. Ну он взял и накатил.

– Помре братик?

– Хуже. На всю жизнь долбо. бом остался и с кишками проблемы заимел.

– А может, он по-своему счастлив. Ухаживают за ним, кормят, жалеют.

– Не надо мне такого счастья. Слушай, а давай Гвидо наберем. Договоримся на вечер – деньгу передать.

– Завтра наберем, Андрюш. Сегодня отдохнем, а завтра с ним и встретимся. День хороший, и вечер портить не станем.


Отдыхающие добрели до причала на берегу Киш-озера. По дороге купили пива. Взяли напрокат водный велосипед с мятыми и наспех закрашенными гондолами. Скрипя несмазанной цепью, посудина отчалила от небольшого бетонного мола. Потягивая пиво и жмурясь от яркого солнца, Рома с Андреем неспешно крутили педали. Метрах в пятидесяти от берега конструкцию тряхнуло. Велосипед намертво встал.

– Кажется, мы на мель сели, – спокойно произнес Рома.

– Вот же везуха! Чуть ли ни на середине озера мель отыскать.

– С нашим везением мы в этой луже могли и на айсберг напороться, Андрюш. Но знак дурной.

– Ты знаешь, Ром, – плаваю я плохо. Пусть спасателей шлют. И хватит про дурные знаки.

Сняв легкие туфли, Хузин закатал джинсы. Осторожно ступил на проглядывающий в воде песок и, резко толкнув катамаран, запрыгнул обратно. Мимо проплывали две зеленых лодки. Отдыхающие с интересом наблюдали за операцией по спасению плавсредства.

– Может, после водной прогулки в зоопарк сходим? Обезьянок конфетками покормим, – предложил Андрей.

– Хватит на сегодня культурной программы. Если в зоопарках что-то случается, то для посетителей непременно с увечьями или летальным исходом.

– А если пойдем в шашлычку – наверняка много выпьем.

– Ты думаешь, Матвеич просто так нас в отпуск отправил? Нет, Андрюша. Он человечный. Знает – сразу бросить нам удастся вряд ли. Тем более после такого мощного разноса на ковре. Вот и дал нам возможность недельку погулять.

На веранде небольшого кафетерия было шумно. Подвыпившие юноши эмоционально обсуждали спортивные новости. Галдела небольшая цыганская семейка. Женская компания громко восхищалась похождениями неизвестной Верки. Дожевав последний кусок шашлыка, Андрей отыскал в кармане двухкопеечную монету и отправился звонить домой. Обратный путь от автомата до кафе он бежал. Увидев несущегося по аллее друга с испуганным лицом, Рома привстал.

– Ромка… Ром, за мной приходили. Светка ревет вовсю. Говорит, что обыск был в доме.

– Значит, не за тобой одним приходили. Просто у меня дома никого нет. Вот тебе, Андрюша, и тот самый пи. дец, который пообещал Шнапсте.

– А я тебе говорил!!! Говорил, чем эта авантюра закончится.

– Она еще не закончилась. И не говорить нужно, а думать.

– Уже думаю, Рома. Может, в бега податься?

– Куда-куда податься?! В этой стране бегать удавалось только революционерам. Да и то не всем.

– А какую статью нам клепать будут, как думаешь?

– Думаю, что хорошую.

– Бл. дь, можно хоть в такие моменты не шутить?! – заорал Андрей. – Можно нормально ответить?

Отдыхающие удивленно поглядывали на покрасневшего, громкоголосого блондина. Рома хранил спокойствие:

– Я не работник прокуратуры. Откуда мне знать, какую статью нам предъявят? Мошенничество, наверное.

Хузин набрал телефон редакции. Зоя, в отличие от Светы, не рыдала. Сообщила, что товарищи провели обыск в их кабинете, а в данный момент беседуют с Матвеичем. Посоветовала ехать в милицию самим и держать себя в руках.

– Зою слушаю редко, но здесь она права. Едем в ментовку сдаваться.

– А может, это комитет за нами приходил? – шепотом произнес Марьин.

– Интересуй мы комитет, они бы нас с водного велосипедика сняли. Да и какое отношение комитет имеет к таким делам? Мы же не за валюту лекарства Шнапсте продавали.

– Но ведь статью о гонадотропине зарубили. Вдруг препарат занесли в разряд секретных разработок?

– Даже если и занесли, он весь в ягодицах этого полоумного.

– Оно верно. Но выпить еще надо, Рома. Может статься, что водку мы в следующий раз лет через пять увидим.

– Это да. Зато сэкономим. И по деньгам, и на здоровье.


«Московская» казалась вкуснее обычного. Друзья аппетитно закусывали хрустящими маринованными огурчиками и бутербродами с рыбным паштетом. Мысленно Рома настраивал себя на благой исход. Думы Андрея были далеки от оптимизма. Он и не припоминал, когда в последний раз испытывал такое чувство страха.

– Ромка, а мы ведь сейчас на трамвай, да?..

– Можем и на такси шикануть.

– Я не про то. Конечная остановка шестого трамвая аккурат напротив следственного изолятора. Символично, правда?

– Очень. Практически от ворот зоопарка к дверям следственного изолятора. Его, кстати, обезьянником называют.

– Я не это подразумевал. Здесь жизнь, Ром! Праздник здесь! Карусели, водные велосипеды, шашлыки, тот же зоопарк. А мы сейчас поедем туда, где она заканчивается, понимаешь?

– Понимаю. Но и там жизнь. Мой сосед Коля Реденко, которого я знаю со второго класса, отсидел девять лет за убийство. До зоны он знал алфавит и песню из передачи «Спокойной ночи, малыши». После отсидки цитировал Байрона, мог поспорить с некоторыми постулатами Фрэнсиса Бэкона и Сенеки.

– Рома, мне иногда кажется, что ты и вправду полный долбо.б. И не надо мне про массу свободного времени в зоне, которое дает шанс пополнить пробелы в образовании. Про режим, который укрепляет здоровье. Не надо, Рома! Мне ближе вот эта жизнь. Без клетки и прогулок по расписанию.

– Андрюш, не рано ли ты сдаваться собрался? Нас ведь могут сегодня же и отпустить. Не такие мы особо опасные.

– А если не отпустят?

– Есть еще два варианта. По закону нас могут держать в изоляторе трое суток. По их истечении либо отъезд в централ на все время следствия, либо подписка о невыезде.

– Теперь я начинаю понимать людей, которые там на шнурках вешаются и вены заточенными ложками вскрывают.

– Угу. Выказывая таким образом любовь к своим женам и детям. Возьми себя в руки, Андрюша. Вешаются и вены режут убийцы, насильники и другие товарищи, которым светит пятнаха или «вышак».


Переполненный трамвай медленно скользил по накаленным рельсам. В открытые окна врывались струи теплого ветерка. Из конца вагона слышались распевы Африка Симона и чье-то неумелое подпевание. Взявшись за поручни, Андрей с Ромой молча раскачивались в такт движению вагона. Упитанная бабулька в сарафане веселенькой расцветки, улыбнувшись, решила полюбопытствовать:

– Никак на свидание собрались, красавцы?

– В тюрьму, бабуль, – ответил Рома.

– Шутники. Кто же в тюрьму сам едет? В тюрьму, в нее забирают.

– Несознательных забирают. А сознательные сами сдаются, – вздохнул Рома.

– Никак и вправду чего натворили?

– Если бы вы хоть изредка подходили к стенду «разыскиваются», таких вопросов бы задавать не стали. Просто… Нельзя всю жизнь от правосудия скрываться. Хоть какие-то остатки совести и у нас, рецидивистов, имеются.

Поминая святых угодников, старушка привстала и с трудом протиснулась к выходу. Марьин с гримасой неудовольствия покачал головой. Вагоновожатый объявил конечную остановку, и трамвай медленно притормозил у стен старинного желтоватого здания. Выпрыгнув на брусчатку, Рома закурил.

– Я же говорил, символично. Конечная остановка, – грустно усмехнулся Андрей. – Как говорила моя бабушка: «Остановка Дерезай – кому надо, вылезай». Эх…

– Послушай, символист. Повторяю: не нужно пессимистических страданий. Это всего-навсего следственный изолятор, а не тюрьма и не зона. Если повезет, как я уже говорил, проведем здесь три дня.

– А если не повезет? Рома, понятие везения с нашей жизнью несовместимо. Кому рассказать, не поверят. Напороться на мель, крутя педали водного велосипеда. Хорошо, на планере полетать не удумали.

– Еще успеем. И не перебивай, пожалуйста. Всю вину я беру на себя.

– Так нечестно, Рома.

– Я же просил не перебивать. Честно, Андрюша. Все честно. У тебя Света, малышка растет. Это раз. Нам не нужно формулировки «преступление в группе» – это два. Говори, что да, мол, все происходило на моих глазах, но я был категорически против.

– Рома, но я же не гондон какой. Я же не последняя сволочь, Рома.

– Андрюша, иногда побыть сволочью и гондоном необходимо. Я имел в виду, побыть в шкуре сволочи и гондона. Пойми, если нам пришьют группу, мы можем вполне осязаемые срока выхватить. Зато спать ты будешь с чистой совестью. Но на нарах. И, возможно, долго. Да и, если вспомнить начало всей этой истории, ты ведь с самого начала действительно всей этой афере противился.


За стеклом дежурки сидел молоденький сержант. Иссиня-черные волосы, маслянистые карие глаза и нос с горбинкой выдавали в нем кавказца.

– Нас искали, – нагнувшись к окошку, сообщил служивому Рома.

– Лично я никого не искал, – решил пошутить южанин. – И если мы кого-то ищем, то обязательно находим.

Цинизм системы юноше был не чужд.

– А нас вот не нашли. Потерялись мы.

– Если вы сюда пошутить пришли, то зря.

– Послушайте, товарищ сержант. За нами сегодня приходили ваши коллеги. Хотели арестовать. Но нас попросту не оказалось дома. Фамилии наши Хузин и Марьин.

Сержант привстал, захлопнул форточку и снял трубку с аппарата без номеронабирателя. Тут же на ступенях появился конвоир, приказал сложить руки за спину и следовать за ним. Коридор выглядел уныло. Обшарпанные стены, растрескавшаяся штукатурка на потолке, выходящие во двор зарешеченные окна. Арестантов завели в небольшую комнату и приняли по описи все ценные вещи и деньги. Шнурки и ремни тоже пришлось снять. К гардеробу добавились наручники. Подвал, где вскоре оказались друзья, выглядел еще мрачнее коридора. Тусклые лампы бросали свет на железные двери, и те выглядели зловеще. Первым новое жилище обрел Хузин. Напоследок бросил Марьину короткое «держись» и тут же получил замечание от сопровождающего верзилы. Стоящую в камере вонь брезгливый Рома тут же отнес к одному из орудий пыток. Дверь за спиной неприятно лязгнула. В метре от входа над бетонным полом возвышался деревянный настил, левее чернела дыра параши. У стены, поджав ноги, сидел прилично одетый лысоватый мужчина лет сорока. Лицом он напоминал боксера. Вздернутая кнопочка перебитого носа, канадская челюсть и пронзительный взгляд исподлобья. Прежде чем задать вопрос, выдержал долгую паузу:

– Первоходок?

– Он самый. Ромой зовут.

– Владимир, – представился сосед. – Статья?

– Я больше на газетных специализируюсь.

– Журналист?

– Еще вчера им был, во всяком случае.

– Значит, Игореху Демушкина знать должен. Из вашей братии.

– Знаю, конечно. Раньше у нас трудился. После развода зачем-то в «вечерку» перешел. На прошлой неделе с ним общались. Говорит, что повесть заканчивает.

– Верно. Все правильно гутаришь. Игореха писать мастак, – усмехнулся Владимир. – А жинку его бывшую как звать?

– Валентина ее зовут.

– Ха! И тут ты прав.

– А ты проверяешь, что ли?

– Не проверяю, а желаю удостовериться. Так за что свинтили?

Рома начал рассказ об истории с гонадотропином. Но на этот раз он вел повествование без азарта и попыток художественно оформить историю.


У Андрея в соседях оказались молодой наркоман и гомосексуалист, пытавшийся утопить любовника в пруду. Ему грозило сразу две статьи – за мужеложство и покушение на жизнь человека. Постояльцы и интерьеры заведения произвели на Марьина столь гнетущее впечатление, что первые несколько минут он не мог вымолвить и слова. После знакомства и короткого разговора с обитателями темницы Андрей сжался калачиком и отвернулся к стене. Глаза наткнулись на грубо выцарапанную надпись «сдесь драчил на Тоньку Саша». Молитв Марьин не знал и мысленно обращался к Богу, сочиняя собственные. Он думал о Свете и дочурке. Но как ни пытался внушить себе мысль, что скоро их увидит, у него ничего не получалось.

Под смех сокамерника Хузин закончил историю о Шнапсте и гормоне. Удостоверившись, что Рома не «наседка», решил поведать о своих приключениях и Владимир – известный в криминальной среде Володя Васильев по кличке Холодильник. Хузин, естественно, этого не знал. За плечами Холода было два срока. Но несмотря на это, он сумел снискать уважение даже в милицейских кругах. За принципиальность, твердый характер и дар рассказчика. Все друзья и знакомые Вовы, не переставая, говорили, что в нем умер великий актер и оратор. Но в Холодильнике жил и великий авантюрист. Володя справил себе два милицейских мундира. Один украшали погоны с капитанскими звездочками, второй был на одну ступень иерархической лестницы выше. В дополнение сделал и два «помидорных» удостоверения с золоченым гербом и буковками МВД СССР на имя капитана Карпенко и майора Горохова. И в городе появилась жесткая и непримиримая пара борцов с подпольными видеосеансами. На дело Холод брал своего подельника, Юру Аверченко, носящего погоняло Бормотун. У Володи была небольшая агентурная сеть, за вознаграждение докладывающая о местах сбора любителей запрещенного кинематографа. Перед первым рейдом Владимир нервничал. Но через несколько минут понял, что дверь обычной квартиры – это тоже выход на сцену. Юра сохранял спокойствие. Нервов, как, впрочем, и мозгов, у него попросту не было. Нажав на белую кнопку звонка, Холодильник хорошо поставленным голосом произнес фразу, которая не раз расстраивала и его самого:

– Откройте, милиция!!!

В дверном проеме возник полноватый мужчина с отечными глазами и прикрывающим залысину начесом из нескольких редких прядей.

– У нас все нормально, – попытался уверить «майора» хозяин жилища. – Милицию не вызывали.

– А сейчас мы посмотрим, насколько у вас все нормально.

На этих словах Бормотун отодвинул товарища в сторону, и парочка вошла в квартиру. В небольшой задымленной комнате с плотно задвинутыми занавесками сидело человек пятнадцать. Лица киноманов были сосредоточенны и подернуты испугом. Телевизор показывал «Сельский час».

– Это же надо, а! Никак сбор передовиков колхозного труда? Сколько лет живу, а коллективный просмотр столь интересной передачи вижу впервые. Или это кассета видеомагнитофона ее крутит?

Холодильнику вспомнились просмотры «Ленинского университета миллионов» в зоне. Те же ряды стульев, только «прически» и одежда у всех зрителей одинаковы.

– Да это… Просто друзья собрались. Выпиваем немного под телевизор.

– Андрей Юрьевич Глазков, – медленно выговорил Холодильник. – И что же вам спокойно не жилось-то, а? Хороший ювелир, уважаемый в городе человек, семьянин. И при таких добродетелях сесть в тюрьму.

– Товарищ майор, машины вызывать для арестованных? – спросил Бормотун.

– Я все скажу, товарищ капитан. Еще не время, – отчеканил Холодильник.

На лбу Глазкова выступила испарина. Облизывая сухие губы, он нервно тер влажные ладони.

– Товарищи, это ко мне друзья пришли видео посмотреть. Ничего противозаконного.

– Ничего противозаконного? – взвился Холодильник. – А ну-ка включите видеомагнитофон. А мы посмотрим, что законного у вас имеется на видеокассетах.

Дрожащая рука дотронулась до кнопки воспроизведения. Комнату огласили стоны сладострастия. На экране белый мужчина вдавливал в кровать негритянскую женщину, грубо овладевая ею сзади.

– Мало того что порнография, так еще и с идеологическим подтекстом. Капиталист унижает половым насилием изможденную негритянку. – Холодильник почувствовал, что возбудился. – И выключите вы эту мерзость, в конце концов, товарищ Глазков! – заорал «майор».

На экране появился комбайнер, пересыпающий из ладони в ладонь золотистые семена пшеницы.

– А вы что притихли, каратисты-онанисты? – обратился грозный милиционер к зрителям. – Деньги семей, деньги жен и ребятни тратите вот на это непотребство? Пропаганда Запада интереснее, чем фильмы наших прославленных режиссеров?

– Так я вызываю машины, товарищ майор? – вновь задал вопрос Бормотун.

– Думаю, пора, товарищ капитан. Факт преступления налицо.

– Подождите, товарищ майор! Христом Богом прошу, подождите! – вскричал, чуть не плача, Глазков. – Можно вас на минуточку?! Всего на какую-то одну минуточку.

– Можно. Но не думаю, что эта минуточка вас спасет. А вот годы, проведенные в изоляции, может быть, и исправят. Капитан Карпенко, присмотрите за товарищами, сохранностью аппаратуры и кассет.

От Глазкова «представители закона» уезжали с почти новым видеомагнитофоном «Panasonic», пятью сотенными и пакетом кассет, которые они с удовольствием крутили поздними вечерами. Рейды стали регулярными и приносили Холодильнику отличную прибыль. Его удивляло, что зачастую сеансы устраивали люди, которые трудились на хлебных местах и вполне могли довольствоваться «леваком» на работе. На визите к такому человеку Холодильник и прокололся. Сеня Лайкин заведовал мясным магазином и был человеком со связями. Манера поведения двух офицеров милиции показалась ему странной. Сеня безропотно расстался с видяшником «Sharp», сторговался на триста рублей и уже на следующий день обратился к знакомому полковнику. Ни капитана Карпенко, ни майора Горохова, по информации высокопоставленного товарища Сени, в МВД Латвийской ССР не числилось. Разъяренный завмаг принес в органы кассету, которую, по обыкновению, вертел в руках Холодильник. Пальчики совпали с картотекой. Почувствовав неладное, Володя на несколько дней переехал к любовнице. О том, что за ним приходили, по телефону сообщила жена. Вова запил. Но даже водка не могла убить в нем любовь к искусству. В одну из ночей он решил, накинув форму, проинспектировать работу отделения милиции. Дежурство нес старший сержант. При виде вошедшего «майора» вскочил и отдал честь.

– Как дежурство, товарищ старший сержант?

– Без происшествий, товарищ майор, – отрапортовал младший по званию.

– Как семья, дети? Хорошо ли питаетесь? Не обижает ли начальство?

– Никак нет. Что вы… И семья нормально. Спасибо, что интересуетесь. Спасибо за заботу.

Холодильник подошел к доске с ориентировками и неожиданно заорал:

– Но тогда почему?! Почему вы до сих пор не поймали этого негодяя? Почему эта криминальная сволочь еще ходит по улицам нашего прекрасного города? – тыкал в свое фото пунцовый Володя.

Дежурный сбивчиво извинялся, обещал исправиться. Таких визитов было два. Может, Холодильнику надоело играть в «прятки». Или просто не хватало очередной порции адреналина. Воскресным вечером он изрядно выпил у своего друга. Когда было уже за полночь, вызвал такси, чтобы отправиться к любовнице. Уговорам остаться не внял. Подъехал таксомотор, Холодильник махнул на посошок больше половины стакана. Назвав водителю адрес, тут же уснул. Таксист довез клиента до места назначения, но разбудить так и не смог. Будучи человеком, воспитанным в советских традициях и эти традиции почитающим, он привез Вову в ближайшее отделение милиции. Пробудившись, но не протрезвев, Холодильник требовал вернуть мундир и наказать виновных.

После того как Володя закончил свой рассказ, армии почитателей его таланта прибыло.

– А как думаешь, Володь? Сколько нам с товарищем впаяют? – спросил Рома.

– Сложно сказать. От следака зависит многое, от адвоката. Иногда зайдешь в кабинет, а там сидит упырь, у которого срок уже по глазам читается. И плохо, если молодой. Эти за лычки борются, как голодные псы за кость обглоданную. И дела бывают разные. Дадут сверху указание на пятерик упечь, значит, все следствие и суд превращаются в пустую формальность. Это же машина. И сбоев она не дает. А вот ежели вас через три дня отсюда турнут, значит, Боженька шанс дал. Значит, можно побороться. Плюс в том, что накололи вы не государство, а какого-то идиота. А так можно было бы и не сомневаться, что следующая остановка, как и у меня – централ.


Пока Рома с Андреем привыкали к темнице, в квартире Зои шло небольшое совещание. За столом сидели жена Марьина, Малютка Джоки и Зоя. Света то и дело обмакивала щеки платочком с ландышами. Нервно стряхивала пепел с длинной сигареты Зоя. Малютка Джоки запивал водку томатным соком. Призывал сохранять спокойствие и надеяться на лучшее.

– Андрюшенька, он такой впечатлительный, такой беззащитный, – причитала Светлана. – Он вообще для жизни не приспособлен. А для жизни в тюрьме так и подавно.

– Что значит «не приспособлен»? – возмущался Малютка. – Те, кто для жизни не приспособлен, давно умерли. А остальным неприспособленными и родиться не дано вовсе. И люди ко всему приспосабливаются лучше любых насекомых. И к жизни в Антарктиде, и к космическим перегрузкам, и к времяпровождению в тюрьме.

– Вот и мой ко всему так приспособлен, что прибить иногда хочется, – процедила Зоя.

– Девочки, сейчас главное – успокоиться. Главное, не поддаваться упадническим настроениям.

– Йозеф, я тебя умоляю. Хватит говорить комсомольскими лозунгами. Нужно что-то делать, – Зоя плеснула в свою рюмку.

– Я же не волшебник! Они всего несколько часов назад ступили на новый этап своей жизни.

– Типун тебе на язык, – всхлипнула Света. – Нашел новый этап.

– Света, этапы бывают и короткими. Надеюсь, это про них. Завтра же я попытаюсь что-нибудь сделать.

– А я с хорошим адвокатом свяжусь. Есть у меня одна знакомая, – добавила Зоя.


Первым на допрос увели Марьина. За те короткие часы, что удалось поспать, Андрей видел сон, который показался ему хорошим. Улицы неизвестного города, улыбчивые прохожие, большой храм под лучами солнца. Пробуждение оказалось тяжелым и болезненным. Увидев стены камеры и вдохнув вонь от клопов и параши, он тут же впал в уныние. Следователь Марьину не понравился. Взгляд злой, лицо землистого цвета.

– Меня зовут Юрий Андреевич Кутырев, – представился хозяин кабинета. – Я буду вести ваше дело. Как вам первый день на новом месте?

– Ничего… Кормят, правда, неважно, но в целом терпимо…

– Вот и я думаю, что ничего. Потому как в тюрьме будут кормить еще хуже.

На эту фразу Марьин ответил глубоким вздохом.

– Пришли вы, насколько я знаю, сами. Проявили сознательность. Но если она была продиктована алкогольным опьянением, то плохо. Мне доложили, что от вас с Хузиным исходил запах портвейна.

– Водки, товарищ Кутырев. Водки или пива, если быть точнее.

– А если уж быть совсем точным, то запах «ерша».

– Да. Так точно. Был грех. Для смелости приняли немного.

– Можно и без «так точно». В армию вас теперь если и возьмут, то разве что в штрафбат.

– Вот там мы все грехи перед Родиной и искупим.

– Для начала вы их искупите трудом на благо Родины в исправительно-трудовом учреждении. Но закончим с лирикой и перейдем к делу. Потерпевший Гвидо Шнапсте утверждает, что вы продали ему пробирку с жидкостью, которая, по вашим словам, увеличивает размеры полового органа.

– Да, товарищ Шнапсте говорит правду.

– Что было в пробирке, Марьин?

– В пробирке был гонадотропин. Гормон, который нам подарили в республиканском Институте рыбного хозяйства.

– И вы решили, что достижения Института рыбного хозяйства помогут товарищу Шнапсте увеличить хозяйство, находящееся у него в штанах… Занятно. Особенно интересно, что преступление совершили журналисты популярного и читаемого издания.

На вопросы Марьин отвечал правдиво. Узнал от следователя, что подобных дел в судопроизводстве Латвийской ССР еще не было. Даже удостоился похвалы за сотрудничество со следствием. Но мысли его были о жене, дочери и позоре, который он навлек на свою голову. Вслед за Марьиным в кабинет Кутырева привели Рому.

– Товарищ Хузин, – представившись, начал Кутырев. – Э-эх… Известный журналист. Вернее будет сказать, в прошлом известный журналист. И такой гнусный проступок. Никак не соответствующий облику комсомольца.

– Все мы ошибаемся, товарищ следователь.

– Согласен. Только вот исправление вашей ошибочки будет, судя по всему, долгим и болезненным. Болезненным не только для вас.

– От любимой Родины я готов принять любое наказание. Каким бы суровым оно ни было.

– Оставьте пафос и клоунаду, Хузин. Или это вам Холодильник настроение своими байками поднял? – с презрением выговорил Кутырев.

– Я до разговоров с бытовыми приборами еще не дожил, товарищ следователь.

– Зато можете дожить до почетного, в кавычках, статуса рецидивиста.

– Надеюсь, минует меня чаша сия.

– Не знаю. В песне же как поется, Хузин: «Вся жизнь впереди, надейся и жди», – решил блеснуть остроумием Кутырев. – Но кто-то большую часть этой жизни проводит за колючей проволокой. Вашей идеей было продать гормон гонадотропин официанту Гвидо Шнапсте?

– Можно сказать и так. Но можно и по-другому. Шнапсте сам спровоцировал меня на продажу препарата.

– Хузин, а теперь послушайте меня внимательно. В ваших интересах получить минимальный срок. В интересах следствия дойти в этом деле до истины, которая ваш срок и определит. Но если вы начнете нашим интересам мешать – будущее ваше становится вполне предсказуемым. Срок «минимальный» превратится в «максимальный». И здорово, коли попадете на лесоповал. Воздух свежий, мышцу подкачаете, если сосной не пришибет. А можно попасть в цех на пайку. Там без вариантов. Гнилые зубы, туберкулез, зрение сядет. И только возраст, указанный в паспорте, будет напоминать, что вы не старик. Как вам такая перспектива, Хузин?

– Если честно, то как-то не очень. Ни лесоповал, ни пайка. Может, и третий вариант имеется?

– Третий вариант возможен, если вы прекратите выделываться и будете четко и правдиво отвечать на заданные мною вопросы.

Роме казалось, что историю о несчастном официанте он знал с детских лет и мог рассказать ее даже во сне. Всю вину Хузин, как и обещал, взял на себя. Вспоминал слова Холодильника о следаках, для которых главное – выслужиться и получить новую лычку. Кутырев под это определение подходил. Про себя Рома дал ему характеристику скользкого, отвратительного и бездушного карьериста. Рома не знал, что буквально через несколько лет жизнь снова сведет его с бывшим сокамерником. А спустя еще некоторое время он услышит и фамилию Кутырев. Услышит и испытает шок…


Пока Рома с Андреем сравнивали тяготы армейской жизни с условиями обитания в подвале СИЗО, на воле делалось все для их освобождения. Первым нашелся Виктор Матвеич. Когда в его кабинете сидели оперативники, он вызвал Шиндельмана. Натан Иосифович закидывая под язык валидол, в подробностях рассказал, как тряс гениталиями в его кабинете Шнапсте, и просил проверить официанта на вменяемость. Работники органов встретили рассказ улыбками. Заметив небольшую смену в настроении оперов, Виктор Матвеич начал нахваливать Андрея с Ромой, не преминув упомянуть, что разгильдяи и шутники они еще те. Малютка Джоки обратился к своему покровителю из горкома партии. Аппаратчик сказал, что похлопочет, но результата не обещал. Зоя лично доставила в СИЗО характеристики с места работы. Описанные в бумагах благодетели позволяли Андрею с Ромой претендовать на место как минимум в рижском горкоме комсомола. Оба, по мнению редакционного руководства, отличались сознательностью, скромностью и неустанным продвижением в массы идей Коммунистической партии Советского Союза. Виктор Матвеич снова начал выпивать. Изливал душу Зое, которой доверял в редакции больше, чем остальным:

– Чего этим балбесам небесталанным в жизни не хватало, а, Зой? Я же как к родным к ним. И такую жирную, сальную, мерзкую свинотень мне подложить. И мне, и себе, и всей редакции. Потому что у них везде порноптикум. Это твой Ромка такое слово придумал. А теперь и вправду порноптикум. Если сядут – вся жизнь в тартарары.

– А может, повезет, Виктор Матвеич?

– Да я и сам надеюсь, что повезет. Ты еще вот что. Попытайся договориться с этим юродивым из ресторана. Вдруг заберет заявление? Я хотел с Колодяжным на эту тему побеседовать, но он может все испортить. Вспыльчивый он, неуправляемый. Возьми завтра отгул и поезжай.


На следующий день разодетая по фирме Зоя отправилась в Юрмалу. Электрички отходили через каждые десять минут. Все они были до отказа забиты пенсионерами, отпускниками и школьниками. Двадцать минут в невыносимой толчее, духоте и непрестанном гомоне. Привыкшие к тотальному дефициту люди выскакивали на перрон и тут же мчались в сторону моря, переживая, что все места на пляже давно уже заняты.

Зоя понимала, что вины Шнапсте в произошедшем нет. Скорее, виноваты родители, вырастившие такого социально активного балбеса. Но это не мешало ей подспудно ненавидеть Гвидо. Иногда схожее чувство она испытывала и по отношению к Роме. Особенно когда он попадал в очередной переплет. Но сейчас ей хотелось только помочь. А уже потом выплеснуть все эмоции и заставить Рому жить иначе.

У дверей ресторана толпилась очередь. Избалованный грузинский мальчик упрашивал о чем-то тучную мамашу, несмотря на жару, облаченную во все черное. Получив звонкий подзатыльник, насупился и, поджав губки, топнул ногой. Пожилая еврейская чета радовалась, что все это скоро закончится, и они наконец-то уедут в страну, где очереди стоят только к бродвейским кассам. Молодой паренек нежно гладил по плечу миниатюрную девушку, то и дело целуя ее в щеку. Зоя поймала себя на мысли, что завидует балованному мальчугану, в жизни которого пока нет никаких проблем. И приятной еврейской чете, собирающейся навсегда покинуть страну. И этой молодой паре. Протиснувшись к стеклянной двери, она попросила швейцара вызвать Гвидо. Через несколько минут они сидели на диване, стоящем рядом с тем самым телефоном-автоматом, по которому Рома звонил родителям пэтэушниц.

– Меня зовут Зоя. Вы должны меня помнить. Я работаю с Романом Хузиным в редакции…

– Конечно, помню, – перебил Гвидо. – Помню, как вы хотели вызвать милицию во время одного из моих визитов. А видите, как все вышло. В милиции теперь два орла. Сидят ваши орлы в темнице сырой.

– Хорошо, но я не вижу причин для радости. От сумы и от тюрьмы… Слышали ведь, наверное.

– Я-то слышал, а они, судя по всему, – нет. И причина для радости у меня есть. Это торжество справедливости. Или вы, как работник печатного органа ЦК ВЛКСМ, так не считаете?

– Прежде всего я женщина, а потом уже работник печатного органа, Гвидо. И как любая женщина, переживаю за своего мужчину.

Гвидо вспомнил, как несколько дней назад услышал похожие слова от Антонины Жмакиной. Пронеслась мысль предложить гостье переспать в обмен на выполнение ее условий. Но теперь Гвидо не был уверен в своих силах.

– А вы думаете, что моя женщина за меня не переживает, да? Что она с удовольствием наблюдает за страданиями своего будущего мужа?

– Гвидо, я все прекрасно понимаю. И ни в коем случае не собираюсь оправдывать поступок Ромы и Андрея. Но посмотрите – вы занимаетесь любимым делом, у вас есть любимая женщина. В тюрьме у человека не может быть ни того ни другого. Да и после отсидки, сами знаете, – жизнь у единиц налаживается…

– Она и на воле у некоторых так разлаживается, что повеситься охота. Они меня чуть ли не до самоубийства довели. И ведь вы знаете еще далеко не все. Не ведаете обо всех унижениях, выпавших на мою долю.

Естественно, Гвидо не собирался рассказывать о смазанной близости со Жмакиной.

– Полагаю, что вы ничем меня не удивите, Гвидо. Я в этой жизни видела многое.

– Ошибаетесь. Два отъявленных прохвоста именно в этом заведении, – Гвидо махнул рукой в сторону зала, – просаживали мои денежки в компании с доступными малолетками.

– Я предупреждала – не удивите, – невозмутимо ответила Зоя.

– Надо же, какие у вас трепетные отношения. Прямо-таки образцовая ячейка советского общества.

– Талантливым творческим людям иногда можно простить ошибки, продиктованные их слабостями. Это во-первых. И во-вторых, наши с Ромой отношения вас никоим образом касаться не должны.

– Интересная позиция. Впрочем, и действительно – это все меня не касается. Давайте к делу. Вы же пришли сюда не просто за жизнь побеседовать. Вы пришли меня умолять, чтобы я забрал свое заявление из милиции. Так?

– Просить, но не умолять, Гвидо.

– Спасибо за визит. И можете идти туда, откуда пришли.

– Гвидо, подождите. Давайте договоримся так. Вы заберете свое заявление. Что касательно денег, то они будут вам выплачены с компенсацией. Я вас очень прошу забрать это заявление. И не только я. У Андрея семья. Жена и совсем еще маленькая дочка.

В какое-то мгновение Шнапсте хотелось проявить жалость и согласиться на условия Зои. Но перед глазами быстро промелькнула пробирка с гонадотропином, ненавистная диета, издевательская гимнастика и позор, который он испытал в рощице неподалеку от лимбажского вокзала.

– Должен вас огорчить, но заявление я забирать не собираюсь. И все, что я могу для вас сделать, так это выразить глубокое сочувствие, – с издевательской улыбкой произнес Шнапсте.

Этого ему делать не стоило. Разговор и без того давался Зое с трудом, она еле сдерживала эмоции. Поднявшись с дивана, Зоя по привычке уперла в бока кулачки и выпалила:

– Значит, не заберешь, гниденыш?! Тогда слушай меня внимательно. Если Ромка с Андреем сядут, я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты из этого чудного заведения как можно скорее вылетел. И будешь ты, бл. дь такая, таскать подносы в дешевом кабаке!!! И это в лучшем случае. А еще я включу на всю громкость сарафанное радио, которое очень быстро разнесет по городу слух, что в штанах у тебя не хер, а колпачок от шариковой ручки. Да и тот скоро отвалится.

Первым слушателем сарафанного радио стал вышибала. На последней тираде девушки здоровяк хитро улыбнулся, проводив Зою восхищенным взглядом.

– Чем девку заразил, Гвидо?

– Идиот! Главное, чтоб ты свои мозги не заразил.

У Шнапсте появился еще один враг. И он прекрасно знал, что по своему коварству женщина, а тем более женщина умная и красивая, может дать фору любому мужчине.


После отправки Холодильника в централ Рома заскучал. Историй Володя рассказал на целую книгу. Хузин думал, что чем-то они с Холодильником похожи. Тягой к авантюрам, розыгрышам, лицедейству, даже если зритель всего один. В камере появился лифтер Геннадий с печалью в глазах и распухшей губой. Он пострадал при задержании с поличным. Выпив лишнего, Геннадий отправился в Юрмалу – вспомнил старую любовь. На его несчастье, повариха пионерлагеря имени Терешковой, Люда, оказалась дома. Ностальгические чувства даму не одолевали. Предложение близости она категорически отвергла и через мгновение получила тяжелое сотрясение мозга. Лифтер Геннадий сломал о голову бедняги детские санки. На шум отреагировали соседи. Люду отправили в больницу, Гена был сопровожден в СИЗО. Рома с ужасом подумал, что в случае обвинительного приговора ему долго придется общаться с людьми намного страшнее, чем этот лифтер. С убийцами, маньяками, насильниками.

Марьин с сокамерниками практически не общался, продолжая мысленно молить Господа о скором спасении. В нем неожиданно проснулось желание оказаться в храме и долго стоять на коленях, замаливая грехи. Впрочем, такие мысли посещали многих из тех, кто впервые оказывался в подвале изолятора. А еще арестанты начинали подгонять время даже более страстно, чем в школьные и армейские годы. Дальнейшую судьбу решали семьдесят два часа, и большинство оказавшихся в железной коробке воронка могли даже не мечтать об оправдательном приговоре. Система была создана не для того, чтобы признавать свои ошибки и по прошествии максимальных девяти месяцев, отведенных на следствие, раскланяться перед оправданным.

Замки и щеколды двери восьмой камеры неприятно лязгнули. Струящийся из коридора свет показался Роме ярким. Дверной проем заслонила мрачная фигура конвоира:

– Хузин, на выход.

– Такси подъехало? – Рома знал, что, если решение принято, эта шутка все равно уже ничего не изменит.


Дождливым вечером пятницы с разницей в сорок минут из здания центрального следственного изолятора города Риги вышли двое осунувшихся и небритых мужчин в мятой одежде. Но глаза их улыбались. Затянутому тучами небу, каплям дождя, прохожим. Они обнялись так, будто не виделись много лет.

– Ромка, я не верю!!! Не верю, Ромка!

– Андрюша, я и сам еще не осознал. Ждал тебя. Думаю, раз меня выпустили, значит, и тебя скоро турнут.

– Давай в церковь сходим, Рома. Я в камере все время молился. И утром, и днем, и вечером. И когда заснуть не удавалось, тоже молился. Это Господь нам помог, Ромочка.

– Ты же молитв не знаешь, – усмехнулся Рома.

– Боженька любые принимает. Главное, искренне просить. Поехали в церковь, что на Ленина.

– Андрюша, храмы уже закрыты, думаю. Успеем еще.

– Ну оно и верно. Успеем еще. До сих пор не верится… И деньги все вернули, Ромка.

– Ничего удивительного. Это же не районное отделение милиции.

Света рыдала в трубку и говорила, что больше любимого Андрюшеньку никуда не отпустит. Зою на сантименты не тянуло. Обозвала Рому гадиной, из-за которой она гробит свои лучшие годы, и обещала по приезде серьезно поговорить. Оба недавних арестанта честно признались, что немного задержатся. Телефон Малютки Джоки не ответил, что в день, предваряющий выходные, было неудивительно.

– Нас в таком виде ни в одно приличное заведение не пустят, – заметил Андрей.

– Нам в приличное и не надо. Нам сейчас по статусу в забегаловку положено.

– М-да. Статус у нас теперь интересный, – грустно проговорил Андрей.

– Ты подписку о невыезде имеешь в виду? А куда здесь уезжать? Тем более что мысли о переезде за железную занавеску мы откинули.

Над толчеей пивного бара слышались пьяные разговоры и голоса звезд итальянской эстрады. По запотевшим краям ледяных кружек стекала пена. Пахло рыбой и жареными охотничьими колбасками.

– Куда трудиться пойдем, Андрюха? Самый важный сейчас вопрос.

– Думаешь, с журналистикой закончено?

– Не думаю, а уверен. Даже если нас оправдают – шанс возвращения за клавиши «Ятрани» равен один к пяти. Или с понижением. Еще и из комсомола выпрут.

– А если не оправдают, Ром?

– Тогда станем авторами уникальной стенгазеты, выходящей в единственном экземпляре.

– Угу… И будем делать ее в свободное от работы время на благо Родины. Но с Матвеичем все равно поговорить надо. Может, предложит чего, посоветует.

– Безусловно. В понедельник занесем деньги в кассу взаимопомощи, заодно и послушаем Матвеича. Говорить, правда, он нам вряд ли даст.

– Рома, но у меня к тебе большая, даже огромная просьба. Пожалуйста, забудь на время следствия о существовании Шнапсте. Не усугубляй.

– Это я тебе обещаю. Но на очных ставках нам все равно с ним общаться придется.

– Тогда дай слово, что это общение не сделает наше положение более сложным.

– Андрюш, у меня там было время подумать. И я сделал один хороший для себя вывод. Лучше этим процессом заниматься дома. Я о «подумать».

– Вот это правильно, Ромка. А про работу даже и не знаю. Такой график был, такая зарплата. Как тут слова Матвеича не вспомнить?

– В прошлом. И график, и зарплата в прошлом. Но не надо все красить черным. И забивать голову пораженческими настроениями тоже не стоит.

– У тебя у самого идеи какие есть?

– Есть. Помочь нам сейчас может только блат. А блат у нас имеется. Малютку подключим, Мишу Абалмасова, Вадика Эпштейна. Мы же не судимые еще. Как там говорят, под статьей только ходим.

– Блат… Главное, чтобы от нас люди не отвернулись. Сам знаешь, как бывает. Не успеешь в каталажке оказаться, а про тебя уже половина друзей и знакомых забыла. Примеров – масса.

– Брось, Андрюха. Сам же видишь, что времена при этом пятнистом косноязычном уродце меняются.

– Смотришь, может, и под амнистию попадем, – с надеждой произнес Андрей.

– Типун тебе на язык, балбес. Чтобы попасть под амнистию, нужно получить срок. А мы должны быть полностью оправданы.

– Значит, адвокаты нужны хорошие.

– Андрюша, сейчас в первую очередь нужно успокоиться. Впереди два выходных. Поспим, воздухом и пищей нормальной насытимся. Любовью, само собой. Мне секса так никогда в жизни не хотелось.

– Тебе, кстати, худоба идет к загару. И щетина тоже. Ты на испанского идальго стал похож, Ромка.


Зоя изменений во внешности Ромы не оценила. Накормив ужином, принялась читать морали. Без пафоса и фальши. Голос не повышала, интонации не раздражали. На сей раз Рома внимательно слушал, не пытаясь перебить хохмами. И все же не выдержал. Поклявшись закодироваться и найти работу, пообещал, что к моменту смерти станет самым примерным кандидатом в покойники. Потом ему вдруг стало грустно. Шум ливня, печаль в глазах Зои, ощущение пустоты. Накинув легкую куртку, Рома выскочил на улицу. Вернулся с бутылкой шампанского. Острослов и ерник с минуту стоял в растерянности.

– Полагал, что все это будет несколько по-другому… Но, думаю, пришло время. В общем, я считаю, нам пора пожениться.

– Считаешь или делаешь предложение? – рассмеялась Зоя.

– Делаю предложение.

– Видишь, Ромка, как тяжело тебе быть серьезным.

– Зато я еще не разучился быть искренним.

Выходные Зоя с Ромой провели в постели.

Света встретила Андрея в стиле слезливого романтизма. Гладила по макушке, называла «несмышленым дурашкой». Дочка спросила, где пропадал, и сказала, что от папы чем-то пахнет. Андрей долго стоял в душе, морщась при воспоминаниях о запахе параши и голых досках, на которых приходилось спать. С жадностью накинулся на бульон и паровые котлеты.

– Ты хоть прожевывай, Андрюшенька. Вон как изголодался, бедолажка. Там, наверное, и не кормили совсем.

– Кормили. Павда, даже хуже, чем в пионерлагерях и больницах. Но с Божьей помощью выдюжил.

– А не били тебя, соколика?

– Слава тебе, Господи, – Андрей обратил взор к потолку. – Не били. Бьют, наверное, только особо опасных.

– И то хорошо. Андрюш, а как думаешь, милый, обойдется все? На воле останешься?

– Это уже как Царь наш Небесный порешит, Светочка.

– Андрюш, ты чего это Господа в каждом предложении поминаешь? Грех же.

– Как это грех? А разве не наоборот?

– Сказано же – не поминай имя Господа всуе. Да и не замечала я раньше такого за тобой. Точно не били тебя?

– Нет. Но я все эти дни молился, Светочка. Дни и ночи просил Господа о скором освобождении. Я вот слышал фразу, что все беды наши от неверия. И, наверное, так оно и есть. У нас ведь книги дома на религиозные темы имеются?

– Библия только, Андрюша. Та, что от бабушки моей осталась. Но она на церковнославянском.

– Вот и буду Библию читать вместо детективов.


В понедельник друзья встретились у «Часов мира». Время шло к обеду, и у тотема фарцовщиков и валютчиков было немноголюдно.

– Что в пакете, Ромка?

– Коньяк армянский. Думал до дня рождения сохранить, но Матвеича отблагодарить надо.

– Тогда я торт возьму по дороге.

– Завтра нужно будет с адвокатом встретиться. Зоя нашла дамочку. Та готова взяться за наше дело.

– Ром, я вот что подумал. Может, все же встретиться с Гвидо и попросить его заявление отозвать? И сразу все проблемы решены, слава тебе, господи!

– Пока мы сидели, Зоя к нему съездить успела. У Шнапсте теперь девиз простой: «Чем им хуже, тем приятнее мне».

– Ну ничего, ничего… Накажет его Боженька за грехи и нежелание помочь ближнему.

– Андрюша, что-то ты странно разговаривать начал. Раньше я за тобой столь частое упоминание Господа не замечал.

– Рома, я вот сегодня в храме был с утра. И знаешь, какое отдохновение душе? Вышел с легкостью, с улыбкой. А какие там лица у людей! Глаза добрые, улыбки искренние, неподдельные. Помолился за нас с тобой и за родных наших.

– Опять по-своему?

– Нет, не по-своему. «Отче наш» выучил. С батюшкой долго общался. Он мне молитвослов пообещал достать.

– Вот страна, а! Колбасу нужно достать, сапоги-дутики тоже нужно достать. Билеты в театр и талоны на книги тоже нужно достать. И молитвослов – его тоже доставать надо. Как будто это «самиздат».

– От Господа отвернулись, вот ни колбасы, ни сапогов-дутиков и нет.

– Андрюша, ты меня не пугай. Нам сейчас правила техники безопасности на производстве или стройке учить надо, а не «Отче наш». И фанатизм ни до чего хорошего тебя не доведет.

– Все тебе плохо. И вера в Господа тоже, да?

– Вот за что я стране благодарен, так это за то, что в душе я все же больше атеист. Одновременно верить в идеалы КПСС и в Бога – пошло.

– Так, выходит, ты ни во что и не веришь.

– Только в себя. Больше разочарований, но чувствую себя спокойнее. И это честнее.


Друзья шли по просторному холлу Дома печати. Им казалось, что взгляды окружающих прикованы только к ним. В лифте ехали вместе с Наташей Ракиной из отдела культуры, полноватой брюнеткой, жующей на протяжении всего рабочего дня. Наташа слыла человеком любознательным и простым. Часто не к месту задавала глупые вопросы. Обычно делала это с энтузиазмом.

– Ребят, а вы на самом деле какому-то чудику лекарство для увеличения мужского достоинства продали, и вас могут посадить надолго?

– Да, Натали, действительно, – лицо Ромы было серьезным. – Действительно продали лекарство человеку, у которого х. й длиной всего в десять сантиметров. И скоро мы можем стать зэками. Еще вопросы будут?

– Будет пожелание, Хузин. Когда-нибудь поумнеть и стать добрее.

Марьин, зажав рот кулаком, прыснул. В коридоре друзья наткнулись на спешащего спортивного обозревателя Игоря Борейко.

– А я уже хотел тотализатор открыть наподобие «Спорт-Прогноза» – выпустят моих коллег или не выпустят.

– Ты бы лучше почаще окно в кабинете открывал, чтобы мозги проветривать, – тут же парировал Рома.

– Шуток не понимаешь, Ром?

– В стиле фильма «Спортлото-82» – не понимаю.

Единственным человеком, кто расцеловал, посочувствовал и пожелал удачи, оказалась Люда Семагина. Зоя разговаривала по телефону. Озорно подмигнув, отправила два воздушных поцелуя и ладошкой указала на дверь кабинета Матвеича. Попыхивая сигаретой, главный читал разворот «Известий». Сложив газету вдвое, медленно снял очки.

– Мы попрощаться, Матвеич, – Рома достал из пакета коньяк и поставил на стол.

В кабинете стало тихо. Пауза прижимала, делала больно. Матвеич жестом предложил присесть.

– Ром, а я ведь первый раз тебя с таким грустным взглядом вижу. Хотя нет. Было. Когда из Афгана весточка про твоего одноклассника пришла, вечная ему память. И ты, Андрюшка, сник, как я погляжу.

– Нечему радоваться, Матвеич, – Андрея было еле слышно.

– И не вам одним, хочу заметить. Печально, ребята. Грустно, печально, и всех эпитетов не перечислишь. Самое интересное, что моя вина во всем этом тоже есть. Прощал, закрывал глаза, жалел… Не смог вас вытащить из мира, в котором вам было удобнее жить. Догадываешься, про что я, Ром?

– Догадываюсь, Матвеич. Только чего уже сейчас об этом…

– Ром, а ты не думай, что я морализаторством заняться собрался. Просто говорить сейчас можно предельно откровенно.

Откупорив бутылку, Матвеич достал рюмки. По селектору попросил Зою никого к нему не пускать. Андрей от выпивки отказался, чем вызвал удивление как у Ромы, так и у главного.

– Будем надеяться, что ситуация разрешится благополучно. За это и выпьем, – Матвеич, резко опрокинув рюмку, закурил.

– А если не разрешится? – спросил Андрей.

– Андрюша, ты какой-то странный стал, как я погляжу. Ты же знаешь ответ на этот вопрос. Если не разрешится – придется вам пройти еще одну школу жизни.

– Не хотелось бы. Уж больно она суровая. Остается, значит, только на Господа уповать и благосклонность Его к нам.

– Согласен. Не касательно Господа, а касательно суровой школы. Но некоторым индивидам школа такая идет на пользу. Я не про вас в данный момент. За нигилизм и цинизм пока не сажают.

– А за антисоветчину – еще как, – вставил Рома. – А ведь ее тоже вполне можно отнести к одной из форм нигилизма и цинизма.

Матвеич подобрел, расслабился. Глаза его заблестели, взгляд стал мягче.

– Рома, скоро и за антисоветчину сажать перестанут. Поверь мне. Перед отпуском близкий друг из Москвы приезжал. Занимает очень высокий пост. Человек умный, способный просчитывать ходы и ситуации наперед. И он боится. Боится, что страна наша доживает последние годы. Страна, Ромка. Великая страна, Андрюша. Говорю от сердца, без рисовки.

– Его страхи можно понять, Виктор Матвеич. Не будет страны, не будет у него ни хорошей должности, ни привилегий.

– Нет, Ромочка. В этом ты не прав. Вернее, прав, но частично. Не за это мой друг переживает. А за хаос, который может воцариться, если все это в одночасье рухнет. Все мировые революции, которые история знает, покажутся ничтожными.

– Не может такая махина взять да и рухнуть в одночасье, – возразил Андрей.

– И не такие империи рушились, Андрюша. Человек ты образованный и знаешь это не хуже меня. Да, мне тоже многое не нравится, многое коробит. Но скажу без пафоса, ребята. Родину я люблю. И не хочу, чтобы моя Родина превратилась в тот самый порноптикум. Теперь к делу. На время следствия оставлять вас в редакции я просто не имею права. Но скажу честно. Будь моя воля, поступил бы совсем иначе. Рома, сначала к тебе. Ты – парень к жизни приспособленный лучше, чем Андрей. Думаю, работу с твоими связями найдешь. И найдешь, скорее всего, быстро. А вот тебе, Андрюша, в этом плане будет тяжелее. Решение мое таково: будешь писать вне штата. Выбери себе нормальный псевдоним. Только не надо уходить во времена года и героику пятилеток. Антон Февральский у нас уже имеется. Мария Трудовая тоже есть.

– Я же начинал под псевдонимом Лев Бурлак.

– И зоопарка с примесью репинских страданий не надо. Придумай что-то более земное.

Матвеич с Хузиным выпили на посошок, тепло попрощались.


Малютка Джоки лучился оптимизмом. Пока Рома с Андреем воротили носы от баланды, он успел пообщаться не только со своим высоким протеже, но и с ментами в чинах. И даже с одним уголовником. Все сходились на том, что при определенных обстоятельствах дело может до суда не дойти. Но это только в том случае, если удастся договориться со Шнапсте.

– Данный вариант можно хоронить сразу, – заключил Рома.

– Но почему?! Рома, в этом случае гордость нужно засунуть себе в жопу! – возмущался Малютка. – Она и так у многих там с рождения. Я про личную гордость.

– Гордость здесь абсолютно ни при чем. Зоя была у Гвидо. Он ей с издевкой отказал. Она вспылила, естественно.

– Плохо. Хотя и понять его можно. И его можно понять, и Зойку. Стало быть, надо попробовать еще разок. Еще на одну попытку заход сделать.

– Бесполезно. Зоя всю эту историю подруге рассказала, которая в варьете его кабака танцует. Естественно, в финале прозвучала фраза: «Анжелочка, только никому! Я тебя умоляю, солнце».

Малютка явил такую матерную тираду, что несколько прохожих обернулись.

– Тогда этот вариант списываем. Ром, прости, конечно, но какие бабы все же дуры. Сначала сделают, а потом думают.

– Все как и у настоящих партийцев.

– Нашел с кем сравнить. Кстати, а где второй подозреваемый?

– В церкви. Молится за наше чудесное спасение.

– Лучше бы он помолился за то, чтобы у Гвидо хер вырос.

– Боюсь, Господь такие просьбы даже не рассматривает.

– Еще и не такие рассматривает. А что это Андрюшу на путь веры потянуло?

– После СИЗО. Говорит, сутки напролет молился. И всерьез верит, что это помогло.

– Я, если честно, тоже разок за вас слово перед Господом замолвил. Правда, помогло, на мой взгляд, несколько другое. Созвонимся завтра. Можно вечерком пивка попить съездить.

– Андрюша бросил пить даже пиво.

– Ничего. Отойдет от подвальных воспоминаний, и жизнь снова заиграет.


Встреча с адвокатом подследственных немного расстроила. Худощавую невысокую даму лет шестидесяти звали Элеонорой Станиславовной Завадской. Хузин знал, что женщина – это разорение, но после рандеву с защитницей понял, что женщина-адвокатесса – разорение масштабное. Аппетиты Завадской не настораживали. Они пугали. Обнадежила только фраза, брошенная в конце разговора:

– Видите ли, друзья мои. Есть дела, за которые можно браться, руководствуясь исключительно чувством долга. Это дела заведомо проигрышные. Разница в сроке может быть в один, максимум – в два года. И это при наказании в 8—10 лет. Ваш вариант сильно отличается. Дело вполне можно отнести к выигрышным. И победить в таком процессе мне особого труда не составит.

– Несмотря на наши признательные показания? – поинтересовался Рома.

– Вы поступили правильно. Вот изнасилования, хищения, взятки… в таких случаях признание вины участь только отягчить может. Но следователи, естественно, говорят другое. Это часть их работы.

Распрощавшись с Завадской, Андрей отправился в редакцию, Рома – на встречу с Малюткой. Джоки был немного подшофе. Растрепанные волосы, блестящие глаза, смешливое выражение лица.

– Рома, счастье на улице твоей! Счастье и радость постучались в твои двери!

– Дело закрыли, Джоки? – с надеждой в голосе спросил Рома.

– Пока нет. Но зато я нашел тебе работу. Мой старый приятель, кутила и развратник Борька Гельман, готов тебя взять в свой магазин.

– Как я и предполагал, – вздохнул Рома. – Грузчик в продуктовом.

– Бери выше! Будешь трудиться продавцом в хозяйственном магазине.

– Джоки, ты шутишь? Я за прилавком? Торгующий гвоздями, стиральными порошками и средством от садовых вредителей?

– А что в этом постыдного? Я же тебе не беляшами на привокзальной площади торговать предлагаю.

– Постыдного ничего, согласен. Но у меня нет опыта.

– Опыта тебе, родной, не занимать. Гормоны для увеличения членов в Латвии еще никто не продавал. Думаю, и во всем Союзе это единственный случай.

– Только это и тешит мою душу. Стал пионером в одной из областей криминала. Но Союз не оценит.

– Почему же? Только оценка годика в три тебе вряд ли понравится. Вот телефон Гельмана. Свяжись и дуй к нему.


Неподалеку от универсама «Минск», который считался гордостью Риги, и района Пурвциемс расположились три одинаковых двухэтажных здания красного кирпича. В первом размещались магазин верхней одежды с игрушечным. Второе строение занимала всесоюзная школа парикмахерского мастерства. Третья двухэтажка торговала мебелью и хозтоварами. В просторном зале стояли четыре не приспособленных для быта и любви дивана, казенного вида тумбочки и четыре секции с табличками «образец». Стул за кассой пустовал. На скрип двери в зале появился грузный мужчина с выпирающим животом и заячьей губой. Уловив запах перегара, Рома подумал, что исправление на новом месте будет проблематичным. Кивнув головой, спросил:

– Не подскажете, где найти Бориса Гельмана?

– Годика через три – в Израиле, если не сядет, – ответил незнакомец. – А в данный момент он в своем кабинете на втором этаже. Вход с другого конца здания.

Зал хозяйственного отдела выглядел поживее. К хозяйственности и девизу «сделай сам» советский народ приучали с детства. Небольшая очередь говорила о том, что завезли нечто в продаже редкое.

За столом маленького кабинета, больше напоминающего каморку, сидел лысый мужчина лет сорока пяти. Рома обратил внимание на золотой перстень с агатом, украшающий безымянный палец левой руки, и переливающийся циферблат часов «Ориент» – такие в среде фарцовщиков и мореманов за огромный размер нарекли «сковородой». По стенам кабинета были разбросаны три портрета. С одного приторной улыбкой светился Горбачев. Второй щетинился густой растительностью Карла Маркса. Из-под стекла третьего на мир сурово взирал Менделеев.

– Рад приветствовать. Я от Иозефа Колодяжного, – начал разговор Рома.

– А-а-а! Чертовски рад. Друг Йозефа – это автоматически и мой друг. Присаживайся, присаживайся. Ничего, что я сразу на «ты»?

– Да нет. Легче общаться будет.

– И легче, и проще. Слушай, ты и вправду какому-то шлемазлу продал гормон для лососей, а выдал его за средство по увеличению хера?

– Чистая правда. Из-за этого и под следствием.

– Об этом я тоже в курсе. Когда мы с Джоки поддавали, он мне эту историю рассказал. Поначалу думал, разыгрывает. Но прикинул, и дошло, что такое и в горячечном бреду вряд ли сочинишь. Талант, настоящий талант!

– Говорят, талант был к журналистике.

– Рома, не был, а есть. Пословицу о том, что талантливый человек талантлив во всем, ты и без меня уже миллион раз слышал.

– Борис, а почему Менделеев в компании с Горбачевым и Марксом?

– Рома, это люди, к которым я отношусь с огромным уважением и даже любовью. Карлуша написал финансовую Библию. А каковы его афоризмы: «Мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием». Гениально! Они стараются, но получается у них не всегда. Особенно в последнее время. И благодаря кому? А вот ему, – Боря ладонью указал на портрет Горбачева. – Рома, раньше я дышал плохо. Я дышал вполноздри. А при нем я дышу как скаковая лошадь. И ртом, и обеими ноздрями. Теперь к Дмитрию Ивановичу. Человек изобрел уникальный в своем роде напиток. Напиток, заставляющий и радоваться, и страдать, и думать. Напиток, способный быть и эликсиром, и ядом.

– Я бы добавил – напиток, являющийся неким катализатором.

– Именно, Рома! Мы знакомы считаные минуты, а понимаем друг друга с полуслова. Еще бы я повесил портрет Софи Лорен. Но ты, наверно, догадываешься – иногда здесь бывают товарищи, которые не оценят.

– Борь, а ты кто по образованию?

– Филолог.

– Я так и подумал.

– Рома, важно не кто ты по образованию и призванию. Важен результат твоей деятельности. Который должен быть полезен семье, друзьям, окружающим в целом. Ну и, естественно, самому себе. Мне скоро в горхозторг уезжать, поэтому давай к делу. Иришка покажет тебе, как с кассовым аппаратом обращаться. Разъяснит некоторые тонкости работы. Не удивляйся, но здесь их, как и в журналистике, – предостаточно. То есть – короткая стажировка. Касательно напитка Менделеева. Рома, скажу так – можно. Но только в меру. К самому главному вопросу. По деньгам все будет нормально. Уж точно лучше, чем было в редакции. Завтра в 10 утра ждем.

Рома ожидал увидеть надменного хапугу, высокомерного жлоба. Именно таким ему представлялось большинство работников торговли. Но к Боре эти определения явно не подходили. Деловой, бойкий, с юмором. Домой Хузин вернулся в радостных чувствах. За ужином красочно пересказал Зое весь разговор с Гельманом. Но ей новое место работы сожителя пришлось не по нраву.

– Под одной статьей ты уже ходишь, Рома. Смотри, не заработай у Борьки еще на одну.

– А почему так фамильярно – у Борьки? Ты его знаешь?

– Знакома.

– Спала с ним?

– Прекрати… Я не спала, у подруги отношения были.

– Слава Богу! Скажи ты, что спала с Борей, я бы точно начал жить заново.

– Это как, интересно?

– Работа дворником, запой, проживание у деклассированной женщины. На дурно пахнущем диване под ковриком с лебедями.

– Единственная женщина, способная выдерживать твои выходки, сидит напротив.

– Не люблю, когда ты себя обманываешь, Зоенька. Так что ты скажешь про Борю?

– Веселый он. Бабник, мотовство любит. Но и делец хороший. Некоторые годика с два-три отработают – и на посадку. А Борька сколько лет уже на плаву.

– На первое впечатление опираться нельзя, конечно, но мне он понравился.

– Рома, главное, чтобы ты ему понравился. И не занимался ерундой. И еще. Рядом с магазином находятся курсы парикмахерского мастерства. Слетаются на эти курсы бл. ди со всего Союза.

– Зоя, любой труд в почете. Нельзя всех парикмахерш клеймить словом «бл. дь». Это с твоей стороны некрасиво. Тяжелая работа. Я бы даже сказал, не работа, а искусство, Зоя. И ты одним словом унижаешь всех представителей профессии. У меня ведь тетя покойная была парикмахершей.

– И слава Богу, я ее не знала. Еще раз повторяю. Узнаю, что ты был в этом рассаднике бл. дства – к моральным увечьям добавлю и физические. Я без шуток. Хорошо, скажи честно: твоя покойная тетя была порядочной женщиной?

– Зоя, давай о чем-нибудь приятном.

– В редакцию приходил Андрюша. Завтра принесет Матвеичу статью. А мне иконку Николая Чудотворца подарил.

– Пройдет время, и он напишет книгу. Назовет ее «Путь к Богу за 72 часа».

– Не усматриваю ничего дурного в том, что Андрей стал верующим. Разговаривала со Светой. Да, его поведение немного изменилось. Но ее радует, что Андрюша стал более предсказуем.

– Что значит «предсказуем»? Непредсказуемыми могут быть дикие животные и болезни.

– И от одной Марьин, похоже, вылечился. Но он с помощью Господа от недуга избавился. А тебе предстоит кодировка.

– Мне не нравится это слово, – с раздражением ответил Рома. – Я не робот и не чемоданный замок. И попомни мои слова: придет время, и Светка с горечью в голосе будет, как заклинание, произносить: «Да лучше бы он пил!»


Стоя на пандусе черного хода, Гвидо Шнапсте с удовольствием затягивался сигаретой «Ротманс». Курил он мало и предпочитал только эту марку. Ему нравился мягкий табак, золотой ободок у кромки фильтра и поблескивающие грифоны, сжимающие в лапах нарядный герб. Настроение официанта было приподнятым. У него появилась эрекция. Пусть и не такая впечатляющая, как раньше, но подарившая надежду. Месть, ставшая внутренней потребностью, почти свершилась. Гвидо с нетерпением ждал суда. Он уже видел сидящих за решеткой Марьина с Хузиным. По бокам – суровые конвоиры с автоматами. Взгляды подсудимых сверлят пол. Прокурор запрашивает по десять лет тюрьмы каждому. Нет. Марьину восемь, а Хузину – двенадцать. У Марьина семья. Они бросаются на колени и молят о пощаде. Пока судьи в комнате заседаний решают их будущее, несчастные рыдают, не веря в происходящее. В тишине зала раздается голос судьи: именем суда Латвийской Советской Социалистической Республики…

Мечты Гвидо прервал голос его юного коллеги Антона Дрискина:

– Денек на загляденье, Гвидо. Что погода, что касса. С утра прет.

– У меня тоже хорошо идет. Два чанчубека залетных перед шалавами дензнаками швыряются.

– Видел. Укуренные, по-моему. Гвидо, слушай, а я спросить хочу. Правда, что тебе какие-то клоуны таблетки для увеличения х. я продали с эспандером специальным?

Гвидо резко дернулся и тут же замер.

– Ты что, идиот, Антон? Ты что придумал? Какие таблетки с эспандером? – отшвырнув сигарету, взвился Шнапсте.

– Во-первых, я не идиот. Во-вторых, я просто спросил.

– А почему это ты спросил?

– От людей услышал и спросил. И к чему так нервничать, если это все неправда?

– А я не нервничаю. Мне просто смешно. Как такую ахинею можно вообще придумать? Таблетки для увеличения члена, да еще и с эспандером. Хорошо, не с гидравлическим насосом. А кто тебе эту гадость сказал, Антон?

– Гвидо, весь ресторан об этом судачит. Будто ты купил эспандер с «колесами», а они никакого эффекта не дали. И ты пошел и написал заявление в милицию.

– Ну ничего… Я выясню, кто распространяет в коллективе эту мерзость. И не приведи Господь, Антон, если это твоя работа.

– Да брось ты переживать! Даже если оно и так. Главное, чтобы «капуста» шла и проверок меньше было. И еще как в тосте. Чтоб хер стоял и деньги были.

Антон скрылся за дверьми. Гвидо на нервах закурил еще одну сигарету. Теперь его сознание рисовало более мрачные картины. Он видел, как собственнолично расстреливает Андрея и Рому. После недолгих раздумий Шнапсте быстрым шагом направился к ближайшей телефонной будке. Трубку долго не снимали. Наконец раздался щелчок, и монета с клацаньем провалилась в накопитель.

– Товарищ Кутырев, это Гвидо Шнапсте. Дело гонадотропина, – голос официанта звучал взволнованно.

– Да, узнал. Что-то случилось, товарищ Шнапсте?

– Можно сказать – да. Срочная новость. Произошла утечка.

– Утечка чего?

– Утечка информации, государственной тайны.

– Это уже интереснее. Подслушали разговор в ресторане?

– Нет, мне доложили. Точнее – рассказал коллега.

– Вы только не волнуйтесь. Говорите спокойнее. За вами же никто не следит?

– В принципе, я спокоен. Слежки нет, – Гвидо оглянулся по сторонам.

– Тогда поподробнее об утечке.

– Весь ресторан уже знает о моих проблемах. Знают о деле гонадотропина.

К сожалению, Шнапсте не видел в этот момент лицо Кутырева. Иначе бы он просто дал отбой. Возникла пауза.

– Вы меня слышите, товарищ Кутырев?

– Послушайте, Шнапсте. Если вы думаете, что длина вашего недоразвитого х. я относится к тайнам государственного уровня, то я не ошибся в своих предположениях. Обратитесь к хорошему врачу.

– А тайна следствия не относится к государственным?

Уставившись в табличку с номерами телефонов пожарной, «скорой» и милиции, Гвидо слушал злые, короткие гудки. По возвращении в ресторан его добила фраза одного из таджиков, которых он в разговоре с Дрискиным назвал «чанчубеками»:

– Ты где, пилять, ходишь, чирипашка нидаделянный? Девишки тортик кушать просят. Неси лучший, пилять такой.


Рома потихоньку вживался в новую роль. Освоил кассовый аппарат. Научился принимать товар и заполнять накладные. Первые дни он испытывал подзабытое чувство стеснения. Особенно после того, как увидел среди покупателей давнишнего знакомого. Рома с детства помнил пословицу: «Каждый труд почетен». Но если к врачам, летчикам и спортсменам он относился с уважением, то грузчиков, ассенизаторов и санитаров искренне жалел. Считая эти профессии нужными, Роман понимал, что освоившие их люди по-своему несчастны. А должность продавца он вообще относил к сугубо женским.

Кроме Хузина, в отделе работали молоденькие девушки Лариса и Валентина. Старшим продавцом была Наталья. Ей было слегка за тридцать. Высокая, статная, ухоженная блондинка с короткой стрижкой и большой задницей. Ромины попытки начать флирт Наташа пресекла изящной фразой: «Рома, ты мне нравишься. Но я женщина честная. Сплю только с мужем и Борей». Через неделю Рому первый раз отметили в «Книге жалоб и предложений». Время приближалось к полудню, когда у прилавка возникла пожилая дама:

– Читаешь, сынок?

– Пытаюсь, – ответил Рома.

– В школе пытаться надо было. И что же ты так внимательно читаешь?

– Ремарка, бабушка.

– Я тебе не бабушка. Бабушка для тебя – мать отца или родительницы твоей.

– Чем я вам так не угодил, странница?

– И не странница я тебе никакая. Бездельем своим ты мне не угодил.

– А мне кажется, что я на рабочем месте.

– Правильно, что кажется. Здоровый, красивый бугай сидит, ножку на ножку закинув, и книженцию мусолит. В наше время пахали на таких.

– Уважаемая, вы ведь за покупкой сюда пришли. Что вас интересует?

– Табуретки меня интересуют.

– А какие именно? Деревянные с лаковым покрытием? Деревянные окрашенные? Металлические с дерматиновым верхом и прикручивающимися ножками? Для дачи, кухни, веранды?

– Деревянные с лаком.

– К сожалению, деревянных с лаком нет.

– Тогда окрашенные.

– И окрашенных тоже в наличии не имеем.

– А чего же ты мне голову морочишь, умник?

– Я вам не голову морочу. Я пытаюсь откликнуться на вашу просьбу.

– Когда завезут табуретки?

– Этого я не знаю. Но завтра обещали хороший завоз, – заговорщически произнес Рома. – Очень дефицитный товар завезут.

– И какой? – вытянула шею старушка.

– Нужный. Импортные гробики шведского производства. Будет и ваш размер. А табуретки у нас продают этажом ниже.

– Ах ты сучище богохульное! Жалобную книгу! – возопила старушка.

Боря на инцидент особого внимания не обратил. Оказалось, что бабка не первый раз провоцировала работников на скандалы.

С Андреем Рома созванивался каждый день. Но видеться друзья стали реже. Как-то Марьин подъехал в обеденный перерыв. Рома пригласил друга в находящееся поблизости кафе. Называли его «Мавзолеем». Поговаривали, что название оно получило благодаря завсегдатаям, большинство из которых вполне можно было назвать проспиртованными.

– Может, все же возьму соточку, Андрюш? – уговаривал друга Рома. – Что тебе с нее будет?

– Нет-нет. Даже пива не предлагай, Ромка.

На скатерти появился графинчик водки, салаты, бутылка минералки.

– Рома, а я в какой-то мере даже и рад, что все так получилось. Есть во всей этой ситуации и плохое, и хорошее.

– А чего хорошего, Андрюша? Твое здоровье, – Рома опрокинул.

– Хорошее, оно в тех испытаниях, что Боженька нам ниспослал. И ниспослал их вовремя. Ведь, продолжай мы жить по-прежнему, неизвестно, чем бы все это закончилось.

– Мы и так одни из самых испытуемых людей в мире. Ты не подумай, я не против веры в Бога. Просто как-то странно. И родная коммунистическая партия нас испытывает, и Боженька страдания посылает.

– Рома, давай будем честными. Извини, что повторяюсь, но грех нам было жаловаться. И Господь нас проверить решил. Послал к нам Гвидо.

– Тогда уж не так. Сначала он послал в Роттердам моряка, который привез порнографический журнал. А уже потом направил к нам Гвидо.

– Именно. И коммунистическую партию, которую многие так не любят, тоже Господь ниспослал.

– Злой он, выходит, Андрюша. Или, может, неразборчивый?

– Он справедливый.

– А в чем справедливость? В том, что коммуняки попов шеренгами к стенке вели и храмы рушили, подобно варварам? Американцы, итальянцы, канадцы грешили меньше нас? Я уже не говорю о немцах. Полагаю, что нет. И они тоже верят в Бога. Но имеют право на нормальную жизнь.

– Что, по-твоему, нормальная жизнь, Ром?

– Нормальная жизнь – это работа и достойный заработок, а не прозябание от зарплаты до зарплаты. Это продукты питания, которые можно свободно купить, а не достать. Это машины, которые большую часть времени ездят, а не ремонтируются. У меня шеф – умнейший мужик. Знаешь, что он говорит? Система провоцирует людей на воровство. Сама провоцирует. На зарплату продавца хозяйственного магазина не проживешь. И мне придется там «химичить». Закон прост. Не поймали за руку – воруй. Поймали – сиди.

– Счастье не только в материальных благах. Глупо на них зацикливаться. Достаточно монахов вспомнить. Людей, которым не чужда жертвенность.

– И чего же ты в монастырь не подашься? Чего собой не пожертвуешь?

– А как же Света с доченькой? Раньше думать надо было. Я, кстати, лет в пятнадцать хотел податься в монахи. А теперь жалею, что передумал.

– Ты не поверишь, но у меня тоже такое желание возникло в четырнадцать лет. Открою небольшую тайну. Оно появляется у большинства юношей, находящихся в переходном возрасте. Но объясни мне одну вещь. Как, Андрюша?!!! Как ты мог так измениться за каких-то три дня и три ночи?

– Сам не знаю. В подвале темно, мрачно. Там все злом пропитано. Еще и соседи по камере – вспоминать не хочется… А мне света хотелось. И пусть я молился как придется, но легчало. При мысли о Господе появлялась надежда. И сны были хорошие.

– Андрюша, завязывай. Водка – зло, – поднял рюмку Хузин. – Но фанатизм хуже водки. От нее хоть излечиться можно.

– Рома, только не надо лекций на тему «Религия – опиум для народа».

– До сегодняшнего дня я к этой фразе относился с полнейшим безразличием. А я вчера байку твою читал про мопеды. Зоя же газету приносит. Псевдоним Илья Окладников в честь Илии-пророка и оклада иконы взял?

– Точно, – улыбнулся Андрей. – Вот у тебя башка, Ромка.

– Ну да… Под именем Николаем Угодникова печататься бы вряд ли разрешили.

– Ром, ну не богохульствуй. Пойми, не хочу я к прошлой жизни возвращаться. И не смогу.

– Прошлая жизнь, как ты ее называешь, это не только пьянки и блядки.

– А что, Ром? Оглянись назад. Что нас в последнее время объединяло? Из благих дел – только работа.

Мысленно Рома согласился с Андреем.

– Хорошо, но, если вся эта история будет иметь хеппи-энд, можно изменить отношение к жизни. Я завяжу со спиртным. Будем посещать хоккей по трезвому, в театр ходить начнем.

– Сам же себе не веришь. Единожды солгав… Давай тему сменим.

– Давай. Только статьи пишешь? Больше ничем не занимаешься?

– Еще отцу Павлу в церкви иногда помогаю. Много времени там провожу.

– Ясно… Будь он проклят, этот Шнапсте! Вместе со своим недоразвитым хером…

– Не сыпь проклятиями, Ром. Они возвращаются.


К вечеру разразился ливень. Рома сидел у окна троллейбуса и вспоминал разговор с Андреем. Можно встретиться со Светой и Малюткой Джоки, но первую наверняка все устраивает. Муж работает, все время улыбается, перестал материться и злоупотреблять. На вопрос «где пропадал?» с достоинством отвечает, что был в церкви. А Малютка силен в пропагандистских умениях, но это не тот случай, когда они могут пригодиться. Вычеркнуть друга из жизни – подло. Остается созваниваться, изредка встречаться и ждать окончания следствия. Рома открыл купленный в киоске при остановке журнал «Корея». Цветастая глянцевая обложка и страницы отвратительной бумаги желтого цвета. На фотографии девушки и парни в спортивных костюмах держали на вытянутых руках подносы с яблоками, абрикосами и бананами. По улыбающимся лицам текли слезы радости. «Сборная Северной Кореи по настольному теннису плачет над фруктами, которые были присланы в дар Великим вождем корейского народа товарищем Ким Ир Сеном», – гласила надпись под фото. Роме подумалось, что журнал продают, преследуя две цели. Первая – показать не разучившимся видеть и думать страну, которая живет во сто крат хуже. Вторая – подготовить народ к такому же беспросветному чучхейскому будущему.

Зоя встретила рассказом о редакционной попойке в честь появления на свет Игоря Борейко и напомнила, что через два дня Рому ждет ученик врачевателя Довженко.


Субботним утром Рома толкнул массивную дверь старинной парадной. В крохотном, допотопном лифте пахло табаком и застарелой мочой. Кнопки были расплавлены сигаретами. Выцарапанные ножом фразы напоминали о любви и ненависти. Рома несколько раз крутанул небольшой древний дверной звонок. Присмотревшись, увидел инициалы R. L. и цифры 1918.

Вид хозяина квартиры Рому немного насторожил. Давно вышедшие из моды густые бакенбарды почти сливались с козлиной бородкой. Выщипанные брови напоминали парящую в небесах чайку. Но больше всего поразила одежда кодировщика: длинные шаровары синего атласа и зеленая рубашка навыпуск. Перед глазами явилась картина «Казаки пишут письмо турецкому султану». Благоухал врачеватель женскими духами «Черная магия». Рома хорошо знал этот аромат – таким парфюмом пользовалась Зоя. Интерьер жилища не соответствовал ветхости подъезда. На стенах длинного коридора висело три авангардистских полотна, большая африканская маска черного дерева и томагавк с наборной рукояткой. По углам расположились керамические вазоны с камышом. Представившись Игорем Викторовичем Лизовским, врач пригласил Рому в большую залу. Обстановка говорила об увлечении лекаря антиквариатом. Резные серванты с фарфоровыми статуэтками, напольные часы с маятником, хрустальная люстра, украшенная бронзовыми амурами. Двухкассетник «Шарп» смотрелся в интерьере нелепо. Присесть хозяин предложил на широкий диван коричневой кожи. Манера говорить усилила Ромины подозрения. Слова Лизовский произносил нараспев:

– Роман, я буду задавать вопросы, которые могут вам показаться не совсем корректными. Но я чту врачебную тайну, и вы можете быть уверены – все сказанное вами в этих стенах останется только их достоянием.

– Я не стеснительный.

– Хорошо, тогда приступим. Родители спиртными напитками злоупотребляют?

– Гены в моем случае ни при чем.

– Когда начали пить, Роман?

– Где-то между девятнадцатью и двадцатью шестью.

– Считаете ли, что алкоголизм создает проблемы в вашей жизни?

– Мне кажется, наоборот. Проблемы нашей жизни создают почву для алкоголизма. И вообще, я больше пьяница, чем алкоголик.

– Даже если это вам не кажется, пьянство – дебютная стадия болезни. А болезнь нельзя запускать. Вы красивый мужчина, Роман. Кстати, чем-то очень похожи на Сальваторе Адамо.

– А я слышал, что на Муслима Магомаева.

– Что-то и от Муслима есть. Наутро после возлияний испытываете похмелье?

– Все зависит от ассортимента. Обычно головная боль мучит от желания доказать, что пиво с водкой продукты все же совместимые.

– А моральное состояние? Как себя ощущаете? Кажется, что весь мир ополчился против вас? Атланты и кариатиды пытаются сбросить на вашу голову балконы и карнизы? Бывает такое чувство?

– Я как-то в моменты похмелья на скульптурные композиции внимания не обращаю. Но месяц назад показалось, что на меня валится телевизионная башня.

– Кошмары по ночам приходят?

– Обычно прилетают. Драконы, ведьмы, немецкие истребители.

– Каким вы бываете в состоянии опьянения?

– Говорят – интересным.

– Вы и в трезвом состоянии интересны, – жеманно заметил Игорь Викторович. – Я подразумевал несколько другое. Вы агрессивны или наоборот – сентиментальны? Бросаетесь на людей, плачете?

– Иногда бросаюсь, а затем жалею и плачу.

– И кого жалеете?

– Прежде всего, себя. Но и людей тоже.

– Случалось пребывать в состоянии алкогольного делирия?

– Простите, в медицинских терминах я не силен.

– Ах, ну да! Delirium tremens, или «трясущееся помрачение». А в простонародье просто «белая горячка». Сопровождается бредом, галлюцинациями. Могут являться ужасные персонажи, доносятся холодящие сознание голоса.

– И того и другого в этой жизни хватает без трясущихся помрачений.

Беседу прервал телефонный звонок. Лизовский вышел в другую комнату. Журналистское любопытство взяло верх, и Хузин на цыпочках подкрался к закрытой двери. Говорил хозяин квартиры тихо: «Да, котеночек… Откупорим бутылочку? Мартеля?.. Лучше часам к пяти… Конечно, скучаю… Целую тебя, Юрочка…» Вернулся Лизовский с серьезным выражением физиономии. Как будто минуту назад не сюсюкал с любовником.

– Извините, Роман. Еще один пациент. И случай далеко не легкий.

– Можно себе представить. Работа у вас – врагу не пожелаешь. На такой жопа от постоянного сидения не разболится.

– Да, в этом вы правы, – усмехнулся Лизовский. – Продолжим. Вопрос, который вас несколько удивит. Каковы ваши сексуальные предпочтения?

– А какое отношение это имеет к пьянству и алкоголизму, Игорь Викторович?

– Иногда самое прямое. Осознав свою гомосексуальность, человек начинает страдать и, приложившись к бутылке, думает, что нашел выход из положения.

– Из положения «раком»? Ну и как – удается?

– Ну… Ну зачем так грубо, Роман? Вам не подходит. Хорошо, к следующему вопросу. Мысли о суициде когда-нибудь посещали?

– Пару раз было.

– Об этом подробнее, если можно. Важный момент в нашей беседе.

– Пили где-то до трех часов ночи. Друзья разъехались, я остался один. Проснулся с жутчайшей головной болью. Еле дошел до кухни. Открыв холодильник, увидел, что не осталось ни одной бутылки пива. А я пребывал в уверенности, что оно просто обязано меня ждать. Захотелось выброситься в окно. Второй раз, когда поскользнулся на тротуаре и разбил бутылку водки. На вторую денег уже не было. Сразу появилось желание завершить жизненный путь под колесами грузовика или троллейбуса.

– Роман, мне понятно ваше желание перевести беседу в шутливое русло. Но лучше мы пошутим как-нибудь в другой раз. Значит, мысли о самоубийстве не посещали?

– Только в раннем детстве.

– Среди ваших друзей много асоциальных элементов – алкоголиков, пьяниц?

– Я бы задал вопрос по-другому: «Роман, есть ли среди ваших друзей непьющие люди?» Есть, Игорь Викторович. Недавно бросил пить мой самый близкий друг.

– Усилием воли, с помощью врачей наркологов, заставила обнаружившаяся болезнь?

– С помощью Господа Бога.

– Бывает. Бывает и такое. Но это, скорее, единичные случаи. Я ведь и сам человек верующий. Постараюсь объяснить. Бросивший начинает искать замену алкоголю. Кто-то находит ее в хобби. Ваш друг нашел отдушину в религии. Хорошо, если он себя не обманывает и верует искренне.

– До фанатизма искренне, – со вздохом произнес Рома.

– Роман, а теперь скажите мне откровенно. Сами вы желаете изменить образ жизни? Готовы ли вы к процедуре кодирования?

– Нет, не готов.

– И я это вижу. Объясните почему.

– Видите ли, Игорь Викторович…

– Можно просто Игорь, – игриво поправил Лизовский.

– Видите ли, товарищ Лизовский. Посещение вашей домашней практики – идея моей любимой женщины. Кстати, это к вопросу о сексуальных предпочтениях. Но я к этому мероприятию с самого начала относился скептически. И у меня к вам тоже будет вопрос. Скажите, а в чем заключается ваш метод?

– Кодирование мозга психотерапевтическим воздействием. Введя пациента в гипнотическое состояние, даю установку, которая в сознании человека уводит алкоголь в категорию ядов. Ромочка, поверьте… Вам необходимо прислушаться к голосу вашей любимой женщины. И к моему тоже.

– Товарищ Лизовский, попрошу не называть меня в уменьшительно-ласкательных формах. Я же не бельчонок из юрмальских дюн и не смазливый мальчик.

– Хорошо-хорошо, Роман! Вижу, прекрасно вижу, что сегодня вы не готовы к процедуре. Есть другое предложение. Мне удалось собрать группу единомышленников. Это люди, которым надоело пребывать во власти алкогольного дурмана. Есть очень интересные персоны. Одаренная художница, перспективный физик, актер из Театра юного зрителя. И красавец-мужчина Кахабер. На следующей неделе мы едем в Тервете. Прогулка по горам, ужин в уютном кафе, разговоры по интересам. А потом уже вы сами подойдете к тому, что лечение вам необходимо. Как вам такой вариант?

– Никак. – После небольшой паузы Рома продолжил: – Товарищ Лизовский, а скажите-ка мне, пожалуйста. Гомосексуализм, он как, считается только уголовно наказуемым преступлением или это все же болезнь?

– А почему вас интересует этот вопрос, Роман? – Лицо Игоря Викторовича стало растерянным.

– Дело в том, что я иду подозреваемым по уголовному делу. Скоро суд. Не хотите поменяться со мной местами?

– Поменяться местами? – взвизгнул Лизовский.

– Ну да. Именно поменяться местами. Вот посудите сами, – с усмешкой продолжил Рома. – В тюрьме у вас не будет проблем с выбором товарища по несчастью. А рано или поздно вы скорее всего там окажетесь. Стуканет кто-нибудь из загипнотизированных или развязавшихся. А может, менты казачка подошлют. Практика ведь у вас незаконная. Давайте меняться, Игорюнечка. Правда, а?

– Покиньте мое жилье, – Лизовский встал, указывая перстом на дверь. – И больше никогда… Никогда не заступайте за порог этого приличного дома.

– Этого вертепа, Игорюня. Так будет правильнее. И все же вы меня смогли… пусть не вылечить, но уж точно – удивить. Никогда не предполагал, что содомиты верят в Бога.


От Лизовского Рома направился прямиком в бар. Чувствовал он себя омерзительно. Педерасты всегда вызывали у Хузина замешанную на брезгливости ненависть. Сто граммов немного сгладили тягостные ощущения от визита. Рома подумал о тотальном невезении. Пусть он и не горел желанием кодироваться, но данное Зое слово обязывало. Возвращаться домой не хотелось. Рома не любил скандалы в Зоином исполнении. Она превращалась в беспощадную мегеру, сыпала упреками, грозилась разрывом. Сейчас, правда, есть уважительная причина. Доктор оказался ненадежным, развратным человеком. И наверняка в Риге найдется еще хотя бы один ученик Довженко.

Зоя начала атаковать с порога:

– Рома, а мне кажется или я действительно чувствую запах перегара?

– Зоя, всего лишь флюиды.

– Какая прелесть! Кодировался по новому методу?

– Не надо этих издевок. Этот негодяй пытался меня у тебя отбить!

– Рома, похоже, ты окончательно долбанулся. И это цена твоего слова? Это поступок мужчины? Тебя хотели отбить?!

– Мужчина пошел кодироваться от алкогольной зависимости, а попал к педерасту, который решил мужчину совратить. Кодировка – это гипноз. А я не хочу очнуться после гипноза бисексуалом.

– Можно поподробнее?

– Вот-вот! И от этого мудака я сегодня слышал схожую фразу. Пожалуйста, могу поподробнее. Лизовский начал задавать мне вопросы. Сначала все было по теме. Потом этому уроду позвонил любовник Юра…

– Откуда ты знаешь, что ему звонил любовник Юра? Он при тебе общался по телефону с любовником?

– Нет, не при мне. Я подслушал. После разговора с Юрой он возбудился. Начал расспрашивать меня о сексуальных предпочтениях и называть Ромочкой. Пригласил на какой-то слет алкашей в Тервете и с похотливой улыбкой сообщил, что там будет красавец грузин Кахабер. Зоя, ты знаешь, как я отношусь к гомосекам. И тем не менее послала меня в лапы этого упыря. Другой бы на моем месте после такого визита к доктору просто упился. А я принял всего сто граммов водки. В качестве необходимого лекарства.

– Сейчас я позвоню Раечке. Доктора Лизовского мне посоветовала она. Рома, но если окажется, что ты врешь, можешь сегодня же собирать манатки и валить отсюда на все четыре стороны.

На счастье Хузина, Раечка оказалась дома. Из комнаты доносились возгласы удивления.

– Тебе повезло, Рома. Лизовский действительно активный гомосексуалист.

– Еще и активный. Он мог лишить меня девственности. Закодировал бы сразу в двух направлениях. Очень рад, что с лечением пролет. Во-первых, я по-прежнему люблю красивую женщину. Во-вторых, мы сэкономили деньги.


Без журналистики Рома скучал. Тянуло в кафе на первом этаже Дома печати. Хотелось послушать отеческие разносы Матвеича. Гульнуть на редакционной пьянке в честь дня рождения одного из коллег. А еще было тяжело не писать. Рома купил общую тетрадь в ярко-синей клеенчатой обложке. Заносил в нее эссе, стихи. С интересом листал газету, которую раньше применял только в качестве мухобойки, скатерти и заменителя туалетной бумаги. Байки Андрея – заунывные, напичканные штампами – Роман читал с грустью. Чувствовалось, что пишет Андрей только ради гонораров. Следствие, по мнению Ромы, шло вяло. Элеонора Станиславовна инструктировала перед редкими допросами. Перед очной ставкой со Шнапсте настояла на изменении первоначальных показаний.

Гвидо старался держаться бодро. На самом деле чувствовал он себя отвратительно. Не было и дня, чтобы кто-нибудь из коллег его не подначил. Обычно Гвидо доставали вопросами: «Утром измерял?.. Ну как, подросла пиписька комсомольца Шнапсте? Гвидо, он уже дотянулся до звезд?» Одни говорили о таблетках и эспандере. Другие уверяли, что Шнапсте под видом эликсира продали обычный кагор, смешанный с боржоми. Официант подумывал о смене работы.


Появление Хузина в кабинете следователя Шнапсте встретил легкой усмешкой. Все проходило достаточно спокойно, пока Кутырев не задал вопрос:

– То есть, Хузин, вы не отрицаете, что предложили Шнапсте купить пробирку гонадотропина, уверяя его, что это препарат для увеличения полового члена?

– Нет, все было немного иначе. Шнапсте сам попросил достать препарат, способный удлинить его орган. Сказал, что его психику гнетет размер в восемь сантиметров, и члену необходимо срочное увеличение.

– Он врет, – вскричал Гвидо. – Он нагло и подло врет, товарищ следователь! Не восемь сантиметров, а десять!

– Товарищ следователь, предлагаю сделать контрольный замер полового органа, чтобы уличить Гвидо Шнапсте во лжи.

– Хузин, по-моему, вы забыли, где находитесь. Но я в силах напомнить. Не трехдневным, а более длительным погружением в подвал.

– Извините, товарищ следователь. Извините, не сдержался. Но именно Гвидо Шнапсте проявил инициативу. Сам попросил достать лекарство.

– Вы признаете, что получили с товарища Шнапсте шестьсот шестьдесят рублей за пробирку с гормоном гонадотропин и ампулы с глюкозой?

– Признаю, товарищ следователь. Еще товарищ Шнапсте обещал нам в случае удачного исхода, э-э-э… в случае успешного завершения курса. Он обещал нам… Простите, но мне неловко говорить о таком в этих стенах.

– Хузин, в этих стенах часто оказываются люди, которым помогают говорить. Чему мы, в принципе, не рады. Поэтому, если у вас есть желание сказать правду – забудьте об условностях. Что вам обещал товарищ Шнапсте?

– Товарищ Шнапсте обещал нам выкатить поляну…

– Хузин, вы не на «малине». И вы ведь пока еще журналист.

– Прошу еще раз извинить. Шнапсте обещал нам оплатить стол в ресторане «Юрмала», номер в одноименной гостинице и ночь с двумя валютными проститутками.

Гвидо вскочил со стула и, обхватив голову руками, завертелся подобно волчку.

– Какой подонок!!! Исчадие ада! Проклятый лгун!

– Товарищ Кутырев, прошу занести в протокол допроса оскорбления от потерпевшего, – обратился к Кутыреву Роман.

– Что и куда заносить, мне указывать не надо, Хузин. Шнапсте, вы не на театральных подмостках. И жанр трагедии в исполнении плохих актеров я не люблю. Вы обещали Марьину с Хузиным оплатить стол в ресторане, номер в гостинице и услуги проституток? Отвечать коротко и без истерик.

– Нет, не обещал. Ложь от первой и до последней буквы.

Очная ставка Марьина прошла более спокойно.

– Марьин, кто предложил продать Гвидо Шнапсте гонадотропин?

– Бес попутал обоих, товарищ следователь. Шнапсте попросил достать какое-нибудь лекарство для увеличения пениса, а Рома на поводу дьявольском пошел, забыв о Господе. А потом сказал, что такое лекарство достать сможет. Да храни Боженька обоих от искушений лукавого, – перекрестился Андрей.

– Марьин, вы не на церковной службе. Отвечайте по существу и без проповедей.

– Роман предложил, а я поддержал его в этом стремлении греховном.

– Ага. Божественным он стал. Крестится, – не выдержал Шнапсте. – А как со шлюхами малолетними мои кровные в ресторане просаживать, так на то, видимо, воля Божья имелась.

– Шнапсте, поумерьте свой пыл. Если и дальше будете меня раздражать, то я и для вас отыщу экономическую статейку. Или вы клиентов в своей ресторации не обсчитываете и продукты со склада не прете? – оборвал Гвидо Кутырев.

– Не может он прощать людям. Беда его в этом. Ведь как в Писании сказано: «и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». А этот официант не может…

– Марьин, а вот мне интересно. Когда Хузин сидящему напротив товарищу продавал гормон и обучал его гимнастике члена, а вы за этим спокойно наблюдали… В тот момент не молились во его спасение?

– Буду честен. Молиться начал там, – Марьин указал пальцем в пол.

– Помогло?

– Помогло – не то слово. На жизнь новую молитвы подвигли, слава тебе, господи!

– Надо же… Кто-то всю жизнь в храмах челом бьет, только вот к Богу прийти так и не может. А здесь всего трое суток в СИЗО, но впечатление, что человек семинарию закончил.


Хищения в особо крупных, валютные операции, наркотики. Все это Кутырев проходил. Но такой материал попал в его руки впервые. Кутыреву доставляло удовольствие отправлять людей за ряды «путанки» и «колючки». Отец его был прокурором, мать работала в суде. С детства мозги будущего следователя пропитывались ненавистью к врагам. Со вступлением в должность Виктору стало казаться, что все, кто находятся за стенами учреждения, и есть те самые враги. Но даже ему, человеку серьезному, фортель Марьина с Хузиным казался до безобразия смешным. Поначалу он хотел спихнуть дело следователю помоложе, но руководство этому желанию воспротивилось. А закрыть дело он попросту не мог. Факт мошенничества был неоспорим. Его и самого удивляло, что впервые за долгие годы в душе пробудилось давно подзабытое, близкое к жалости чувство. Другим обвиняемым он желал только посадки и все для этой посадки делал, но Марьину с Хузиным такой судьбы не хотел.


В магазин завезли несколько рулонов цветастой клеенки. Ею накрывали столы, обивали стены дачных домиков, выстилали багажники автомобилей. Иногда просто брали впрок. Товар ушел быстро. Остались только двухметровые палки, которые обычно выбрасывали в контейнеры на заднем дворе магазина. Хузин посчитал такой подход не рачительным. Школьников заставляли сдавать макулатуру, говорили о необходимости беречь леса и наплевательски относились к натуральному дереву. Палки Рома определил в угол зала. Поставил рядом с лопатами и граблями. На ценнике каллиграфическим почерком вывел: «Палка универсальная. Цена: 1 руб. 30 коп.». Изделие заинтересовало сухощавого мужчину, одетого в тренировочные штаны, больше походящие на кальсоны, и майку с обезумевшим от бесчисленных стирок лицом Чебурашки. Голову покупателя укрывала выцветшая кепка с погнутым козырьком и надписью «Минеральные Воды – 82».

– Для чего палка, молодой человек?

– Написано же – универсальная, – ответил Рома.

– Универсальность – понятие расплывчатое. Можно поконкретнее?

– Позавчера купил один товарищ, на ходу размышляя, куда ее приспособить. А сегодня пришел с благодарностью, – врал Рома. – Хотел пустить по ней виноград на даче, но передумал и напилил для сынишки игру «Городки».

– А вы знаете, и ведь правильно сделал. «Городки» сейчас только пластмассовые продаются. А помнится, ух как в молодости швыряли! Расчертишь площадку во дворе краской – и понеслась. Даже название всех фигур помню. Артиллерия, коленчатый вал, пулеметное гнездо… Возьму я вашу дубинушку, пожалуй.

Мысленно поздравив себя с почином, Рома стал ждать следующего умельца. Но больше народ любопытства не проявлял. Когда осталась всего одна деревяшка, в магазине возник плюгавенький мужичок с узенькими глазенками и заостренным носом. Купив секатор и рукавицы, направился к лопатам и граблям. Повертев в руках палку, надменно спросил:

– Для чего?

– Все зависит от универсальности фантазии, – добродушно ответил Рома.

– Я сюда не фантазировать пришел, а за покупками.

– Для разных целей покупают. Виноград пустить на даче, распилить на игру «Городки», смастерить табуретку.

– Я видел универсальные насадки, универсальные отвертки. Я видел много чего универсального. Но если в перечисленных случаях применение изделия ясно, то в этом случае я его не нахожу. Поэтому, будьте добры, объясните, в чем основное применение этой палки.

– Да вы, как я посмотрю, сам человек универсальный, – не выдержал Рома.

– Послушайте, не вам судить, какой я человек. Ваше дело – работать с покупателем и не промахиваться мимо клавиш кассового аппарата. А еще не умничать, когда вас не просят.

Рома заметил, как за прилавком хихикают Валентина с Ларисой.

– Скажите, у вас есть дача, товарищ?

– Допустим. Но я не хочу пускать по ее стенам виноград.

– И не надо. А какой у вас на даче туалет?

– Обычный. Дверь, унитаз, раковина.

– Я не это имел в виду. С центральной канализацией или выгребная яма?

– Естественно, выгребная яма.

– Почему «естественно»?

– Потому что дача находится в Плаканциемсе. Там и электричество за радость.

– А часто вызываете ассенизационную машину?

– Послушайте, что вы мне морочите голову? Я вызываю ассенизационную машину, когда выгребная яма наполняется говном.

– Вот. А при помощи этой палки вы можете сократить частоту вызовов.

– Это как, интересно? – изумился незнакомец.

– Очень просто. Раз в неделю нужно открывать люк и в течение двадцати – тридцати минут перемешивать содержимое ямы палкой. Это разжижает консистенцию фекалий, и они равномерно распределяются по бункеру. Кроме того, во время закачки в машину исключаются засорения шланга. И еще один положительный момент. Подкачиваются мышцы пресса, бицепсы, плечевой пояс. После употребления палку обязательно промыть и протереть ветошью. Хранить лучше в прихожей.

– Я тебе, бл. дь, промою. Я тебе и палку промою, и мозги.

Правдолюб оказался чрезвычайно писучим. В жалобной книге появился отзыв размером с миниатюру. Рому позабавила строка: «Пытался склонить к размешиванию нечистот палкой». Валентина с Ларисой не скупились на комплименты, старший продавец Наташа доложила Боре. Гельман отнесся к поступку Ромы философски.

– Рома, я отлично понимаю, что эти палки ты выставил на продажу не из желания заработать. Тебе стало тоскливо, и ты решил пошалить. Я ведь прав?

– В принципе – да.

– Но ты не учитываешь одного, Рома. Здесь твой юмор могут не оценить. Хорошо, сознательные граждане просят «Книгу жалоб и предложений» и не трезвонят в ОБХСС. Будь по-другому, здесь ментовской пост можно было бы выставлять. Пример. В доме, окна которого выходят на задний двор магазина, живет мудак с биноклем. Зоркий сокол, бл. дь. На прошлой неделе в мебельный завезли ковры. Этот сучара выпас через окно, а вскоре заявился с вопросом: «Куда вы подевали дефицитный товар?» Пришлось вызывать знакомого «мусора». Тот объяснил товарищу, что магазин работает как один из цэковских распределителей. И если он еще разок направит на нас свою оптику, то найдется статья и на него. Так-то.

– Слушай, но этот случай с палками… Практически все бруски раскупили без лишних вопросов.

– А тебя это удивляет? Рома, запомни – продать можно все. Как говорит мой американский дядя, продать можно даже мертвого ковбоя. И это там, где все есть! Ромка, больше таких выкрутасов не допускай. Не подводи Малютку, меня и себя в первую очередь. Одно скажу… Не знаю как у тебя складывалось в журналистике, потому как только «Советский спорт» читаю, но в плане коммерции дар у тебя определенно есть.


Малютка Джоки предложил скоротать вечер за столиком бара «Велдзе». В заведении с высокой барной стойкой и выложенными булыжником стенами делали хорошие коктейли, крутили диско. Малютка выглядел непривычно опрятно. Решил похвастать новым романом.

– Ромка, ты бы ее видел! Вылитая Джина Лоллобриджида.

– Надеюсь, в молодости.

– Такие, как Джина, не стареют. Рома, какие у нее глаза. Какие чувственные губы. А как она говорит! Поет, Ромка. Очень хочу тебя с ней познакомить.

– А где работает?

– Ну… ну что у тебя за вопросы? Нет чтобы спросить, из какой девушка семьи, какие у нее предпочтения в кино и литературе.

– По этим словам я уже понял, что девушка из хорошей семьи и любит классику во всех жанрах.

– Семья действительно хорошая. Мама преподает фортепиано в консерватории. Отец владеет редкой по нашим временам профессией, он – гончар. Естественно, дочка пошла по стопам родителей.

– Лепит горшки на пианино?

– Ромка, ну почему ты такая сволочь? – улыбнулся Малютка. – Она художник по гобеленам.

– О-о-о! Мое воображение рисует картину семейной идиллии. Ты читаешь, сидя в кресле-качалке. Потрескивает дровишками камин. Все стены завешаны гобеленами с национальными узорами, полки заставлены керамикой. Ее мама вдохновенно лабает на фоно Бетховена, а твоя супруга готовит серый горох со шпеком. В центре комнаты за гончарным кругом сидит ее суровый отец и делает искусство.

Малютка Джоки хохотал громко и заразительно. Молодежь, облепившая стойку, улыбалась.

– Ромка, какой же ты циник!

– Вовсе нет. Просто второй потери я не вынесу. Один друг решил отдать себя служению Господу, второй чересчур эмоционально расписывает новую возлюбленную. Джоки, а как зовут гобеленщицу?

– Имя немного портит общую картину.

– Жубите? – начал гадать Рома.

– Нет.

– Байба?

– И не Байба.

– Модра?

– Уже горячо.

– Я не знаю, что может быть горячее латышского имени Модра. Разве что Мудите.

– Не угадал. Сподра, Ромка, – произнес на выдохе Малютка.

– Ласкательно Сподрите, Сподруня, Сподруся… Ну ничего. Отчество детишкам не по матушке дают.

– Какие еще детишки? Не надо меня списывать. Может, это легкое поветрие, ни к чему не обязывающее увлечение… Ты лучше думай, что с Андрюхой делать.

– Это, Джоки, вопрос. Большой вопрос. Пытался я с ним говорить.

– Ты с ним, а я с психиатром знакомым. Рассказал все как есть. Дескать, человек провел всего трое суток в СИЗО и вышел полностью неузнаваемым.

– И что мозгоправ сказал?

– Говорит, люди иногда за минуту с катушек слетают. Был нормальным, вдруг – бац – и псих. Ссылался на то, что мозг – самый неизведанный сегмент человеческого организма. Сказал, что готов с Андрюшей встретиться. Но ведь наш друг не считает, что умом повредился.

– Думаешь, все же повредился?

– Уверен, Рома. Он до этого набожностью отличался? Нет. В храм по случаю хаживал, имя Господа всуе не поминал. И неожиданно стал богомольцем. Причем фанатичным. Понимаю – нехорошо так про друга. Но с ним вообще невозможно общаться стало. Звоню: «Привет, Андрюха! Когда уже по бл. дям шуранем, чтобы из сетей печали тебя вытащить?» А он медленно так отвечает: «Здравствуй, Йозеф. Ну что ты за человек неисправимый такой, а? И матом зачем ругаешься? Тебе не подходит». Пить нельзя, по бл. дям нельзя, матом нельзя, а меня называет исключительно Йозефом. Говорит, родители нас именами нарекают не для того, чтобы мы на собачьи прозвища откликались.

– А Зоя со Светкой разговаривала. Сбылось мое предсказание. Света взвыла. Понатащил Андрюша церковной литературы домой и жену вовсю к штудированию приобщает. Заставил их с малышкой «Отче наш» выучить. Следит, чтобы обязательно читали перед едой. Иконками весь дом завешал. Подробность интимного характера, но секс теперь только в миссионерской позе и под одеялом. Светка минет ему сделать захотела, а он ее оттолкнул и давай крестом воздух осенять.

– Лучше бы ты мне этого не рассказывал. Но, может, польза какая и будет. Замолит грех перед Богом за гешефт с кретином Шнапсте, и вас оправдают. А что адвокатесса обещает?

– Уверена в благоприятном исходе дела, но многое будет зависеть от судьи. И якобы у нее блат железный в суде имеется. Но по деньгам – страшно сказать, как прожорлива. Боре спасибо. Так бы в долги лезть пришлось.

– Деньги – херня, Ромка. Главное, не сесть. Скоро изменится все. Только вопросов лишних не задавай.

– Вы как сговорились. Матвеич об этом тоже судачил.


Рома шел сквозь прохладу вечернего города. Сквозь моросящий дождик, открывающий врата близкой осени. В октябре они с Зоей поедут в Сигулду. Будут карабкаться по крутым холмам. Узенькими ступенями поднимутся на башню Турайдской Розы и станут наслаждаться открывающимся оттуда видом. Плавные изгибы Гауи, вершины, переливающиеся желтым и багряным. В небольшом кафе подадут горячее вино с корицей, а потом они прокатятся на канатной дороге. Рома любил эти поездки. Сигулда больше всего напоминала о детстве. Именно там он ощущал легкую, приятную грусть. Рома долго целовал Зою, стоя в прихожей. Шептал нежные слова.

– Ромка, что с тобой сегодня?

– Ничего. Поедем осенью в Сигулду?

– Поедем, конечно.

– Будем ползать по горам, пить глинтвейн и читать надписи на стенах пещеры Гутманя.

– Ромка, хорошие новости, да? Скажи, Ром.

– Да нет. Нет особых новостей, Зоюшка. У Малютки новый роман.

– Это как ежедневная рубрика «Сегодня в нашем городе». И кто дождался своей очереди?

– Дочь преподавательницы музыки и гончара.

– Волшебно! Но все закончится как и с моей приятельницей Гражиной.

– А я не знаю, как закончилось с Гражиной.

– Она тоже из творческой семьи. Папа – хоровой дирижер, мама – поэтесса. Гражина решила познакомить Малютку с родителями. А папаша ее власть, мягко говоря, недолюбливает. И Джоки ему с первого взгляда не понравился. Хотя пришел с шампанским, розами, конфетами. Ну отец семейства давай шпильки втыкать. Народ жалко, обеспечение плохое, квартиры люди годами ждут, слуги народа жируют. А сами они живут – любой позавидует. Джоки терпел до ухода в привычную кондицию. А потом навис над столом и выдал. Мол, не тебе жаловаться, бездельник. Ты палочкой и на дом намахал, и на машину, и на жратву хорошую в фарфоре. Несостоявшаяся невеста в полуобморочном, матушка давай Малютку отчитывать. Тут и ей досталось. Сказал, что ее стихи печатают из жалости к убогой рифме и ветхому словарному запасу. Джоки не такие невесты нужны.

– А какие?

– Моего склада. Я характер имею в виду. Ты ведь меня не только любишь, Ромочка, но и побаиваешься.

– Ничего подобного. Не нужно путать боязнь с уважением к нашим чувствам.

– Из любой ситуации выкрутишься. Ром, ты бы в редакцию заехал. Матвеич каждый день про тебя спрашивает. И видно, что не приличия ради. Переживает за тебя, дурня.

– Надо будет появиться. Тяжело, Зойка. Словно граница с другой жизнью. Из журналистики в торгашество… Сама понимаешь…


Наталья хвастала Валентине с Ларисой походом в «Лидо» на день рождения подруги. Рассказывала о дорогих подарках, пышных букетах и марочных коньяках. Прижимая ладони к груди, описывала Бондарчука со Скобцевой, ужинавших за соседним столиком. Девушки ахали от восторга, вставляя популярную в народе фразу: «Ну живут же люди». Закончив рассказ, Наталья подошла к Роме, сообщила, что берет три дня за свой счет и доверяет Хузину исполнять ее обязанности.

Кивнув головой, Рома бросил взгляд на стеллажи. «Замок для автомобиля „Волга ГАЗ-24“». В душе усмехнулся над тупостью снабженцев. Не продают же в магазинах автозапчастей удобрения и вантузы. Вспомнил, как в детстве прилетел с родителями на отдых в Батуми. Прямо в здании аэропорта работали несколько магазинов. Увидев в одном из отделов хоккейную форму, Рома отказывался верить глазам. Щитки, налокотники, наплечник… И все – абсолютно новое. В Риге был Дворец спорта, а форма числилась в глухом дефиците. В Батуми о хоккейной поляне могли только мечтать, но экипировки пылилось в избытке. Отец купил три комплекта. Один – сыну, еще два – близким друзьям Ромы по команде.

Взяв перочинный ножичек, Хузин от нечего делать сковырнул упаковку. Замок был обернут промасленной бумагой. Рядышком притулилась больше напоминающая ребус инструкция. На самом дне лежал небольшой брелок – симпатичный поблескивающий автомобильчик. Утром следующего дня Рома вскрыл все тридцать коробок с замками. Вытащил брелоки, упаковку аккуратно восстановил клейкой лентой. На ценнике об универсальности безделушки писать не стал. Вывел: «Брелок „Машинка“. Цена: 1 руб. 20 коп.». К обеду следующего дня Рома положил в карман тридцать семь рублей чистыми. Рубль удалось заработать случайно. Когда Рома у входа в магазин докуривал сигарету, к нему обратился подвыпивший мужчина:

– Братан, выручай.

– Пива нет.

– С пивом уже норма, братан. Тут немного другое. Дома я не ночевал.

– Это плохо. Больше так не делай.

– Вот ты смешной… Я не за советами, – промямлил незнакомец.

– Мужик, мне работать надо. Рожай мыслю быстрее.

– Ночевал я у бабы. А утром сам знаешь, как бывает после выпитого. Ну и это… Забыл носки надеть, представляешь? А что я дома скажу?

– Скажешь – порвал и выбросил.

– Не поверит моя. У вас же носки на втором этаже продаются. Вынеси, а. Куда мне в таком виде?

Рома понял, что рассеянный перепутал двухэтажки.

– У нас только гэдээровские. По рублю пара.

– Вот тебе трояк. Неси три, раз они гэдэровские.

– Я посмотрю, если три еще осталось.

Носки Рома снял в туалете. Аккуратно завернув в упаковочную бумагу, вынес покупателю, отдал два рубля сдачи.

После работы заскочил в магазин женской одежды, узнать у девчонок, не завалялось ли под прилавком что-нибудь из импортного. Купив Зое симпатичную финскую кофточку и чулки, Рома поспешил к остановке. Ему не терпелось обрадовать Зою презентом. Обогнав идущую впереди девушку, он обернулся. Домой расхотелось. Южанка была фантастически красива. На плечи ниспадали густые черные волосы. Влекли зеленые миндалевидные глаза и пухлые губки.

– Наш город просто обязан гордиться такими красавицами, – Рома неожиданно сбился на клише.

– А гордится совсем другой город, – улыбнулась девушка.

– И какой же, если не секрет? Хотя нет. Я сейчас угадаю… Это гостеприимный Тбилиси.

– Не Тбилиси, но горячо.

– Значит – солнечный Ереван.

– Не Ереван, но снова горячо.

– Остается тот, что стоит на Каспии. Баку?

– А вот теперь верно.

– Не бывал, но слышал, что город так же красив, как и вы. Меня зовут Роман.

– А меня Севда. Проще – Сева.

Рома не ошибся в догадках. Гостья Риги обучалась на тех самых парикмахерских курсах, о которых нелестно отзывалась Зоя. Хузин представил Севду полностью обнаженной. Нет, должна быть прелюдия. На Севе голубые прозрачные гамаши. Ножки в чарыхах дорогой парчи. Колыхается бахрома на атласном бюстгальтере. Голову девушки венчает дорогая чалма с изумрудом. Севда складывает ладони у груди и в поклоне спрашивает, что бы хотел увидеть ее господин. Развалившись на огромном ложе, Рома щелкает пальцами. Раздаются переливы восточной мелодии, и Сева начинает извиваться в танце живота. Изящное сплетение рук, призывный взгляд, упругие ягодицы и набухшая грудь. Она скидывает с себя лиф и…

– О чем-то задумались, Рома?

– Да, угадала, Сева, – Хузин широко улыбнулся. – Думаю, как хорошо, что мы живем в такой большой и многонациональной стране. Разные народы, у каждого свои традиции, свой национальный колорит. Как много интересного можно сделать вместе.

– Вы так красиво говорите.

– Можно на «ты», Севочка. Знаешь, многие говорят, что получается у меня излагать складно. И я решил, что надо этот дар применить. Начал писать.

– Как интересно! И что ты пишешь?

– Рассказы, стихи. Книга скоро выходит. Чингиз Айтматов читал рукопись и очень хвалил.

– Вот бы услышать! Никогда не была знакома с настоящим поэтом или писателем.

Рома прочел старые вирши:

Кофе иссиня-черного цвета

Плач небес над веков черепицей

На орел не ложится монета

Стынет взгляд над белесой страницей

Шорох желтой листвы на аллеях

Рябь на зеркале темных прудов

Стражи осени в желтых ливреях

Как обрывки несбывшихся снов…

Сева искренне восторгалась. Смотрела на пиита с восхищением. Рома внутренним взором видел, как она скидывает лиф и укладывается на дорогой персидский ковер. Изогнувшись и раздвинув ножки, становится на носочки, начиная водить бедрами. Рома встает во весь рост, сбрасывает халат, и Севда дикой кошкой ползет к его ногам…

– Великолепные стихи, Рома.

– Оставь телефон, Сева. И я прочту тебе не только эти строки.


Зоя радовалась подаркам. По лицу Ромы плыла улыбка с оттенком вины. Он уже был не рад знакомству с восточной красоткой. Но тяга к экзотике и новым приключениям брала верх. Роме даже показалось, что он влюбился. На следующий день пригласил Севду в кафе неподалеку от работы. Читал стихи, рассказывал забавные истории из редакционной жизни. Девушка описывала достопримечательности родного города, говорила, как скучает по семье. В четверг Хузин взял отгул и предложил съездить к нему «домой». Малютка Джоки дал ключи от своей квартиры и попросил освободить жилище до шести вечера. Под голос Лео Сейера в бокалах шампанского пузырился шоколад. Роме снова показалось, что он влюбился. Нежно обняв Севду, он начал целовать ее в губы. На ковер беспорядочно падала одежда. Покрывая тело девушки поцелуями, Рома раздвинул ноги. И в этот момент Севда, вильнув бедрами, остановила его:

– Рома, туда нельзя… Я ведь еще девственница.

Эти слова еще больше распалили Хузина.

– И у тебя не было ни одного мужчины?

– Ну почему же не было? Были…

– То есть как это были? – удивленно спросил Рома.

– Ну ты же взрослый, Ромочка. Должен понимать, как девушка может сохранять невинность перед свадьбой, получая удовольствие. Туда меня брать нельзя.

Рухнуло все. Стены древней крепости и Девичьей башни, про которые с любовью рассказывала Сева. Падали в песок вековые чинары, накрывало волнами знаменитый бульвар. Рома больше не видел девушку в роли прекрасной наложницы, с радостью готовой отдать ему свое тело. Нет, он не противился оральному сексу, но к анальному относился с брезгливостью. Романтические настроения корчились в агонии. Рома лег на спину и закурил.

– У вас действительно простыни после свадьбы вывешивают?

– Нет, конечно, – рассмеялась Севда. – В аулах вывешивают, а в городе такого давно уже нет.

– Хорошо, а вдруг невеста в ауле оказалась не девственницей? Белую, как флаг парламентера, простыню выносят?

– О таком не слышала. Это же позор на жениха и всю его семью. Говорят, что жених в таких случаях ногу чуток надрезает или руку. Правда, кровь там разная. Но так бывает в очень редких случаях. Девственность – это святое.

– Да уж… Святее и не бывает, – вполголоса проговорил Рома. – Святее только идеи ЦК КПСС.

– Ром… Тебя что-то смущает?

– Смущает. То что у меня в последнее время все через жопу. Даже любовь.

– Что ты сказал? Что ты только что сказал? Ты урод, Рома! Настоящий моральный урод! Другим за счастье, а он…

– Ну да… говорят же, примета хорошая.

Рома не предполагал, что закавказские девушки так мастерски владеют площадной бранью. Пока Сева одевалась и прихорашивалась, Хузин молча выслушивал оскорбления. Ответил только на фразу «проклятый импотент». Выпив залпом бокал шампанского, Рома с укоризной произнес: «А врать зачем? Сама же видела, как он стоит». С хлопком двери стало тише, только Лео Сейер выводил популярную «When I Need You». Отдавать ключи Рома шел с радостью. После измен он заливал израненную совесть водкой, но сейчас уход в запой отпадал. К Севе Хузин теперь не питал даже легкой симпатии. Следовательно, исчезла необходимость балансировать между чувствами к Зое и к одалиске с каспийских берегов. Малютка выслушал историю с интересом.

– Рома, как сказал бы наш друг Андрей: «На то была воля Божья, и оградил Он тебя от греха». И не только.

– Ты о чем?

– А вот представь, что в пылу страсти эта фея ножниц и расчески разрешила бы тебе прорвать последнюю дамбу. И хана, Ромочка! Приехали бы ее братья-зеленщики, приставили к твоей шее ножичек и сказали: «Ты что, пилять, такой наделял? Ты зачем наша сестричка целка паламал? Женись давай!»

– Она так вопрос не ставила.

– Может, и не ставила, а на уме держала. Ты же сказал, что тебя потянуло на экзотику. И ты для нее тоже экзотика, дружище. Красивый молодой поэт из Прибалтики. А для них Прибалтика – это заграница. Мне же в Баку бывать доводилось. Можно сказать, слышал из первоисточников. И не о походах налево тебе думать надо, Рома. Суд на носу.


Рома старался предугадать исход дела. Три варианта. Реальный срок, вольное поселение, условный приговор или оправдательный. По словам адвокатессы, Элеоноры Станиславовны, максимум, что грозило подельникам, это условные срока. Но больше она рассчитывала на вердикт, который снимет с подсудимых все обвинения. В этом случае можно вернуться в журналистику. Но с каждым днем работы в магазине Рома понимал, что ему больше не хочется появляться в высотке Дома печати. Не хочется брать интервью, стучать по клавишам «Ятрани» и коротать время в кафе на первом этаже. Тем более что о работе в паре с Андреем можно забыть. Рома не завидовал Гельману. Он уважал умение Бори делать деньги и оставаться при этом не жлобом, а кутилой, бабником и юмористом. На день рождения Боря полностью выкупил ресторан «Сените». Пригласил не только родню, близких и нужных людей, но и весь магазин. Травил анекдоты, выпив лишнего, неплохо пел со сцены, зажигательно танцевал. Увидев Зою, искренне обрадовался.

– Рома, я начинаю уважать тебя еще больше! Такая девушка не станет жить с плохим человеком. Я же встречался с ее подругой, а в душе был тайным воздыхателем Зойки.

– Боря, не надо басен. В подругу мою ты был по-настоящему влюблен.

– Был. И в нее, и в тебя. Но знал, что ты откажешь во взаимности маленькому, лысому еврею. И чтобы не быть униженным, даже попыток ухаживать не предпринимал. Но была и еще одна причина.

– Я слишком ярко красилась?

– Не-е-ет. Зоя, я человек свободный, взбалмошный. А с тобой не забалуешь. Ром, правильно я говорю?

– Ты сейчас вопрос задаешь или радуешься, что вместо тебя под каблуком оказался я?

Рома понимал, как рискует Гельман, занимаясь «леваком». Но такая жизнь ему нравилась больше. Да и сам Борис намекал, что в случае благоприятного исхода готов оставить Рому у себя, перевести в мебельный и дать возможность неплохо преуспеть в делах. Рома пытался говорить на эту тему с Зоей, но до решения суда она ни о чем слышать не хотела.

В мебельный Рома перевелся благодаря случаю. Утром вторника ребята позвали сыграть в карты. За стеклом входной двери косо висела табличка: «Магазин закрыт по техническим причинам». Обычно картонка появлялась в трех случаях. В те дни, когда коллектив мучился похмельем. Когда в зале не оставалось ничего, кроме образцов. И когда работать было попросту лень. Под водку, соленые огурцы и домашние бутерброды играли в «золу». Расстроенный проигрышем и скандалом с женой кассир Игорь Передеренко наливал себе вне очереди. Рома старался не частить. На стук в дверь игроки поначалу не отреагировали. Дробь, напоминающая барабанную, усилилась. Хлестко матернувшись, Игорь пошел открывать. Щурясь через толстые линзы очков, к стеклу льнул пожилой мужчина в твидовой кепке. С покупателями Игорь привык общаться без церемоний.

– Чего надо?

– У меня к вам вопрос. По каким причинам закрыт магазин?

– А на табличке что написано?

– Написано, что по техническим. Но у вас чуть ли каждую неделю технические причины.

– А вам какое дело? Вы из народного контроля?

– Нет, я не из народного контроля. Но я хочу удостовериться в технических причинах, чтобы не пришлось звонить в народный контроль.

– Сейчас, падла, удостоверишься!

Громко хлопнув дверью, Игорь быстрым шагом направился в подсобку. Достав с полки кувалду, зашел в туалет. Из нужника раздался грохот. Пенсионер терпеливо ждал.

– Идем, бл. дь! Идем смотреть на технические причины.

– А можно без мата?

– С такими как ты – нельзя.

У дверей сортира с удивленными глазами стояли работники магазина.

– Вот, бл. дь, жидовская морда! Вот тебе наша техническая причина.

– Что вы себе позволяете?! – взвизгнул пенсионер. – Моя фамилия Солоненко!

– А я у тебя фамилию не спрашивал. Солоненко, Х. енко… мне все одно.

– Товарищ антисемит, я не еврей!!!

– А я и не говорил, что ты еврей. Ты жид. А вот идет настоящий еврей, – с пьяной ухмылкой Игорь указал в сторону появившегося Бориса.

Взяв любопытствующего товарища под руку, Гельман повел его к выходу:

– Видите, как бывает, папаша, когда уровень культуры человека формирует неблагополучная семья.

– Вижу. Но меня удивляет другое. Это же как надо пользоваться унитазом, чтобы он разлетелся в мелкую крошку!

Вернувшись, Боря резко бросил:

– Игорь, пиши заявление по собственному. Достал ты, бл. дь.

– Арнольдыч, за что?!

– За пьянку, сломанный толчок и за твои антисемитские выходки.

– Какие антисемитские выходки, Боря? – Ошарашенный известием Игорь чуток протрезвел.

– Да хотя бы твоя коронка. Что ты отвечаешь людям, которые спрашивают, где меня найти? Если еще не посадили и не в Израиловке, то в кабинете на втором этаже.

– Но это же шутка, Боренька!

– Дошутился. Вернее – довыделывался. Хузин, поднимись ко мне в кабинет.

Рома долго упрашивал Борю поменять решение. У Игоря росли два пацана, жена работала на полставки. Но Гельмана это не остановило.

– Ладно бы просто кирял и всех подряд называл жидами. Так он же примет лишнего и начинает в компаниях хвастать, как бабки с приехавших за мебелью стрижет. Мне уже не раз говорили. В общем, займешь его место.

– А я справлюсь?

– Справишься. Познакомлю с тетями из отделов реализации мебельных фабрик. Есть парочка интересных в плане фактуры.

Благодаря Гельману Рома навел связи на комбинатах. Женщины восторгались обаятельным брюнетом, недобрым словом вспоминая Передеренко и его сальности. Встретившись с Юрой Данхилом, Хузин попросил его искать клиентуру на дефицитные «стенки». За первый гарнитур получил от заезжего с Дальнего Востока триста рублей, баллон красной икры и тушку копченой чавычи. Честно поделился деньгами с Юрой и девушкой Марутой с фабрики «Тейка». Начальник вазовского цеха из Тольятти отблагодарил такой же суммой и пригласил за новой «шестеркой» в экспортном варианте. Юре ехать в Тольятти было лень, но он быстро нашел клиента на машину и получил задаток в тысячу рублей. Оставшиеся десять сотенных неизвестный автомобилист обещал по приезде в Ригу. Грузин Отари, дав хорошую «лапу» за спальню «Людовик», умолял вывести на директора кожевенного завода «Космос». В этом вопросе подсобил Малютка Джоки. В кармане вновь осела приличная сумма. Рома понял правоту Бориной фразы: «Старик, деньги валяются под ногами. Нужно просто не лениться их поднять». Расставание с купюрами Хузина не огорчало. На Зоином трюмо выстроился небольшой городок из флаконов с дорогим парфюмом. Шмотьем по хорошим ценам снабжал Юра. Андрею Рома купил старинную икону. В магазин часто приносили краденое. Золото, часы, столовые приборы из серебра. Веселый пьяница принес икону Божией Матери Казанской. Рому так вдохновила возможности обрадовать друга, что накинул пройдохе еще червонец и взял слово, что тот поставит свечку во его здравие. Андрей долго отказывался принять дар. Сетовал на дороговизну образа и утверждал, что тот наверняка откуда-то сперли. В очередной раз доказав свою атеистичность, Рома побожился, что купил презент в антикварном магазине. Андрей долго крестился на лик святой и благодарил друга.

Повестка в суд заставила Рому напиться.


У стен коридора ждали начала действа завсегдатаи судебных заседаний, в основном – пенсионерки, живущие передачей «От всей души» с ведущей Валентиной Леонтьевой, которую в народе прозвали «Давайте поплачем».

– А в третьем зале молодого цыгана за убийство судят, – просвещала бабушка с тросточкой.

– Там процесс долгий будет. Завтра успеем посмотреть, – ответила ее товарка. – Здесь явно веселее спектакль намечается.

К разговору подключилась еще одна подошедшая дама:

– Кого судить будут, не подскажете?

– Ой, не поверите, Инесса. Два журналиста лекарство для увеличения хера какому-то идиотику продали.

– И не вырос?

– Вот скоро узнаем, вырос или нет. Хотя… что в нашем возрасте уже до этого?

Рома с Андреем стояли у выходящего во двор окошка.

– Андрюш, батюшку, что по коридору шествует, ты пригласил?

– Я, Рома. Духовник мой идет, хвала ему.

– Что-то видок у твоего духовника от церковных канонов далек.

– Чем тебе божий человек не угодил, Ром?

– Лицо у божьего человека похмельное. Да и вообще ты зря его притащил. Служителям Фемиды такой сочувствующий может не понравиться.

– Рома, не богохульствуй. Не притащил, а пригласил. А что касается лица, то у него почки больные.

– И явно не от «Боржоми».

Батюшка чинно поздоровался и, пожелав крепиться духом и молить Господа о благом исходе, отошел в сторонку. Внезапно между высокими потолками и блеклыми стенами заметался жуткий вопль. Ожидающие вздрогнули. Несколько человек бросились к просторному холлу. Побежал и Рома. Лежа на полу, голосила молодая цыганка, которую пытались скрутить родственники. Конвоиры выносили из зала смуглого, чернявого мужчину лет тридцати. Глаза его были широко открыты, руки безжизненно раскачивались. Из-под легкой куртки обильно струилась кровь. Инстинкт журналиста сработал, и Рома быстро разузнал, что произошло в зале номер три.

– Цыгана судили за убийство. Конвойные прозевали, как ему кто-то нож передал. Он, чтобы «вышака» не дожидаться, себя и порешил прямо в зале суда. А голосит жена его молодая.

– Господи, сразу два греха на душу взял, да упокоится его душа с миром, – начал креститься Андрей.

– Не упокоится, – на выдохе произнес Рома.

– Может, и не упокоится, но пожелать хорошего человеку всегда не мешает. Даже если этот человек уже покойник.

– Покойник… покойник – это плохая примета, Андрюха. Жмурик, самоубивец, да еще и цыган. Как страшный сон.

– Рома, хватит уже во всем приметы дурные видеть. Это все от неверия твоего. Человек набожный верит только в Господа. А приметы все от лукавого. И твои не сбываются, как правило.

– Андрюха, вот честное слово, слушаю тебя, и мне кажется, что это совсем другой Андрей Марьин. Совсем не тот Андрюха, которого я знал столько лет.

Двери судебной аудитории открылись. Зрители начали занимать места на длинных скамьях. Присутствовали несколько человек из редакции. В первом ряду сидели Зоя и Малютка Джоки. Неподалеку улыбался исхудавший Шнапсте. Подмигнула Элеонора Станиславовна.

– Встречи с читателями почему-то вспомнились, – с грустью в голосе произнес Марьин.

– А это и есть встреча с читателями. Только несколько в другом формате.

– Рома, а вот ты не меняешься. Наша судьба дальнейшая решается, а тебе все хихоньки.

– Андрюша, ты как человек, ударившийся в ортодоксальность, должен понимать, что все уже решено там, наверху, – кивнул головой вверх Рома. – А судья просто огласит своими устами волю Вседержителя. Или я не прав?

Увидев судью, Рома принялся пристально изучать ее взглядом. Судью, блондинку чуть за сорок, звали Анда Раупе. Невысокого роста, стройна. Тонкие напомаженные губы, большие серые глаза. Видная, властная, своенравная. И беда, если озлобленная, как большинство ее коллег. Роме было интересно, сколько человек она отправила на «вышку». Кто вскарабкивается на нее по ночам. Есть ли у нее дети и домашние животные. Но больше всего его интересовал приговор, который зачитают им с Андреем эти тонкие губки. Прокурора Хузин про себя обозвал «сморчком» – тот был маленький, худой, лысый, в мундире не по размеру и с черными ободками под ногтями. Фраза «Встать, суд идет!» прозвучала не по-киношному.

– Ну, с богом! – перекрестился Марьин.

– И присядем на дорожку, – поддержал Рома, опускаясь на скамью.

Первым за низкой деревянной трибуной светлого дерева появился Гвидо Шнапсте. Четко ответил на вопросы о месте рождения, проживания и работы.

– Расскажите о покупке препарата, потерпевший.

– В тот день я пришел в редакцию газеты, чтобы посоветовать журналистам Марьину и Хузину написать интересный материал.

– Чем было продиктовано это желание? И о каком материале шла речь?

– Хотелось внести в рубрику свежую струю. – Гвидо немного замялся. – И я предложил написать статью о методах увеличения полового члена.

– Что уже является гнусной порнографической провокацией, – не выдержал Рома.

В зале раздались смешки.

– Подсудимый, я не просила вас комментировать Шнапсте. И просьба к присутствующим соблюдать порядок во время заседания. Вопрос к вам, потерпевший. Что ответили на вашу просьбу журналисты?

– Товарищи журналисты предложили купить за пятьсот рублей препарат «Барадализон-7».

– Можно вопрос к потерпевшему? – вступила Элеонора Станиславовна.

– Да, задавайте.

– Вы утверждаете, что Марьин с Хузиным сами предложили вам купить препарат. А как они узнали о том, что вас не устраивает длина вашего пениса?

– Они у меня спросили.

– Что они у вас спросили?

– Спросили, измеряю ли я член линейкой, и сколько эта линейка показывает. – Шнапсте покраснел.

Чуть подавшись вперед, Рома пытался возражать:

– Бред сумасшедшего. Сам сказал, мол, помогайте, товарищи. У меня всего семь сантиметров в сухом остатке, и я не в силах больше мучиться с таким горем.

Зал смеялся, как на хорошей комедии. Впившись в трибуну, покрасневший Шнапсте завопил:

– Негодяй! Я не говорил, что у меня семь сантиметров! Это ложь!

Хохот усилился.

– Ну пусть будет восемь, – буркнул Роман.

– Сколько Господь плоти отмерил, за столько и благодарить надобно, – поддержал друга Марьин.

Опешившая было Раупе пришла в себя и встала из высокого кресла:

– Если этот балаган не закончится, я вынуждена буду прервать заседание и удалить всех присутствующих в зале.

Зоя с Малюткой синхронно показали Роме сжатые кулаки, несмотря на то что сами давили в себе желание расхохотаться. За их спинами оживленно перешептывались старушки.

– Господи, семь сантиметров. У моего Барсика и того, наверное, больше.

– Может, обрезание сделали неудачно?

– Так ни на еврея, ни на мусульманина вроде как и не похож.

– Ой, девоньки. Вот жене-то не повезло. Небось с фонарем под одеялом ползает.

– Интересно, а в каком состоянии семь сантиметров?

Прокурор обратился к Андрею:

– Подсудимый Марьин, сколько в общей сложности денег вы получили от потерпевшего?

– Шестьсот шестьдесят рублей, товарищ прокурор, – отчеканил Андрей. – Еще шесть рублей – и число зверя.

– Про зверскую нумерологию в другом месте будете рассказывать. Отвечайте по существу. Потерпевший сразу отдал вам всю сумму?

– Нет. Сначала пять сотенных занес, а затем еще сто шестьдесят рублей.

– Товарищ прокурор, но это был розыгрыш, – попытался оправдываться Хузин.

– Я вас не спрашивал, Хузин. Розыгрыш? Это целенаправленное вымогательство денег мошенническим путем. И смею заметить – больших денег.

Слово вновь взяла адвокат Элеонора Станиславовна:

– Уважаемый суд! Потерпевший Гвидо Шнапсте утверждает, что употребление препаратов нанесло тяжелый вред его здоровью. Он жалуется на бессонницу, плохой аппетит, боли в печени. Но в материалах дела отсутствуют документы, а в частности медицинское освидетельствование, подтверждающие это. Может, он вообще перепродал и гонадотропин, и глюкозу.

– Да что вы такое говорите?! – Шнапсте вскочил с места. – Как вы можете? У меня весь анус серо-буро-малинового цвета.

– Товарищ судья, он мало того, что тронувшийся умом лгун, так еще и малообразованный, невоспитанный человек. Анус от ягодиц отличить не может. Это как… Это как куриную отбивную со шницелем перепутать. И по поводу ягодиц – чистейшей воды ложь, – перебил Гвидо Рома.

– Ложь, говоришь, мерзавец?! А я могу продемонстрировать! – Шнапсте принялся расстегивать ремень на брюках, поворачиваясь спиной к заседателям. – Я могу показать, во что превратилась моя задница стараниями этих прохвостов!

На этот раз судья буквально выпрыгнула из кресла. Слетевшие с ее уст слова звучали для официального лица чересчур вольно:

– Сейчас же прекратите этот бардак! – выкрикнула Раупе. – Делаю последнее предупреждение.

– Уважаемый суд, – с еле заметной улыбкой произнесла Элеонора Станиславовна, – у меня еще одно пояснение. В результате проделанной работы мне удалось достать справку, в которой указано, что потерпевший Гвидо Шнапсте перенес достаточно серьезное заболевание, которое, возможно, и стало предпосылкой к этой истории. Товарищ Шнапсте болел менингитом и был признан негодным для службы в Вооруженных силах СССР.

– Считаю, что этот факт не имеет отношения к делу, – перебил прокурор.

– Хорошо, есть другой факт. До того как закончить курсы официантов, Гвидо Шнапсте работал поваром в столовой рижского Центрального рынка. Во время одной из проверок выяснилось, что товарищ Шнапсте пренебрегает всеми требованиями пищевых ГОСТов. Более того, проверяющего он обхамил. После проверки в газете «Ригас Балсс» появилась статья «Котлеты из хлеба», а по ее итогам прошло собрание коллектива, на котором Шнапсте был исключен из рядов комсомола и уволен.

Больше Рома с Андреем в прения сторон не встревали. Их интересовал финал, до которого оставалось совсем немного.

– Подсудимый Марьин, у вас есть что сказать суду? – обратилась к Андрею Раупе.

– Есть… Безусловно есть. Товарищи судьи, товарищ прокурор, товарищи зрители. Бог простит, и вы простите. – И Марьин вместе с батюшкой в зале перекрестились.

– Это все? – удивленно спросила Раупе.

– Все, товарищ судья. Ибо мы предполагаем, а Господь располагает.

Бабушки оценили набожность Андрея.

– Дай Бог, отпустят, – вздохнула самая активная.

– И не говори. Ребятки вроде и неплохие, талантливые. Таким и в журналистике место найдется, и в цирк завсегда примут.

Настал черед последнего слова Ромы. Говорил он с высоко поднятой головой и заложенными за спину руками:

– Уважаемый суд. Уважаемые присутствующие. На ваших глазах разыгрывается драма. А может, и настоящая трагедия. Начало ей положила неудачная шутка, вину в которой я признаю. Матушка природа решила посмеяться над этим несчастным человеком, – Рома указал ладонью на багровеющего Шнапсте. – А я, не отдавая себе отчета, решил усугубить его страдания по поводу микроскопического естества, увеличение которого стало для товарища Шнапсте делом всей жизни, а может, и навязчивой идеей. Постыдно и некрасиво издеваться над людьми, жизнь которых и без того омрачена непрестанной болью. В этом случае болью за то, что так дорого для каждого мужчины. Но мне хочется верить, что потерпевший сможет найти в себе силы извинить нас за содеянное. Хочется верить, что… что орган, размер которого терзает самолюбие товарища Шнапсте, несмотря на свой размер, способен на воспроизводство здорового потомства. А что еще надо советскому человеку? Что еще надо строителю нового общества? Здоровая семья и дети. Мы раскаиваемся и просим у суда снисхождения.

На протяжении этого короткого обращения троица в мантиях нервно покусывала губы. Суд удалился для принятия решения. В совещательной комнате стало весело. Судья Раупе то и дело хваталась за голову, произнося как заклинание фразу: «За все время такой клоунады ни разу не видела». По рядам зала шелестело слово «оправдают». По гримасе Шнапсте было видно, как это действует ему на нервы. Услышав повторное: «Встать! Суд идет», Андрей пошутил:

– Ромка, как на хоккее говорят, а? До конца матча осталось две минуты.

– Хорошо, Андрюха, если нам теперь о хоккее не из газет и репродуктора узнавать придется.

Зоя прикрыла лицо ладошками. Света мяла крохотный носовой платочек. Тер колени Малютка Джоки. Сложив руки в замок, раскачивался Матвеич. Что-то причитал припозднившийся Шиндельман.

– …и с учетом положительной характеристики с места работы назначить Марьину Андрею Юрьевичу наказание в виде двух лет лишения свободы условно. Учитывая былые заслуги перед комсомолом, положительную характеристику и ходатайства с мест работы, назначить Хузину Роману Артуровичу наказание в виде трех лет лишения свободы в колонии-поселении города Лиепая.

Расплакавшейся Зое наливали успокоительное. Роняла за компанию влагу и Света. Бабушки возмущались несправедливым приговором и хором желали Шнапсте, чтобы его стручок поскорее усох. Элеонора Станиславовна сочла вердикт спорным, но не провальным. Прокурор запросил три года условно для Марьина и четыре года реального срока для Хузина. Рома обнял Андрея:

– Поздравляю, старина!

– Ромка, как же так? Какие поселения, Ромка?

– Буду теперь поселенцем. Как на Диком Западе. Главное – тебя от семьи не оторвали. Остальное херня.

– Господи, чего же делается-то, а?

Матвеич подошел на выходе из здания. Отпил коньяк из небольшой никелированной фляжки, предложил Роме.

– Долго говорить не буду. Андрюша – продолжишь работать. А тебе, Ромка, вот что скажу. Ты там не дури. Работай, не конфликтуй, а там, смотришь, и раньше времени назад будешь. Место для тебя, шалопая, всегда найдется. Приговор ведь мог и суровее быть. Благо, что мир не без добрых людей. И звони, Ром. Обязательно звони. Я завсегда рад буду.


Зоя складывала в чемодан вещи. За журнальным столиком сидели Рома, Малютка Джоки и Андрей. Водку закусывали нанизанными на шпажки канапе с колбасой и помидорами.

– Зоюшка, вот и кодироваться не надо. Там с этим делом строго, лапа моя.

– Надеюсь, ты и вправду это понимаешь. Оказывается, за нарушения распорядка и режима в колонию отправляют.

– А в случае хорошего поведения и таких же показателей в работе можно снять квартиру и жену перевезти через полгодика, – Малютка это знал на примере своего друга, получившего схожее наказание.

– Буду молиться, Ромка. Молиться буду ежедневно за твое скорейшее освобождение, – пообещал Андрей.

– Андрюха, вот за что я тебя уважаю, так это за максимализм, – поднял рюмку Малютка. – Если водку пил, так пил по-настоящему. Если девку любил, так драл до потери пульса.

– А можно без подробностей? – перебила Зоя.

– Прости, Зоюшка, – извинился Малютка. – Я продолжу. В Бога уверовал, так сейчас в городе религиознее тебя человека и не сыщешь. Кстати, батюшка, что сегодня в зале глаза к потолку обращал, никак твой знакомый?

– Не знакомый, а духовник, – с обидой ответил Марьин.

– Сейчас разрушу все его благообразие. Мы с твоим духовником один раз так укачались винно-водочными изделиями, что он в состоянии душевного полета грубо настаивал на разврате. Орал: «Вези кобыл, Йозеф! Вези таких, чтобы в телесах! Будем им кожаными палицами грехи отпускать!»

– А говорил – почки у него больные, – Рома выпил.

– Лжешь, Малютка. Лжешь, богохульничаешь и на хорошего человека наговариваешь. Потому как уже пьян. Хорошо… Как зовут моего духовника, если ты с ним выпивал? Только не говори, что не помнишь. Память у тебя феноменальная.

– Зовут его отец Павел. В миру просто Леха. А в другом миру – агент Савелий.

– Это в каком еще другом миру? – удивился Андрей.

– Не строй из себя наива. В том самом, что мы называем «конторой».

– Джоки, ну зачем ты ему все это рассказываешь? Верует человек и пусть верует, – решил сгладить ситуацию Рома.

– Рома, а затем, чтобы в его жизни было меньше разочарований. В идеалах КПСС он давно уже разочаровался. Разочаруется в «опиуме для народа», и душа может такого удара не выдержать.

– Не разочаруюсь. Если даже про «контору» и правда, то делает это он во благо церкви.

– Ага. И водку он тоже во церковное благо пьет. Ладно-ладно…. Тему диспута считаем исчерпанной и наливаем, – поставил точку в разговоре Малютка.

Дверной звонок отыграл «Подмосковные вечера». В правой руке Бори Гельмана поблескивали этикетками две бутылки «Посольской». К животу он прижимал фирменный пакет с грудастой девицей в бикини.

– Ромка, ну б их мать! Нет из зала суда с извинениями выпустить, а они…

– Боря, ничего страшного. Посижу на режиме. Обогащу свой лексикон блатной феней. Физически поработаю.

– А я тебе к Новому году подарок купил. Но придется дарить сейчас. Будешь на поселях самым прикинутым. Настоящий «Тиклас», от финских турмалаев. Носи на здоровье.

Боря достал из пакета синюю «аляску» с ярко-оранжевой подкладкой и капюшоном, отороченным искусственным мехом. К проводам добавился еще один повод. Оба события закончили обмывать ближе к полуночи. Рома провожал друзей с музыкой. Динамик небольшого кассетника хрипел голосом Аркадия Северного «а как-то по проспекту с Манькой я гулял».

За большими окнами кафе «Стометровка» торопливо сновали люди. Мелькали разноцветные зонты, перескакивали через лужи модницы в сапогах на высоком каблуке. Зоя медленно помешивала трубочкой коктейль, рассматривая свежий маникюр.

– Все же ты у меня в какой-то мере ответственный, Ромка. Секс был хоть и пьяным, но как у нас принято говорить – качественным. Но ты, наверное, ничего не помнишь.

– Все я отлично помню. Чулочки, пеньюар, запах «Клима»… Обидно, Зойка. Вроде все только налаживаться стало. Деньги пошли, связи появились, развлечения поинтересней.

– Ты поразвлекался на две, а то и на три жизни вперед. На зависть многим, мил-друг.

– Ну да… А в Лиепае, окромя кино, и сходить, наверное, некуда.

– Есть куда. Еще как есть куда сходить. Но не приведи господь, я узнаю. В Лиепае находится педагогический институт.

– Я туда поступать не собираюсь.

– Ты не удумай собраться в общежитие этого заведения. Потому как педагогический институт может дать фору нескольким всесоюзным курсам по повышению парикмахерского мастерства.

Рома вспомнил Севду. Где сейчас эта похотливая газель, испробовавшая все прелести секса, кроме главной? Кто сейчас внемлет ее тонкому голоску, ведущему рассказ о сохраненной девственности и желании вкусить сладкую боль разврата?

– Рома, я не буду тебе махать на перроне. Не могу. Когда уезжает бабушка, я долго машу ей рукой, а потом плачу.

– Это потому, что каждый приезд бабушки может стать последним. Здоровья ей и столетнего юбилея. А я все же вернуться собираюсь.

– Рома, ты… Ты уникальный балбес.


За спиной оставались пейзажи дождливой Риги: блеск черепичных крыш, глянец брусчатки. Вдалеке показался силуэт Дома печати. Сдвинув очки на кончик носа, вычитывает байки Матвеич. За столиками кафе потягивают кофе с бальзамом Ромины друзья и коллеги. Спешит после церковной службы домой Андрей. А в подсобке ресторана «Юрмала» Гвидо Шнапсте обмывает его посадку. Так же, как вчера обмывали проводы и новенькую «аляску».

Сидящая напротив миловидная девушка в кофте сиреневого мохера делала пометки на полях небольшого томика.

– В Лиепае живете? – представившись, спросил Рома.

– Живу в Юрмале. А в Лиепае учусь.

– В педагогическом?

– Угадали.

– А общежитие где находится?

Студентка оторвала взгляд от страницы.

– Почти в центре. А что?

– Да я тоже в общежитие еду. Может, соседи? – Рома назвал адрес.

– Избави нас Бог от таких соседей. И не мешайте мне заниматься, пожалуйста.

Рома понял, что поселенцы любовь и уважение горожан не снискали. До этого ему ни разу не доводилось бывать в небольшом приморском городке Лиепая. Впечатление он производил мрачноватое. База подводных лодок сделала город режимным, и местные власти не особо беспокоились о его облике. Разбитые дороги, трещины на стенах домов, вызывающие жалость своей обветшалостью памятники архитектуры. Общежитие расположилось в обычном пятиэтажном доме белого кирпича. Перед входом – небольшая площадка с турником, брусьями и баскетбольным кольцом. Зеленая, грубо сваренная беседка с табличкой «Место для курения». В холле здания – турникет и дежурка с сонным военным за стеклом. Рома протянул в окошко предписание и был отправлен к капитану Панасенко. В небольшой комнате сидел полноватый мужчина с большим носом, короткой стрижкой и синими капиллярами, струящимися по обрюзглым щекам.

– О! А вот и он. Специалист по херам, – с издевкой воскликнул офицер.

– Вообще-то журналист, – поправил Рома.

– Вообще-то осужденный. Журналистом ты в прошлой жизни был. А сейчас ты и каменщик, и разнорабочий, а если надо, и ассенизатор.

– Если Родина скажет качать дерьмо, буду качать дерьмо.

– Правильно, Хузин. Будешь как миленький и никуда не денешься. Но по профессии тоже поработать удастся. Пойдем, я тебе стенгазету покажу.

На голубовато-серой стене коридора в рамке светлого дерева висел ватман с гортанно-философским названием «Рупор чистой совести». Под одной из заметок расположилась неплохо выполненная карикатура: на перевернутом тракторе вытанцовывал алкоголик с бутылкой в руке.

– Это Банидзе. Трактор перевернул, мудак, по пьяни, – просветил капитан.

– И что? Возмещает ущерб?

– Ага, возмещает. В учреждении строгого режима ОЦ семьдесят восемь дробь четыре. Позавчера отправили. Сразу предупрежу и тебя. Три нарушения, пересмотр дела – и поедешь в колонию.

– А что относится к нарушениям?

– Пьянство, отлынивание от работ, самовольное оставление места наказания. Каждый вечер в семь должен быть здесь и отметиться у дежурного. На работу отвозят к восьми утра. Газету теперь будешь делать ты. И чтобы к утру каждого понедельника была готова.

– А хотите, я буду ее каждый день делать? Как основную работу.

– Ты сейчас допи. дишься и будешь каждый день делать и газету, и основную работу. Апартаменты на третьем этаже. Комната номер тридцать девять.

Интерьер жилища Рому опечалил. Четыре койки с армейскими одеялами, тумбочки, небольшой холодильник и стол. В соседях были туркмен, досиживающий за ДТП с летальным исходом, боксер, сломавший челюсть таксиста, и бухгалтер строительного комбината. Через неделю Рома проклинал активного идиота Гвидо Шнапсте, свою тягу к розыгрышам и судью Раупе. Пальцы набухли от мозолей. Вечером сил хватало только на то, чтобы поужинать, сходить в душ и завалиться на скрипящую пружинами койку. Мозг свербило от желания врезать кретину Панасенко за дебиловатые шутки. Но перспектива оказаться в компании с Банидзе Рому не прельщала. Через месяц он привык и к распорядку, и к тяжелой работе. В основном бригаду вывозили на дорожные работы или распределяли как подсобников на стройки. Когда удавалось отпроситься в город, Рома бежал на переговорный пункт. Звонил Андрею, Малютке, Матвеичу. Зоя приезжала каждые две недели. Привозила домашнюю еду и ставший с приходом гласности дефицитным журнал «Огонек». Квартирой для встреч ее выручала подруга.

С приходом лета Рома стал испытывать двоякое чувство. Теперь не приходилось дрожать на морозном ветру. Легче давалось пробуждение. Но при мысли, что это всего лишь первое лето из трех отмеренных законом, Роме становилось грустно.

В первую субботу июня у дверей общежития резко притормозила новенькая «восьмерка» цвета «мокрый асфальт». Куривший в беседке Рома привстал и с открытым от изумления ртом наблюдал, как с водительского сиденья медленно выползает Малютка Джоки. Следом появился Андрей.

– Ничего себе, жирует комсомолия, – засмеялся Хузин, обнимая друзей.

– Рома, теперь уже бывший авангард комсомолии. Ты же газеты читаешь, телевизор по вечерам смотришь.

– Ты о чем?

– Рома, закон о кооперации вышел! Пора становиться советскими буржуинами!

– Я смотрю, ты уже первый шаг сделал, – Рома кивнул на сверкающий «жигуль».

– А сколько еще будет шагов, ты себе представить не можешь.

– Только вот мне стать кооператором светит еще не скоро.

– Скоро. Мы с Гельманом этот вопрос уже прорабатываем. Теперь новость, которая тебя расстроит. Я и убеждать пытался, и просить, но толку ноль… Пономарь Андрей стоит на своем.

– Ромка, я попрощаться, – тихо заговорил Андрей и немного покраснел. – Мы со Светой уехать решили… Решили к моей родне перебраться – в Сибирь.

Молчал Рома долго. Прикурил от еще не погасшей сигареты.

– У меня боксер в соседях по комнате. Частенько про любимый вид спорта рассказывает. Описывал в деталях, что при нокауте испытываешь. Куда для этого попасть надо. Ты… ты попал, Андрюш.

– Ладно, поехали в кабак, – предложил Малютка. – Проводим друга.

– Какое решение, такие и проводы. Наверное, первый раз в жизни мы не закажем в ресторане выпивку.

– Закажем, – смущенно проговорил Андрей. – По старому русскому обычаю на проводах пригублю…


Слева молот, справа серп


home | my bookshelf | | Слева молот, справа серп |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу